Глава 1

История – не абстрактная, а прикладная наука. При неосторожном употреблении может приложить по лбу.

Егор Евстигнеев попал под раздачу, можно сказать, случайно. Он даже представить не мог, к чему приведёт его визит на кафедру теории и истории государства и права перед практикой на пятом курсе.

Для чего? Для написания диплома. Мало кто хотел туда идти. Кафедра считалась перспективной только для желающих защищаться, затем до пенсии коптить небо в вузе. Кто с деньгами и связями, те устраивались на диплом и преддипломную практику в контору, полезную для работы в будущем. Пацаны собирались в силовые – в Следственный комитет, в прокуратуру, в ФСБ, в полицию. Девчонки – в те же силовые, ещё у них пользовались популярностью адвокатура и нотариат.

Егор колебался в выборе.

Отец всегда говорил: будешь юристом – не пропадёшь. Дал денег на платное. Ими же попрекал, читая нотации в духе «я в твои годы».

Теми годами, пришедшимися на первую половину девяностых, он чрезвычайно гордился. Был менялой-валютчиком, якшался с какими-то бандитами. Да и в нулевых случалось всякое. Жили тогда в северной части Москвы. Раз он вёл маленького Егорку по Ангарской из детского сада, когда их остановили мрачные личности. Егор кинулся бежать, нашёл свой подъезд, взлетел на второй этаж и колотил в дверь маме, не дотянувшись до звонка. Евстигнеев-старший объявился только через три дня, исхудавший, тихий. Другие подробности выветрились у мальчишки из головы.

Когда он учился в школе, отец остепенился. Наладил бизнес с белорусами. Начал возить в Москву белорусский трикотаж и молочные продукты. Влетал на падении курса российского рубля, выручало лишь то, что белорусский рубль валился за российским вслед ещё сильнее.

В десятые годы семья переехала из панельки в квартиру побольше и в район получше, появился дом в Подмосковье, в сторону Вязьмы. Особенно Евстигнеев любил махнуть к поставщикам-корешам в Белоруссию, иногда брал Егорку.

Для взрослых мужиков там было круто. Отдыхали у озера. Ловили рыбу сеткой. Стреляли по банкам. Запускали в ночное небо китайские фейерверки. Бухали. Шли в баню. Потом Егора отправляли спать, а он через окно слышал звонкие женские голоса. Батя предупреждал: «Я сам ни-ни, ты же знаешь. Но маме на всякий случай не говори. Пусть не волнуется зря».

В целом жизнь двигалась по накатанной дороге. Отец намеревался сделать единственное чадо младшим партнёром в ООО «Евстигнеев и сын». А потом и вообще передать дело в его руки с надеждой, что унаследует деловую хватку и привычку оттягиваться по-рыхлому: в бане, с бухлом, с девицами. Что кинет свою никчёмную рок-группу ради настоящих взрослых дел. Музыкальные интересы Егора расценивались как проходящая блажь. Конечно, запросы у Евстигнеева-старшего были не ахти какие высокодуховные.

Только он скоропостижно скончался. Там же, в Белоруссии. Сказали – инсульт в парной. Привезли урну, кремировав его в Минске. Сын не видел мёртвого и не мог поверить, что витиеватая железная банка – всё, что осталось от отца.

Вдобавок, получив общий курс криминалистики на четвёртом, знал: поспешная кремация зачастую скрывает следы убийства. Евстигнеев-старший был бизнесменом, пусть некрупным. Таких мочат чаще, чем водопроводчиков. Но уже ничего не установишь и не докажешь. Белоруссия – иностранное государство. Пусть сто раз дружественное.

В общем, отметили сорок дней. Помянули. На сорок первый мама Егора привела в квартиру дядю Володю. Так его представила. Высокий, моложе лет на пять-семь. Из Белгорода. При Советах подобную публику звали «лимита».

Мама сказала: «Всё знаю про папины загулы. Про его секретарш-любовниц, сменяемых не реже чем раз в полгода, когда надоедали. Поэтому не удивляйся, сын, появлению дяди Володи. Фирма „Евстигнеев“ будет продана. У неё долги, поэтому на большую сумму рассчитывать не приходится. Твоя доля составит миллион или даже меньше».

Он выдохнул, тупо глядя на знакомые узоры обоев в гостиной и совершенно незнакомого мужика, по-хозяйски откинувшегося в папином кресле.

– Дом под Вязьмой, – напомнил ей. – Он миллионов на двенадцать тянет.

– Заложен, – сообщила мама. – Под бизнес. После погашения кредита, если что и останется, получишь четверть. Я покажу бумаги. Не волнуйся, дорогой. Прослежу, чтоб ни один рубль не ушёл мимо.

На «дядю Володю» – это мимо или в яблочко? Спрашивать не стал. Тот сам заговорил.

– В любом случае, Егор, твоей доли в имуществе фирмы хватит, чтобы год или больше снимать квартиру. Ты уже взрослый, самостоятельный. Скоро университет закончишь, как я слышал. С мамой жить неудобно, дело молодое, девушку надо иногда привести, понимаю.

– Сами вы собираетесь жить здесь?

Сжал зубы, почувствовав, как от гнева и возмущения даже ливер затрясся внутри. Кресла в квартире ещё помнят папин зад, в шкафу лежат его трусы и носки, а этот ушлёпок ведёт себя как обладатель Кольца Всевластия...

– Конечно, парень. Мама же сказала: твой папа вёл себя недостойно. Со мной она будет счастливее. Мы давно с ней вместе.

– О'кей, дядя Володя. Но хочу напомнить, что квартира принадлежит и мне. Я здесь зарегистрирован, у меня есть право проживания.

– Что ты хочешь сказать? Не съедешь?

– Съеду или не съеду – моё дело. Но свою долю в жилище, если я соглашусь вас впустить, я оцениваю в двести пятьдесят тысяч в месяц. За полгода вперёд.

– Егорушка... Как ты можешь... – Шагнула вперёд мама, но дядя Володя её отстранил.

– Пойдём выйдем на коридор, малец, – прошипел он. – Базар будет по-мужски.

В этот день, только на двадцать втором году жизни, Егору впервые выпало как следует постоять за себя. Или жалобно заскулить, покидая поле боя и законное жильё. Гены отца, выжившего в тёрках и разборках девяностых, не позволили признать поражение.

– О'кей, дядя Володя, – повторил он. – Секунду обожди. Только полицию вызову. Сообщу, что какой-то мутный тип, не зарегистрированный здесь, влез в квартиру и валить не хочет. С ними и говори по-мужски. Ты же в курсе, я практически юрист. Знаю, что ментам заявить. Тёплые вещи и паспорт с собой?

Егор достал смартфон и начал тыкать в тачскрин, но не успел. Володя выбил трубу, затем врезал по физиономии.

Это он зря. Мало какая женщина станет на сторону любовника, принявшегося колошматить её единственного сына.

Короче, совместными усилиями выгнали драчуна. Мама потом рыдала, сын потирал фингал на скуле, утешаясь, что заплатил небольшую цену за то, чтобы вывести «дядю Володю» на чистую воду. Проблема в том, что за ним появится «дядя Гена». Или «дядя Петя». Мама чувствует себя обиженной судьбой за отношение со стороны папы и хочет себе воздать.

В общем, когда перед Егором открылась дверь кафедры, парня больше занимала мысль, куда двигать вообще, а не какая-то дипломная работа. Её правдами или неправдами сдаст. Вот главный вопрос – что делать в жизни – повис без решения.

Взросление произошло на полгода раньше, чем рассчитывал. Хотя... Что бы изменилось за полгода? Да ничего.

В отличие от сокурсников, он ближе к выпуску всё чаще мучился вопросом: для чего это? Зачем я живу? В чём моя глобальная задача? Для чего мы приходим на этот свет?

Из его одногруппников подобными дуростями не страдал никто. Спроси каждого – ради чего старается, ответит: стать успешным, сделать карьеру, наладить бизнес, у девиц – выйти замуж за успешного. Достаточно сказать, что среди них не было ни одного, замеченного в гомосятине, сплошь натуралы. Гомики и лесбиянки больше склонны к размышлизмам, рефлексиям всяким, потому их столько подвизается в искусстве. Юристы же, в большинстве своём, конкретны как автомат Калашникова.

Егор не был гомо, но и с девушками получалось редко. Давали ему только те, кто предлагал всем желающим по принципу: кому-нибудь вдруг понравлюсь и возьмут замуж.

Влюблялся, да. Но исключительно в тех, кто не позволил бы и дружеский поцелуйчик. Разве что напоследок – в лоб и в гробу.

– О чём задумался, студент?

– О спящей царевне в хрустальном гробу, Афанасий Петрович.

– Тестостерон, эрекция и мысли о бабах. Работаю в вузах, начиная с СССР. Студенты не меняются.

– Декан иначе формулировал.

– Ну?

Егор криво усмехнулся и подумал: быть может, не стоит начинать общение с руководителем дипломной работы с пошловатого анекдота, но доцент первый произнёс слово «эрекция».

– Артур Игоревич сказал: я старею, жена стареет, любовница... взрослеет. А третьекурсницы всегда свежие!

– Бородатый анекдот. Но – верный. Ничего, юноша. Потерпи лет сорок. Мысли о бабах никуда не исчезнут, зато чаще будут вызывать раздражение, чем похоть. Тему выбрал?

Егор насупился. Он не подготовился. Доцент немедленно впихнул ему плановую. Такую, что студент едва не взвыл: «История советской милиции в доперестроечный период, 1981–1985 гг.».

У плановости имелся единственный плюс: список рекомендованной литературы составлен заранее. Значит, нужно просто скомпилировать один текст из десятка. Содрать с одного-двух – плагиат. С полудюжины и более – творчество. Даже наука. Рассказывали, в каких-то вузах преподы крали особо талантливые дипломные и переделывали себе в кандидатскую... Точно – не в этом. Компиляцию из десяти монографий не защитишь на учёную степень.

Через месяц, это было начало февраля 2022 года, Егор снова припёрся на кафедру, договорившись с Афанасием Петровичем о встрече.

– Всё прочёл? – спросил руководитель, едва поздоровавшись.

– Нет! Половины источников не существует.

Доцент поправил очки, глядя на студента с неподдельным интересом. Хоть тот и не третьекурсница.

– Почему ты так решил?

Егор достал смартфон. Довольно новый. Мама купила, потому что старый разбил её хахаль.

– Глядите.

Он вводил названия монографий, и «Яндекс» добросовестно предлагал варианты всякого информационного мусора о советской милиции вплоть до фильма «Петровка, 38», но только не ссылку на книжку.

– И что?

– Могу через Google посмотреть. То же самое. Их нет.

Преподаватель снял очки и заржал. Редкие седые волосики, ненавязчиво прикрывавшие череп, затряслись.

– Ох уж это поколение «зэт». Или поколение «альфа», не знаю. Если нет в интернете, не существует вообще?

– Естественно.

– Самое смешное, что вы, молодёжь, абсолютно правы. Необходимое полностью выложено в Сеть. А если не выложено, значит, никому и не нужно. Но с историей иногда иначе. Вот представьте. На пересечении Моховой и Воздвиженки что-то есть. Не исследованное, не выкопанное археологами, не облизанное историками. Разумеется, про него не опубликовано в интернете. Да, в научном обороте его не существует. А на самом деле? Вдруг там клад? Или аномалия?

Отвлечённые умопостроения Егора сейчас мало интересовали. Хотелось быстрее набрать файлы с источниками и, потратив семь вечеров в течение недели, слепить относительно связный рассказ о советских ментах, сдать на кафедру и забыть.

Чисто из вежливости он спросил:

– Ну и что там – на пересечении Моховой и Воздвиженки?

– До войны стояла усадьба Стрешнёвых-Нарышкиных. Сталин приказал её снести. Вместо неё возведено помпезное угловатое здание Ленинской библиотеки. Сейчас – Российская государственная библиотека. В ней хранится всё, о чём только можно мечтать.

– В смысле... Не электронная библиотека? Бумажные книги?

– Ты же коренной москвич, Евстигнеев, так? – ответил доцент вопросом на вопрос, хоть за еврея принять его невозможно. – Вы такие ограниченные! Кто приезжает с периферии, наоборот – жадные. Норовят всё узнать, всё попробовать, заранее пристроиться. А вы устроены с детства. Поэтому ленитесь шевелиться. Давай так. Завтра в десять утра. Встречаемся, где регистрация новых читателей. Я тебя проведу и покажу, как пользоваться картотекой.

– Завтра суббота! – взмолился он.

– Это у тебя суббота. И будет ещё масса суббот и воскресений. Мне идёт седьмой десяток. Много хочу успеть, а времени нет. Поэтому для меня понедельник начинается в субботу, как у Стругацких. Работа. Не хочешь – не неволю. Сам будешь искать, потратив лишнее время.

Вот же... хороший человек, трам-пам-пам, матюгнулся про себя Егор.

Рефераты и прочие сочинения на заданную тему в прошлые четыре года он писал, мышкой выдирая нужные куски из источников, набранных в Сети. Почему сейчас не так?

Делать нечего. Ежу понятно, коль не найдёт те раритеты, доцент хрен допустит к защите. Их же надо фотографировать, затем руками набивать весь текст на клавиатуре... Грёбаный Афанасий Петрович!

Студент уел его лишь тем, что онлайн зарегистрировался заранее и заказал книжки по его списку. Да, в электронном каталоге нашлись все. Этим огорошил старика. Тот что-то пробормотал о пропащем в интернете поколении и потащил парня в гардероб.

Книжки уже ждали на выдаче. Но доцент решил устроить экскурсию. Прочитал целую лекцию о фундаментах старых особняков, погребённых под сталинскими угловатыми не то пакгаузами, не то мавзолеями.

Шагая за ним, Егор усомнился, что от дома Стрешнёвых-Нарышкиных сохранились подвалы. Под библиотекой метро. Здесь всё копано-перекопано и перезалито бетоном.

Наконец дедунчик вздумал отлить и повёл спутника в крыло, для посетителей не предназначенное, перебазарив с кем-то из знакомых сотрудников того же бумажно-книжного поколения. В туалете доцент направился в кабинку. И пропал внутри. Люди входили и выходили, правда – редко. Егор тоже воспользовался писсуаром. Сполоснув, вытер руки и прикинул: чего, собственно, ждать? Стучать в дверцу и вопрошать «эй, ты не помер?» – как-то невежливо. Понадобится – наберёт. Студент потопал искать выход в читальный зал самостоятельно.

Вскоре обнаружил, что забыл дорогу. Вроде бы свернул не в тот коридор. Открывшийся проход показался каким-то архаичным. За деревянной массивной дверью потянулся слабо освещённый тоннель с грубыми кирпичными стенами. Если не времён Стрешнёвых-Нарышкиных, то, скорее всего, неизменный с 1930-х годов, когда, если верить Афанасию Петровичу, строилась библиотека.

Егор думал уже разворачиваться и топать назад, если что – вызванивать деда, чтоб слез с горшка и помог выбраться, как увидел впереди неплотно прикрытую дверь. Из-за неё пробивался свет. Может, там начинается пространство для посетителей, куда более просторное?

Он вышел в дверь... И очутился на улице. Ёкнуло, пропустив удар, и вновь застучало сердце.

Вот те раз! Быстрее, видимо, теперь было пробежаться вокруг здания и снова войти через главный вход, а оттуда попасть в читальный зал, нежели блуждая по служебным катакомбам.

Так... где телефон? На нём регистрация и электронный пропуск. Егор хлопнул себя по заднему карману. К ужасу своему ощутил, что тот пуст. Мля... Наверно, когда расстёгивался у толчка, выронил.

Логично было развернуться и повторить свой путь в обратном направлении, разглядывая пол в поисках трубы. Но тут его внимание приковала странная деталь. Он – в пальто! Странном, из плотной коричневой ткани. Куртку же сдал в гардероб... Да и не носит такой фасон, он годен лишь для бомжа с Киевского вокзала.

Что-то было совершенно не так, иначе, в мелочах, в ощущениях. Пропал насморк, зато болел намозоленный палец ноги, невесть откуда взялась эта мозоль, зубы казались немного другими при касании языком. Глаза... А вот глаза увидели такое, что полностью оторвало от исследования собственного организма. Манеж напротив библиотеки украсился огромным плакатом, освещённым прожекторами. На нём позировал бравый старик с мохнатыми бровями и пятью золотыми звёздами на пиджаке, приветливо машущий пятернёй. Выше его головы читались слова: «С Новым годом, товарищи! С Новым, 1982 годом!»

Что стряслось? Он какой-то дезинфекции надышался в подвале и бредит? Между Егором и Манежем сновали автомобили, словно извлечённые из музея советского ретро: «Жигули», «Волги» и даже «Москвичи» с «Запорожцами». Живые и блестящие, а не ржавеющие под заборами.

От тоски поднял глаза выше. Кремлёвские звёзды те же. Спохватился: они же одинаково выглядели и в 1982-м, и в 2022 году!

Размышления прервал сердитый оклик:

– Егор! Евстигнеев! Где ты бродишь! Автобус ждёт! Всех нас задерживаешь. Мы ещё на Горького собираемся, дефицитов к новогоднему столу прикупить.

Круглолицая дама лет тридцати пяти в шубе мехом наружу покрикивала столь безапелляционным тоном, что Егор даже не стал уточнять, что улица Горького давно уже Тверская... И механически поплёлся за ней следом, чтобы получить следующий нагоняй – о забытой в автобусе шапке, без неё голова мёрзнет.

Точно, мёрзла. Настолько, что он без разговоров натянул её. Такую держал в руках впервые в жизни – ушанку из дешёвого меха, почему-то пахнущую одеколоном. Уши были завязаны сверху верёвочками, сложенными в кокетливый бантик.

Странно, но именно эта шапка сыграла роль последней капли и убедила, что происходящее – не галлюцинация, не сон. В том числе холодный автобус «Икарус» и сидевшие внутри молодые люди, явно с ним знакомые, судя по поведению, но Егор их видел впервые.

При галюниках мозг опирается на известную ему информацию. Егор же видел миллион деталей, которых представить не мог! Не способно же его сознание, пусть в самом сумеречном состоянии, выдумать целый мир в мельчайших подробностях, включая запах солярного выхлопа, проникающий в салон, когда автобус начал выруливать с площадки...

– Егор! У тебя деньги ещё остались? Дай трёху до стипендии!

К нему подсел высокий курчавый блондинчик в таком же уродливом пальто, но светлее.

Егор сунул руку за пазуху и нащупал в левом внутреннем кармане сложенный полиэтиленовый пакет. Такое вот портмоне времён развитого социализма. Достав его, обнаружил паспорт и три красноватые бумажки с профилем Ленина и гербом СССР.

– Ого! Тридцать! Так ты куркуль. Раскулачивать пора, – расцвёл блондинчик. – Дашь?

– Не-а. Мне надо ей подарок купить.

Это был экспромт. Выстрел наугад.

– Сдурел? Танька даже не смотрит в твою сторону. Приедем в Минск – поймёшь окончательно.

Что за Танька? Неразделённая любоффь? Ладно, не важно, но на фига ехать в Минск? Что там забыл?

С отцом он бывал в нём проездом. Чаще отцовские друзья подбирали обоих в аэропорту и везли куда-нибудь на Нарочь – бухать и оттягиваться.

– Евстигнеев, не давай Сане в долг, – раздался с заднего сиденья недовольный девичий голос, выговаривавший Г мягко, почти как Х, получалось «Евстихнеев». – Жанке на свадьбу скидывались по пятёрке, он попросил за него заложить. Клялся – отдаст. Шиш!

– Да отдам я, отдам, – кисло возразил курчавый. – Я на стажировку устраиваюсь с временным зачислением в штат и с полным окладом – девяносто рублей. Вот и рассчитаюсь. Ну?

– Баранки гну. Отстань! – Егор повернулся к нему спиной вполоборота и украдкой рассмотрел паспорт. На привычный внутренний паспорт гражданина Российской Федерации он не походил совершенно.

Фотография не на третьей странице, а в начале. Два свободных места для фоток, когда обладатель будет старше.

Национальность – белорус.

Место рождения – Речица Гомельской области.

Дата рождения... Шестидесятый! Получается, разница в возрасте составляет ровнёхонько 40 лет, день рождения тот же – 6 июля.

Но лицо – совершенно другое. С тяжёлой челюстью, скуластое. Редкие усишки.

А ведь перед выходом в библиотеку тщательно выбрился. Егор немедленно пощупал губу, пушистая поросль, заметная на фото, щекотала пальцы, украшенные на суставах странными мозолями.

Давай уж начистоту, сказал он себе, прими очевидное. Другое время. Другое тело. Но то же самое имя! Чертовщина какая-то...

Да, читал книжки про попаданцев в прошлое. Но тем хорошо было: попаданец полностью перенимал память бывшего хозяина организма. Что помнил сам Егор за истекшие сутки? Вечером обмывали «Тойоту Короллу» Кабана, ему батя подарил – к грядущему выпуску, и Кабан проставился с радости. Потом пришёл домой, протрезвев по пути, игрался на приставке. Бренчал на электрогитаре, привыкая к новому процессору. Пролистал новости в телефоне, послал Косте пару прикольных гифок... Это ни разу не воспоминания 21-летнего Егора Евстигнеева, готовящегося к Новому, 1982 году.

В гастрономе № 1, прозываемом «Елисеевский», где другие пассажиры «Икаруса» покорно заняли колоссальную очередь за дефицитами, он вперился в большое зеркало, сняв шапку с завязочками, и принялся изучать отражение.

Ну... не Ален Делон. Или кто там был секс-символом в СССР? Выше ростом и шире в плечах себя утреннего. Лицо простецкое, как раз районного покроя. Не боярин. Физиономия внебрачного сына графа Шереметева уроженцу Речицы не катит. И без того водопадом повалит фальшь от неприспособленности к жизни в Союзе.

Челюсть с ямочкой на подбородке свидетельствовала о силе характера, но мужественность лица разбивалась о беспомощное выражение глаз, где запечатлелся единственный вопрос: кто я?

Допустим – тоже студент. Из обрывков разговоров в автобусе сложилась картинка: группу студентов-отличников-активистов за счёт комитета комсомола Белорусского государственного университета премировали однодневной экскурсией в город-герой Москва. После отоваривания продуктами группу ждёт Белорусский вокзал и плацкарт до Минска.

«Небоярин, что делать будем?» – это Егор спросил у отражения в зеркале. Двойник из зазеркалья совета не дал и столь же вопросительно таращился в ответ.

Можно спрыгнуть прямо сейчас и не ехать в Минск. А куда податься? Отец уехал в Москву, откосив от армии, где-то под занавес «перестройки». Сейчас он живёт вроде бы в Абакане, мать в Воронеже, и они ещё не знакомы. Кстати, он семьдесят третьего года... Опаньки, ему стукнуло, получается, восемь лет. Вопросы деторождения его пока не волнуют, наверстает позже.

Маме семь, подсчитал Егор. В первый класс пошла. В пионеры приняли. Или в октябрята, он не знал, что в СССР полагалось раньше.

Как ни крути, пионеры-октябрята не помогут студенту втрое их старше.

Не говоря о том, что в их жизнь вмешиваться нельзя никак. Малейшее изменение – и он испарится, не зачатый, растает в сумеречных потоках многомерного времени. По той же причине не стоит соваться к дедушкам и бабушкам, вполне уже взрослым. Не старым, как они запечатлелись в его памяти.

Снова порылся в карманах и нашёл студенческий билет с вложенными в него бумажками, а также пропуск в общежитие. М-да, ещё одно неслучайное совпадение. Егор Евстигнеев, оказывается, студент 5-го курса дневного отделения юридического факультета Белгосуниверситета. Прошёл преддипломную практику в городском суде и после Нового года обязан явиться для продолжения практики уже по месту распределения. В УВД Минского горисполкома.

Да здравствует советская милиция доперестроечного периода! Грёбаная тема грёбаной дипломной работы. Вот только на хрен он нужен ментам, тем более – в Минске? Белоруссия – место тихое, здесь не было громких происшествий, самолёты не угонялись, люди сидели тихо и растили свою картошку.

Ради чего история милиции, которую он должен был описать в дипломной работе, неожиданно распахнула хищный зев и засосала его внутрь, сделав вместо автора сочинения действующим персонажем?

Егор никогда не любил историю, теперь – особенно.

Глава 2

Стылый «Икарус» тянулся по Тверской в сторону Белорусского вокзала. Тверская, то есть Горького, была та же и не та одновременно.

Реклама банков, авто и всякой кока-колы исчезла напрочь. Вместо неё колыхались огромные тряпки поперёк улицы и на стенах домов с трогательно-восторженными надписями: «Наша цель – коммунизм!», «Решения XXVI съезда КПСС – в жизнь!», «Слава советскому народу!» и прочие. Егор обратил внимание, что белорусские сотоварищи по столичному вояжу ни в автобусе, ни на улице не поднимали глаза на эти плакаты. Видимо, они примелькались студентам, как облака на небе. Лишь его удивляли призывы к коммунизму вместо вывесок «Крошки Картошки».

Вот и Пушкин. Здравствуй, Сергеич! Вроде же тебя переносили на противоположную сторону, а ты стоишь на привычном месте? Значит, то произошло раньше, а коренной москвич хреново выучил историю города, где родился, и уже не помнит – когда состоялся переезд поэта.

Пока закупались в гастрономе, основательно стемнело. Вывески на магазинах горели ярко, но не привычные светодиодные, а из каких-то трубок. Часть этих трубок светила ровно, другие моргали, вряд ли по воле их хозяев, или вообще гасли. Заметив такой «Продовольственный ма_азин», Егор подумал: если так в центре самой Москвы, что же творится в Речице? Хотя... Напишут «Слава КПСС» и подсветят обычными лампочками со спиральками, дёшево и сердито. Говорят, здесь электроэнергия и вообще коммунальные услуги не стоили почти ничего, а планировалось их полностью сделать бесплатными в ожидании всеобщего коммунизма. О том, что ровно через десять лет вместо обещанного коммунизма придёт распад СССР, в Москве знал он один.

В это время пацаны в автобусе оживились, показав пальцем на стайку фланировавших в сторону Красной площади ярко раскрашенных девиц в изящных полушубках, длинных красных сапожках на высоком каблуке и слишком коротких юбках, не прикрывающих коленки. Один Егор понимал, что это – издержки отсутствия интернета. В его время торговля любовью шла on-line с выездом к клиенту, без необходимости морозить ноги на улице.

Часто мелькала олимпийская символика – пять колец и умилительный мишка с этими кольцами на пузе. Полтора года прошло, а Москва помнила, как он улетал из Лужников.

Снова оживление. Среди «Москвичей», «Запорожцев», «Волг» и «уазиков» величественно прополз единственный «Мерседес» с дипломатическими номерами. Раритет семидесятых, с кругляшами в блоках фар. Понятно, что по здешним меркам – круть. В двухтысячных они тоже встречались – старые и сгнившие, в деревнях на них возят картошку.

– Вот бы хоть раз на таком проехать! – завистливо прошептал Саня при появлении иномарки.

Девица, упрекавшая его в невозврате пяти рублей, расслышала последние слова и бросила в ответ:

– Уж вряд ли. Для этого дипломатом надо стать, МГИМО закончить. Там конкурс о-го-го какой, с золотой медалью не пробиться. Мы, белорусские, рылом не вышли.

Про «рыло» Саня принял на свой счёт и обиделся.

– Варя, затихни, а? Сам Андрей Андреевич Громыко, министр иностранных дел Советского Союза, родом из Беларуси. Он никакой МГИМО не заканчивал, всего лишь наш минский нархоз. В дипломатию можно пройти через ЦК комсомола или, тем более, через ЦК партии, а там, если повезёт, удаётся вырасти по любой линии.

– Андрей Андреевич, насколько я помню, пролетарского происхождения, – вставила групповодша, та, что завела Егора в автобус у библиотеки. – Александр, кто ваши родители?

– Папа – инженер. Мама на истфаке БГУ работает, вы же знаете.

– Выходит, подвели тебя интеллигентные родители? Закрыли дорогу к трибуне ООН?

– Ну что вы, Марьсергевна, – взмолился Саня, чью мечту попрал грубый сапог реальности. – Сейчас не те времена, не сталинские.

– Подумай, для чего Андрей Андреевич пошёл в дипломаты? Чтобы защитить интересы родной страны на международной арене. А ты, Саня, чтоб на «Мерседесе» по Европе рассекать. Думаешь, этого не знают, не заметят?

– Мечтать о карьере и комфорте, принося пользу обществу, нормально!

Варя не смогла смолчать.

– Сань, а ты в КГБ запишись. Говорят, в разведке КГБ куда больше народу, чем в МИДе. Будешь не просто на «Мерседесе» по европам кататься, но и с погонями, перестрелками. Героя Советского Союза получишь... Посмертно!

Слушавшие этот разговор дружно заржали, Саня скуксился. Групповодша, заметив, что автобус выруливает на площадь Белорусского вокзала, наказала брать вещи и готовиться к высадке – приехали.

– Есть с вещами на выход, херр группенфюрер!

Егор остолбенел. Это же, мать твою, социализм! В его время за всякое фашистское-нацистское, намёки там, тем более – демонстрацию свастики, выписывали штраф, а то и посадить могли. Здесь же примерные комсомольцы-отличники позволяют себе...

– Вася! Ещё раз меня Мюллером назовёшь, отправлю в концлагерь. Арбайтен унд дисциплинен! Или лучше сразу в газенваген.

– Сань... – Егор шептал как можно тише, чтоб ядовитая на язык Варька не услышала. – Почему Мюллер?

– Ты с дуба рухнул? У вас же в общаге телевизоры есть. В октябре «Семнадцать мгновений весны» повторяли. Не смотрел ещё раз? Там Леонид Броневой – группенфюрер СС, начальник гестапо. Марья Сергеевна – то ещё гестапо, особенно когда характеристики пишет комсомольцам после стройотрядов. Командует нашей группой, значит – группенфюрер. Ферштейн?

У себя бы Егор сказал: Yes, sir. Но здесь больше кидаются германизмами. Стало быть – яволь. Это в той, оставленной за кормой реальности студенты почти поголовно знали английский – хотя бы для чтения мануалов к иностранной технике или чтоб не заблудиться в аэропорту Антальи. Поэтому пришлось промолчать. Лучше казаться сонным, чем неадекватным.

– Егор, ты сумку забыл.

Варя ткнула пальчиком в сторону верхней полки. Собственно, только сейчас он разглядел девушку. Милая провинциалочка, невысокая, пухлая. Взгляд ласковый. Совсем не похожа на язву, что подкалывала Саню. Мама всегда предостерегала именно против таких. Не имея сексапильной внешности а-ля Анджелина Джоли, периферийные берут заботой, добротой и вниманием. А потом отыгрываются сполна, получив заветный штамп в паспорте. Прогрызают насквозь. Это со слов мамы, которая, исполненная житейской мудрости, поступила с точностью до наоборот и себе привела областного дядю Володю. Егор лично на своём опыте не проверял.

По совету Вари он посмотрел вверх. На полке сиротливо болталась единственная сумка. Очевидно – его. Спортивная, на длинном ремне. Вместо надписи «Адидас» или «Найк» белело патриотическое «Динамо». Естественно – с олимпийским логотипом.

Совокупный портрет готов. Коричневое пальто с чёрным воротником, серая заячья шапка, синяя сумка, зелёные стройотрядовские штаны, рыжие полусапожки на молнии со сбитыми носами. Местный Егор Евстигнеев – дальтоник или это стиль такой? Скорее всего, отоваривался в магазине из того, что было, предположил его преемник. Мог позволить себе роскошь в пределах стипендии. Ах да, наверное – повышенной. Он же отличник, сто пудов – претендент на красный диплом.

Это была проблема. В его шкуре попаданцу из Москвы не сдать госы на пятёрки, и в Москве-то учился кое-как. Тем более не ориентировался в законах социалистического времени.

Кстати, где он, прежний Егор? Неужели он убит и его личность стёрта, когда новая вселилась в это тело?

Тем временем студенты приблизились ко входу в здание Белорусского вокзала, в более новую его часть, заглубленную, а не ту, что ретро и выходит на площадь. Егор приготовил сумку к досмотру, поискал глазами металлоискатель... Ничего не нашёл. Группенфюрер и другие минчане вошли внутрь беспрепятственно.

– Товарищи! До нашего брестского поезда ещё два часа до отправления. Ждём, располагаемся.

– Яволь, Марьсергевна, – откликнулся Василий. – А почему мы не фирменной «Тройкой»? Скоро уже садились бы.

– Потому что у комитета комсомола лишних денег нет, как и плацкартных вагонов в фирменной единичке, – ледяным тоном процедила дама, которой «яволь» снова прозрачно намекнуло о Мюллере и её соответствующей репутации среди студентов. – Рассаживаемся на свободных местах и ждём. Не расходимся, не теряемся. Вон, Евстигнеев отлучился, едва нашла возле Ленинки!

Пока тот рассматривал длиннющие очереди возле касс, неизбежных, потому что on-line продажи железнодорожных билетов появятся не скоро, его одуревшую голову пронзила очевидная мысль. Если он здесь, в теле Егора из Речицы, тот вполне может занять московское в феврале 2022 года!

Сможет ли он проявить твёрдость духа, если мама приведёт следующего «дядю Володю»?

А ещё в карманах джинсов пропуск на автостоянку и ключ-брелок от папиной «Хонды Аккорд». Там сто девяносто кобыл под капотом. Даже если советский Егор умеет водить, здесь он в лучшем случае управлял «жигулями-копейкой». Разобьётся к едреням!

Так. Игра зашла слишком далеко, решил путешественник в прошлое. Пора заканчивать.

Улучив момент, когда группенфюрер отвлеклась, он выскочил из здания вокзала и понёсся рысью налево, к станции «Белорусская радиальная». Разминулся с отрядом цыганок. Обогнул тёток, замотанных как немцы под Сталинградом и продающих горячие пирожки, дымящиеся на морозе.

Вот и метро. Проезд стоит пять копеек. Пятачки в кармане есть, тем более какой-то парень, почти не скрываясь, сунул в монетоприёмник обыкновенную металлическую шайбу и прошёл дальше.

Егор посмотрел карту и впечатлился: майн гад, до чего же метро крохотное! Большинство центральных станций – те же, привычные, сориентироваться не проблема.

Не прошло и получаса, как он снова ошивался у библиотеки. Осталась мелочь – найти вход. Точнее – выход, из которого вывалился в прошлое. Подбодрил себя: буду вспоминать случившееся как забавное приключение. Если сильно повезёт, и «машина времени» работает нон-стоп, сможет устраивать себе прогулки в брежневскую эпоху. Здесь по-своему прикольно. Необычно. Не Кушадасы, Пхукет или Гоа, у азиатов совершенно чужой мир, а это своё, но другое. Ладно...

Наконец, стена. Мраморные плиты облицовки.

Он прошёл её всю, до угла. Вернулся. Прогулялся ещё раз.

Палец с мозолькой болит. Двери нет.

Так, спокойно, сказал себе Егор, стараясь унять грохот сердца. Если здесь оборудован проход в будущее, его бы непременно заметили. Даже без зовущей рекламной вывески Welcome to the Russian Federation – 2022.

Значит, он аккуратно скрыт. Щели-зазоры минимальные.

Хоть изнутри, насколько он помнил, имелась обыкновенная деревянная дверь. С толстой вытертой рукоятью.

Третий проход. Медленно. Ощупывая чуть ли не каждый стык между мраморными глыбами. Постукивая по ним.

Результат тот же. Ставка не сыграла.

– Гражданин!

Он обернулся. Вслед шагал милиционер – в шинели, шапке-ушанке и чёрных начищенных сапогах. Ремень с портупеей, на ремне – кобура. Микрофон рации у плеча. Воплощение скорого будущего самого Егора Евстигнеева.

К слову – русский. В московской полиции Российской Федерации низовые чины зачастую – азиаты да северокавказцы.

– Слушаю, товарищ лейтенант.

– Чем вы занимаетесь?

Признаться: ищу портал в будущее? Не, не оценит юмора, решил Егор.

– Смотрю и восхищаюсь. У нас в Минске тоже мраморные плиты кладут. Но не так тщательно, как здесь. Молодцы!

– Документы!

Протянул ему студенческий билет, не доставая паспорт. В паспорте всё же деньги лежат, зачем дразнить?

– В самом деле – из Минска, – промычал лейтенант. Место козырное, здесь вместо сержантов офицеры попадаются. – Вот что, студент. Иди-ка ты отсюда. Что-то подозрительно ковыряешь напротив самого Кремля. Могут заинтересоваться люди в штатском из другой организации. Смекаешь?

– Так точно, товарищ лейтенант. Я сам в милицию распределён. В минскую.

– Вот и езжай в свой Минск. Давай-давай!

Он огласил приговор. «Свой Минск». А какие варианты, если путь в прежнюю жизнь закрыт?

Егор! «Хонду» не поцарапай, ладно? И маму береги.

Бросив ещё один пятак, Егор ехал на эскалаторе в недра Москвы, вдруг ставшей чужим городом, отторгающим пришельца, её заменит «свой» Минск. И внезапно почувствовал, что не очень-то сильно грустит из-за облома. Сердце успокоилось и стучало в обычном ритме.

Ведь жизнь обрела смысл! Впервые за двадцать один с половиной год. Как минимум ему нужно научиться выживать, приспособиться.

Он постарался найти плюсы в своём положении. В первую очередь, это послезнание о четырёх десятках лет советской и постсоветской истории. Какое оно обеспечивает преимущество?

Если честно, то нулевое.

Егор знал, что Горбачёв будет самым неудачным руководителем Союза за все годы существования СССР и приложит идиотские усилия для его сохранения, тем самым ускорив крах, в результате чего «нерушимый» развалится в девяносто первом. Что это даёт? Нужно проникнуть в Политбюро и подсказать Брежневу: выкинь ты этого вундеркинда с его Раисой Максимовной на Чукотку, или он разрушит всё, что ты строил после Хрущёва... Трижды не получится: раз – не проникнуть, два – не поверят, три – отправят в палату с мягкими стенками.

Что ещё? Война в Афганистане едва разгорается. Не помнил всех подробностей, знал точно одно – где-то через десять лет после «ввода ограниченного контингента» Горбачёв будет вынужден убрать оттуда армию, потерпев поражение. Потом точно так же и не солоно хлебавши уведёт войска Байден. Предупредить? Но тогда светит не распределение в милицию, а распределение в тюрьму за распространение клеветы, порочащей социалистический строй и Советскую армию, свято исполняющую интернациональный долг.

Хотелось бы предотвратить взрыв на Чернобыльской АЭС. Ок, сообщит, но кому поверят принимающие решения в ядерной энергетике – учёным с мировым именем, тщательно спланировавшим эксперимент, или анонимному прогнозу от неизвестного «прорицателя»?

Хреново, что Егор помнил историю фрагментарно. Школьную забыл. Вузовскую – лишь по истории государства и права. Горбачёвскую антиалкогольную компанию знал по Постановлению об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом, кажется, примерно так оно называлось. Но до полусухой эпохи ещё несколько лет!

Выручало в какой-то мере, что Егор прочитал, пусть не слишком внимательно, несколько книжек по истории милиции. Хоть как-то ориентировался, где ему придётся служить.

Вот выпускники школ МВД подготовлены более конкретно. Они – стопроцентные менты уже на момент вступления в должность.

Он понадеялся, что на фоне других неучей из гражданских вузов не будет сильно выделяться.

Короче, никаких преимуществ у него нет. Одни минусы – меньшая приспособленность к этой среде. Неизбежные и труднообъяснимые «провалы в памяти», потому что совершенно не знал жизни предшественника в теле Егора Евстигнеева.

Всё. Отрезано.

Он сжал кулаки, пока ногти не впились в кожу. Сказал себе: отныне – в моём теле. А не какого-то предшественника. Егор 1960 года рождения из Речицы – это я. Иначе докачусь до раздвоения личности.

В реальности же он докатился до Белорусской и вернулся в зал ожидания, где на втором этаже обнаружил студенческую компанию в сборе. Мюллер обгавкала беглеца, ругая за отсутствие.

Он подошёл к ней вплотную и взял за руки.

– Мария Сергеевна! Спасибо вам. Вы очень внимательная и заботливая. Не только по работе в комсомоле. Вы по натуре такая – не можете относиться к обязанности наплевательски. Чесслово, я ценю.

У неё челюсть отпала. Стал виден тонкий отпечаток красной помады на зубах.

– Егор? Ты подкалываешь?

– Зачем? Все вас уважают. И Мюллером пацаны дразнят вас по-свойски, с любовью. Была бы на вашем месте вредная грымза, обращались бы только по имени-отчеству и как можно реже. Я вам правду говорю, ребята чёт стесняются. Вы же не в обиде, фройлян?

Она его обняла! Растрогалась. Доброе слово и комсомольскому работнику приятно.

– Какие вы все хорошие! А давайте по пивку? Не здесь, конечно. Когда сядем в вагон.

Никто не возражал.

Парни и Мюллер скинулись по 74 копейки, две бутылки каждому, Егор поддержал. Даже Саня, сначала попросивший в долг, вытащил мятый рубль и отсчитал себе мелочью из общей кучи сдачу 26 копеек. Варя и другие девушки заказали по одной.

– Роскошествуем! – проворчал кто-то. – Студентам полагается наливать пиво в трёхлитровую банку. А так даже если бутылку сдать, выходит 25 копеек за поллитра. В ларьке за двадцать набулькают.

– И нае...ут на отстое пены, – добродушным матом ответила Марьсергевна. – Плавали, знаем. Уймись, крохобор. У нас праздничное путешествие в Москву, дорога и завтраки оплачены комсомолом. Что ты ноешь?

Егор же прислушивался к цифрам. 25 копеек, 37 копеек, какая, казалось бы, разница? Привык, что всё, что меньше ста рублей, считается мелочью. Поездка в московском метро стоит 60 рублей, за отдельную поездку выходит меньше только при покупке единого. Здесь – 5 копеек. В 1200 раз дешевле. Нет, не дешевле, столько же, просто 5 копеек имеют ту же покупательную способность на транспорте, что и 60 рублей 2022 года. Студенческая стипендия начинается с 40 рублей, если правильно расслышал. Повышенная у Евстигнеева-отличника, но всё равно – гроши. И на них надо жить.

Поддерживают ли родители?

Отца-бизнесмена у речицкого парня быть не может. Бизнесмены в СССР есть только на Кавказе, и то их иногда сажают. Так что, в самом оптимистичном случае, они обычные рабочие или служащие, у которых негусто. Значит, придётся как-то дотянуть до зарплаты мента. Коль получит звёздочки, она должна капать чуть обильнее, чем ординарному штатскому.

Родители, правда, создадут новую проблему. Уж они-то точно учуют, что сына словно подменили.

– Егор! Ты последнее время какой-то задумчивый, – одёрнул его Саня. – Идём за пивом?

– Варя, проследи за мальчиками, – вставила Мюллер. – Чтоб не начали употреблять до поезда. Мне только с вокзальной милицией неприятностей не хватает.

Непонятно, отчего она волновалась. На скамейках зала ожидания самообразовался фудкорт, практически каждый второй что-то жевал. Дети и женщины запивали газировкой типа «Буратино», мужики без какого-либо смущения пивом, многие мешали пиво с водкой. Вокзальная милиция смотрела на происходящее сквозь пальцы. До горбачёвского полусухого закона и облав за распитие в скверике, да ещё километровых очередей за водкой – примерно четыре года...

Сейчас у Егора просто урчало в животе. Прежний владелец уступил ему свой организм некормленым.

– Сань! Жрать охота.

– А то. Как завтрак клюнули, ни крошки во рту.

– По пирожку? – предложила Варя, когда они спустились на первый этаж.

– Я – пас, – открестился экономный. – В вагон зайдём, поедим халявное. Зуб даю.

– Попрошайка! – фыркнула их спутница, Егор промолчал, не понимая, о чём речь.

Наконец подали состав. Марьсергевна, женщина опытная в организации всякого движа, резервировала билеты грамотно. Студентов с ней – восемнадцать, они заняли собой три отсека, четыре койки по одну сторону от прохода и две боковушки напротив. Егору она благоволила, выделив нижнюю и не сбоку, главное – подальше от туалета. Тот взгромоздил две авоськи с «Жигулёвским» на стол, это такие сетчатые мешки для продуктов, запихнул сумку вниз (что, интересно, в ней находится?) и улёгся. Мюллер присела рядом, приятно прижавшись попой к его бедру.

Была она чуть полновата, хоть и приятна лицом. Когда сняла шапку, стало заметно, что собранные в хвост волосы немного жирные, хорошо бы их вымыть. Конечно, ей стоило бы пользоваться ещё чем-то из косметики, кроме помады. Тёплая, но ни разу не женственная кофта грубой вязки и плотная длинная юбка завершили портрет. Или пейзаж, если смотреть с вагонной койки, так как собой женщина закрыла Егору весь горизонт.

Лишь только поезд тронулся, и проводница собрала билеты, сюда началось всеобщее студенческое паломничество, а Егор сделал ценное открытие: под столом предусмотрена специально обученная дырочка с выступом. О неё очень удобно открывать бутылку с пивом. Но и просто уперев в алюминиевый обод стола, а затем, ударив сверху ладонью, тоже нормально, алюминий нёс на себе зарубки от тысяч откупоренных бутылок.

Остро запахло кисловатым пивом. Оно норовило вылезти наружу пузырчатой пеной и сбежать вниз по бутылке, переползая через край горлышка. Торопливые студенческие губы не дали пропасть ни капле.

Егор тоже взял бутылку. Отхлебнул...

Бррррр... Какая гадость!

Конечно, он не наивный чукотский юноша и не ожидал обнаружить равное «Будвайзеру», «Пльзенскому» или хотя бы «Балтике». Но... бли-и-ин!

Светлое, мутное, нефильтрованное. Примитивный грубый вкус.

Поскольку со всех сторон доносилось счастливое бульканье, выделяться не стоило. Понимая, что смаковать эту дрянь не сумеет, Егор вылил в себя пивную бурду одним залпом.

– Ещё? – участливо спросила Мюллер.

– Пожрать бы, – повторил он мечту часовой давности, не утратившую актуальность. Скорее – наоборот.

– Сань! Ты обещал пройтись по вагону, – напомнила Варя. – Нарисуешь, и я тебе половинку своего пива оставлю.

Девочка тоже понимала, что «Жигулёвское» образца 1981 года находится далеко от предела мечтаний.

– Замётано. Полбутылки, – он наклонился и выглянул в проход. – Обожди только минут двадцать. Пусть разговеются. Всегда берут раза в два больше, чем могут слопать.

– Всё не хватай, – предупредила Марьсергевна. – Готовили до выезда в Москву. Протухнуть могло.

– Не учите учёного! Выбирать не буду, притащу как можно больше. А вы уж, девочки, обнюхаете и скажете, что испортилось, а что нет. Овчарки вы мои!

Это он зря.

– Овчарка – значит сука. Марьсергевна, он нас сучками обозвал, – немедленно истолковала Варя.

– Сань! Не перегибай, а? Мюллера я тебе ещё прощу. Но суку... Только если справишься с заданием.

Понимая, что ляпнул невпопад, Санёк немедленно двинулся по проходу, исчезнув из поля зрения. Слышен был лишь его голос, жалобно выпрашивающий поесть бедным студентам. Потом начался моноспектакль. Первая сцена игралась в духе «сами мы не местные», не хватало только аккордеона. Вторым актом шёл отрывок из «Двенадцати стульев», монолог Кисы Воробьянинова: «же не манж па сис жур, гебен мир зи битте...»

Университетские давились от смеха и вслушивались в шорох фольги, в которую оборачивали варёных кур, а сейчас разворачивали, чтобы оторвать лапку или крылышко для студенческого пропитания. В общем, принёс он много. Егор тоже премировал его половиной бутылки пиваса, Саня даже слегка окосел.

– Журналисты, они такие, – сообщила Мюллер, споро очищая пару яиц, сваренных вкрутую, – себе и Егору. – Олухи сплошь. Язык без костей. Выпить и закусить не дураки. А Санька далеко пойдёт. У него отец в «Советской Белоруссии» редактором. Сначала, конечно, отработает по распределению в районке, какая-нибудь «Солигорская Заря». Потом папаша перетянет его в Минск. Если не к себе, то в «Звязду», «Вечерний Минск» или в «Минскую Правду». Через какое-то время – собкор «Правды» или «Известий» в БССР. Не пропадёт! Зря ему Варька глазки строит, подкалывает шуточками.

Марьсергевна куснула яйцо и хлебнула пива. Егор ел и слушал. Для приличия вставил:

– Почему – зря?

– На потрахушки его даже я разведу. Хоть мне тридцать скоро. А Варьке замуж надо. Но кто же позволит? Редакция «Советской Беларуси» в номенклатуре горкома партии. Главный редактор – это вообще персона ЦК КПБ. Каста, знаешь ли. Там играют свадьбы среди своих. Если какой-то недоросль приведёт в дом невесту из Хойников или Шклова, шансов, что её примут, мало. Скорее всего, погонят обоих. А сын вернётся один. Есть, правда, способ. Забеременеть. Начальственному папашке крутиться приходится, чтоб избежать скандала. Иначе вызов в горком на ковёр, почему завалил морально-воспитательную работу среди единственного сына и так далее.

Ей тридцати нет?! Он дал бы ей 35–40. Быстро же старели бабы в СССР!

– А вы сами?

– Думаешь, после литра пива разоткровенничаюсь? Фиг тебе!

Через пять секунд, наклонившись и шёпотом:

– Ну и что тут скрывать! Потому и засиделась в комитете комсомола. Мужичка присматриваю. А то поехала бы после своего истфака обратно в Могилёвскую область, колхоз имени пятидесятилетия без урожая – учительницей средней школы, там одни только пьющие комбайнёры. Нет уж. Да и доценты иногда становятся вдовыми, – она глотнула остатки из бутылки и затянула, не попадая в мотив:

Её перекричало вагонное радио, жизнерадостно сообщившее:

Варя выкрутила регулятор громкости на ноль, то же самое сделали в соседних отсеках, заставив Кобзона умолкнуть.

Егор знал, в каком году тот умолкнет насовсем. Кому продать эту информацию? Никому, даже самому певцу, потому что нет никаких доказательств. Только если потом, в 2018 году, прилюдно заявить: я же предупреждал! Короче – чушь.

Вскоре приглушили свет. Марьсергевна заботливо набросила на Егора одеяло.

А жизнь-то налаживается, подумал он. Не будь вокруг кучи народу, ехали бы с ней в купе вдвоём, тёплым прижатием попы не ограничилось бы. Вон как о «потрахушках» свободно рассуждала.

Пусть не самая мисс Москва, но он непривередлив.

Почему-то возникла ни на чём не основанная уверенность, что здесь обживется. Без всякой логики, чисто по наитию решил.

А как приспособится, начнёт выбирать «великую» цель. Сверхзадачу, ради которой судьба забросила его в прошлое. Дома, безбедно проживая на папины трикотажные денежки, он мог существовать как растение. Рос и рос себе, нежась на солнце. Но такой поворот, обмен с тёзкой-однофамильцем из прошлого... Как говорил Винни-Пух, «это жу – неспроста».

Вдруг ему предстоит предотвратить распад СССР? Или хотя бы войну на Кавказе?

Улыбнувшись глупому предположению (где он, а где глобальная политика), Егор повернулся на бок и уснул под стук колёс да дребезжание разболтанных панелей.

Глава 3

– Как всегда... – проворчал участковый, седоусый капитан милиции Говорков, известный на районе как Гаврилыч. – Не Новый год, а день пиротехника, чтоб его! Только школьников распустят на каникулы, начинается баловство. Ладно, гильзы от мелкашки начиняют спичечными головками – хлопнет и всё. Фиг вам, подай карбид да магний! Нет, чтобы культурно, цивильно, съездили на экскурсию в Москву, походили по музеям, по библиотекам...

Аккомпанируя участковому, где-то недалеко один за другим бабахнули два взрывпакета. Из-за угла выскочила собака, сорвавшаяся с поводка. С раскрытой пастью и выпученными от ужаса глазами помчалась в темноту.

Детворе для утоления порывов души почему-то не хватало магазинных хлопушек, рассыпающих конфетти, или бенгальских огней. Под Новый год хотелось сильнее. Как в финальной части прошлогоднего фильма «Тот самый Мюнхгаузен», где Олегу Янковскому принесли целый мешок сухого пороха: рванёт как надо.

Бывало, доморощенные сапёры оставались без пальцев или без глаз. А ещё могли забросить взрывпакет на балкон первого или второго этажа, чисто из хулиганства. Самые изобретательные наполняли бумагой, пропитанной в растворе садовой селитры, корпуса от велосипедных насосов и поджигали. Насос превращался в ракету, она сначала крутилась и ползала по снегу, потом, наткнувшись на препятствие, вдруг взлетала и неслась в случайном направлении, к непередаваемому восторгу автора поделки и его дружков. Буквально вчера к Гаврилычу попал материал по заявлению, что горящая насосная трубка влетела в форточку на третьем этаже и прожгла ковёр гражданке Ивановой. А та – не простая гражданка, в жэке работает и распределяет дефицитные чехословацкие унитазы. Вой такой подняла, что, кажется, содержимое этих унитазов расплескалось на весь район.

– Отстреливай заявителей. Из табельного «макарова», – перебил причитания участкового Лёха Давидович, опер уголовного розыска.

– Громче кричи. Чтоб все слышали. А потом активная гражданка накатает заяву. Получишь и по служебной, и по комсомольской линии.

Сыщик примолк. Они топтались вдвоём на крыльце у входа в гастроном по улице Калиновского, 46. Ничем не примечательный магазин вдруг оказался набит битком. Заведующая позвонила с утра на опорный: пищеторг не выполнил годовой план, и к праздникам подкинули мясного – колбасу «докторскую», как раз для салатов оливье, колбасу «любительскую», сосиски «молочные», а для самых обеспеченных – сервелат по 3 рубля 20 копеек за килограмм. Свиные и говяжьи туши на разруб. Да ещё мандарины. Мало того, особую роскошь ассортименту придали шоколадные конфеты минской фабрики «Коммунарка», обычно отвозимые в Москву и Ленинград. Минску чаще доставался гомельский «Спартак», а в самом Гомеле довольствовались карамельками «Красный Мозырянин».

Говорков отнёс в опорный увесистый пакет, расплатившись по-честному, иначе – взятка. Но привезли много, целый фургон ГАЗ-53. Глазастые бабки заметили, как машина разгружалась со двора. Хватит не только «своим». Страждущие колбасы выстроились в очередь ещё до того, как началась продажа. Как раз по этому поводу два милиционера, старый и молодой, паслись у витрины с обеда и дотемна.

Двумя днями ранее начальник Минского городского УВД приказал для усиления охраны общественного порядка отправить на улицы как можно больше офицеров – в помощь патрульно-постовой службе. Чтоб пугали правонарушителей изобилием милицейских погон и шинелей.

Лёха попал под мобилизацию и честно месил снег вперемешку с грязью на пару с участковым. Пользуясь привилегиями оперативной службы, форму он не надел и ёжился в слегка утеплённой болоньевой куртке да вязаной лыжной шапке. Гаврилыч, заботливо нацепивший вязаный жилет под шинель и тёплые гражданские ботинки вместо сапог, чувствовал себя не в пример лучше. И вообще как дома, вверенный участок он изучил до мелочей.

Сыщик здесь ещё мало кого знал. Он только в текущем году выпустился из Минской высшей школы МВД СССР. По ходатайству начальника МУРа, минского уголовного розыска, получил назначение в столицу республики и койку в общаге с временной пропиской. В городском управлении его обкатали несколько месяцев и отправили в район, «на землю». С напутствием – наберись ума-разума на мелочовке, потом заберём тебя обратно в управление, раскрывать тяжкие.

Поэтому чуть ли не каждый второй житель микрорайона, бежавший в гастроном промышлять колбасу для торжественной встречи Нового, 1982 года (без колбасы вообще 1 января не наступит), здоровался с Гаврилычем, зато игнорировал отиравшегося возле него парня, слегка небритого, ссутулившегося и засунувшего руки в карманы.

Польза от присутствия милиционеров была нулевая. Очередь самоорганизовалась, единогласно проголосовала «в одни руки больше двух кило не отвешивать», и каждый дисциплинированно ждал. Не так, как месяц назад, когда привезли дефицитную красную рыбу, и бойкая дамочка цапнула три вместо положенных двух, а затем принялась защищать добычу, звонко шлёпая рыбьим хвостом по мордасам конкуренток.

Снова что-то бухнуло во дворе ближайшей панельки-пятиэтажки. Наверное, малолетний кулибин несколько часов трудился, спиливая напильником магний с бруска, чтобы секунду наслаждаться эффектом и возмущёнными воплями из форточек в окнах, испуганно задребезжавших от взрывной волны.

– Идём во двор, погоняем пиротехников, – предложил Гаврилыч, поглядывая на часы. – Не ровен час, что-то серьёзное подорвут. Ща как составлю на них протокол!

Участковый сунул руку в планшетку, очевидно, проверяя наличие бланков.

Они сделали всего пару шагов, как предсказание сбылось.

Грохнуло с такой силой, что заложило уши. Взрывная волна толкнула в спины. Лёха матюгнулся от боли. Острое вонзилось под лопатку, пробив тонкую болоньевую ткань.

Шинель капитана оказалась прочнее. Участковый лишь подобрал упавшую форменную шапку с грязного снега и выдернул осколок стекла, торчавший из спины напарника. Тот таращился на магазин.

– Ни хрена себе салют! Погнали!

Опер ломанулся вверх по ступенькам и в дымный проём, где минуту назад светилась неоном витрина с новогодней ёлкой, а сейчас чернела дымная тьма, из которой по одному вываливались оглушённые и растерянные охотники за дефицитом.

– Стой, долбо... трах! – заорал Говорков и бросился к телефону-автомату. Ни в районный отдел, ни в дежурку УВД по номеру 02 он не дозвонился. Матерясь на связь, капитан побежал вслед.

Через минуту Лёха, отчаянно кашляя, вытащил через разбитый витринный проём здоровенного мужика. Спасённый прижимал к себе и не хотел отпускать два нарядных подарочных свёртка – розовый и голубой.

– Брось барахло, ещё накупишься! – гаркнул на него Лёха, но осёкся.

Яркие свёртки оказались комбинезонами, а из-под капюшонов выглядывали детские лица. Очень бледные. И неподвижные...

* * *

«Москвич» ИЖ-412 завелся далеко не сразу. Сержант Вишневецкий затейливо поблагодарил скупое начальство, до сих пор не выбившее для экипажей охраны скоростные «Жигули».

Наконец мотор кашлянул и взревел, чудо ижевских рукодельников вынеслось на улицу. А ведь простому заводскому труженику для покупки этого корыта с болтами приходится стоять в профкомовской очереди. Обычно – лет десять...

– Шестьдесят седьмой, вы где? – протрещала рация.

– Я – шестьдесят седьмой. На Якуба Коласа около Волгоградской. Свернули с Сурганова, – ответил напарник Вишневецкого, младший сержант Борисов. Он едва умещался в машине, отодвинув сиденье назад до упора. – Как приказано, едем на Калиновского, 46, на помощь первомайцам, на взрыв.

– Какого ... члена ... вы сошли с маршрута?! Сработка в сберкассе напротив политеха! Разворачивайтесь! Опоздаете хоть на секунду, пожалеете, что родились!

– Была ж команда – на Калиновского, – хмыкнул водитель, выкручивая руль.

Теперь многое зависело от того, занесли ли эту команду в журнал. В дежурке протирал задницу молодой и нервный старлей. Мерзкий тип, этот запросто переведёт стрелки и соврёт, будто не приказывал гнать в соседний район. Не привык, что сработка в сберкассе или заводских кассах – дело житейское. Крыса, например, пробежала, датчик или проводку хвостом зацепила. Мы же не в США, где полиции приходится гонять гангстеров, грабящих банки!

«Москвич», расцвеченный синими проблесковыми огнями, словно настоящий полицейский автомобиль, круто развернулся, подпрыгнул на трамвайных рельсах и понёсся по Якуба Коласа в противоположном направлении – в сторону центра. Вишневецкий включил сирену.

Ехать было недалеко, в норматив укладывались в любом случае. Оказалось – не зря. Пока половина милиции города суетилась из-за взрыва у первомайцев, кто-то задумал проверить вневедомственную охрану. У самой сберкассы под тревожно моргающей лампой сигнализации замер жёлто-синий УАЗ, похоже – министерский.

– Завалим их как взломщиков? – предложил Борисов, оскалив зубы в улыбке. – Покажем бдительность.

– Охренел? Всё по уставу: товарищ полковник, экипаж № 67 по сигналу о сработке прибыл. И спинку держи ровнее, они любят показуху. Пошли!

Милиционеры оставили «Москвич» довольно далеко, на проезжей части, чтобы старушка не увязла в сугробах у сберкассы. Шли расслабленно, не доставая оружие. Поэтому потеряли драгоценные секунды.

Из дверей вышли двое, бросив на заднее сиденье объёмные баулы. Вишневецкий едва опомнился, когда те сели в УАЗ и немедленно дали дёру. Оба были в штатском.

– Борисов! Дуй в сберкассу, звони, стереги, чтоб больше ни хрена не сп... дили! Я за ними!

Машина завелась с полоборота, словно почувствовала: сейчас не до шуток, заупрямится – спишут к едреням.

Вишневецкий невольно вспомнил любимый прошлогодний телесериал «Место встречи изменить нельзя», где Высоцкий-Жеглов кричит водителю – жми, а тот сварливо возражает – у вражины мотор вдвое мощнее. У УАЗа не особо больше, чем у «Москвича», но он гораздо крепче и сидит выше.

Грабитель, похоже, думал аналогично. Выписав затейливую кривую по улицам, он углубился в частный сектор Сельхозпосёлка, где разъезженные колеи покрылись коркой льда. Вдобавок присыпанные снегом ямы норовили оторвать колесо вместе с подвеской, а на поворотах «Москвич», обутый во «всесезонную» резину, норовил развернуться на 180 градусов. Задница УАЗа неумолимо отдалялась.

Лихорадочно вращая руль, сержант даже не пытался связаться по рации, безуспешно к нему взывавшей.

Редкие жители посёлка отчаянно прыгали в стороны, уступая дорогу. Со стороны казалось, что группа из двух милицейских машин следует на какое-то особое срочное задание.

Наконец деревенская застройка кончилась. Сумасшедшая гонка привела их в Зелёный Луг. УАЗ влетел во двор, намереваясь проскочить его насквозь, но не вышло: дорогу намертво перегородил мусоровоз.

И только сейчас Вишневецкий осознал, что по самые помидоры влип именно он, а не бандиты. Их – минимум двое. Не исключено – вооружены. Против УАЗа его тарантайка – что детская коляска.

Не приближаясь вплотную к жёлто-синей корме, сержант схватил микрофон рации:

– Я шестьдесят седьмой! Первый! Преследую грабителей по адресу...

Ответом был лишь треск эфирных помех и далёкая перебранка, к нему отношения не имевшая.

УАЗ тем временем развернулся. Его фары устремились навстречу, быстро увеличиваясь. Вишневецкий врубил заднюю передачу и с криком «бля-а-а!!!» вдавил газ до упора. Уйти от удара не успел. Бампер УАЗа, прочный как рельса, впечатался в правый борт. Обречённый «Москвич» отбросило и повалило на левую сторону.

Но УАЗ тоже занесло от удара. Он зацепил стойку для выбивания ковров и перевернулся.

Сержант выполз наружу через проём ветрового стекла. Выглянул из-за машины, тотчас в неё угодила пуля.

Матюгаясь на чём свет стоит, Вишневецкий вытащил «макаров». Искренне пожалел, что нет «калаша». Но строчить очередями в густонаселённом квартале... Он высунулся на миг и тоже пальнул из пистолета.

Жители ближайшего дома, привлечённые воем сирен, могли наблюдать сюрреалистическую картину: внизу валяются две разбитые милицейские машины, из-за них вдруг донеслась яростная стрельба. Мелькнули пистолетные вспышки.

Две группы ментов расстреливают друг друга во дворе жилого дома? Дожили...

* * *

Широкую улицу Калиновского запрудила милиция. Наверное – добрая четверть личного состава УВД. У самого гастронома суетились люди властного, совершенно немилицейского вида. Зона взрыва была оцеплена в два кольца – место происшествия и половина микрорайона Восток-1.

Сквозь оцепление прибывало и убывало начальство. Лишь немногие имели реальную причастность к расследованию. Большинство горкомовских и исполкомовских понаехало, только чтобы зарисоваться, показать личную заботу о советских гражданах. Мол, не сидели в стороне, бдили и радели.

Лёха, сидя на скамейке возле пятиэтажки, размял сигарету промёрзшими пальцами.

– Пробежимся по району?

– Сиди уж. Очередное начальство притащится, будет спрашивать: «А где? А почему?»

Лёха крутнул мёрзнущей головой. Шапка потерялась в дебрях гастронома. Наверное, уже пополнила коллекцию вещдоков. И вопросы начальства отнюдь не согревали.

«Вы установили личности всех свидетелей и потерпевших, покидавших место взрыва?»

«Вы приняли меры к охране места происшествия?»

«Зачем вы вошли в помещение до прибытия взрывотехников?»

«Какие вы проводили профилактические мероприятия по предотвращению несчастных случаев в местах скопления людей? Рапорт с объяснением – мне на стол!»

– Выговор или уволят?

– Выговор, – вздохнул умудрённый опытом капитан. – Наказывать тебя вроде как не за что. И меня. А наказывать надо. Три трупа!

– Четыре трупа... Слышал – кассирша умерла в больнице. От ранений и компрессионной травмы. Женщина-покупатель и два грудных ребёнка.

Естественно, руководство думает не только об установлении обстоятельств, но и о прикрытии задницы. Сейчас место происшествия напоминает киношный павильон для съёмок детективного сериала, горят прожектора. Трупы убраны.

Лёша закрыл глаза.

Недавно сцена выглядела иначе. Потому что были раненые, ползавшие по телам в попытках найти своих, опознать хотя бы по одежде, по сумкам, вытащить наружу – вдруг удастся спасти... Рвал на себе волосы мужик из сорок восьмого дома... Жена его минут десять находилась внутри, погребённая под молочными и кефирными бутылками с рухнувшей витрины. От пожара надышалась отравы, сейчас в больнице, в коме. И вытянут ли её врачи – никому не известно.

Вот и сходили за колбасой.

Было заметно, что у капитана руки по-прежнему дёргаются, хоть столько уже жмуров повидал – и висельников на детских спортплощадках, и утопленников в озере у «Трудовых резервов», и «подснежников» после таяния зимних сугробов, и от домашних разборок. Как бы ни зачерствел, его всё равно пробило.

– Гаврилыч, леденцов хочешь? Я в гастрономе пачку стянул.

– Давай.

Они рассыпали леденцы по карманам и принялись сосать их как дети, думая о своём, вполне взрослом.

– Лейтенант, кончай хреном груши околачивать, – вырвал Лёху из размышлений голос Папаныча, начальника отделения уголовного розыска, непосредственного босса. – Руки в ноги и топай по квартирам. С людьми своими поговори, кто у тебя на связи в районе. Завтра отпишешься. Чем больше бумаги, тем чище зад, понял? Заодно готовь себе мыло и верёвку.

Опер обречённо склонил голову – что уж не понять-то, особенно про мыльно-верёвочный набор.

– Как вопрос формулировать? Что вы знаете о террористическом акте в гастрономе?

Папаныч хватанул его за грудки и встряхнул.

– Думаешь шутки шутить, падла?! Полслова брякнешь мимо кассы – урою! Запомни! Был взрыв карбида в ацетиленовом генераторе, несчастный случай, ложная тревога, серьёзно пострадавших нет, слухи о погибших – клевета. Усёк, бестолочь?

– Я прослежу, – пообещал Говорков.

Затем участковый поплёлся за дом, в том самом направлении, куда собирались до взрыва. Лёха пристроился рядом, как привязанный.

В тёмно-серой пятиэтажке унылого хрущёвского стиля уже в первой квартире оперативника и участкового послали по известному адресу. Оказывается, два раза за вечер ходили-спрашивали о взрыве, вы третьи. Или там что-то вправду серьёзное?

– Нет-нет, неисправный сварочный баллон, витрина побилась, – соврал Лёха и дал задний ход. На улице зло бросил капитану: – Начальства здесь крутилось больше, чем нормальных людей. А о координации не договорились.

Участковый иронично поднял бровь. Мол, ожидал чего-то другого?

– Лёха, вверх пошли, к трём столбикам. Там в доме 54-3 толковый мужик живёт. Побазарим.

У подъезда «столбика» крутились знакомые лица – опера из МУРа. Старший по особо важным, у которого Лёша проходил стажировку на последнем курсе в Высшей школе МВД, опознал воспитанника и сочувственно спросил:

– Твоя земля? Ну, крепись, браток. Всё, что нас не убивает, делает сильнее.

– Понял я. Выживу – пойду работать вместо автомобильного домкрата. Сильный же буду? – Он взъерошил грязные волосы в кокетливом блеске снежинок.

– Кончатся выходные, Алексей, выпишут тебе орден святого Ебукентия с закруткой на спине, и заходи в спортзал УВД. Неделю уже прогуливаешь.

– Если отстранят, на турнике крутись хоть сутки напролёт! – эти слова он произнёс в тёплом подъезде, где слушателем был один Говорков.

Тот не замедлил отозваться.

– Раз городские трутся, они и здесь наверняка опросили. Но им не всё скажут. На восьмом один нормальный мужик живёт, торгаш. О котором я тебе говорил.

– Так нормальный мужик или торгаш?

– Знаешь, среди спекулей тоже нормальные попадаются, – Гаврилыч вызвал лифт. – Если и крутит, то края видит. С понятием человек. Помню, купил он «Жигули» новейшей модели, ВАЗ-2106. Наверное, одна из первых в Минске. На четверть часа около дома оставил, выходит: нет ни магнитолы, ни запасного колеса, на двери выцарапано слово из трёх букв. Если бы просто обворовали – понятно, много сейчас желающих машину раздеть. Чаще залётные, их искать – что грибы на асфальте собирать. А вот слово из трёх букв – точно дело рук местного хулиганья. Я вычислил их за день. И колесо с магнитолой вернули, и родители денег дали на покраску двери. В общем, Бекетов мне на опорный принёс электрическую пишущую машинку «Ятрань». Бесплатно, передачей с баланса на баланс. Начальнику РОВД стуканули, он тут же велел её забрать и себе в приёмной поставить.

– Натрави мелких, чтоб ещё царапнули. Будет вторая пишмашинка.

– Вряд ли, – участковый снял шапку, обнажив несминаемый седой ёжик на макушке, и промокнул влагу платком. – Бекетов гараж купил. У кладбища. Чаще туда отгоняет. Раньше лень ему было.

Лифт остановился. На лестничной площадке, тесной, Лёша заметил, что одна дверь приоткрыта, внутри горел яркий свет.

– Можно, Евгений Михайлович?

Капитан двинулся вперёд, опер шагнул за ним и почувствовал неловкость. В зеркале, занимавшем половину стены прихожей, отражались оба вошедших. Лёха увидел себя и участкового словно со стороны. Невысокий пожилой капитан с тоскливым выражением на лице, в потёртой шинели, само воплощение долгой, но не слишком удачной карьеры. Рядом – парень немного выше, в куртке мешком, с распухшим от соплей курносым носом, озябшие руки оттянули карманы.

– Ваши всё уже записали. Но – проходите. Теперь чего уж там...

Глянув мимо крупной, представительной фигуры Евгения Михайловича, Лёха увидел женщину лет шестидесяти в чёрном платке. Она шагнула в прихожую и начала завешивать это зеркало.

С нехорошим предчувствием опер проследовал за капитаном, не раздеваясь, в зал. Тот ослеплял стандартным советским шиком: дорогим цветным телевизором «Рубин», югославской стенкой с набором хрустальной посуды внутри, хрустальной же люстрой на потолке, коврами на полу и на стене. Но богатство не принесло счастья обитателям этого нескромного жилища.

В центре стола возвышался небольшой фотопортрет в рамке, перехваченный чёрной лентой. Милое женское лицо, совсем не старое. Теперь – мёртвое.

– Не шумите только, – добавил Бекетов. – Я Гришу уложил, пока тёща не пришла. Пусть поспит последнюю ночь, не зная, что его мама...

Голос дрогнул. Мужчина не рыдал, не заламывал руки, был бледен и спокоен, между фразами блеклые губы сжимались в линию, у широких скул перекатывались желваки. На чисто выбритом лице краснел свежий порез.

– Так вы... – догадался Лёша.

– Побывал в треклятом гастрономе. Потому что София упёрлась – ма-а-ма придёт, нужен майонез на салатик. Майоне-ез! – название продукта он произнёс как ругательство, и лейтенант подумал, что человек сейчас сорвётся. Но тот судорожно сглотнул, отчего кадык дёрнулся над воротом зелёной футболки, и взял себя в руки самым буквальным образом – обхватив ладонями плечи. – Сходил бы я сам, но она не согласилась – вдруг не то возьмёшь! Я – с ней, боялся – толкнут. Она два месяца лежала в седьмой на сохранении... Два месяца лежала...

Лейтенант и капитан украдкой переглянулись. Значит, в семье Бекетова оборвалась не одна – две жизни. И порез на лице не из-за бритвы.

– Евгений Михайлович, не знаю, что сказать. Может, вам чем-то помочь?

Вдовец мазнул взглядом по лицу участкового.

– Бытовые вопросы решу сам. Сам. От вас нужна одна помощь – найдите убийцу.

– Нам сообщили, что просто взорвался баллон, оставленный сварщиками... – начал Лёха и примолк, чувствуя, что молотит чушь.

– Да, так решено сообщить. В газетах не будет ни слова о жертвах, чтобы избежать пересудов и паники. Но эксперты нашли остатки электронного устройства. Возможно – от дистанционного взрывателя. И вообще, сварочные баллоны сами по себе не взрываются. Если бы случилась утечка ацетилена, там бы воняло хуже, чем в сортире. Я был в магазине – никаких особых запахов.

Вот почему Папаныч так взвился, когда я брякнул про теракт, догадался Лёха.

– ...Это был террористический акт, – припечатал Бекетов. – Погибла моя жена и нерождённый сын. КГБ ищет. Но если они не найдут виновного, дело спустят на тормозах. Есть же официальные ответственные – сварочная бригада, оставившая баллон с карбидом в торговом зале, и заведующая, допустившая торговлю при наличии небезопасного соседства.

– А подрывник, уверившись в своей безнаказанности, совершит новый теракт, – подлил масла в огонь Говорков.

– Да! В КГБ, конечно, работают профессионалы. Но – слишком высокого полёта. Вы ближе к земле, знаете местность, людей. Наверняка что-то раскопаете быстрее. Если от меня нужна какая-то помощь... Гаврилович, вы в курсе.

– За предложение помощи – спасибо, – согласился Лёха. – Пока она нужна только в одном. Вы – человек заметный, мне капитан сказал. Получается, зашли в торговый зал, и кто-то нажал кнопку портативного передатчика. Хотели убить персонально вас, замаскировав под теракт?

Бекетов отрицательно дёрнул головой.

– У меня нет врагов. Во всяком случае – таких, кто хотел бы меня убить.

Их разговор прервал заспанный мальчишка, вышедший из спальни.

– Папа! Я есть хочу. Мамины котлетки ещё остались?

Отец постарался закрыть собой портрет с чёрной полоской.

– Идём на кухню. Конечно, сынок, сейчас покушаешь.

Не прощаясь с ним, оба офицера попятились в прихожую, а оттуда к лифту.

– Гаврилыч! Представь, каково это – кормить ребёнка котлетой, зная, что женщина, их нажарившая, лежит в морге и больше никогда ничего не приготовит?

Тот только шинельными плечами пожал. Что на это скажешь...

Глава 4

На прощанье Марьсергевна шепнула: где комитет комсомола университета знаешь, заходи.

Егор с готовностью кивнул, хоть понятия не имел, где находится сам университет. Ровно так же не представлял местонахождение общежития и лихорадочно соображал, как выяснить. Отколоться от спутников, спросить у прохожего, где БГУ, там наплести о поисках родственника, получившего койку в студгородке...

– Пошли, что ли? – спросила Варя. – Ты же на Машерова живёшь в общаге номер четыре, где и все иногородние юристы? Точно! Я тебя видела. Как-то не обратила внимания.

– А сама ты – с юрфака?

– С филфака. Только не говори, что не знаешь комнаты филологинь на четвёртом этаже. Ваши постоянно туда бегают, когда свербит.

– Пошли.

Они помахали остальным членам группы и направились на противоположную сторону Привокзальной площади, отмеченной двумя высокими прямоугольными башнями в типичном стиле сталинского ампира.

– Пешком?

– Если ты великий спортсмен, то можешь и пешком. Я девушка хрупкая.

Егор мигом отобрал у неё пакет с московскими покупками, нетяжёлый. Вообще-то, он чувствовал какую-то непривычную лёгкость в новообретённом теле, оно находилось в лучшей форме, чем прежнее.

– Ну, поехали.

– Только надо вспомнить, какие троллейбусы идут на Немигу. Проспект раскопали. Вот построят метро – добираться будет легче.

Егор как губка впитывал каждое слово. Немига? Метро?

В прошлой жизни достал бы смартфон и мигом восполнил пробелы, узнал, где университет и юрфак, зашёл бы на сайт юрфака и вычислил свою группу, нашёл однокурсников в соцсетях... Без интернета остался всё равно что слепым.

Слепые развивают оставшиеся органы чувств. Настолько, что практически «видят» ушами. Он же мучается без трубы и доступа в Сеть менее суток. Не приспособился.

Спутники по московскому вояжу были почти не знакомы раньше, прежний Егор если и пересекался с ними по комсомольской работе, то эпизодически. Всё равно обратили внимание на замкнутость и молчаливость. Лишь Мюллеру перемена в нём пришлась по душе.

А в своей группе? Он не знает студентов в лицо и по имени, хоть вместе как бы пятый год. Тот Егор был «комсомольский вожак», то есть массовик-затейник общественных мероприятий. Новый Егор не знает номера группы. Преподавателей в лицо. Аудиторий для занятий. Инопланетянин!

Что-то, конечно, выхватит из случайно оброненных фраз. Но на прямой вопрос об общеизвестных вещах или вообще не даст ответа, или сморозит чушь.

Сели в троллейбус.

– У тебя есть талончики? У меня кончились. Давай мелочь, передам водителю.

По случаю раннего утра салон был почти пустой, холодный. Пар от дыхания замёрз на стёклах, сделав их непрозрачными. Зато минский транспорт оказался дешевле московского метро, талончик стоил 4 копейки. И, конечно, очень удобно, что российские рубли не нужно менять на белорусские. Советский рубль – как евро, одинаковый на большом пространстве.

Варя метнулась, прокомпостировала талончики, один отдала Егору.

А его осенила идея.

Варя в 1981 году – как рыба в воде. Его прежнего почти не знает. Она – неоценимый кладезь бытовой информации.

– Слушай... Что ты вечером делаешь?

– Ну как же... – изумилась она. – В 19:30 по первому каналу «Джентльмены удачи». Ну? Лошадью ходи! Пасть порву, моргалы выколю! Ладно. Беспомощный ты какой-то, выручу. Настюхе «Рекорд» привезли. Старый, чёрно-белый, но показывает. Придёшь?

– А удобно?

– Если девушки зовут, всегда удобно! – Варя на холоде разрумянилась и стала даже ничего. Особенно если переодеть, снять ужасную розовую беретку, а мышино-серое драповое пальто поменять на элегантную куртку.

– Номер комнаты?

– Четыреста четыре.

– Приду.

Они поболтали о вещах отвлечённых, о книжках и фильмах. Тема безопасная. Если бы Егор назвал что-то, вышедшее после 1981 года, всегда есть оправдание – ты не читала или не смотрела, ну так обрати внимание. Тем более, в СССР были недоступны масса фильмов из голливудской классики 1960-х и 1970-х годов. Он упомянул «Кабаре» с Лайзой Миннелли и вестерны с Клинтом Иствудом – «За пригоршню долларов», «На несколько долларов больше», «Хороший, плохой, злой».

– Их же не показывали в кинотеатрах! – изумилась Варя.

– Знаешь, есть такая штука – видеомагнитофон. У одного знакомого был, тот привёз из-за границы, и кассеты. Подключаешь к телевизору и смотришь.

Она даже рот открыла, впечатлившись.

– То есть не надо покупать билеты в кинотеатр? Или ждать годами, когда покажут по телевизору?

– Именно.

– Хорошо же живут буржуи!

– Благодаря безудержной эксплуатации рабочего класса, – тут же выпалил Егор, тревожно оглянувшись. Вдруг кто-то из пассажиров услышит, достанет удостоверение КГБ и загребёт обоих.

– Ты такой смешной! – захихикала девушка. – Так здорово пародируешь эти скучные речи на политинформациях. Ой! Объявили площадь 8 Марта, выходим.

Под лёгким снежком, болтая, они добрались в общежитие БГУ № 4 на Машерова, 9, пятиэтажное кирпичное здание, несуразно выпирающее на тротуар, выбившись из ряда более современных столбиков. Правда, смотря с чем сравнивать. По сравнению с московской застройкой двухтысячных это не современность, а дремучая архаика.

Пропустив девушку вперёд, как джентльмен, Егор увидел, что она предъявила пропуск вахтёрше и получила взамен ключ. Он тоже достал пропуск, но толстая тётка в меховой жилетке ключа не дала и только зло буркнула:

– Ну? Что уставился? Дрыхнут твои ещё. Не выходили, ключ не сдали.

На пропуске значился 346-й номер комнаты, Варя свернула вправо, Егор, соответственно, влево. Топая по коридору, выискивал глазами лестницу на третий этаж. Навстречу попадались студенты, им кивал, тщательно дозируя радушие: мол, с тобой знаком и здороваюсь, но не настолько, чтоб кидаться на шею с воплем «друган!» или долго трясти руку.

Перед тем, как толкнуть дверь с цифрами 346, на секунду зажмурился... Там пацаны, знающие прежнего Егора как облупленного. В общагах сам не жил, но был наслышан и понимал, что здесь прочерчена очень тонкая грань между «моё» и «общее». Что все в курсе любых дел соседей. Что... А, чёрт с ним, будь что будет!

С таким настроением и шагнул внутрь.

В комнате на четыре койки, по две у правой и левой стены, суетились три парня лет двадцати. Заправленная была только одна, и на ней лежали чьи-то вещи.

– Привет!

– А, наш москвич прикатил, – обернулся толстяк. – Как Москва?

– Не поверишь. Стоит как стояла.

– Что привёз?

– Привёз. Но – вечером. Сейчас помоюсь и убегаю.

– Тебе-то куда? – удивился пухлый. – Это нам протирать жопу на лекции. Ты, пятый курс, дедуешь. На стажировку когда?

– 4 января. Но ещё дела есть.

– Гриня, отстань от Егора, – бросил другой.

Третий промолчал. Он, одетый по-зимнему, деловито совал в портфель книжки и общие тетрадки.

Скинув пальто и шапку на убранную кровать, Егор пихнул динамовскую сумку под неё и снова вышел в коридор. Похоже, сокамерники моложе и собираются на занятия. Удачно. Надо дождаться их ухода и, оставшись в одиночестве, осваиваться.

С деловым видом и спешащей походкой он двинулся прочь, поставив себе тривиальную задачу: отыскать туалет. Во-первых, пора облегчиться, во-вторых, там проще убить несколько минут, никому не мозоля глаза. Отдельного санузла на блок из двух комнат, как в приличных московских общагах, здесь не наблюдалось.

Туалет по аскетизму сантехники напомнил один общественный бесплатный, виденный в Вязьме лет десять назад. Или тридцать вперёд, как считать. Хуже всего, там были только толчки и раковины с единственным краном и холодной водой. Где-то же должен обнаружиться душ... Хотя бы несколько кабинок на всю ораву.

Наручные часы «Луч» показывали восемь пятнадцать. Студенты первой смены свалили на пары. А Егор вернулся в комнату.

Итак, его кровать первая справа. Заправлена аккуратнейше, одеяло натянуто ровно и туго, даже валявшиеся шмотки Грини его не смяли. Егор вытащил сумку, съездившую в Москву, и большой чемодан, достойный размером таджикского гастарбайтера.

Осмотр внутренностей занял довольно много времени.

Больше всего помогли письма матери. Они были сложены в ровную пачку, перетянутую тесёмкой. Толстую. Егор, скорее всего, ей тоже писал часто, потому что многое было ответом на его слова.

Некоторая неловкость, всё же чужие письма, прошла. Теперь это его жизнь, его прошлое и письма тоже адресованы ему.

Оказывается, у него имеется старшая замужняя сестра, живёт там же, в Речице. Замужем, муж пьёт, но «в меру».

Об отце не нашёл ничего, кроме записи в свидетельстве о рождении: отец – Егор Елисеевич Евстигнеев, белорус. Ушёл из семьи, умер или сидит в тюрьме – можно предполагать что угодно.

Переписка с мамой была щемяще-трогательной... Выдав старшую дочь замуж, та массу сил отдала сыну, возлагая на него радужные надежды: учился на отлично, занимался спортом, комсомолец, ждёт большое будущее и т. д.

Егор приуныл. Он не знал, хорошим ли человеком был прежний теловладелец. Иногда за такими, образцовыми внешне, скрываются конченые гниды, лишь притворяющиеся положительными ради карьеры. Но, быть может, этот провинциал и вправду положительный. Из тех, о ком говорил руководитель диплома: готовый рвать из-под себя, выкладываться ради достижения цели и благодаря этому обходить на повороте ленивых и расслабленных москвичей. А также минчан. Если приехавшему из Москвы белорусская столица казалась провинцией, для районных парней и девчат она была достаточно высокой целью, чтобы обдирать бока, к ней стремясь.

В любом случае соответствовать его поведению не просто сложно. Невозможно. Даже пять минут не выдержать подобную образцовость.

Переписка с мамой оборвалась летом 1981 года. Телеграмма сестры: мама умерла.

Жаль. Но, с другой стороны, проще. Родителей нет. Нужды в общении с сестрой – тоже.

Теперь одногруппники.

Он перебирал толстую пачку фотографий. Егор снимался много – один, с двумя-тремя сверстниками. К сожалению, в отличие от «Инстаграма», комментариев никаких. Подписей – тоже. Кто эти люди?!

Отдельная пачка фото касалась спорта. Рассыпав их по одеялу, Егор не мог поверить глазам. Он смотрел на изображения своего нынешнего тела, облачённого в кимоно и выделывающего трюки, виденные только в голливудских мордобойных боевиках.

Удар ногой в прыжке. Подсечка. Болевой захват. Удар кулаком. Удар коленом в промежность, проще говоря – по шарам. Удар пальцами по глазам. Удар головой в переносицу. Блокирование рукой удара шестом. Удар из переката. Блокирование удара ножом. Удар локтем. Удар ребром ладони по стопке кирпичей, рассыпающихся в прах...

Он почесал затылок. Если парень, освоивший карате на уровне чёрного пояса, действительно завладел его прежним телом в 2022 году, то будет сильно разочарован. А пришелец из будущего ненароком угодил в тело доморощенного Брюса Ли. Даже учитывая, что некоторые кадры постановочные, нет сомнения, обучен тот многому... Только ни черта не помнит.

Егор ощупал кисти рук. Стало понятно, откуда мозоли на костяшках пальцев и на ребре ладони – от миллионов ударов по разным твёрдым предметам.

Только как раскрыть, расконсервировать это умение? На одних рефлексах далеко не уедешь, надо понимать, что и для чего делаешь.

В милиции наверняка пригодится.

А ещё надо принять в расчёт, что карате – это не пистолет, готовый к стрельбе годами и нуждающийся только в периодической чистке. Карате нужно заниматься, если не каждый день, то сколько-то раз в неделю. Задача!

Где и с кем тренировался Егор? И как спортсмены встретят его, напрочь забывшего тактику, правила, методики?

Подумав, он решил: с прежними знакомыми придётся рвать. Искать секцию, где Евстигнеева никто не знает. Вот только и сам он никого не знает в этом городе, чтобы спросить совета. Разве что у Вари узнать: где в Минске делают чаков норрисов?

Очередная фотка похоронила надежду запустить занятия с нуля. На ней был изображён зал, масса народу и довольный как слон Евстигнеев в кимоно на первой ступеньке пьедестала почёта. Бли-ин, если он выиграл сколько-нибудь представительные соревнования, в Минске его опознает любой рукопашник, расстроился Егор. Проще сломать ногу и оставить спорт.

Он добрался до учебников и конспектов. Толстые тетрадки, исписанные аккуратным, почти женским почерком, хранились с первого курса. Книжек было много – со штампом библиотеки юридического факультета, но в основном без него, собственные. Уголовный кодекс. Уголовно-процессуальный. Гражданский. Гражданско-процессуальный. Кодекс законов о труде. Кодекс...

Егор их отложил. Нужно узнать, что сдавать на госах и что понадобится на практике-стажировке. Ну не перечитает он книг за четыре с половиной курса универа! Самые важные по диагонали – в лучшем случае.

Зачётная книжка. «Отл.», «отл.», «отл.»... опа, есть и «хор.» – по особенной части гражданского права, гражданскому процессу, английскому языку. И на солнце бывают пятна.

Комсомольский билет.

Приписное свидетельство.

Вау, сберкнижка! Заведена год назад гражданкой Евстигнеевой для сына Егора Егоровича. Наверное, заранее разделила сбережения между дочерью и сыном, чтобы не цапались. На книжке было... ого! Целых 800 рублей. Предшественник аккуратно снимал по 30 в месяц, ушло 120. 680 в остатке, прибавка к будущей стипендии и даже к первой зарплате.

Нынешний Егор, конечно, не уложится в одну только стипендию. Нет навыков жить экономно. Да и нужно ли себя ограничивать до предела? Скоро же заест тоска от жизни в первобытных условиях, тем более – без интернета, смартфона, приставки, клубов, с ездой на троллейбусе за 4 копейки, а не рассекая на «Хонде Аккорд».

Перебрал гардероб, где нашёлся тщательно выглаженный костюм с галстуком и набором светлых рубашек. Естественно – куча спортивного. А вот чего-либо для соседей по комнате в сумке не обнаружил. Или примерный комсомолец был конченым жмотом, или намеревался отовариться в «Елисеевском», где вместо покупок только таращился в зеркало.

Егор запер комнату и отправился искать продовольственный магазин. Надо же купить какую-то мелочь, без неё неудобно идти в гости к филологиням. Чего-то вкусного, выдаваемого за гостинец из Москвы. Заодно самому решить продовольственный вопрос – где, как и за сколько питаться, не имея ни кредитной карточки, ни скидочной для фудкорта.

Один гастроном он заметил по пути от автобусной остановки до общежития. Именно там в очереди он невольно подслушал разговор двух бабушек о страшном взрыве накануне на Калиновского и «сотнях погибших».

Вот в какой спокойный город он приехал.

Не дай бог его самого приткнут к расследованию подобного дела.

Внутренний голос ехидно заметил: а запросто.

* * *

Порог Первомайского РОВД Лёха переступил в виде образцового оловянного солдатика: в парадной форме, начищенный, выбритый и отутюженный.

Его сосед по кабинету Василий по прозвищу Вася-Трамвай явился ещё раньше, сияя белой рубашкой и блестящими погонами. Оба были не в восторге от парадности. Служба в розыске приучает не афишировать на улице принадлежность к милицейскому ведомству, отчего Лёхе сходил с рук его басурманский имидж с щетиной и курткой, словно отобранной у бомжа. Впрочем, куртка нуждалась в ремонте и стирке после случившегося в гастрономе. А факт нахождения опера в гражданке, когда должен был изображать уличного милиционера, не остался вчера без внимания городского начальства, искавшего любой повод для «оргвыводов».

К тому же на этот день им выпало дежурство в усиленном варианте, то есть вдвоём.

– Тридцатое декабря, – уныло бросил Василий, перелистывая настольный календарь. – На гражданке люди уже к Новому году готовятся. Вечером по первому каналу покажут «Джентльмены удачи». А тут – дежурство, сиди как пень в райотделе до утра. Отвечай на дурацие звонки «алло, милиция?» или носись по вызовам.

«Трамваем» Лёхиного напарника звали отнюдь не за богатырское телосложение, под стать многотонному транспортному средству. Василий, наоборот, был ростом невысок и фигурой тщедушен. На одной из первых самостоятельных вахт он надежурил труп. Человек, явно отравленный, сел в вагон на первомайской территории, там же ему стало плохо. Вася, забив на раскрытие, потратил полдня, чтобы доказать: потерпевший окончательно дал дуба, когда трамвай громыхал уже по Советскому району. По правилам, когда место преступного посягательства неизвестно, «глухарь» со жмуром виснет по месту смерти, в данном случае доставив головную боль уголовному розыску соседнего Советского РОВД.

– В ленкомнате телевизор есть. Если не выдернут на происшествие, глянем.

– Хорошо смотришься! – оценил его вид Василий. – Подмылся, подбрился. Наверное – исподнее чистое надел. Если залюбят тебя до смерти, чтоб сразу в этом и похоронили.

– И тебе доброе утро, приколист.

Лёха повесил шинель в шкаф. Из зеркала на него глянула физиономия, далёкая от лучшего состояния – бледная от недосыпа и волнения. Да и в промежутках между неприятностями, у оперов всегда недолгими, он совсем не годился на амплуа театрального героя-любовника. Слишком худое лицо, зауженное в нижней части так, что о подбородок можно уколоться, было украшено редкими тёмными усами. Серые глаза никак не желали отсвечивать стальным блеском и несокрушимой уверенностью. Чёрные прямые волосы Лёха всегда стриг коротко – отпущенные на свободу, они норовили разбежаться в непредсказуемые стороны. Между подбородком и узлом галстука нервно дёргался острый кадык.

«Зато уши не торчат», вспомнил он мамино утешение и отправился к столу, чтобы привычным движением открыть сейф с папочками документов о нераскрытых преступлениях, при виде которых хотелось взвыть дурным голосом. Полюбоваться на картонное великолепие не успел, репродуктор внутренней связи оповестил о скором начале пятиминутки.

Речь держал сам начальник РОВД, явно уже накачанный в горуправлении по самое не могу. Говорил он путано, отрывисто, не так как обычно, потому что призывал к бдительности и интенсивной работе, не имея права откровенно признаться при всех: у нас на районе теракт с четырьмя трупами и полусотней пострадавших, настоящий преступник не известен и не схвачен, и это полный шиздец, товарищи офицеры. Ограничился лишь упоминанием обо всем известных обстоятельствах: сварщик, оставивший в людном месте заряженный карбидом ацетиленовый генератор, и заведующая магазином задержаны. Прокуратура возбудила уголовное дело о нарушении правил техники безопасности и должностной халатности.

– Суд, а он когда-нибудь состоится, пройдёт в закрытом заседании, населению про трупы не полагается знать, – шепнул Вася-Трамвай.

Лёха согласно кивнул, слушая начальника РОВД, напоминавшего об обязанности милиции пресекать ложные слухи о погибших.

Затем выступил замполит с причитающимся ему оптимизмом – о социалистическом соревновании и о передовиках минской милиции, на которых нужно равняться всем. В качестве положительного и в данную минуту недостижимого в своём совершенстве примера майор привёл подвиг экипажа из охраны Советского района. Милиционер-водитель на Иж-412, умело применяя вверенную технику, преследовал и загнал в тупик УАЗ преступной группы (в зале раздались недоверчивые смешки), где задержал злодеев с применением табельного оружия, причём применение признано законным, что означает – применять его нужно, но только с соблюдением инструкции по применению, а не так как у нас применялось в прошлый раз...

– Если не уволят на фиг, попрошусь перевестись в охрану, – тихо пробормотал Лёха.

– Я бы лучше в ГАИ, – так же тихо ответил Вася-Трамвай. – Мне в кадрах рапорт показывали. «В связи с трудным материальным положением прошу перевести меня в ГАИ».

– В ГАИ оклады такие же.

– Оклады – да. А материальное положение лучше.

Пятиминутка уложилась в положенный час, закончившись обычной раздачей кнутов и пряников при явном дефиците вторых. Папаныч мотнул лысой головой – пошли, мол, выразительно глядя на группу оперов с напоминанием, что сейчас будет продолжение заседания. А к раздаче пряников добавится вишенка на тортике. Он же первым просеменил из ленкомнаты на лестницу, ведущую на второй этаж, уверенный, что паства непременно подтянется следом.

Начальника Первомайского угрозыска звали Папанычем не за сходство с Анатолием Папановым, а за любимую фразу, заимствованную у Лёлика из фильма «Бриллиантовая рука»: бить буду аккуратно, но сильно.

Кабинет Папаныча, увешанный кубками по боксу времён молодости обитателя помещения, вместил оперов отделения и гостя, представительного мужика при костюме и галстуке.

– Знакомьтесь, парни. Виктор Васильевич Сазонов из Управления КГБ по Минску и Минской области.

Кто-то в лесу сдох, догадался Лёха. Чтобы такой весь из себя важный чин из «комбината глубинного бурения» заявился к младшим братьям по разуму, да ещё к конкурентам... О вражде министра внутренних дел СССР Щёлокова и председателя КГБ Андропова сплетни долетали даже до районных отделов, накладывая печать на взаимоотношения между службами.

Гэбист, в отличие от бестолкового замполита, говорил кратко и по существу, не повторяя через раз слово «применение».

– ЧП в гастрономе можно списать на несчастный случай в результате халатности. Но есть два обстоятельства, свидетельствующие о злом умысле. Во-первых, наши эксперты в один голос говорят: закрытый баллон с ацетиленом сам по себе не загорится и не взорвётся. Только от сильного нагрева. Но в торговом зале было не жарко. Постоянно открывалась входная дверь, до батареи отопления больше пяти метров. Во-вторых, под обломками найден фрагмент карманного радиоприёмника «Селга». При наличии познаний в электронике достаточно перестроить контуры приёмника на частоту, на которой не ведётся радиовещание, и присоединить взрыватель к динамику. Маломощный передатчик, способный активировать взрывное устройство, по размеру не больше трёх-четырёх пачек папирос «Прима», если расстояние невелико. Например – до пятидесяти метров. Пока мы не разберёмся досконально, расследование не закончится.

– Ваша епархия. Мы к антитеррору отношения не имеем, – пожал широкими плечами Папаныч.

– Районная милиция имеет отношение ко всему, что происходит на её территории и нарушает общественный порядок, – возразил Сазонов. – Поэтому госбезопасность обращается с просьбой о помощи в поиске любой полезной информации. Вы больше осведомлены о местных условиях и имеете лучший контакт с населением, – он набрал воздуха, собираясь с духом, и удивил признанием: – Мы рассчитываем на ваше участие, товарищи офицеры, несмотря на сложные отношения между нашими организациями. Обещаю: каждый, добывший полезную информацию, будет поощрён. Связь через товарища капитана, – он кивнул на Папаныча. – У меня всё.

За гэбистом закрылась дверь. Начальник розыска проводил его недовольным взглядом. Затем обернулся к своим.

– Давидович! Твоя же земля?

– Так точно, – кивнул Лёха.

– Скажи спасибо, что преступление зарегистрировано не по линии УР. Взъе... взгреют только Говоркова.

– За что?

– Участковый отвечает за всё на своём участке. Вы заходили в магазин до взрыва?

– Так точно. Колбаски прикупить, пока толпа не налетела.

– Мясоеды, мать вашу... Говорков обязан был посмотреть, что за хрень в людном месте стоит. Теперь поздно жалеть. Слушайте. Про поощрение от КГБ – это в пользу бедных. Милиция раскроет и получит «спасибо, иди в жопу», сами нагребут ордена и звёзды на погоны. Поэтому, если вдруг нароете полезное, сначала дуйте ко мне. Я решу, как использовать. Всем ясно? Занимайтесь обычными делами. Теракт – не повод откосить от раскрытия краж из подвалов и магнитол из машин. Свободны!

Едва только выйдя в коридор, Лёха услышал по соседству характерный грохот двери, открытой ударом человеческого тела. Метрах в десяти из кабинета начальника отделения по борьбе с хищениями социалистической собственности вылетел Дима Цыбин, в своё время одногруппник по школе МВД. Тот выглядел мученически, словно на ковре у начальства был подвергнут самому изощрённому половому насилию. Светлые глазки подрагивали, а выражение лица вызывало ассоциации с верным мужем, застигшем у жены любовника, к тому же избитым любовником в кровь и вопрошавшем: за что мне такое...

– Дима, что у вас?

– Да как всегда, – отмахнулся опер из службы, обычно считавшейся наиболее благополучной. – Новый год завтра, а необходимо, хоть сдохни, выявить преступление по линии розничной торговли или обслуживания населения.

– Или? – начал догадываться Лёха.

– ...Или наш отдел ОБХСС в годовой отчётности будет выглядеть хуже, чем Советский или Партизанский, за что мой фюрер отблагодарит по полной. Знаешь, как скверно, если с тобой в отделе трудится активный пидарас, и он – твой самый непосредственный начальник? – Дмитрий выразительно провёл ладонью по собственной джинсовой заднице, намекая на её секс-страдания, пусть даже – сугубо моральные. – Не ценишь судьбу, Лёша. Ваш Папаныч – ангел без крыльев по сравнению с нашим... гм... крылатым.

Глава 5

Гриня вернулся первым с занятий. Пока разувался, Егор его спросил:

– Слушай, я в Речицу на Новый год не поеду. Мама умерла, смотреть на мужа сестры тошно. Как в общаге Новый год встречают?

– Ну, мы соберёмся с нашим курсом. Отметим.

Ответ был не слишком развёрнутым. Егор решил поднажать.

– Я вот тут сухой колбаски привёз из Москвы. Думал – к Новому году, в своей комнате. Знаешь же, у меня в своей группе отношения не со всеми хорошие. Считают зубрилой...

Он шёл по тонкому льду. Но, в случае чего, Гриня вряд ли знал о деталях взаимоотношений на старшем курсе. Оказалось – знал.

– Хочешь начистоту? – Студент сидел на койке напротив, покачивая в руке ботинок с налипшим снегом. Мелкие, глубоко посаженные глазки на одутловатом лице смотрели прямо и довольно жёстко. – Стукачом тебя считают. Откажешься пить, мол – великий спортсмен, режим и всякая такая фигня, потом настучишь в деканат или комитет комсомола: кто сколько пил, какие песни горланил. Никого пока не отчислили, и то хорошо, но стипендии по твоему доносу лишали. Рыло после этого не начистили, потому что каратист-супермен, да и связываться не хотят. Ты никогда не думал, почему на пятом курсе тебя поселили с нами – с третьим? Так что бери свою колбаску из Москвы и катись с ней... куда-нибудь.

– Ты прав. Репутация именно такая. На самом деле всё несколько иначе, но не буду разубеждать. Скажи, мне исчезнуть на Новый год, чтоб вам не мешать?

– Как хочешь. Мы всё равно пойдём на второй этаж. А потом в Мраморный зал.

– А Татьяна?

– Мне почём знать? Девка видная. Но ищет принца, а не приезжего из района вроде тебя.

Знать бы ещё, что это за фифа, о которой знают студенты с других факультетов и даже сосед-третьекурсник, сделал себе заметку в памяти Егор. Имя очень распространённое, но все моментально врубаются, какая Татьяна имеется в виду.

– Сам такой.

– Да, я из Лунинецкого района, – не стал спорить Гриня. – Поэтому не замахиваюсь на мисс БГУ. Получу должность зам прокурора района, и все мисс Лунинец мои. Поверь, там встречаются вполне аппетитные.

Информация оказалась ценная. Егор вытянул из тумбочки кольцо сухой колбасы с содранной оболочкой Минского мясокомбината № 3. Отхватил сантиметров десять и кинул Грине, поймавшему кусок на лету.

– Не по поводу Москвы и даже не по случаю Нового года. Просто – угощайся. Не бойся, никому не скажу, что ты взял её из рук главного стукача универа.

– Да я без комплексов, – Гриня тотчас отхватил зубами ломоть. – Ум-м-м, вкусно! В Минске такой не бывает. Спасибо!

Подготовленный, Егор легче себя чувствовал, когда пришли остальные. Они настороженно относятся к доносчику – тем лучше. Нет необходимости общаться с ними плотно и задушевно.

Неожиданность нагрянула извне. Она материализовалась в виде физиономии, всунувшейся с коридора и объявившей:

– Евстигнеев! К вахтёрше! Там тебя из деканата ищут.

Он покорно поплёлся на первый этаж.

Дежурная бабища, хамившая утром из-за безобидного вопроса о ключе, придвинула ему трубку с такой брезгливостью, будто та была обмазана дерьмом.

– Егор?

– Да.

– Почему не доложился?

Голос абсолютно незнакомый, как и всё впервые виденное-слышанное в этом мире.

– А надо было?

На том конце провода аж поперхнулись.

– Завтра в девять утра по прежнему адресу.

– Какому адресу?

Ответом была довольно долгая пауза.

– Договоримся иначе. В девять утра на ступенях Дворца спорта. Я сам приеду за тобой.

– Понял. До завтра.

Он положил трубку, стараясь не смотреть на вахтёршу.

Открылась ещё одна непонятная сторона жизни донора тела. Кто звонил? Голос непререкаемо уверенный. Такой может быть у председателя комитета комсомола или кого-то даже повыше.

Встретиться придётся. Вряд ли «человек из деканата» добровольно отлипнет. И почти наверняка обладает рычагами давлениями, чтобы испортить жизнь примерному отличнику.

И как грозовая туча на горизонте, пока ещё не над головой, нависала перспектива практики. Там, где не только мелкие домушники, угонщики да хулиганы, но и взрывы с большим числом человеческих жертв. Необходимость влиться в чуждую милицейскую среду, а по сравнению с ментами тот же недружелюбный Гриня – просто брат родной.

Так скоротав время до вечера, а чтоб не терять его зря, Егор начал штудировать кодексы, он в начале восьмого прихватил купленные в минском гастрономе «московские» зефирки без наклеек и направился на четвёртый этаж.

– Один пришёл? Нас же четверо!

Претензию шутливо-игривым тоном заявила фигуристая девица, очень туго затянутая в джинсы и чёрный «гольф». В момент появления Егора она по-хозяйски крутила ручки телевизора со смешным стеклянным экраном, то есть была упомянутой Настюхой. Низ её силуэта украшали босоножки на шпильках. Верх же был, скажем мягко, несколько проще остального. Рыжие кучеряшки, уложенные в стиле «взрыв на макаронной фабрике», обрамляли круглую мордашку с замазанными кремом, но всё равно заметными веснушками. Что ни говори, а веснушки под Новый год – это солнечно.

– Думал, к красавицам и так мужиков набилось, куда ещё. А я с третьекурсниками живу, мелкота.

На него уставились ещё две пары глаз. Варя на правах старой знакомой представила соседок. Милые и очень простые сельские девицы, они говорили по-русски с очень заметным белорусским акцентом, зачастую вставляя «деревенские» слова. Рыжая на их фоне смотрелась рафинированной.

Сама Варя была в спортивном костюме, очень выгодном: она и выглядела неплохо, и в то же время не казалась обряженной специально к приходу мужика, как Настюха с её каблуками.

– Ты – тот самый Егор-каратист?

Примерно представляя, как выглядит киношная каратешная стойка, тот, отложив на койку коробку с зефирками, развёл ноги в стороны и выкинул вперёд кулак.

– Кий-я-а-а-а!

Получилось неожиданно круто. Рука с неимоверной скоростью улетела вперёд и вернулась на исходную. Если бы на излёте кулака там находился чей-то нос, то на лице вместо выпуклости образовалась бы впадина.

Обладательница телевизора обрадованно хлопнула в ладоши и шагнула к гостю, пощупав бицепс.

– С тобой, Егор, не страшно ходить по тёмным улицам. Никто не пристанет.

– Я пристану.

Ответ понравился всем. Одна из филологинь метнулась ставить чайник. К началу фильма уже разлили чай и разобрали зефирки. Егор причитающуюся ему уступил Варе, заслужив благодарный взгляд.

Наконец после документального фильма о знатных хлеборобах Краснодарского края возникла заставка «Мосфильма» с мужиком и женщиной, соединившимися в неудобной позе, никакой Камасутрой не предусмотренной.

Девочки притихли, даже чай отставили, а затем вдруг прорвало. Они наперебой выкрикивали реплики персонажей за миг до того, как их произносили артисты:

– Автомашину куплю с магнитофоном, пошью костюм с отливом – и в Ялту!

– Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк! Р-р-р-р-р!!!

– Ты куда шлем дел, лишенец?

– Какой хороший цемент – не отмывается совсем.

Некоторые из этих фраз, вроде: «Кто ж его посадит?! Он же памятник!», Егор слышал хотя бы краем уха. Наверное, некоторые перлы из сценарного текста начали жить своей жизнью, независимо от фильма, который посмотреть не довелось, как и большинство из советской классики. Исключение составлял «Ирония судьбы, или С лёгким паром». Всякий раз, когда Новый год отмечали с мамиными родителями, бабушкой и дедушкой, его пересматривали непременно. Где те времена... Бабушка жива, она в Воронеже, отказавшись переехать в Москву. А уж теперь он её точно не увидит. Разве что украдкой из-за угла – моложе на 40 лет.

А ещё «Иван Васильевич меняет профессию» с бессмертным: «Алло, милиция? Всё, что нажито непосильным трудом...»

– Ты о чём-то задумался? – толкнула его локтем Варя. – Тебе не нравится?

– Ну что ты! Просто вспомнил, как смотрел его первый раз, с мамой в Речице. Тогда тоже своего телевизора не было, ходили к соседке.

– Понятно... – кивнула Варя и тут же радостно заголосила: – Лошадью ходи, век воли не видать!

Впитывая киношную одиссею Доцента, Егор ощутил нечто вроде дежа вю. Понимание созрело, когда Леонов заходил в мужской туалет в женской одежде. Настюха тогда заметила: классные чулки у Савелия Крамарова. А ведь насколько история похожа на его собственную! Тоже вынужден вживаться в чужой образ, почти ничего не зная о предшественнике. Надо сказать, директор дедсада в роли Доцента, по замыслу авторов фильма, придумал классную отговорку: в поезде с полки упал, тут помню – тут не помню. И здесь провалы в памяти появились именно после железнодорожной поездки в Москву... Объяснение паршивое, но хоть какое-то. Лучше, чем ничего, если припрут к стене.

Когда фильм закончился, и по экрану вместо привычной Егору рекламы потекли какие-то пейзажи, заполняя паузу до следующей передачи, Настя спросила:

– Бежишь? Или посидишь с одинокими красивыми?

– Красивых вижу, про одиноких не верю... Посижу!

– Дзеўкі па вечарах песні спяваюць пад гітару, – добавила Ядвига, третья обитательница комнаты, единственная в очках, придававших ей строгий вид. Увидев недоумённый взгляд парня, сжалилась: – Девки по вечерам поют под гитару. Ты же учил в школе беларусскую мову!

– В школе развивал уже студенческий навык: выучил-сдал-забыл. Память не безразмерная.

– Матчыну мову?!

– Мама у него по-русски говорила, – вступилась Варя. – Не чапляйся к хлопцу. И так едва его заманила – на телевизор. Сбежит – сама ищи следующего.

Девицы дружно засмеялись, а четвёртая, её звали Марыля, самая миниатюрная из филологинь, сняла со стены шестиструнную гитару с наивным розовым бантиком у колков грифа.

Пели они вчетвером звонкими голосами в одной тональности – «Под музыку Вивальди» Никитиных, «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались» Митяева и прочий студенческо-костровый репертуар.

– Егор всё это сам в агитбригаде поёт, – заметила Настюха после очередного хита. – Выдай нам что-нибудь не из агибригадного. АББУ!

– АББА – попсовая группа из империалистической страны, где угнетается рабочий класс, – заявил Егор, отметив, как девицы дружно прыснули от идеологически правильного заявления. – Я спою песню американского коммуниста Дина Рида.

Он взял гитару, по-детски малогабаритную. Играя в рок-группе, привык к серьёзным электрическим. Естественно, от Дина Рида помнил только его имя. Скажем мягко, не сильно популярный исполнитель для третьего тысячелетия, зато в 1981-м – идеологически подходящий.

Попробовал струны, покрутил пару колков. Третий сорт ещё не брак. Но, скорее, четвёртый. Зато пальцы слушаются хорошо. Гриф гитары им привычный.

– Слова Редьярда Киплинга. «Дорога на Мандалай».

На самом деле, песню The Road to Mandalay написал и исполнил Роби Уильямс. Точнее – напишет и исполнит через сколько-то лет, Егору приходилось выступать с кавером. Но к чему такие подробности? Девочкам нравилось! Они затребовали сыграть на бис и радостно подпевали на «чистом английском»: пам-пам-пам-па-рам-пам-пам-пам... Манделей!

В этот вечер покойный Дин Рид, возможно – в данной реальности ещё живой, был плодотворен как никогда. Особенно понравились барышням динридовские The Unforgiven и Still Loving You. Егор думал было приписать Дину Риду ещё и Hotel California, но вовремя вспомнил, что Eagles исполнили эту песню раньше 1981 года.

Студентки начали бурно обсуждать, у кого из них знакомые фарцовщики, спекулирующие пластинками, чтоб заказать диск Дина Рида вскладчину. Или хотя бы переписать его на магнитофонную ленту. Егор постарался скрыть досаду. Музыкальные спекулянты – люди разбирающиеся, они мигом смекнут, что это никакой не Дин Рид, не Демис Руссос и даже не Карел Гот, разрешённые в СССР. По крайней мере, их песни изредка звучали из радиоточки.

Марыля вдруг соскочила на другую волну.

– Дзеўкі! А давайте споём Егору нашу, душевную.

– Ты уверена? – засомневалась Ядвига, но та уже отобрала гитару и ударила по струнам.

– Полонез Огинского «Прощание с Родиной». Вокально-инструментальный ансамбль «Песняры»^[3] и женский квартет комнаты 404.

Девушки начали очень лирически, нежно:

Потом голоса окрепли, лица приобрели торжественно-напряжённое выражение, все четверо встали и отчеканили:

Егор понял не всё, но уловил главное и постарался не выдать изумления. В 2020 году он читал, что в Белоруссии прогремели массовые выступления против их президента, жёстко подавленные. Они как раз проходили под знаменем «Пагони». Неужели корни протеста росли так глубоко – из советских времён?

Ему-то всё равно, пусть КГБ волнуется за «ошибку 404», как на экране компьютера.

После «Полонеза Огинского» что-то другое исполнять было бы неуместно. По чашке чая – и можно расходиться. Он сказал спасибо и ретировался, даже не представляя, какие там разгорелись страсти, когда единственный парень на четверых спустился на свой этаж.

– Варвара! Он – твой? – в лоб спросила Настя.

– Не совсем... Предложил провести вечер, я пригласила к нам, как бы по-дружески. Я же не знала, что ты первым делом попытаешься его увести.

– Не ссорьтесь, – встряла Марыля. – Его неудавшийся роман с Танькой Серебряковой с четвёртого курса юрфака ещё не кончился. Все слышали? Они с агитбригадой выступали в медицинском, Татьяна пела, Егор играл на гитаре. Потом у них сценка была, Егор должен был сказать по сценарию: любить – так королеву. Он в микрофон ей и говорит: «Татьяна, ты – королева красоты и моего сердца, выходи за меня замуж». А она его послала дальше, тоже в микрофон. Сделали вид, что так и было задумано, но весь универ хохотал, и мед – тоже.

– Я слышала в другой версии, но суть та же, – согласилась Настя. – И что? Рабочий вариант. Парень, посланный в дупу, свободен и нуждается в утешении. Спорим, я – лучшая утешительница?

Дискуссию, кому лучше других удастся возделать эту ниву, прервал визит сокурсницы из соседней комнаты.

– Девчонки! Вы снова «Погоню» орали?

– Варя кавалера привела, – ответила Ядвига.

– И вы постарались... А это был Егор Евстигнеев с юрфака? Видела его в коридоре.

– Он. И что? – подбоченилась Настя, подозревая, что на призового жеребца с минским распределением появилась новая и нежеланная претендентка.

– Он же стукач! Всех в комитет комсомола закладывает. С ним сокурсники жить не хотят, к нему молодняк подселяют. «Голос Америки» ещё не предлагали ему вместе послушать? Какие же вы дуры...

Когда она ушла, в комнате на минуту повисла тишина, нарушаемая только лёгким гудением из утробы телевизора, работавшего с выключенным звуком. Показывали хронику года и самые важные события, например – вручение Брежневым очередной награды болгарскому коммунисту Тодору Живкову.

– Всех не выгонят, – резюмировала Ядвига. – Максимум, ввалят по строгачу по комсомольской линии. Всё равно дадут диплом и отправят по деревням, там работать некому. Зато будем знать, кто постарался вложить. Выше нос, подруги! У меня ещё двести грамм деревенской самогонки сохранилось. На Новый год берегла, но сейчас – самое время. Варя! Запри дверь на ключ.

* * *

День выдался сонным. Выезд случился всего один, Вася-Трамвай подтвердил высокую квалификацию профессионала, уболтав пострадавшую не писать заявление о мелкой краже, дабы не грузить уголовный розыск лишней работой. Естественно, клятвенно пообещал порваться от усердия в поисках сумки, исчезнувшей из гардероба столовой Минского часового завода.

Когда возвращались пешком, а столовка на Толбухина находилась в шаговой доступности, Василий торжественно поднял палец и заявил:

– Уголовный розыск – ведущая служба советской милиции. Служба раскрытия и укрытия преступлений.

Второпях покидая место происшествия, потому что бывшая сумковладелица в любой миг могла передумать и закричать вслед «стойте, я всё же напишу заявление», Лёха с напарником не обратили внимания на суету, охватившую первый этаж столовки. Оказалось – зря. Там происходило нечто любопытное.

О том поведал Папаныч, собравшийся домой довольно рано, где-то в половине седьмого вечера. Он заглянул в кабинет к дежурившим операм. По его битой жизнью и перчатками физиономии было очевидно – начальника распирает.

– Слышали, Цыбин раскрыл-таки преступление. За день до Нового года. Учитесь работать.

По ухмылке босса Лёха догадался, что назревает очередная история, о которой в ОБХСС, а то и во всей минской милиции будут рассказывать несколько поколений оперов. Как только стук зимних ботинок Папаныча стих в коридоре, лейтенант помчался на этаж к борцам с хищениями социалистической собственности.

Картина, увиденная в кабинете Цыбина, венчалась в центре композиции дородной дамой торгового вида в меховой безрукавке. Руки злоумышленницы непрестанно двигались, растирая носовым платком и без того ярко-красный нос. В фоновом режиме восседал Дима за столом. Он изображал строгую неподкупность и, как обычно, сожаление. На лице застыла скорбная мина, сообщавшая, как тяжко ему видеть советского гражданина, преступившего закон, перешагнувшего границу, отделяющую зло от добра...

– Дми-итрий Фёдорович, а что со мной бу-у-удет? – проскулила злодейка.

– Тут, к сожалению, я должен сказать правду, – развёл ладони Цыбин. – Думаю, вас расстреляют.

Руками, глазами и мимикой лица Лёха безмолвно прокричал Димке: «Ты – идиот!» Тот лишь бровкой повёл. Мол – не порти мне спектакль.

Когда за страшной преступницей закрылась дверь, Цыбин обхватил физиономию руками, чтобы не заржать.

– Да садись уже... Ой, не могу...

– Что ты ей пришил, мусор гнойный?

– Как полагается, обман покупателей и заказчиков, – отсмеявшись, Дима протянул товарищу по школе МВД листок с собственноручной повинной торговки. – Читай!

– Нарезала огурцы и колбасу... Потом не нарезала... Прошу принять во внимание моё чистосердечное раскаяние в умышленной преступной ненарезке огурца, – Лёха уронил признание на стол. – Вот ни хрена не понял. Растолкуй.

– Всё просто. Представь – в столовой МЧЗ профком организует праздник для сотрудников и их детей. Ёлка там, Дед Мороз со Снегуркой, хороводы всякие...

– Ого. Одно это прямо-таки на высшую меру тянет.

– Ты слушай! – самодовольно хрюкнул Дима. – На неделю до нового года на первом этаже столовки решили держать буфет. Пиво, водка, шампунь, коньяк. Закуска – три вида. К пиву – хлеб, кусок колбасы и мелко нарезанный огурчик, на 9 копеек. Продавщица принимает продукты по накладной и продаёт из расчёта 10 копеек с комплекта закуси, потому что в калькуляцию входит одна копейка за нарезку огурца.

Лёха терпеливо ждал, всё ещё не оценив гениальность замута.

– Я как это узнал, сразу смекнул – эврика! – Дмитрий шлёпнул ладошкой по столешнице. – Вызвал группу доверенных лиц, ну, ты понимаешь, кого именно. Они отправились к буфету и все в один голос кричат буфетчице: «Нам не нарезай!» Но деньги она брала как за нарезанный огурчик, у неё же отчётность за товар по общему весу...

– Стоп! – Лёха с напряжением вспомнил неиспользуемую им статью Уголовного кодекса. – Это сколько огурцов с колбасой должны были слопать доверенные лица, чтоб набрался криминальный размер обмана?

– Нужно 20 копеек! Правда, притопало всего девятнадцать доверенных, последнему пришлось брать двойную. Я за ним пристроился и тотчас ей корочки – тыц! Пройдёмте, гражданка.

Лёха, насмотревшийся в райуправлении всякого разного, не поверил своим ушам.

– Её же оправдают в суде!

– Совсем меня за барана держишь? Никакого суда не будет. 4 января вызову её, красноносая получит административный штраф вместо судимости. Теперь уловил? Раскрытое преступление уйдёт в статистику этим годом, его уже не вырубишь топором. А в следующем, глядишь, кто-нибудь ещё колбаску с огурцом не порежет...

Они позубоскалили, но тем не менее у Лёхи остался неприятный осадок. Служба в уголовном розыске тоже не всегда блещет благородством. В порядке вещей мелкие шалости вроде укрытой мелкой кражи, не имевшей шансов быть раскрытой, методы допросов без нежности и прочее, список длинный. Но розыск всё же связан с реальной борьбой с преступлениями. И на районе, тем более – в городском управлении, сыщики раскрывают серьёзные и сложные преступления. В ОБХСС их нужно искать, а коль не получится – высасывать из пальца, привлекая невинных. Когда станет невтерпёж и придётся уходить из угрозыска, то выбор Лёхи будет – в ГАИ, в участковые, в паспортную или даже в медвытрезвитель, но только не сюда.

– Ладно, Димон. Лучше расскажи о Бекетове.

– Евгении Михайловиче?

– Том самом. Он пострадал при взрыве в гастрономе. Убило его беременную жену.

Радужное настроение опера на пару градусов поугасло.

– Тебе что о нём нужно знать?

– О его месте в торговой системе. О порочащих связях, криминале. Короче, о любых делишках, из-за которых его хотели бы замочить.

– Заминировав магазин?! Ты хоть представляешь, насколько мала вероятность, чтобы он вообще туда заглянул? Попутно перебить столько народу... У нас что, ИРА^[6] открыла филиал?

– Версий мало, потому что непонятен мотив. Террористы немедленно бы выкатили требования: разрешить евреям поголовно съехать в Израиль. Или что угодно любое. Вот, сутки прошли, требований нет. И не будет. КГБ умывает руки, бытовуха не по их части.

– Так и не по вашей. Сварщика и магазинщицу закрыла прокуратура. На них повесят всех собак.

– Повесят. И всё успокоится. Пока тот же урод не прилепит радиовзрыватель на другой сварочный баллон. Он поймёт – что бы ни натворил, городские власти замнут. Помнишь историю с взрывом на радиозаводе в 1972 году? – Лёха состроил постную рожу и, подражая голосу диктора в программе «Время», продекламировал: «На одном из минских предприятий произошла авария, связанная с возгоранием в футлярном цехе. Причиной стало нарушение техники безопасности. Пострадавшим оказана своевременная медицинская помощь. Центральный комитет Коммунистической партии Белоруссии обязал соответствующие министерства и ведомства принять меры для исключения подобных аварий в будущем». Понимаешь, Димон? Авария! Типа какому-то знатному фрезеровщику слегка опалило жопу, и всё. А из футлярного, на самом деле, вытащили больше сотни жмуров! Даже нам, ментам, не узнать – сколько точно.

– Что ты хочешь сказать?

– А вдруг это тот же урод, что орудовал на радиозаводе, подорвал магазин? Знаешь – почему? Потому что там осудили невиновных, скрыли не только халатность, но и диверсию!

– Доп... дишься, правдоискатель.

– Давай, внук Берии, пиши донос на меня, – Лёха подавил вспышку раздражения и добавил спокойнее: – Я понимаю, раскрыть надо тихо. И злодеев прижать тихо, КГБ справится, если им преподнести на блюдце. Сами фиг что раскопают, видел их.

– Шерлок Холмс бульбашный, – подколол Димон, только что ухвативший синицу и снисходительно смотревший на товарища, замахнувшегося на журавля.

– Не-а. Комиссар Мегре. Шерлок был любителем, я хочу стать профи. Колись! Чем замаран Бекетов?

– Не имею права разглашать.

Сыщик присел около его стола, закинул ногу на ногу и обхватил пальцами колено.

– Брось. У нас одинаковый допуск к секретности.

– Там секретность – перед прочтением сжечь.

– И для верности застрелиться. Слушай, клоун недорезанный, нет пока ни единой версии, кроме сведения счётов с торгашом. Единственная ниточка, что может привести к заказавшим его гадам.

– Ты же сам говорил – вдруг это автор взрыва в футлярном?

– Мне яйца оторвут, если вздумаю копать с той стороны.

– А мне – если расскажу тебе о Бекетове. Но... Всё равно найдут за что, если захотят. В общем, это персона под колпаком ОБХСС УВД города, мне строго-настрого велено к «Верасу» не соваться. Но так как торговля и бытовое обслуживание в Первомайском районе – моя поляна, коё-что знаю. Нальёшь?

– Замётано. Трави!

Слушая, Лёха постепенно убедился, что проставиться придётся. Бекетов оказался крёстным отцом мафии, но советского образца. Официальная должность невелика – директор Комбината бытовых услуг и розничной торговли «Верас» на Славинского, 45, в реальности находившегося на улице Кедышко. Место пёстрое. Там кафе, парикмахерская, ремонт обуви, часов, ювелирных изделий, комиссионка, гастроном. Рядом мини-рынок, где колхозники торгуют выращенным на подсобных участках, а артель кустарей-инвалидов – изготовленным ими ширпотребом.

– Представляешь возможности? Торговля от лица артели идёт без кассового аппарата. И от гастронома на лотках вне торгового зала. Сечёшь?

– Неучтённая наличка.

– Именно. Через комиссионку продаются товары, поступившие без накладных. Имеется пачка паспортов. Приносят джинсовый костюм, оформляют, выставляют, продают. Если удалось не пробить выручку, копия квитанции о приёме рвётся в клочки, не было здесь никакого костюма. Золотишко прокручивается через ювелира. Краденое сбывается. Но самое главное – вот.

Димон встал и нагнулся, выставив в сторону товарища джинсовую задницу с красивой светлой лейбочкой Wrangler, аккуратными строчками и заклёпками.

– Рублей сто двадцать, – прикинул Лёха.

– У фарцов сто пятьдесят, потому что настоящие. Уверен, их изготовитель из Тбилиси мамой клялся, что настоящие. Короче, я по незнанке туда заглянул, думал шорох навести. Баба, в комиссионке стоявшая, только улыбнулась золотозубой улыбкой и позвонила. Трубку мне дала. Я послушал и въехал, что мой шорох в «Верасе» закончился. Сразу и навсегда. Золотая тётка говорит: «Не грусти! Какой размер попы?» Померила на мне несколько, выбрала эти и подарила. Заходи, говорит, кофе попить. Но будут только кофе и разговоры за жизнь, а не обыск-про́токол-отпечатки пальцев.

– Тебе не впадлу их носить?

– Знаешь... они держат меня за задницу и напоминают об истинном моём месте. О планке над головой, выше которой прыгать запрещено.

Лёха поднялся.

– А верхняя планка твоя – преступная ненарезка огурца.

Дима развёл руками: не я такой – жизнь такая.

Глава 6

Утром Егор хлебнул кефира из заранее купленной бутылки и сгрыз булку. Вполне студенческий завтрак, пока столовка закрыта. Без чего-то восемь вышел из общаги и поплёлся к центру.

Незнакомец сказал, что встреча в девять на ступенях Дворца спорта. Классно. А где этот чёртов Дворец спорта? У студентов спрашивать нельзя, подозрительно, поэтому дошёл до православного собора справа от площади 8 Марта и только там поинтересовался у прохожего. Оказалось – совсем близко, только двигать надо было в противоположную сторону по проспекту Машерова и перейти его.

Дворец спорта он не смог бы с чем-то спутать из-за изобилия плакатов, радужно приветствующих участников грядущих соревнований. Правда, в предновогодний день и в такой час никто там не торопился укреплять тело и дух. К девяти утра молочно-белый тусклый свет разогнал сумерки. Егор, малость закоченевший, увидел чёрную «Волгу», тормознувшую у тротуара напротив храма спорта, передняя правая дверь распахнулась. Так как вокруг больше не наблюдалось ни души, он сделал логический вывод – это за ним.

Он сел в машину и захлопнул дверь. Водитель, мужчина с незапоминающимся лицом среднего возраста, немедленно воткнул передачу. «Волга», по крутизне соответствующая примерно «Лексусу» 2020-х годов, понеслась от центра, разбрызгивая грязный снег с камушками, барабанившими по днищу. Егор с интересом глянул на спидометр, но толком не смог понять его показания – стрелка шаталась как пьяная. Машина шла не быстро, но шумела громко.

– Здравствуй, Егор. Ещё раз спрашиваю: почему не доложился по возвращении в Минск.

– Сказал уже по телефону: понятия не имею, кому и зачем должен докладываться. Куда мы едем?

– Никуда. Сейчас приторможу, и поговорим по душам.

Он действительно припарковал «Волгу». Слева сзади остался какой-то завод, справа – лесопарк. Вокруг простиралось поле. Машины проезжали мимо очень редко – в последний день года у минчан нашлись более неотложные дела, чем кататься в конец проспекта Машерова.

Выключив зажигание, водитель повернулся к Егору.

– Дурку решил дурить? Или соскочить? Не выйдет.

– Почему?

– Даже так... Ладно.

Он протянул руку на заднее сиденье и взял кожаную папку. Из неё извлёк лист розоватого цвета, напоминавший какой-то документ, выполненный на копировальном аппарате незнакомого Егору типа.

Тот прочёл, чувствуя холодок уже не только в ногах, не отогревшихся после стояния у Дворца спорта, но и расползающийся глубоко внутри.

«Начальнику 3-го отдела 5-го управления УКБ по Минску и Минской области тов. Шехонцову Ю. А. От студента 2-го курса юридического факультета БГУ Евстигнеева Е. Е., прож. по адресу: Минск, проспект Машерова, 11, общежитие БГУ № 4. Заявление. Прошу зачислить меня нештатным сотрудником КГБ СССР. Обязуюсь: строго хранить служебную тайну, не разглашать факт моего сотрудничества с КГБ СССР, сообщать о любых ставших мне известными сведениях...»

Сверху стоял штемпель: «Присвоен агентурный псевдоним ___», на месте нижнего подчёркивания рукой вписано: «Вундеркинд».

– Я мог прихватить ещё копии твоих сообщений о результатах наблюдения за студентами и преподавателями, а также копию приказа по управлению о поощрении тебя за бдительность. Копировальный сломался. Но, думаю, хватит.

– Хватит для чего?

– Чтобы ты понимал, если вдруг решил включить задний ход: это – дорога с односторонним движением. Обратного пути нет и не будет, ты – наш до гробовой доски!

Егор глубоко вздохнул и представил на этом сиденье себя прежнего, запуганного пацана из Гомельской области, готового стучать на сокурсников ради кагэбэшной крыши, робеющего, хоть и способного сломать шею гэбисту одним отработанным движением рук. Сейчас он вдруг почувствовал себя лет на десять старше сверстников из общаги. Жизнь в двухтысячных развивает больший кругозор. И учит, где отличать блеф от реального наезда. Самоуверенный чиновник не тянул даже на маминого дядю Володю.

– Если решил включить задний ход... Или что? Что вы сделаете?

Мужчина явно не ожидал подобного поворота.

– Ты думаешь, студенты и преподаватели вокруг тебя спокойно отнесутся, узнав об этом, – он потряс розовой копией заявления. – А также о твоих сообщениях нам?

– Я думаю, что вы не пришлёте копию этой писульки в деканат. Меня и так там держат за стукача – за доносы в комитет комсомола. А тут – сюрприз! Капитан из пятого управления КГБ публично раскрывает методы вербовки агентуры среди студентов.

– Я майор... – несколько растерянно промямлил тот.

– Ну, точно перестанете им быть. А то и посадят за разглашение тайны.

Майор успел врубиться в поворот ситуации.

– У нас имеются тысячи более тонких методов.

– Из которых на сто процентов сработает только один – ликвидация меня. Так будем продолжать разговор? Или заканчивать?

– Парень, да что с тобой?! – в голосе гэбиста первый раз прорезались сравнительно человеческие нотки. – Всегда же было нормально. Договаривались: отработай распределение в ментах, женись, вступи в КПСС. И переведёшься к нам, мы поддержим. Что случилось? После Москвы ты – словно не ты.

– Вы правы. Москва меняет людей, – понимая, что приходится отступать на самую заднюю и последнюю линию обороны, но нет другого выхода, он добавил: – Один перец с журфака, из нашей комсомольской группы, пошустрил по вагону, принёс всякого... В общем, я проснулся наутро с провалами в памяти. Общежитие и вуз помню. Вас – первый раз вижу и слышу.

– Там что, самодельное бухло было? Метиловый спирт?!

– Понятия не имею. Москва тоже помнится кусками. Вот я в гастрономе на Горького, там очередь за колбасой на весь зал, вот уже в вагоне пьём пиво... Да, с пива начали. «Жигулёвского». Потом – чернота ночи. И здравствуй, Минск. На хрена мне Минск? Ах да, я же здесь живу и учусь. Не смотрите на меня как на явление Христа народу. Я же догадываюсь, вас вздрюкнут по самые гланды за непонятки с агентурой.

– «Непонятки»... Слова у тебя какие-то чудные. Ты часом, как в «Джентльменах удачи», с полки головой не падал?

– Не помню. Не буду врать. Шишка на голове появилась, и голова болела, кружилась – точно. Но с полки или не с полки... Это имеет значение?

Гэбист в растерянности потёр лоб.

– Ты же спортсмен! Как ты мог нажраться неведомо чего? Тем более – трезвенник.

– Да, мне говорили, что я, оказывается, спортсмен. В шкафу нашёл кимоно и чёрный пояс. Думал – чьи, интересно, они?

Гэбист завел мотор и газанул так, что «Волга» едва не пошла юзом.

– Едем на «Динамо». Отдам тебя на поруки тренеру. Он – мужик толковый. Мозги вправит. Поможет вспомнить. Остальное само всплывёт, амнезия – не навсегда... Эй, парень!

– Чо?

– Через плечо. Я к тому, что ты... ну, ты, в общем, извини, что я резко вначале. Не знал. Ты лечись, приходи в себя. Потом поговорим о будущем.

– О каком будущем? – спросил Егор, увидев приближающееся здание общежития. Из автомобиля КГБ оно выглядело безопасным и уютным убежищем. Иллюзия, конечно.

– Куда идёшь на практику, вспомнил?

– Не-а. Но в направлении указано – УВД Мингорисполкома.

– Правильно. Следственный отдел УВД. Вопрос под контролем. Тебя отправят в Первомайский РОВД. Пока ты в Москве ужирался какой-то отравой, на улице Калиновского произошёл теракт. Ты, конечно, не в курсе.

– Не в курсе? Вы серьёзно? Весь Минск гудит. Даже от бабок в очереди слышал про горы трупов. Хорошо, что у меня алиби.

– Ага. Шутить не разучился. Хотя раньше не был особо юморной. Нет, трупов всего четыре. Объявили, что взрыв бытовой. Кто организовал – нет правдоподобной версии. Заниматься должна была наша контрразведка, но с самого верха спущен приказ – задействовать всех в Белоруссии. В том числе состоящих на связи нештатных. Даже с Первомайским райотделом милиции взаимодействуем, – он не сказал «от безысходности», но было очевидно. – Ты у нас единственный подходящий, кого можно оперативно внедрить к первомайцам. – Сам подумай. Коль официального уголовного дела милицейской подведомственности нет, они особо и шевелиться не станут. Знаешь поговорку: нет тела – нет дела. Тут наоборот: нет дела – кому надо искать тело?

К концу его спича машина уже подрулила к спорткомплексу «Динамо», единому для двух заклятых друзей – милиции и КГБ.

– Просто стучать, что менты не шевелятся?

– Просто делать всё для раскрытия преступления. Но согласовывая с нами каждый шаг. Врубись, наконец: если взрывника не поймаем, он не остановится! А в Минске начато строительство метро. Представь, сколько там народу может пострадать! Давай так. Забудь обо всех моих угрозах и упрёках. Помоги своей стране и людям. Это просьба, а не приказ. Ты же белорус, как и я? Внук партизана? Вот и ладушки. Идём!

В прошлой жизни Егор имел самое далёкое отношение к спорту: посещал спортбар с приятелями, когда играл московский «Спартак», и сравнительно честно посещал уроки в школе, затем занятия по физкультуре в вузе, благополучно законченные итоговым зачётом. Звон гантелей, доносившихся из-за двери, где кто-то качался с утра пораньше, влага из душевой, а самое главное – резкий потный запах раздевалки, не будили в нём ровно никаких чувств. Разве что ощущение – он чужой на этом празднике жизни.

Так дошли до тренерской.

– Тимофей Борисович! Я к тебе в компании, с наступающим поздравить.

Сидевший за столом крепкий мужик в светлой борцовской куртке и синих трениках обернулся, оторвавшись от заполнения какого-то толстого журнала.

– Здравствуй, Николай. И ты, Егор! Проходите.

Обменялись рукопожатиями. Потом так и не представившийся водитель «Волги», надо понимать – Николай, кратко поведал историю амнезии.

Тренер скептически хмыкнул.

– Думаешь, он головой треснулся? Поверишь ли, на тренировках ему столько настучали, не говоря о соревнованиях, что давно бы уже имя своё забыл.

– Имя помню. Вас – нет.

– Ну, вы тут сами попробуйте, я пойду, – попробовал ретироваться Николай.

– Стояночка! Парня надо бы врачу показать, а то и в больничку положить. Голова у юристов – место хрупкое, ненадёжное.

– Не могу! – страдальчески признался тот. – И что с ним непорядок – нельзя докладывать. У Егора наиважнейшее задание с 4 января. У нас такой шорох стоит... Я отчитался перед начальником управления: есть у меня подготовленный человек. С меня штаны спустят, а то и погоны снимут, если он не начнёт работу.

– Где?

– Не имею права говорить – где. Но к кому ещё обратишься? Так что слушай. В Первомайском РОВД. К ментам его внедряю из-за теракта на Калиновского. Сможешь поработать, просветить, узнать точнее – что он помнит, а что нет?

– Так Новый год. У меня в двенадцать и в четырнадцать группы, потом ждёт супруга с ножом. Не меня резать – салаты.

– Ну удели хоть немного времени. Это же Егор! Твой чемпион!

– Посмотрю, что смогу сделать. Оставляй парня.

– Спасибо! Я твой должник. Егор! Позвони накануне. Тебе всё равно сначала ехать на Добромысленский, в кадры УВД. И только оттуда в Первомайский, Инструментальный переулок, 5.

– Кому звонить? Я только имя ваше знаю – Николай.

– Да-да... Сейчас! Вот, – он написал на бумажке два номера телефона. – Выучи и порви. Нет! Положи куда-то в секретное место. Вдруг снова забудешь.

– Тогда надо приписать – дядя Коля, майор КГБ, позвонить, иначе сам найдёт.

Эти слова он бросил уже в закрывшуюся дверь. Тимофею Борисовичу они понравились.

– Новый Егор как-то веселее прежнего.

– Я тот же самый. Просто за сутки всё достало. Будто из люка вылез в незнакомом городе. Бесит. Остаётся только ржать над собой.

– Ты точно меня не помнишь? И что мы вместе четвёртый год?

Слово «вместе» кольнуло. Хотелось бы надеяться – гомосятиной не пахнет.

– Не помню. Но вы подскажите, намекните.

Если бы тренер полез целоваться, получил бы «кия» в переносицу тем самым ударом, каким Егор понтовался перед филологинями.

Обошлось. Узнав, что подопечный не захватил форму, предложил идти в зал босиком, раздевшись сверху до пояса и оставшись в одних штанах. Тех же самых – светло-зелёных стройотрядовских, достаточно широких.

– Побежали!

Зал был просторный, в полную баскетбольную площадку, о чём напоминали щиты с кольцами и сетками по торцам. Но, конечно, все стены были уставлены мордобойным инвентарём, один угол вместил шведские стенки и стойку с гантелями.

Они нарезали несколько кругов. Егор ощутил, что бежится ему легко. В прежнем теле уже сипел бы, задыхаясь. Тренер, наоборот, был недоволен.

– Расслабился, сэмпай. Москва на пользу никому не идёт.

Даже в ней рождённым?

– Вы правы, тренер.

– Надо отвечать: ос, сэнсей.

– Ос, сэнсей.

– Не останавливаясь, маэ гэри!

Моя гиря?! Увидев, что наставник резко ударил правой ногой воображаемого противника впереди, Егор просто повторил движение, как и вчера удивившись, насколько охотно тренированное тело воспроизвело приём.

Они повторили ещё десяток ударов руками и ногами, Тимофей Борисович часто оглядывался, но больше ничего не говорил.

– Ямэ! Закончили разминку. Что-то вспоминается?

– Смутно. Руки и ноги лучше помнят, чем голова.

– Это только фигура речи, Егор. У конечностей нет памяти. Всё помнит головной мозг. Только у тебя нарушены связи между большими полушариями и той частью коры, где зашиты рефлексы. Чего же такого наглотался в поезде?

– Я вообще не уверен, что сделал хоть глоток после пива.

– Московское «Жигулёвское» – дрянь отборная, но не до такой же степени... Что ты последнее помнишь перед тем, как уснул?

– Я не помню, что было последним!

– Ты как мой кавказский овчар, подбираешь всякую гадость где ни попадя, потом лечи тебя. На центр! Проверяем, что ты помнишь из защиты. Хаджиме!

Егор довольно легко отразил блоками одиночные удары, от нескольких увернулся. А вот серии – пропускал. И хоть тренер не пытался его нокаутировать, выходило болезненно и требовало ответа. Настолько, что когда сэнсей раскрылся в выпаде, врезал ногой в промежность, а затем руками провёл пару прямых в голову.

Это было очень некстати. Прихватив подмышки довольно тяжёлое тело, ростом сэнсей был чуть ниже, зато гораздо больше мяса, Егор оттянул его в комнатёнку и, намочив полотенце под краном, принялся приводить в чувство.

– Это ты меня так лягнул? Бля-а-а, как голова звенит...

– Простите, Тимофей Борисович. Вы меня несколько раз сильно ударили, а потом, когда раскрылись, во мне словно что-то выстрелило. Бах-бах, и вы лежите. Давайте я помогу вам встать.

Тот попробовал подняться с кушетки, куда его уложил ученик, но тотчас скрючился.

– Ёо-о-о... Ты мне шары отбил! Совсем идиот?!

– Я же не нарочно...

– Не наро-очно, – передразнил тренер. – Как маленький. Ещё скажи – оно само.

– Оно само так получилось. Может, мне больше вообще не приходить в спортзал?

– Ишь чего вздумал – откосить? – тренер наконец разогнулся. – У нас в феврале встреча с погранцами и ментами. Те по яйцам лупят, как садюги, два раза просить не надо.

– Но вы же до февраля мне объясните, куда можно бить, куда нельзя...

Тренер пару раз присел и осторожно пощупал свой пах.

– Фаберже синими будут. Но вроде обошлось. Сука ты, ученик. Но – талантливая сука. Короче, ментов можно и нужно бить куда угодно. Но только в спортзале – в додзё. На улице ни в коем случае – статья. Да ты и сам скоро станешь ментом, поймёшь – за что их не любят. Договоримся так. Жду тебя здесь в десять часов второго января. Позанимаемся. Поговорим за жизнь.

– Ос, сэнсей.

– Так-то лучше. Кстати, тебе есть с кем Новый год встретить? Если что...

– Есть. Спасибо.

– Дать полотенце для душа?

Егор с некоторым удивлением обнаружил, что не особо вспотел. А пока таскал волоком и приводил в сознание тренера, так даже и успел остыть.

– Нет, спасибо. Я уж в общежитии.

– Стой! Чуть не забыл. У тебя талоны на питание должны были кончиться.

– В вещах у себя не обнаружил. Буду обязан.

Он вышел на улицу, приятно отягощённый пачкой талонов в столовую. Каждый обеспечивал питание в столовке, хватало на январь и февраль. Призрак голодной смерти несколько отступил.

* * *

По праву отдежурившего, Лёха приплёлся в РОВД довольно поздно – к обеду, в гражданской куртке, слегка зашитой на спине, куда угодил кусок витрины. Рассказ Димона об одёжном Клондайке на «Верасе» породил надежду прибарахлиться там, возможно – недорого. Дешевле, чем у фарцовщиков. Тогда можно и старую выбросить.

Рядом с кабинетом обнаружилось нездоровое оживление. Вася-Трамвай в окружении заместителя Папаныча и других оперов что-то возбуждённо втолковывал коллегам, яростно жестикулируя.

– ...Он мне и говорит: главное – не колитесь. Держитесь, как партизаны на допросе в гестапо. Ну, я сразу прибежал...

– Что стряслось? – спросил Лёха.

– Шефа в прокуратуру увезли. Трамвай видел. Давидович! У тебя сильно рыло в пуху? – спросил Папанычев зам.

– Не больше чем у других. Работаю мало, не успел... А хрен его знает! Они же по любому поводу могут раздуть до небес.

Все согласно кивнули.

Вообще-то, уголовный розыск в прокуратуру вызывают редко. Как правило, это связано с необоснованным отказом в возбуждении уголовного дела, написанным скрепя сердце, чтобы не портить статистику раскрываемости намертво повисшим глухарём и не создавать себе лишней работы. Тут всё просто. Надзирающий прокурор читает отказной материал и обнаруживает, что похищенное у гражданки N меховое пальто помнит Деникина, заношено до дыр и потому не представляет материальной ценности, отчего содеянное не является преступлением в силу малозначительности ущерба. Вызванная в прокуратуру заявительница N рвёт и мечет, объясняя, что пальто новое и стоит больше, чем в сумме зарплата среднего инженера за год. Постановление отменяется, сыщик получает нагоняй, возбуждается уголовное дело, и спустя полгода после происшествия создаётся видимость бурной работы по поискам пальто. Ещё через два месяца производство по делу приостанавливается до обнаружения вора, то есть до никогда, и бумаги преспокойно покрываются пылью.

Несколько реже вызывают из-за жалоб граждан. Например, тот же Вася-Трамвай в ноябре был обласкан по заявлению, что не проявил достаточного рвения в поисках злодейски похищенного детского велосипеда из подъезда.

Но вот так – под самый Новый год, вызвав панические реплики всегда спокойного как удав Папаныча, это, и правда, грозило чрезвычайными неприятностями.

Может, громы и молнии связаны с терактом на Калиновского?

Не сговариваясь, опера заперлись в кабинетах и вывалили на стол всё содержимое сейфов и столов, пока это не сделано проверяющими из главка по заданию прокуратуры. Или КГБ – желающих насолить ментам достаточно.

Рвались бумаги. Уничтожались целые папки. Ворох небрежных писулек приводился в менее стыдный вид. Выбрасывались вещдоки, забытые и неприобщённые к уголовному делу. Хуже того, второпях отправились в контейнер несданные бутылки, а по отделению их набралось бы рублей на пятнадцать.

Через два часа явился Папаныч, вполне себе довольный жизнью. На вопрос зама и других оперов о случившемся пожал литыми боксёрскими плечами.

– Зампред райисполкома пригласил в прокуратуру всех начальников отделений РОВД и судей. У прокурорских свежий ремонт, цивильно. Красиво даже. Поздравили нас, подарки вручили. Да что рассказывать, я же Трамваю говорил – за подарками еду, вы готовьте поляну пока.

Примерно через сорок секунд после окончания этого спича Лёха увидел глаза Васи-Трамвая. За миг, как он скрылся за фигурами более массивных сослуживцев. Васины глаза молили: помоги! Убьют! А как помочь? Тем более, нельзя шутить только над двумя вещами в мире – говорить матери, что её единственный сын смертельно болен, или сообщать милиционеру, что его ожидает п-п-пц в прокуратуре.

Потом расселись за столом, пожертвовав одним из парней по жребию. Он, трезвый до идиотизма, ну – почти трезвый, отирался около дежурной части, изображая готовность бежать по команде «опергруппа на выезд». Вася был жив и без следов увечий на лице, но и только. Даже выпил с трудом, когда Папаныч провозгласил за него тост и поблагодарил: ни разу в истории Первомайского угрозыска документы не приводились в столь идеальный порядок.

Сыщики поржали, выпили, закусили, снова налили.

Лёха накидывал в себя наравне со всеми. Но ни на секунду не забывал, что сегодня состоялись первые похороны погибших в гастрономе № 7. Двух близняшек, задохнувшихся прямо на руках у своего отца.

Поэтому хмель долго не приходил. А потом вырубил напрочь.

* * *

Варю удалось перехватить в коридоре.

– Постой! Хорошо вчера посидели? Что девочки говорили?

– Всё нормально.

Она, наклонив голову в нелепой беретке, попробовала обойти Егора, но он не позволил.

– Эй! Хотел на Новый год напроситься. У меня сложности в отношениях с моими.

Варя обождала, пока мимо них не прошла группа парней, и только тогда ответила:

– Может, из-за того, что считают тебя стукачом?

– Считают, – не стал отпираться тот. – Однажды я открыто, на комсомольском собрании заявил о поступке... Подробности не имеют значения. Ну, и в отместку пустили слух, что я не только в лицо могу прямо сказать, но и нашептать. Да, мне сложно с людьми. Но оправдываться не собираюсь.

Она оттащила его к бытовой комнате.

– А вчера, когда мы спели «Полонез» со словами «Конi – клiч „Пагонi“» и всякое другое... Нам как сказали, что ты стукач, так сегодня мы едва занятия высидели, всё ждали вызова в деканат или в комитет комсомола.

– И как?

– Нет. Пока нет.

– Деканат – это мелочно. В таких случаях следует звонить в КГБ. Что смотришь? Прямой националистический призыв к восстанию, подрыв основ государственного и общественного строя СССР. Пятнадцать лет расстрела как с куста. Страшно?

– Ты издеваешься?!

– А ты слышала о теракте в гастрономе на Калиновского? Бабки в очередях только о нём и судачат, что там убитых тьма. Вижу – слышала. КГБ по моему доносу примчится в общежитие... – он наклонился, обдав Варю дыханием. – Примчится, чтоб арестовать вас четверых! Раз песни поёте крамольные, то и бомбу заложили, больше же некому.

– Я в Москве была, – жалобно пискнула Варя.

– Так себе алиби. Бомбу заранее готовили, ты всё знала, но не донесла. Ладно, тебе двенадцать лет хватит, выйдешь по амнистии. Да шучу я! – воскликнул он, увидев, что серые глаза с коротенькими ресничками наполняются слезами, которые вот-вот нарисуют дорожки на щеках. – Короче. Я принесу выпить. Клянусь – первым выпью свой бокал, а у вас появится на меня компромат – что нарушил приказ ректора не квасить в общагах. Не выгонят из БГУ, так выселят из комнаты. Ну, среди вашей четвёрки есть стукачка?

– Нет... Наверно.

– Вот! Проверим экспериментально. А пока – до вечера. Часов в десять нормально?

Варя, наконец, навела порядок в мыслях.

– Мы на четверых думали.

– Понял. Мне кого-то из парней позвать? Попробую Гриню. Добром не пойдёт, испугаю его до усрачки кровавой гэбнёй. Как тебя только что. Вы все такие доверчивые!

– Нет... Я не о том. И ещё...

– Из тебя каждое слово тянуть?

– Стеснялась, но спрошу. Ты Татьяну с собой не приведёшь?

– Мисс БГУ? Миску? Или целую кастрюльку? Слушай, расскажи, что про нас с ней говорят.

– Разное. Что у вас агитбригада выступала в меде. Ты ей на гитаре подыгрывал, а потом прямо на сцене предложил – выходи за меня замуж.

– Серьёзно? Немного молод я для свадьбы. А она?

– Послала тебя подальше.

– Класс! Выступление юристов в мединституте обсуждает филфак! Чувствую себя звездой.

– Правда? Я думала – ты расстроен. Хоть и не похоже.

Варя уже явно вспотела в зимнем, стащила беретку с головы, сразу похорошев. Егор всё же решил рассказать ей анекдот, сочинённый, правда в другое время и применительно к вузу другого города – Москвы.

– Знаешь, встречаются как-то Василиса Прекрасная и Баба-яга. Василиса рассказывает: поступила я на филологический, там, наверно, самая умная, но, к сожалению, не самая красивая. – А я – на юрфак, отвечает Баба-яга. – Среди юристов не самая умная, конечно, но что первая красавица – не отнять, – Варя вымученно улыбнулась, и Егор поставил точку: – До вечера! Отметим, а потом поведёшь меня в Мраморный зал.

– Хорошо, – сдалась она. – Но недолго, потом пойдём смотреть «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» по телевизору.

Глава 7

От предложения «пойти к девицам» Гриня офигел.

– Меня потащишь как некрасивую подружку?

– Нет, как громоотвод. Чтоб спустить на тебя избыток женской эротической энергии. Предупреждаю: мисс Лунинец там нет. И миссис тоже. Обычные студентки с четвёртого этажа. Но нормальные, душевные. Хоть каждая со своими тараканами в котелке.

– Дадут?

– Тут, брат, никаких гарантий. Как договоришься. И сколько вольёшь. Презервативы есть? Иначе повезёшь в свой Лунинец сразу жену с дитём.

По скуксившейся физиономии парня он понял, опыт натягивания кондомов у того минимальный. Как и опыт по женской части вообще.

– Я в деле.

Они быстро обсудили, кто и сколько чего возьмёт, скинулись по пятёрке.

– Вовану корвалол прихвати. Нанервничался, придурок, сегодня на зачёте.

Егор сложил деньги и отправился по короткому маршруту: гастроном и аптека. В продовольственном минут пять выбирал, минут сорок стоял в кассе. В аптеке повезло – всего человека три, за ним пристроилась старушка.

Презервативы продавались, но как-то стыдливо. Из-за капель в нос выглядывал только кончик упаковки, непонятно – какой. И стояла цена без указания, что за товар.

Из серии «в СССР секса нет».

– Мне презервативы, – попросил Егор, не смущаясь старушки сзади.

– Есть по два и по десять в упаковке, – дама за стеклянным оконцем, ощутив отсутствие комплексов у покупателя, не понижала голос.

– Десять. И корвалол, если не сложно.

– Зачем столько брать, коль сердце прихватывает? – участливо поинтересовалась старушка.

Подмигнув ей и всем пожелав наступающего Нового года, Егор покинул аптеку, отправившись в общежитие.

Неожиданно ему стало хорошо.

Ну и что, что в кранах только холодная вода, а к очку – очередь? Ему 21 год, в этом возрасте подобные мелочи не напрягают.

Нет интернета? Зато люди общаются не меньше. Только не гифками и не перепостами, не отправляют смайлики и ссылки. Просто – разговаривают, вместе поют, едят, занимаются делами. Если куда-то идут, чаще всего тоже вместе.

Да, все думают о карьере и распределении, о свободном трудоустройстве после БГУ не может быть и речи. Исключение – вышедшие замуж за минчанина, они получают открепление и идут куда хотят. Точнее – куда возьмут.

Да, конкуренция присутствует. Но не подлая. Это только деятели вроде прежнего Егора могут настучать и утопить конкурента.

Да, существует разница между благополучными минскими детками и «понаехавшими» с периферии. Как и в его московском универе. Сказываются различия между выпускниками школ и поступившими в БГУ после армии, особенно после подготовительного отделения, таких много именно в общаге. Егор пропустил период совместной учёбы «молодых» и «стариков», в комнате с ним жили только «молодые». Или бывшие золотые медалисты, или дети обкомовского-райкомовского начальства, другие на юрфак не пробивались. Престижная профессия.

Конечно, за считаные дни в СССР он узнал ещё очень мало, впитывая каждый бит информации. Главное – не спалиться в ближайшие недели. С поддержкой гэбистов он наверстает и заполнит дыры в «воспоминаниях». Всё же хорошо, что после Нового года надо будет идти в милицию, а не к одногруппникам. В Первомайском он не знает никого, никто не знает его. Наверное.

В общем, жизнь налаживается!

Поймав ртом пару снежинок, Егор нырнул в общагу и тут же был отловлен мужиком отставного вида с наградными планками на груди. Даже если ему написать на лбу слово «комендант», он бы не был похож на коменданта больше, чем сейчас.

– Евстигнеев! Зайди.

– Сейчас. Только продукты занесу.

– Немедленно! Что за разговорчики в строю...

Парень уныло поплёлся за отставником, не зная его фамилии, имени и отчества. Выручило, что они блестели вытертым самоварным золотом на табличке вверху двери кабинета.

– Садись, Евстигнеев.

– Спасибо, Пал Ильич.

Комендант уселся на командное место за обшарпанный стол.

– В спортивной сумке что – водка?

– Обижаете. Две бутылки шампанского на десять человек.

– Ай-я-яй. А ещё комсомольский активист! Пронесли спиртное в общежитие, где распитие спиртных напитков категорически запрещено.

– Неужели вы не слышали, Пал Ильич, такую простую истину: не можешь пресечь – организуй и возглавь. Пить всё равно будут, хоть кол на голове теши. Вы же не подадите ректору список на отчисление полтысячи человек? А я и другие сознательные товарищи, мы проследим, чтоб аккуратно и не безобразничали.

– Всё равно – не положено.

Егор наклонился и проникновенно спросил:

– Вы – фронтовик?

– Военный пенсионер. На фронт не успел. А какое...

– Самое прямое отношение. Всё равно, что фронтовик, потому что если бы началась новая война, вас в числе первых... Правильно? А за что сражались наши отцы и деды в Отечественную? Чтобы мы могли поднять бокал шампанского... Один бокал!.. За прошедший и следующий мирный год.

Конечно, Егор немного злоупотреблял советской фразеологией, влетевшей в его голову, как шмель в пустую комнату, – с плакатов, из бубнящей радиоточки. Понимая, насколько это важно для вживающегося в роль комсомольского активиста, он впитал содержимое газет «Правда» и «Известия» в ленкомнате общаги. Казённый оптимизм в рассказах о счастливой жизни советских людей и жителей братских социалистических стран просто зашкаливал.

Но было в атмосфере начала восьмидесятых и непритворное. Всё же с 1945 года Советский Союз не знал большой войны. Корея, Вьетнам и вот теперь начавшаяся кампания в Афганистане остались за пределами границ и затронули только очень небольшую часть населения. Слова «лишь бы не было войны» проистекали из глубины души.

А вот потом полыхнёт внутри границ. Бывших границ СССР. Карабах, Приднестровье, Абхазия, Донбасс. И, если ничего не изменится, ему предстоит дожить до времён, когда «лишь бы не было войны» уступит место менее оптимистичному «скорее бы она кончилась, проклятая».

– Только один бокал, – смилостивился комендант. – Я, пожалуй, пойду домой. Тоже выпью за мир, за хороших людей. Вы уж смотрите...

Егор с чувством пожал ему руку.

Приготовления заняли оставшуюся часть вечера. Гриня надеялся успеть на двух фронтах – с пацанами в группе и в комнате, а также выше этажом. Егор сбегал туда заранее и подкинул остатки «московской» колбасы, принятой Марылей сквозь щель, а также две задекларированные бутылки шампанского. Она открыла дверь лишь на ладонь.

– Девочки одеваются!

Парни были запущены внутрь ровно в 22 часа. Егор нацепил костюм с рубашкой и галстуком, чувствуя себя в нём неловко. В Москве двухтысячных так одевался в пиджак примерно никогда, хоть и слышал постоянно, что юристу требуется дресс-код.

Девочки... постарались.

Во-первых, украшена по-новогоднему была сама комната – самодельными гирляндами и имитацией ёлки из нескольких лапок. Жилище Егора с Гриней изменилось минимально, между кроватями появился стол в виде снятой в кладовке двери, положенной на табуреты в проходе между койками, и всё.

Во-вторых, девочки потрудились над собой. Настюха надела узкую юбку с рискованным разрезом, открывавшем стройность ног, несколько тонковатых. Ядя и Марыля обзавелись новыми Levi's, первая – классическими синими джинсами, вторая – зелёными штроксами, три или четыре стипендии за каждые штаны. Гольфики у троих были похожие, отражая не слишком разнообразную моду, и только одна Варя приготовила себе платье – неброское синее, подчёркивающее намечавшуюся округлость форм. На вкус Егора, с нанесением косметики все четверо переборщили. Сильно. Но главное – чтоб им самим нравилось.

В-третьих, располагая более чем скромными ресурсами, они соорудили достойный праздничный стол на тумбочках, извлечённых из привычных мест и сдвинутых в линию.

– Наиболее рискованные эксперименты ставятся на наименее ценных членах экипажа, – вполголоса сообщил телевизор, транслируя фильм «Эта весёлая планета», а «Песняры» с экрана спели «Наши любимые».

Вдруг что-то запершило в горле... После смерти отца Егор приходил домой и больше не чувствовал себя дома. Это чувство усилилось после инцидента с «дядей Володей». Мама осталась мамой и одновременно отдалилась. С кем она будет праздновать 2023 год – с суррогатным сыном Егором и очередным «дядей»?

Неважно. Уже ничего не изменить. Тот мир исчез для него навсегда, этот – единственный и реальный.

Пусть четыре четверокурсницы из комнаты 404 ему едва знакомы, как и пухлик Гриня, с ними – хорошо.

А там, где человеку хорошо, где его ждут и принимают, там и есть его дом. Пусть кратковременный.

– Девчонки! Каждой по подарку!

Там же около гастронома Егор купил копеечных сувениров. В отличие от постперестроечной Москвы, здесь только входила в моду привычка обозначать года по восточному календарю. Случайно услышав по радиоточке в передаче «Это интересно», что ожидается год Собаки, он купил на почте открытки с изображениями прикольных псов, а Варе – пластмассовую подвеску на верёвочке.

Подарки были настолько символическими... Но произвели впечатление бомбы. Студентки завизжали от восторга! Друг дружке они, быть может, что-то и дарили, но от пацана... Большинство курса точно осталось без подобных знаков внимания.

Широко расставив руки, Егор попытался обнять их всех. Улов получился половинный – он сграбастал Варю и Настю. Опустив голову, оказался зажат между девичьих щёк, причём Настюхины рыжие кучеряшки забавно щекотали лицо.

Сзади засопел Гриня. Пришедший без подарка, он счёл благоразумным не распускать руки и не тискать двух неохваченных. Тем более был с ними практически незнаком, только мельком видел в коридоре.

Вспомнив о нём, Егор освободился из женского плена и громко представил:

– Григорий, будущий прокурор Лунинецкого района, а потом и всей Брестской области. Знакомься: Варя, Настя, Ядвига, Марыля.

– Гляди не перепутай, Кутузов! – тут же вставила Варя, вспомнив «Бриллиантовую руку».

– К столу, мальчики-девочки! – скомандовала Настюха, пытавшаяся навязать лидерство в женском квартете.

– За уходящий? – Егор открыл бутылку «Советского полусладкого», негромко хлопнув пробкой.

Посуда была разномастная – кружки и гранёные стаканы, в такую очень трудно разлить поровну, тем более шампанское пенилось, заполняя ёмкость до краёв, и очень легко было обидеть взявшего первый кубок, где шипела одна только пена. Восстановив справедливость как только можно, Егор схватил алюминиевую кружку и встал.

– Я скажу! – выпалила Настя и, не ожидая чьего-либо позволения, провозгласила: – За нас, красивых. И вас, умных!

Тост получился такой себе. Можно было истолковать, что парни – не красавцы, девушки – дурёхи, но никто ничего подобного не сказал. Приподнятое настроение позволяло не обращать внимания на мелочи.

Егор торопливо выпил. Вдруг остальные смотрят, проверяют? Сам в рот не возьмёт и настучит на других... Опустил кружку и понял, что волновался зря. Сотоварищи тоже глотнули, потом протянули руки за бутербродиками, салатиками, а также огурчиками и помидорчиками, извлечёнными из домашних закаток. В алюминиевой миске уютно поблёскивали маринованные грибочки. Лучше «московской» сухой колбасы пошло деревенское сало: толстое, с прорезью, с тмином. Судя по неровным и местами подсохшим кускам хлеба, девочки натаскали его из столовки, сэкономив 14 копеек на буханке. Колбаса, правда, тоже не задержалась.

Наконец Настюха достала главный деликатес: банку настоящих рижских шпрот! Каждому досталось по две шпротины на ломтик хлеба, будущий прокурор не поленился другим кусочком вымакать жир из банки и съесть.

Празднуя новый, 2022 год, Егор распечатал тогда банку красной икры на двоих с мамой, куда большей по объёму, чем эти шпроты. Часть не доели и потом выбросили, когда засохла. А сейчас две шпротины принесли большее наслаждение.

– По второй? – спросил Гриня.

– Нет, вторую под бой курантов, – возразила Настюха. – Все подкрепились?

– Спасибо! Барышни, вы – чудо, – моментально вставил Егор. – Давайте уберём. Я помогу посуду помыть, вода же холодная.

– В чайнике согреем, потом, – отмахнулась она. – Если кавалеров заставлять посуду мыть, можно и спугнуть. Давайте просто в сторону, хорошо?

Центр комнаты оказался очищен.

Посыпались предложения – что делать до полуночи. Вариант с танцами отпал – соотношение четыре на два не самое справедливое, да и Мраморный зал никуда не убежит.

Как и ожидалось, Марыля потянулась за гитарой. И понеслось... Сначала Юрий Визбор, неизменная «Милая моя, солнышко лесное». Татьяна и Сергей Никитины, сразу три – про ёжика резинового с дырочкой в боку, новогодняя про снегурочку, про маленький секрет для маленькой, для маленькой такой компании. «Полонез Огинского» не вспомнили, не самый праздничный он.

Егор молчал, улыбался и слушал, Гриня пытался подпевать, но, слава богу, тихо, девочки старались.

В паузе Настюха вспомнила:

– Слушайте, я утром у знакомого фарца узнавала про диск Дина Рида. Тот рассмеялся, сказал, что его пластинку выпустила московская фирма «Мелодия», «деловые пацаны» ей не торгуют. Егор, в ней есть все те песни, что ты спел нам?

– Нет, – честно признался тот. – Но коль сегодня Новый год, разрешены «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Только прогрессивной эстрады – песни протеста, обличающие социальную несправедливость.

Марыля с готовностью протянула гитару, спросив:

– Егор! Ты всегда такой правильный?

– Конечно, товарищи! Ответственный комсомольский работник остаётся им даже во сне и видит исключительно патриотические сны. Вашему вниманию предлагается песня, рождённая в доках Ливерпуля и посвящённая тяготам жизни простой британской девушки из пролетариата, а также не менее сложной жизни труженика, пытающегося обеспечить своей любимой выживание в джунглях империализма. Итак, The Beatles, песня Girl.

Эту песню знали все присутствующие и радостно голосили в припеве с ужасающим произношением: о гёрл, гёрл, гёрл. Гриня немедленно вспомнил «Джентльменов удачи» и добавил: «Девушка? – Чувиха. – Да нет, по-английски, ну? Гёрл! – О, ес, ес, гёрл!»

Наверное, это слово на аглийском было чуть ли не единственным, известным студентам 1981 года, и довольно сложно представить, как те сдавали зачёты и экзамены по иностранному языку. Наверное, преподаватели были очень либеральны, не требовательны. Это же не политэкономия социализма! Которая – краеугольная наука для любого гуманитария.

Когда первый порыв восторга поиссяк, Егор сделал строгое лицо и продолжил:

– А как бедной британской девушке заработать на хлеб в стране загнивающего империализма? Только торговать собой! Об этой тяжкой социальной проблеме The Beatles спели в другой песне. Правда, там всё кончилось хорошо, девушка родила двойню.

Эту песню студенты тоже слышали, потому что фирма «Мелодия» по чьему-то недосмотру выпустила пластинку с «Облади» на английском языке в исполнении «Весёлых ребят». Правда, никогда не вслушивались в содержание, на самом деле – бесконечно далёкое от социальных проблем. Жизнерадостно орали «обляди – обляда – облядолла!»

В СССР секса нет, так хоть порадовались заграничному распутству на букву «бля».

– Неужели у них всё сводится к деньгам и сексу? – спросила Варя.

– Не забывайте наркотики и рок-н-ролл. Агрессивная политика в отношении социалистических государств. Но деньги всё же на первом месте. Поём АВВА?

– Да-а-а!!!

Перебор в начале мелодии, даже на одной только первой струне, в оригинале этот проигрыш исполнялся на клавишах, дался Егору тяжко. Дальше он просто бил по струнам, задавая ритм.

– Мани-мани-мани, олвиз сани! – дружно вопили девушки.

Их произношение, наверное, убило бы преподавательницу по английскому Егора, как девятимиллиметровая пуля в висок. Конечно, если бы услышала.

Он сам пытался соответствовать стандарту Оксфорда, но на A-ha перед All the things I could do взвыл так, что, наверно, волки в лесу за кольцевой всполошились и ответили.

– У них всё продаётся? – спросила малость осипшая Настюха.

– Нет! Настоящую любовь нельзя купить. The Beatles, песня Can't Buy Me Love!

Егор поздно спохватился, что в апогее песни в оригинале звучал бешеный кошачий мяв, и девицы воспроизвели его настолько старательно, на фортиссимо, что осталось только надеяться – комендант ушёл домой и не слышит отголоски безобразия, долетающие до первого этажа.

– Всё! Баста, карапузики, – он вернул гитару Марыле. – Открываем шампанское.

– Егор! Для чего вы так старательно выучили английский? – восхищённо поинтересовалась Ядвига.

– Ну и вопрос! А когда начнётся война с США, как американских пленных допрашивать? Девочки, давайте кружки.

Настя повернула регулятор громкости телевизора.

– Дарагие, гм-м-м, чмок-чмок... таварищчи...

Брежнев старался, только слишком уж хлюпал вставной челюстью. В 1981 году ещё не существовало продвинутых компьютерных программ, позволявших выправить аудио- и видеоряд. Выглядел партийный вождь забавно, бодрящимся пенсионером. Выслушивание его поздравлений вошло в обычай, как и Путина в Российской Федерации^[8].

А ведь это его последнее поздравление, вспомнилось Егору. В ноябре начнётся «андроповщина», недолгое, но тревожное время, о нём препод по истории рассказывал в красках. Но пока ещё, в декабре восемьдесят первого, Брежнев был жив, в записи поздравлял граждан Советского Союза, а где-то у себя принимал поздравления сам.

Его слушали стоя. Бой кремлёвских курантов отсчитывали хором.

– Десять... Одиннадцать... Двенадцать! Ур-ра!! С Новым годом!!!

Алюминиевая кружка стукнулась в гранёные стаканы и керамические чашки, пузырящееся шампанское на удивление приятного вкуса скользнуло внутрь. Хорошо...

– В Мраморный зал! – объявила Настюха тоном, не терпящим возражений.

Ровно так же она могла скомандовать «всем дышать», уверенная, что приказ исполнят, поход вниз был оговорен заранее.

Выбравшись в коридор, Егор понял, насколько просчитался в опасениях, что их крики под Beatles привлекут внимание. Щас! Из других комнат доносился рёв магнитофонов, вопли нестройного пения или в крайнем случае громкие звуки телевизионного «Голубого огонька».

Наверняка примерно так же Новый год отметила каждая компания в общежитии – в тесном кругу своих. А потом начнутся хождения по соседям и по этажам. Может, кто-то подерётся под мухой, не злобно, потом выпьют вместе и помирятся.

Если за дверью тишина, жильцы разъехались по домам. Или квасят в другой комнате. Гарантировано: никто не спал, в праздничном бедламе такое невозможно физически. Разве что набравшись до отключки.

А ведь мне нравится в СССР, говорил себе Егор. В России тоже празднуют и бухают. Но без того чувства общности. И неважно, что это – Минск, а не Россия. Руку на отсечение – в московских студенческих общежитиях сейчас творится то же самое, разгул широкой советской души.

Долго раздумывать ему не позволили. Варя и Настя подхватили с двух сторон и увлекли к лестнице, ведущей вниз.

Ядя и Марыля точно так же контролировали Гриню. Он дёрнулся в сторону своей комнаты, потому что скидывался, мужики должны были ему оставить выпить. Но из цепких ручек с накрашенными коготками не вырвался.

Не зная дорогу, Егор всё равно нашёл бы её. Парочки и группы стремились в одном направлении – в полуподвальный этаж, где ему ещё не довелось побывать.

Там он обнаружил, что в Мраморном зале не стоит искать мрамор. Стены бетонные, как пол и потолок. Но не лофт, как в московских клубах. Просто здесь после окончания строительства никому и в голову не пришло что-либо облагородить. Хотя бы электричество провести. Из коридора тянулся провод к столу с бобинным магнитофоном, усилителем «Радиотехника» и двумя колонками «Радиотехника» с надписью S-90, именно S латинская, «под зарубеж». За нехитрой аппаратурой колдовал очень уверенный в себе и неподкупно-строгий пацан. Второй помогал.

Площадь «Мраморного зала» не превышала площади двух, максимум – трёх комнат общежития. Освещался он настольной лампой у звукооператора да светом, падающим из коридора, не слишком обильно, по принципу «темнота – друг молодёжи». В начале первого «зал» уже заполнился более чем наполовину, и люди продолжали прибывать.

В колонках щёлкнуло, взвыло и успокоилось. Строгий парень взял в руки серый пластиковый микрофон.

– Стая четвёртой общаги! С Новым годом!

– С Новым годом! – кричали студенты, кто-то громко свистнул, заложив пальцы в рот.

– У микрофона диск-жокей Анатолий, и я с вами сегодня до утра. Начинает наш новогодний нон-стоп-денс-марафон группа Ottawan с композицией Hands Up. Все подняли руки вверх!

Он, наверное, перепутал ленты, из колонок грянул другой хит этого дуэта – Crazy music, что никого не смутило. Студенты принялись скакать с таким энтузиазмом, словно от этого зависела их жизнь.

По мере переполнения «зала» стало тесно, что наложило отпечаток на движения. Парни и девушки топтались на месте, танцуя лишь колебаниями торса и рук, прижатых к туловищу. Всё равно было здорово!

После трёх быстрых саундов диск-жокей без дисков объявил медляк – песню Ticket to the Moon группы ELO из свежего альбома только что ушедшего года. Егор обратил внимание: ведущий совершенно не заморачивается подбором музыки с точки зрения идеологии. Сплошь – исполнители из стран «загнивающего капитализма». Слухи о жестокой зарегулированности жизни советской молодёжи оказались сильно преувеличены.

С первыми звуками песни он увидел перед собой Настю с поднятой к нему головой и призывно глядящими глазами. Выбора она ему не оставила, как и не любила оставлять другим.

Не приглашая и не спрашивая разрешения, коль так всё понятно, Егор положил ей руки на талию. Девушка тут же обвила его шею, прильнув чрезвычайно плотно, теснее, чем заставляла толкучка на танцполе.

Они качались в такт музыке. Егор невольно представил её бедро, затянутое в тонкие колготки телесного цвета, проступавшее в высоком разрезе узкой юбки при каждом шаге Настюхи. Сейчас оно прижималось к нему и тёрлось.

Упругий дружок моментально напрягся, уткнувшись в девичью ногу. Егор попробовал чуть отодвинуться, но Настя не позволила.

– Тебе нравится?

– Спрашиваешь! Ты же сама чувствуешь левым бедром.

– Чувствую... Мне тоже приятно.

Она нежно провела пальчиками по его щеке. Не просто нежно – многообещающе. Впервые Егор, много раз слышавший довольно-таки растянутую Ticket to the Moon, подумал, что она могла бы длиться на пару минут дольше.

Когда музыка стихла, он стоял прямо около стола с аппаратурой и даже не успел разомкнуть руки, обхватившие партнёршу, как стена людей расступилась. Парень за пультом замешкался или даже специально сделал паузу, не объявив новый танец.

К ним проскользнула чрезвычайно эффектная девица в маленьком чёрном платье, высокая, длинноногая, с тонкими, правильными и выразительными чертами лица, умело подведёнными косметикой. Каштановые волосы были уложены пышными спадающими волнами. Несколько портило её только выражение стервы, спрятавшееся в уголках глаз и изгибе губ.

Красотка отобрала микрофон у ведущего, повелительно махнув рукой: включи.

Настя отклеилась от Егора и встала слева, крепко ухватившись за его руку.

– Не теряешь времени, милый? – сказала фея в микрофон. – Неделю назад прилюдно поклялся мне в любви, предложил выйти замуж, и вот... Ты мужик или тряпка?

Её низкий голос окутал помещение. Наверное, унёсся по коридору, разнося Егоров позор по всему общежитию.

Он отобрал микрофон.

– Я тебе не нравился, ты меня отвергла. Конечно, мог проявить настойчивость, она – города берёт, не только женские сердца, но зачем? Если тебе нужен другой парень, ищи другого. Желаю счастья в Новом году.

– Ты мне мстишь?!

Татьяна даже микрофон не забрала, крикнула в лицо.

– Зачем? Ты мне ничего плохого не сделала. Я тебе тоже. Прощай. Маэстро, музычку!

Без объявления исполнителя и названия песни грянул разухабистый Slade, с другой стороны в Егора впилась Варя. Они образовали круг, в который ввинтились Ядя и Марыля с Гриней.

– Здорово ты её отделал! – проорала Варя ему на ухо.

– Никого я не отделывал. Никого не хочу обижать.

– Меня обижаешь! С Настюхой танцевал!

– Определись, к кому ревнуешь – Тане или Насте. А на следующий медляк приглашаю тебя!

Его, конечно, больше всех возбуждала Настя, демонстрировавшая бьющую через край сексуальность, остальные филологини были сдержаннее. Но Егор вежливо оттанцевал и с Ядей, а потом подхватил на руки Марылю, мелкую и лёгкую как пушинка.

Краем глаза отметил, что Настя ни разу не осталась одна и с кем-то обжималась, бросая косяки в его сторону – когда же, наконец, взревнует? Отпустив на «мраморный» пол Марыльку, тот сжалился и крикнул ей на ухо, чтоб слышала даже в грохоте Deep Purple:

– Приглашаю тебя на следующий! Не мог же девочек обидеть – вдруг тебя придушат ночью.

Она милостиво согласилась.

Миска Татьяна, напротив, не устраивала спектакля в виде флирта с другими на глазах экс-жениха, просто исчезла. «Не предупредили меня, что она – общежитская», – не без досады подумал Егор. Правда, его много о чём не предупреждали, если он сам не спрашивал. Например, до чего сложно было соскоблить, не порезавшись, детско-юношеский пух с подбородка, вставляя лезвие «Нева» в массивный и на редкость неудобный станок. Мир 1980-х годов открывался быстро, но не настолько, чтоб узнать и понять его в деталях за скоротечные предновогодние дни.

– Всё! С Новым годом, четвертая общага! Через десять минут «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады».

Егору было невдомёк, отчего парень за пультом, для своего времени – вполне продвинутый в музыке, так печётся о «Мелодиях и ритмах». Кого там слушать? Но никто не возражал, студенты плотно повалили к выходу – к телеэкранам.

Чуть поотстав, Егор ухватил за руки Варю и Настю.

– Барышни! Есть предложение на миллион. Я вам «Мелодии и ритмы» сыграю завтра. Пошли гулять! Ну? Сome on!

– На улицу? – изумилась Варя. – Холодно же.

– Вахтёрша не пустит обратно до утра, – нашла более весомый аргумент Настя. – Лучше уж ты к нам. На телевизор.

– Я не надоел?

– Не-ет! – хором ответили обе.

– Ну как тут не согласиться. Только к себе загляну, сменю костюм на что-то проще, можно? А то чувствую себя как на отчётно-выборном.

– Жаль, – Настя окинула его почти хозяйским взглядом. – Такой ты более представительный.

Заскочив в туалет, Егор вернулся в комнату. Там застал троих сокамерников, одевающихся по-зимнему.

– Вы куда?!

– Да вот, Паша сказал, как в общежитие химфака пробраться, – признался Гриня. – На Октябрьской. Даже ночью.

– Пацаны, мы в общаге, полной разогретых девиц после шампанского. Зачем?

– Тебе хорошо. Каратист. Вообще из себя видный.

– Тебе Ядвига отказала?

– Не отказала... – пухлик почесал макушку. Было видно, что из тройки он менее всех горит желанием переться далеко и по холоду, поэтому ищет причины больше для самого себя. – В следующую субботу идём с ней в кино. Но пока кино, прогулки под луной... Долго!

– А ты хочешь зажать прямо сразу и что-то в неё запихнуть? Дерзай. Но если путь через кино, цветы и конфетки единственный, советую его пройти. Впрочем, твоё дело. Ключ оставьте.

После их ухода пришлось открыть форточку. Банкет на дюжину персон с непритязательной закусью оставил непередаваемый букет ароматов.

Нацепив тренировочный костюм, Егор снова поднялся на четвёртый. Заветная передача уже началась. Незнакомая ему полноватая дама, глубоко за сорок на вид, пела по-русски «Когда цвели сады».

Девушки усадили гостя на самое почётное место – на кровать Марыли прямо напротив чёрно-белого чуда советской техники. Разумеется, Настя и Варя оказались справа и слева. Егор уже не первый раз замечал взгляды, которые каждая из девушек кидала на соперницу, и откровенно сожалел, что внёс раздор.

Предлагать им шведский вариант на троих бессмысленно. Для воспитанных в СССР это слишком большой культурный шок.

– Кто это поёт? Что за зарубежная эстрада по-русски?

Варя даже отодвинулась от негодования.

– Анна Герман! Битлов знаешь, АББУ тоже, а Анну Герман нет? Она же из Польши!

– Офицеры из Западной группы советских войск говорят: курица не птица, Болгария и Польша не заграница, – он тотчас добавил: – А песня душевная, и поёт она хорошо.

Затем начал извержение «Вулкан любви» югослава Джордже Марьяновича, а Егор, воспользовавшись вулканической звуковой завесой, шепнул на ухо Насте:

– С вами хорошо. Но я хотел побыть с тобой одной.

Та ничего не ответила, но после окончания парада шлягеров социалистической эстрады под каким-то предлогом выскользнула за дверь, Егор через минуту тоже вышел.

Она ждала.

– Все парни из моей комнаты свалили, я один.

– Хорошо. Но ничего не будет.

– Правда? А я всё же рассчитываю на один комсомольский поцелуй.

Он взял её за пальцы и повёл вниз.

Глава 8

Студенты вернулись только к полудню, помятые, но вполне довольные.

– Как сходили?

– Клёво, – похвастался Гриня.

– По бабам? Гол забил?

– Сразу не удалось. Зато было много острых моментов у штрафной и отличный задел на ближайшее будущее. А ты? Скучал один?

Егору стало смешно.

– Вы меня оставили одного в свободной комнате среди десятков пьющих компаний, в которых не менее половины – девчонки... Гриня, ты себя слышишь?

Сосед, скинув пальто, наклонился над подушкой Егора.

– Рыжий недлинный волос колечком. Та, о ком я думаю?

– Считай, что зачёт по осмотру места происшествия сдал. Но ты же не будешь свистеть на каждом углу? А то пасть порву, моргалы выколю, потом занесу комсомольское взыскание в печень.

– В печень – это хорошо, – согласился Гриня, присев на свою койку. – Парни, скинемся на вечерок?

По постным лицам четверокурсников было видно: свободные ресурсы кончились. За роскошь празднования Нового года придётся расплачиваться чёрной трёхдневкой перед стипендией, когда на последней сосиске, вывешиваемой в пакете за окно на мороз для сохранности, делаются три насечки: кусок на сегодня, на завтра и на послезавтра. Подъедается хлеб, в студенческих столовках выдаваемый без счёта, надо лишь оплатить чай без сахара за одну копейку. Страждущие бесконечно бродят по этажам и заглядывают в комнаты к более запасливым: не завалялось ли там что-то. Фраза «одолжи трёху до стипендии» висит в коридорах общаги, как дым в курительной комнате.

– Я проставляю, – смилостивился Егор. – С вас – нарыть какой-то закусон и метнуться кабанчиком в гастроном. Но – вечером. Ещё дел полно.

Строго говоря, бухать в этой компании его не тянуло. Но трое парней, в принципе – неплохих, будут делить с ним кров до окончания госов. И надо как-то исправить ущерб, нанесённый их взаимоотношениям заносчивостью прежнего Егора.

Долговязый Паша недоверчиво произнёс:

– Ты тоже будешь?

– Ну, если ты надумал делить поллитровку на троих, то облом. На четверых. Да. Буду. Что смотришь? И самому правильному иногда надоедает быть правильным.

Правда, в дальнейшем он оправдал репутацию себя-прежнего, так как практически весь день провёл на койке, штудируя УК, УПК, Комментарий к Уголовно-процессуальному кодексу, Сборник образцов процессуальных документов. Наверное, он был единственный в общаге, кто посвятил подобным занятиям первое января. Даже те, у кого в первый будний день начиналась сессия, этим не страдали и продолжали отдыхать.

Егор пролистал конспект по криминалистике. Принципы все те же, что и в Российской Федерации, но с техническим оснащением разница в сорок лет – это пропасть. О генетическом анализе биологических образцов можно не заикаться. В лучшем случае – группа крови.

Кстати, о почерковедении... Он попробовал воспроизвести каллиграфические буковки конспекта и признал: жабры коротки. Такой аккуратности не добиться. Заодно потренировал подпись. Вместо привычной «Евс» и размашистой зюзи пришлось полностью выводить «Е.Е.Евстигнеев» и вензель, похожий на родовой герб.

За этим занятием его застала Настюха. Она только сунула конопатую рожицу в дверь, как Егор подскочил и вышел к ней в коридор, оставив Комментарий к УПК подмышкой.

– Учишься?!

– Я же заучка. Знаешь мою репутацию?

– Ещё бы! Местами довольно скверную. Ночью ты был вообще очень плохой мальчик.

Не оспаривая, он оглянулся, убедившись, что в пределах видимости ни души, и мягко поцеловал её в губы.

– Ты такая красивая!

– Да ну... Не накрасилась ещё.

Она соврала. Косметика была, только не столь кричащая, как в новогоднюю ночь.

– Зато ты не пытаешься скрыть конопушки. Ты – моё самое яркое солнце в зимний день.

– Что, правда?

– Век воли не видать.

– Да ну тебя...

– Лучше скажи, придёшь, когда ребята свалят? Если нет, пожалуюсь в комитет комсомола филфака: поматросила и бросила.

Настюха аж рот раскрыла от такой постановки вопроса, потом прыснула.

– Зависит от твоего поведения. В Мраморный зал придёшь?

– Если ты приглашаешь, разве есть у меня выбор? Ты же всегда стремишься командовать.

Она иронично приподняла бровь.

– Ночью же подчинилась тебе?

– Но только потому, что была в юбке. Эти джинсы, наверное, на тебя натягивает вся комната и она же снимает, я бы один не справился. Жмёт?

– Красота требует жертв. Зато тебе нравится – вижу. До вечера!

Она удалилась, чуть покачивая тонкими бёдрами, между которыми остался небольшой просвет. Егор, глядя вслед, почувствовал напряжение. А ведь после ночного приключения прошло совсем немного времени, и так тянет повторить...

Вот она, ловушка для парней. Хочешь регулярно – давай жить вместе. А это уже семья. Быт. Дети. И зачастую совершенно не до секса.

Настя ни словом не обмолвилась о браке, как и вообще о продолжении отношений. Ни к чему не обязывающая встреча свободных людей. Но о чём думает на самом деле – попробуй угадай.

К этой ночи девушкой уже не была, хоть приходилось слышать: в целомудренную советскую эпоху многие студентки умудрялись сохранить невинность до выпуска, берегли девственность для единственного-любимого и первой брачной ночи. Мило, трогательно, наивно... и глупо. Девушка должна входить в семейную жизнь, избавившись от детских иллюзий. Иначе загрызёт молодого мужа из-за несоответствия этим иллюзиям.

Вернувшись на койку, но в компании книжек, а не Насти, Егор какое-то время не мог успокоиться. Мысли невольно скатывались к более приятному – воспоминаниям о первом сексуальном приключении в СССР.

Пропустив её в комнату, не зажигая свет, он запер дверь на ключ.

– Холодно! – пожаловалась она.

– Прости. Закрою форточку. Надо было проветрить после стада павианов, – захлопнув створку, он тут же вернулся к ней и обнял: – Так теплее? Слушай... как в танце. Только с тобой я могу танцевать и без музыки.

Губы встретились с губами. Егор был больше метра восьмидесяти, Настя куда ниже, даже на каблуках. Пришлось немного нагнуться.

– Вот ты и израсходовал право на единственный комсомольский поцелуй!

– Воспользуюсь фондом профкома.

Несмотря на прохладу после проветривания, Егор чувствовал жар. Подхватив Настю на руки, сел на койку, усадив её себе на колени. Панцирная сетка жалобно скрипнула под весом мужского тела и очень лёгкого женского. С досадой подумал – как же начнёт визжать, если дело дойдёт до главного...

А оно двигалось в нужном направлении. Левой рукой привлекая девушку за талию и ни на секунду не прекращая поцелуи в губы и шею, Егор запустил пальцы правой в зовущий разрез юбки. Настя попыталась остановить его руку, но не слишком стараясь – лишь настолько, чтоб не казаться шлюхой, сразу готовой на всё. Точно так же не упорствовала, когда он потянул вниз молнию на юбке, а потом стащил через голову её гольф.

Больше не сопротивляясь, Настя раскрыла молнию его куртки. Уже через несколько минут жалобно стонала панцирная сетка.

– Тебе было хорошо? – робко спросила она, когда отдышались.

От самоуверенности и попыток повелевать командным тоном не осталось и следа. Возможно, у неё остался неприятный осадок от прошлых опытов или даже целый комплекс неполноценности, сама точно не получила удовольствия. Скорее всего, ещё не научилась его получать. Да какое может быть удовольствие под оглушающую какофонию пружин!

– Прости. Я – идиот. Сейчас всё исправим.

Он выдернул Настю из постели, замотав одеялом, чтоб не замёрзла, а сам пристроил под ватный матрац дверцу без ручки, на которой пировали юристы. Стало гораздо жёстче, зато попа не проваливалась, и зубодробительный звук сетки практически угас.

– Так лучше?

– Да...

Только студентам может быть удобно на односпальной койке с жёстким матрацем поверх дверного полотна шириной каких-то шестьдесят сантиметров. Конечно, вдвоём тесно, но это не создаёт никаких проблем, если тела тесно прижаты друг к другу. Хоть первый раз Егор проявил себя как распалённый татарин, ворвавшийся в осаждённый русский город, второй раз действовал аккуратно, медленно, вслушиваясь в каждый ответный вдох-выдох. Если только Настя не пыталась симулировать, похоже – нет, ему таки удалось высечь божественную искру. Реабилитировался.

Правда, на большее её не хватило. Егор позволил ей успокоиться и уснуть у себя на груди. А когда проснулся утром, Насти уже не было. Только едва уловимый запах духов и рыжий волосок на одеяле.

Нет, он не влюблён по-настоящему. И в то же время понимает: скучает не только по сексу. Девочка добрая, чуткая. Со следами тщательно скрываемой ранки от какого-то разочарования в юности, скорее всего – первой влюблённости и первой близости, когда всё потом пошло совершенно не так, как это описано в романтических книжках. Оттого – наивные попытки доминировать, скрывать уязвимость. Но без озлобления на весь мужской род за нанесённую обиду. Рядом с примадонной Татьяной, устроившей разборки в Мраморном зале, Настя котировалась выше на голову. Интересно, с Татьяной успел переспать? Если у неё спросить, и окажется, что переспал, но забыл, это будет смертельное оскорбление. Так что лучше оставаться в неведении.

Всё! Баста! Поводы к возбуждению уголовного дела! Предмет доказывания! Участие понятых при осмотре места происшествия! Протокол выемки! Протокол освидетельствования! Условия, исключающие уголовную ответственность! Гражданский иск в уголовном судопроизводстве!

Юридические формулировки, сухие как долго лежавший на солнце трупик ящерицы, остудили напрягшиеся тестикулы быстрее, чем холодная вода. Егор позанимался ещё час, а потом потрусил в диетическую столовку отоваривать талоны на спортивное питание, заодно – скоммуниздить хлебушка.

Вернувшись, напоролся на коменданта.

– С наступившим, Пал Ильич. Разрешите доложить! За время вашего отсутствия и моего присутствия происшествий не случилось.

– Как это не случилось?! Дверь в кладовке спёрли! Ладно – сняли, вернули бы потом. Кто это мог сделать?

– Понятия не имею, – соврал Егор. – Вы наказали, чтоб без пьяных дебошей. Про дверь ничего не говорили.

Тот тяжело вздохнул.

– Сынок, тебя часом не в армию распределили?

– Никак нет. В милицию.

– Ну... В милицию – так в милицию. Там тоже важно на лету сочинять нелепые оправдания. Ступай.

Поднимаясь по лестнице, Егор встретил того, кого именно в это время меньше всего хотелось тут увидеть – Варю.

– Привет! С наступившим.

– И тебя... И вас с Настей.

Снова у неё слёзы были в глазах. Как после дурацкой шутки про двенадцать лет тюрьмы.

Понимая нелепость ситуации, когда он, капая растаявшим снегом на лестничные ступеньки, стоит перед расстроенной девушкой, Егор не смог вот просто так продолжить путь на третий этаж.

– Давай поговорим. Вчера я увёл из четыреста четвёртой к себе Настю. А не тебя. Объяснить, почему?

Варя кивнула. Слёзка в одном глазу всё же преодолела барьер из реснички и пробежалась вниз.

– Потому что ты другая. Тебя бы я не потащил в койку. С тобой мы бы сначала долго гуляли, болтали о музыке, книгах и кино. И к тому моменту, как уже стоило бы подвести тебя к кроватке, отношения зашли бы слишком далеко. Рвать их – тебя оскорбить и унизить. С тобой нельзя – вот так просто.

– А с Настей можно?

– С Настей я не поступлю подло. Она мне тоже понравилась. После ночи мы стали близки, это дорогого стоит. Настя была решительнее. Не прямым текстом, не словами, но дала понять: действуй!

– Значит, её наглость оправдала себя. Ну, Настюха... – Слёзы высохли. Варя упрямо наклонила голову.

– Нет! Ты ничего не поняла, – Егор нежно прикоснулся пальцем к её подбородку и приподнял, чтоб глаза смотрели в глаза. – Тебе, к примеру, подобная тактика совершенно не к лицу. Ты ничем не хуже Насти. Повторяю, ты – другая. Да и я – не подарок. Об этом с тобой говорили на этой же лестнице пару дней назад. Я не гнойный стукач и не стерильный чистоплюй, ты убедилась, зато у меня хватает тараканов в голове и проблем выше крыши. Вам всем четверым такие проблемы не снились.

Она пожала плечиками.

– Не знаю...

– Подумай. Главное, не сердись на Настю. Лучше радуйся за неё. Мне неприятно, что внёс такой раздор. Знал бы – вернулся к Татьяне.

– Вот и возвращайся, пока не поздно. Слышал? Она напилась и устроила у ваших юристов такой разгром! Терзается из-за тебя.

– Вот же блин... Плохо. Очень плохо. Понимаешь? Это же ответственность. Я поклялся коменданту, что никаких пьяных дебошей не произошло. Но... Не доносить же на бывшую возлюбленную. Пока! Встретимся в Мраморном зале.

– Я, пожалуй, воздержусь.

Она развернулась и поскакала в направлении, противоположном тому, куда шла перед встречей. Егор с облегчением отправился к себе. Объяснение получилось проще, чем можно было опасаться. Ясно же, что Варя положила на него глаз наравне с Настей. Познакомилась первой, но упустила. Как говорят на Кавказе – абыдна, да?

Зато на танцполе никто не устроит ему выяснение отношений. Сообразят с пацанами 0,5 на четверых – и в Мраморный.

* * *

Майор КГБ Николай Николаевич Образцов был обязан сообщить руководству о необычном поведении сотрудника по кличке Вундеркинд. Вероятно, несколькими днями раньше поступил бы строго по инструкции. Но не теперь.

Оправившись от новогодних излияний, а оперативная служба в органах приучает не надираться до свинства, он ещё раз перебрал детали разговора с Евстигнеевым и убедился, что поступил правильно.

Расследование взрыва в гастрономе № 7 сильно затруднено отсутствием нормальных контактов с местной милицией и прокуратурой. Внедрение Вундеркинда пришлось бы весьма кстати. Если не сотрудничать с МВД, то хотя бы знать, что происходит внутри отдела. Ищут или поиск подрывника милицией полностью саботируется.

30 декабря на совещании начальник управления прямо спросил: готов ли человек Образцова приступить к работе.

Майор поднялся и доложил: готов. Только должность его будет слишком низовая, чтобы влиять на решения.

Оказалось, что в Первомайском доверенных больше нет. Завербованные на компромате из-за их неблаговидных дел в милиции ушли на повышение либо перевелись в другие горрайорганы МВД.

Хуже того, один следователь сел за взятку на 6 лет, обеспечив взыскание сотруднику, у кого был на связи. Получается, офицер КГБ провинился из-за неисполнения обязанности проводить воспитательную работу среди резидентуры.

Приказы о работе с агентурой внутри СССР, спускаемые из Москвы за подписью Андропова, совершенно не учитывали очевидный факт: идейных желающих помогать Комитету с каждым годом всё меньше. Милиции легче, они вербуют контингент преимущественно среди уголовников, отношение подобающее. Если агент совершает новое преступление и садится в тюрьму, нет проблем, его связь просто передают «куму», то есть начальнику оперативной части исправительно-трудового учреждения. Агент-зэка служит пожизненно и на совесть. Если рыпнется, «кум» засветит его стукачество. Ссучившегося посадят на пику или, в лучшем случае, раздробят ноги, зажав между тюремных шконок.

Оперативникам КГБ категорически запрещено сдавать агентов, даже прекративших работу. Тот же Егор вправе разорвать связь с куратором, если пожелает.

Но он не хотел рвать связь, он действительно о ней не помнил!

Коль не отказывается помочь, тем более – сейчас, когда невероятно важно иметь глаза и уши в Первомайке, придётся поддержать парня.

Второго января тот вовремя явился на «Динамо», вежливо поздоровался с тренером и майором. Николай попросил разрешения посмотреть тренировку, никто не возразил.

Тимофей Борисович нацепил полный комплект доспехов – шлем с защитой горла, нагрудник, накладку на пах. По его рассказу, подопечный совершенно не контролировал удар и перед Новым годом отделал сэнсея, как гестаповец партизана.

Николай видел: Егор двигается профессионально. Движения отточены. Тренер помогал обрести осмысленность.

– Хаджиме!

Спарринг получился короткий. Егор отразил атаку и сам перешёл в наступление, пробив оборону ударами ног, а потом провёл молниеносную серию руками в корпус и голову.

Тимофей Борисович снял шлем и удовлетворённо вытер лоб.

– Николай! Давай, тряхни стариной. Попробуй с Егором.

Опер отрицательно покачал головой.

– Он меня убьёт.

– У нас хорошая медицина, товарищ майор, – подбодрил студент. – Говорят – особенно в госпитале КГБ. Спасут!

Не вдохновлённый такой перспективой, тот зашагал к тренерской. Тимофей Борисович, дав задание Егору на самостоятельные упражнения, двинулся следом.

– На твой взгляд, как он?

– Двигательная память восстанавливается. К концу января будет как новый. Погранцам наваляет.

– Меня больше другое интересует.

– Понимаю. Вроде что-то прорезается. Но ты ему сам помоги, Коля. Подкинь информацию о прошлом. Из разрозненных осколков память быстрее склеится в цельную картинку.

– Спасибо, Тимофей. Точно так же думаю. Ты не возражаешь, посидим у тебя в каморке? Чтоб нас другие спортсмены не видели.

– Пара часов у вас есть. Потом придут. В том числе те, кто знает Егора по додзё.

– Хватит. И заниматься хватит. Гони его в душ и ко мне.

Подготовившись к этому разговору, Образцов вынес из сейфа несколько папок, что не должны были покидать стены его организации. На каждой стояли оттиски о секретности. Нарушение? Грубейшее! Но, снявши голову, по волосам не плачут.

Он разложил их перед подопечным.

– Твоя группа и курс. Твои сообщения о них.

– Только мои?

– Другие я убрал. Нет необходимости тебе знать, кто ещё помогает нам.

Егор узнал почерк себя-прежнего. Тот давал характеристики людям краткие и безжалостные. К ним добавлялись доносы о фактах вольнодумства.

«Рассказал анекдот. Смотрит Брежнев в зеркало и говорит: „Неправда, что я стар; я – суперстар“».

«Пересказал содержимое новостей Би-Би-Си и передачи Севы Новгородцева».

«Выразил сомнение в целесообразности направления ограниченного контингента советских войск в Афганистан».

По лицу студента было не прочесть – гордится ли тот своей прежней работой или стыдится.

– Почерк у меня после Москвы поменялся. Так аккуратно не напишу.

– Главное, чтоб было о чём писать.

– Как менты рассказывают анекдоты про Брежнева и КГБ?

– Брось. Детские игры кончились. Никого серьёзного ты в БГУ не изобличил. А за один только язык без костей не наказываем. Не тридцать седьмой год. Сейчас задача сложнее. В Первомайском районе процветает коррупция. Торгаши срослись с милицией и прокуратурой. Из двух человек, задержанных за взрыв в магазине, одну уже выпустили, заведующую. Пищеторг вышел на предисполкома, он на прокурора района, тот распорядился выпустить её из ИВС, избрав меру пресечения в виде подписки о невыезде. Значит, суд впаяет ей года два максимум. Условно. Продолжит работать в торговле, сначала с понижением, потом вернётся на прежний уровень. А если бы эта торговая клуша выполняла инструкции и вовремя настояла, чтоб баллон вынесли, никакой террорист не подорвал бы его в переполненном зале.

– А вы всё знаете и ничего не можете поделать.

– Не можем, представь. Ни моё управление, ни контрразведка. Чуть дёрнись, сразу получишь по ушам: ваше дело выявлять и гонять попов с диссидентами. А какие в Белоруссии диссиденты? Вот бы академика Сахарова сослали в Минскую область... Пока Щёлоков пестует милицейский беспредел, а Брежнев к нему благоволит по старой памяти, Андропов ничего не изменит. Слышал про убийство нашего майора год назад?

– Нет.

– Врёшь! Или забыл, как всё остальное. «Голоса» наперебой трепали, ты не мог не слышать разговоры среди преподов или студентов. Ладно, слушай. В конце декабря 1980 года три пьяных в дым мента ограбили майора КГБ, отобрав у него продовольственный паёк, и забили насмерть. До сих пор идёт расследование, но МВД при министре Щёлокове – это государство в государстве, хрен им что докажешь. Короче, сам увидишь.

– Этого знаю, – Егор ткнул в фото одного из парней. – Видел в общежитии. И раньше тоже. Кстати, про общеуниверситетские дела. Я же постоянно участвовал в акциях универовского комитета комсомола. Было там что-то, о чём я непременно должен вспомнить как можно быстрее?

– Нет, там всё благополучно, по имеющейся информации. А вот среди твоих соседей-филологов творится кошмар. Самое главное гнездо национализма! Один только выпускник филфака Григорий Бородулин чего стоит – клейма ставить негде. Говорит по-белорусски, даже если к нему обратиться по-русски. Требует обучения в школах только на белорусском. Высказался за реабилитацию Ларисы Гениюш, это нацистская преступница, печатала стишки в фашистской газете. В частной беседе о разделе Речи Посполитой обозвал русских оккупантами. Прислали разнарядку на него – отказался писать заявление на вступление в КПСС. Сволочь!

– Что вы с ним сделали?

– Ничего! Ему благоволил Машеров. Бородулин кропает стишки. Работает редактором в государственном журнале. Лауреат премии Ленинского комсомола и Лауреат Государственной премии имени Янки Купалы, фактически – живой классик. Машеров погиб в восьмидесятом, но уже столько надавали Бородулину, что стал фигурой неприкасаемой. Если только с высокой трибуны не скажет «долой Брежнева».

– Ясно.

– Учись, студент. Там каждый второй на филфаке – такой.

– Такая. Сплошь девицы.

– В советской стране женщины – тоже люди. И могут гадить своей стране не хуже мужчин.

– Как скажете. Если нужно – пересплю с любой в общежитии и выведаю через постель националистические тайны.

Николай отмахнулся от его инициативы.

– Я тебя когда-нибудь прибью, хоть ты и каратист. Потом. Когда поймаем взрывника. Ладно. Теперь о приятном, – он кинул Егору стопку ассигнаций десятирублёвыми. – На оперативные нужды.

– Сотня, – пересчитал Егор. – А почему в ведомости предлагаете мне расписаться за две сотни?

– Так и у меня оперативные нужды. Новый год опять-таки.

В ведомости уже было несколько записей за 1980 и 1981 годы с претенциозными завитушками «Е.Е.Евстигнеев» в графе «подпись» и той же суммой 200 руб.

– Мне нужно 150 руб.

– Зачем? От мамы сберкнижка досталась, стипендия повышенная, куда тебе одному?

– Девушку в кино сводить. А если и правда придётся охмурять барышень из первомайской торговли, там и 150 – мелочь. Гони червонец, Доцент, керосинку покупать надо.

– Бля-а-а... Прежний ты был сговорчивее.

Гэбист наскрёб ещё сорок – пятёрками, трёшками и рублями, больше при себе не оказалось.

– Десятку будете должны.

Егор как мог вывел витиеватые выкрутасы комсомольского стукача в нужной строчке ведомости и, забрав довесок к сотке в размере месячной стипендии Насти, распрощался.

В тренерскую зашёл Тимофей Борисович.

– Ну что?

– Как подменили человека. Он. И не он. Прежний был обыкновенный подхалим, готовый мне жопу лизать за покровительство КГБ. Этот скрытный, хитрый, осторожный. Говорит – вспомнил одногруппников, виденных в общежитии. Но схватил и переварил информацию обо всех студентах и преподавателях с первого беглого просмотра. Память уникальная. Может ли человек поумнеть за одну поездку в Москву?

– Только если поездка длится три года, и он успеет закончить Академию.

– Слышал, что люди так меняются после клинической смерти. После экскурсии в загробный мир.

– Воскресшим покойником он не выглядит. Дерётся как вполне живой. Я пригляжу, и ты аккуратнее с ним. В крайнем случае...

– В крайнем. И лучше до него не доводить.

Что случается со штатными и нештатными сотрудниками КГБ, вынудившими руководство на крайние меры, оба знали хорошо.

Глава 9

К 3 января снег прекратился. Конечно, в Минске 1982 года и близко не было столько снегоуборочной техники, как в Москве, где изобилие осадков вызывало транспортный коллапс. По проспекту Машерова мимо общаги прополз одинокий ЗиЛ с отвалом, на тротуарах махали лопатами крепкие женщины лет за сорок, очень широкие в своих телогрейках.

Ради опыта Егор попытался последовать совету тренера и возобновить пробежки по утрам вместо поваляться. На удивление, променад дался легко, бежал с охотой, несмотря на заметённые тротуары.

В общежитии скинул кеды, повесил сушиться толстенные вязаные носки и отправился в душевую, где по утрам было свободно. Пробежка не утомила. Наоборот – добавила сил. Понимая, что не имеет смысла бесконечно мариновать себя за учебниками и кодексами, Егор поднялся на четвёртый и был вознаграждён: Настя шла по коридору.

– Занята?

– Умеренно. Послезавтра зачёт по спецкурсу, но я и так готова, – она подошла вплотную, ничуть не заботясь о неприкосновенности личного пространства. – Есть предложения?

Он бы предложил... Но сегодня Гриня энд кампани не собирались никуда надолго, в комнате постоянно тусил кто-то из них. Потом раскинули картишки и сели играть в тысячу. Конечно, вариант «свалите все на четверть часа, очень нужно» имеет право на существование, но это как-то не по-людски и неудобно перед девушкой.

– Предложения самые целомудренные, ибо комната занята. Прогуляемся? Можем в кино сходить.

– Хорошо. Жди! Зайду.

Собиралась она с реактивной скоростью и постучалась в дверь через каких-то сорок минут. На выходе из корпуса Егор спросил:

– Как ты думаешь, киоски работают? Газету бы купить с расписанием кинотеатров.

– Пошли в «Москву»! Там наверняка к Новому году что-то хорошее показывают.

Они свернули налево, к зданию самого нового в Минске кинотеатра, практически напротив Дворца спорта. Егор грустно подумал: теперь для него Москва – только эта.

Несмотря на первую половину дня, в кассе было достаточно людно. Настя угадала: к празднику привезли французскую комедию. На вечерние сеансы билеты уже были распроданы, удалось лишь купить на 14:00, и то не на лучшие места.

– У нас ещё больше часа, – прикинула Настя. – Можем прогуляться к Свислочи. Или вернуться в общагу.

– А ты завтракала? Здесь же, наверно, есть какой-то буфет.

Кофе с шоколадкой и по бутербродику каждому обошёлся дорого по студенческим меркам, но с кагэбешными рублями в кармане Егор чувствовал себя способным на широкий жест. Они расселись, сняв верхнюю одежду и повесив на спинки стульев, гардероб здесь не предусматривался.

Развернув шоколадку, Настя посмотрела вопросительно:

– Не самый деликатный вопрос... Тебе это по карману? Билеты, угощение. Шампанское на Новый год купил.

– Когда обнищаю вконец, попрошу у тебя взаймы.

Она с готовностью прыснула.

– Не всегда сразу понимаю, когда ты шутишь, а когда серьёзен.

– Пятьдесят на пятьдесят. Помнишь, ты сказала при первом знакомстве – с тобой не страшно, не пристанут, я ответил, что сам пристану, и вы решили, что я смеюсь. Пристал же. Заметь – успешно.

– Поверь, я заметила. Но вот иногда... Когда, например, ты о самых простых вещах рассуждаешь, словно с трибуны. «В свете судьбоносных решений Октябрьского 1981 года Пленума ЦК КПСС». Будто в насмешку.

– В насмешку? Среди комсомольских активистов не бывает диссидентов.

– Но ты таким тоном говоришь... А ещё когда соскакиваешь на английский. Думала, что означает слово «юзаный». Пока не догадалась, что это от глагола to use, использовать. Значит, бывший в употреблении, верно? А «тусить»? В словаре посмотрела: to sit. Значит – сидеть. То есть – идём, посидим вместе?

– Вроде того. Сам не знаю, где этих словечек нахватался. Но английский полезен. Если вылью кипяток себе на ногу, могу сказать fuck, а не такую-то маму, и получится почти интеллигентно.

Про себя он подумал, что за языком нужно следить, и словечки типа «засейвить», «абьюзить», «зашкварить», «лол», «нуб», «хейт» или «хайп» нужно выбросить даже из мыслей. А уж произнесённые вслух делают его похожим на идиота.

– Я тоже умею! Мерде! Шайзе!

– Эй, не за столом, хулиганка. Кстати, здесь чуть ли не единственное место в округе, где можно так посидеть, пусть всего лишь за бутерами и кофе, я узнавал. Это в мире загнивающего капитала, в том же Париже, кафешки на каждом углу. Знаешь... мне опять в Париж захотелось.

– Ты там был?

– Нет. Но мне в Париж хотелось и на прошлой неделе.

Теперь она смеялась откровенно, не мучая себя вопросом – он всерьёз или шутит. Лучиками солнца светились теперь не только веснушки, но и серо-зелёные глаза. А Егор чувствовал, как просто, очутившись в прошлом, казаться остроумным – просто сыпать остротами, здесь ещё не слышанными или незаезженными.

– Возьми меня с собой... помечтать о Париже.

– Так взял же. На французское кино идём, – чуть помедлив, он добавил: – Жаль, что праздники заканчиваются. Завтра становлюсь ментом. И буду пропадать дни и ночи на службе, которая опасна и трудна.

– Настоящим милиционером?

– Не совсем настоящим. Следователем. Наше начальство выдумало странную штуку. Следователи находятся в райотделах милиции, им присваивают офицерские звания милиции, они носят милицейскую форму, получают милицейскую зарплату и при этом считаются не милицией, а особой службой в МВД.

– Я, быть может, девушка тёмная и необразованная. Но если человек выглядит, как милиционер, служит, как милиционер, и у него свисток, как у милиционера, то он – милиционер. А конкретно – мент!

– Значит, ввели это странное правило люди, по сравнению с которыми ты – светило благоразумия. – Объяснение, что милиция является органом дознания, а не органом следствия, Егор пропустил. Настя не глупа, но лучше не грузить сверх меры.

– Ой, не льсти про благоразумие. Лучше скажи, ты надолго в ментовку? Наверняка же собрался расти по комсомольской линии.

– Скажу, но... Настя! Ты умеешь хранить страшные тайны?

– Не умею. Потому что мне их не доверяют. Только мелкие девчачьи секретики.

– Так тренируйся. Про интернациональный долг в Афганистане слышала?

– А ты при чём?

– Очень хочу остаться в стороне. Судя по тому, что рассказывают знающие люди, первоначальный план, скажем мягко, претерпел изменения. И ограниченный контингент советских войск разрастётся до неограниченного. Это война, детка, только её так не называют. На войне убивают. А я в армии не служил. После госов у юристов трёхмесячные сборы. Мне присвоят звание лейтенанта, командира мотострелкового взвода. И отправят в Кабул. Многие туда сами рвутся. Думаю, сознательный комсомолец Егор Евстигнеев нужен здесь, в тылу.

– И чтобы избежать призыва в армию...

– Ты догадливая. Чтобы не надели армейские погоны, цепляю милицейские. Третий вариант – КГБ, но туда не возьмут. У нас всего двое распределились с выпуска, оба – члены КПСС и женатые.

– Поэтому ты своей Татьяне торопился сделать предложение?

– Торопятся заранее, а не после распределения. Я, раз угодил в МВД, два обязательных года точно отработаю. Дальше буду смотреть. Переводом в комсомольские, партийные или советские органы. В тот же КГБ. Вдруг понравится, останусь ментом.

– Фу-у-у... Ты же интеллигентный парень!

– Как говорил один адвокат, а у него сплошь евреи в юридической консультации, я – единственный русский среди интеллигентов. Или белорус, не суть. Не хочешь быть девушкой мента?

– На два года... Это очень серьёзный срок. И серьёзные отношения. Знаешь... – она протянула руку и ухватила его за запястье. – Я ведь только сейчас почувствовала, что мы пара. Правда! Затащил в койку едва знакомую филологиню, чуть пьяную в новогоднюю ночь, пообжимались два вечера на танцах. Не подвернулась бы я, затащил бы Варю. А тут – свидание, настоящее. Спасибо тебе! Честно. Я больше года на свидания не ходила. Нет-нет, звали. И ваши юристы тоже. Поверь, я не бросаюсь на шею каждому. А что с тобой так быстро... Сама себя не узнаю.

Так все говорят. Для полного стереотипа – «ты у меня второй». Без уточнения, на каком десятке второй.

Осторожно притронувшись к чувствительному, Настя тотчас сдала назад и перевела разговор на что-то нейтральное. На советское кино, например, совершенно не подозревая, что Егор не видел большинство культовых фильмов, а обсуждать с ней «Матрицу», «Аватара» или «Джанго освобождённого» по понятным причинам не мог.

– Слушай... Если ты любишь советское кино... Есть же в Минске кинотеатр, где крутят старые ленты?

– Конечно! – она если и удивилась вопросу, то вида не подала. – Недалеко от нас, на Комсомольской. Клуб Дзержинского. У них ретроспективы каждую неделю. И советских, и старых импортных, что в «Москве» или «Октябре» давно прошли. Хватит повышенной стипендии меня сводить?

– Обижаешь...

– А ты не обижайся. У меня отец в Гродненском облисполкоме, мама работает в областном промторге, не бедствуем. Помогают. Заметил, на мне шмотки получше, чем у соседок, бабушка телевизор подарила, когда папа ей поставил цветной. Давай всё пополам? Ты за себя плати, я – за себя.

Даже в советском 1982 году встречались девушки с мышлением XXI века. Но Егор этим воспользоваться не мог.

– Спасибо за щедрое предложение, и оно по сути своей правильное. Вот только я консервативного воспитания, и мне будет неприятно, если я пригласил девушку в кино за её счёт.

Взмах рыжих ресниц. Ей, безусловно, понравилась такая постановка вопроса.

Наконец начался фильм. Повезло, в качестве киножурнала запустили «Фитиль», довольно смешной, а не «Битву за урожай». Потом начались панорамы Парижа, настоящего, а не грязного эмигрантского гадюшника, виденного воочию на автобусной экскурсии перед эпидемией COVID. Минут через пятнадцать Егор с усилием вспомнил, что вроде бы даже смотрел этот фильм. Простенькая по сюжету, но неплохо поставленная и хорошо сыгранная комедия о двух коррумпированных парижских полицейских, сумевших добыть целую кучу денег. Старший из напарников мечтал вложить нажитое неправедным путём в скаковую лошадь. Но их вычислили и вот-вот должны были повязать, когда младший предложил старшему: я сбегу со всеми деньгами и спрячусь до твоего освобождения из тюрьмы. Бывший полицейский отсидел два года и вышел в туман. Концовка запомнилась довольно хорошо. В тумане раздаётся приближающийся цокот копыт. Беглый напарник подъезжает на беговой двуколке, влекомой великолепным конём, и вручает подельнику увесистую сумку с деньгами – его долю добычи^[9].

Нежно поглаживая руку Насти, то ершисто-независимой, то наивно-сентиментальной в разных жизненных ситуациях, Егор ожидал, что ей должен понравиться позитивный финал. Режиссёр вёл к нему, нагнетая интригу: старый полицейский, досиживая срок, знал, что молодой коллега исчез бесследно. И, скорее всего, навсегда, оставив его ни с чем. Попросту кинул. Поэтому стук копыт в тумане был очень приятной неожиданностью.

И вот Филипп Нуаре, исполнявший главную роль продажного полицейского, сошёл со ступенек тюрьмы в белесую мглу... После чего видеоряд прервался финальными титрами. Конец!

– Несправедливо! – Настя почти кричала, чтоб быть услышанной среди шума многих сотен встающих людей и недовольного гула голосов. – Французское кино испортилось!

Только на улице он доверил ей вторую за день «страшную тайну».

– Я смотрел этот фильм с видеокассеты, с переводом. Правда, он назывался иначе – «Продажные», а не «Откройте, полиция». Слышала в последние секунды перед титрами звук цок-цок?

– Что-то такое... Да!

Егор пересказал настоящее окончание фильма, вызвав ещё большее возмущение, чем от «испорченного французского кино».

– Как они посмели?

– Зато мораль фильма о загнивающем капиталистическом обществе идеально соответствует представлению советского человека о буржуазной Европе.

– Ужасно... Но я так рада, что Франсуа на самом деле не бросил старика, купил ему лошадь. Или ты всё сочинил, чтоб меня утешить?

– Не сочинил. Век воли не видать!

– Даже если и сочинил... То ради меня. Это очень мило. Хочу ещё свиданий!

Она ухватилась за его локоть и на секунду прижалась щекой к мужскому плечу в коричневом драповом пальто.

* * *

Перед Новым годом капитан милиции Николай Александрович Вильнёв въехал, наконец, в служебную квартиру. Жизнь с тёщей, которая, одно слово, – мамадорогая, слава богу, закончилась. Квартира не ахти, на втором этаже двухэтажки, построенной ещё пленными немцами в конце сороковых, была удобна близостью к Первомайскому РОВД – на том же Инструментальном переулке. Его жена промолчала, что близость к службе чревата срочными вызовами в любое время суток, довольная, что теперь на кухне хозяйничает одна, не считая дочери, слишком юной, чтобы качать права.

К обеду пришли гости – начальник отделения Александр Сергеевич Сахарец с супругой. Отметили сразу Новый год и новоселье, благо было чем развернуться. Милиция всегда имела лучший доступ к продуктам, а по случаю обретения квартиры начальник ОБХСС прислал Диму Цыбина с коробкой из-под телевизора, наполненной деликатесами, в обычной жизни доступными только на уровне секретаря обкома Компартии Беларуси.

Звенели бокалы, а потом и рюмки, блюда все подверглись атаке: оставить неотведанным хотя бы одно из них считалось смертельным оскорблением хозяйке, которая, зорко наблюдавшая за поглощением приготовленного, ждала момент для перемены фарфоровых чанов с новым зарядом калорий.

Осоловев, начальник следственного отделения и его зам набросили дублёнки, в них отправились на улицу – покурить.

– Что, Саш, новогодние праздники закончились, завтра – в бой? Наши наверняка всякого надежурили, пока разгребём...

– Разгребём, – Александр Сергеевич глубоко затянулся, а потом столь же глубоко вздохнул, вентилируя лёгкие. – Я узнавал. Ничего особенного. Банальная бытовуха. А вот хвосты прошлого года будут икаться нам весь следующий.

– Ты имеешь в виду уголовные дела, прекращённые Боровиковым за взятки?

– Они бесперспективные. Паскудник брал деньги в случаях, когда всё равно нужно было прекращать. Но вызывал родственников злодея, надувал щёки: Сибирь да казённый дом или... Обычно соглашались на «или».

– Разберёмся.

– С этим – да. Но, Коля, нарисовалась другая проблемка. О ней тебе не расскажу даже в служебном кабинете. Слушай здесь и мотай на ус... Ты же сбрил усы!

– Найду на что намотать. Удивляй.

– Проблемка связана со взрывом на Калиновского. Впрямую нас вроде бы не касалась. Пусть копаются прокуратура и КГБ. Но наши светлые головы в понедельник объявят приказ об усилении оперативно-следственной группы с участием оперов уголовного розыска, а ещё включить на подхват одного из следователей-первомайцев.

Вильнёв бросил окурок в мусорку и закурил следующую сигарету. Новость была не из приятных, но и ничего особенного. Следователь станет строчить поручения уголовному розыску проверить на причастность к преступлению всех сварщиков города Минска, сыщики, не вылезая из кабинета, тут же примутся кропать рапорты «в результате проведённых мероприятий подтвердить указанные факты не представилось возможным».

Сама по себе ситуация абсурдная. Преступление считается должностным и очевидным. Раскрывать, если подходить формально, нечего. А таинственного злодея, прилепившего детонатор к баллону с ацетиленом, приказано ловить негласно, оперативным путём. Следственные действия для фиксации доказательств понадобятся, если сыщики хоть что-то нароют. Или неведомый минёр подорвёт следующий магазин, тогда теракт уже не спишешь на производственную халатность.

– Саш, так в начале января практиканты приходят из БГУ. Назначаются временно исполняющими обязанности следователя. Отправляй недоросля в группу – пусть создаёт движение по делу.

– Подхожу к главному. Знакомый кадровик из УВД предупредил по секрету. Только – молчок! Даже нашим. Пришлют одного. Отличника и комсомольского активиста. А чтобы его назначили именно в Первомайский, был звонок из Управления КГБ по Минску и области. Звонок такой, что нах никак не отправить.

– Засланный!

– Именно. Что окончательно подтвердило мои подозрения, так это его происхождение. Парень из какой-то Речицы, без папеньки-маменьки на начальственных должностях, но распределён не в Гомельский УВД, а в Минск. В Минск! Где своих блатных некуда деть, даже если кто из них с жильём. Этот же увеличит очередь нуждающихся, таких как ты был. И всё равно КГБ его пихает.

– Твою налево... Только гэбешного стукача нам не хватало! Хороший ты мне подарочек преподнёс, Саша. Курирую практикантов по-прежнему я?

– Само собой.

– Точно сплавлю его в компанию сыщиков. Пусть среди них крутится и на них стучит.

– Правильно! Заодно научат примерного комсомольца пить по-мужски. Всё, пошли в тепло, Коля. Жёны и водка нас заждались.

* * *

Привыкший в прежней жизни к турникетам, металлоискателям и досмотрам, Егор обнаружил, что вход в Первомайский РОВД охраняется ровно так же, как и Белорусский вокзал в Москве. Никак.

У крыльца, подпираемого заглушенным жёлто-синим «уазиком», не было ни души.

Он шагнул под вывеску «милиция», обнаружив слева большое окно дежурной части, откуда на него никто даже не глянул. Впрочем, оркестра, играющего туш или хотя бы полонез, Егор не ждал.

Он начал подъём по лестнице, ведущей на второй этаж, и спросил у первого встречного, где следственное отделение, на что получил ответ:

– Слева с лестницы свернёшь, фраерок, дуй до конца и наверх. Там по правой стороне эти козлы позорные сидят.

Вооружённый столь ценной информацией, практикант быстро отыскал кабинет 57, в котором обнаружился единственный обитатель, худющий мужик лет под тридцать, уплетающий за рабочим столом салат, явное наследие праздничных запасов. Над головой висел огромный портрет Дзержинского и плакат с цитатами из Основ уголовного судопроизводства. По углам комнаты возвышались массивные сейфы с очень простыми замками, оба покрытые зловещего вида пятнами. То ли просто ржа от старости, то ли следы от ударов головой – зависит от фантазии вошедшего.

– Не видишь? Обед! Жди за дверью.

Что уголовный, что милицейский мир Первомайского района встретили Егора без восторга.

– Жду. Я, вообще-то, на практику. Следователь.

– Ты – следователь? Не смеши. Ладно, давай бумаги.

Егор раскрыл портфель, протянул направление и копию приказа.

– Так мне в коридоре ждать?

Сидевший за столом даже жевать перестал.

– Твою мать... Кого же юрфак БГУ выпускает?! С такой настойчивостью ты, пацан, при задержании будешь говорить: «А не соизволите ли вы протянуть руки в наручники? Нет? Тогда я подожду, извините».

– У меня чёрный пояс по карате. Могу вырубить одним ударом, потом надеть браслеты. Но вы же – сотрудник. Зачем вас бить?

Тот воззрился на новоприбывшего как на привидение.

– Мы с тобой знакомы минуту, и уже вздумал мне угрожать?

– Не знакомы. Я представился – вы нет. Но вы кушайте, кушайте. Я посижу.

Он присел без приглашения, расстегнув пальто и сняв вязаную шапку. Под пальто показался пиджак, под ним рубашка с галстуком. На лацкане краснел комсомольский значок.

– Да раздевайся уж. Плечики в шкафу. Я – Вильнёв Николай Александрович, заместитель начальника следственного отделения.

– А начальник? – поинтересовался Егор, снимая пальто.

– Этажом ниже. Он в УВД на совещании. Приедет – представишься. Новопреставленный. Что сам так поздно?

– Тоже в УВД был. Пока решили – куда меня, пока приказ оформили. Я в Центральный просился, мне к общаге ближе.

– Вот же какая неожиданность... К нам! – почему-то ухмыльнулся Вильнёв. – И что ты умеешь?

– В теории – всё. Практически – ни фига. Каждый шаг буду согласовывать и, наверное, первые недели стану больше обузой, чем помощью.

– Понимаю. Сам БГУ закончил шесть лет назад. А теперь вижу: парни из школы МВД приходят более натасканные. Им можно сразу давать дела в производство. Тебя пока обстругаем, практика и закончится.

– После сборов приду на постоянку.

– Уверен, что к нам? Вакантное место должно быть, и это начальник городского следствия решает – куда назначить.

– Понятно.

– Ни черта тебе не понятно! – Николай Александрович окончательно отодвинул объедки, демонстрируя, что новобранец испортил и настроение, и аппетит.

– Так вы объясните. Сначала – когда мне проставиться по поводу вхождения в коллектив и на какую сумму.

– А вот это – хорошо. Вдруг ты не безнадёжен?

– Проверяйте.

– Первую проверку ты завалил. Уселся на стул посреди комнаты. Это для допрашиваемых. Свои сидят или за столом, или, если зашли из другого кабинета – возле окна.

Егор пересел спиной к окну.

– Где же у вас свободный стол?

– Да вот он, слева от тебя. Но – несчастливый.

– Почему?

– За ним сидел Боровиков. Получил шестерик в плечи за взяточничество. Хотели выбросить стол на помойку и выклянчить на часовом заводе другой, но шеф сказал: пусть стоит как напоминание – чего нельзя делать и как можно поплатиться.

– Понятно. Одиннадцатая заповедь.

– Ты о чём?

Егор в который раз использовал одну из острот, в 2022 году заезженных, а сорока годами ранее – свежих. На этот раз – библейскую.

– Есть десять заповедей, переданных Господом Моисею: не убий, не укради, не возжелай жену ближнего своего и так далее. Ну а самой главной из десяти является одиннадцатая – не попадайся.

Николай Александрович посмеялся и согласился: возможно, не безнадёжен.

– Скажи, кадет, для чего ты вообще решился сначала на юрфак, потом в МВД?

– Ради быстрого и полного раскрытия преступлений, изобличения виновных и обеспечения правильного применения закона.

– Это ты прочитал на плакате над моей головой, около портрета Дзержинского. Колись, зачем на самом деле.

– Тогда мне вернуться на стул в центре, там быстрее колются?

– Не зли меня.

– Ладно, говорю как на духу. На юрфак считалось престижно. Пацан с района, золотой медалист, внук партизана. Поступил. А коль поступил – вот, доучиваюсь.

– В МВД почему?

– В армию не хочу. В Афган гребут всё больше и больше. В ГБ таких как я не берут, не член партии и не семейный, да и не тянет туда. Вы сами служили в армии?

– Нет. Военная кафедра, как у тебя.

– Так держитесь за милицию, пока не пройдёт призывной возраст.

– Держусь, спасибо за совет. Да ты, оказывается, хохмач. Знаешь такую шутку: «следователь уголовного розыска»?

– Естественно. Так говорят лохи, не понимающие, что следователи в следствии, а в розыске – опера.

– Верно мыслишь, кадет. Значит, даю тебе первое задание. Включим тебя в следственно-оперативную группу, занимающуюся делом о взрыве в гастрономе № 7 на улице Калиновского. Слышал о таком?

– Спрашиваете... Весь город гудит. Две сотни трупов!

– Четыре. Трупа четыре, а не четыре сотни. Формально – преступление раскрыто, виноват сварщик, оставивший баллон в торговом зале. А вот кто подорвал этот баллон, старательно умалчивается. Если установишь того пиротехника и раскроешь теракт, я сам побегу уговаривать городское начальство, чтоб тебя устроили в Первомайку на постоянную. А пока – идём, познакомлю с сыщиками, – он ухмыльнулся. – С первым днём службы, следователь уголовного розыска!

Глава 10

Штаб-квартира розыскников находилась на том же этаже.

– Заходи и знакомься, начальник оперативно-розыскного отделения майор Папанин, в лицо и за глаза именуемый Папанычем. Кандидат в мастера спорта по боксу и боксёр по жизни, характер у него такой, – Вильнёв указал на него ладошкой и представил нового подопечного. – А это наш засланец в оперативно-следственную группу по делу о взрыве в гастрономе, Егор Егорович Евстигнеев. Говорит – каратист.

– Практикант?

– Обижаешь? Самый что ни на есть настоящий временно исполняющий обязанности следователя следственного отделения Первомайского РОВД. Ну да, практикант.

– То есть выделили нам парня на отбибись, – хмыкнул Папаныч. – И что мне делать с этим недоразумением, Коля?

– Для начала покажите, где ближайшая стекляшка. Снабдите трёхлитровой банкой с крышкой и объясните, как ждать отстаивания пива. Насчёт недоразумения, опять обижаешь: отличник он. Видишь? При костюме, галстуке и комсомольском значке.

– Считай, у меня оргазм от восторга. Составит отличную пару Лёхе Давидовичу. Тот – разгвоздяй каких свет не видывал. Костюм на него нацепим, только укладывая в гроб. Что ни строчка в рапорте – сплошное «нарочно не придумаешь». Правда – сообразительный, знает, с какой стороны у бутерброда масло.

– Так какой службе проставлять поляну по случаю поступления в коллектив?

– Двум! – хором воскликнули оба офицера, и Папаныч, подняв грузный фюзеляж из кресла, повёл новобранца знакомиться с охламонистым коллегой.

Тот переживал состояние «после вчерашнего». Заметно, но не столь катастрофически, как старшие коллеги. Молодой организм восстанавливал себя быстро.

– Алексей! Морда опухшая, перегар... Проветрить – быстро! У вас шмонит хуже, чем в обезьяннике дежурной части. Посмотри на образцового молодого следователя. Евстигнеев Егор Егорович. Чисто выбритый, в костюмчике, белой рубашке, при галстуке. Без перегара! Хоть на витрину.

Егор, стоявший спиной к Папанычу, готов был спорить на сто баксов, что тот при последних словах или подмигнул, или ухмыльнулся. Типа: покажите лощёной болонке правду из жизни овчарок.

Дождавшись его ухода, первым делом раскрыл портфель.

– Парни! Банкета не обещаю, у меня только студенческая стипендия. Просто поправьте здоровье.

Две стеклянные бутылки по 0.5, наполненные мутноватой жидкостью, наверняка – столь же неприятной, как и опробованная в плацкарте Москва – Минск, произвели должное впечатление.

– А пацан-то с понятием. Меня, кстати, Васей зовут. Погоняло – Трамвай.

Сидевший напротив Алексея опер тщедушного телосложения извлёк из сейфа «макаров» и вместо стрельбы ловко подцепил крышечку выступом магазина. Несложно было догадаться, что это применение пистолета было гораздо более частым, нежели задуманное его конструктором.

Алексей открыл бутылку о край стола и влил в себя залпом, откинув назад голову.

– Спасибо, студент. Вовремя. Прости, что тебе не оставил. Меня просто Лёхой зови.

Егор присел на стул спиной к окну, не повторяя ошибку.

– Меня, естественно, тоже без отчества. Я на пятом курсе юрфака, на практике в следствии, временно исполняющий обязанности. Поэтому перья не распускаю. Вильнёв сказал – у вас шухер по поводу взрыва на Калиновского, в группу надо кого-то включить от отделения. Он и отправил меня, как ни черта не умеющего, чтобы не отвлекать основной состав. Опыта набираться.

– Егорка, я тебе так скажу, – Лёха утёр рот от остатков пивной пены. – Ничему ты у нас не научишься. Сыщики должны идти впереди, как разведка, а следователь протоколировать найденное, чтоб доказательства принял суд. Мы так и называем вас – машинописьки с высшим образованием. Кстати, хорошо печатаешь?

– Не знаю. Не пробовал.

Опера заржали.

– Вот этому научим без проблем, – поправил соседа Вася-Трамвай. – Будешь печатать за нас несекретные бумаги, мигом наблатыкаешься. Но на девяносто процентов наша работа секретная, и к ней ты, конечно, не допущен, штатский.

– Ежу понятно. Но, парни, я же не первый год замужем. Если есть рабочие руки, работа для них найдётся всегда.

– Само собой. Портфельчик вместительный?

Лёха взял пустую пивную бутылку, вторую у Василия, а затем открыл платяной шкаф, в котором обнаружилась некоторая коллекция стеклотары – пивной, водочной и из-под дешёвого плодового вина.

– Нужно сдать в ближайшем пункте и на вырученный капитал купить бутылку водки, – догадался Егор. – Запросто, с меня корона не упадёт. Только время ещё – начало третьего. Поговорим сначала о деле, идёт?

– О, товарищ не понимает, – протянул Василий. – Думает, мы здесь только водку пьянствуем, и уже в начале третьего трубы горят, ждут продолжения банкета. Скажи, студент, ты на Новый год хорошо отдохнул?

– Грех жаловаться.

– Так и мы не жалуемся. Вот только отдохнуть нам дали всего ничего. Со второго января – на службу. Установили и опросили практически всех, кто тёрся рядом с грёбаным гастрономом. Больше двухсот человек! И вот только теперь начальство намекнуло: можно не напрягаться. Ни хрена полезного не нашли. Зато бумаги исписали – любому проверяющему есть что показать. Дальше выделяются двое молодых – Лёха, а теперь ещё и ты. Будете изображать, что розыск продолжается. Хоть все следы, если они и были, давно остыли или затоптаны. Так, Лёха?

– Добавь, Вась, что до сегодняшнего дня городское руководство и КГБ гадили нам на мозги: ищите и находите. После дня походов по квартирам, когда во рту сухо, руки болят от писанины, и вообще тошно, потому что из каждой второй квартиры нас посылают на, приходишь в РОВД, чтоб отчитаться Папанычу за весь день и вечер, а после должен выпить хотя бы сто грамм. Не примешь – сойдёшь с ума, застрелишься или пальнёшь в какую-то тупую заявительницу, потому что расследуешь убийство с четырьмя трупами, а она требует, чтоб уголовный розыск искал её мопса, типа похищенного, на самом деле сбежавшего.

– Картина ясна, – Егор почесал затылок в ёжике коротко стриженных волос. – Парни... я ничего нового не придумаю. И вы точно куда опытнее меня. Но есть предположение, что вы, задолбанные бессмысленной беготнёй, могли упустить что-то важное, если глянуть в целом. Предложение такое: Алексей... Прости, Лёха. Предлагаю так. Раз мне вместе с тобой изображать видимость движухи, расскажи спокойно и предметно, что там произошло и что реально известно. Потом лечу за водкой, как обещал.

– Две яблочного крепкого по 0,5 за 92 копейки и плавленый сырок. На водку там не наберётся, – прикинул Василий. – Лёха! Уважим просьбу новобранца? Потом, парень, прими с нами – и домой. Практику тебе отметят, не ссы.

Младший из оперов уложился в пять минут. Егор уточнил:

– Не могу понять мотив. Какие версии?

– Или теракт, наверняка у КГБ жопа дымится – их ответственность. Или какая-то бытовая причина. Там в числе пострадавших некто Бекетов, директор «Вераса». Ему морду расцарапало, жена беременная погибла. Он – волчара кручёный. С ним запросто могли устроить сведение счётов. Но заминировать магазин, куда он ходит, да ещё подгадать время... Вероятность ну уж очень мала. Проще сунуть взрывчатку в его машину, как в американских детективах. Я был дома у Бекетова, спрашивал – есть ли у него враги. Ответ: нет врагов, и не лезь, куда не просят.

– Ты послушался?

– Его покрывает ОБХСС. У меня руки связаны.

Слово «крышует» в 1982 году ещё не прижилось, понял Егор.

– Парни! Это не теракт. Потому что террористы любят публичность. Те же «Красные бригады». Если наши угрёбки, насмотревшись про них по телевизору, захотели бы здесь что-то такое повторить, точно писали бы «долой Брежнева» или любую другую хрень, заявляли бы, что ответственность на себя берёт какая-нибудь «Революционная Белоруссия». Не хулиганство, потому что хулиганство на самом деле – это шалость без чувства меры. Хулиган красуется перед своими – вот какой я козырный и на понтах. Ваши люди на связи, кто-нибудь слышал из них, чтоб хвастались взрывом?

Лёха с Василием переглянулись.

– Егор, мы предупреждали, не всюду тебе открыты двери.

– Да не нужны мне ваши эти шпионские страсти – клички и подлинные имена агентуры. Поступила ли хоть какая-то негласная информация?

Лёха промолчал. Василий отрицательно мотнул головой.

– Так. А преступления с похожим почерком, с применением взрывчатых веществ в многолюдных местах?

– Думаешь, мы сами не пытались сопоставить? – начал раздражаться Лёха. – Егор, лучше дуй за бухлом. Больше пользы выйдет.

Он не сопротивлялся. А на следующий день попросил Вильнёва сделать звонок в прокуратуру района, чтобы ознакомиться с уголовным делом.

Опустив телефонную трубку на рычаг, тот не мог сдержать веселья.

– Деньги – не пахнут. А уголовные дела – ещё как. Расскажешь потом.

Не въехав в скрытый смысл сказанного, Егор оделся и отправился пешком в прокуратуру. Идти было минут десять – мимо магазина «Тысяча мелочей» и засиженного птицами памятника Калинину на противоположную сторону Ленинского проспекта, основательно обезображенного строительством метро. Первомайская прокуратура располагалась в жилом доме, занимая два первых этажа одного из подъездов.

Запах, на который намекал Вильнёв, шибанул в ноздри, стоило лишь открыть входную дверь. Он был сильный, сбивающий с ног.

– Куда? – рявкнул благообразный мужчина лет сорока в дорогом чистошерстяном костюме и золотым зажимом на галтуке. – Видел объявление? Сегодня приёма нет!

– Я из Первомайского РОВД к Трунову, по договорённости.

– Иди! – обречённо махнул рукой мужик. – Но не трынди никому, что здесь нюхал.

Повинуясь его жесту, Егор поднялся на один лестничный пролёт и свернул в коридор, где сразу увидел дверь с табличкой «следователь А. Е. Трунов»

– Здравствуйте! Вильнёв звонил и предупреждал обо мне.

– Евстигнеев? Заходи... Стоп! Я тебя помню. Что-то на митинге задвигал на тему «мы, комсомольцы, все как один по зову души и призыву партии...».

– То на митинге, – Егор пожал протянутую маленькую пухлую ручку. – Здесь по зову комиссии по распределению, практика в Первомайском следственном отделении. А вы – какого года выпуска?

– Можно на ты и просто – Андрей. Восьмидесятого, олимпийского.

– Начинаю вспоминать. Короче, Андрей. Мне поручено делать движ по гастроному на Калиновского. Дай глянуть дело. Наверняка же не все, у кого розыск брал объяснения, допрошены на протокол.

Прокурорский, невысокий полноватый живчик с всклокоченными курчавыми волосиками на голове, согласился сразу.

– Умничка! Дам. У меня встречное предложение. Ты же будешь их вызывать повесткой в РОВД? Печатай протоколы под копирку в двух экземплярах, один мне в дело, другой орлятам Папаныча. Главное – не рви бланк.

– Тут не понял. Что значит – не рви?

– Смотри! – Андрей выудил из шуфляды чистый бланк протокола допроса. – Он формата А3. Складываем пополам. Получается два листа формата А4. Заполняешь так, чтобы хоть одно слово показаний свидетеля вылезло на второй лист. Дальше человек пишет: мною прочитано, с моих слов записано верно. И твоя подпись. Нормально получается, – он взвесил на ладошке солидную папку уголовного дела. – Если не сможешь растянуть текст на два листа, второй придётся оторвать, и для той же толщины придётся вызвать вдвое больше народу. Дело уйдёт в суд по обвинению в халатности торгашки и неосторожности сварщика, а всё остальное будет выделено в безнадёжное отдельное производство, его я приостановлю через два месяца после выделения, понял? Вот там нужна толщина бумаги, а не истина.

– Не понял одного. Четыре трупа, а дело в производстве... даже не в городской прокуратуре, а у начинающего следака с опытом в гулькин хрен. Не обижайся.

– Да я не обижаюсь. Пойми: к делу больше не хотят привлекать внимания. Пошумели два-три дня, и начальство велело: тпру, савраска. Поэтому следователь районный и суд народный районный. То, что на поверхности, особого труда не представляет. Проблема в другом – кто и зачем подорвал баллон. Мне сказано – не копать. Судью предупредят. И адвокатов – тоже, им конкретно объяснят, чтоб не рыпались и не задавали ненужные вопросы, тогда подзащитные отделаются условным.

Егор пристроился на углу стола и принялся изучать дело, уже набравшее два тома благодаря протоколам, которые никто не рвал надвое. Второй том большей частью ещё не был подшит.

Всего несколько бумаг, подписанных Труновым, были машинописными. Остальные – от руки. Егор невольно вспомнил сценку из КВН, где демонстрировались прописи для школьников – ровные строчки, заполненные идеально каллиграфическим почерком до конца, примерно по таким обучался прежний Егор-аккуратист. Кавээнщики показали ещё прописи для детей, мечтающих стать врачами, содержавшие абсолютно неразборчивые зюки-закорюки. Лёха Давидович читабельно выводил свою должность и фамилию, а также фамилию-имя опрашиваемого, об остальном приходилось лишь догадываться. «Мною прочитано» в конце текста смотрелось издёвкой, это не сможет прочесть и сам сыщик.

Наиболее интересных свидетелей Трунов передопросил.

Самая важная экспертиза – взрывотехническая – назначена, обвиняемые с постановлением ознакомлены, но заключения эксперта, естественно, ещё нет, слишком рано.

Егор вернул папки следователю.

– Всё понятно?

– В общем – да. Только скажи: откуда у вас так невыносимо прёт сивухой?

Андрей засмеялся и тут же прикрыл губки ладошкой, поглядывая на дверь.

– Самогонный аппарат прорвало.

– Прокурор сам гонит или поручает тебе?

– Не стебись. Гнали на третьем этаже, где квартиры жильцов. Там бочка литров на двести, объём, считай, промышленный. Тем не менее выпили всё, заготовленное до Нового года. Что не выпили – продали. Этой ночью хозяин квартиры поставил на газ следующую порцию браги. И уснул. А прокурор наш, ты его мог видеть в коридоре, в декабре ремонт организовал. ОБХСС на уши поставил – ему материалов натащили импортных, дорогих, что-то скоммуниздили от ремонта в райкоме партии, что-то конфисковали у спекулей, не важно. 31 декабря мы праздновали не только Новый год, но и окончание работ. Утром приходим, а тут... – он выразительно показал на потёк, распространяющийся из угла вниз, к сейфу. – Полдня этим дышу. Считай – похмелился. Ты ещё не видел картину на втором этаже.

«Это вы ещё в ракете не смотрели», – вспомнил Егор известную реплику Людвига Аристарховича из «Нашей Раши», вслух спросил:

– А прокурор?

– В экстазе. Самогонщика мигом признали алкоголиком, суд даст ему принудительное лечение в ЛТП. Прокурор его бы на Колыму отправил пожизненно, чтоб только не задушить собственными руками, но нет в Уголовном кодексе статьи «за осквернение прокуратуры самогонной брагой». Пришлось напрячь фантазию. Вот – настоящий теракт против государственной власти, это тебе не взрыв в магазине... Не смейся! Услышит – не простит. А нам задание – искать новые материалы на новый ремонт. Не до расследования преступлений.

Исписав половину общей тетради, тем самым уподобившись прежнему Егору, практикант пожал руку Андрею и неторопливо отправился обратно в милицию. Около «Тысячи мелочей» остановился и зашёл в будку телефонного автомата. Здесь они заменяли мобильный телефон, если нужно связаться не из дома или не из кабинета.

– Есть информация по интересующему делу. Можете заехать на «Динамо» к 19:00, у меня тренировка? Хорошо, давайте позже, тренер вызовет меня в раздевалку.

Время до вечера ещё было. Егор наметил визит в дежурную часть. А после обеда планировалось совещание участковых, где должен был присутствовать Говорков, тот самый капитан, на участке которого находился злосчастный гастроном.

* * *

Внутренняя напряжённость между службами внутри КГБ существовала всегда, хоть и не была столь острой, как с милицией. Майор Николай Образцов прекрасно понимал, что «пятак» вызывал чувство лёгкого презрения как у ПГУ, так и контрразведки. Представители первого главка, самой многочисленной и могучей разведслужбы на планете, держались как элита среди элит. Второй главк, контрразведка, доказывал, что их борьба с шпионами, террористами и диверсантами на территории СССР – главное направление работы госбезопасности внутри страны. То, что этих шпионов отлавливается в десять лет один-два, и те зачастую под дипломатическим прикрытием, ничуть не умаляло их самомнения: значит, профилактическая работа на высоте, если шпионы и проникают, то вынуждены не солоно хлебавши ретироваться, убедившись в неисполнимости задания.

Поле деятельности для «пятака» было неизмеримо шире, чем у контрразведки. Как только закончились хрущёвские времена, в период которых сажали за анекдоты о Никите Сергеевиче, а за отдельные преступления ничего не стоило ввести смертную казнь задним числом и расстрелять осуждённых, силовое давление на общество снизилось. Люди тут же развязали языки. В любой компании наперебой рассказывали политические анекдоты. «Феликс Эдмундович! Вы занимались онанизмом? – Нет, Владимир Ильич! – Зря, батенька, зря. В условиях сибирской ссылки пгипгиятнейшая штука». За них больше не арестовывали, а какой-нибудь инженер или слесарь вполне мог рассказывать либо ржать над чужими анекдотами. Влияние «пятака» сказывалось при решении серьёзных кадровых вопросов. Назначение на любую должность, входящую в список номенклатуры райкома или обкома партии, тем более – номенклатуры ЦК КПБ, обязательно согласовывалось с госбезопасностью. Обладатели языков без костей неожиданно для себя получали отказ в повышении. Естественно, «пятак» зорко следил за всеми студентами немногочисленных белорусских юридических вузов, будущими прокурорами и судьями.

Внедрение агента Вундеркинд в Первомайку было удачей. А если студент хоть что-то полезное узнает – удачей вдвойне, позволяющей утереть нос зазнайкам из Второго главка. Раскрытие преступления даст шанс самому перевестись в этот более престижный главк и поглядывать свысока на оставшихся в «пятаке».

На фоне радостных предвкушений Образцов вдруг получил холодный душ. Начальник управления по Минску и области приказал организовать встречу Вундеркинда с заместителем начальника контрразведки Сазоновым, ответственным за работу по теракту на Калиновского в целом. Разумеется, слово «теракт» не употреблялось ни в документах, ни даже в частных разговорах, заменяясь на нейтральное «инцидент».

Егор сам вышел на контакт, предложив пересечься в ближайший вечер. Лучше, конечно, перехватить его, просветить – что можно раскрыть Сазонову, а где лучше промолчать. Если агент проболтается контрразведке, что куратор скрыл его амнезию, выносил совсекретные бумаги из кабинета, это – полная задница. Последствия даже представить невозможно. Но начальник управления дал поручение, не позволявшее сорваться из кабинета ранее семи вечера, хоть порвись...

Не имея выбора, Образцов положился на удачу и некоторую замкнутость «нового» Егора. Но досидел до вечера как на иголках. Если даже не как Жанна д'Арк на костре.

Когда они на машине Сазонова подъехали к спорткомплексу «Динамо», тренировка каратистов уже началась. Оба вышли на галерейку, откуда просматривалась вся площадка додзё.

– Николай, помните? – спросил Сазонов. – В нашей юности не было этого повального увлечения карате и прочим руко- и ногомахательством. Я вырос на Грушевке. Рубились квартал на квартал, выламывая штакетины из заборов, но нунчаки никто не носил. Хоть и пригодились бы. Дрались по рабоче-крестьянски.

– Я на Северном посёлке взрослел, та же картина. А потом, как притащили фильмы про Брюса Ли, самиздатовские книжки начали печатать, понеслось. Теперь на Востоке-1 живу. Знаете, в каждой школе есть секции. Чуть ли ни в каждом подвале тренировочный зал. И вот что скажу вам, Виктор. Это совершенно не то массово-физкультурное движение, что было перед Великой Отечественной. Тогда парни готовились идти вместе на фронт – Родину защищать. Эти же индивидуалисты. Бьются один на один, один против двух, трёх, пяти. Понимаешь? Не на товарищей думают надеяться, а самому разобраться.

– Да. Милиция вроде как контролирует эти секции, осенью ввели уголовную ответственность за незаконное обучение карате, толку нет, – согласился Сазонов. – Учатся драться чуть ли не все, у кого две руки и две ноги, потом идут на улицу проверить – кто из них больше Брюс Ли. Говоря казённым языком, тлетворное влияние Запада в действии. Кто из них – наш?

– Тот, рослый. В паре с Тимофеем. Тренер сейчас с ним сам работает. Говорит, у Егора ослаб контроль. Может ударить и покалечить товарища.

– В самом деле? Двигается хорошо. Такого и в «Альфу» можно брать. Подучить год-два.

– Виктор, не надо его никуда двигать. Ни в «Альфу», ни к вам. Вундеркинд недоверчив, замкнут, может огрызнуться. Уверен, будет недоволен, увидев рядом с куратором другого сотрудника. Очень боится раскрытия, в студенческой среде хейтят доносчиков.

– Хейтят?

– Словечко самого Егора. От английского слова «ненавидеть».

В этот момент обсуждаемый ими человек влепил жестокий удар ногой тренеру в грудь, опрокидывая того на спину, и тут же влепил в пол рядом с его головой, имитируя добивание упавшего. Будь на месте удара кулаком кирпич, крошево разлетелось бы по всей площадке.

– Его скорее девятое управление к себе перетащит. Готовый киллер. Николай, зови это дарование. Хочу вблизи посмотреть.

Поручение позволило шепнуть агенту, что с Сазоновым нельзя откровенничать по поводу... ну ты сам понимаешь. Заодно Образцов пообещал содействие в дальнейшем, если проблемы с памятью помешают в общении со студентами и преподавателями. Тот молча кивнул.

Вблизи Егор благоухал запахом пота, с шумом вдыхая и выдыхая воздух. Крупный парень, но не гигант, он не обладал главным качеством полевого агента – неброскостью. Наоборот, привлекал к себе внимание.

– Знакомься. Виктор Васильевич Сазонов, он координирует всю деятельность по инциденту на Калиновского.

– Здравствуйте. Я думал, что обо мне знаете только вы, Николай, и тренер. Трое – слишком много.

Парень без спроса взял с тренерского стола графин и налил себе воды, шумно выпив.

– Вы совершенно правы, и я приношу извинения за вынужденное нарушение правил конспирации, – дипломатично ответил Сазонов. – Но по городу бродит сумасшедший, заминировавший ацетиленовый баллон и убивший четверых. Любая информация – на вес золота. Что нового узнала милиция?

Егор отставил стакан.

– Ничего. И не узнает, потому что не ищет. Как и прокуратура района. Они поставлены в жёсткие рамки, шаг в сторону – получат дюлей. Пока им сказано придерживаться версии, что имела место преступная неосторожность, они все лишь делают вид, что пытаются раскрыть. А сами заняты бумагомарательством и привлечением к ответственности за преступную ненарезку огурцов, – Егор поведал историю о том, как доверенные лица обэхээссников хватали за руки торговку закуской с просьбой не резать огурец, а потом сами её обвинили в обмане покупателей. – Не верите? Весь Первомайский РОВД ржёт по случаю находчивости опера, придумавшего фортель с овощами.

– Её в самом деле посадят? – уточнил майор.

– Наверное – нет. Выявленное преступление датировано 1981 годом, прекращение уголовного дела – уже нынешним, когда статистика прошлого года закрыта. Так что не трогайте милицию вашим дурацким взрывом, она огурцами занята.

– Что же... Отрицательный результат – тоже результат, – расщедрился на похвалу Сазонов.

– Не спешите. Думаю, раскрыть можно. Есть пара соображений и зацепок. Во-первых, это не теракт и не хулиганство, никто не похваляется «достижениями», – Егор вопросительно посмотрел на гэбистов, оба согласно кивнули. – Во-вторых, не исследованы более простые причины взрыва. Я навскидку могу назвать две версии. Одна из них уже нашла отражение в деле – покушение на Бекетова.

– Я в курсе, – вставил Сазонов. – Крайне маловероятно.

– Но нельзя сбрасывать со счетов. А вот и вторая, в самом уголовном деле на неё нет и намёка. Я посмотрел сводку в дежурной части. Оказывается, сразу после взрыва в гастрономе двое ранее судимых поставили сберкассу на улице Якуба Коласа, напротив Политехнического института. Как часто грабят закрытые сберкассы со взломом? В Минске – ни разу за последние десять лет. Одного из героев повязала охрана Советского района, второй с деньгами сбежал, объявлен в розыск.

– Ты хочешь сказать, взорвали магазин, чтобы отвлечь туда милицию?

– Так точно, товарищ... майор?

– Подполковник.

– Понимаю, что версия отдаёт бредом, товарищи подполковник и майор. Но всё же её вероятность выше, чем покушение на Бекетова или на кого-то из более травоядных посетителей магазина. Третью версию оглашать или хватит двух?

– Ну, Николай, ты и вырастил вундеркинда. Во всех отношениях, – то ли всерьёз, то ли подкалывая, прокомментировал Сазонов.

– Кто не дал вынести баллон? Участковый Говорков утверждает, что новой заведующей гастрономом стала одна из материально ответственных тёток в том же магазине. Скажете – слишком круто мочить четверых ради повышения? Или ради сокрытия недостачи? Она – не профессиональный сапёр, чтобы рассчитать силу взрыва. Меня на все версии не хватит, возьму что-то одно. Покушение на Бекетова.

– Егор, что ты конкретно собрался делать? – спросил Образцов, встревоженный бурной деятельностью подопечного, совсем недавно плакавшего от утраты памяти и неуверенного в себе.

– В уголовном деле я нашёл протокол допроса некой Инги Павловны Дауканте, 1960 года рождения, секретаря Бекетова в «Верасе». Находилась около гастронома не позднее чем за пять минут до взрыва. Живёт в съёмной квартире в доме 54 дробь 2 по Калиновского рядом с домом Бекетова. Несмотря на более чем скромную должность, имеет персональную служебную машину ВАЗ-2106, одета-обута как кукла. Думаю, никто лучше неё не знает про друзей и врагов шефа. Прошу разрешения на её разработку. Включая оплату расходов на ресторан и прочее, помощь в приобретении дефицитных билетов, тут как раз Московский Театр Сатиры приезжает.

– Ты обалдел? Решил снять и трахнуть любовницу Бекетова? – изумился Образцов.

– Как получится. Вдруг я не в её вкусе? К операции мне придётся привлечь одного из оперов розыска, по секрету от его начальства. Если нет – то нет. Девушка у меня есть в общежитии, чисто для переспать – мне чужие любовницы не нужны. Так что на ваше усмотрение.

– Куда же тебя несёт, – нахмурился Сазонов. – Мы проверяли Бекетова. Он – бывший офицер ГРУ, главного разведуправления армии. Уволен досрочно, не комиссован, а именно уволен. За что – не знаю, не наш уровень допуска, у вояк свои тайны. Мужик крутой, резкий. Твоё карате не спасёт. Мы сами в его логово проникнуть не смогли. Прослушка телефонов ничего не дала. Вешали прослушку в кабинет – обнаружил в первый же рабочий день после Нового года, послал громко на три буквы её поставивших, и электроника отключилась.

– Это не единственная просьба. Советским РОВД был объявлен в розыск ранее судимый Игорь Павлович Томашевич, 1958 года рождения. Если я правильно понял, он как раз и есть сбежавший с деньгами из сберкассы. Нужно сопоставить обстоятельства дела о сберкассе и взрыве, больше ничего заметного в тот вечер в сводке нет. Я сам не могу запросить Советский, оснований не имею.

– Сделаем, – пообещал Сазонов.

– Так что с вербовкой секретарши? Или мне дальше заниматься делами на уровне «преступной ненарезки огурца»?

Офицеры переглянулись. Решение принял подполковник.

– Даю добро. Вот мой телефон. Звони завтра в десять. Встретимся, получишь дополнительную информацию. А также деньги на расходы.

Уходя, Егор оглянулся, встретившись взглядом с Образцовым. Тот даже не пытался скрыть разочарование, уступив контрразведке перспективного человека. И одновременно некоторое облегчение.

Люди всё же удивительно противоречивые существа.

Глава 11

Утром 6 января Егор позвонил Лёхе и таинственным голосом предупредил, что в РОВД пока больше светиться не будет. А ближе к обеду нужно встретиться. Договорились – на опорном у Гаврилыча.

«Куст», который обслуживался участковыми с того опорного пункта, охватывал микрорайон Восток-1, с северной стороны ограниченный улицей Калиновского. Сам опорный находился на первом этаже одного из домов, выходивших на Ленинский проспект.

Переступив его порог, Егор моментально уловил особый милицейский запах, замеченный ещё в РОВД. В нём смешались отголоски аромата немытых телес административных правонарушителей, отправляемых в дежурку для установления личности, сапожной ваксы, оружейной смазки, какой-то кислятины... А ещё трудноуловимый, но отчётливый привкус человеческого горя. В милицию не шли хвастаться успехами, отметить праздник или как-то выразить радость. Сюда несли несчастья, материализованные в заявлениях о краже, о семейном насилии, о несносных соседях или хулиганящих подростках. Счастливые люди наблюдались в паспортном столе, получающие прописку в новой квартире, или в ГАИ, когда ставилась на учёт выстраданная в долгой очереди машина. Но эти службы занимали другое здание.

Стены опорного пестрели плакатами с дежурными призывами бороться с пьянством и алкоголизмом, хулиганством и тунеядством, а также вступать в добровольную народную дружину. «Если бы в СССР столько энергии и средств тратили на микроэлектронику, а не на плакаты, – думал Егор, – первый транзисторный приёмник, не хуже японского, собрали бы где-нибудь в Подмосковье».

– Что ты задумал? – вместо приветствия бросил Лёха, войдя следом и уронив заснеженную шапку на стул.

– Сейчас расскажу. Но есть одна огромная просьба. Пока – никому. В том числе прямому начальству. Пусть узнают, когда дело будет сделано, и тогда раздают ордена.

– В милиции дают только орден Ебукентия и медальку за выслугу лет, – пессимистически заметил участковый. – Но если нужно, помолчим.

Егор вытащил из портфеля, служащего и для переноски бумаг, и бутылок, тонкую папку, из неё извлёк увеличенное фото с документа. С карточки уставилась довольно симпатичная белобрысая девица.

– Инга Дауканте, секретарша Бекетова. Хочу с ней познакомиться, завоевать доверие. И выведать, кому выгодно мочкануть её шефа.

Лёха вдруг смутился под ироничным взглядом Говоркова.

– Рассказать? Ну, для пользы дела не мешает. Давидович уже пытался. В первый же вечер, когда взорвался гастроном. Зашли мы к Бекетову, выходим – эта краля плывёт навстречу. Лёха сразу: «Девушка! А, девушка?» Перед тем мы леденцы сосали, потом семки лузгали. У него лушпайка к липкой губе присохла, представь. И он, в грязной куртке, в которой лазил по пожарищу, попробовал к ней клеиться. Ещё бы целоваться полез с семечной шелухой, Дон Жуан ты ментовский!

– Из того, что я вычитал в протоколе её допроса, девица не из тех, кого легко снять на улице, – возразил Егор. – Нужен повод, подход.

– Подговорить пацанов на районе, чтоб на неё типа напали, а ты, каратист страшный, благородно спас? Смотри, накостыляют супермену, – по тону Лёхи чувствовалось, что он здорово уязвлён подколкой Гаврилыча.

– Примитив. Девка наверняка не глупа, – осадил тот. – Надо что-то более заковыристое. Думаем вместе.

Итогом их совместных размышлений стал гвоздь «сотка», пристроенный под заднее колесо «Жигулей» Инги. Егор протестовал, но Лёха уверял: шанс беспроигрышный. В конце рабочего дня Инга пройдёт на стоянку перед «Верасом», чтобы ехать домой или по каким-то поручениям Бекетова, заведёт мотор. Как только двинется, колесо спустит, и тут благородный рыцарь не побрезгует предложить ей помощь в замене колеса.

Провокация была грубая, слишком очевидная, Егор просто поддался напору молодого сыщика. Когда стемнело, тот «заминировал» машину, после чего оба заняли наблюдательный пункт между чахлыми деревцами на противоположной стороне улицы Кедышко. Быстро замёрзнув, начали прогуливаться вперёд-назад.

– Я с тобой как с Ипполитом в фильме «Ирония судьбы». Сейчас начну приговаривать «надо меньше пить», – проворчал Егор.

– С той лишь разницей, что я на женщину не претендую. Больно надо. Смотри! Идёт. Холодно сегодня. Думаю, прогреваться будет долго.

Они выдвинулись на исходную.

Тем временем мотор «Жигулей», тарахтевший в прогреве на повышенных оборотах, стал звучать тише. Белая «шестёрка» тронулась со стоянки и развернулась для выезда на проезжую часть.

– Всё, я прячусь. Удачной охоты, Ромео!

Оставшись один, Егор отрепетировал заученный текст и прикинул варианты. Хуже всего, если «Жигули» остановятся слишком далеко, когда водительница почувствует, что едет на спущенном. Что, бегом догонять? Какой же тогда к едреням «случайный прохожий»?

Фары машины осветили его. «Шестёрка» повернула налево, в направлении Калиновского, и удалилась, набирая скорость. В лучах уличных фонарей было хорошо видно: заднее правое колесо начало спускать. Водительницу, судя по всему, данное обстоятельство ничуть не смутило.

– Во коза! – раздражённо бросил Лёха, вынырнув из темноты. Он добавил пару совсем непечатных выражений. – Надо было под переднее гвоздь совать! Тогда бы руль из рук выкручивало, даже последняя дура не смогла бы не заметить. Ну я ей...

– Два прокола как-то слишком, не находишь? – спросил Егор, едва сдерживая стук зубов от холода.

Но Лёха закусил удила. Видимо, собственная неудача с попыткой знакомства, подкреплённая подначками Гаврилыча, требовала отмщения. Хотя бы руками или каким-то другим органом практиканта.

– Завтра приходи утром без четверти девять к её дому. У неё не заведётся мотор. Придёшь – поможешь, вот и познакомишься.

– А потом подожжешь ей квартиру и предложишь мне вынести даму из огня?

– Я на себя самое трудное беру, ты – самое приятное, – огрызнулся опер. – Всё, пока. Отдыхай. Гондоны не забудь.

В отношении контрацептивов Егор предпочёл бы не спешить и, наверное, ограничиться конфетно-букетным этапом отношений. Не сказать, что ему очень важно было хранить верность Настюхе. Но тем не менее он чувствовал, что к ней привязался, хоть знакомы какую-то неделю.

Вчера после тренировки и встречи с гэбистами зашёл к ней, та радостно кинулась на шею и с ходу сообщила, что сдала какой-то зашибически трудный зачёт. Видно, искренне считала, что отныне всё её касающееся имеет значение и для него. А он не стал отрицать, отгораживаться. Наоборот, ему была приятна эта доверчивость.

Сегодня перед обедом зашёл в клуб им. Дзержинского на Комсомольской, в билетные кассы. Убедившись, что никто не видит, скользнул в боковую дверь. Там рассказал прапорщику в фуражке с синим околышем, к кому и зачем. А получив у Сазонова нужные сведения о Бекетове и его окружении, к сожалению – скудные, потратил ещё несколько минут на изучение афиши. Действительно, шикарная подборка ретрокино, и советского, и зарубежного. Насте понравится... Но в театр на Андрея Миронова и Александра Ширвиндта поведёт, наверное, пока ещё незнакомую девицу-торгашку с прибалтийскими именем-фамилией, если та согласится.

После провала охоты на секретаршу он поехал домой, в общежитие. Сбросив пальто и перекинувшись парой слов с пацанами, поднялся на четвёртый.

Удача хоть тут. Настя была одна.

– Заходи! Как удачно. Мои не скоро будут, – она схватила его за руки и ойкнула. – Ты совсем холодный! Горячего чаю хочешь?

– Горячего чаю и горячего... всего остального. Но вдруг придут?

– Они подрабатывают. Варя помогает обеспеченной семье – с дитём сидит или с собакой их гуляет, Марыля – репетиторством, Ядя – переводами. Я одна – тунеядка, мне родители помогают. Могли бы и больше, но не хочу. Девочкам будет обидно.

Егор прижал её к себе. У него в университете расслоение было ещё глубже. Диапазон простирался от едва добывавших деньги на обучение до детей олигархов с Рублёвки. Настя – такой себе «мажор». Но что ведёт себя сдержанно и не дразнит соседок – правильно.

Она с готовностью обвила его шею руками.

– Хочешь, давай быстро, если боишься, что нас застукают.

– А ты?

– Сделаю тебе приятное. От меня не убудет.

– Не-ет. Я не до такой степени эгоист.

Впрочем, медлить он не стал. Запер дверь и выключил свет. Потом пошёл в атаку, распахнув её домашний халатик. Уложил на кровать и принялся стаскивать трико, с досадой отметив, сетка будет скрипеть, как в его комнате до апгрейда дверью. Значит, нужно нечто особенное, чтоб девочка не обращала внимания на скрип.

– Что ты делаешь? – зашипела она. – Бесстыжий!

– Чем выше любовь, тем ниже поцелуи. Это песня такая, ансамбля «ВИА Гра», потом спою, а пока не мешай и расслабься.

Он заставил её убрать руки, защищающие последний бастион. Стесняешься? Ладно. Уж шаловливым пальцам, как молодёжи в песне «Широка страна моя родная», везде у нас дорога.

Девушка схватила подушку и, выдернув её из-под головы, зажала себе лицо. Ослабленный подушкой, оттуда донёсся сладостный стон.

Не теряя ни секунды, чтобы не прервалось прекрасное, парень оказался сверху, после чего сорвал подушку и перехватил ахи-охи своими губами.

Все же самый сладкий поцелуй – не до и не после, а во время...

– В американских фильмах, где не вырезали самое интересное, после этого лежат на спине и курят.

– Для чего? – отдышавшаяся Настя запахнула халат и опёрлась на локоть.

– Для полного кайфа.

– Тебе мало кайфа? Давай повторим.

В голосе проскользнула лёгкая обида. Пришлось исправлять положение – объятиями и новыми поцелуями.

– Я не курю. И с тобой мне очень-очень хорошо. А идея повторить – вообще классная. Но вдруг кто-то всё же вернётся раньше и обзавидуется? Варя по доброте своей удушит ночью подушкой.

– Не удушит. Будет сама лежать и всхлипывать. У неё слёзы проливаются на раз. По любому поводу.

– А завтра девочки работают? Праздник же.

– Какой?

– С седьмого на восьмое января Рождество Христово, – словно спохватившись, Егор добавил: – Комсомольское.

– Комсомольское? Ты неисправим... И исправлять тебя не собираюсь, – её глаза задорно блестели в полумраке, освещённые только уличным фонарём через занавески. – Только учти, активист, я – западенка. Коляды у нас католические, они перед Новым годом. Narodził się Bóg dziecina w Betlejem^[10], – последнюю фразу она пропела. – Я – крещённая в костёле. А ты, идейный атеист, сам-то крещёный?

Вопрос застал врасплох. Московского Егора крестили в 2000 году, а местного... Но, если так, душа важнее, куда бы она ни вселилась.

– В православии. Но я ответственности не несу! Не мог же, упираясь младенческими ножками-ручками, орать: «Верю не в Бога, а только в бессмертное учение Маркса, Ленина и Хрущёва, отстаньте, мракобесы поповские...» Хотя – орал. Родители говорили, крикливый был. С младенчества готовился к комитету комсомола.

– Иногда я не понимаю, во что ты веришь, во что не веришь... У тебя через фразу – Ленин, Родина, партия, комсомол. И сплошные шуточки. Хоть что-нибудь воспринимаешь всерьёз?

– Тебя. И сейчас всерьёз за тебя возьмусь!

Он наплевал на осторожность и на возможный стук в дверь в любую секунду, исполнив угрозу. Потом начал собираться.

– Егор! Я узнаю, будут ли девочки завтра вечером.

– Узнай. Если не удастся уединиться, придумаем что-нибудь другое. Хочешь – пойдём на что-нибудь старое в клуб имени Дзержинского. Я посмотрел их расписание.

– Как скажешь, милый. Можно ещё в бар «Ромашка» на Машерова, 7, коктейли отведать. Но там очень дорогой вход – по три рубля с человека.

Он пообещал сводить и в «Ромашку», затем удалился, совершенно не подумав о том, какое впечатление произвело брошенное им «чем выше любовь, тем ниже поцелуи». Пусть как бы в шутку, чужой цитатой, мимоходом и не в виде признания прозвучало слово «любовь». Но оно было сказано. И заставило девушку кусать подушку перед тем как уснуть, даже когда пришли три остальные студентки.

У Егора все вполусерьёз. Легко переводится в шутку. Любовь тоже?

* * *

Инга прогревала автомобиль минут пять-шесть. За это время преодолела бы половину пути до «Вераса» пешком.

– Поднимешь капот – увидишь болтающийся провод, отсоединённый от электроклапана карбюратора. Зайдёшь с левой стороны, – шептал Лёха, наблюдая за жертвой очередного коварства. – Как только прогреет мотор и двинет вперёд ручку обогащения топлива, мотор тут же заглохнет. С её небесным мастерством вождения ни в жизнь не догадается снова вытянуть подсос и доехать на обогащённом топливе.

– Колесо спущено? – ради очистки совести спросил Егор.

Соучастники стояли пригнувшись за мусорными баками и, наверно, напоминали забулдыг, вышедших поживиться в мусорке пустыми бутылками, чтобы сдать и на вырученные копейки купить пива, чтоб залить горящие трубы. На готового к уличному пик-апу неотразимого Алена Делона практикант не тянул совершенно.

– Утром запаска стояла. Наверное, заметила, попросила кого-то. Короче, втыкай провод – холостой ход вернётся. Ты же мальчик большой, втыкать умеешь?

Не дожидаясь, когда белые «Жигули» тронутся, Егор вышел из засады и решительным шагом пошлёпал к выезду из двора, не обернувшись на рычащее поволжское чудо техники. Время рассчитал верно.

Было слышно, как обороты снизились, мотор заглох. Включился стартер, он подхватил и снова заглох, подляна сработала. С упорством, достойным лучшего применения, секретарша ещё трижды запускала двигатель, стойко не желавший трудиться при отпущенной педали газа.

Вернувшись, он постучал в водительское стекло, оно немедленно опустилось.

– По-моему, у вас пропал холостой ход. Причина может быть очень простая.

– Вы в этом разбираетесь?

Барышня была гораздо эффектнее своего фото. Выбеленные прямые волосы падали на воротник серой шубки из норки или какого-то другого недешёвого меха. Руль сжимали руки в ярко-красных перчатках. Глаза были полуприкрыты большими дымчатыми очками. Девушка приспустила их вниз. Взгляд был просящий – от такого мужчины готовы растаять и толкать руками заглохший «Жигуль» сколько надо, если не заведётся мотор. А ещё привлекал необычно низкий бархатный голос. Более зовущий, чем у миски-Татьяны.

– Не особо. Но у отца была ВАЗ-2103. Нужно проверить электроклапан холостого хода. Если не поможет – продуть жиклёр. Минутное дело. Откройте капот.

Тут он едва не попал впросак. Крышка капота открывалась вперёд, преграждая самый удобный доступ к двигателю. Оставался только сбоку.

От мотора шло тепло. Он был виден весь, в отличие от привычной «Хонды», где поверх агрегата лежала пластиковая плита, преграждавшая дорогу неумелым рукам. «Жигули» строились, исходя из другой философии: каждый – сам себе автослесарь. Если, конечно, достанешь запчасти.

Егор прицепил висящий провод с разъёмом к единственной свободной клемме, торчавшей из карбюратора слева, и, не опуская капот, открыл пассажирскую дверь.

– Пробуйте!

Как и следовало ожидать, мотор подхватил и больше не глох.

– Даже не знаю, как вас отблагодарить.

В интонации звучало: помог – спасибо, теперь вали своей дорогой.

Но сию секунду уехать она не могла из-за открытого капота, оставив возможность для заготовленной реплики.

– Не стоит благодарности. Вот только не подскажете поблизости нормальную комиссионку с приличными вещами? Испортил куртку, взял у друга это... для выгула собак.

Брезгливость, с которой Егор указал на коричневое драповое пальто, была не наиграна.

– Хорошо. И даже подвезу. Опустите капот.

Хлопнув крышкой, он охотно устроился на переднем пассажирском сиденье.

Инга вырулила на Калиновского и повернула налево, направляясь к Кедышко и «Верасу».

– Едем медленно. Вчера гвоздь поймала. Сосед поставил запаску, она летняя. А сегодня мотор... Не везёт мне с машиной.

Смотрелась за рулём она хорошо. Несмотря на мороз, из-под короткой шубки выглядывала недлинная джинсовая юбка на пуговицах, оставляющая открытыми колени в тонких чёрных колготках. Сапожки на высоком каблуке были такие же ярко-красные, как перчатки.

– Лучше бы сразу на шиномонтаж, вернуть зимнюю. Но помогут ли вам прикрутить обратно колесо вместо запаски? Как-то с трудом могу представить вас с домкратом и гаечным ключом. Скорее – с бокалом шампанского, – Егор сделал вид, что смутился. – Извините, если зашёл слишком далеко без спросу.

Инга не ответила, поворачивая на улицу Кедышко. И на стоянку у «Вераса» не зарулила.

– Вы правы, молодой человек. У меня созрела мысль. Комиссионный откроется в десять, через час. Можете обождать. Или прокатиться со мной на шиномонтаж. А я замолвлю словечко заведующей, чтоб обслужила вас почутче. Идёт?

– Вы смотрели «Крёстного отца»? Оттуда пошло крылатое выражение «я сделаю вам предложение, от которого вы не сможете отказаться».

– Значит – да. Едем.

Сделав паузу, чтоб не казаться балаболом, Егор спросил невзначай:

– Вы же явно работаете в «Верасе», коль знаете заведующую. Ничего, что задержитесь?

– Евгений Михайлович будет только к обеду. Это мой шеф.

– Ну, раз пошли имена, я просто вынужден назвать своё. Егор.

– Инга Павловна. Скажите, Егор, вы так быстро делаете выводы...

– Словно Шерлок Холмс? Я он и есть. Только вторая лига. Заканчиваю юрфак, сейчас на практике в управлении юстиции. Рассчитываю продвигаться по комсомольской, потом по партийной линии, – он сделал серьёзно-озабоченное лицо и произнёс казённым тоном: – По какому вопросу плачешь, девочка?

Красные губы, напомаженные и изумительно яркие, будто подсвеченные изнутри светодиодами, тронула улыбка. Секретарша Бекетова не выглядела столь неприступной, как описывали Говорков с Лёхой. Если не пытаться навязать знакомство, не снимая семечную шелуху с физиономии.

– Приехали.

Она зарулила к боксам с надписями «СТО» и «Шиномонтаж». Естественно, уткнулась в очередь, непременный атрибут социализма. Правда, стояли лишь третьими. Но и тут Егор усмотрел шанс.

– Смотрите, они переобуваются на все четыре. Ждать долго. Может – уговорю пропустить с одним.

Что монтажник, что водители «Москвича» и старой «Волги» выглядели угрюмо и несговорчиво.

– Мужики! Спасите. Взял батину служебную «шестёрку» с девушкой проехать, колесо спустило. Если не верну на место с нормальным колесом, а не с лысой запаской до десяти, он мне яйца оторвёт! Пропустите, умоляю!

Рабочий демонстративно повернулся спиной, но хозяина «Москвича» проняло.

– Иди уж. Но зря ты её за баранку посадил. Поцарапает невзначай, тогда точно кранты тебе.

– Во-во! – поддержал дед из «Волги». – Машина должна быть четырёхцилиндровой, а не пятицилиндровой.

Изобразив бурное веселье от плоской и пошлой шутки, Егор сунул шиномонтажнику колесо. Тот поворчал, что проехались на спущенном, что может быть повреждён корд, а то и шишка вылезет, но всё же сделал.

Гордый маленькой победой, Егор поставил колесо вместо запаски и вернулся в салон, выставив грязные руки перед собой. Инга протянула ему белую тряпицу.

– Изумительно быстро! Сколько вы заплатили?

Она потянулась на заднее сиденье за сумкой, но Егор опередил:

– Гусары с женщин денег не берут. Рад помочь... Если честно, то когда услышал глохнущий мотор и вернулся, то даже не знал, что там девушка за рулём. Но, увидев вас, понял: бросить в беде – это преступление против мира и человечности. Как юрист говорю.

– И как джентльмен. Машина принадлежит «Верасу», обслуживается в гаражах управления торговли. Но когда возникает такая ситуация, я вынуждена обращаться за помощью. А люди разные бывают. Кто-то просто телефончик клянчит, на другого смотрю и боюсь – сейчас потянет меня на заднее сиденье.

Инга выкатилась на перекрёсток Славинского-Кедышко и, дождавшись зелёного сигнала, погнала к «Верасу». На всех четырёх зимних шинах она чувствовала себя увереннее и не тащилась тридцать-сорок километров в час.

– Ужасно. Но именно благодаря маньякам и хулиганам юристы не останутся без работы. Парадокс, они – наши кормильцы.

– Если не устроитесь по партийной линии, Егор, советую подумать об адвокатуре. Вы, похоже, способны что угодно повернуть в нужную сторону.

– В адвокатуру никак, – он развёл руками. – Только КГБ, милиция или партноменклатурная должность дают гарантию, что не призовут в армию и не отправят в Афганистан. Я не трус, но в двадцать два умирать рановато. Вам, красивым девушкам, проще.

– У нас свои трудности.

Какие именно, она не уточнила, припарковавшись у «Вераса». В комиссионный они зашли через служебный вход, общий ещё был закрыт.

Находившаяся внутри женщина лет сорока, довольно полная, была увешана золотом прямо-таки в неприличном количестве: массивные кольца, серьги, браслет, цепочки на шее и поверх блузки; это самоварное великолепие весило, наверно, не меньше килограмма и отлично гармонировало с золотым зубом во рту.

– Зинаида Прокофьевна! Помогите молодому человеку подобрать куртку вместо... сами видите. Цену – по самой нижней строчке.

– Как скажешь, Ингочка. Себе ничего не хочешь выбрать? Партию джинсового получили – «Монтана» и «Левайс». Бельишко, батнички. Тебе понравится.

– Позже! Егор, не стесняйтесь. Меряйте. Я скоро приду.

С её уходом «золотая» Прокофьевна взяла быка за рога, спросив без обиняков:

– Денег сколько с собой?

– Мало, – признался VIP-клиент. – Придётся метнуться в сбер, снять с книжки. Не планировал покупки.

– Ясно... Так и быть, коль Инга Павловна просила. Выложу лучшее, даже ещё не приходованное. Сами смотрите, что по карману.

Курток она принесла три. Одна тёмно-синяя аляска, на искусственном меху с натуральной отделкой и удобным капюшоном, села как влитая и просилась: забери меня, если бы не отпугивающая цена на бирке в 195 рублей. Куртка была совершенно новая, в фирменном пакете и с этикетками.

Прикидывая, как бы растрату, эту и последующие, переложить на бюджет КГБ, Егор принялся перебирать джинсы. Также неношеные, приятно пахнущие, идеальные. Здесь они служили предметом роскоши, на пределе возможностей студента, если разгружать вагоны на станции по ночам или отработать в стройотряде. В Москве двухтысячных привычнее было относиться к ним небрежно, покупались сразу потёртые и с дыркой на колене.

В 1982 году носили джинсы не порванные, зауженные вверху и средние внизу, не слимы, зато врезающиеся швом в мошонку, а чтобы застегнуть молнию и пуговицу, надо было втянуть живот. В самом низу кучи Егор обнаружил «бананы», чуть уширенные на бёдрах. Надел, затянул прилагающийся ремешок. В тесноте примерочной кабины медленно выполнил маэ гери – удар ногой вперёд. Штаны позволили достать до груди воображаемого противника без риска порваться.

В них бы и пошёл... Но нет, пришлось снова нацепить костюм с галстуком и комсомольским значком. В зеркале отразился привычный внешний образ функционера из райкома ВЛКСМ.

– Зинаида Прокофьевна! – он вышел из примерочной, сжимая обновки и в позорной коричневой дерюжке. – Я выбрал. Можно отложить?

Инга стояла рядом с золотоносной. Она успела снять шубу и переобулась в туфли на высоком тонком каблуке. Короткая джинсовая юбка оказалась частью платья на металлических пуговицах, по две снизу и сверху расстёгнуты. Золотая цепочка на шее и пара колец на руках – достойно и со вкусом, а главное, с чувством меры. Не так как у Прокофьевны, которую на солнце может унести сорока. Точнее – большая стая сорок, вес-то немаленький.

Понимая, что таращиться не стоит, Егор всё же задержал взгляд на секунду дольше, чем позволяли приличия. Инга была не то чтобы на разворот журнала Playboy, возможно – чуть широковата в кости, зато вызывающе сексуальна. Естественно, вызвала у Егора самую непосредственную реакцию, невзирая, что всего часов десять прошло после близкой встречи с другой девушкой. И ни малейшего укора совести – он ведь на работе, на задании.

– Теперь я вполне оценила шутку «по какому вопросу плачешь, девочка», товарищ инструктор райкома. Коричневое пальто можно выбросить?

– Ну что вы! Во-первых, мне в нём бежать в сберкассу, с собой денег не брал. Во-вторых, придётся другу вернуть – это же его собачно-выгульное.

По ироничной улыбке двух дам, молодой и зрелой, было очевидно – обе не слишком-то верят байке про собачье пальто, оно весьма соответствовало по цене костюму от «Красной Большевички». А идейно-выдержанный комсомольский значок на лацкане пиджака смотрелся странно в этом островке рыночной экономики, затерянном среди аскетического планового социализма.

Оставив отобранные шмотки, Егор отправился погулять. Триста рублей с мелочью лежало в кармане. Он понятия не имел – может ли снять нужную сумму в любой сберкассе или только где сделан вклад. Поэтому взял деньги, полученные у Образцова и затем у Сазонова. Причём второй выдал ровно столько, сколько было указано в ведомости, Егор постарался скрыть удивление.

Красных десятирублёвок хватало и на куртку, и на джинсы. Но страшно не хотелось спускать их все. А куда денешься?

Накрутив круг, достаточный по времени для снятия наличности, он вернулся в магазин, уже открытый для посетителей. Выходившая парочка громко возмущалась «спекулянтскими» ценами.

Егор намеревался расплатиться, а потом набрать Инге на рабочий – поблагодарить и пригласить встретиться. Вышло немного иначе.

– Зинаида Прокофьевна у себя! – продавщица кивнула в сторону подсобки.

Он направился туда, потом замедлил шаги и остановился в метре от неприкрытой двери, заслышав разговор.

– С огнём шутишь, Ингочка! – вещала голд-мадам материнским тоном. – Узнает Евгений Михайлович, что привела ко мне хахаля своего молодого и одеваешь его по скидке, устроит тебе!

– Я же едва терплю его, Прокофьевна! Дни считаю до первого февраля. Кроме его липких лап – никакой личной жизни. А тут этот паренёк подвернулся. Не из наших, не из торговли – пусть. Не робкий, пробивной. Вырастет по комсомольской или по партийной линии. А если по юридической – тоже прекрасно. За словом в карман не лезет. И на меня запал – сразу видно. Мне двадцать два скоро, мама в этом возрасте уже второго ребёнка родила. От мужа я ушла через месяц, с Бекетовым скоро прощаюсь, надо однажды решиться на серьёзное. Век наш бабий – короткий.

– Ой, рискуешь...

– Так я по-честному. До февраля и увольнения ни-ни. Пусть Егор ухаживает, думает – я не такая...

– Я жду трамвая, – подхватила Прокофьевна. – Ладно уж. Сделаю скидку твоему симпатичному оборвышу, прикрою. Будешь должна!

Если поймёт, что подслушал – всё осложнится, отчего Егор счёл за лучшее попятиться, затем шумно подался к каморке, встретившись с секретаршей Бекетова в двери – практически интимно-близко.

– Чрезвычайно вам благодарен, Инга Павловна. Без вас никогда бы не узнал, что есть такая замечательная точка. Дорого здесь, но оно того стоит.

– Для вас будет небольшая скидка, – она шутливо ткнула когтем в злополучное пальто. – Прощайте, Егор.

Стоило немедленно спросить её телефон? Но не в двух же метрах от золотоносной... Ладно, пусть поволнуется на тему «позвоню – не позвоню», прикинул студент, шагнув внутрь.

«Небольшая скидка» оказалась царской. За куртку и бананы он отдал сто восемьдесят рублей вместо трёхсот двадцати.

– Скажите спасибо Инге Павловне! – сверкнула жёлтой фиксой заведующая. – Но только не попадайтесь на глаза нашему директору Бекетову.

– Даже и в мыслях не держал. А в чём дело?

– Бекетов – собственник. Каждый год меняет секретаршу и терпеть не может, когда около его красоток трутся парни моложе. А как жену потерял и сам едва не погиб, совсем бешеный стал... Если вздумаешь спасибо сказать, то звони в приёмную, сам не ходи.

Торговка прямо намекала: дерзай, у тебя все шансы, оборвыш.

Поблагодарив её, Егор взял яркие пакеты и отправился к троллейбусной остановке. Когда «Верас» скрылся из виду, с облегчением запихал пальто в мусорный контейнер, надев удобную куртку. Надо бы, конечно, позвонить Лёхе, порадовать, что ночная диверсия под капотом «Жигулей» оправдалась на все сто. Но для начала требовалось доложиться Сазонову.

Глава 12

Первым делом подполковник вызвал кого-то из молодых офицеров.

– Ты разбираешься. Оцени качество и происхождение.

Мужчина в аккуратном гражданском костюме-тройке извлёк из пакета джинсы, помял в руках, рассмотрел замки, заклёпки и строчки.

– Хорошее качество. Не армянская подделка. Но и не Польша, не ГДР. Лейбочка «Монтана» оттиснута на коже и пришита, а не металлическая на клёпке. Почти уверен – Грузия. За сколько взяли?

– Подарок от девушки, – не стал откровенничать Егор. – Куртку не посмотрите? Этикетки, к сожалению, только что выбросил.

– Тоже не дешёвка, – с ходу определил тот. – Но и не уникальна. Такие и в России могут пошить. Вот куртки из лайки точно надо брать Грузию. Дорогие, зараза, от трёхсот пятидесяти.

– Спасибо, – отпустил его Сазонов. Когда младший гэбист вышел, одобрительно сказал Егору: – Вижу, время и деньги использовал с толком. Хотя бы сам прибарахлился.

– Пока только поверху зацепил. Но сразу очевидно: там оборачивается сплошной левак. Бригада ОБХСС могла бы накрыть это гнездо, изъять приходные документы, сделать переучёт, мало бы не показалось.

– И потом получить по шапке от горкомовского и обкомовского начальства, чьи жёны одеваются в «Верасе», не довольствуясь «Берёзкой» и другими спецмагазинами... Егор, как ты не поймёшь, гниль в МВД исходит с головы – от министра Щёлокова.

– А вы? Не можете навести порядок?

– Что – мы? Наше управление уполномочено заниматься только валютными операциями в крупных размерах. Пойми, в КГБ БССР нет структуры, отвечающей ни за борьбу с террористами, ни с экономическими преступлениями. Экономика отдана обэхээссникам, сам видишь, с каким результатом. А террористов в Белоруссии нет. И мы, и «пятак» твоего прежнего куратора Образцова ориентированы на шпионаж и на идеологические диверсии. Как только окончательно выяснится, что политического следа в том взрыве нет, мы отойдём в сторону, прокуратура замылит дело окончательно. Поэтому твои бытовые версии так интересны. Хотя бы как основание нам не вмешиваться.

– Их всё больше, Виктор Васильевич. Если не убить, то припугнуть Бекетова могли поставщики. Те же грузины – всё ли хорошо у «Вераса» с расчётами за товар? И с тёлками Бекетова надо проверить. Он меняет секретаршу раз в год, одевает её как куклу, даёт служебное авто в пользование. Надоела – следующую. А женщины, которых имеют на работе, вдруг захотят претензии выкатить. Как удобно, когда овдовел, заявить: ты меня год матросил, теперь свободен, жениться не хошь?

– Прямо шекспировские страсти.

– Вы бы видели заведующую комиссионкой. Золотом увешана, как ёлка шарами. Там крутятся серьёзные деньги. И взять за яйца управляющего денежными потоками – дело выгодное, заманчивое.

Взвесив предположение, Сазонов пришёл к логичному заключению:

– Тогда самая вероятная злоумышленница – эта ваша Инга.

– Она клялась в кабинете заведующей, что ей до смерти надоели липкие лапы Бекетова, она спит и видит окончание контракта. Но могла и наврать. Не знаю наверняка, но учту при следующей встрече, что она – предполагаемая убийца.

– Когда же встреча?

– Сейчас от вас наберу и попробую договориться. И, кстати, про билеты на Сатиру – на завтра или послезавтра возможно?

– Что же не сегодня?

– Давно вы, Виктор Васильевич, за девушками не ухаживали, – нагловато улыбнулся Егор. – Спешка вредна. Вот смотрите. Я куртку с джинсами выкупил, сразу к Инге не побежал. С вами пообщались. Часа полтора прошло. Теперь самое время. Позже нельзя – приедет её босс, она будет нервничать, что Бекетов услышит. А рандеву не раньше, чем на завтра.

– Звони, хитрец.

Сазонов повернул к нему телефон, а затем раскрыл городской телефонный справочник на странице, где телефоны «Вераса» были подчёркнуты карандашом.

Егор постарался не подать виду, до какой степени ему по-прежнему непривычно крутить пальцем телефонный диск. Скорее бы уже кнопочные появились, Бог с ними, с тачскринами...

– Инга Павловна? Это Егор. Хотел ещё раз поблагодарить... Вам удобно разговаривать? Спасибо, я быстро. Не будет ли наглостью с моей стороны предложить ответную любезность? Московский Театр Сатиры приехал, тут на управление юстиции дали билеты... Завтра – «Женитьба Фигаро», представляете, там – Гафт, Миронов, Шарыкина, Ширвиндт... Нет? Тогда девятого – «Маленькие комедии большого дома»... Отлично! Я накануне позвоню. Но ведь выходной – суббота. Да, записываю домашний... Жду встречи, Инга Павловна, – вернув трубку на рычаг, он поднял глаза на подполковника, лукаво улыбнувшись. – И, если не сложно, на сегодня тоже два. «Таблетку под язык».

– Тоже – оперативная надобность?

– Честно? Нет. Своей девушке обещал сюрприз, в честь Рождества Христова. Поможете?

– Рождества?! – Виктор Васильевич изумлённо покачал головой. – Самая необычная мотивация за годы моей службы. Ладно, нахал. Помогу. Конспиративная квартира для личных встреч ещё не нужна?

– Нет. Инга какое-то время будет строить недотрогу. А в общежитии мне хватает укромных уголков.

– Твоё дело. До вечера времени много, хотел тебе ещё кое-что рассказать.

– Весь внимание.

– Первое. Помнишь, ты просил выяснить обстоятельства взлома сберкассы?

– Конечно.

Сазонов бросил перед Егором на стол машинописный листок, озаглавленный «Справка по уголовному делу».

Изучая её, тот вспомнил детскую игру «холодно-горячо». С бумаги дыхнуло не просто тёплым – жарким.

Судимый за грабёж Игорь Павлович Томашевич, 1958 года рождения, уроженец райцентра Поставы Витебской области, совершивший побег из-под стражи в пересыльной тюрьме, действуя по предварительному сговору с соучастником Альбертом Яновичем Герасимёнком, организовал нападение на сберкассу с применением самодельного взрывного устройства (у Егора прыгнуло сердце при чтении этих слов) для разрушения замков входной двери, проникновения в хранилище и взлома сейфа. В процессе задержания Томашевич и Герасимёнок получили пулевые ранения. Герасимёнок остался на месте и получил медицинскую помощь. Томашевичу удалось скрыться вместе с похищенными деньгами.

– Его тело нашли около кольцевой через сутки, – дополнил Сазонов. – Без денег. В Советском считают, что он дошёл до кольцевой пешком, упал от потери крови и замёрз насмерть. Деньги с трупа забрали случайные прохожие, кому-то повезло.

– Должна была остаться дорожка следов в виде капель крови.

– Должна. Но её никто не искал. Снег, лёгкая метель. Дальше место происшествия затоптало стадо слонов – милиция и прокуратура. Как обычно. Мы с тобой можем подозревать, что Томашевич встретился с сообщником «Икс», передал ему деньги. А тот вместо оказания помощи завёз его, теряющего сознание, и выбросил в безлюдном месте на верную смерть. Занесло бы сильнее – труп обнаружился бы лишь по весне, где-нибудь в марте.

– Соответственно, «Икс» подорвал ацетилен в гастрономе, чтобы отвлечь милицию.

– Именно! Но взорвал поздно. Машину охраны диспетчер направил на помощь в оцепление вокруг места взрыва в Первомайском. Когда те, не доехав до Калиновского, метнулись назад на сработку в сберкассе, Томашевич с Герасимёнком уже грузились в УАЗ-469, загримированный под милицейский. Имели все шансы уйти, если бы охрана разворачивалась не у Волгоградской, а на несколько кварталов дальше.

– Что говорит Герасимёнок?

– Много, но ничего толком. Как водится, всё валит на покойника. Единственная полезная информация: Томашевич снимал у кого-то гараж около Восточного кладбища. Кстати, от того массива гаражей до гастронома на Калиновского, 46 – десять минут ходьбы. Юрисдикция твоих милицейских друзей.

– Думаю, сторожа опознают Томашевича по фото и покажут гараж.

– Дерзай, Егор. Из Советского РОВД этим точно не будут заниматься. У них преступление раскрыто, один злодей в клетке, другой – в морге, а что украденное не нашли – так не судьба. Малоразвитые внуки Дзержинского...

– Простите?

– У нас так МВД расшифровывают – малоразвитые внуки Дзержинского. Не все там тупые и безнадёжные, но они рабы системы, заданной Москвой.

– Понятно. Я поговорю с операми. Набросают какой-нибудь рапорт, что есть негласная информация о хранении в гараже Томашевича ящика с героином, возьмут постановление на обыск. Или попросту взломают, с них станется.

– Это ещё не всё, Егор. Сварщик, взятый под стражу за нарушение техники безопасности, даёт мутные показания, почему вовремя не убрал баллоны.

– Знаю. Я читал протокол.

– А я тебе скажу то, чего в протоколе нет. И следователь прокуратуры тебе наверняка не сказал, потому что ты пришёл к нему по звонку из РОВД. Так вот, сварщика просил помочь его старый друг-собутыльник. Наш хотел забрать баллоны и горелку из гастронома, но тот сказал – у меня всё жэковское есть. Вот они и варили весь день накануне взрыва. Угадай – что.

– Даже не буду пытаться.

– Зря. У тебя проскальзывают замечательные догадки.

– Пас.

– Они переваривали решётки опорного пункта милиции на Востоке-1.

– Там, где ошиваются привлечённые к расследованию капитан Говорков и лейтенант Давидович, – хмыкнул Егор. – Оба были у гастронома в момент взрыва. Но болтались на районе до полуночи, Томашевич никому из них не мог позвонить, что лежу на деньгах, истекаю кровью...

– Конечно, их причастность маловероятна. Просто учти, парень. Верить нельзя никому, тем более – твоим новым приятелям-ментам. Мне верить можно^[11].

– Надеюсь... Раз так... Виктор Васильевич! Как мне перевестись в вашу контору? Пусть не во второй главк, так хотя бы в пятак? Не хочу провести жизнь, расследуя преступную ненарезку огурца.

– Твой лимит просьб и моей доброты на сегодня исчерпан билетами в театр. Раскроем взрыв в гастрономе – поговорим серьёзнее. И так ты на связи уже не в пятаке, а в контрразведке... – он набросал на листке бумаги короткую записку. – Дуй в кассы драмтеатра имени Горького, спроси Валентину Игоревну, отдашь эту записку.

Выходя из касс клуба Дзержинского, Егор с чувством лёгкого превосходства посмотрел афишу, обещавшую показ «Бриллиантовой руки». Сюда бы он повёл Настю, не подвернись более интересного варианта. Московский Театр Сатиры был неизмеримо круче, чем ретрокино.

Выспросив у прохожих дорогу на Володарского, где находился драмтеатр, предоставивший сцену московским гастролёрам, Егор заскочил в телефонную будку и скормил автомату две копейки.

– Милиция, Давидович! – фыркнуло из холодной трубы.

– Лёха, выгорело. В субботу у меня с ней свиданка. Хороша работа в уголовном розыске! Мне у вас начинает нравиться.

– Нас в сто раз чаще имеют, чем мы – секретарш из торговли. Узнал чо полезное?

– Не торопи. Сначала надо расколоть на чистосердечный секс, только потом – на чистосердечное признание. А пока я тебе другое предложу. Умеешь гаражи взламывать?

* * *

Настя объявилась в общежитии только около шести, не предупреждённая заранее о театре, и Егор начинал подумывать подарить билеты Варе с Марылей. Наконец раздался стук в дверь, и в проёме показалась лохматая голова с веснушками на лице.

– Девочки сказали – ты меня несколько раз спрашивал. Случилось что?

– Случилось! – он с готовностью захлопнул учебник. – Идём на спектакль Театра Сатиры. Если нет других планов, конечно.

– Когда?

– К семи. Скоро выходить.

– Ой... Но это же театр! Надо платье надеть, подкраситься, не просто же...

– Тогда я нацеплю костюм комсомольского чинуши. Вообще-то собирался идти в джинсах.

Только сейчас она обратила внимание на обновку.

– Откуда?!

– Купил. Как начал встречаться с тобой, стало не всё равно, как выгляжу. Короче! Вот как есть – такая и иди. Вся публика обзавидуется, больше ни у кого нет столь рыжей подруги.

Не зная, радоваться ли по поводу «не всё равно» или расстраиваться из-за подколки о рыжей, Настя упорхнула. Вернулась через двадцать минут, всё же в платье и с чуть подкрашенными губами.

– Куртку у кого-то одолжил?

– Приобрёл. Слушай! Моя служба открывает неожиданные возможности. Правда, и требует много. В субботу не увидимся, я на задании.

– Каком?

– Секрет. Должен соблазнить любовницу вора в законе и выведать у неё секреты криминального мира. Ты не против?

– Ну что ты! Действуй. Сравнишь со мной и поймёшь – я лучше.

– Никаких сомнений. Но что поделаешь – служба.

Шутка «сравнишь со мной» прозвучала с плохо скрытым внутренним напряжением.

Они отправились пешком, до театра имени Горького было около двадцати минут быстрым шагом. Не располагавшая служебной «шестёркой» Настя носила удобные сапожки без каблука, туфли сунула в сумку.

– Спектакль какой?

– Что-то про аптекарей. Ширвиндт, Мишулин, Папанов. Вспомнил! «Таблетку под язык».

Настюху пробил такой смех, что она на миг даже остановилась, выпустив локоть спутника.

– Аптекарей?! Это пьеса белорусского драматурга Андрея Макаёнка про председателя колхоза. Ты же в школе проходил Макаёнка!

– Проходил мимо и забыл.

– Убиваешь меня! А Короткевича ты хотя бы не забыл? Или Василя Быкова?

Не желая падать лицом в лужу, тем более – его нос находился уже в сантиметре от той лужи, Егор вспомнил имя литератора-диссидента, о котором слышал в КГБ.

– Не смейся. Лучше почитай мне Бородулина.

Без всякой паузы, словно весь день готовилась, Настя принялась декламировать:

А ведь белорусы – самые близкие родичи русских, но и здесь бродят настроения, которые через шесть-семь лет выльются в требования воли, думал Егор. Потом, после нескольких непростительных ошибок Горбачёва, развалят Советский Союз. Гэбисты вроде Сазонова и Образцова понимают пагубность подобных веяний, но ничего не делают – не могут или не хотят.

– Насть... Бородулин в школьной программе, нет?

– Конечно! И этот стих – в числе рекомендованных. Хоть он на грани дозволенного. Нас учат втолковывать школьникам про великую новую общность – советский народ. А не про особенности белорусской нации.

– Тогда расскажи что-нибудь... Нешкольное.

Они перешли через Немигу.

– Ладно. Слушай. Только – никому. Одну из наших по инстанциям таскали за это стихотворение.

– Могила.

Девушка задумалась буквально на пару секунд, вспоминая слова. Снежинки падали на непокрытую рыжую шевелюру.

Последние слова о том, как солдат снимает и присваивает валенки со своего всё ещё живого друга, потому что «нам ещё наступать предстоит», Настя выговорила глухо, печально, словно через силу.

– Понимаешь? Зою обвинили в том, что она публично на филфаке прочитала стихотворение, воспевающее мародёрство. Но ведь в этих словах – настоящая правда жизни! Жестокая – да. Тысячи людей переписывают «Мой товарищ, в смертельной агонии...» от руки, учат наизусть. Как песни Высоцкого – переписывают друг у друга на магнитофон, а «Мелодия» как издевательство выпустила единственную пластинку с «Утренней гимнастикой».

– Это тоже были стихи Бородулина? Про валенки?

– Ты что! Ион Деген. Танкист. Белоруссию освобождал. Подробностей не знаю, его никогда не включат ни в программу средних школ, ни вузов.

– Думаешь?

– Конечно. Вспомни слова Высоцкого, «поэты ходят пятками по лезвию ножа и режут в кровь свои босые души». Наши из школьной программы – забронзовевшие, что душами, что пятками. Не порежутся. Бородулин и Короткевич – исключение. Может, ещё несколько. Даже Купала и Колас, написавшие гениальные стихи в начале карьеры, позже они умерли для меня как поэты, раскатанные катком соцреализма, – она резко переменила тему на ещё более скользкую. – У тебя есть коротковолновый транзистор?

– В Речице был. В общаге – ну как я его буду слушать?

– У нас в Гродно два. Папа предпочитает «Немецкую волну» и «Свободу». Я – что полегче, «Голос Америки» и Би-Би-Си. В Гродно совсем не такие мощные глушилки, как в Минске. А ещё идут программы польского телевидения. Польское радио слушаем, оно вроде как из братской социалистической страны, но не совсем советское. «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» по многу часов в день.

– Поэтому ты не горишь желанием остаться в Минске и намерена вернуться в своё западенство?

– В Минске мне светит только учительство в средней школе. А в Гродно на базе пединститута открылся университет. Закончу с отличием филфак, поступлю здесь заочно в аспирантуру. Работать буду в Гродно, преподавать. Не волнуйся! Мне ещё полтора года в Минске жить, успею тебе надоесть.

Здесь полагалось опровергнуть, сказать «ну что ты такое говоришь», Егор же всё перевёл в шутку «ах, испугала». Это было не то продолжение, что ожидала Настя, но та смолчала.

За разговорами они дошли до театра. Сдали верхнюю одежду в гардероб, и девушка тут же «включила экскурсовода».

– А знаешь, что в этом здании до революции была синагога? В Минске больше половины населения составляли евреи. Через два дома – вообще историческое место, там подписан акт о независимости БНР, Белорусской народной республики. Правда, её вожди написали лизоблюдское письмо кайзеру, и большевики их предали анафеме. Ну, а в Пищаловском замке ты наверняка был, это же следственная тюрьма.

Егор видел старинный замок с зубчатыми башенками, когда ходил в билетные кассы днём, сейчас второй раз – в свете уличных фонарей, но даже не подозревал, что внутри скрывается следственный изолятор. Как он ни пытался постичь мир, куда его забросило из 2022 года, всё же сохранялись огромные лакуны в знаниях. Даже странно, что Настя не замечает, насколько её парень порой совершенно не ориентируется в банальных вещах. Конечно, о провале в памяти можно признаться и ей. Но так не хотелось бы! Это к КГБ он прикован прочной цепью – до роспуска этой спецслужбы при развале СССР. Отношения с диссидентствующей филологиней наверняка прервутся раньше, и не факт, что безболезненно для неё. А обиженные девушки злопамятны. Кто знает, как она использует эту информацию.

Сам спектакль её привёл в восторг. Настя вживую увидела легендарных артистов, кумиров студенческой молодёжи. Сюжет был чрезвычайно незамысловат, шутки простые, вытянули спектакль режиссура и актёрская игра.

Когда прогремели заключительные овации, и публика двинулась к выходу, Егор шепнул ей на ухо:

– А ты бы хотела, чтобы еврей Ширвиндт и другие актёры говорили по-белорусски, как в оригинале у Макаёнка?

– Конечно! Жаль, ты бы ничего не понял. Я вообще подозреваю, что ты не учил в школе белорусский язык и литературу.

– Правда?

– А порой похож на американского шпиона. По-английски свободно лопочешь и при этом теряешься в элементарном. В общем, как выполнишь задание, забери меня с собой на Манхэттен!

Иллюзия, что подруга не замечает странностей поведения, улетучилась как дым. Но то – Настя, отбившая парня в схватке у соседки по комнате и предельно лояльная к трофею. Что же подумает Инга, определённо не склонная к снисходительности?

* * *

Вместо санкции прокурора Лёха приволок лом и сумку с громыхающими железяками. Сторож гаражного кооператива около Восточного кладбища моментально опознал Томашевича по фото и показал гараж – второй с краю в среднем ряду.

Что особенно бросилось в глаза, так это поднятый шлагбаум и полнейшее безразличие охранника к въезжающим и выезжающим легковушкам. Наверное, он засуетится, только если кто-то задумает спереть гараж целиком.

– Нас точно не отлюбят по самые гланды за незаконный обыск? – на всякий случай спросил Егор.

– Как недопущенный к секретности, ты не имеешь права знать, что мы с тобой на самом деле проводим не обыск, а негласный оперативный осмотр нежилого помещения, – поучительно произнёс сыщик. – Если кто-то всё же возмутится и накатает клеветническое заявление в милицию, типа кто-то шустрил в гараже, кому поручат разбирательство? Правильно – участковому инспектору капитану Говоркову или зональному инспектору розыска лейтенанту Давидовичу. Результат будет соответствующий. Как и ответ прокуратуры на жалобу по поводу наших действий.

– Что, прокуратура вас покрывает?

– Ни боже мой. У них специальный отдел есть по надзору за нами. Мы его называем «отдел по борьбе с милицией», – Леха, малость уставший от поединка с замком, решил отдохнуть и с удовольствием точил лясы. – Помню, как пришёл в Первомайский, и прокуратура чихвостила во все дыры моего предшественника.

– За что? – бросил Егор, чтоб поддержать разговор.

– Да вот, через пару рядов отсюда, в таком же гараже, мужик держал «Волгу» и не подходил к ней месяца три. Перед прошлым Новым годом полез в гараж, закатки взять к праздничному столу, видит: машина разобрана! Злодеи действовали не торопясь. Даже двигатель раскрутили, сняли голову и поддон, достали коленвал и поршневую. Терпила, ясное дело, побежал с заявой в РОВД, и Папаныч говорит: «Делайте что хотите, но и без вашей грёбаной „Волги“ у нас количество нераскрытых зашкаливает. А тут годовая отчётность на носу!»

– Не зарегистрировали?

– Не вышло. Дежурная часть уже ляпнула штемпель и в журнал вписала. Пришлось рожать постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Типа обратился гражданин в связи с потерей, обрати внимание – с «потерей» коленчатого вала. Он пояснил, что накануне ездил к родственникам в Оршу и, возвращаясь назад, в районе Борисова услышал металлический стук. Учитывая, что мерами розыска обнаружить коленвал, «случайно» вывалившийся из машины в 60 километрах от Минска, не представилось возможным, в возбуждении уголовного дела отказать.

– Не верится...

– Ясен пень. Но в прокуратуре на проверке отказных материалов сидела стажёрка, зелёная, как ты сейчас. Для неё устройство мотора «Волги» – что космического корабля «Союз». Постановление отменили только прошлым летом, по жалобе терпилы.

– Что сыщику сделали?

– Естественно – ничего. Он уже на повышение ушёл, в город. Спроси ещё – нашли ли похитителей коленвала. Кто их искать будет? Тем более столько месяцев прошло. Что-то на вид поставили Папанычу. Но прокуратура шевелится, только когда её настойчиво тычут носом в наши художества. Им тоже лень лишнюю бумажку писать.

Передохнув, Лёха отложил ключи с отмычками и взялся за лом, Егор помог. Стальная дужка лопнула, подтвердив избитую истину – против лома нет приёма.

Света внутри не было. Опер вытащил из сумки фонарь. Включив, присвистнул.

Гараж был оборудован на совесть. Тахта, печка-буржуйка и рукомойник позволяли жить, пусть и по-спартански. Валялись листы кровельной жести, из которых, вероятно, для гражданского «уазика» сделали крышу и будку вместо тента, чтоб походил на милицейский. Жёлтая и синяя краска, компрессор, краскопульты.

Но самое большое впечатление произвёл угол, заваленный радиохламом, какой-то требухой от телевизоров и радиоприёмников. На столе ждали своего часа паяльник и осциллограф.

– Лёха! Ты думаешь то же, что и я? Здесь собирались дистанционные взрыватели!

– По крайней мере, для подрыва замков в сберкассе – наверняка. Ты же нарыл, что взломщик действовал быстро? А куда быстрее прилепить заряд, отбежать и тиснуть кнопку, чем поджигать фитиль и ждать. Студент! Моя тебе уважуха.

– Принял и оценил. Зовём прокурорских, пусть берут на протокол?

– Не суетись. Вернёмся в РОВД, напишем рапорт. Пошли!

Из той же звенящей металлом сумки он извлёк новый замок, прежний прибрал.

– Опа... Чуть не забыл.

Лёха снова метнулся в гараж и выскочил из него с осциллографом в руках, пояснив: пригодится для «доброго» дела. Егору ничего нести не дал, подколол: новую курточку испачкаешь, перед Ингой будет неудобно.

В РОВД практикант впервые в жизни сел за принтер, не соединённый с компьютером. То есть за пишущую машинку, помнившую времена, когда минские подпольщики печатали на ней листовки против оккупантов. Выглядела, во всяком случае, она именно так.

Лёха с ухмылкой показал, как вставить бумагу с копиркой и поменять ленту на свежую.

К счастью, клавиатура соответствовала компьютерной QWERTY, только, естественно, без латинских букв. Высунув язык от старания, Егор с небольшими опечатками настукал рапорт руководителю оперативно-следственной группы, что по имеющимся сведениям, полученным негласным путём, в таком-то гараже находятся компоненты для создания дистанционно-управляемых детонаторов.

– Сойдёт, – кивнул Давидович, выводя на обоих экземплярах неразборчивую подпись. – Про негласные мы зря написали, ты здорово голосил, когда я тебе замок на ногу уронил.

– Я не в обиде. Слушай! Надо бы быстрее. Я сам отнесу следователю прокуратуры. Но ты говорил, у этого дела есть куратор от КГБ, вот они точно примчатся быстро.

Лёха разразился тирадой, эквивалентной «малоразвитые внуки Дзержинского», только с противоположным знаком и в матерной форме. Общаться с гэбистами он явно не хотел, но всё же набрал Сазонова, избавив Егора от необходимости делать это самому и тем самым светить собственные контакты с госбезопасностью.

– Надо было выяснить в кооперативе, кому принадлежит гараж. Я обрадовался ему, – Лёха погладил осциллограф, – и из головы выпустил. Дежурный – та ещё скотина, может позвонить хозяину, настучать, что у него копались.

Егор услышал его сожаления, уже выходя в коридор и упрятав голову в капюшон как можно глубже. Где-то рядом кабинеты ОБХСС. Очень не хотелось, чтоб его срисовали опера, крышующие «Верас».

Глава 13

Шагая к театру субботним вечером, Егор встретил Варю и Ядвигу, дежуривших напротив Пищаловского замка и пристававших к прохожим с умоляющим «нет ли у вас лишнего билетика».

– Только в сауну, – отшутился он и промурлыкал из Игоря Корнелюка: – Есть билет на балет, на трамвай билета нет.

Встреча была некстати. Настю не хотелось расстраивать зря. Но шанс, что девочки попадут внутрь и застукают его с Ингой, невелик. Страдающих по «лишнему билетику» выстроилось больше сотни по обе стороны от входа в бывшую синагогу, и нет гарантии, что хоть одному посчастливится. Это же не хухры-мухры, а сам Московский! Театр! Сатиры! Который Егор в прежней жизни мог посещать без проблем хоть каждую неделю, но уже без Миронова, Папанова, Мишулина, Державина и других великих умерших артистов, здесь – пока ещё живых.

Конспирируясь, он встал на ступени театра, невидымый филологинями, в результате чего едва не упустил Ингу, поспевшую, когда внутри прозвенел первый звонок к спектаклю.

Та была в длиннополом чёрном пальто с меховой опушкой и глубоким капюшоном. Несмотря на вечер и сумрак, лицо наполовину закрыли зеркальные очки, а лоб прикрывала густая тёмная прядь.

– Давно ждёте, Егор?

– Главное – дождался вас. Идёмте... Идём...

Он запутался.

– Давай уж на «ты», коль вместе идём в театр.

Он согласно кивнул, вдруг вспомнив, что первый совместный поход Настя восприняла как нечто более важное, чем даже первый секс. Впрочем, это было последнее воспоминание о ней, сопровождаемое лёгким укором совести. Инга умела завладеть вниманием без остатка.

Помогая раздеться в гардеробе, Егор обнаружил, что сейчас девушка мало напоминает себя позавчерашнюю. Голову скрыл пышный чёрный парик. Фигуру облегал брючный костюм, элегантный, но не сексуальный, как её рабочий наряд для «Вераса». Сапожки, перчатки, сумка, помада – всё было выдержано в тёмном цвете.

– Позволите комплимент? – он поправился: – Позволь. Ты была очаровательна в джинсовке и шубке. А сейчас неотразима в совершенно другом обличье! К сожалению, большинству женщин и один вариант не удаётся.

– Есть ещё пляжный, походный и вечерний вариант, – не без гордости заметила она.

– Было бы нахальством вслух заявить о желании со временем увидеть их все...

– Если честно, здесь куча тёток из торга и управления торговли. Не все любят театр, но всем хочется похвастаться в понедельник, что достали по блату дефицитные билеты и сходили. Не хочу, чтобы мне перемывали кости, с кем я была, как достала билеты, с кем ушла... По большому счёту – мне всё равно. Но противно.

А ещё донесут Бекетову, что его секретарша, практически – частная собственность, встречалась с парнем вдвое моложе стареющего любителя девушек. Егор широко улыбнулся, чтобы эта очевидная мысль не отпечаталась на лице.

Больше поговорить не удалось, они вошли в зал одновременно с последним звонком и едва успели занять места.

Спектакль понравился Егору гораздо больше, чем «Таблетку под язык». Всё же сельский юмор – для любителей сельского юмора, а эта пьеса была написана гораздо интеллигентнее. Инга от души смеялась шуткам, поправляя очки, норовившие от смеха съехать на кончик носа. В антракте скрылась в дамской комнате и вернулась только перед вторым действием. Долго аплодировала в конце, потом украдкой стиснула Егору запястье, шепнув «спасибо».

Вышли. Вроде всё удалось и позволяло надеяться на продолжение. Но Егору не хотелось расставаться. И дело не только в том, что где-то в Минске затаился маньяк, взорвавший четверых и способный повторить, а любая проволочка с Ингой замедляет проверку одной из версий. С ней действительно было уютно. Даже лучше, чем с секс-версией, та пробуждала нездоровый жеребячий азарт – оседлать призовую кобылку и самоутвердиться, заполучив трофей в коллекцию. Эта же казалась понятнее, ближе, естественнее.

– Проводил бы тебя до дома...

– Только до машины. Хочешь, подвезу?

– Да мне рядом, на Машерова. Слушай! Давай я провожу тебя в твоей машине до Калиновского? Оттуда сам доберусь на троллейбусе, не поздно. Поболтаем лишних пять минут, в театре совсем не удалось.

– Оригинально. Только высажу тебя за квартал от дома. Если Бекетов будет парковаться, устроит разнос, почему использую служебную машину для извоза посторонних парней.

– Просто какие-то шпионские страсти... Он что – подозрительный до невозможности?

Она отперла дверцы «Жигулей», тем самым прервав разговор на самом интересном месте.

– Он только что получил сильнейший удар. Попал под взрыв в гастрономе. С женой. Она погибла. Бекетов отделался царапиной. Теперь психует по любому поводу, думает – положили столько людей, чтоб убить его одного.

– Я слышал об этом. Мой однокурсник проходит практику в Первомайской прокуратуре, где возбуждено уголовное дело по факту взрыва. Там не «столько» людей умерло, всего четверо погибших. Но четверо – тоже много, согласен.

– Не понимаю, отчего он считает, что охотились на него. Там же вроде взорвался баллон с каким-то сварочным газом, несчастный случай. Я была рядом. Села в машину, когда рвануло. Осколки стекла барабанили по крыше.

Вот... И никто за язык её не тянул. В голове прошелестели предостережения Сазонова: осторожнее с ней.

– Инга! Найди тихое место и притормози на минуту. Это очень серьёзно. Надо подумать.

Она бросила удивлённый взгляд, но повиновалась. Машина свернула в проём между домами около площади Победы.

– Первое. Никакой это не несчастный случай. На баллоне висело самодельное радиоуправляемое взрывное устройство.

Она прижала пальцы к губам, ничего не сказав.

– Второе. Тебя допрашивали? Ты признала, что находилась около места происшествия в момент взрыва?

– Да... Какое это имеет значение?

– Может – и никакого. Я уголовное дело в руках не держал. Но не исключено – ты главная подозреваемая и находишься под наблюдением.

– Я?!

– Подумай сама. Сдетонировавшее устройство самодельное, стало быть, и передатчик самодельный, большой. Изготовлен в гараже около кладбища, напротив твоих окон. А ты в машине. Мотив? Милиция запросто его выдумает. Например, секретарша богатого шефа имеет на него виды, но мешает его жена, столь удачно погибшая... Ты же точно знала, где они и когда пойдут в гастроном.

Она взорвалась.

– Прекрати молоть эту мерзкую чушь! Лучше просто выйди из машины и не возвращайся.

– Это не мои домыслы, к сожалению, а типичный ментовской ход рассуждений. Когда не находят реального виновного, его назначают из попавших в поле зрения. Могу продолжить? Инга! Мне проще всего уйти, и расхлёбывай сама. Но... не могу объяснить почему... Не могу бросить тебя без помощи, когда ты в ней реально нуждаешься, – он вздохнул. – Пусть даже помощь исходит от меня, юриста. А мы все одним миром мазаны: менты, прокуратура, КГБ, суд. Да, мы – мерзкие. Но таков этот мир. И ты в нём оказалась в неподходящем месте в неподходящее время. Подумаем сообща, хорошо? Потом расстанемся.

У неё закончился первый всплеск возмущения.

– Хоть ты меня не подозреваешь?

– Естественно – нет. Ты умный и тонкий человек. Если тебя вынудить на крайние меры, действовать предпочтёшь коварно и ювелирно точно, а не дубиной.

– Сочла бы за комплимент, если бы не в такой ситуации.

– Давай так. Завтра воскресенье, а в понедельник я наведаюсь в прокуратуру, что можно – разнюхаю. Всё тебе расскажу. Второе. Если вызовут на допрос, будь предельно осторожна. Сомневаешься – не подписывай протокол. Спроси у своего Бекетова, он наверняка подгонит хорошего адвоката.

– Разумно...

– Наконец, самое сложное. Подумай, кто мог желать смерти Бекетова или его супруги? Какие-нибудь грузины?

– Что ты знаешь о грузинах?!

В её голосе прорезался такой лёд, что им можно было охлаждать коктейли.

– Только то, что джинсы, натянутые на мою попу, сделаны в Грузии. Для вас в торговле они не представляют собой ничего особенного. А для студентов они дороже чудодейственной иконы. В общаге на меня набежала толпа доморощенных экспертов. Объяснили, что у забугорной «Монтаны» лейба на заднем кармане другая – металлическая штампованная, а не кожаная.

– Ты в претензии?

– Не подкалывай. В общем, не сложно догадаться: грузинский товар – грузинский поставщик. Естественно, нелегальный, потому что партия товара легализуется и сбывается через комиссионку, якобы от граждан. Вот. А у грузин, горячих парней, конфликтные вопросы решаются просто. Сразу рэзать.

– Это тоже твой человек в прокуратуре рассказал?

– Нет. Всё и без него очевидно. У твоего Бекетова какие-то мощные подвязки в ОБХСС, наверняка – и в других конторах, коль развернулся на широкую ногу и ничего не боится. Но от грузинского ножа менты не прикроют. Или от взрывчатки.

Она немного оттаяла.

– С грузинами отношения прекрасные. Только Гиви меня достал уже. Сначала цветочки-конфетки, ай, дэвушка, вах какая горная козочка моих грёз...

– Козой обозвал?

– Представь. Такой из себя горный джигит, метр шестьдесят с кепкой, худющий, усатый, наглый. Он к Бекетову отправился: прикажи секретарше, э, чтоб пришла ко мне домой. Ему рядом с нами квартиру сняли. «Нэ обижу дэвушку». Шеф послал его на. Для него вопрос принципа: всё, что в «Верасе», то – его. Даже последняя продавщица в гастрономе, которую Бекетов и за ляжку не щипал.

– Ты давно у него работаешь?

– 31 января будет год, сразу увольняюсь. Он всех берёт на год. Из студенток четвёртого-пятого курса, чтобы перешли на заочный. Я институт иностранных языков заканчиваю. Условия в «Верасе» хорошие, предоставляет квартиру рядом с работой, служебную машину. Денег доплачивает. Позволяет одеться в той же комиссионке. Правда, требует, чтобы на работу являлась в виде валютной проститутки, спасибо, что без плакатика «трахни меня». Неудивительно, что грузин так возбудился. Но всё заканчивается. Получу хорошие подъёмные. Через год после увольнения – премия в тысячу рублей за то, что держала язык за зубами.

И за дополнительные интимные услуги. Инга впрямую о них не говорила. Но откровенно намекала: что есть – то есть. До февраля. Потом свободна от всех отношений и обязательств, открыта для новых. Правда, прежней теплоты, звучавшей в разговоре, пока он не свернул на опасную тему, уже и близко не было.

– Премия за соблюдение секретности тебе не светит. Рассказала же про грузина.

– Ты сам узнал гораздо больше, чем следовало.

Она вновь запустила мотор и повела машину в сторону Калиновского, больше не предпринимая попыток высадить пассажира.

– А другие девушки?

– Предшественница сдала дела в наилучшем виде. Вот до неё была девушка... Та вроде бы имела глупость влюбиться в шефа. Её уволили раньше. Не знаю, что между ними произошло.

Она замолчала, не поддержал разговор и Егор.

Машина, объезжая стройку метрополитена, катилась по боковым улицам. Инга ориентировалась уверенно, не пользуясь никакими навигаторами, в 1982 году ещё не придуманными.

Когда на домах мелькнули надписи «улица Кедышко» и, стало быть, приближались «Верас» и поворот на улицу Калиновского, Егор положил руку на её пальцы в перчатке, обхватившие рукоять коробки передач.

– Прости. Чувствую себя виноватым. Хотел сделать приятное. Но ты сама завела разговор о взрыве в гастрономе, и меня понесло. В итоге не поднял, а только испортил тебе настроение. Надо было отложить... Не подумал о твоих чувствах.

– Ну хоть кто-то думает о моих чувствах, а не только о моём теле.

Она убрала руку с коробки и переложила на руль. Мягко, не сбрасывая с возмущением его кисть со своей.

– Ты давно была в театре? Через управление торговли можно же достать любые билеты.

– Запросто. Но с кем? Ты мне казался подходящим компаньоном для такого похода.

– «Казался». В прошедшем времени. Давай так. О результате я тебе расскажу в понедельник, сухо и по-деловому. Но если ты мне дашь ещё один шанс куда-то вместе сходить, клянусь: ни слова про неприятности. Только позитив. Ты на английском отделении?

– Да.

– Слушай!

Он принялся отстукивать ритм на крышке бардачка и запел, подражая афроманере Бобби Макферрина:

– Ну у тебя и произношение!

– Не Оксфорд, моя леди. Сорри.

Инга притормозила у перекрёстка с улицей Славинского.

– На противоположной стороне – остановка троллейбуса в центр. И... – она прикоснулась к его предплечью. – Ты тоже прости. Не сердись. Я на нервах. Бекетов из Москвы вернулся, он тоже на нервах. Смотри!

Она сдёрнула чёрный парик, открыв светлые волосы, и сняла очки. Даже в сумрачном свете уличных фонарей было очевидно, что припухлости на лице густо замазаны кремом и румянами.

– Это он тебя?!

– Грубость тоже оговорена в нашем неписаном контракте. Дни считаю... Думала не идти в театр с разбитым фейсом. Но – обещала. Да и хотелось Бекетову назло. Грёбаный урод... В понедельник и вторник я, кстати, дома. Дал мне отгулы, чтоб опухоль сошла, и обещал не беспокоить. Звони мне домой.

Егор приоткрыл дверь, но не сразу вышел.

– Жалеешь, что он не погиб?

– Да и нет. Да – сам понимаешь почему. Но мне нужны подъёмные и премиальные. Устраиваться надо. Уже успела привыкнуть к красивой жизни. Не вини меня. Don't worry, be happy!

– Волнуюсь я как раз за тебя. До понедельника.

Поездка в холодном троллейбусе дала время обдумать произошедшее и услышанное.

Егор отдавал себе отчёт, что близость Инги влияет сильно. Особенно воспоминания о прежнем впечатлении от неё, секси даже по меркам 2022 года. Открывшаяся на обратном пути – избитая, по-своему несчастная и одновременно не стесняющаяся связи с папиком вдвое старше, она представлялась иной.

Опасной? Что-то говорило: такая способна жестоко отомстить. Но после выплаты отступных. Наверное, на то и расчёт. Желание отплатить за насилие и издевательства, как ни крути, с годами тускнеет и окончательно ослабевает с получением последней тысячи.

Русские (и белорусские) женщины терпеливы, жертвенны. Бьёт – значит любит? Какая глупость!

Инга точно не способна соорудить радиоуправляемую бомбу. Версия с её участием требует подельника и сразу усложняется. К тому же рассчитать, что погибнет жена шефа, а сам он уцелеет, не реально вообще.

Интереснее другое – грузинский след и обиженная секретарша. Поездки Бекетова в Москву намекают, что транзит товаров из Грузии проходит через столицу. Как-то надо вычислить сластолюбивого Гиви, любителя горных козочек, не засветив, что информация получена от Инги.

Перед общежитием зашёл к кабину телефона-автомата.

– Дежурный? Передайте сто двенадцатому, что звонил Вундеркинд. Буду завтра в тринадцать, есть срочная информация.

Всё... Теперь можно relax, take it easy^[14], как пел Мика.

Накручивая последние десятки метров перед общежитием, Егор прикинул, что знает мелодии не менее чем сотни хитов, написанных после 1982 года, у большинства из них воспроизведёт слова, примерно или точно. Наиграет на гитаре.

Попав в Англию или Штаты сумел бы, наверное, раскрутиться. Здесь же, где правят бал Пахмутова с Добронравовым, вряд ли бы пробился. По словам друзей отца, крутивших на Нарочи «Песняров», эта группа едва-едва проскреблась наверх, обдирая бока, через всяких Кобзонов и Лещенко, обласканных на уровне ЦК КПСС.

И что, выйти на них, предложив исполнить Nothing Else Matters группы Metallica, пусть даже с переводом на русский?

В прочитанных Егором книгах попаданцы в прошлое регулярно добивались успеха пением песен из будущего. А случись такое в самом деле?

Допустим, певец исполнил бы публично в 1982 году песню «Встанем» Шамана, получившую популярность перед самым провалом Егора в прошлое. Депрессивно-упадническую из-за слов уже во второй строчке: «пока ещё с вами мы живы». То есть вот-вот должны умереть? «С нами рядом Господь» – вообще полная ересь, с нами рядом исключительно Коммунистическая партия и толстый учебник научного атеизма. «Герои России», не Советского Союза, то есть царской России? Суду всё понятно, содержание песни – обычный плач белогвардейской сволочи, рыдающей после поражения в Гражданской войне. Вряд ли в 1982 году возможно иное толкование, а вторичное исполнение состоялось бы на Колыме.

Или песня в исполнении Газманова, хит на все времена, первый куплет:

Если нашёлся бы самоубийца, рискнувший спеть это со сцены в 1982 году, пятое управление КГБ захлебнулось бы пеной: антисоветчина в каждой строчке!

«Господа офицеры» – явная отсылка к царскому белому офицерству, у нас принято – «товарищи офицеры».

«Я аккордами веры...» – ни в какие ворота, «вера» отдаёт поповщиной.

«Бросив карьеру» – как вообще может советский офицер служить, бросив карьеру?

«За Россию свою» – вообще ужас, махровый шовинизм. Почему за Россию, а не за весь интернациональный Советский Союз?

«Тем, кто выжил в Афгане, свою честь не изгадив» – как можно замарать честь, доблестно исполняя интернациональный долг?!

Последняя фраза вообще переворачивает с ног на голову само понятие воинского долга. Оказывается, главное – не боевой приказ выполнить, а сохранить личный состав, вернув матерям сыновей... Крамола! Приказ исполняется любой ценой, не жалея самой жизни для защиты Родины.

Прозвучи эта песня где-нибудь на «Голубом огоньке» 1982 года, КГБ закрыло бы и исполнителя, и автора, и телередактора, выпустившего антисоветчину в эфир, потом выбросило ключи от камеры. Может, я излишне страхуюсь, думал Егор, но лучше не рисковать. Любая песня из двухтысячных, подходящая по стилистике, должна быть проверена на соответствие руководящим указаниям Пленума ЦК КПСС по вопросам культуры и искусства. И, вероятнее всего, подвергнуться кардинальному изменению текста.

Егор прошёл мимо вахтёрши. Ему оставалось только, скинув зимнее, подняться в комнату 404, попросить гитару и спеть – от души, не оглядываясь на разрешённый репертуар: It's Raining Men! Hallelujah! Парень есть только у Насти, трём остальным очень впору пришёлся бы дождь из одиноких мужчин. Девочкам бы наврал, что песня взята из репертуара Дина Рида или Демиса Руссоса, а потом показал бы, как станцевать под музыку дождя в духе Джерри Холливелл, лучшей исполнительницы этой заводной песни.

Танца не получилось.

Настя выпихнула кавалера в коридор и повисла на его шее.

– К нам нельзя! – шепнула на ухо. – Девочки час стояли на морозе, спрашивали лишний билетик на Театр Сатиры. Вернулись промёрзшие и ни с чем. Простудились сильно, кашляют. Не у каждой есть мужчина, достающий билеты.

– Я их видел, когда шёл в сторону почтамта. Бедняжки!

– Как твоё спецзадание?

– Лучше всех. Если я раскрою стр-р-рашное преступление, меня, быть может, наградят, – он всхлипнул. – Посмертно.

– Как всегда – шутишь. Какое преступление?

– Взрыв гастронома на улице Калиновского. И это уже не шутки.

Она отстранилась и внимательно всмотрелась – правду ли говорит или насмехается.

– Расскажешь?

– Непременно. Когда всё закончится. Я сам ещё не разобрался.

Они устроились на подоконнике в торце общего коридора и ворковали с полчаса. Слова, сказанные Сазонову, что в общежитии хватает укромных уголков для уединения, в этот вечер не соответствовали действительности.

* * *

Тренировка в воскресенье по утрам была нерегулярной и необязательной, по желанию. Егор решил её посещать. Не имея друзей и каких-то постоянных дел в общежитии, здесь он довольно быстро начал чувствовать себя нормально. Пройдёт месяц-два, и обладатель чёрного пояса Евстигнеев обретёт прежнюю форму, выходящие против него вряд ли заметят подмену.

Решив, что ученик обрёл контроль над ударами и пристойно строит защиту, тренер позволил якусоку кумитэ (учебный спарринг) с другим соперником.

Памятуя, как сделал синими фаберже учителя, Егор чересчур осторожничал и пару раз крепко огрёб – сначала пропустил маваси гэри в голову, когда стопа соперника пробила блок и звонко шлёпнула по уху, укрытому шлемом. Затем ура маваси гэри, получив пяткой в почку, и это было уже довольно неприятно.

– Ямэ! – выкрикнул сэнсей, разводя соперников. – Егор, не бьёшь ты – бьют тебя. Не тушуйся. Глеб умеет и защищаться, и нападать, и держать удар. Хадзимэ!

В последние две минуты было очевидно, что соперник предпочитает акробатику, трудную для применения на улице, с высокими ударами ногами, в том числе в прыжке. Егор решил попробовать тактику, простую до одури, как Лёха, крушащий ломом замок. Маэ гэри – прямой в живот! И не убрал ногу «по классике» после встречи стопы с блоком, а продолжил движение, сократив дистанцию. Микроскопических долей секунды, необходимых обороняющемуся, чтоб поднять руки из нижнего блока в верхний, хватило для удара в голову. Контрольный Егор провёл локтем и остановился – Глеб удержался на ногах, но явно был потрясён.

– Ямэ! Оба хорошо отработали. Восстанавливайте дыхание – и на растяжку. Глеб! Будь готов к нестандартным ходам соперника.

Вот таким, ещё возбуждённым после поединка, Егор отмахал от «Динамо» по Комсомольской до клуба имени Дзержинского. По пути мазнул взглядом по Центральному книжному магазину.

Настя рассказывала, что на витринах, обращённых к Комсомольской и зданию КГБ, лежат собрания сочинений белорусских классиков. Тех самых, забронзовевших. Книжки жёлтые и пыльные, пыль иногда смахивают, желтизна остаётся. Когда приходят в совсем неприглядный вид, списываются и отправляются в сельские библиотеки. На их место приходят новые экземпляры, Дому печати доводятся планы штамповать их тиражами по много сотен тысяч экземпляров. С другой стороны проспекта, ближе к почтамту, находится маленький магазин подписных изданий. Когда продают подписки, выстраивается очередь из многих сотен человек. Книжек приходится ждать несколько лет, но не страшно – советские люди привыкли и терпят.

– Неужели нет популярных современных белорусских авторов? – изумился тогда Егор.

– Почему же? Быков и Короткевич на беларускай мове. Детективы Чергинца по-русски. Фантастика Чадовича и Брайдера. Их достать не менее сложно, чем подписку на «Библиотеку современной американской фантастики».

В 2022 году любое издательство ухватилось бы за подобный спрос, напечатали бы мигом и распространили от Калининграда до Владика. Однако в двухтысячных золотой век бумажной литературы прошёл. Её не убила, но потеснила электронка в любом виде.

Миновав книжное кладбище, Егор в бесчисленный раз переступил порог билетной кассы. Тёмно-коричневый Дзержинский в холле в полтора человеческих роста казался уже знакомцем, с которым тянуло здороваться.

Не знает «Железный Феликс», что его изваяния через девять лет начнут крушить по всей России, начиная с Лубянской площади. А в Белоруссии? Точнее – в Беларуси? Егор не знал. Помнил только, что здесь КГБ не преобразовывалось ни в какое ФСБ или ФБР, сохранив прежнее название.

Сазонов уже ждал.

– Простите, что потревожил в воскресенье. Думал – пришлёте кого-то младше.

– Присаживайся. Ты не понимаешь, что такое в КГБ личная ответственность.

– Возьмёте к себе – пойму. А пока расскажу, что накопал вчера.

– Тебе известно, что за уволенная секретарша? – поинтересовался подполковник, когда Егор закончил.

– Нет, и вот что я предлагаю. «Верас» – не юридическое лицо. В смысле – не самостоятельная организация, а какое-то подразделение управления торговли. Значит, кадры находятся в вышестоящем звене. В том числе – личные дела уволенных. Нужно перебрать всех за последние годы. Вдруг ещё у кого-то мог возникнуть мотив.

– Ну, ты далеко забрался. Месть бывшему начальнику путём подрыва магазина?

– Оскорблённая и брошенная женщина способна на странные вещи. Я о секретарше. Не исключено, могли быть и другие недовольные. С кем-то поцапался Бекетов, подставил и сдал ментам, те закрыли чела. Он откинулся и начал мстить. Ненависть на зоне не проходит, а накапливается.

– Это тебе Инга рассказала?

– Нет! Но перебрать дела – много времени не займёт. Но только я сам не смогу. Даже в РОВД больше ни ногой, чтоб не увидели обэхээссники. Иначе канал информации от Инги оборвётся.

– Ладно. Пусть прокурорские сделают запрос. А вот с грузином разбираться тебе.

– Не увиливаю, Виктор Васильевич. Снятая для него квартира как раз находится где-то на территории Говоркова и Давидовича. Кавказцы там редкость, грузин будет заметен, как костёр в ночи. Но – хорошо, установим грузина. Брать и колоть? Если ничего на него не нароем, просто выпустим, он побежит к Бекетову, тот начнёт жаловаться горкомовскому начальству на ментов. Мол – не преступника ищут, а обижают вах какого хорошего генацвале.

– Мне нужны фамилия, имя и, возможно, кличка. Если он вхож в какую-то московскую преступную группировку, они под наблюдением. Знаешь, наверное, что очень многие московские воры в законе – грузины?

– Не интересовался.

– А устойчивая вооружённая преступная группировка, в просторечии именуемая бандой, уже входит в компетенцию КГБ. Поэтому наши следят, чтобы кавказские шайки знали берега, и учитывают их состав поимённо.

– В понедельник займусь грузином. Последнее, что хотел спросить: в гараже улов богатый?

Сазонов иронично приподнял бровь.

– Ты, конечно, агент не бесполезный. Но порой меня занимает вопрос: понимаешь ли своё место? Ты сам назначаешь мне встречу, определяя место и время. Заставляешь рапортовать о ходе следствия по другим направлениям, хоть сам официально включён в оперативно-следственную группу и имеешь доступ к уголовному делу. Корона голову не жмёт?

– Вот сейчас обидно было, Виктор Васильевич. Я ни вас, ни Образцова ни о чём таком не просил раньше, пока не начал подкатывать к секретарше Бекетова. Даже запрос в Советский по делу Томашевича сам отправить не могу!

– Значит, скорее отрабатывай гражданку Дауканте и переключайся на другие направления.

– С 1 февраля она будет бесполезна для расследования. Позвольте повторить вопрос: что в гараже? Мы там всего минуту пробыли.

О том, что Лёха без зазрения совести спёр осциллограф, в принципе – вещдок, годный для настройки дистанционно управляемого взрывного оборудования, он, естественно, смолчал.

– Если бы закурили, взлетели бы на воздух вместе с двумя соседними гаражами. Заключения экспертизы пока ещё нет, но, по предварительным данным, там найдены компоненты для обоих взрывных устройств, использованных и в сберкассе на Якуба Коласа, и на Калиновского.

– И вы молчите... Дела будут объединены?

– Пока нет. Но версия, что ЧП в гастрономе организовано для отвлечения внимания от ограбления сберкассы, получила подкрепление. Соответственно, связанное с Бекетовым и развединформация от Дауканте отходят на второй план.

– Прекратить?

– Ни в коем случае. Пока проверяем все версии, включая несчастную секретаршину любовь. Знай, не всё должно оканчиваться судом и тюрьмой. Если раскроем, как через грузинский товар и через Белоруссию получает финансирование московская преступная группировка, это тоже результат. Каждый отражается в личном деле внештатного сотрудника. Трудись, зачтётся.

С этим напутствием за плечами Егор попрощался с каменным Дзержинским в фойе и вышел на улицу, встретившую зимним солнцем.

Как ни сложно, расследование всё же продвигалось вперёд. И он реально был полезен. Не для этого ли его какая-та высшая сила отправила в эпоху развитого социализма?

Глава 14

В понедельник Егор выждал до одиннадцати и позвонил Инге домой. Выслушав длинные гудки, перезвонил на рабочий.

– Привет. Есть важные новости. Хорошие и не очень.

– Да, – ответила она односложно.

– Понимаю. Неудобно говорить. Повторю через час.

Чтобы находиться ближе к месту событий, он накручивал диск из прокуратуры, из кабинета Андрея Трунова.

Тот не выразил никакого удовольствия от увеличения числа версий, предполагающих покушение на Бекетова. Результат обыска в гараже и сколько-нибудь вразумительная теория о взрыве для отвлечения внимания от ограбления сберкассы его вполне устраивали. На возражение, что где-то шатается ещё один сообщник, подорвавший заряд, пока Томашевич и Герасимёнок находились в километрах от гастронома, Трунов отмахнулся:

– Там запросто мог быть и часовой механизм. Самодельные электронные часы, принятые за приёмник.

Наверное, начинка часов и приёмника отличается сильно. Егор как не специалист в электронике в дискуссию не полез.

– Всё же дай поручение розыску перешерстить личные дела уволенных.

– У тебя чуйка, что там может находиться что-то важное?

– Ну не подвела же она меня, когда предложил сопоставить сберкассу и гастроном.

– Ладно. Но давай так. Оформляю поручением, протокол выемки и прочую хренотень пишите сами, отдадите мне всё разжёванное и разложенное по полкам. Идёт?

– Замётано.

Получив поручение, бережно завёрнутое в газету «Правда», чтоб не размокло, если пойдёт снег, Егор позвонил Давидовичу и попросил его пройтись к хозмагу «Тысяча мелочей». Там они встретились через четверть часа – между столбиками из сложенных оцинкованных тазиков.

Прочитав прокурорскую бумагу, Лёха приуныл.

– Не стать тебе нормальным ментом, парень. Знаешь, почему? Если не считать ОБХСС, где сами ищут работу, во всех других службах работа сама ищет нас и находит. Её всегда гораздо больше, чем живой человек может переварить за шестидесяти- или даже семидесятичасовую рабочую неделю. У меня почти каждый день падают заявления о какой-то краже. Раскрывается... ну, может, одна из трёх. Остальные прячу, пишу дурацкие постановления об отказе в возбуждении уголовного дела. Что не удаётся спрятать – возбуждается. Ты же почти не знаком со следственным отделением? Там такой Девочкин трудится, на год раньше тебя учился на юрфаке. У него тридцать или сорок уголовных дел в производстве. И в каждое он должен регулярно подшивать бумажки, изображая движение. Я в свою оперативную кухню складываю – те же самые пустышки, но с грифом «секретно».

– Предлагаешь не делать ничего?

– Наоборот – предлагаю работать. Но с толком. Если с «Жигулей» сняли ветровое стекло, надо не это стекло искать, а ловить банду, промышляющую стёклами по всему Минску. Поймав – проверять на причастность к каждому конкретному случаю. Если на месте происшествия нет следа, ведущего к злодею, что-то там расследовать бесполезно. Надо только зафиксировать всё. Но никто банды не ловит. Все сидят до ночи по кабинетам и стряпают фуфельные бумажки. Потому что, как говорит Папаныч, чем больше извели бумаги, тем чище жопа. Ты сам один систему не переломишь.

– Лёха, здесь есть след. Интересный. Кстати, ты сам бы Ингу не прочь?

– Не дразни.

– Тебе нравятся девки на вкус Бекетова, неплохие, правда? Нужно пощупать его бывших секретарш. Одна пару лет назад выкатывала ему претензии. Всего-то делов на пару часов. Бери постановление на выемку и дуй в управление торговли. Можешь и тамошним глазки строить, свиданку набить. Главное, найди секретаршу «Вераса», уволенную до истечения годового трудового договора где-то в восьмидесятом. Заодно и других уволенных прогляди.

– Кого он ещё мог против шерсти погладить?

– Любого, – отрезал Егор, вспомнив избитое лицо Инги.

Так и не прикупив тазик, он поехал на Калиновского. Издалека увидел: у столбика, где с Лёхой караулили Ингу, белая «шестёрка» отсутствовала.

Отсчитав час с первого звонка, снова набрал из автомата.

– Теперь удобно?

– Да.

– Когда освободишься?

– Шеф в два часа уезжает в Москву на своей машине. Тогда я свободна.

– Давай встретимся в три. Мне десять минут нужно, чтоб рассказать главное.

– По телефону никак?

– Такие вещи по телефону не говорят.

Она приглушила голос. Похоже, прикрыла трубку ладонью.

– Дом знаешь. Шестнадцатая квартира. Дверь не будет заперта.

Гудки.

Посмотрев на дешёвые наручные часы «Луч», оставшиеся от предшественника, он прикинул, что в его распоряжении ещё минимум пара часов. Как их потратить с пользой? Не замёрзнув?

Его слуха коснулся тонкий звук авиамодельного моторчика. Доносился он со стороны улицы Калиновского. Ноги будто сами понесли в эту сторону.

За дорогой раскинулся пустырь под линией электропередач, дальше распластался легкоатлетический комплекс «Трудовые резервы». Егор слышал о нём – там несколько раз проходили соревнования по карате. Сам не бывал. По крайней мере, при новом хозяине организма.

Звук моторчика тянулся из большой круглой клетки, там кто-то гонял кордовую модель на привязи. Затем к нему прибавился похожий.

Ещё через минуту маленький красный самолётик поднялся над спорткомплексом и принялся выписывать пилотажные фигуры. В 2022 году его бы назвали дроном. Здесь, наверное, просто – радиоуправляемая авиамодель.

Егор бросился через пустырь, пытаясь скорей перехватить оператора дрона, пока в самолёте не кончился бензин, вынуждая к посадке. Успел. Игрушечная машинка выровнялась над расчищенной от снега дорожкой, звон мотора утих, и спланировала на асфальт, пробежав десяток метров.

Мужчина, орудовавший пультом с длинной антенной, ничуть не походил на ребёнка, забавляющегося с игрушкой. На вид ему было не менее тридцати, несколько старила шкиперская борода. Несмотря на лёгкий морозец, он щеголял в обычном тренировочном костюме и кедах.

– Здравствуйте. Я из Первомайского райотдела милиции. Хочу задать вам пару вопросов.

Бородач подхватил модель на руки без видимых усилий, хоть размах крыла был довольно велик – не менее полутора метров.

– Запросто. Но только давайте пройдём в мастерскую. Здесь задубею.

Они миновали клетуху, где нарезали круги теперь уже два самолётика с длинными лентами, привязанными к хвосту. Как объяснил авиамоделист, пацаны, управлявшие ими, вели воздушный бой. Задача – срубить винтом ленту противника. И не запутаться тонкими металлическими проволоками, идущими от рукояти управления к крылу самолёта.

– По крайней мере, не бьют друг дружку ногами по голове.

Мужчина притормозил.

– Ну конечно! Я вас вспомнил. Чёрный пояс по карате. У нас выступали осенью. Вот только как зовут...

– Егор. Всё верно. Я – студент пятого курса, здесь на практике. Нужно уточнить одну деталь.

– Меня – Валентин. Проходите.

Он пропустил гостя вперёд в тепло натопленную мастерскую, сам шагнул следом.

Вместо расспросов Егор принялся рассматривать авиамодели. Они заполнили потолок, подвешенные на лесках, и стеллажи.

Некоторые были условные – палка фюзеляжа с прямоугольным крылом, моторчиком с винтом на одном конце и примитивным хвостовым оперением на другом. Другие, как только что летавший, полностью повторяли очертания и раскраску настоящих самолётов, только уменьшенных раз в десять.

– Нравится?

– Ещё бы! В каждом взрослом умер не наигравшийся в детстве ребёнок. Я вот только сейчас понял, как не наигрался.

– Это не игрушки, – возразил подросток, до этого что-то сосредоточенно выпиливавший ручным лобзиком. – Авиамодельный спорт посерьёзнее прочих.

– Он прав, – подтвердил Валентин. – Чтобы достичь победы, нужно знать теорию, конструкцию летательных аппаратов, иметь руки, растущие не из зада. А также деньги. Простенький авиамотор для тренировок стоит от восьми до семнадцати рублей. Для соревнований – намного дороже. Поэтому мы сами точим цилиндры и поршни. Даже отливаем заготовки.

– Здорово! Но меня больше интересует радиоуправление. Вы сами паяли пульт и приёмник?

Валентин взял передатчик в руки.

– Его – сам, по готовой схеме из журнала «Радио». А вот с приёмниками товарищ помогает. Он радиотехнический институт заканчивал, работает на заводе имени Ленина.

Оттуда же и детали, хотел уточнить Егор, но прикусил язык. Конечно! В стране вечных дефицитов или «достают» необходимое, или попросту крадут. Массивные узлы из телевизоров, виденные в гараже Томашевича, вряд ли пойдут для миниатюрного приёмника в самолёте. Это же не третье тысячелетие с микропроцессорами размером с ноготь. Что-то Томашевич доставал у коллег товарища Валентина с радиозавода.

– То, что скажу дальше, не должно выйти из этой мастерской. Есть версия, что баллон, рванувший в гастрономе напротив «Трудовых резервов», детонировал от электронного взрывного устройства с дистанционным управлением.

– Мы в числе подозреваемых?

– Как говорил наш препод по криминалистике, невиновных людей нет, есть только недоизобличённые. Шутка. Валентин, какова дальность такого самодельного передатчика?

– Отсюда до магазина не добьёт при этой чувствительности приёмника.

– А если её повысить?

– Будь я террористом, то не рискнул бы. С повышением чувствительности растёт вероятность сработки от помех. Не успеет уйти – бах, и соскребай его со стены.

– Хорошо. А если наращивать мощность передатчика?

Валентин разразился целой лекцией, из которой Егор не усвоил и половины, но понял главное. Даже если питать передающее устройство от аккумулятора автомобиля, а антенну приделать метров шесть, и то не хватит сигнала, чтоб бомбу на Калиновского, 46 подорвать с улицы Якуба Коласа.

В двухтысячных, если детонатор подключить к мобильному телефону и позвонить на него, бомба активируется с любого места, где есть покрытие. Но вот беда – в Минске 1982 года сотовой сети не существовало.

– Теперь представьте, в ваши руки попала бы требуха от электронного устройства, разрушенного при взрыве. Сложно ли отличить: это остатки радиоприёмника или электронных часов?

– Я точно отличу. В приёмнике наверняка будут колебательные контуры. В часах – ТТЛ-микросхемы или дискретные транзисторные ключи, индуктивности там ни к чему.

Радиотехническая терминология просвистела мимо сознания Егора, но он точно знал по фотографиям к протоколу осмотра места происшествия: среди обломков адской машины точно есть катушки. Вроде бы опознаны как части бытового радиоприёмника. Значит – никакие не часы, и, как бы это ни огорчило прокуратуру, у магазина ошивался подельник Томашевича. Неустановленный. И, выходит, его нужно вычислять и ловить.

– Валентин! Спасибо. А то пока дождёшься, чтоб эксперты разродились заключением... Вы только на соревнованиях выступаете?

– Не только. Скоро сделаем показательное для воспитанников детского дома на Кижеватова. С фаер-шоу. Дорого и хлопотно, но для детишек без родителей – не жалко. Если не наигрались с самолётиками в детстве, приходите.

– Когда?

– Скоро. Запишите мой телефон. Время уточню.

Распрощавшись, Егор двинул обратно к столбикам на Калиновского. Часы показывали уже без четверти два. Пока любовался модельками, время пролетело незаметно.

Инга опаздывала. Он занял наблюдательную позицию в сотне шагов от подъезда. Прошло не меньше четверти часа, пока белая «шестёрка» заехала на стоянку.

Он вошёл в подъезд через минуту после девушки и, поднявшись на второй этаж, толкнул толстую стальную дверь с цифрой 16, действительно не запертую.

Инга только сняла шубку и присела на банкетку, стаскивая сапоги. Выглядела примерно так же, как в первый день знакомства. Только платье было чёрным штроксовым, а колготки телесного цвета. Парик и очки отсутствовали. Наверно, от гематомы осталась только желтизна, умело закрашенная.

– Ждал?

– Прибыл ровно к двум, так что не долго. Не хотел, чтоб твоя дверь долго оставалась незапертой. Вдруг какой Гиви нагрянет?

Она сунула ступни в босоножки.

– Раздевайся, что стоишь. Проходи. Насчёт Гиви не бойся, они с Бекетовым на двух машинах понеслись в Москву. Потому меня выдернул на работу, хоть обещал не трогать. Им надо было кое-что подготовить. Чаю? Кофе?

– Чего угодно, если будешь сама то же самое.

Он вошёл в комнату с большим диваном у дальней стены и обширной угловой секцией, наверняка импортной из какой-то страны, обречённой скоро исчезнуть с карты: ГДР, Чехословакии или Югославии. Телевизор цветной, уютные кресла напротив. Между кресел – журнальный столик с набросанными иностранными модными журналами. В общем, милое гнёздышко для встреч.

Он устроился в кресле, машинально пролистав журнал.

Инга принесла кофе, сама заняла другое кресло, закинув ногу на ногу.

– Мне ещё в управление юстиции нужно, поэтому буду краток. Хорошая новость: у следствия версия покушения на Бекетова задвинута на второй план. Поэтому поиск людей, имевших на него зуб и способных тиснуть на кнопку передатчика вблизи магазина, не актуален. Зря тебя напугал. Но есть и ложка дёгтя. Минимум один пособник на свободе. Никто не знает, где он и что собирается предпринять.

Не особо скрывая подробности, содержащиеся в уголовном деле, а они довольно быстро растекутся, Егор рассказал про внезапно обнаружившуюся связь между сберкассой и гастрономом.

– Представь, один из грабителей, его фамилия Томашевич, жил здесь рядом, в гаражах.

– Холодно же!

– Там печка есть. Из твоего окна можно было увидеть дымок.

Он прогулялся к окну. Несмотря на невысокий этаж, гаражи просматривались неплохо. За ними зеленели сосны Восточного кладбища.

– Никогда не рассматривала и не интересовалась. Грабители задержаны?

Вопрос был задан безразличным тоном, но Егор уловил какую-то фальшь или недосказанность. Анализ оставил на потом.

– Их подстрелил милиционер из Советского отдела охраны. Предполагается, что у злодеев произошёл рассинхрон. Сообщник у гастронома подорвал бомбу на минуту позже, чем надо. Диспетчер сдёрнул экипаж с маршрута, и он не успел углубиться далеко в Первомайский район, когда поступил сигнал о сработке сигнализации. Машина развернулась, и они примчались к моменту, когда Томашевич садился за руль «уазика», размалёванного под милицейский луноход, чтоб сбежать. В общем, устроили автогонку, закончившуюся столкновением, начали шмалять друг в дружку, милиционер оказался удачливее. Одного подлатали, Томашевич умер от потери крови и окоченения. Пытался удрать пешком, упал... Эй! Ты чего?

– А? Прости. Отвлеклась. Как-то много трупов за тот день. В магазине и Томашевич...

– Сначала не сопоставили. Потом думали – совпадение. Нет, не совпадение. Взрывное устройство, бахнувшее в гастрономе, судя по всему, собрано в гараже Томашевича. Считай, под твоими окнами.

Она поднялась. Поёжилась. Нервно помяла пальцами сигарету, вытащенную из пачки, и бросила её, не закурив.

– Мне необходимо выпить. Ничего, если прогуляешь своё управление юстиции? Составь компанию.

И можно побиться об заклад: качество спиртного будет гораздо лучше, чем пиво «Жигулёвское» в поезде Москва – Минск.

Инга отправилась на кухню. Егор отметил – вырез на юбке её штроксового платья настолько высок, что при широком шаге откроется развилка. Отвернуться, чтоб она сменила рабочую спецодежду на домашнюю, девушка не просила.

На кухне что-то приятно звякнуло. В ожидании Егор присел на диван.

Оно не затянулось. Инга вышла с подносом. Бутылка армянского коньяка «Ахтамар», почти полная, две рюмки, резаный лимон, ломтики красной рыбы. Над натюрмортом возвышались женские грудки, не менее аппетитные, ложбинка проглядывала через глубокий вырез, остальное, скрытое чёрным вельветом, легко дополнялось воображением.

Егор сглотнул, не в силах определить, что привлекательнее. Всё же – коньяк с рыбкой и лимоном, они гарантированы, остальное вряд ли, да и небезопасно.

Инга налила обоим и присела рядом с рюмкой в руках.

– Ты узнал многое, но не всё. Бекетову угрожали. Что-то вымогали. Разбили машину. Взрыв он счёл продолжением угроз. Потом была пауза. Утром ему снова звонили.

– Можешь рассказать подробнее? – Егор опустил руку с рюмкой, хоть уже открыл рот для приёма.

– Он под страхом расстрела запретил мне говорить кому-либо. Особенно ментам и КГБ. Да я и не знаю больше.

– Инга, теперь я снова о тебе беспокоюсь. Хоть бросай Минюст и просись дорабатывать практику в другом месте. Где смогу на что-то влиять или хотя бы узнавать. История раскалывается на две: пиротехника, грохнувшего гастроном и замки в сберкассе, и про наезд на твоего шефа. В магазине Бекетовы оказались в момент взрыва случайно. Ну как случайно... Ваш босс притягивает неприятности, в том числе смертельные. А ты слишком близко к нему. О его прошлом знаешь? Он из ГРУ.

– ГРУ? Это что-то вроде КГБ?

– Даже круче. Разведка и спецназ. Уволен досрочно и непонятно за что. Корни неприязни к нему могут тянуться и из прошлого.

Оба замолчали на минуту с нетронутыми рюмками.

– Инга! Давай завяжем о деле. Иначе коньяк не зайдёт.

– Ты прав! – она подсела ближе. От этого движения юбка распахнулась, показывая бёдра совсем уж откровенно. – Егор... мы едва знакомы, но почему-то только с тобой я не чувствую себя одинокой. Отец умер, брат... тоже. Мама дома, в Поставах, её в Минск не вытянешь. Подружки, что были в инязе, постепенно отвалились, лишь только начала работать в «Верасе». Где общество исключительно таких, как Зинаида Прокофьевна. Бекетов... Дело даже не в его рукоприкладстве. Сейчас я его просто боюсь. Но ничего. Он уже сменщицу подобрал – буду вводить её в курс.

– Значит, скоро – всё...

– Всё. И я одна. А рядом только ты. Как-то удивительно вовремя встреченный.

– Тогда у меня родился тост. За неисправный электроклапан твоего карбюратора!

– Сдавая машину, выкручу его на сувенир.

Выпив за электроклапан, Егор отставил рюмку и увидел очень близко губы в коричневой помаде – в сантиметрах от своего лица. Почва начала уходить из-под ног, ситуация из-под контроля, и, что особенно ужасно, он не чувствовал никакого стремления что-то остановить или изменить.

Словно наваждение нашло... Желание охватило с неудержимой силой, тащило за собой как лавина с горы!

Когда уста разомкнулись, он осторожно промолвил:

– Боюсь к тебе притронуться, вдруг сделаю больно.

– Разрешаю тебе не бояться. Налить ещё?

– Давай лучше уберём поднос с дивана...

Она повиновалась, потом подошла близко-близко. Егор обхватил её руками за бёдра и прижал к себе, зарывшись лицом в ложбинку, в аромат духов, крема и чего-то ещё, потрясающе притягательного.

Инга медленно расстегнула платье и распустила поясок. Оно соскользнуло с плеч. Егор на миг ослабил хватку, позволив ему упасть на пол. Руки ласкали её бёдра, грудь, пока ещё скрытую чёрным бюстгальтером, и осталось только пожалеть, что рук только две, прикоснуться хотелось сразу ко многим соблазнительным местам полуобнажённого тела...

Жизнь внесла коррективы в первоначальный план. Рыбка и лимон остались нетронутыми, зато... В общем, он не чувствовал себя обделённым.

Она набросилась сверху, не позволив даже раздеться – только расстегнуть джинсы. Девушка полностью взяла инициативу на себя, проявив незаурядное умение дарить наслаждение. Сама тоже завелась. Прижатый лицом к груди, Егор сквозь бурю собственных ощущений слышал бешеный стук её сердца.

На какой-то момент она, похоже, утратила контроль, двигаясь настолько энергично, что едва не слетела с колен парня, удержалась только потому, что он крепко держал её за бёдра. Почти полное отсутствие каких-то ласк перед началом, не позволило догнать партнёра. Чувствуя, что Егор кончил, она хрипло зашептала:

– Ещё! Хочу ещё! Убью! Давай ещё...

Распалённый до предела, партнёр был готов продолжать практически без перерыва. Егор встал, подхватив Ингу на руки, уложил на диван и пристроился сверху. Второй раз длился значительно дольше. Насколько – он не знал. Время утратило привычные границы и меры отсчёта, вселенная сократилась до дивана в съёмной квартире... Или этот диван отгородился от мира непроницаемой стеной.

Никогда прежде с женщиной ему не было так хорошо.

Не угнетали и совершенно не занимали мысли, что рядом с ним – чужая любовница, которую хозяин вправе призвать в любой миг, будучи в Минске, а вместо благодарности разбить лицо.

Не существовало ни «вчера», ни «потом». Только прекрасное настоящее.

Инга выгнулась, подбросив Егора на добрых полметра вверх, заколотилась. Из горла вырвался клокочущий рык. Когти болезненно, но в то же время невыразимо приятно вонзились в плечи.

Если бы Егор увлекался фэнтези, он бы вообразил, что его подруга – оборотень, перекидывающаяся в зверя в момент оргазма. Но в этот момент он был увлечён только Ингой и своими ощущениями.

Потом они лежали молча, прижавшись друг к другу. Инга вздрагивала, Егор чувствовал животом, как сладкие судороги прокатываются через её животик. Он слышал, что женщины умеют симулировать оргазм, но вряд ли это симуляция, иначе она была бы достойна Нобелевской премии сразу по всем номинациям.

Чувствуя, что скоро у него получится третья попытка, Егор приник губами к её соску и неожиданно был отстранён.

– А теперь прошу тебя, уйди. Мне нужно побыть одной и кое-что обдумать.

Он быстро оделся.

– На обещанную рыбку с лимончиком не претендую. Зато у меня есть оригинальная идея пригласить тебя в неожиданное место.

– Звони.

Она набросила платье на голое тело и, легко мазнув губами по его губам, захлопнула дверь за слегка ошарашенным кавалером.

Спускаясь, он посмотрел на часы и поразился: в квартире пробыл всего-то чуть больше часа. Зато сколько всего вместил этот промежуток времени!

Не хотелось портить хорошее настроение, на одиннадцать по десятибалльной шкале, но и времени терять тоже. Егор поехал в Первомайский.

Вася-Трамвай корпел в кабинете один, позволив обождать. Лёха появился через четверть часа и хлопнул на стол изъятое личное дело уволенной сотрудницы «Вераса». Раздеваясь, бросил:

– С этой тёлкой Бекетова и впрямь что-то стряслось, когда она уехала домой в Лепель. Кадровица сказала. У меня там в розыске кореш работает. Сейчас отогреюсь и наберу его, – он опустил зад на свой стул и только сейчас рассмотрел практиканта. – Эй! Ты чего радостный? Потрахался?

– Кажется, на языке вашей службы это называется «интимно-деловая связь». Смотрел хоть один фильм про Джеймса Бонда, агента 007 британской разведки?

– Не смотрел. Но слышал. А что?

– Каждый раз перед тем, как вступить в интимно-деловую с агентессой из КГБ для перевербовки, Джеймс Бонд произносит: «Чего не сделаешь во имя Её Величества королевы».

– То есть ты принёс себя в жертву и лыбишься, страдалец. Колись!

– Готов на подобную жертву ещё много раз. Других подробностей не услышишь, они личные. Зато добыл кое-какую интересную информацию. Бекетова шантажируют. Его подорвали в гастрономе или просто совпало – он в любом случае воспринимает взрыв в общей цепочке наездов на него. Может, его гнобят из-за каких-то местных делишек, вроде уволенной секретарши. Может, из-за гешефтов с московской грузинской мафией. Лёха! Василий! Раскрытие криминального шантажа отольётся вам звёздочкой на погон?

– Главное, чтоб не отлилось звёздочкой, вставленной в зад и провёрнутой, – скептически заметил Трамвай, милостиво согласившийся: – Трави.

Нарочитая грубость уголовного розыска болезненно контрастировала с благостным настроением, владевшим Егором всего полчаса назад, но – это реальность жизни. С ней не поспоришь.

– Первый кандидат – некто Гиви из Москвы. Источник описал его так: горный джигит, метр шестьдесят с кепкой, худющий, усатый, наглый. Ему снята квартира неподалёку от дома Бекетова. Говорков сможет его установить?

– Сделаем. Кавказов там немного, все на виду, – кивнул Лёха.

Он отогрел пальцы и принялся накручивать телефон, вызывая через дежурного Лепельского РОВД лейтенанта Майсевича. Узнанное было настолько интересным, что Егор при первой возможности откланялся и позвонил Сазонову из телефона-автомата, не шифруясь:

– Любовница Бекетова, родившая от него ребёнка, утоплена в озере в прошлом году. Милиция подозревает – убита, им приказано списать на самоубийство или несчастный случай. У семьи имеется самый веский мотив мстить. А сам Бекетов последние недели получал неоднократные угрозы, включая угрозу убийства.

– Пулей ко мне! – рявкнул подполковник.

Он послушался, но перед этим, скормив железяке очередные две копейки, набрал Инге.

– Прости, что тревожу. Твоя предшественница Старосельцева убита. Будь десятикратно осторожной!

– Как ты узнал?

– По комсомольской линии. Ну, почти. Один звонок – и мне разрешили догулять практику в Первомайском РОВД. Теперь там у тебя глаза и уши. Которые в первый же час получили тревожную информацию. Оказывается, они начали работать с уволенными без подсказки и накопали троих уволенных, откуда Бекетову может грозить неприятность. Одна из трёх уже ликвидирована.

– Хорошо. Буду осторожной.

Осторожность хороша, когда представляешь, откуда может прилететь. А так сказанное напоминает совершенно бессмысленное be careful, напутствие главному герою в голливудских боевиках, отправляющемуся в одиночку в гнездо вооружённых бандитов.

Глава 15

Настя впервые за время их знакомства выглядела невесёлой, и у Егора ёкнуло: о чём-то догадалась? Он не брал на себя никаких обязательств. Её робкие намёки на долгоиграющие планы наталкивались на шуточный, но непробиваемый заслон. Но... Где-то на периферии сознания крутились чьи-то бескомпромиссные слова про ответственность за тех, кого приручил^[15]. Когда спишь с девушкой, водишь в театр и кино, завязывая отношения, при которых следующий секс подразумевается, естественно – приручаешь. Даже если самому хочется просто сбросить напряжение, партнёрши очень часто воспринимают происходящее серьёзнее. Есть такая шутка: почему женщина внимательно досматривает порно до конца – она ждёт, что секс закончится свадьбой.

С Ингой получилось по высшему классу, но стоит хранить честность хотя бы перед самим собой: определяющим чувством была похоть. Низменная, сильная и незамутнённая. Конечно, к любовнице Бекетова он испытывал симпатию, смешанную с благодарностью. Но никаких сантиментов в духе ответственности за приручённого. Инга – без комплексов. При необходимости, наденет платье из комплекта «рабочая униформа» с голыми коленками, присядет рядом с мужчиной, а потом придвинется к нему, чтобы в распахнувшемся разрезе обнажились аппетитные бёдра в дорогих колготах, тут мало кто устоит. В 1982 году мужчины не столь избалованы видом обнажёнки и полуобнажёнки, столетием раньше и открытая щиколотка вызывала бурный прилив гормонов. Сам Егор даже не пытался устоять.

Настя – другое дело. Она наверняка получит удар, если оттолкнуть. Теперь, в её компании, у него шевельнулось... нет, не укор совести, скорее – некоторое смущение.

– Мама заболела, – призналась она, сидевшая рядом на подоконнике, помнившем пятую точку множества студенческих пар, не имевших в этот момент возможности уединиться в более подходящем месте. – А завтра у меня первый экзамен зимней сессии. Как раз по кафедре, куда собралась в аспирантуру. Калі б я была ўпэўненая...^[16]. Сложный экзамен. А его обязательно надо сдать на «отлично».

Он обхватил её рукой, чувствуя, насколько тонкое и хрупкое девичье плечо.

– Метнуться в Гродно после экзамена успеешь?

– Нет. Дорога туда, дорога обратно. Даже если буду читать учебник и конспекты в поезде, много времени потеряю. Поеду на каникулы, после двадцатого, – Настя подняла голову к Егору. – Хочешь со мной? Правда, комнаты будут разные, родителей не хочу смущать.

– Тогда какой смысл? Шучу! Прости, у пятого курса нет зимних каникул. После практики начинается диплом, – точно он этого не знал, больше говорил наугад, оправдывая репутацию «американского шпиона».

– На выходные сможешь, если захочешь. Я дам тебе свой гродненский телефон, хорошо?

– Конечно, звонить буду. Приехать постараюсь, но не обещаю, – на ухо он шепнул: – Важно ещё на месячные не попасть.

– Не попадёшь. Они вот-вот начнутся. Потому я немного дёрганая, не только из-за экзаменов.

Предложения использовать момент, когда можно обходиться без контрацепции, не поступило. Егор был до сих пор на взводе от дневных переживаний. И, наверное, не отказался бы... Вот только беспокоило: на теле, похоже, остались следы ногтей Инги. За день не заживут.

– В Минске есть неоконченное дело. И не знаю, когда с ним разберусь.

– Какое? В милиции?

– Да. Помнишь, я перед Новым годом ездил в Москву? Как раз в то время, когда с Варей и другими нашими пили пиво в поезде и смеялись, два урода ограбили сберкассу напротив Политехнического института. Пытались скрыться, но их расстрелял милиционер из отдела охраны. Мне удалось доказать, что взрыв в гастрономе на Калиновского сделан с целью отвлечь внимание, милицию со всего города бросили туда – в оцепление, чтобы не допустить панику. Кстати, слухи и панику они не пресекли, а спровоцировали.

– Ничего себе... Ты раскрыл преступление?

– Какое там – раскрыл. К задержанию этой парочки не имею отношения. Старший из бандюков, кстати, уполз. Потом умер от потери крови и переохлаждения. Где-то на свободе остался сообщник, непосредственно взорвавший газовый баллон. Пока его не найду, он может взорвать что угодно, а дело нельзя считать законченным, – увидев, как округлились её глаза от доверенных тайн, добавил: – Ни девочкам в комнате, никому – ни единого слова. Ты поняла?

– Обещаю, – ответила она несколько разочарованно. Наверняка предвкушала, как похвастается перед подругами, какой у неё важный и информированный кавалер.

Обменявшись после этого ещё десятком-двумя мало что значащих фраз, они расстались. Перед сном Егор осмотрел себя в зеркало и убедился – «боевых» шрамов он не получил. Ни стыдиться, ни хвастаться нечем.

* * *

Утром следующего дня Лёха ждал Егора с подарком. О нём студент узнал, как только открыл дверь в кабинет. В нос ударил отвратительный смрад бомжатника.

Посреди кабинета восседал источник амбре.

Лёха открыл форточку. Граждане, проводившие ночь в милиции в состоянии алкогольного опьянения, наутро всегда пахнут одинаково, независимо от предыдущего аромата. Не розами.

– Привет, стажёр. Гиви заказывал? От Говоркова тебе презент. Пантелеич квартиру сдаёт на Калиновского, 50. Кавказцу. Колись, Пантелеич. Нам нужны фамилия, имя, отчество твоего постояльца, место прописки. Желательно – фото.

Тот сразу заявил целый райдер: выпить воды, потом «залить горящие трубы» и чем-нибудь закусить. Егор дёрнулся было встрять, объяснить – кто в доме хозяин. Лёха показал глазами: забейся в угол и не отсвечивай, я сам.

Беседа с задержанным началась с темы его желаний.

– Не многовато ли хочешь, Пантелеич? Может, тебе ещё путёвку в Пицунду?

– Отвали, мусор! За что меня вообще держат? Мне штраф выписали – я пшёл домой.

Коричневая куртка субъекта, наверное, помнила времена, когда Никита Сергеевич тряс руку Гагарину или стучал по столу в ООН. Спутанные седые волосы, довольно густые для почтенного возраста задержанного, лежали беспорядочной копной, соприкасаясь на лице с клочковатой бородой. Действительно по погоде были лишь пятнистые штаны, впечатление от них разбивалось о вьетнамки поверх дырявых носков... Среди зимы!

Он попытался встать. Егор выскочил из угла, куда его сослал Лёха, и надавил на плечи Пантелеича, заставив вновь опуститься на стул.

– Не торопись. Нам ещё долго тереть, – с этими словами опер потянулся к графину и глотнул прямо из горлышка. – Что ж ты так выглядишь скверно?

– Ну, выпил...

– Я не про жёваную харю. Одет в рваньё, не стрижен, в тапках... Разит от тебя. Фу-у! А пенсию получаешь...

– Её моя баба забирает!

– ...И квартиру сына сдаёшь, пока он на зоне. Нетрудовой доход, между прочим.

– Вот на эти деньги и пью. На честные. Не ворую!

Лёха хлопнул в ладоши.

– Браво! Аплодирую. Скажи ещё: не торгуешь наркотой и не совращаешь малолеток, выпишем тебе благодарность как самому образцовому жителю микрорайона «Восток» за прошлый год.

– Не торгую... Чего надо, начальник? И попить бы...

– Ещё раз. Фамилия, имя, отчество, адрес кавказца, что снимает у тебя квартиру.

Пантелеич отрицательно мотнул головой.

– Отвали, начальник. Ничего не скажу.

– Почему? – сыщик был само терпение.

– Штраф ему захотите выписать... Зачем хорошему человеку штраф? А так он меня другим советует.

– Другим? Тоже с Кавказа? – вмешался Лёха.

– Да откуда вам знать, что с Кавказа... А что, подумаешь, и с Кавказа. Тоже нормальные люди. Наливают, если что... Мужики, дайте выпить!

В голову Егору пришла забавная мысль. В одёжном шкафу в следственном отделении валялась пустая водочная бутылка, вроде как вещдок после эпохальной кражи закаток с огурцами из гаражного подвала. По идее, на ней должны были сохраниться отпечатки пальцев, но бутылку, забытую на столе, наутро заботливо протёрла уборщица, и пальчики на ней теперь только Егоровы да Лёхины, а они не настолько любили домашнюю консервацию, чтоб её похищать.

– Слушай, Пантелеич, – подойдя, Егор склонился к рантье-домовладельцу и приподнял его голову, защемив пальцами кустик бороды. – Милиции надо помогать. Потому что милиционеры – народ благодарный. У соседей-оперов вчера пьянка была. Наверняка полбутылки осталось.

Лёха спрятал лицо в ладонях, чтобы не заржать. Он не хуже Егора знал: сыщик не допьёт бутылку водки, только если умер. Тогда её допьют другие опера – за упокой души усопшего.

Заметив одобряющий жест Лёхи, практикант сбегал в 57-й, где взял стеклотару из шкафа, а уже через минуту вернулся с бутылкой, до половины наполненной водой. На подоконнике возник гранёный стакан, Егор наполнил его до краёв. Пантелеич судорожно дёрнулся, но был отброшен дланью опера.

– Бухло надо заслужить. Рассказывай, кого в квартиру пустил.

Человек ёрзал на стуле, крутил головой, сучил в воздухе старческими дрожащими руками.

Силы воли хватило надолго. Примерно минуты на полторы.

Близость вожделенной беленькой обострила его память до предела. Пантелеич чётко продиктовал фамилию и имя: Гиви Кучулория.

– Запасные ключи в дежурке забрали. Когда задержание оформляли. Квартира до конца месяца оплачена. Там его шмотки лежат.

– Ты же не против, если мы туда сходим, осмотримся? – сурово спросил Лёха. – Если развёл нас, урою! Ладно, пей.

Ему было немного совестно перед забулдыгой, обманутым самым бесчестным образом. Сейчас обман раскроется...

Но произошло неожиданное.

Пантелеич кинулся к стакану и притормозил на полпути. Морщинистое лицо скривилось ещё более. Он хукнул, занюхал рукав куртки и только тогда схватился за «водку». Содержимое стакана влилось в пищевод как в канализационную трубу, кадык едва двигался.

Секунд через десять задержанный преобразился. Исчез колотун в руках, физиономия разгладилась, будто бы даже помолодела. Шатающейся походкой Пантелеич вернулся к стулу. Опустился, устраиваясь удобнее. Раздался мощный храп.

– Что с ним? – поразился Егор.

– Вот же ско-отина! – возмущённо простонал Лёха, первым въехавший в ситуацию. – Мне, порядочному интеллигентному менту, нужно платить кровные, чтобы надраться. Этот огрызок вообразил водку в стакане – и готов!

– Лёха! Если изъятые вещи Пантелеича лежат в дежурке, его же не оформили на освобождение? Спустишь такого вниз, спросят, что ж ты творишь, розыск? Взял пьянь с вытрезвления и накачал его снова!

– Пара затрещин – проснётся трезвый как стекло.

– Пусть дрыхнет пока. Лучше скажи, когда поедем в Лепель.

– А надо?

– Без вариантов. Раз прокуратура поручила разобраться с уволенными из «Вераса», она же вправе настаивать, чтоб отработали след.

– Уверен? По-моему, им наплевать. Есть вариант – всё списать на покойного Томашевича. Зачем ещё куда-то копать?

Егор пожал плечами.

– Я не столь сведущ в ваших мутных отношениях. Только не забывай: в следственно-оперативной группе есть и ГБ. А им, говорит моя чуйка, надо изловить подрывника, Томашевичем они не ограничатся.

– Вот пусть и едут в Лепель.

Егор присел джинсовым задом на стол Василия.

– Ты гений, Лёха. Ведь найти машину, чтоб свозила в Лепель и обратно, сложно?

– Корч розыска точно развалится на полпути. И бензина нет.

– Вот. А у КГБ с транспортом лучше. Кто там курирует дело от них?

– Хрым-брым-бым, – вставил реплику Пантелеевич и захрапел дальше.

– Оставь, а? Любое вмешательство ГБ ведёт к неприятностям. Папаныч меня на моих кишках подвесит, если попробую.

– А меня – нет. Я вроде как ничей. Ищи телефон куратора. Потом будешь байку рассказывать, как стажёр подтянул гэбистов в качестве междугороднего такси для ментов, – он взял прямоугольник плотной бумаги с написанным на нём телефоном и набрал номер с аппарата Василия. – Здравствуйте, Виктор Васильевич. Это Егор Евстигнеев, член следственно-оперативной группы по взрыву в гастрономе, нахожусь в кабинете оперуполномоченного Давидовича, он может подтвердить мою личность.

Лёха взял параллельную трубу.

– В чём дело, Евстигнеев? – раздался из неё равнодушный голос.

Егор чётко оттарабанил про необходимость вояжа в Лепель.

– Не вижу препятствий. Езжайте.

– Виктор Васильевич! Не на чем. Да и опытный взгляд вашего сотрудника...

– Только этого не хватало. Продиктуйте мне телефон, где вы находитесь.

Записав номер Лёхи, Сазонов бросил трубку, не прощаясь.

– Наверное, это будет самое дорогое такси в твоей жизни, студент. Всю жизнь будешь расплачиваться.

Едва Лёха закончил пессимистическую тираду, как телефон зазвонил.

– Милиция, Давидович.

Егор схватил параллельную трубу, но там голосила какая-то женщина, а не подполковник.

– Алло, милиция?

– Да, милиция.

– Представьте, на машине моего мужа вмятину сделали! Во дворе 48-го дома по Калиновского. Выходим – вмятина! А машина почти новая, всего пять лет.

– Обратитесь к участковому. Сейчас продиктую адрес опорного.

– Была у него! Он к вам отправил.

– Гражданочка, вероятно, капитан Говорков вас неправильно понял. Поговорите с ним ещё раз. Если бы машину украли, занимались бы мы – уголовный розыск.

– Вы хотите, чтоб её украли?! Милиция, мать вашу...

– Не смотри на меня волчарой, – Лёха уставился на Егора. – Да, она обижена. Но не отвлечёт нас с тобой от действительно важного дела – поездки в Лепель. Если, конечно, Сазонов пришлёт машину.

Лёгкий на помине, тот перезвонил и сказал только: завтра в 8:00 от РОВД. И отключил связь, не ожидая возражений.

– Есть, сэр, разрешите исполнять бегом, сэр! – бросил Егор телефонной трубке, пиликающей короткими гудками. – Лёха! Возвращай Пантелеича в дежурку, и поехали – квартирку посмотрим.

Слово «поехали» совершенно не означало, что их ожидал автомобиль, готовый нестись на задание, возможно даже – с включённой люстрой на крыше и завывающей сиреной. Транспортом для опергруппы послужил громыхающий троллейбус 28-го маршрута.

– Слушай, ты каждый раз талончик пробиваешь? – спросил сыщик, снабжённый проездным в виде служебного удостоверения.

– А кому сейчас легко? Кстати, в следственном отделении мне не дали никакой ксивы.

– Хочешь, выпишу у Папаныча? Будешь общественником.

– Общественный следователь уголовного розыска. При этих словах кто-то в лесу сдох.

Егор был малопонятен Лёхе. Шутил часто, но странно. Порой казался немного не от мира сего, путаясь в элементарном. Но голова у того варила ясно. Связь между сберкассой и гастрономом он первый обнаружил. Тем самым нашёл мотив бессмысленного с виду злодейства с убийством четверых.

Лёху немного нервировала лёгкость, с которой студент подкатил к секретарше Бекетова. И, если не врёт, влез к ней в койку. Особенно на фоне того, как сам Лёха был с презрением отвергнут.

Тем не менее... Когда Васю-Трамвая отправят на повышение, что весьма реально из-за текучести кадров в угрозыске, младшим напарником он предпочёл бы взять Евстигнеева. Жаль, что парень распределён в следствие.

В этот раз тот не ныл по поводу санкции прокурора и не предлагал взять понятых, а сам отпер дверь ключом Пантелеевича.

– Если Гиви в Москве, можно девушку привести. Я в общежитии с филологическим факультетом живу. Девушек много, укромных мест – мало.

– И тут ты в счастливчиках? В общежитии школы МВД даже уборщиц не было, слушатели убирали сами.

– А потом снимали стресс мозолистой правой рукой. Хочешь – приходи, познакомлю с филологинями. Если знаешь беларускую мову, успех обеспечен.

– В школе учил, – задумался Давидович, прикидывая, что проще – прозябать вдали от женских прелестей или вспоминать белорусский.

Егор, не дожидаясь ответа, приступил к осмотру.

Квартира выглядела несравнимо аккуратнее, чем квартиросдатчик, обставленная мебелью годов шестидесятых, но исправной. В комоде обнаружились два комплекта чистого постельного белья. Но гораздо интереснее оказался портфель со всякой всячиной. Среди бумаг с непонятными для непосвящённых записями Егор нашёл несколько групповых фото.

– Знаешь этих людей?

Лёха уверенно ткнул пальцем в лощёную и самоуверенную рожу Бекетова.

– Он. А вот эта баба – его жена, София. Видел её фото с чёрной лентой в день гибели.

Егор сунул ему следующее фото, там красовались две дамы торгашного вида и покойная Бекетова, к которой прильнул кавказец, подходящий под описание Инги. Правда, под такое описание подойдёт миллион других грузин, армян или азербайджанцев.

– Ты думаешь...

– Я подозреваю, что нахальный коротыш – это Гиви. И десять к одному, что с женой Бекетова у него были шпили-вили, – Егор сделал характерный жест, толкующий непонятное сыщику «шпили-вили» как половой акт. – Не надо быть знатоком Шекспира, чтобы знать: шекспировские страсти и прочие любовные треугольники находят свой выход самым странным образом. Если бы не Томашевич, я предположил бы, что гражданин Кучулория решил разрушить треугольник, устранив чету Бекетовых.

– А вдруг у них по торговой части тёрки?

– Бекетов – жук. Мог кинуть поставщика на бабки. Но источник сообщает: между ними шоколад.

– Ты прав! – Леха промокнул пот, вызванный пребыванием в тёплой квартире, а куртку он не снял. – Только давай не оформлять бумажно. Если протокол обыска, в деле новая версия, куча действий...

– О'кей. Сначала сами разнюхаем. Фотки я приберу. Потом подкину на место.

Он воспользовался телефоном.

– Здравствуй! Я должен показать тебе несколько фото. Не исключено, на одном из них человек, шантажировавший Бекетова. Как мне быстро всё удаётся узнать? Так и с тобой быстро получилось – сам не ожидал. Десять минут, жди.

– Вторая серия? – спросил Лёха.

– Не факт. Сидит дома, а голос совершенно деловой, холодный. Не завидуй. Не каждый день случаются чудеса, иначе они не были бы чудесами. Просто – служба.

Он оставил ключи оперу и живо отправился «за чудесами».

Лёха позволил себе полениться несколько минут, развалившись на диване. Да, привести сюда девушку было бы неплохо. Но некого.

На четвёртом курсе вышки он отправился раз на танцы в Окружной дом офицеров, нацепив по совету товарищей милицейскую парадку на пару с одногруппником. Там двух ментов-курсантов ожидал на редкость тёплый приём. Девушки буквально вешались, игнорируя военных, высоких-здоровенных. Курсанты-вояки были представлены в основном высшим ракетным училищем, готовившим расчёты для пусковых установок в самых отдалённых уголках нашей необъятной Родины, для «ядерного щита СССР». Ехать за суженым-ряженым в тайгу или за обычным ментом в областной центр Белоруссии? Умные девочки делали правильный выбор.

Пару курсантов в серых шинелях МВД после выхода из дома офицеров встретила целая толпа обозлённых ракетчиков, некоторым даже пообжиматься ни разу не удалось. Как били ментов! С удовольствием и энтузиазмом. Катали по снегу, пинали ногами.

Спас гарнизонный патруль, иначе без переломов рёбер не отделались бы. Ракетчиков просто разогнали, те смылись, подхватив со снега упавшие шапки. Лёху и второго пострадавшего оформили задержанными за нарушение порядка, сдав в дежурную часть, но не школы, а УВД.

Начальник школы перепоручил разбор полётов замполиту. Тот ограничился устным взысканием и отправил в поликлинику МВД делать рентгеновские снимки – нет ли переломов. В общем, военных Лёха любил не более комитетчиков.

Что печально, пара записанных телефонных номеров девиц из ДОФа никак не способствовала личной жизни. Те были настроены бескомпромиссно: хочу замуж. Замужжж!!! Явно недогулявший Лёха чувствовал себя к браку неготовым. А пара случайных приключений с дамочками, подцепленными по работе, не составляла повода для гордости.

Правда, у него на зоне, недалеко от опорного Говоркова, проживала одинокая фемина лет тридцати – тридцати пяти. Без обиняков предложила: нужна будет женщина – заходи. Её муж был отправлен в ЛТП. Так себе вариант...

Самое худшее, Лёха ощущал, что по отношению к представителям мужественной и в чём-то опасной профессии сыщика у современных девушек расположенности нет. Кроме совсем уж рвущихся замуж за любого, лишь бы в штанах. А так ментов-мусоров они в качестве кавалеров не особо желали видеть.

Зато его могло пожелать лицезреть начальство.

Он запер квартиру и отправился на Инструментальный.

* * *

Инга встретила Егора в красном тренировочном костюме. На лице – полная боевая раскраска, подведены глаза, накрашены веки, губы сияют как красный светофор в ночи, на щеках – какие-то крема, в которых он не разбирался. Только надеть платье, больше раскрывающее, чем скрывающее соблазнительные места, и можно идти на работу к Бекетову. Или на панель, если бы не холод.

Впустила в квартиру, не одарив поцелуем как парня, с которым завязались отношения.

– Бекетов под утро вернулся. Видела мельком его машину. Будет отсыпаться или скоро придёт – не знаю. Но должна быть готова встретить его. Во всеоружии.

То есть секс предлагать не стоит. Не всем нравится с двумя разными мужчинами в один день. Даже при отсутствии комплексов. Поэтому Егор сразу перешёл к делу, в прихожей, не снимая зимнее.

– Посмотри на эти фото. Бекетов и его жена?

– Да.

– Гиви Кучулория?

– Ты даже фамилию его выяснил!

– Причём этого ещё нет в уголовном деле.

– Ну и как ты...

– Личный сыск. Теперь смотри. Они просто балуются перед камерой? Или Кучулория навесил Бекетову рога?

Инга пожала плечами.

– Не знаю. Тип совершенно беспринципный, отвязанный. С него станется.

– Можешь прикинуть, когда сделано фото? Одежда лёгкая, летняя.

– Скажу точно. С 28 июля по 3 августа прошлого года в Подмосковье. Грузины там праздник устраивали. Юбилей какого-то очень важного московского джигита.

– Их фотографировали. Как ты думаешь, у Бекетова есть фото, где Гиви щупает его супругу?

Она потянулась к самой компрометирующей и взяла в руки.

– Вспоминаю... Да, к концу августа Гиви привёз целую пачку, отдал шефу, я видела. Нет, именно этой там скорей всего не было.

– Вот и объяснение, Гиви приволок их в Минск, но пересмотрел и понял – партнёру эти лучше не видеть. И ещё... – Егор начал загибать пальцы, что-то подсчитывая. – Бля-а... Прости!

– Что?

– Она погибла на пятом месяце беременности. Если они в период зачатия пять дней были в Москве, в компании и мужа, и страстного Кучулория, чей родился бы ребёнок? Хотя даже не важно – чей. Одно только подозрение Бекетова, что кто-то обрюхатил его жену, а она, как ты выражаешься, – «его собственность», разжигает нешуточный конфликт. Правда, скорее атаковал бы сам Бекетов. Но мы не знаем важных деталей, чтобы делать выводы.

Инга взялась руками за части ворота спортивной куртки и стянула их, словно озябла.

– Будь у меня подруга, никогда не позволила бы ей выйти замуж за тебя.

– Почему?!

– Ты слишком быстро докапываешься до каждой мелочи. Я чувствую, и в истории с Бекетовым очень скоро вывернешь всё грязное бельё наружу. Женщине невыносимо, если мужчина рядом с ней готов раскрыть любые её секреты. Сделать прозрачными как стекло. Я бы так не смогла жить! Кстати, у меня завелась новая как бы подружка – преемница. Скоро сюда заселится.

– Тоже боящаяся раскрытия секретов? Поэтому у Шерлока Холмса не было ни жены, ни любовницы, а только доктор Ватсон. Милая, ты сильно преувеличиваешь мои таланты, я в самом начале карьеры. Но хорошо, что предупредила – не торопиться звать замуж.

Легонько взяв Ингу за плечи, он столь же легко её поцеловал, стремясь не размазать помаду. Она не противилась, но и не отвечала. А ведь ещё суток не прошло, как была самим воплощением разнузданной страсти. Сегодня даже коньяку не предложила.

Зато повезло в другом. Сазонов, ранее привязанный к кабинету словно пёс цепью, не ответил на звонок, ни на сделанный сразу после ухода от Инги, ни около столовой, где кормили за динамовские талоны. По резервному номеру ответили: сегодня не будет в управлении.

В общежитии почти сразу встретил Настю и Варю, о чём-то судачивших в коридоре. Первая радостно выбросила руку с пятернёй – сдала на «отлично». Вторая выглядела не так уверенно и стояла в зимнем пальто.

– Варя, а ты?

– Только иду сдавать. У нашей группы с Ядей и Марылей вторая смена.

– Всё будет хорошо.

– Будет. Но у нас не столько времени было на подготовку.

Как только та скрылась за поворотом, Настя буквально бросилась на Егора и привычно повисла у него на шее.

– Не занят? Пошли – отметим!

– Сейчас. Только разденусь в комнате.

– У меня сбросишь куртку, потом заберёшь.

Пока поднимались, он спросил:

– Варя до сих пор досадует?

– Среди девушек всегда присутствует зависть. У кого лучше парень, ярче косметика, моднее шмотки. Мы говорим гадости за спиной у подружек, часто ссоримся. А потом обнимаемся и снова живём дружно. Но не долго, до следующего повода для зависти или ревности. В нашем террариуме не заскучаешь!

В комнате она сообщила «главную новость»: красные дни ещё не начались.

Они отметили экзамен.

Лёжа рядом с Настей, отдававшейся душевно, но безыскусно, Егор пытался понять и разобраться в себе – что ему важнее. Инга обслужила с искусством профессиональной гетеры, Настю такому научить сложно. Вообще, сравнивать их несправедливо. При любом раскладе Настя по-человечески точно лучше и порядочнее. Какие у неё были приключения с парнями до, он не спрашивал. Не поддерживал разговор, если девушка сама скатывалась к скользкой теме. Можно быть уверенным: там не было женатого папика, взявшего юную любовницу на содержание.

Инга не только спит за деньги. Она помогает дельцу в незаконных операциях. Конечно, с точки зрения россиянина 2000-х годов частное предпринимательство – никакое не преступление, а нормальный бизнес. Но здесь оно вне закона. Инге плевать. Руку на отсечение, если бы Бекетов торговал наркотой, она точно так же собирала бы его в командировку и встречала.

Напраздновавшись досыта с Настей, Егор спустился наконец к себе. И вновь начал самокопание.

Изменять Насте нехорошо. Подло. Она не заслуживает такого отношения, факт. Старается изо всех сил. Практически дарит себя без остатка, чего не скажешь о другой.

И в то же время в Инге есть нечто особо притягательное, в чём-то порочно-отталкивающее и в то же время необоримое. Она красивее, разнузданнее, с развитыми формами. Если снова представится случай вступить в «интимно-деловую связь», Егор, скорее всего, уступит вожделению и будет мечтать о следующей возможности.

Прав был доцент Афанасий Петрович, втравивший в поход по библиотечному подземелью! Пока поступками руководят гормоны, бедствия на женской почве не закончатся. Препод обещал, что лет через сорок мысли о бабах никуда не исчезнут, но будут вызывать раздражение, а не похоть.

Сейчас раздражение вызывалось собственной нерешительностью.

Егор понимал, что не нашёл ещё «свою». Сочетающую мягкость и участливость Насти с сексуальностью Инги. Возможно, никогда не найдёт и со временем успокоится, избрав компромиссный вариант. Пока что не получилось.

Глава 16

Поездка студентов куда-либо компанией непременно сопровождалась болтовнёй, шуточками. Если ехать долго, скидывались на пиво или даже беленькую.

В «Волге» Госбезопасности разговор на темы отвлечённые затихал буквально на второй-третьей фразе, о деле вообще не вспоминали. Помощник Сазонова, откликавшийся на Аркадия Леонтьевича, периодически поглядывал на шефа и, не получив новых указаний, продолжал молча крутить баранку.

Сам подполковник проявил разговорчивость единственный раз, и то – пока не выехали из города. Он взял телефонную трубку и куда-то позвонил прямо из машины, уточнив, всё ли готово в Лепеле.

Мобильный телефон, даже размером с авто, в 1982 году был крутизной немереной.

Егор с Лёхой сидели сзади и впечатлялись оказанной им честью. Опер, перед тем как садились в машину, бросил напарнику единственное слово «ох... еть», студент мучился догадками, для чего целому заместителю начальника 2-го управления КГБ БССР, такая должность у Сазонова, лично выезжать на район для проверки второстепенной версии.

Через два с лишним часа езды по скользкой дороге «Волга» притормозила у РОВД. В коридоре Лёху ждала бурная встреча.

– С эскортом, водителем и личной охраной? Растёшь, брат.

Санька Майсевич, окончивший Академию на год раньше, с которым миллион раз колотили друг другу физиономии в спортзале, стиснул Лёху в объятиях, а Егор с некоторым злорадством заметил мину гэбешного подполковника, услышавшего, что его приняли за эскорт милицейского лейтенанта.

Около минуты заняли традиционные: «Ты как? – А сам как?» – и расспросы об общих знакомых. Потом Санька переключился на дело.

– Историю этой Юли Старосельцевой я помню. Мордаха как картинка, её весь Лепель знал. А вернулась из Минска изменившаяся, с дитём, как говорят старики, в подоле. Резкая такая стала, заносчивая даже. А с чего заноситься? Деньги какие-то привезла, тряпьё чемоданами, но кончилось всё. В школу простой учительницей вышла... К ней тут многие клеились. Думали, с ребёнком на руках будет поотзывчивее, что уж носом крутить, а она – от винта.

Вихрастый и конопатый Санька произнёс это «от винта» с некоторым огорчением, выдавшим печальное обстоятельство: он тоже в команде отшитых, хоть по районным меркам был совсем неплох внешне и перспективен как жених.

– Родственников её привезли?

– Сидят у меня в кабинете, – Санька как раз подвёл приезжих к двери с несколькими фамилиями на табличке и его в том числе. – Мать погибшей с мелким на руках и младший брат. Старший год как в Россию уехал, он точно не при делах.

Опер хотел открыть дверь своего кабинета, но Лёха его придержал.

– А кто при делах? Вроде ж суицид, утопление. Уголовное дело не возбуждалось, так?

– Не возбуждалось... Но стоило. Сейчас материалы проверки прочтёшь, с людьми погутарим, всё сам увидишь. Пошли!

Женщина сорока пяти лет по документам и пятидесяти пяти, а то и шестидесяти по виду, держала на коленях ребёнка в ярком синем комбинезончике, пресекая его попытки вырваться на волю. «Ён – усё, шо засталося ад маёй донi...»

Младший брат усопшей, таких обычно дразнят «ботаниками», едва начал говорить, как мать его одёрнула не трепать лишнего. Явно боялась потерять сына, как и дочь. Саня тут же выпроводил женщину в коридор.

– Вижу, у вас самая настоящая Сицилия с омертой, – покачал головой Сазонов. – Кого же она опасается?

– Есть тут такой Сёма, местный пахан, – Майсевич, наоборот, ничего не хотел скрывать от минчан. – Со всем начальством на короткой ноге, с нашим милицейским – тоже. У него хутор на озере. Перестроен в мини-гостиницу. Берёт дорого, но обслуживает хорошо. Рыбалка, шашлыки, бухло. Подозреваю – и травка. Когда мальчики устают, девочек им подгоняет по сходной цене – отдохнуть. И так уже больше десяти лет.

Егор даже головой тряхнул, прогоняя наваждение. Во как, Нарочь 2022 года мало отличается от Лепеля в 1982 году. А с виду всё так пристойно...

– Стабильность – признак мастерства, – согласился подполковник. – Скажите, молодой человек, вы подозреваете этого Сёму в попытке вовлечения вашей сестры в проституцию и в убийстве?

Игорь, брат Старосельцевой, замотал головой. Он сидел на стуле спиной к окну, яркое январское солнце било ему в затылок, наливая тонкие оттопыренные уши ярким розовым цветом.

– Дядь Сёма – нет, сам он староватый уже. Сынок его, Вован. Он по Юльке сох, пока она ещё в Минск не укатила. К ней, она говорила, Вован и в Минск мотался. Но мимо.

– А когда вернулась?

– Это надо было видеть. Вован приехал на своей блестящей «Ниве», весь модный, хипповый, часы золотые, и прям с крыльца говорит таким барином, снисходительно... Я, говорит, залёт твой понимаю, сам молодой-дурной был, приму тебя такой, как есть, и ублюдка твоего признаю, не позорься перед людьми, – парень поправил металлическую оправу очков на переносице, на тонких губах мелькнуло подобие улыбки. – Юлька как про ублюдка услышала, схватила горшок с цветами – и ему в башку!

– Попала? – азартно спросил Саня.

– Увернулся. Только землёй из разбившегося горшка ему «Ниву» забрызгала. Он разорался, потом говорит: «Дурой была, дурой осталась». И уехал. Потом отирался возле Юльки, когда она с сыном у дома гуляла.

За время монолога Егор успел пролистать материалы проверки – объяснения очевидцев, протокол осмотра, медицинское заключение. Да, утопилась. В лёгких – вода. Значит, в озеро упала живая. Сама или кто-то подсобил – вопрос, на который лепельские пинкертоны из милиции старательно не ответили. Вован, он же Владимир Семёнович Семёнов, даже не был опрошен, по крайней мере, официально.

В каждом учебнике криминалистики записано, что далеко не всегда первый подозреваемый оказывается злодеем. Но здесь возможная причастность Семёнова была просто кричащей: если не он толкнул девушку в воду, то мог подозреваться в доведении до самоубийства. Но, с другой стороны, пока его отец устраивает уикенды местной знати, включая ментов, на косвенных уликах далеко не уедешь, а горячие следы давно остыли.

– Сань, можешь Вована оперативно сюда притащить?

– Могу, но... – Майсевич встретился взглядом с Сазоновым, чей статус наконец угадал. Перед КГБ не хотелось терять лицо. – А, всё одно к одному. Обычно, если у них нет гостей, сам ошивается на хуторе и бухает. Или там мне скажут, где его искать.

– Сколько тебе времени нужно?

– Ну... Точно не скажу. Час, наверно.

Егор невольно вспомнил команды, отдаваемые Сазоновым по телефону из «Волги». Если бы ему так посмели ответить: «Час, наверное», – рвал и метал бы... В голове появилось соображение.

– Час... Обедать рановато. Есть мысль. Далеко до кладбища, где Юлия похоронена?

– Минут двадцать, – ответил «ботаник».

– Прогуляешься с нами, покажешь.

Лёха увязался с Майсевичем.

В машине на молчаливый вопрос Сазонова Егор объяснил свою нехитрую идею.

– Могилы тоже кой о чём говорят. Если вдруг там нарисуется высохший огромный букет на сумму трёхмесячной зарплаты Старосельцевой-старшей, значит, Вован её навещает. Или совесть мучает, или что-то другое. А если могила вообще заброшена, выходит – родственники не особо скорбят и темнят.

– Поддерживаю, – согласился Сазонов. – Заодно и пацан с нами побудет, не раззвонит, что милиция поехала задерживать подозреваемого.

Не оказалось ни букета, ни запустения. С аккуратной могилки кто-то счистил снежный налёт.

– На кладбище, над свежей глиняной насыпью стоит новый крест из дуба, крепкий, тяжелый, гладкий... В крест вделан довольно большой, выпуклый фарфоровый медальон, а в медальоне – фотографический портрет гимназистки с радостными, поразительно живыми глазами. Это Оля Мещерская, – вдруг отчеканил Игорь.

Никто не перебивал его во время тирады, только потом Егор переспросил:

– Чего это было?

– Не «чего это было», а рассказ Ивана Бунина «Лёгкое дыхание», – раздражённо ответил Сазонов. – Классику знать надо.

Крест был, конечно, дешёвый, из сосны. Чистая времянка на первые месяцы, пока земля осядет. Через год после похорон можно будет привозить каменный. Но вот белый медальон и поразительно живые глаза точно соответствовали, словно Олю Мещерскую Бунин срисовал с Юлии Старосельцевой, родившейся на несколько поколений позже.

Пока младший брат молча общался с покойной сестрой, Егор поманил Сазонова в сторону и показал фото, добытые у грузина, рассказав всё известное о нём со слов Инги.

– Отлично. Вернёмся в Минск, скажу Аркадию сделать фотокопии, оригиналы тихо верни на место. Не исключено, москвичи будут брать грузинскую мафию оптом. Тогда получим приказ обрубить и все их белорусские корешки, а против приказа из Москвы никакие белорусские менты и местная партноменклатура не дёрнутся. Поэтому по завершении дела о взрыве продолжай пасти секретаршу Бекетова. Она понадобится как свидетель. Подпишет показания?

– Если её босс уже будет закрыт и чуть надавить – вне всяких сомнений. Такие заботятся о себе. Его она боится и ненавидит.

– У тебя с ней продолжаются близкие отношения?

– Больше ничего не было. Это не роман. Так... Скорее её прихоть. Тем более, увольняется к 1 февраля. Я постараюсь не упустить её из виду, если за Бекетова возьмётесь позже.

– Ты всё правильно понял. Действуй. Поможешь до конца с Бекетовым, выпишу тебе премию, кроме оперативных расходов.

Вот так, подумал Егор. Человек потерял жену, едва не погиб сам. А в результате привлёк к себе внимание милиции и КГБ, настолько, что его самого закроют по делу, к взрыву не имеющего отношения.

Они вернулись в РОВД, Лёха выбежал навстречу, едва заметив «Волгу» через окно.

– Привезли. Пьяный – в хлам. Оставлять в дежурке до вытрезвления нельзя. Все кореша и клиенты его отца слетятся выручать, особенно если произойдёт утечка о подозрении в убийстве Старосельцевой.

– Берём его в нежные объятия и везём в Первомайский, – сориентировался Егор.

– Главное – здешним сказать, что отправили его в УР Минской области, пусть ищут до посинения, – вдохновился Лёха. – Посидит у нас в клетке до вытрезвления, потом побеседуем.

– Незаконно. Но правильно! – заключил Сазонов.

Обратная дорога прошла в том же молчании, но куда в меньшем комфорте. Вован, сидевший между Лёхой и Егором, норовил пристроиться головой на плечо то одному, то другому. На Инструментальном смог своим ходом покинуть машину, хоть на ногах стоял не твёрдо. На второй этаж его тащили под локти, Сазонов замыкал процессию.

Лёха выдвинул стул для Вована на середину комнаты, подальше от своего стола, приоткрыл форточку. Всё равно воняло.

Это был крупный мужчина, ростом ниже Егора, но плечистый, с наметившимся пивным животиком. Голова сидела на плечах практически без посредничества шеи. Невысокий лоб под коротко стриженными волосами морщился при каждом резком звуке. Глубоко утопленные глаза с неприязнью смотрели на окружающих. Руки тряслись и расплёскивали воду из стакана, но явно не от страха.

Сазонов выбрал себе место в углу, наблюдая задержанного в профиль.

Егор вставил бланк в пишущую машинку. Лёха начал допрос.

– Владимир Семёнович Семёнов.

– Ну? А чо?

– Год рождения?

– Пятьдесят седьмой. А с какого перепугу я здесь?

– Сейчас узнаете. Место рождения?

– Ну... Лепель.

– Город Лепель Витебской области, – продиктовал Лёха и торжественно провозгласил предупреждение об уголовной ответственности свидетеля о даче заведомо ложных показаний и уклонении от дачи показаний.

– Свиде-е-етеля? – мутно протянул Семёнов. – Так какого лешего меня тянули, как урку? И вообще, где я?

– Уголовный розыск Первомайского РОВД города Минска. А привезли вас потому, что в Лепеле вы были в свинском состоянии и не могли дать показания...

– И чо? – перебил тот. По мере укрепления уверенности, что он только свидетель, и у сыщиков нет против него доказательств в каком-либо преступлении, Вован начал наглеть на глазах. – Праздники были. Имею право, мать вашу, чтоб тебя...

– Поговори, пока зубы на месте, – пригрозил Лёха. – Тут тебе не на районе.

– А мне до лампочки! – дыхнул на него перегаром Семёнов. – У батьки вчера зам из областной мусарни в сауне парился. И областной прокурор. Порвут твой легавый задник на почтовые марки.

– И выведут тебя из этих стен под белы рученьки? – ухмыльнулся Егор. – Особо не рассчитывай.

– Стажёр! – официальным тоном прервал его Лёха. – Позвольте мне продолжить. Спасибо. Свидетель! Расследуемое нами уголовное дело находится на контроле в КГБ БССР, и ваши банные посиделки ни на что не влияют.

– А если я вас всех пошлю нах?

– Тоже вариант. Я вас предупредил об ответственности за отказ от дачи показаний? Предупредил. Семёнов, я сейчас принесу магнитофон, включу запись, и вы ещё раз повторите свой отказ. Или просто молчите после моих вопросов, о'кей? Проведёте ночь в камере, и это будет самая незабываемая ночь в вашей жизни.

Глаза задержанного под опущенными бровями забегали. Егор наблюдал за мимикой не то свидетеля, не то подозреваемого – это очень тонкая грань, и прикидывал, как далеко распространяется юридическая безграмотность Семёнова.

Именно этой безграмотностью опер беззастенчиво и противозаконно спекулировал. Вроде бы все знают первую и главную заповедь поведения на допросе: не колись! Лучше вообще молчи! Нет, вступают в разговоры, запутываются, в итоге сами себя сдают... «Всё расскажи, и тебе ничего не будет», – эта старая, как само сыскное дело, ложь стоила тюрьмы миллионам злодеев, имевшим отличные шансы выйти сухими из воды, лишь держа язык за зубами.

– Ну, и что вам надо? – Вован сделал первый шаг в роковую сторону.

– Вы знакомы с этим человеком?

Лёха протянул ему фото Бекетова.

– Не-а.

– Подумайте хорошо. У меня есть другие сведения.

– Не-е. А-а-а... Ну да. Это ж он, Юлькин трахаль.

– Как вы выразились, «Юлька» – это погибшая Юлия Денисовна Старосельцева.

– Она... Да... – выдавив из себя два слова, Вован в очередной раз потянулся к стакану с водой.

– Вы встречались с Бекетовым? О чём вы говорили?

– Урод он. Зарядил Юльке ребёнка и выгнал в шею.

Лепельский пижон выдал долгую тираду, преимущественно матерную, в которой выставлял торгаша в исключительно чёрном цвете. С каждым словом Вован подтверждал, что у него имелся мотив убийства, но у Егора росло убеждение, что к теракту Семёнов непричастен. С Бекетовым его буквально прорвало от облегчения, что допрос ушёл в эту сторону, по мнению Вована, для него безопасную.

Лейтенант, не прерывая диалог, приблизился к шкафу и извлёк из него осциллограф, подмытый из гаража Томашевича, распутал провода и воткнул вилку в розетку, прогревая прибор.

– Как только подпишешь показания, сука, я поговорю с тобой иначе. А пока пересядь в это кресло.

Демонстрировавший презрение, Вован забеспокоился, когда его руки оказались примотанными к стулу чёрной матерчатой изолентой. Попробовал оторвать, дерево подлокотников затрещало, но не поддалось.

Опер тем временем протянул от осциллографа к его предплечьям витые провода.

– Током, в натуре, пытать будешь, начальник? Беспредельничаешь? Не по понятиям...

– Не сразу.

В устах несудимого уголовное арго прозвучало неубедительно, как матюги в речи детсадовца, и Лёха не стал скрывать ухмылку.

– Терпи! Удар током – вот эта кнопка, но я её пока не трогаю. Поговорим с тобой для начала по-хорошему.

– Как «по-хорошему»?

– Прибор называется лай-детектором, по-русски – полиграф. Детектор лжи, одним словом. Спрашиваю – отвечаешь. Будешь врать – начнёшь нервничать, экран сразу покажет. Понял?

Вован вторично попытался освободить руки. Безуспешно.

– Ого... Не знал, что у наших мусоров такое...

– Подарок КГБ! – Лёха подмигнул Сазонову и проигнорировал его возмущение. – Старый гэбэшный опер уходил на пенсию, мне отдал. У них списали, новые привезли. Но как по мне, этот советский ламповый пашет лучше новомодного импортного на транзисторах.

По зелёному экрану побежала светлая полоса, иногда вздрагивающая всплесками возмущений.

– Начинаем. Фамилия, имя, отчество.

Любой соображающий человек догадался бы: дело нечисто. При допросах на полиграфе не задают развёрнутые вопросы. Только конкретные, подразумевающие альтернативный ответ «да» или «нет». Количество прикрепляемых на тело датчиков превышает десяток. Лейтенант явно рассчитывал на дремучесть сына лепельского олигарха.

Один провод уходил под стол.

– Семёнов. Вован. Владимир Семёнович.

– Видишь – правильно, – оперативник ткнул пальцем в послушную ровную линию.

Он задал несколько анкетных вопросов, постепенно втягивая допрашиваемого в игру.

Зрители не вмешивались. Лёха запер кабинет изнутри, выдернул кабели всегда некстати трезвонящих телефонов. Впрочем, народ ещё толком не пришёл в себя после Нового года и не отличался навязчивостью.

– Квартирная кража на Лесной твоя? – встрял Майсевич.

– Да вы что, в натуре!

– Да или нет?

– Нет, ясен пень.

– Правильно, – Саня любовно погладил крышку Лёхиного осциллографа. – А кто двадцать восьмого декабря наркоту двум депутатам Лепельского сельсовета предлагал? И поход по девочкам?

– Не... не знаю, – занервничал Вован, и линия дёрнулась штормовой волной.

Не особо сведущий в электронике Егор знал, как взрывается фоном и воем гитарный усилитель, если вытащить штекер кабеля из гитары и прикоснуться пальцем. Как пить дать Лёха в нужный миг прикладывает палец к проводу от входа осциллографа, и тот с готовностью демонстрирует помехи.

А опер продолжал прессовать лепельского бугая.

– Знаешь. А не сам?

– Нет! Я – точно нет.

– Значит, твой батька. Ну?!

– А-а... э-э...

– Вижу. Он, – перехватил инициативу Лёха. – Прибор не обманешь. Но мы сейчас о другом беседуем, – Лёха навалился на стол и пристально вперился в глаза Семёнову. – Перед Новым годом в Минске был взрыв. Погибло четыре человека. Твоя работа?

– Не-ет! – взвыл Вован, наконец въехавший, какое дело ему «шьют». – Ты что! Я ж не по тем делам.

– А что нервничаешь так? В числе пострадавших бизнесмен Бекетов, бывший любовник твоей Юльки. Ты пытался его убить. Но среди погибших – его беременная жена и трое других ни в чём не повинных людей. Это вышка, Вован.

– Да не я... Вот те крест!

Правая рука дёрнулась, видно, в попытке перекреститься. В коротком поединке победила изолента.

– Всё очень складно получается, Владимир Семёнович. У одного постоянного посетителя твоего папашки три или четыре года назад был сложный гешефт с Бекетовым, разошлись все недовольными, – вдохновенно врал Лёха. – Подробности в «Верасе» Бекетова знали только двое – Юля Старосельцева и сам хозяин. Юлия гибнет, ты последний, кто видел её живой. Потом случилось покушение на Бекетова, где он едва не погиб. Так что, Вова, складывается занятная картина. К пьянкам, наркоте, девкам, охоте и рыбалке без лицензии ваш синдикат предлагает новую услугу для клиентов – разборки с неугодными, так? По высшей ставке вплоть до ликвидации. Рынок падает, нужно это...

– Репозиционирование! – подсказал Егор.

Лёха, впервые в жизни услышавший мудрёное слово, которое придёт в эти места не ранее чем лет через десять, согласно кивнул головой и продолжил:

– Хорошо подумай и говори: теракт в магазине и Юлька – твоих рук дело?

Для убедительности опер стукнул кулаком по столу. Не добившись ответа, потянулся к кнопке, заявленной как электрошокер.

Вован торопливо заверещал:

– Не я... Ну говорю же, не я это. В магазине!

– Значит, утопил девчонку ты.

– Нет! Не я. Реально не я. Не убивал, чтоб мне сдохнуть. Не хотел. Там по-другому всё...

...Когда потный и окончательно раздавленный Семёнов освободился от изоленты, а дело украсилось собственноручной повинной в неосторожном убийстве Старосельцевой, Лёха повёл Вована в клетку. Егор смотал провода.

– Первый раз видел подобный полиграф, – оценил креатив Сазонов. – Вот только КГБ не нужно было упоминать. И вообще, понимаете, что с такими фокусами можно доиграться?

– Знаю, что всё это незаконно и глупо до идиотизма. Так на идиотов и рассчитано.

Вернулся Лёха. Покрутил в руках фотографию Юлии. Скорее всего, она была красивее Инги. При жизни.

– Эх, Вован, сукин ты сын, какую бабу утопил по трусости...

Опер включил телефон, он немедленно разразился звонками от самого разного начальства по поводу судьбы Семёнова. Папаныча успокоило заверение, что задержанный накатал повинные себе лет на десять и папаше на семь. Полковник из Витебского областного управления внутренних дел был послан подальше и без хлеба.

Подслушав их разговоры, Сазонов огорошил Лёху и Егора заявлением: он забирает задержанного в «американку», то есть в изолятор КГБ на улице Комсомольской. Арест провинциального киллера по совершенно бытовому делу настолько не вязался с их представлениями о стиле работы Госбезопасности, что оба едва не разинули рот.

– Зачем он вам? – выдавил Егор.

– А вы проводите меня, объясню, – около открытой двери «Волги» добавил: – То, что услышите, не для разглашения.

– Понял.

– Вы, конечно, знаете, что КГБ занимается только серьёзными угрозами безопасности страны. Но чаще всего – именно потенциальными угрозами. В милицию попадает всякая мелочовка. Но вы имеете дело с уже свершившимся, реальным злом. И этот Семёнов не сильно отличается от подонка, заложившего бомбу в магазине. Но того мы рано или поздно найдём, возьмём в оборот. А Семёнов имеет все шансы выскользнуть, если откажется от признания, а дело будет принято к производству следователем прокуратуры в Лепеле. Думаете, оно дойдёт до суда?

Сазонов, обычно отчуждённый и несколько высокомерный, предстал перед Егором в неожиданном свете.

– Но позже вам всё равно придётся уголовное дело по Старосельцевой выделять. Подследственность прокуратуры, никуда не денешься...

К подполковнику начала возвращаться обычная уверенность.

– Если в прокуратуру Витебской области уйдёт дело, добросовестно расследованное КГБ, не замнут. Чтобы его отец не слишком шустрил, поручу устроить проверку его хутора с гостиницей. Там пахнет коррупционными схемами, организацией наркотрафика... Чем не организованная преступная группа, в просторечии именуемая бандой? Сынок написал повинку на убийство, подозрения в соучастии во взрыве на Калиновского с него не сняты. В «американку» он надолго.

– Так, конечно же, лучше. Но, Виктор Васильевич, вы понимаете. К обнаружению гада, нажавшего на кнопку радиовзрывателя, мы не приблизились ни на шаг. Ниточка увела в пустоту.

– Не переживайте. Копаем во все стороны. Вы продолжайте проверять свои версии. Кстати. Как вы думаете, зачем я поехал в Лепель лично?

– Теряюсь в догадках, – не стал врать Егор.

– Посмотреть на вашу работу в поле. Именно вы соединили взрыв со сберкассой. Подобрались к Бекетову, представляющему оперативный интерес для Москвы. Вообще, добыли массу информации, большей частью бесполезной, но иначе не бывает, именно среди тонны мусора обнаруживается бриллиант. А теперь всего за день раскрыли давно укрытое убийство.

– Так Лёха с Майсевичем его раскололи.

– Они добили Семёнова. А на линию атаки их вывели вы, Егор! Вам не хватает опыта, знаний. Иногда – рассудительности и хладнокровия. Но задатки есть. Сегодня вы на шаг приблизились к моменту, когда КГБ запросит Минобразования пересмотреть протокол распределения. Девушка на примете для женитьбы есть? Только не Инга Дауканте.

– Без проблем.

– Но помни: в будущем – без фокусов вроде муляжей детектора лжи. У нас всё по закону.

– До ноября. Потом оторвётесь по полной.

– Что?! – Сазонов, уже отвернувшийся, чтобы отдать распоряжению по Семёнову, шагнул к Егору вплотную. – Такими вещами не шутят.

– Я и не шучу. В ноябре умрёт Брежнев, генеральным секретарём станет ваш босс.

– Ты что себе позволяешь... С кем обсуждал?

– Ни с кем, товарищ подполковник. И не буду. Просто – знаю. Вернёмся к разговору в ноябре.

– Минуту назад был о тебе хорошего мнения. А сейчас жалею, что привлёк тебя. Продолжал бы лучше с Образцовым.

Егор вернулся в розыск. После ухода Сазонова Лёха с удовольствием спровадил в КГБ ещё пару ходатаев об освобождении Вована и готов был поспорить: договариваться с госбезопасностью они не сунутся.

Он ещё раз с печалью посмотрел на фото Юлии.

Егор, ощущавший неприятный осадок после разговора с куратором, и не зная, чем себя подбодрить, попытался поднять настроение хотя бы Давидовичу.

– Согласен. Вкус на девушек у Бекетова что надо. Если не против, познакомлю с одной.

– С кем?

Тот хитро прищурил один глаз.

– Я больше не утаиваю от Инги близость к ментам. Вешаю лапшу на уши, что перевёлся на практику в Первомайский РОВД специально для её безопасности. Не, не раскатывай губу на неё. Есть другой вариант.

– Ближе к телу. А то тебя самого примотаю к осциллографу.

– Тело готово, будь спок. Первосортное. Бекетов назначил преемницу Инге.

– Он уже взял её в оборот?

– Нет, я же говорю – готовит. У тебя есть время до 1 февраля. Да и когда девушка приступит к обязанностям, она хранит верность боссу, но только пока он не в отъезде. А тот не реже чем раз в неделю торчит в Москве. Инга съедет – новая будет ждать тебя, о'кей? Квартира, содержание девочки, жрачка, бухло – за счёт папика, ты всем этим воспользуешься на халяву.

У Лёхи аж глаза загорелись.

– Так, как ты сейчас пользуешься?

– Я – в оперативных целях. Ты же намереваешься с целью утоления низменной похоти и потворства аморальному поведению. Готовься к комсомольскому взысканию.

– Готов. А когда начнётся аморальное поведение?

– В субботу. Знаешь детский дом на Кижеватова, за больницей Скорой помощи?

– В БСМП был, в детском доме – нет.

– Значит так, – Егор многозначительно нагнулся, опираясь намозоленными кулаками в столешницу. – В субботу секция авиамоделизма из «Трудовых резервов» устраивает авиационное и пиротехническое шоу для сирот. Говорят, будет круто. Я приглашу Ингу, она позовёт сменщицу. Дальше сам убалтывай, угости семечками.

Он увернулся от брошенного Лёхой скомканного листа бумаги и начал собираться домой.

– На что спорим? Уболтаю! – донеслось вслед.

Глава 17

Следующее утро началось с неожиданности, к себе в кабинет вызвал Вильнёв.

– Что, «следователь уголовного розыска», загордился? К прямому начальству носа не кажешь?

Егор уселся за пустующий стол следователя напротив и сложил руки на столешнице, как прилежная первоклашка.

– Как прикомандированный к розыску, за прямое начальство держал Папаныча, за непосредственное – Давидовича. Вы самоустранились, не скормили мне ни одной порции отеческих звиздюлей.

– Надеюсь, там тебе их хватило.

– За что?

– Ты совсем фишку не рубишь, салага? – изобразил возмущение Вильнёв. – Кто связал Якуба Коласа с Калиновского? Кто раскрыл мокруху в Лепеле? Сыщик бы за это внеочередную звезду на погон получил бы. Тебе, практиканту, всё равно никто ничего не даст. Кроме, конечно, звиздюлей.

– Ага... Понял. Это похвала такая. Николай Александрович, я человек новый, не сразу въезжаю в мусорской юмор. Какие указания будут? Протирать штаны в розыске или всё же заниматься нормальной работой?

– Для начала – вливайся в коллектив.

– До стипендии...

Капитан смилостивился.

– О поляне речь не идёт. Сегодня у Бирюковского день рождения. Трёшку сдашь на общее дело?

– О чём речь!

– Тогда собирай по трёшке со всех. Кто будет мычать и не телиться – гони ко мне пинками, возражения не принимаются. С собранными деньгами дуй к Цыбину в ОБХСС. Знаешь его?

– Вот и познакомлюсь. Список?

– Он знает. Стандартный. Не в первый раз. Да, и попроси в розыске микроавтобус. Нарвёшься на хамство – ссылайся на меня. Папаныч вмиг подобреет.

Сбор средств на богоугодное дело оказался сложнее, чем раскрытие убийства Старосельцевой. Астрономическая сумма в три рубля для лейтенантов и старших лейтенантов милиции, живших от сих до сих, когда на них сыпался золотой дождь от двухсот двадцати до двухсот сорока рублей, была существенной. Основной ответ звучал как «заложи за меня» или «потом донесу». В общем, на ковре у Вильнёва побывала половина отделения, пока Егор не собрал, наконец, искомые тридцать рублей – купюрами и мелочью.

С ними отправился по проторенному пути – к Лёхе.

Тот, не успев поздороваться, сразу вскинулся:

– Ну? Говорил с девками о субботе?

– Говорил. Подбрейся, подмойся, и пойдём. У меня другой вопрос. Ты Цыбина знаешь?

– Само собой. А-а-а... У следаков междусобойчик, нужно ОБХСС напрячь?

– И вашу богадельню. Автобус.

– По автобусу с Папанычем говори. А к Цыбину я тебя сам отведу, отрекомендую. Погнали!

Кабинет опера находился в том же длиннющем коридоре, что и розыск, но на противоположном конце. Дима Цыбин обнаружился у себя в самом мученическом виде. Он напоминал служебную породистую овчарку, с честью выполнившую трудное задание, но вместо похвалы и заслуженного куска мяса получившую по морде. Или школьника-отличника, чей суровый отец в детских вещах обнаружил порножурнал, а в нём пакетик с дурью. Даже уши горели. Челюсти механически двигались, пережёвывая кусок вялого огурца. Останки овоща лежали на тарелке.

– Привет. Чем занят?

– Как видишь, – страдальчески молвил Дима. – Уничтожаю вещественные доказательства. В соответствии с протоколом. «Уничтожены путём выброса в отхожее место».

– В протоколе написано: предварительно пропустив внутри себя?

– К чему дурацкие подробности? Вы бы знали...

Из путаного его рассказа Егор усвоил, что перепуганная торговка застращала заведующую столовой, та – заводское начальство, и волна докатилась аж до соответствующего отдела ЦК КПБ. Ненарезавшую огурцы освободили от любой ответственности подчистую, начальник отделения ОБХСС лично извинялся, пообещал ей смешать Цыбина с навозом и распределить по поверхности Беларуси очень тонким слоем, во что не сложно поверить – он обожает выполнять подобные обещания.

Лёха спросил о главном:

– Палку из отчётности сняли?

– Да ты что?! Она давно суммирована с другими показателями по УВД города и ушла в республику. Проще памятник Ленина от Дома правительства убрать, чем эту палку.

– В семилетний план поимки хулиганов и бандитов я ведь тоже внёс свой очень скромный вклад, – процитировал Егор.

– Что за хрень? – простонал Цыбин. – И кто ты вообще такой?

– Не хрень, а песня Высоцкого. И я не хрень, а практикант из следственного отделения. День рождения у следователя, скинулись на 30 рублей.

– Если и ты будешь подкалывать огурцами, сам пойдёшь покупать продукты. Лёха! В руках он на тридцон не утащит. Я позвоню в «Верас», а ты давай, найди ему колёса... Стой! – опер протянул Егору пятёрку. – Заодно купи мне бутылку водки и чего-то закусить. У меня проводы звёздочки с погона. Говорят – лишняя. Утоплю её в водке...

«Странно, что опять „Верас“. Будто кроме него других гастрономов в районе нет», – удивлялся Егор, шагая за Лёхой к Папанычу.

Лейтенанта занимало другое.

– Не верю, что звезду долой. Вот выговор – как с куста. Потом снимут взыскание. Откуда начальник отделения ещё одного такого находчивого найдёт? «Преступно ненарезанный огурец!» За одну фантазию орден надо.

Папаныч обнаружился у себя за чтением газеты «Советский спорт», что-то там выиграли наши боксёры, потому был благодушен и не отказал в машине – ни сейчас, ни на вечер.

После вылизанной «Волги» КГБ этот тарантас удивил Егора хотя бы тем, что завёлся и поехал, невзирая на внешний вид. Чудо прибалтийской промышленности имело год выпуска, по словам водителя, пятьдесят девятый, и каждый прожитый из них с болью отдавался скрипами кузова, стуком подвески и кашлем движка. Печка практически не работала, и шофёр, разогревая лобовое стекло дыханием матерных слов, свирепо тёр тряпкой изнутри.

У магазина застыл пяток машин, включая белую «шестёрку» Инги и вишнёвую Бекетова. Переднеприводные ВАЗ-2108 ещё не появились, ожидались «семёрки», считавшиеся самыми престижными из «Жигулей».

Егор прикинул: коль Бекетов выехал в Москву после 14:00, сделал там какие-то дела, и, не потратив ни минуты на отдых, только на заправки, понёсся назад и приехал утром, истратив на всё про всё не более 19 часов... Не на «Хонде», а на заднеприводном тазике с болтами, без ABS, по зимней дороге! Он – нереальный ас. Просто highway star, звезда автострады, как в песне Deep Purple. Или что-то там не так.

Водитель рафика немедленно открыл капот своего пепелаца, езда на расстояние в три километра от Инструментального переулка до «Вераса» требовала, наверно, профилактики и мелкого ремонта, чтобы он выдержал обратный путь.

Егор отправился в гастроном, где отыскал заведующую и вручил 35 рублей, озвучив заказ. Пятёрку она вернула, поскольку Цыбину за что-то якобы должна, и попросила обождать минут десять.

Проще всего время было скоротать в комиссионке.

Зинаида Прокофьевна сразу узнала парня.

– Заходите! – на полтона тише: – Югославские сапожки завезли, могу провести по директорской цене, 60 рублей. Меряйте!

– Я тут по поручению... Не успею мотнуться в сбер.

– Ну вы хоть посмотрите, молодой человек. Понравится – отложу.

Отвязаться было невозможно. А надев – не хотелось снимать. Сапоги были настолько мягкие, что прекрасно налезли без застёжки. Старые от прежнего Егора, потёртые, едва ли не вслух скулили: ай-ай, теперь выбросишь нас, хозяин, после стольких лет верной службы...

Паузу его колебаний Зинаида Прокофьевна использовала по-своему. Наверно, и примерку обуви затеяла ради неё.

– С Ингочкой нашей вы общаетесь?

– Она сказала, что до первого февраля будет сильно занята по работе. У меня есть её телефоны.

– Мне почему-то кажется, что вы недостаточно со мной откровенны, – заведующая хохотнула, и золото на ней звякнуло, как висюльки на хрустальной люстре, если их задеть. – Ингочка права. Директор наш строг. А как из Москвы приехал, вообще на всех зверем смотрит. Узнает, что Ингочка личную жизнь наперёд устраивает – разорвёт её. Вы уж потерпите, она точно не против, чтоб вы звонили... Но с первого февраля её телефоны поменяются. Новые я буду знать.

Она подмигнула, и Егор понял, что золотоносная – последняя из тех, к кому бы он обратился. Тётку распирало от любопытства.

И одновременно не хотелось упускать сапоги. Уйдёт Инга, без Цыбина ничего здесь не купишь со скидкой. А быть ему обязанным – придётся идти навстречу операм в каких-то махинациях ОБХСС.

Он принял решение.

– До пяти обернусь и выкуплю. Идёт?

Заверенный, что не поздно и завтра, Егор вернулся в гастроном. И офонарел.

Бутылка водки недавно стоила 3 руб. 62 коп, теперь 4 руб. 12 коп. На тридцать рублей он получил пол-ящика, десять бутылок, и целую прорву закуски. Даже если отминусовать бутылку Цыбина, арифметика не бьёт.

Он вопросительно посмотрел на заведующую.

– Чего-то не хватает, доложить?

– Наоборот...

– А-а, понятно. Не волнуйтесь. Всё в порядке. Товарищу Цыбину передайте самый тёплый привет.

В две ходки перетаскав пакеты в машину, Егор вернулся на службу. Водитель, человек опытный, сразу сказал: оставь. В холоде не испортятся, а потом поедут к месту употребления.

Осталось только отнести водку и кусок колбасы бойцу огуречного фронта.

Доложившись Вильнёву об исполнении поручения, Егор собирался было лететь за деньгами, но был остановлен окриком: куда собрался?

– Признаюсь. Есть личное дело. Через пару часов я весь ваш.

– Никаких личных! Лови!

Через оба стола перелетел ключ. Массивный, больше открывашки для консервов.

– Благодарствую. От чего он?

– От сейфа. Он теперь твой, служебный. Принимай.

Не выражая особой радости, Егор открыл стальной гроб, ранее принадлежащий Боровикову. До половины он был заполнен папками с уголовными делами. Тонкими.

– Принимать к производству?

– Даже не думай. Они все приостановлены. Сегодня получишь пару свежих с резолюцией начальника отделения: тов. Евстигнеев, мать твою, принять к производству, раскрыть преступление и передать дело в суд.

– Есть передать дело в суд. Только у меня незаконченное осталось.

Вильнёв сморщился.

– Гастроном на Калиновского, 46?

– Так точно, пан капитан. Непосредственно взорвавший магазин неизвестен. Я рассчитываю его поймать.

– Ты думаешь, если тебе в Лепеле повезло, повезёт и дальше?

– Если ничего не делать, ничего и не получится.

Вильнёв посмотрел на него как на диковинное насекомое, пришпиленное булавкой к листу бумаги.

– Пробуй. Но не трать много времени. Есть более неотложные дела.

– Ими и займусь! – Егор молитвенно сложил ладони. – Через два часа.

К «Верасу» вторично ему удалось выбраться только около четырёх. Вишнёвое авто исчезло, «Жигули» Инги белели в одиночестве.

Прокофьевна с готовностью протянула пакет с сапогами.

– Молодой человек, посмотрите рубашки! Я вас прошу. Я сейчас.

Наверно, стоило уйти немедленно. Но любопытство перевесило. Как и следует ожидать, через минуту объявилась Инга. На этот раз – в тёмно-лиловом, облегающем как перчатка.

Егор с пакетом шмыгнул за ней в подсобку.

– Извини, не успел сбежать. Всё ваша заведующая.

– Знаю.

– Она желает тебе добра, – Егор говорил тихо, уверенный, что Прокофьевна клеит ухо.

– Тоже знаю. Чтоб потом раззвонить всему «Верасу», скольким я ей обязана. Такой характер.

– Всё равно... – он перешёл совсем на шёпот. – Рад тебя видеть и приглашаю на фаер-шоу в субботу вечером.

– Я сменщицу пасу.

– Превосходно. Бери с собой. Представление целомудренное, без покушения на собственность Бекетова.

– Он окончательно слетел с катушек. Считаю дни до февраля.

– Уходи раньше, если есть замена.

– Не могу. Насчёт субботы... Позвони в субботу около двенадцати.

– Непременно. Да, я тут сапоги купил, Прокофьевна буквально насильно сунула в руки. Цена особая...

– Понятно, урегулирую вопрос. Если что-то нужно, выбирай. 1 февраля лавочка закроется, – она кисло улыбнулась. – Если не охмуришь мою сменщицу.

– Тоже самая красивая девушка иняза?

– Из нархоза. Мисс Вселенная. Рекомендую.

Она шутила, пыталась улыбнуться. А в глазах – боль. Хорошо хоть никаких следов побоев.

* * *

Веки, налитые свинцом, согласились открыться только после нечеловеческого усилия. Егор обнаружил себя лежащим на стульях и укрытым курткой в кабинете, теперь общем для него и Вильнёва.

При попытке встать зацепил таз. Пустой. Какая-то добрая душа поставила, чтоб метнуть харч, если всё же припрёт, главное – не на пол. Та же или другая добрая душа наполнила графин водой. Не наливая в стакан, присосался к горлышку.

Стрелки часов приближались к половине восьмого. Зеркало на стене показало рожу с плаката «пьянству – бой».

Прошедшее с момента, как выехали в столовую ПТУ, специально снятую для празднования днюхи, выветрилось из головы настолько начисто, что сравнялось с воспоминаниями бывшего владельца туловища – абсолютный вакуум. Во рту – конюшня. В душе – нежелание жить.

Что бы сделали более опытные товарищи-менты? Добыли бы пивка.

Что бы сделал прежний Егор? Помолился Леониду Ильичу?

Нынешний проверил карманы. Всё на месте. Пакет с сапогами в углу, не пропал. Ключ от кабинета торчал в двери изнутри. Незапертой.

Лучшее средство для протрезвления – холод. За окном его хоть отбавляй.

Он прошмыгнул мимо окна дежурной части, вышел на Инструментальный переулок, направился в сторону Кедышки. И перешёл на бег.

Первые шаги напоминали старческую трусцу на тему «бодрость пенсионера». Давались мучительно тяжело. Егор заставлял себя бежать, наращивая темп.

Улицы, освещённые редкими фонарями, были малолюдны. Жители района скапливались только у троллейбусно-автобусных остановок и равнодушно смотрели на молодого человека в обычной, а не спортивной одежде, бегущего в сторону от центра города.

Справа остался электромеханический завод. Слева открылся Севастопольский парк.

Свернув туда, Егор попал на площадку, заставленную очень грубыми спортивными снарядами. Подтянулся на турнике, перетерпев боль в пальцах от ледяного металла. Сбросив куртку, начал бой с тенью.

Джинсы мешали высоким ударам. В остальном получалось. На троечку. Будь рядом сколько-нибудь опытный рукопашник, он бы смог гордиться, что отлупил самого Егора Евстигнеева, обладателя чёрного пояса по карате-до. А также по карате-после.

Зато хмель практически выветрился. Умыв снегом разгорячённое лицо, Егор почувствовал себя вполне протрезвевшим и побежал в РОВД.

Первым встретился по пути водитель «рафика», удивившийся:

– Ты живой?

– Не дождётесь. Что вчера было?

– Понятно. Память отшибло, – в шофёрских глазах мелькнула искра сочувствия. – Вильнёв воспользуется. Будет разводить. Не поддавайся.

– Спасибо!

Он взбежал на этаж и открыл кабинет. Начальство ещё не прибыло, зато висел такой духман... Егор немедленно отворил окно, впуская морозный воздух.

В шкафу нашёлся чайник и чай. Без сахара.

Поскольку Вильнёв не появился ровно к девяти, самое время было набрать Сазонова, сообщить, что произошли изменения, и дальше не получится так свободно располагать временем.

– Егор? Хорошо, что позвонил с утра. Гиви Кучулория найден мёртвым в своей машине около Ярцево. Местное ГАИ считает случившееся обычным ДТП. Не справился с управлением, слетел с трассы.

– Он выехал из Минска в обед в понедельник одиннадцатого. С Бекетовым на двух машинах. Бекетов вернулся чрезвычайно рано – к утру.

– Ты считаешь, он не был в Москве?

– Не знаю. Со слов Инги – стал совершенно бешеным.

После секундной паузы подполковник спросил:

– Где машина Бекетова?

– Вчера видел. Без следов аварии. Но если просто крыло помято, запросто мог отремонтироваться по-срочному, пока мы гоняли в Лепель.

– То есть ты тоже подозреваешь, что Бекетов убил предполагаемого любовника жены?

– Допускаю. У Бекетова вишнёвая «шестёрка». Надо осмотреть машину Кучулория и следы краски. Могу поинтересоваться, на чём он ездил?

– Чёрная ГАЗ-24. Егор, я хочу, чтоб ты съездил в Ярцево.

– Сегодня? – он с неудовольствием подумал, что обещанное Инге шоу пролетает, либо придётся обеих девушек повесить на валенка Лёху.

– На следующей неделе. Разбирается милиция, наши коллеги из Московской области держат руку на пульсе, но пока не вмешиваются. Будь готов к выезду.

Короткие гудки. О том, что срываться с практики будет сложнее, не успел предупредить. Зато вроде бы пропал холодок, возникший, когда напророчествовал смену Брежнева Андроповым. Ладно...

Ещё звонок. Она уже была на работе.

– Слушаю.

– Инга! Гиви Кучулория погиб. Когда ехал на машине в Москву с Бекетовым.

– Чёрт...

– Инга! Беги! Всё бросай и беги как можно дальше!

– Не могу. Завтра поговорим. Шеф идёт.

Гудки. Собеседники Егора сегодня взяли манеру бросать трубку, не попрощавшись.

Наконец появился Вильнёв.

– Привёт, орёл. Оклемался?

– Чуть-чуть. Домой хочу. Отоспаться.

– Успеешь, – тот разделся и уселся за свой стол. – Колись.

– С песней и с радостью. В чём?

– В том, что стучишь на нас в КГБ.

– Все люди делятся на тех, кто стучит и кто перестукивается. А с чего вы так решили?

– С твоих пьяных вчерашних признаний.

Если бы не предупреждение водителя, Егор бы лихорадочно думал, как выкрутиться. Сейчас всё просто – надо уйти в отрицалово.

– Вот как? Я назвал управление, меня завербовавшее, офицера-куратора, у которого стою на связи, его телефон, свой оперативный псевдоним, задание?

– Ну вот! – расцвёл Вильнёв. – Значит, признаёшь. Это не криминально. И даже, наверно, благородно, служишь Отечеству сразу на двух фронтах. Но как ты думаешь после этого сослуживцам в глаза смотреть?

– Не знаю... Помогите мне! Я как на исповеди всё расскажу. А что с этим делать – сами решайте. Только пока никому, – Егор сделал паузу, словно собираясь с мыслями. – Я и правда агент. Позывной ноль-два-ноль-три. Офицера связи по фамилии не знаю. Обращаюсь к нему просто: «сэр». Его номер ноль-один-семнадцать.

– Задание?

– Внедриться. Дальнейшие инструкции получу позже. Каждый вечер включаю приёмник и слушаю Би-Би-Си, там кодовые слова вшиваются в текст передачи новостей.

– Так чей же ты агент?

Егор изобразил жесточайшие колебания перед тем как заявить: I am a British spy in the service of Her Majesty the Queen! I am MI6 agent^[17]!

Капитан, естественно, разобрал только слово «бритиш». Его несколько мутное сознание уцепилось за другое.

– 02–03 – это номер «уазика» из дежурной части. 01–17 – «Волги» начальника РОВД. Су-ука! Ты меня развёл!

– Как и вы меня. Я же себя знаю. Выпью – и спать.

– Мордой в салате. Ира Безрогова тебя салфеткой обтирала. В общем, правильно поступил. Стукачи или вообще не пьют, чтоб потом донести: все бухали, а я не такой. Либо пьют и слушают, что другие выболтают. Но сначала песню орал, за неё чуть в бубен не получил.

– Ни хрена не помню. Что за песня?

– «Прорвёмся, ответят опера!» Ты – урод конченый! Посмел на вечерине следователей горланить песню про оперов!

Егор, развеселившись, начал выстукивать ритм по крышке стола:

– Слушай, хорошая песня, только не к месту. Где ты её слышал?

– Сэр ноль-один-семнадцать по телефону напел. Короче. Не помню. Кто-то на гитаре в общаге лабал, два или три года назад. Кроме припева ничего в голове не осталось.

– Ладно. Начальник отделения велел тебя домой отпустить. Отсыпаться. С понедельника начнёшь. Правда, ты вполне неплохо выглядишь. Так может...

– Начальник же сказал – домой. Значит – домой. Иду выполнять приказ.

Больше всего хотелось не домой, а отловить Ингу. Если надо – связать. Утащить от Бекетова, опасного как цунами. Или просить Сазонова, чтоб её задержали по любому надуманному поводу. В психушник заперли как диссидентку, вздумавшую кричать: долой КПСС.

Ничего реального Егор не придумал и отложил решение на завтра.

Глава 18

Девушки явились с минутным вежливым опозданием. Увидев Элеонору, спутницу Инги, Егор прикусил губу, чтоб не заржать. «Сменщица» вышагивала в сапогах на каблуках нереальной высоты, в них, верно, была выше будущего работодателя. Тем более – опера. Лёха нервно дёрнул щекой, когда Егор шепнул ему: «Что примолк? Обещал уговорить? Ну, убалтывай!»

До шоу оставалось ещё немного времени. Перед детдомовцами выступал шефский самодеятельный театр. Заведующая, услышав, что на пороге топчутся представители власти, потащила всех четверых внутрь и заставила раздеться.

Если бы Егор заранее знал, чем обернётся этот поход, то отменил бы его, пожертвовав возможностью очередной раз поболтать с Ингой в непринуждённой обстановке. Элеонору, высокую и яркую, а в зелёном платье с множеством побрякушек ещё и напоминавшую новогоднюю ёлку, тотчас окружили дети. Лёха не пытался держаться к ней поближе – вся его мужественность и до треска в позвонках выпрямленная спина не могли полностью компенсировать разницу в росте. Заведующая мобилизовала его толкнуть речь о сложной и опасной работе милиции, такая всегда заготовлена у любого офицера из горрайорганов, кому приходится общаться с населением.

Натуральная новогодняя ёлка, несколько осыпавшаяся, тоже ещё стояла, хоть пора убрать. У детдомовских мало праздников. Пусть этот тянется дольше.

Егор и Инга на короткое время остались одни.

– Как тебе новая девочка Бекетова?

Подтекст вопроса был очевиден: как она по сравнению со мной?

Инга оделась подчёркнуто скромно – джинсы и обтягивающий бордовый свитер с ниткой тёмно-красных камней. Волосы собраны в хвостик.

Егор внутренне напрягся. Говорить явную лесть, что та в подмётки не годится, не стоило. Он попробовал выкрутиться.

– Ничего так. Высокая. Но... С ней я не почувствую того, что происходит, когда я рядом с тобой. Именно поэтому за тебя боюсь, ей же могу просто сочувствовать.

– Справлюсь. Лучше расскажи, что произошло с Гиви.

– Его «Волга» слетела с трассы в районе Ярцево, – он чуть было не добавил «у папы в тех краях особняк», но вспомнил, что тот начнёт строиться через треть века. – Пока считается несчастным случаем, не справился с управлением на гололёде. Что на самом деле... Возможно, отпрошусь с практики и поеду разбираться сам.

– Ты?! – она будто невзначай провела пальцами по его джемперу. – У тебя же нет никаких полномочий в РСФСР.

– Их и здесь не особо. Я же говорил: личный сыск. И личная наглость.

– Да. Заметила, когда ты без очереди клеил колесо у машины. И ты прав. Начинаю всерьёз опасаться быть рядом с Бекетовым. Сначала Юля, потом его жена, сейчас конкурент... Всего за несколько месяцев столько трупов из его окружения!

– Убеждать, что бомба в одну воронку два раза не падает, глупо. Бекетов притягивает к себе неприятности похлеще магнита. Как он ещё не разорился с таким «счастьем»?

– А может, плюну на бонус к увольнению и уеду в Поставы. Пусть босс с Элеонорой резвится.

Если не слышать, о чём они беседовали, то со стороны Ингу с Егором можно было, наверное, принять за нежно воркующую парочку. Такое мнение сложилось у девочки лет пяти-шести, вдруг отделившейся от группы у зелёной тёти-ёлки.

– Здлавствуйте! – сказала девочка и засмущалась, израсходовав запас смелости единственным словом.

Егор всегда к детям такого мелкого возраста относился отчуждённо. Просто не знал, что с ними делать, о чём говорить.

Девочка была очень худенькая, в совершенно простом платье-колокольчике и серых колготках, собравшихся в складки на щиколотках. Стоптанные сандалики заставляли задуматься: если это парадная обувь, на праздник и к приезду гостей, что же она носит в обычное время?

Впрочем, детдом не выглядел убого, мебель отличалась добротностью, в помещении тепло...

– Здравствуй! – Инга присела перед ней на корточки и взяла тонкие детские пальчики в свои руки. – Как тебя зовут?

– Ая...

Егор с усилием догадался, что имеется в виду «Рая». Ингу же совершенно не смущали ни дефект речи ребёнка, ни разница в возрасте.

– Раечка, а откуда у тебя такой красивый бант?

Жёлто-зелёный бантик в каштановых волосах действительно был единственным ярким атрибутом, и сами волосы девочке достались замечательные – густые, вьющиеся.

Большие детские глаза вдруг часто-часто захлопали, на них проступили слёзы.

– От мамы... Она умейла...

Егор сжал кулаки. Заболтавшись с Ингой, совершенно упустил из виду, что все дети здесь с нелёгкой судьбой. Веселье устроенного праздника, хоровод вокруг Элеоноры создали слишком уж благодушную атмосферу. Нельзя забывать, что в детских домах четырёх-, пяти-, шестилетние знают, что такое смерть. Что такое домашнее насилие. Как бывает, если отец и мать пьяные с утра и до вечера. А некоторым воспитатели сказали, что родители умерли, хоть просто лишены родительских прав – эти родители действительно мертвы для своего ребёнка. Да и в самих детдомах случается, когда старшие наводят порядки по образцу зоны для малолеток, если персонал вовремя не пресечёт бесчинства...

Инга подхватила девочку на руки и прижала к себе. Рая ухватила её за шею, ногами обвилась вокруг талии, перетянутой чёрным кожаным ремешком, став похожей на обезьянку.

– Не плачь, милая. Я тебе принесу ещё один бантик... Синий...

Возможно, зря она это сказала. Девочка восприняла всё слишком буквально. Стремительно высвободившись из объятий гостьи, Рая схватила Ингу за руку и подтянула к Егору.

– Дядя и тётя! Вы такие касивые! Будьте моими папой и мамой...

Он впал в ступор, не зная, что сказать. Выручил Валентин, объявивший начало авиационно-пиротехнического шоу. Егор едва выволок Ингу на улицу.

– Отпусти! – она выдернула пальцы из его хватки. – Тебе не понять!

– Куда уж...

Он чуть ли не материнским жестом застегнул пуговицы на её шубке. Волосы осталась непокрытыми.

Вот и развлёк девушку! Лучше бы в кино пригласил.

И тут началось основное действо, ради которого назначалась встреча.

Инга вздрогнула от первого взрыва. В её глазах отразились многоцветные огни.

Егор запрокинул голову. Сказать, что он был ошарашен, всё равно, что не сказать ничего.

Сначала синхронно пролетела тройка самолётов. На фоне темнеющего неба они тащили хвосты цветного дыма – красный, зелёный и белый, символизирующие республиканский флаг БССР. Затем модельки начали выписывать фигуры пилотажа, а по ним, словно зенитная артиллерия, била пиротехника.

Егор с Ингой находились в самой сердцевине огненного буйства! Ракеты с грохотом взлетали, разукрашивая небо невероятными, сюрреалистическими узорами. Казалось, полыхал сам морозный воздух!

Распускались невиданные цветы. Били целые гейзеры из пламени и искр. В небо взлетали огненные стрелы.

Над головами из чёрного мрака вдруг рождались сложные геометрические фигуры.

И всё это происходило на фоне громовых раскатов органной музыки из акустической системы, установленной на крыше «Жигулей» Валентина.

Даже в Москве третьего тысячелетия далеко не каждый мог позволить себе подобное. Здесь же, ради горстки детей из приюта, на голом энтузиазме...

Инга раскрыла рот от изумления и уже сама ухватила Егора за руку. Потом резко повернулась.

– Ей видно?

В белом прямоугольнике окна он разглядел пяток детских мордашек. Их по каким-то причинам не пустили на улицу. Наверно, из-за холода и боязни простуды.

Рая прижалась к стеклу, расплющив о него носик. Заметила Ингу, замахала ей...

– Не смотри туда! Не давай ей несбыточных надежд.

По этой же причине Егор не пустил обеих девушек обратно в детдом. С Валентином прощались на улице.

– Это просто вау! – Элеонора подскочила к Валентину и подарила ему сочный поцелуй. – Можно ещё посетить ваши выступления?

Он уже открыл рот для утвердительного ответа, но вовремя перехватил взгляд ассистентки (или не только ассистентки), и этот взгляд говорил: следующий взрыв разнесёт на куски крашеную дылду, если та распускает губы!

– Сожалею, друзья...

По пути к «Жигулям» Лёха разговорился, наконец, с монументальной Элеонорой, преодолев смущение от неравенства в росте. Инга взяла Егора под локоть.

– Для чего я слишком толстокожий, чтоб не понять?

– Это я сгоряча бросила. Всегда хотела сестру. Но отец начал пить. Мама всё же решилась... Они ссорились. Сестра родилась мёртвой. Сейчас ей было бы столько же, сколько и Рае. Даже чуть старше.

Глаза девушки предательски заблестели. Кто мог предположить, что встреча с пятилетней сиротой так вывернет Ингу наизнанку? Сейчас поздно жалеть...

Егор поймал себя на мысли, что после стольких встреч не знает цвета её глаз. Броские тени, подводка, огромные наклеенные ресницы, сейчас чуть влажные, приковывают взгляд, дают общую картину. Нередко – огромные очки, хоть у неё идеальное зрение. В сдержанном освещении уличных фонарей глаза казались нереально глубокими.

– Родители развелись?

– Нет. Но... не важно. Всё плохо. В декабре брат погиб. Сволочь он был, но всё же брат. В Поставы, на самом деле, мне тоже некуда возвращаться, – она запрокинула голову к антрацитово-чёрному небу без единой звёздочки. Краски салюта смылись с него без следа. – Кто-то сказал мне, что моя жизнь как мотоцикл. Только вперёд. Остановка – падение. Задней передачи нет. Мы подвезём вас с напарником... И спасибо, Егор. Было действительно здорово. Не твоя вина, что меня проняло. Больше не дам волю слабости.

– В понедельник... Это тоже была просто слабость?

– Это было сознательное решение. Если ты не решаешься спросить, будет ли продолжение, сама отвечу: не спеши. Мне сложно, не дави на меня. И, умоляю, не появляйся больше у Прокофьевны. Если что-то нужно, сама тебе принесу.

– Мне нужна ты. Неси себя всю. А пока позволь надоедать звонками. Я хочу знать, что с тобой ничего не случилось. Сообщать обо всём, что касается Бекетова. Быть может, решишься уехать раньше. Но ты права – решаешь сама.

Так они дошли до машины. «Школа молодого бойца» по подготовке Элеоноры к обслуживанию папика включала вождение, девушка уже получила права. Она села за руль, отодвинув сиденье до предела, Инга справа, Егор с Лёхой позади и с некоторым страхом за предстоящую поездку.

Наверно, каблуки и толстая платформа мешали нормально давить на педали. Машина то дёргалась, то шла в занос из-за слишком резкого торможения. Хорошо хоть, что крупная девушка не стремилась лихачить и добросовестно пыталась следовать советам инструкторши.

На чай кавалеров не пригласили: у соседнего дома маячила машина «дамовладельца», то есть Бекетова, способного зайти в любой момент. Егор не боялся такого развития событий. Если бы торгаш вызверился, ничто не мешало бы спровоцировать того на рукоприкладство, пропустить удар-другой для доказательства необходимой обороны, а потом ответить. Инга точно уволилась бы немедленно и съехала после того, как приглашённый ей парень безжалостно отрихтовал работодателя.

Но – действительно, она сама должна решить, в этом Егор был с ней откровенен. Иначе ему придётся самому полностью брать за неё ответственность. Или всё же взять?

Что-то дрогнуло внутри. Встреча с Раей, слёзы на глазах... Инга открылась с неожиданной стороны. Лучшей. Соответственно, другим стало и отношение к ней. Чуть более человечным. Но она, несмотря на опасность и страх, по-прежнему собирается за деньги спать две недели с крайне неприятным ей мужчиной, терпеть издевательства и побои. Так что главное не меняется. Серьёзно относиться к связи с такой женщиной, строить планы, что-то ей обещать – вряд ли благоразумно. Сазонов по большому счёту прав: только не Инга Дауканте.

Надо только помочь ей выпутаться до конца из этой ситуации.

* * *

Егору нередко снились совершенно реалистические сны, цветные, с ощущениями. В школьные годы, когда жил с мамой и сестрой, эротические сновидения дарили незабываемые чувства. Правда, близость с женщиной, о которой подростку можно было только мечтать, обрывалась на самом интересном месте. Он просыпался, переполненный впечатлениями от только что произошедшего с ним, немного разочаровавшись, что чудо случилось не наяву. Ниже пояса было мокро.

С возрастом такие сны стали реже, пока не приснилась Москва и Ленинская библиотека, куда он приехал на автобусе с другими студентами. Егор обнаружил себя идущим не снаружи, а внутри библиотеки, в каком-то вспомогательном коридоре, уставленном стеллажами. Пальто исчезло, как и шапка.

Идти было чуть-чуть непривычно, он опустил глаза и увидел: обувь не его. Джинсы, о которых мечтал, но так и не решился потратить на них 140 рублей, порваны на колене, а жаль.

Именно джинсы убедили окончательно: это сон. Здорово! Можно прожить несколько часов воображаемой жизни, хулиганя и не отвечая ни за что. К примеру, выписать волшебный пендель милиционеру и скрыться от него, вынырнув из сна! Все проходящие навстречу люди – просто плод его сонного воображения, тени грёз, им предстоит очень скоро растаять без следа.

Проверил карманы и обнаружил номерок от гардероба, странный плоский предмет с кнопками по торцам, бумажник – в нём деньги, паспорт и водительские права. Документы Егора Евстигнеева, всё правильно, но абсолютно непривычного вида. Денег – несколько тысяч, Морфей позволил ему почувствовать себя богатым.

Взамен номерка он получил очень качественную зимнюю куртку с трикотажной шапочкой в кармане. Одевшись, вышел на улицу в яркий зимний день.

Что теперь? Самое неприятное – сон может прерваться в любой миг.

– Паедэм, дарагой?

Около Егора тормознула машина иностранного вида, усатый мужчина распахнул дверцу и зазывал внутрь.

– Куда?

– Это ты мне скажэш – куда.

А почему бы не «домой»? Он продиктовал адрес регистрации в паспорте.

– Васэмсот! Паехалы?

Ну и цены! Впрочем, чего требовать от невидимого режиссёра сна? Он бросил усачу тысячную купюру и доехал до необычайно большого многоэтажного дома, как сталинские высотки, виденные на экскурсии, но явно нового. Дверь подъезда с хитрым замком открылась, выпуская старушку с собакой, Егор скользнул внутрь.

Раздражала слабость. Так часто бывает во сне, особенно когда приходят ужасы, на тебя набрасывается враг, пытаешься его ударить, а рука ватная... По крайней мере, куда слабее, чем у чемпиона города по контактному карате.

Ключ, обнаруженный в переднем кармане, без проблем открыл квартирную дверь. В прихожей, отделанной с импортным шиком, обнаружилась миниатюрная миловидная женщина лет тридцати, максимум – тридцати пяти на первый взгляд. Она, похоже, куда-то собиралась, накрашенная и причёсанная. Блондинка.

Егор почувствовал, как напрягается член. Вот, можно безнаказанно шалить. Как в снах юности. А то наяву в общежитии перепадает нечасто, не любят его соседки.

Он скинул куртку и кроссовки, шагнул вперёд. Дама обернулась.

– Егор! Ты так рано. По маме соскучился?

Она была в очень коротком белом халате, едва наброшенном на плечи. Проглядывали стройные ноги в прозрачных чёрных чулках, державшиеся без всякого пояса с резинками, узкие чёрные трусики и полупрозрачный кружевной чёрный бюстгальтер.

– Что ты так на меня смотришь?

Блондинка запахнула халат. Егор обнял её и притиснул к себе.

– Мой мальчик! Ты так давно не был ласков с мамой!

Это поправимо. Неизвестный сценарист сновидения постарался на славу. Вот только бы киномеханик вдруг не вырубил свет, звук и прочее!

Егор по-прежнему прижимал и не отпускал её, зарывшись носом в душистые светлые волосы и сминая их тщательную укладку. Желание затмило все другие чувства...

Но... Мама?

Она же умерла! В Речице. Эта, молодая и шлюховатая с виду, хочет её заменить?

– Бедный! Я всё о себе думаю, о тебе забыла, несправедливая была. Ты прости меня, родной. За дядю Володю. За недоразумения с папой. И мне кроме тебя никого не надо.

Сказать ей, что он – ни разу не её сын, а другой Егор Евстигнеев, не поворачивался язык.

Она – мама его, взрослого парня? Получается, ей же за сорок... А на вид и на ощупь такая аппетитная!

Надо же, мама...

Егор поцеловал её. Нежно, без эротики, будто минуту назад не дрожал от вожделения, едва не опрокинув на спину. Она ответила и прижалась, гладила по волосам, по лицу, по плечам.

Потом он ел невероятно вкусные отбивные, запивая натуральным баварским пивом, щёлкал пультом огромного телевизора, показывавшего десятки программ, и слушал новообретённую маму.

Её пробило на длинный откровенный монолог, из которого Егор узнал, что на дворе – 2022 год, он наследник совсем не бедного недавно умершего отца. Пусть не богатея по местным меркам, но на несколько лет вопрос голодной смерти не стоит.

Здесь он тоже студент пятого курса юрфака, скоро сдавать госы... Не страшно. С его усидчивостью, позволявшей получать оценки «отлично» при самых скромных способностях, справится.

– Мама! Со мной сегодня произошла совершенно непонятная вещь. Многое вылетело из головы, абсолютно не могу вспомнить лицо отца. Но помню главное – ты у меня единственная, главный мой близкий человек. Ради тебя сделаю что угодно!

Она, смахнув слёзы, снова обняла сына.

Тот наконец поверил окончательно, что окружающее – не сон. Попытался смириться с этой мыслью.

Жизнь налаживалась. И вроде бы казалась гораздо лучше той, минской, в далёком прошлом.

Ещё бы выяснить, как зовут тискающую его блондинку.

* * *

Аркадий Леонтьевич поймал Егора в спортзале к концу тренировки. Четверговую тот пропустил по уважительной причине – из-за пьянки по поводу дня рождения следователя и вливания в коллектив. К февральским соревнованиям нужно набрать форму, оттого – больше никаких пропусков, зарядка, пробежки и прочий скучный здоровый образ жизни.

– В пять утра будь готов. Едем в Ярцево.

– Я вам зачем?

Егор только вышел из душа и, стоя в раздевалке голый по пояс, растирался полотенцем. На торсе светились красным следы от пропущенных ударов.

Гэбист движением глаз указал на других спортсменов.

– Жду в машине.

Демонстрируя лёгкое упрямство, Егор вышел минут на пять позже, чем мог бы. Аркадий Леонтьевич ничем не выдал нетерпения.

– В России непростая ситуация. Местная милиция горой стоит: несчастный случай. Родственники из Москвы забрали тело и требуют машину, она пока гниёт около площадки ГАИ. Коллеги из областного управления обратились к своему человеку в уголовном розыске по поводу проверки на предмет убийства. Нужен визит из белорусской милиции, чтоб давление шло с двух сторон, заодно выясним, что там происходит в самом деле.

– Вчера я с опером Давидовичем глянул «шестёрку» Бекетова, – задумчиво бросил Егор. – Морда целая. Более того, Лёха сказал «не бита – не крашена». Конечно, было темновато, и мы не могли облазить её с лупой. Но там мелкие царапинки, сколы.

– То есть не он сбросил «Волгу» с дороги.

– Не знаю... Не особо разбираюсь в «Жигулях». Но вот обратил внимание, раньше и у машины Инги, и у Бекетова пластмасски вокруг фар были серебристые.

– Их называют очками.

– Наверно. Сейчас у бекетовской чёрные.

– Интересное наблюдение, – задумался Аркадий, отбарабанив дробь по рулевому колесу. – Чёрные ставились раньше. И могут появиться после ремонта. Это та же машина?

– Номер выпендристый, М77-77МИ, захочешь – не забудешь. А номер кузова с техпаспортом я не сверял.

– Сверим. Но потом. Егор, у вас милицейское удостоверение есть?

– Только общественника. Не катит.

– Ясно. Поехали.

Миновав проспект, машина обогнула клуб Дзержинского и закатилась вглубь. Аркадий провёл Егора через проходную с бдительным прапорщиком на входе к дежурным экспертам-технарям.

– Лев! Нужно удостоверение розыска УВД города на этого товарища.

– Как срочно?

– Вечером уезжаем, – названный Львом открыл было рот для возражений, но Аркадий нажал: – Сазонов настаивает.

Из каких-то закромов Егор получил несвежую милицейскую рубашку, галстук и китель с погонами старшего лейтенанта милиции. Китель с трудом застегнулся, рукава были коротки. Лев счёл, что для фото нормально.

– Оставлю себе на потом. Заколебало оплачивать проезд.

– Даже не думай. Тебе дали достаточно денег на текущие нужды.

– Вы так считаете? – сощурил глаз Егор. – А чего тогда не сделали себе ментовскую ксиву и не поехали с ней в Ярцево сами?

– Я не похож на мента. Ты – вылитый, – отрезал Аркадий.

Это прозвучало совершенно не как комплимент.

Глава 19

Получив удостоверение, свежее, как только что сорванный огурец, Егор принялся его состаривать. Смял уголки, несколько раз шваркнул обложкой по пластику двери.

– Станцуй на нём, – хмыкнул Аркадий.

– Не вам же с ним светиться-позориться.

«Волга» с шумом неслась в темноте. Егор уже привык, что автомобили восьмидесятых гремят как на двухстах, разгоняясь до жалкой сотки.

Большую часть времени спутники молчали.

– Тебе нужно знать. Грузин умер от переохлаждения, а не от травм в ДТП, – нарушил паузу гэбист, когда миновали Борисов.

– Кто сообщил о ДТП? Понятно, что не Бекетов.

– Был звонок по 02 в Смоленское УВД. Утром во вторник. Анонимный.

Егор перебрал в уме воспоминания о трассе Смоленск – Москва. Понятно, что дорога намного уже и хуже, чем в двухтысячных, но рельеф не изменился. Сразу за Смоленском – подъёмы и спуски, но потом ровнее.

– Давайте заедем в Смоленск. Если ярцевские шерлоки хотят замять, нужно раскручивать с самого начала. Кто звонил, во сколько зарегистрирован звонок. Ваш областной знакомый выяснял?

– В материалах проверки записано – анонимный. Но заехать не получится. Не успеем в Ярцево.

– Аркадий! У меня есть предчувствие. Заедем в УВД, оттуда позвоним в Ярцево, попросим обождать.

– У меня приказ – никаких отступлений от плана.

– Верю. Давай домашний Сазонова и останови у любого поста ГАИ.

– Сдурел? Шестой час утра. И кто тебе даст позвонить?

– Я же старший лейтенант уголовного розыска, забыл? А что касается Сазонова, он с вас спросит, если скатаемся впустую.

С минуту тот сосредоточенно думал. Потом сказал:

– Пристегнись.

Мотор взревел. Пассажиру стало страшнее, чем с Элеонорой за рулём. Та, по крайней мере, не вдавливала газ в пол.

Он что-то слышал про машины КГБ, обычные с виду и оснащённые особо мощными моторами. Но ни разу про снабжённые АБС, а также подвеской, рассчитанной на скорость свыше сотки. Следующие пару часов стоили Егору, наверно, пары седых волос. Радовало лишь отсутствие снега. Желтоватый свет фар, никак не ксенон, выхватывал из темноты куски дороги на сотню метров вперёд. Она оставалась пустынной и точно не уготовила гонщикам автофиксаторы скорости.

Когда машина свернула с трассы направо в город, Аркадий заверил, что отыграл сорок-пятьдесят минут. Видимо, он знал местонахождение управления, так как почти не снизил скорости.

Дома мелькали, слабо освещённые редкими фонарями. Егор вспомнил шутку команды КВН «Триод и диод»: «Увидеть Лондон и умереть? Дешевле в Смоленск, у некоторых сердце прямо на вокзале останавливается». Управление внутренних дел точно ему соответствовало.

Егор раскрыл удостоверение перед заспанным дежурным опером.

– Прости, что тревожу. Уголовный розыск Первомайского РОВД города Минска. Егор меня зовут. Что, ночка выдалась тяжелая?

– Скорее – вечер.

– Бывает, – он сунул корку в карман. – Помоги! Нужна запись о телефонном звонке в дежурку о ДТП под Ярцево, утром во вторник.

– Официальный запрос есть? – сориентировался сыщик.

– Да если бы и был. Считай. Отдать в приёмную вашему начальнику. Тот распишет на Ярцево. Пока дошло бы. Потом по почте в Белоруссию. От десяти дней до месяца. Или потеряется, – увидев, что тот кивнул, Егор дожал: – Мне просто для себя узнать, неофициально.

– Вижу – не отцепишься. Пошли!

На прощание оставил телефон Папаныча на случай, если нужна помощь в Минске. Правда, тот крайне изумится, если узнает, что Егор – уже старший лейтенант.

– Я уложился? – спросил он у Аркадия, тотчас запустившего мотор «Волги».

– Оно того стоило?

– Не знаю. Зато у меня есть адрес и телефон автора «анонимного» звонка. К нему, если нужно, поедем после осмотра грузинского ломья.

– Хорошо. Нам ещё на бензоколонку. На такой скорости птичка жрёт горючку, как бомбардировщик.

До Ярцево Аркадий больше не гнал. Они не опоздали до назначенного времени, но приехали позже других участников встречи. Около милиции стояла жигулёвская «шестёрка» и, кто бы подумал, настоящий «Опель-Рекорд», оба авто с московскими номерами.

Во внутреннем дворике в компании ржавого УАЗа и не менее ржавого ГАЗ-52 чернела на снегу «Волга» с сильно вдавленной крышей и выбитыми стёклами. Около неё разгорался разговор на повышенных тонах, переходящий в натуральный скандал.

Наседали два кавказца в кожаных плащах на меху и добротных норковых шапках. Им поддакивал пожилой еврей адвокатского вида. Команду обороняющихся представляли два милиционера в форме, капитан и старший лейтенант. Замыкал коллектив шестой, высокий угрюмый мужчина в чёрной дублёнке.

– Тимур Генрихович? Меня зовут Аркадий. Вас обо мне предупреждали, – проговорил шофёр Егора. – О чём дикуссия?

Сыщик пожал руки обоим.

– Дознаватель хочет отказать в возбуждении уголовного дела. Несчастный случай и всё. Родственники погибшего возмущаются. Считают, что Гиви можно было спасти. Хотят выяснить, почему его не нашли, не оказали помощь. Горячая кровь, месть, сразу рэзать.

– Когда он умер? – встрял Егор.

– А вы кто?

– Коллега. Минский уголовный розыск, – Егор махнул раскрытой коркой перед глазами москвича. – Сколько он прожил после аварии?

– Мы не знаем точно. Время смерти между семью и восемью утра во вторник. Он был зажат в машине и не мог её покинуть.

– Так давайте посмотрим её.

Через минуту один из горячих кавказских парней отлип от ярцевского дознавателя и переключил эмоции на Егора.

– Эй! Ты, эй! Нэ трогай машину, да?

– Не трогаю, генацвале. Лучше тебе что-то покажу. Кто тебе Гиви был?

– Брат!

Грузин был такой же щуплый и наглый, как, по описанию Инги, покойник. Без сомнений, и правда – брат.

– Смотри.

– Ну? Крыло мятый. Хороший мастэр, недэля, и будэт савсэм новый «Волга». Мне будэт память о Гиви.

– Не так смотришь, генацвале. Это след удара другой машиной. Не понял? Убийца на скорости обгонял справа и ударил в район заднего колеса. Багажник «Волги» ушёл влево, капот смотрел в кювет направо. Наверно, твой брат вывернул бы руль влево, но не успел выровнять машину, она слетела и перевернулась. Убийца, наверное, просто уехал, бросив умирать.

Коротыш схватил Егора за куртку, пытаясь встряхнуть.

– Хто? Гавары!

– Руки убрал! Сейчас сам сядешь за нападение на сотрудника при исполнении. И хрен кто найдёт убившего твоего брата.

– Прасты. Кров гарачы. Хто?

– У меня есть зацепки. Слушай, генацвале, дай свой московский телефон. Вернусь в Смоленск – позвоню.

Тот действительно сумел унять чувства и потащил Егора в сторону.

– Ты милыция, да? Пять тыш дам. Мало? Болше дам. Толко скажы, хто так с Гиви...

– Понимаю. Это никакими деньгами не измерить. Брата не вернёшь. Убийцу я найду. Скоро.

Из дальнейшей сбивчивой речи Егор понял, что для Вахтанга и третьего брата важно взять убийцу за кадык хотя бы на минуту раньше, чем нагрянет группа захвата с наручниками. На зоне его достанут и посадят на пику, гарантированно. Но не скоро, не рукой мстящего родственника, и это будет гораздо дороже заявленных пяти тысяч. Плохой вариант.

– Соболезную. Позвоню. Даже если след оборвётся, всё равно позвоню и буду держать в курсе. Возможно, понадобится помощь.

Егор, освободившись от Вахтанга, мигом утащил Аркадия со стоянки.

– Грузины не видели нашу тачку с минскими номерами? Нет? Линяем! Быстро!

Когда РОВД исчез за поворотом, гэбешник признался:

– Иногда хочется тебя ударить. Командуешь мной, словно прислугой.

– Повышаю тебя с миссис Хадсон до доктора Ватсона. Я намекнул Вахтангу, что у меня есть подозреваемый. Может – погорячился и фигню спорол. Не вернёшь. Но если носатые мафиози увидят наши номера и вычислят, что мы из Минска, сразу смекнут про Бекетова. И наедут на него по понятиям. Вам же нужна оперативная комбинация, чтобы прижать носатых мафиози через минский канал прокачивания денег, так? Бекетов полезнее живой. Тем более, я не на сто процентов уверен в его вине.

Егор, не спросив, перешёл на ты. «Доктор Ватсон» больше не кочевряжился.

– Куда теперь, непризнанный гений сыска?

– В Смоленск. Найдём и опросим «анонимного» звонившего. Адрес есть.

Ехать обратно было куда приятнее. Рассвело. И гнать не приходилось. Они, въехав в Смоленск, пересекли практически весь город, выехав в район завода «Кристалл».

Здесь гранили алмазы, изготавливали бриллианты. Но ничто не напоминало о той роскоши.

– Который раз здесь, – процедил сквозь зубы Аркадий. – М-да, ничего не меняется.

Чуть ли ни в каждом втором подъезде отсутствовала или не запиралась дверь. Над ней, прикрывая лестничный пролёт, зачастую вместо окон торчала фанера. Или не торчала, тогда жильцы получали дополнительные свежий воздух и вентиляцию. В Первомайском районе Минска, где успел освоиться Егор, тоже были тусклые кварталы, особенно на Кнорина и Седых. Но не до такой степени.

Люди выглядели соответствующе. Сразу вспомнились боевики, где белый коп заруливает в квартал типа Гарлема и сразу понимает – убираться отсюда нужно скорее.

У искомого дома мужик в телогрейке то ли сельского, то ли зэковского типа колупался под капотом древней «Победы». Он и оказался позвонившим в милицию. Говорил резко, отрывисто, не отрываясь от замасленного движка.

– Чо, на, меня виноватым решили сделать? Что сразу не позвонил?

– Михаил Петрович, может, кто-то раньше должен был сообщить? – вкрадчиво спросил Егор.

Аркадий клеил ухо издали и не вмешивался.

– Ну! А то. Этот, с «Жигулей».

Из дальнейшего рассказа автослесаря-самоучки вышло, что вечером 11 января тот ехал к своякам в Вязьму. За Ярцево увидел машину на обочине и сбитые столбики ограждения. По скользкому на «Победе» катил медленно, поэтому припарковался за «Жигулями», моргавшими аварийкой.

Внизу, в кювете, темнела на снегу другая машина с включёнными фарами и габаритами. Михаил, догадавшись, что кто-то слетел с трассы, начал спускаться. Когда подошёл ближе, огни уже погасли.

– Там был водитель «Жигулей»?

– Ну! Он, мать его. У водительской дверцы стоял, дёргал. Сказал – заклинило. И то. Крыша вмята. Ну, наверно, правда – заклинило. Он сразу наверх. Позвоню, сказал. В милицию и скорую.

– Не позвонил. Ваш звонок первый был.

– Дурак я, бля! Хотел, ну, узнать. Выжил тот, не выжил. Теперь виноватым сделают.

– Марку и цвет «Жигулей» помните?

– Тёмно-красная, ну. Или вишня. «Трёха». Или «Шестёра». Номер такой блатной. Все цифры одинаковые – семёрки. Пижон, бля, недорезанный.

– Как он выглядел?

Михаил отложил гаечный ключ и принялся обтирать руки тряпкой.

– Темно, лица не вспомню. Здоровый, плотный. Выше меня. Солидный. И голос такой. Начальник. Немолодой.

– Когда вы вернулись к «Победе», он уже уехал.

– Ну! Уехал.

– Спасибо, Михаил Петрович, вы очень помогли. Последняя просьба. У вас телефон есть?

– Ну.

– Разрешите позвонить по межгороду. Деньги оставлю.

– Да ну, чо там...

Дальше прихожей Егор не заходил, остановившись на ободранном дощатом полу.

– Лёха! Хорошо, что ты на месте. По описанию свидетеля, «Волгу» таранил наш клиент... Что? Слушай, тут с меня точно поляна причитается. Зайди к Вильнёву, прикрой, что я по старому делу.

Он ещё набрал Ингу – на работу и домой. Везде получил один ответ – длинные гудки. Последнее раздосадовало и насторожило. Выход один – быстрее в Минск.

Разумеется, на обратном пути Аркадий не гнал, даже выслушав рассказ Егора.

– Выходит, твой свидетель видел машину Бекетова сзади и не знает, имела ли та повреждения впереди.

– Имела. Потому что, со слов Лёхи, она стоит в его гараже номер 616 около Восточного кладбища на Калиновского, со снятыми номерами. Битые переднее левое крыло, морда, бампер. Бекетов где-то раздобыл «шестёрку» такого же цвета и перецепил номера.

– Доказательств достаточно уже и для суда, – согласился Аркадий. – Надо закрыть его по общеуголовному делу. А там разрабатывать по вопросам, представляющим оперативный интерес для нас.

Общение с ним не клеилось. Явно не доверяя Егору, тем более – не испытывая никакой симпатии, гэбист даже в неформальной обстановке выдавал столько протокольных слов, что откровенничать с таким – всё равно, что со стендом по правилам пожарной безопасности.

Компенсируя себе ранний подъём, «непризнанный гений сыска» натянул на голову капюшон и уснул.

Аркадий разбудил его, тормознув у придорожного магазинчика – купить перекусить и отлить. Запивая кефиром булку, признался:

– Вернёмся после шести, и всё на сегодня. А так Сазонов ещё что-нибудь поручит.

Какое-то восьмое чувство трубило в горн и колотило в набат: нужно скорее. Но как это объяснить? Гэбист был непрошибаем.

– Платят хотя бы хорошо бойцам невидимого фронта? Или тайна?

– Нет, это не секретно. То же действующее довольствие, что и у офицеров Советской армии. На старте должность плюс звание лейтенанта дают двести сорок в сумме. Продовольственный паёк, компенсация за форму – носим мы её редко, лейтенантская живёт до майорских погон, если не растолстеть. Иногда премии. Бесплатный проезд. Очередь на жильё и на машину. Потом рост – за должность, звание и выслугу лет. Не на что жаловаться, но не жируем.

– А если в Афганистан? Или боишься?

– Ты скажешь! Мечта. В Афганистан почти все написали рапорты. Но туда легче попасть из разведки или военной контрразведки. Подумай – год за два, командировочные в валюте, их можно на чеки «Берёзки» поменять.

«А также гробовые», – добавил Егор про себя.

Когда повернули на Комсомольскую, перевалило далеко за шесть. Сазонов тем не менее ждал в хорошо знакомом кабинете. Докладывал Аркадий, не упустив ни единой детали.

– Хорошо, что грузинский криминалитет не знает пока про минчан и не подозревает Бекетова, – закончил он.

– Брат погибшего поклялся достать его убийцу даже в тюрьме, – добавил Егор.

– Не достанет. Потому что не будет никакой тюрьмы, – огорошил подполковник.

Егору показалось, что он ослышался или чего-то не понял.

– Доказательства убийства под Ярцево – железобетонные. Осталось только их процессуально оформить, и Бекетова можно закрывать.

– Приказано прекратить всякое наблюдение за Бекетовым. Прослушку снять. Агентурное сопровождение отменить. Тебе запрещаются любые, повторяю – любые, а не только половые контакты с Дауканте, пока она работает на Бекетова. Отныне он – потерпевший по взрыву на Калиновского, с которым прокуратура уже разобралась. Виноват покойный Томашевич. ДТП под Ярцево произошло исключительно по неосторожности водителя, других участников нет.

Егор уронил голову на руки.

– Пока он не совершит новое убийство?

– Если он будет заподозрен в преступлении, посягающем на государственную безопасность СССР, мы вмешаемся. А так – дело прокуратуры и милиции.

– На которых надавят, раз смогли надавить на вас. Вы же не подчиняетесь ГРУ!

– Не подчиняемся, – вставил Аркадий, моментально освоившийся в изменившейся ситуации. – Но и не знаем всех движущих сил наверху. Какие там договорённости. Хочешь оставаться в системе, студент, исполняй приказы.

– Егор! Ты за короткое время раскрыл три убийства: четверное в гастрономе, пусть не один Томашевич там замешан, его участие вне сомнений, убийства Старосельцевой и Кучулория. В твоём личном деле появятся соответствующие записи. Ты – неопытный и необученный, швыряешься необдуманными словами, как тогда у РОВД. В то же время чрезвычайно ценный сотрудник, – подполковник сделал паузу и швырнул на стол последний козырь: – Надеюсь подписать у начальника управления рапорт о твоём денежном премировании.

– Приказ понятен. Премия не помешает, – Егор поднялся. – Разрешите идти?

Приближаясь к общежитию, он вспомнил, что Аркадий забыл изъять у него ментовскую ксиву.

В полном опустошении рухнул на койку, не раздеваясь. Провалился то ли в сон, то ли в какой-то бред, невзирая на шум, создаваемый соседями по кубрику. Калейдоскопом мелькали лица Бекетова, Сазонова, грузин, Прокофьевны и почему-то Папаныча. Наконец, лицо Инги, перекошенное и молящее. Потом раздался её голос:

– Егор!

Он не успел удивиться, почему голос стал таким звеняще высоким, как раскрыл глаза и увидел Настю.

– Да?

– Спишь? Я теорию сдала на отлично!

– Рад за тебя.

– Так пошли чаю попьём, отметим.

Под взгляды парней, ни один из которых не имел постоянной подруги, Егор покорно последовал за Настей.

– На тебе лица нет!

– Хорошо, что только лица. Я раскрыл убийство. И услышал: не тронь. За него вступилось высокое начальство. Спишем на несчастный случай.

Настя остановилась.

– Ты шутишь!

– Конечно – шучу. Так не бывает. Просто... много хлопот.

– Не надо так. Мурашки по коже.

– Хочу быть мурашкой. И ползать, ползать, ползать...

– По мне? Ядя дома. В другой раз.

Наверное, присутствие Ядвиги пришлось в тему. После услышанного в КГБ Егора совсем не тянуло на нежности, про мурашки он пошутил машинально.

Девочки наливали чай и бурно обсуждали экзамен, столь важное дело, что важнее не бывает в жизни, бесконечно далёкое от дальних дорог и разбитой машины с насмерть замёрзшим водителем.

– Его-ор! – штурхнула его Настя. – Ты сам не свой. Что там с делом на Калиновского?

– Практически закончено. На стадии опыления.

– Чего?!

– Покрывается пылью. А почему ты спросила?

– Ты говорил дело – необычное, – она стрельнула глазами в сторону Яди, словно спрашивая, можно ли при ней. – Сам Калиновский – человек необычный.

– Из школы что-то помню про восстание Кастуся Калиновского. К убийствам на улице его имени он имеет отношение?

– Нет. Его повесили больше ста лет назад. Но сам он убивал, да. Самые знаменитые его слова: «Топор крестьянского восстания не должен останавливаться над кроваткой младенца».

Егор ухватился за услышанное как за ниточку, чтоб вытянуть себя из пучины меланхолии отвлечением на что-то иное. Пусть даже абсолютно ему ненужное.

– Так чего его именем улицу назвали?

– Он же революционер, борец с царизмом. Короткевич воспел его в книге «Каласы пад сярпом тваім».

– Не читал.

– Скажешь, и «Дзікае паляванне караля Стаха» не читал? – изумилась Ядвига. – Ну хотя бы на русском смотрел фильм «Дикая охота короля Стаха»? Нет? Какой же ты после этого белорус?

– Усидчивый и упорный. Учился, тренировался, извините.

– Вот Киплинга по-английски помнишь! – не унималась заведённая Ядя.

– Так английский сдаётся на юрфаке, а белорусский – нет, – парировал Егор.

– Да, он такой. Космополит. Не понимает разницы между русским и белорусом, – вступилась Настя. – Я его принимаю таким и не пытаюсь переделать. Тебя же куда-то приглашал сосед Егора по комнате. Того и перевоспитывай.

– Толку-то, – скривила губы Ядя. – Он ни Короткевича, ни Киплинга не знает. Они оба в Лунинце не модные.

– Девочки, не спорьте из-за нас, мужиков. Лучше спойте. Я сегодня гитару не попрошу, лучше сам послушаю.

Под костровые песни Никитиных, Окуджавы и Визбора тоскливые мысли никуда не исчезли. Этот вечер обнажил предел возможностей: миловаться только с простушками-филологинями, расследовать преступления, ожидая, что в любую секунду наездник натянет повод и скажет «тпру». Стать человеком системы, принять все её правила и условности? Для такой роли куда больше подходит прежний Егор, зубрила, стукач и подхалим. С другой стороны, кто сказал, что их поменяли местами ради «великой» цели? Ради какой цели слон раздавливает жука? Просто – случайность, стечение обстоятельств.

Не желая мириться с очевидным, Егор распрощался с девочками и спустился к телефону-автомату. Набрал домашний Инги. Говорить не собирался. Просто хотел услышать её низкий спокойный голос. Зная, что она за деньги делит постель с убийцей.

На его совести Гиви. И, возможно, ещё несколько человек. Бекетов ничего не боится, потому что есть люди, покрывающие любые его преступления.

С Ингой у Егора нет будущего. Но и нет места равнодушию, если с ней что-то случится. Нельзя придавать много значения сексу, пусть – эпизодическому. Положа руку на сердце, скорее всего – первому и последнему. В то же время между партнёрами устанавливается какая-то связь. Поэтому не безразлично, произойдёт ли с ней что-нибудь до февраля.

Долгие гудки.

Независимо от запретов Бекетова, росло ощущение, что часть его жизни, короткий эпизод с Ингой, который вряд ли перерос бы во что-то большее, закончилась. Отрезало. Несмотря на стратегические планы самой Инги, подслушанные во время её разговора с Прокофьевной.

Чем бы ни окончился нынешний кризис.

В конце концов, Егор её предупредил. Ещё раз сказать – Бекетов смертельно опасен? А что это изменит?

Глава 20

Плохие предчувствия оправдываются чаще хороших. И всё равно, невзирая на предупреждение из глубин подсознания, новость ошарашила.

Вильнёв как раз распекал практиканта за прогул без предварительного согласования, как к ним в кабинет ввалился Лёха и, едва поздоровавшись, вывалил:

– Твоя свидетельница погибла.

– Кто...

– Кто она или кто её? Её ты знаешь хорошо. Инга Дауканте. Первая версия – самоубийство, наглоталась снотворного. Кто ей помог самоубиться, знаешь не хуже меня.

Голос Лёхи отдалился. Слова долетали и даже фиксировались сознанием. Но словно из-за плотной ширмы.

– Прикрой рот, – рявкнул Вильнёв. – Эй, стажёр! Ты с нами? Что тебя так торкнуло?

– У него был интимно-деловой контакт со свидетельницей, – бесстыдно заложил Лёха. – Папаныч выехал полчаса назад. Собственной персоной. Всё же труп. Егор, может, и ты?

– Обожди, – осадил его капитан. – Егор? Ты справишься? Тебе это надо?

Картинка, наконец, обрела резкость. И сыщик, и замначальника отделения и виделись, и слышались вполне отчётливо. А капитан даже удивил внезапно прорезавшейся человечностью, но сейчас было не до него.

– Посмотреть – не горю желанием. А вот отдать под суд сукиного сына – очень даже.

– Вали, – расщедрился Вильнёв. – Работник из тебя сегодня никакой. Блин, присылают из БГУ всяких недоделанных...

Окончание фразы Егор расслышал уже на бегу.

Только выскочив из РОВД в незастёгнутой куртке и с шапкой в руках, понял, что спешить, в сущности, некуда. Выбор, сделанный Ингой, привёл её к логическому концу. Успеть до выноса тела? «Запомни меня молодой и красивой», как пела Таня Овсиенко. На труп даже смотреть не хочется. Пусть эксперт и следователь описывают. А вот следы на месте преступления...

Даже не попытавшись поймать такси, Егор сел на троллейбус. Сжав поручень, убеждал себя лишь в одном: не сорваться, если там окажется Бекетов.

По левой стороне показался «Верас», среди машин на стоянке были заметны обе «шестёрки» – вишнёвая и белая.

Егор сошёл и, сдерживая желание перейти на бег, зашагал к трём столбикам. К выносу тела он успел. Что-то, покрытое простынёй, грузили в машину. Он бы ещё мог приблизиться и поднять край простыни, вместо этого свернул в подъезд.

Первым, у самого порога квартиры, увидел курящего Папаныча.

– Привет, стажёр. Давидович тебе сказал?

– Он. Как её убили?

– Инсценировка самоубийства. Пошли, сам всё увидишь.

Внутри, в шестнадцатой квартире, Трунов заканчивал заполнять бланк протокола осмотра места происшествия. Эксперт сворачивал нехитрую аппаратуру. Две тётки, скорее всего – приглашённых понятыми, жались к окну.

– Лежала на спине в спальне, – экскурсоводствовал Папаныч. – Практически голая, в полупрозрачной порванной ночнушке. – На губах потёки чего-то белого, незначительные. На прикроватной тумбочке – стакан с водой, на три четверти полный.

– Где он?

– Следователь забрал как вещдок. На нём только узкие женские отпечатки. Сто процентов – самой Дауканте. Была коробочка со снотворным, почти пустая. Если была до этого полная – доза в несколько раз больше летальной.

– Трахалась, – добавил Трунов. – Считай, умерла с кайфом. Тело поднимали – из влагалища сперма полилась.

Его ситуация не забавляла, но и не напрягала. Девочка расстроилась, что отдалась не тому. Или трахаль обещал жениться, потом кинул. Вот и наглоталась дряни. Бывает. Дело житейское, не впервой.

Действительно, на простыне виднелось пятно.

Егор пощупал подушку. Сухая.

– Папаныч! Если потёки на щеках, жидкость должна была попасть на подушку?

– Само собой. Ну? Ищи подсказки, юниор. Что-то не заметишь, я подскажу.

– Если мокрую подушку заменили сухой, где мокрая?

– В шкафу посмотри.

Она действительно лежала в шкафу. Не мокрая, но очевидно влажная.

– Андрей, занеси в протокол! Второе. Я как свидетель, хорошо знавший потерпевшую, заявляю: она была аккуратистка. Уж точно не отправилась бы на тот свет в рваной после секса ночнухе. Третье. Если бы она встала после секса и пошла наполнять стакан водой, из неё всё бы вылилось при ходьбе. Четвёртое. Почти полный флакон таблеток не пропихнёшь внутрь, запив глотком воды. Почему стакан полон на три четверти? Я отвечу: Бекетов, а ты его будешь допрашивать, он последний видел её живой, каким-то образом закачал ей в глотку снотворное, размешанное в стакане в виде суспензии, пролив на подушку часть, потом вымыл стакан и поставил на место, удалив свои пальцы и прижав стакан к её руке.

– Понятые! Я закончил. Подпишите на каждой странице. Здесь и здесь, – он повернулся к паре первомайцев, излучая особое, сверхчеловеческое понимание вопроса. – Существует особое мнение, высказанное на таком уровне, что ни мне, ни тебе его не оспорить. Знай: имело место самоубийство. Поэтому не вижу причин тревожить Бекетова и вызывать для дачи объяснений.

– Падла ты, Андрей. Грохнут тебя, мы тоже запишем в протокол: сорок восемь ножевых и три пулевых, какое страшное самоубийство! Но – ты сам решил. Тебе и отвечать. Пиши отказной и спи спокойно по ночам, – Папаныч положил мясистую пятерню на плечо Егору. – Пошли отсюда.

– Мужики... Думаете мне приятно... – мяукнул следователь вдогонку, но его уже не слушали.

У подъезда Папаныч снова закурил.

– Тошно, парень? Мне тоже. Знаешь, даже когда хороним кражу велосипеда, чот на душе тоска. Но то – железяка, брошенная без присмотра. А здесь человек. Молодая красивая баба. Пусть блядушка, раздвигавшая ноги за деньги перед начальником, какая, в жопу, разница? Злодей известен, повязать его – как два пальца. И тут как с небес: «существует мнение».

– Так какого ... это всё вообще?! Для чего вы все каждый день идёте на работу в мусарню? Писать никчемные бумажки «не представилось возможным», получать оклад каждый месяц и надираться по вечерам?!

Папаныч выбросил сигарету.

– Я тебе прощаю, потому что ты на взводе. А теперь подумай сам, молокосос. Если я, Давидович, Вильнёв – все мы пошлём эту службу нах и снимем погоны, кто останется? Мы же раскрываем преступления, хоть не все. Мы всё же сажаем гадов за решётку. Мы сажаем домашних тиранов, которые просто поубивают жён и детей, если их не сажать. Да знаешь ли ты, сколько мы уродов с ножами за год берём? А каждый нож в пузе – это чья-то жизнь. Да, мы – говённые работники, потому что система такая. Но кто кроме нас? Ты, парень, сто раз подумай. Работа здесь дурная, триста раз неблагодарная. Но необходимая! И никто кроме ментов её не сделает. Или ты с нами, тогда принимай правила игры, или вали, не путайся под ногами. Если возвращаешься со мной в РОВД, пошли в автобус.

Около РАФа Егора перехватил невесть откуда нарисовавшийся Аркадий. Схватил за локоть и оттащил подальше от Папаныча.

– Тебе доходчиво сказали: к Инге не лезь!

– Не лезть, пока она работает на Бекетова. Вы не в курсе? Уволилась досрочно. На тот свет.

– Удостоверение верни!

– Не с собой.

Он полез в автобус, не слушая капитана. И снова не отдал фальшивую корку.

– Папаныч! Он записал тебя участником протокола осмотра?

– Записал. Но я не поставил подпись. Пусть сам подделывает, – начальник розыска сунул в рот новую сигарету, но не стал курить. – Останови у «Вераса».

Егор повернул голову направо и увидел, как Бекетов с Элеонорой идут к машинам. Убийца что-то говорил, высоченная секретарша радостно ржала от его слов.

– Папаныч! Ты чего остановил? Показываешь мне следующую его жертву?

– Не обязательно. Урод может и до неё кого-то замочить. Поехали.

Утомлённый жизнью автобус потащился к РОВД. Егор, скрючившись на сиденье, делал выбор. Возможно, самый главный за его неполные двадцать два года – в этой и в той реальности.

– Я сойду на перекрёстке. Дыхну воздухом.

Начальник розыска не опустился до банальностей в духе «найдёшь себе другую бабу». Просто молча открыл дверь.

Проводив автобус взглядом, Егор прямиком направился в почтовое отделение. Наменял 15-копеечных монет и, выждав небольшую очередь, набрал московский телефон.

– Вахтанг! Это Анатолий из Смоленска. Мы познакомились у машины Гиви. Я готов назвать имя.

– Гавары!! – заревела трубка.

– Тихо. Одно имя ничего не скажет. Тебе нужны доказательства, мне – деньги. Приезжай в Смоленск, навестим его вместе. Только не на «Опеле», чтоб не бросался в глаза.

Переступив «красную линию», а обратно хода нет, Егор достал комсомольский билет Инги, украденный из квартиры. Почему-то он завалялся именно в платяном шкафу.

Ирония судьбы. Он, комсомольский активист, взял на память именно эту книжицу с портретом Ленина на обложке. Раскрыл.

Инга, глянувшая с портрета в билете, была сущим ребёнком, лет шестнадцать, совершенно не сексапильной. И, оказывается, она меняла фамилию! Почему-то билет оставили прежний, просто перечеркнув старую и вписав литовскую.

А ведь она упоминала о замужестве, откровенничая с Прокофьевной.

* * *

Месть – это блюдо, которое принято подавать холодным, вот только по мере остывания блюда, к сожалению, у многих остывает и желание его поставить на стол.

Понимая, насколько рискует и не имеет ни малейшей возможности одним щелчком пальцев сбежать обратно в 2022 год, Егор выбрал для акции субботу, едва успокоив грузина, намеревавшегося «лэтэть» в Смоленск без промедления. Помимо всего прочего, не хотел привлекать к себе внимание следователей ещё одним прогулом.

Остаток вторника, среда, четверг и пятница прошли в принятии уголовных дел к своему производству, тем самым подтвердилась правота Папаныча: на Первомайский РОВД, что на Инструментальном переулке, 5, катился вал преступлений. Мелких, но их тоже нужно было раскрывать и расследовать. Каждый следователь отправлял в прокуратуру и суд ежемесячно не менее пяти-шести уголовных дел, многие – с несколькими эпизодами и злодеями. В 18:15, в нормативное время окончания работы чиновника, мало кто уходил домой. Собирались и в субботу, правда, стажёра подобное не коснулось.

Вторник и четверг – тренировка на «Динамо». Следующая – в воскресенье.

С Настей и её соседками не виделся. Боялся, что увидят зверя, изготовившегося к прыжку в субботу. Они не заслужили такого испытания!

Тем более у Насти заканчивается сессия, уедет... Так даже лучше.

В пятницу вечером Вильнёв отправил его с мелким поручением в больницу Скорой помощи – сделать выемку истории болезни потерпевшего. На выходе, в холле у приёмного покоя, Егор обратил внимание на киоск. Между газетами «Правда», «Советская Белоруссия» и юмористическим журналом «Вожык» он вдруг увидел цветные ленточки. Наверное, не совсем такие, что заплетают в косы маленьким девочкам, не до мелочей: ведь в двух шагах детский дом! Он накупил ворох ленточек – красных, жёлтых, белых, голубых. И, конечно же, синюю. Как Инга обещала перед шоу.

Воспитательница вывела Раю, сразу вспомнив недавнего посетителя.

Волосы девочки были прихвачены широкой синей лентой, полупрозрачной и с замысловатым серебряным узором. Синее платьице, в тон ленте, закрывалось спереди бело-серебристым нарядным фартучком.

– Здьявствуйте, дядя! – Егора она узнала с первой секунды. – А где тётя Инга? Она мне касивые пьятья подаила... Когда она пьидёт?

Он стиснул зубы, чтоб не выдать чувств, и буквально сбежал.

Короткая встреча с ребёнком добавила уверенности: с Бекетовым нужно кончать.

Наконец наступило утро субботы, для него начавшееся в полночь посадкой на московский поезд. Егор назначил встречу на девять в сотне метров от Смоленского областного УВД. Пусть предполагают, что он из смоленских ментов.

Чёрная «Волга» с московскими номерами и с кузовом «универсал» прикатила вовремя, даже на десяток минут раньше.

– Гамарджоба, парни.

Он устроился на заднем сиденье. Вахтанг сидел справа впереди, виденный в Ярцево второй грузин находился за рулём.

– Анатолый?

– Я. Вахтанг, кто с нами?

– Амиран, старший брат. Называй, хто?

– При всём уважении, Вахтанг. Покажи деньги. У меня настроение поднимется.

– Вах... Не давераеш? Правылна.

Он продемонстрировал пять пачек красных десятирублёвок.

– Евгений Михайлович Бекетов из Минска.

По лицам обоих скользнуло разочарование вперемешку со злостью.

– Именно поэтому, парни, я дам вам не только имя, но и доказательства. Вы считаете, что Гиви и Евгений – лучшие друзья.

– В четвэрг на пахаранах был. Плакал! – раскрыл рот Амиран.

– А вот одиннадцатого и двенадцатого, в понедельник и во вторник, не приезжал. Хотя его секретарша сообщила, что одиннадцатого в обед они с Гиви выехали в Москву на двух машинах. Бекетов вернулся под утро и ездил на другой вишнёвой «шестёрке», перекрутив номера с разбитой. Его разбитая машина обнаружена в его гараже во вторник. На заднем правом крыле «Волги» Гиви остался след краски от «Жигулей», только менты получили приказ: дело замять, ДТП случилось по вине водителя «Волги».

Братья переглянулись. Егор продолжил:

– Они были друзьями. Даже очень. Вот фотографии, снятые в начале августа в Москве, – Егор протянул фотки из квартиры Пантелеевича, вопреки прямому приказу Сазонова не возвращённые на место. – Именно тогда София Бекетова забеременела. Бекетов решил, что рога ему навесил ваш брат.

Вахтанг что-то воскликнул по-грузински, по интонации – проклятие или ругательство, потом добавил горестно по-русски: «Из-за бабы».

– Выбрав удобное место на спуске после Ярцево, Бекетов протаранил «Волгу» в заднее правое колесо, её развернуло и выбросило в кювет. Машина перевернулась, крыша вмялась, двери заклинило. Он не думал, что быстро появится свидетель. А через пару минут ехал наш мужик, из Смоленска. Если настаиваете, погнали, предъявлю его. На старой «Победе» катил, медленно. Увидел «Жигули» Бекетова, сбитые столбики, свет снизу, у «Волги» продолжали светить фары. Наш дед спускался медленно. Пока лез, огни у «Волги» погасли. Бекетов всунулся в салон и выключил фары, чтоб машина в темноте не так бросалась в глаза с шоссе. Но мужик не понял, что у «Волги» – убийца. Тот сказал: без спасателей не открыть, поеду звонить, чтоб приехала милиция и скорая. И быстрее сбежал. Дед поверил, он в Вязьму пилил. В общем, Гиви ещё несколько часов был жив. Медленно умирал без надежды выбраться, пока не замёрз насмерть. А Бекетов убил секретаршу, единственную, кто знал, что он мотался в Россию.

– Ингу?! Вай! Гиви рассказывал. Гаварыл – красывая, но, биляд, не дала.

Отказала – «биляд». Переспав с кавказцем, была бы не «биляд»? Логика...

Пока Вахтанг причитал, Амиран принял решение.

– Едэм в Минск.

Примерно на это рассчитывал и Егор. Правда, боялся, что московские бандюки припрутся целым взводом. Самое страшное, что они срисовали его. Будут зачем-нибудь искать – начнут со Смоленска. Обломавшись, примутся копать в Минске. Какая-нибудь Прокофьевна вспомнит про кавалера Инги, подходящего под его описание, или Элеонора. Останется только бежать...

Он сознательно принял на себя этот риск. Проще грохнуть Бекетова самому. Но Егор не хотел никого убивать. И сейчас будет не убийство, а справедливость и суд. Бандюки осудят по понятиям, не по закону, но в данном случае и понятия, и Уголовный кодекс совпадают.

– В Минске я его вызвал на встречу. Обещал жизненно важную для него информацию. В ту квартиру, где жил Гиви. Найдёте? Я плохо Минск знаю.

Амиран уверил, что этот дом найдёт.

Дальнейшая дорога прошла в молчании. Грузины порой перебрасывались фразами на своём языке, Егору непонятными. Если договаривались, где прикопать его труп, тем самым сэкономив пять тысяч, не разобрать.

«Волга», зарулив во двор дома по адресу Калиновского, 70, притормозила. Амиран ткнул пальцем в знакомый подъезд.

– Здэс.

– Стань так, чтоб не бросаться в глаза. Назначено на 15:00, сейчас около двух. Уверен, он придёт раньше.

В двухтысячные годы машина в любом дворе крупного города затерялась бы среди множества других авто. Благосостояние граждан эпохи социализма не позволяло захламить все дорожки четырёхколёсными корытами. Поэтому отъехали. Но нельзя исключать, что Бекетов не поленится обойти окружающие дома в радиусе километра и обнаружит хорошо знакомых грузин. Первой жертвой операции становится план этой операции...

Егор с полчаса крутил головой, как робот эр-два-дэ-два из «Звёздных войн», и в итоге обнаружил Бекетова идущим прямо к подъезду.

– Я пошёл.

– Всэ пашлы!

– Нет, пацаны. Увидев троих, всполошится. Начнёт стрелять. Давайте сработаем культурно. Ждите.

Егор потрусил к подъезду, с каждым шагом ощущая, что рискует в сто раз больше, чем следовало бы. И одновременно отдавая себе отчёт, что иногда лучше сделать и жалеть, чем жалеть о несделанном.

Дверь в квартиру была незаперта.

Отворив её на ладонь, Егор тихо сказал:

– Евгений Михайлович! Я один, без оружия и жучков. Медленно захожу, подняв руки вверх.

Бекетов отступил в квартиру, не опуская пистолет.

– Дёрнешься – стреляю.

– Не в моих интересах. Разрешите раздеться, жарко тут.

Медленно, словно стриптизёр под интимную музыку, Егор избавился от куртки, шарфа и шапки. Посмотрел на сапоги, но их снимать не стал. Грязновато.

В комнате они разошлись на максимальное расстояние.

– Сними свитер.

– Нет под ним ничего. Ни кобуры, ни передатчика, – Егор стянул его через голову. – Поймите меня правильно. Я сейчас сообщу, что мне удалось узнать, и ради бога не думайте, что это шантаж, что буду требовать денег за то, что не отнесу информацию в милицию. Есть более простые способы самоубийства.

– Тебе не нужны деньги? А что? И вообще – кто ты?

Он сел на диван, метрах в пяти от Бекетова.

– Деньги – нужны. Но не от шантажа. Хочу быть вам полезным. Например, вычислить, кто вам угрожал.

– Откуда знаешь про угрозы?

Егор изобразил улыбку.

– От Инги, конечно. От неё же про вашу поездку с Гиви Кучулория на двух машинах в Москву, причём не доехали оба. Кстати, на «Волге» до сих пор сохранились следы краски вашей «шестёрки» на заднем правом крыле. Скорее убирайте машину из гаража и ремонтируйте.

– Ты слишком много знаешь. И до сих пор живой?

– Смотря как использовать информацию. Когда я узнал, откуда исходят команды вас не трогать, понял сразу: с вами можно и нужно иметь дело. Зачем вам вредить? А вот полезность нужно доказать. Я и пытаюсь.

– Ты – мент?

– Нет. Скажу, но чуть позже.

– Не испытывай моё терпение! – ствол пистолета Макарова качнулся вверх-вниз.

– И не собираюсь испытывать. Уверен, вы задумались: что ещё она разболтала. Вот об этом и хотел рассказать. Кстати, вы проверяли её биографию перед наймом? Напомню: Инга Павловна Дауканте 1960 года рождения из райцентра Поставы. Вы, конечно, знаете, что бомбу в магазин заложил Игорь Павлович Томашевич, 1958 года рождения, тоже из Постав. Он же в момент взрыва грабил сберкассу. Думаете, совпадение? Дауканте – фамилия по мужу, оставленная после развода. В девичестве – Томашевич.

Пистолет всё ещё смотрел на Егора. Но глаза Бекетова уставились на что-то в пространстве.

– Может, она сама тебе сказала про брата?

– Нет. Но я должен был догадаться раньше. Когда сказал ей, что Томашевич убит, а при трупе не обнаружено денег из сберкассы, её так торкнуло... Что она совершила неожиданный для меня поступок, лишь бы отвлечь внимание от проявления её чувств. Девичью фамилию удалось узнать из её комсомольского билета.

– Сучка!

– С вашего разрешения, я продолжу. Инга не удовлетворилась премией, обещанной при увольнении, хотела больше. Отсюда диверсии и шантаж. Она рассчитывала после расставания с вами жить ещё шикарнее. Вам докладывали о ходе расследования в прокуратуре? Уверен, что да, но я рискну повториться. Через ряд от вашего гаража был снят другой, оборудованный под жильё. Даже с печкой и умывальником. Томашевич, осуждённый и сбежавший, там жил. Сестра его навещала. Получил нормальную одежду, приобрёл цивильный вид. Купил УАЗ без документов. На ваши деньги, подаренные секретарше. Сошлись концы с концами? 29 декабря Инга должна была привести в действие взрывное устройство, чтоб взрыв в гастрономе отвлёк ментов. Она подъехала на машине. Передатчик мощный, питался от прикуривателя. Могла и отъехать метров на сто. Но увидела вас, вы даже о чём-то с ней говорили, так?

Он чуть кивнул.

– И ваша верная помощница решила убить двух зайцев одним выстрелом, то есть взрывом, дождавшись, пока вы войдёте внутрь. Софию вы пропустили вперёд, сами задержались у виноводочного, он сразу от входа. Вы ей нужны были живым, на Софию – плевать. Вот Инга и тиснула кнопку. Ошиблась дважды. Слишком поздно отвлекла ментов из Советского, из-за этого они сели на хвост Томашевичу и застрелили его. Деньги из сберкассы пропали. Не уверен, но предполагаю – Инге они не достались. Вторая её ошибка была убивать вашу жену, пусть – не специально. Тем самым запустила цепочку событий, уложивших её на стол в морге. Вы, правда, тоже торопились. Как вы её заставили проглотить столько отравы, не знаю. Но лучше бы унесли с собой мокрую подушку, где разлито растворённое снотворное. Конечно, прокуратура крепко зажмурила глаза и даже не изъяла подушку. Если та высохла, на ней, конечно, уже спит Элеонора? Простите, но я не поверю, что окрик прокуратуре «не трогать» стоит дёшево. Лучше было бы обойтись без крайностей и спокойно управлять бизнесом, верно?

– Бля!.. Что мне теперь с этого?!

– Инга и её брат мертвы. Но я точно знаю, остался ещё один неизобличённый сообщник. У него компра на вас. Через какое-то время начнёт гадить. А девичью фамилию Элеоноры вы знаете? Что касается друзей... Когда вы узнали, что Кучулория ведёт себя подло? Я бы сразу предупредил, взглянув только на фотографию. У вас – целая империя, Евгений Михайлович, но в ней масса дырок в системе безопасности. А я живу на зарплату лейтенанта, двести сорок за должность и погоны плюс форма, паёк и прочая дребедень. По мелочам не беру ни копейки слева. А с вами могу сыграть крупно. Не отмажу вас, как высокие покровители, но в моих силах предотвратить некоторые неприятности, и это обойдётся вам намного дешевле.

– Сколько?

– Это уж вы сами решайте, Евгений Михайлович. Вы умеете мотивировать людей, – Егор достал из заднего кармана джинсов сложенную пополам фотку, где Гиви вцепился в жену Бекетова, и двинулся к нему. – К сожалению, не всегда отличаете друзей от врагов. Вас предали, а вы почти полгода не знали о предательстве.

Фотография на миг отвлекла. Напряжённо следя за зрачками, Егор уловил этот миг, как в карате, только противник грозил не ударом ноги, а выстрелом в голову.

Удар ногой вышиб пистолет. Ещё до того, как оружие упало на ковёр, Егор провёл молниеносную серию ударов и с изумлением понял, противник взял на блок два из трёх, последний лишь чуть скользнул по голове.

Дрался Бекетов чётко, экономно. Но вряд ли посещал спортзал два-три раза в неделю. Да и разница в возрасте сыграла не в его пользу. В отличие от киношных поединков с криками «кия» и хрустом ломающихся костей, а также грохотом разлетающейся на куски мебели, в течение десяти секунд были слышны только глухие звуки ударов, топот ног по ковру и хриплое дыхание Бекетова, пока он не рухнул на ковёр.

Поставив ПМ на предохранитель, Егор сунул пистолет в карман и принялся за соперника. Обыскал. Потом крепко связал запястья за спиной брючным ремнём, рукавом рубашки – ноги. Другим оторванным рукавом залепил ему рот.

Бекетов зашевелился, замычал, пытаясь выплюнуть кляп. Егор безжалостно замотал его в ковёр. Хотя – почему безжалостно? Так теплее.

Кроме пистолета с полным магазином, в число трофеев попали ключи и бумажник. В нём – больше тысячи рублей и для чего-то двести долларов пятёрками и десятками.

Аккуратно выглянул на лестничную площадку – никого. Спустившись вниз, махнул рукой, стоя в дверном проёме, и вернулся в квартиру.

Грузины появились через пару минут.

Егор размотал ковёр, предъявив товар лицом. Вахтанг немедленно врезал ему ногой в живот. Бекетов замычал и сложился, как перочинный ножик.

Егор достаточно грубо заставил связанного распрямиться и снова скатал ковёр.

– Я ухожу. И жду вас у машины с Бекетовым. Вы же подбросите меня обратно в Смоленск?

– Нам самым несты этого кабана?! – возмутился Вахтанг.

– Переноска ковра русским в компании с кавказцем будет гораздо заметнее. Проблема в том, что он начнёт брыкаться.

Вахтанг нащупал голову Бекетова через ковёр и пальнул, плотно приставив к ворсу короткоствольный револьвер. Выстрел прозвучал негромко.

– Нэ начнёт. Дэло сдэлано. Уходым.

– Нет, Вахтанг. Так не пойдёт, дорогой. Тело быстро обнаружат. У Бекетова были очень серьёзные покровители. В тюрьму вас не посадят, а вот замотать в ковёр... Вы – мои клиенты. Я не хочу, чтоб вас постигла судьба Гиви.

Братья обменялись короткими репликами по-своему. Амиран кивнул в знак согласия и протянул ключи:

– Аткрой багажнык.

Егор выскочил из подъезда, натянув капюшон максимально низко, пригнулся, будто прятался от сильного встречного ветра. Отомкнув багажник, сам забрался в салон «Волги» и скукожился на заднем сиденье, представляя, как Лёха Давидович производит поквартирный опрос жильцов дома, и ему сообщают весьма характерные приметы троицы, а также кучу других волнительных подробностей.

Наконец ковёр занял место в багажнике, изрядно запыхавшиеся кавказские мафиози – переднее сиденье. Бекетова они не несли, а волокли, его тело весило, наверно, почти столько же, сколько те вместе взятые.

Не испытывая никакого восторга от мёртвого пассажира сзади, Егор уточнил: куда мы его везём. Оказалось, что братики приготовили место утилизации ближе к Смоленску, ожидая найти клиента там. Что придётся тащить мёртвого добрые метров пятьсот под окнами жилого дома да ещё и ехать с ним больше трёхсот километров, они не предполагали и, если бы не настойчивость Егора, предпочли бы бросить бывшего партнёра в квартире.

Оба злились и не скрывали злобы.

Часа через четыре, когда короткий зимний день кончился, «Волга» свернула с трассы Минск – Москва на ремонтируемую местную дорогу. По случаю выходного дня строительная техника стояла у обочины, освещённая парой тусклых электролампочек.

Вахтанг метнулся к вагончикам и через минуту сообщил: пьяный сторож дрыхнет. Да и что тут красть-угонять? Асфальтоукладчик?

Дальнейшая сцена была не для слабонервных. Амиран велел Егору раздеть труп. Братки завели каток и, уложив останки Бекетова на асфальт, причём не свежий, а твёрдый старый, раскатали в тончайший блин, ничем не напоминавший человеческие останки.

Вахтанг остался за рулём, не выключая бухтящий дизель. Амиран повернулся к Егору.

– Тэпэр ты раздэвайс и лажыс.

Ствол пистолета повелительно указал куда. Под передний каток.

Хрясь!

Ребро ладони, натруженное разбиванием кирпичей, вонзилось в горло, до противности мягкое, пока ствол «макарова» смотрел на асфальтоукладчик. Многократно описанные в книжках колебания «ах, ну как можно сгубить человека» даже не приподнялись к поверхности сознания, заполненного единственным стремлением – выжить самому.

Не дожидаясь падения тела, Егор кинулся бежать, сбивая прицел Вахтангу. Стрелять по движущейся цели из короткоствола сложно.

Тот опустошил барабан, стоя во весь свой небольшой рост в кабине асфальтоукладчика. Егор поднял пистолет Бекетова, подсунув левую руку под рукоять снизу, и выстрелил четырежды. Стрелок он был так себе, только после четвёртой пули грузин дёрнулся, выпустил револьвер, который пытался перезарядить, и повалился навзничь – назад из кабины, башкой на асфальт.

Выстрелы не привлекли сюда никого. Разумный, даже услышав пальбу, спрятался бы. Зачем лезть под пули?

Потревоженной оказалась только стая ворон, недолго кружившая в небе. Серо-чёрные птицы, точнее – практически чёрные в слабом электрическом свете, стаей опустились позади асфальтоукладчика. Бекетов, ещё часа четыре назад – крутой бизнесмен, менявший, а при желании и убивавший молоденьких секретарш, превратился в корм для трупоедов.

Братья заняли место покойного олигарха в «Волге», укрытые сверху дырявым ковром. Стало очевидно, почему они переменили решение и согласились тащить Бекетова под Смоленск. Чтобы позаботиться и о нежелательном свидетеле, заодно сэкономить пять тысяч.

Захлопнув заднюю дверь, Егор принялся ломать голову, что делать дальше. Просчитанные варианты-заготовки как поступить с кавказцами, если те вздумают начать нечестную игру, полетели в отбой.

А, семь бед – один ответ. Да и в Минск возвращаться надо.

Конечно, около асфальтоукладчика остались стреляные гильзы, в полумраке их искать нереально. Но если рядом не сохранилось других следов происшествия, подумаешь – гильзы. Их снег припорошит.

Плохо, что нет водительских прав, а техпаспорт выписан на другую фамилию, досадовал он, садясь за руль. Выручит или не выручит липовая ксива старшего лейтенанта, вопрос... К тому же, если всё же остановит гаишник, не привлечёт ли его внимание груз в багажнике?

Довольно долго Егор привыкал к дубовой коробке передач, раньше катавшись только на автомате. Тем более – к рулю без гидроусилителя. Трогаясь, заглох. Излишне перегазовывал, утробно взрыкивая двигателем. Только около семи утра воскресенья въехал в гаражный массив на Калиновского с вечно поднятым шлагбаумом на въезде.

Один из ключей Бекетова подошёл к замку гаража № 616, обследованного Лёхой. Егор прикидывал, что просто выкатит битую «шестёрку» и бросит где-нибудь за кольцевой на растерзание. Но – не пришлось, распахнувшиеся ворота открыли взору пустое пространство, приглашавшее на постой «Волгу» с двумя жмурами. Любезный хозяин убрал ломаные «Жигули» заранее.

Через день-два тёща заявит об исчезновении зятя. Или люди с «Вераса», обеспокоенные пропажей босса. Та же Элеонора. Через какое-то время кто-то обнаружит гараж. Рано или поздно это случится. Дальше сложат один плюс один и, не обременяя себя лишним расследованием, сделают вывод: Бекетов замочил двух грузин и сбежал. Нет тела – нет дела, как говорил куратор из КГБ. Останки вороны уже расклевали.

Егор тщательно обтёр тряпицей любые места, где мог оставить отпечатки пальцев, в том числе пистолет Бекетова и револьвер Вахтанга, брошенные под сиденье.

К сожалению, придётся выбросить куртку и сапоги, добытые через «Верас» благодаря Инге, а также очень удобные стройотрядовские штаны. Иначе никак, в 1982 году трассологи уже умеют работать с микрочастицами, остающимися на сиденье машины, и со следами обуви в квартире. Вдруг попадётся ещё один столь же дотошный упырь, как он сам?

На всякий случай Егор даже не пошёл через выезд, чтоб не обратить на себя внимание дежурного, а перемахнул через забор. В активе нормально – больше восьми тысяч рублей с троих, можно выбрать добротное советское в ЦУМе или ГУМе, а потом в какой-нибудь комиссионке и модное. Что делать с грузинским пакетиком кокса, он пока не решил.

«Макаров» Амирана и все оставшиеся от Бекетова патроны Егор прихватил с собой. Не забыть бы надёжно спрятать, не в общежитии, конечно.

Зачем оружие? Потому что Советский Союз 1982 года нуждается в нём, в человеке с пистолетом и без комплексов, способном помочь системе, если она не справляется из-за коррумпированности и бюрократии. Наконец-то стало понятно, для чего состоялся перенос в прошлое.

Увидев изнанку советской действительности, он рассмотрел и её лучшую часть. Таких людей, как авиамоделист Валентин, готовый корпеть сутками, лишь бы доставить радость малышам из детского дома, здесь много. Большинство.

Простые парни из его комнаты в общежитии, пусть недалёкие и провинциальные, наивные филологини с национальными мухами в голове, даже активисты-карьеристы из комитета комсомола БГУ – они порядочнее и чище многих его ровесников из 2022 года.

Надо, чтобы люди, набравшие 02 и произносящие «Алло, милиция?», действительно могли рассчитывать на помощь.

Последнее.

Стоит всё же выяснить, кто взорвал гастроном. Точно не Инга, что бы Егор ни говорил Бекетову ради отвлечения его внимания.

Глава 1

Утром в понедельник по коридору общаги прокатился непередаваемый смрад. Егор, возвращаясь из туалета, зажал нос двумя пальцами. Пока собирался на службу, в комнату забежала Настя.

– Егорушка, милый! Сделай что-нибудь! На ваш этаж заселили четырёх вьетнамцев. Они жарят на кухне солёную селёдку.

– Говорить с ними пробовали?

– Не выходит... – Настя всплеснула руками. В этот раз она была без косметики, что выдавало чрезвычайную срочность. Не подведённые глаза тем не менее оставались яркими, излучая гнев. – Лопочут по-своему. И продолжают разводить вонищу.

– Комендант?

– Сказали ему. Слышать не хочет. Иностранцы, понимаешь. Уважение надо иметь.

– Ясно. Прокурор Лунинецкого района! За мной.

На кухне орудовал субъект ростом ниже Насти, на всякий случай отставшей: вход без противогаза был небезопасен. Даже Гриня тормознул у порога. Не особо утруждаясь разговорами с азиатским братом по разуму, Егор вытащил мусорное ведро и поставил рядом с плитой.

Вьетнамец что-то пробормотал, сначала тихо, потом начал возмущаться, увидев, как указательный палец Егора выразительно ткнулся в сторону рыбы, а потом – мусорки. Сорвался на крик, когда вонючая стряпня полетела в ведро.

– Вали с кухни! – посоветовал ему Гриня.

Но желтолицый друг решил по-своему. И напал.

Трудно сказать, почему атаку в некоторых школах восточных единоборств рекомендовано начинать с ударов ногой в прыжке. Ожидая чего-то подобного, Егор без труда поймал драчуна за щиколотку и дёрнул на себя. Через миг тот лежал мордой в кафель с выкрученными за спину руками. Со всем уважением к иностранному гражданину, как велел комендант.

– Гриня! Подкинь пару полотенец.

Далее последовала забавная сцена. Вьетнамец с плотно связанными руками и ногами только тихо постанывал, когда руки и ноги соединились в едином порыве. Взяв его за узел, словно чемодан за ручку, Егор понёс студента на первый этаж. Гриня не отставал и готов был опоздать на зачёт ради такой небывалой сцены. Никому в голову не пришло бы не то что бить и связывать иностранных студентов, советские граждане даже не дышали в их сторону.

В начале девятого комендант уже заседал за рабочим столом.

– Я вам сюрприз принёс, Пал Ильич!

Скрученное в полицейскую «ласточку» тело Егор взгромоздил прямо на стол. Опираясь на нижние рёбра, торчащие из худющего тела, сооружение приобрело некоторую устойчивость: живот – вниз, конечности – вверх.

– С ума сошёл, Евстигнеев?! Это же узкогла... Иностранец, мать его, – поправился комендант.

– Напавший на белорусского студента с использованием запрещенных приёмов карате. Простите, дорогой Пал Ильич, но наша с вами дружба кончилась. Одолжите мне бумагу и ручку, буду писать на вас заявление ректору... Уточню, ваша военная пенсия позволит прожить без зарплаты после увольнения?

Открыв рот для гневной тирады, отставник вдруг забулькал и опустился в кресло.

– Что... что ты хочешь сказать, сволочь?

– Что во вверенном вам общежитии грубо нарушены все мыслимые и немыслимые правила. Перечислить? Правила пожарной безопасности – раз! Этот комнатный уродец так раскалил сковороду, что на ней бушевало пламя. Правила санитарии, потому что в жилых помещениях невыносимый смрад, это два. Нарушен общественный порядок, потому что эта бесхвостая макака ударила советского студента – меня. Наконец, вы только что публично в присутствии свидетеля оскорбили представителя органов внутренних дел – меня. Я, как стажирующийся в Первомайском РОВД, приравнен к работнику милиции.

Егор врал настолько вдохновенно, что, когда оглянулся на Гриню, понял – тот тоже поверил.

– Сейчас... – начал приподниматься комендант. – Я распоряжусь.

– Сидите, задержанный! – Егор пихнул его в плечо. – Для начала составим протокол. Гриня, мне нужно ещё двух человек – понятых на осмотр кабинета. Где этот субъект хранит взятки за то, что закрывает глаза на безобразия? Или он спиртным берёт взятки?

По несчастным глазам пенсионера несложно было догадаться: бутылка, полная или початая – неважно, здесь обязательно сыщется. И никаким «честным партийным» не доказать, что она не взяточная. Когда Гриня исчез, тот взмолился:

– А может... как-нибудь иначе?

– Зачем?

Последовал долгий проникновенный спич про то, как тяжело живётся пенсионеру, без пяти минут фронтовику, правда, немного опоздавшему на фронт.

Егор обшмонал вьетнамца и обнаружил в кармане штанов студенческий билет.

– Пал Ильич! С учётом наших прежних отношений пойду вам навстречу единственный раз. Он же и последний.

– Да-да! Что надо сделать?

«Ласточка» не слишком плавно опустилась на пол, освобождая столешницу.

– Пишите: ректору Белорусского государственного университета... Кто у нас там?

– Белому Владимиру Алексеевичу...

Комендант старательно выводил буквы, словно от этого зависела его жизнь.

– Сообщаю, что за грубое нарушение общественного порядка, правил пожарной безопасности и санитарии из общежития номер четыре выселен...

– Не имею права!

– Хорошо. «Санитарии» дописал? Дальше: изъят пропуск у студента Хуиинь Хыу Ха. Прошу рассмотреть вопрос о его выселении из общежития и отчислении из БГУ.

– Буду жальявотса! – просипела «ласточка» и заткнулась, получив пинок в бок.

– Штемпель общежития и подпись... Спасибо!

Вернулся Гриня в сопровождении двух третьекурсников. Вся комната была в сборе.

– Пацаны! Стучать – благородное дело, если ради благородной цели. Как говорится, дятел – полезная птица. Пишем заявления ректору.

Он продиктовал. К докладной коменданта приложилось четыре листка показаний очевидцев. За две неполных рабочих недели Егор уже усвоил, как работает советская бюрократия. Лишь только бумага попадёт в канцелярию БГУ и получит входящий номер, заработают шестерёнки огромного механизма. Любому чиновнику, включая ректора, в подобной ситуации проще выгнать студента, пусть даже из самой что ни на есть братской страны, чем потом объясняться и что-то доказывать.

Гриня вызвался лично отнести бумажную бомбу в главный корпус.

– Этого – развяжите, – попросил Павел Ильич.

– Вы уж как-нибудь сами, – вежливо улыбнулся Егор.

Из-за разборок с вонючкой он опаздывал на утреннюю пятиминутку. Но и оставить без внимания – никак. Студенты рассказывали, что на Октябрьской, где целый корпус общежития отдан иностранцам из «братских» народов, вообще хреново. Поляки, венгры и гэдээровские немцы там единичны, основная масса прибывает из малоразвитых народов третьего мира, куда СССР стремится принести свет социализма. Особенно наглели чернокожие. В мире капитала они – презираемые ниггеры, здесь же – голубая кровь и белая кость на фоне аборигенов. Вьетнамцы ещё даже ничего на фоне африканцев, но правильнее не давать спуску.

Вот только с каждым не поступишь, как с Хуиинем. Не поставишь на конвейер. Из блеяния коменданта проистекало, что азиатское счастье подвалило до марта. Из нескольких комнат белорусских старшекурсников, уехавших на практику, заставили убрать вещи. В общежитии на Октябрьской начат ремонт, жёлтых и чёрных распихивают куда могут, почему-то не дождавшись летних каникул.

То есть жареная селёдка и прочие радости соседства с вьетнамской молодёжью будут повторяться.

Разглядывая носки собственных сапог, пока троллейбус тащился в сторону Толбухина, Егор вдруг придумал выход. Когда окончились совещалки во всех отделениях, отправился к Давидовичу и Васе-Трамваю.

– Привет, мужики! Помощь нужна.

– Отдельным поручением на имя начальника оперативно-розыскного отделения, он поставит резолюцию, тогда заходи, – уныло отмахнулся Василий.

– Лёха, поможешь? Ты же не бумажный червь, как твой товарищ напротив.

– Он не бумажный червь, а плоский. По нему Папаныч катком проехал.

При упоминании о катке-асфальтоукладчике что-то дзинькнуло внутри, как плохо натянутая и случайно задетая струна. Егор постарался не выпустить всплеск чувств наружу.

– Короче, у меня беда, пацаны. В общаге комнаты отдают вьетнамцам. А их любимое блюдо – жареная солёная сельдь.

– Тебе противогаз нужен? – спросил «плоский червь».

– Квартира. Пантелеич кавказцу Гиви сдавал. Тот разбился на машине. Квартира свободна. Прибраться – и можно жить.

– Пантелеич взвоет, кавказы ему деньги платили, – резонно заметил Лёха.

– Я тоже заплачу. Сколько такая стоит?

– Не знаю. Рублей, может, пятьдесят в месяц, – прикинул лейтенант.

– Заплачу. У меня остались стройотрядовские. Всё одно лучше, чем дышать жареной селёдкой. В общем, мне нужен Пантелеич и веское отеческое слово зонального сыщика отдать эту берлогу лично мне. Бухать не пущу! Но вот с девушкой уединиться – это святое. Посторонюсь на часок.

Заручившись обещанием поддержки, Егор честно впахивал часов до пяти на благо следствия. В этот день ему упало в производство первое очевидное уголовное дело, то есть где злодей был известен. А именно – семейный деспот, избивавший жену. Три подтверждённых факта за год – статья за истязание.

Вызванная на допрос потерпевшая была весьма неплоха с виду, хоть и чуть старше Егора. Тот даже подумал подкинуть её телефончик страдальцу Лёхе, как только изверг-супруг отправится в места не столь отдалённые, а разведёнке понадобится утешение. Правда, намерение довольно быстро растаяло по мере допроса.

– Бил он меня, бил! Не только вчера! В августе бил! До сих пор на ноге синяк остался!

– Гражданочка... Январь на дворе, – попробовал возразить Егор, но вызвал совершенно неожиданную реакцию.

– Глядите!

Одетая в тонкие колготки, несмотря на мороз, потерпевшая задрала юбку до ушей и продемонстрировала стройные бёдра. Колготки, правда, снимать не стала.

– Опустите.

– Нет, ну вы видите?

Она приблизилась и шире расставила ноги. Действительно, на левом бедре с внутренней стороны вроде бы наблюдалось какое-то пятно. След ушиба, пигментация кожи или просто грязь на колготках, Егор не стал выяснять и нехотя кивнул.

Женщина неторопливо опустила и одёрнула юбку, после чего принялась расстёгивать блузку.

– Зачем?

– Другой синяк остался на груди около соска. Сейчас сами убедитесь!

– Верю, верю! Не нужно.

С помощью Вильнёва, наблюдавшего за потугами стажёра с едва сдерживаемым гоготом, Егор составил постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы для установления характера и тяжести телесных повреждений, вручив его доморощенной стриптизёрше. Когда за ней захлопнулась дверь, простонал:

– Его же отмажет любой адвокат! И ни один суд не поверит этой дурище.

– Дурак ты, Егор, хоть и отличник. Она же тебе ясно намекнула: можешь меня трахнуть, если посадишь мужа. Прелести демонстрировала. Неужели не клюнул?

– Ну её! Стрёмная.

– Молодец, кадет. Соображаешь. Поставишь палку, а потом огребёшь неприятностей по самое немогу. С такими – только сугубо официально. Будут ещё нормальные бабы, на любой вкус, не спеши. Через следственный кабинет столько проворачивается... А ноги у неё ничего так. Ладно, хватит писькострадать. Допрашивай мужа.

Какие-либо опасения по поводу судебной перспективы дела рассеялись, когда домашний тиран признался во всех заявленных его благоверной эпизодах бития и ещё в нескольких, горестно добавив:

– Дура конченая! Не бить такую невозможно.

Как бы он ни оценивал её интеллект, упорства даме было не занимать. Видимо, снимать побои она рванула со скоростью кометы, потому что уже буквально минут через сорок раздался звонок из судмедэкспертизы живых лиц:

– Следователя Евстигнеева.

– Слушаю.

– Ваше имя-отчество?

– Егор Егорович.

– Так слушайте, Егор... гм... Егорович, – телефонный собеседник наверняка догадался, что сотрудника, составившего постановление о назначении экспертизы, пока ещё редко зовут по отчеству. – Потерпевшая утверждает, что у неё на внутренней стороне бедра, ближе к паховой области, имеется гематома.

– Ну и?

– Нет там никакой гематомы.

– Так и пишите, что нет.

– Дело в том... – эксперта начало пробивать на хи-хи. – Дело в том, что она утверждает, будто этот синяк, как и другой – на молочной железе, получен от побоев полгода назад.

– Дичь.

– Согласен. Но она убеждает меня, что молодой следователь лично рассмотрел оба синяка – у влагалища и у соска. Я даже боюсь вообразить, при каких интимных обстоятельствах вы всё это обозревали, – Егор не нашёл что возразить, и эксперт закончил, почти дословно повторив совет капитана: – У вас неплохой вкус на женщин, молодой человек, но от таких держитесь подальше. Есть у неё и пара свежих синяков, напишу «лёгкие без расстройства». Один, правда, больше похож не на след удара, а на засос. Сказать, где?

Он не сказал и положил трубку, сохранив интригу.

Примерно представляя, что говорит эксперт, Вильнёв откровенно развлекался.

– Ничего-то вы не смыслите в женщинах, пан капитан, – осадил босса Егор. – Она не предлагалась мне, а обеспечивала себе аргумент в духе «следователь видел».

Под ворчание начальника он сорвался из РОВД довольно рано – около пяти вечера, солгав, что решил допросить свидетелей по нераскрытым делам («глухарям») по месту жительства на Калиновского, тем более один из висяков действительно был оттуда родом. Спешил, потому что к 17–30 Говорков пообещал притащить на опорный Пантелеича.

Участковый сдержал обещание. Что любопытно, хмырь пребывал в достаточно приличном состоянии, пусть в той же липкой куртке и в летних сланцах с открытым верхом, но довольно трезвый и без выхлопа «после вчерашнего».

Поздоровавшись с капитаном, Егор приступил к операции «съём жилья».

– Пантелеич! Сколько тебе Гиви платил в месяц?

– Пятьдесят! И ещё наливал.

Не надо было иметь талант экстрасенса, чтобы понять: врёт.

– Соседи говорили, ты за сорок его едва уговорил. А проставлял он тебе всего-то пару раз. Ты что, вздумал милицию обманывать? – помог Говорков.

– Ну... дык...

– Короче. Я снимаю твою квартиру. Пока на год. Даю сорок пять рублей в месяц.

– Егор, смотри – аккуратнее, – предупредил участковый. – Он на сорок пять уйдёт в запой. Потом прибежит: дай выпить. И так до конца месяца будет душить.

– Да не... Я по чесноку... Ты ж меня знаешь, начальник!

– Сделаем так, – решил Егор. – Буду давать по пятнадцать рублей три раза в месяц. Смотри, откажешь мне и сдашь кому-то другому... Капитан! Он же нигде не работает?

– Естественно. Какой из этой рванины работник?

– Вот! Пантелеич, сейчас участковый выпишет тебе официальное предостережение по тунеядке. Начнёшь залупаться или строить мне какие-то подляны с квартирой, живо отправишься на зону. Пошли, сдашь мне жильё честь по чести.

– Так Гиви мне до конца месяца проплатил...

– Ух, какой честный! Гивина квартира где-то на кладбище в Москве, на два метра под землёй. Радуйся – и от грузина уплачено, и от меня получишь.

Тот натянул на башку замусоленную шапку.

– Разве с мусорами поспоришь...

По пути на Калиновского, 70 он пытался набить цену, рассказывая, какая хорошая квартира, мебель целая, телефон есть, ковёр на полу – тоже практически целый. Егор же думал о том, насколько он в длинном сером пальто и шапке-ушанке из кролика отличается от себя самого субботнего, когда суетился с кавказцами у этого дома. И уж точно кто-то должен был заметить, как джигиты тащили к машине свёрток с дохлым директором «Вераса».

Именно на отсутствие ковра он указал Пантелеичу.

– Был ковёр! – возмущённо причитал пьянчужка.

– Ты его пропил?

– Не-ет! Клянусь – нет! Какой хороший был ковёр, почти новый... Нам на свадьбу дарили.

Если чадо, рождённое в браке после той свадьбы, отбывает срок, и не по малолетке, действительно, хороший ковёр, главное – почти новый.

– Пантелеич! Замок не взломан. У кого есть ключи кроме тебя и Гиви?

– Не знаю... Наверно, у Евгения Михайловича... Это начальник такой большой. Друг Гиви.

– То есть здесь проходной двор. Теперь слушай сюда! – Егор прихватил деда пальцами за куртку и развернул лицом к себе. – Я поменяю замок. Ключи отдам, когда съеду. За деньгами будешь приходить в РОВД, заранее позвонив, понял? Сюда не шастать.

– Дык я...

– Понял?! Или хочешь сесть? Тогда я у твоей жены за тридцать рублей эту хату сниму!

С причитаниями, что «ментов хлебом не корми – дай обидеть честного человека», Пантелеич отдал ключ и расписался на листке в получении пятнахи.

Оставшись один, Егор смекнул, что заключил очень выгодную сделку. Следы его сапог могут остаться только здесь, в этой квартире, а он её законный пользователь. Так что избавляться от обуви не нужно!

Телефон есть, но отключен. Если за неуплату, то Пантелеич попал: с него вычет.

Нужно ещё разобраться, как вносится квартплата. Вроде бы в СССР она символическая, но всё же...

Сделав ревизию содержимого жилища, вообще-то довольно жалкого, но всё равно на порядок лучше общаги с вьетнамцами и прочей дружбой народов, он отправился за вещами.

В комнате было многолюдно. Её середину занял азиат необычно высокого роста и раскормленной комплекции. Утренний любитель жареной селёдки вроде бы ошивался в коридоре, но тут без гарантии: для Егора они казались на одно лицо.

– Что происходит?

– Да вот... – смущённо произнёс Гриня, сжимавший ручку и бумагу, намереваясь что-то писать. – Пришёл товарищ, председатель вьетнамского землячества. Рассказал про горестную судьбу студентов. Они получают от БГУ сорок рублей стипендии, двадцать сразу отдают Родине. Если того, кто готовил селёдку, отчислят...

– Его зовут Хуиинь. «Инь» – лишнее, – подсказал Егор.

Жирный вьетнамец засопел, но смолчал.

– Ну да. В общем, этот товарищ уговорил нас написать заявления, что никаких претензий не имеем.

– Гриня, ты же собираешься стать прокурором. Совсем идиот? Хочешь, чтоб в твоём личном деле лежало собственноручное признание, что ты оклеветал честного вьетнамского брата? Впору тебя самого отчислять.

– Вы же Егор Евстигнеев? Из комитета комсомола? Какой пример подаёте товарищам, призываете к неуважительному отношению к вьетнамским братьям, – на довольно чистом русском языке бросил азиат.

– Неуважительному? Слушай ты, скотина жирная. Советский Союз бесплатно вас учит, предоставляет общежитие, платит стипендию. На месте твоего Ху*ина мог бы заниматься белорусский студент. А эта мразь не то что спасибо не сказала, провоняла своей селёдкой всё общежитие, что дыхнуть невозможно. А когда ему объяснили, этот каратист недорезанный пытался ударить меня ногой в голову. Скажи спасибо, что я этому уроду вообще ногу не вырвал. Мужики! Я что-то неправильно сказал?

По тому, как соседи по комнате отложили ручки и бумагу, Егор понял: парни, наконец, въехали в ситуацию адекватно.

– Я так не оставлю, Евстигнеев. О ваших поступках узнает комитет комсомола университета, – азиат бочком протиснулся к двери.

– Вали!

Когда толстяк скрылся, Гриня приуныл.

– Допустим, одного ты на место поставил. А остальные? На четвёртый лаосцы заехали. Знаешь, что они делают? Нанизывают на вязальные спицы куски сырого мяса и вялят на батарее. Причём в общей комнате, где стоят парты для занятий.

– Оно же протухнет.

– Да, Егорка. Уже сегодня воняет. Завтра червяки полезут. Эй, ты что делаешь?

– Собираю вещи. Снял квартиру. Теперь, пацаны, вы сами давайте, сражайтесь. Не сможете за себя постоять, будете дышать вьетнамской селёдкой и искать в постели лаосских червей.

Накидав в спортивную сумку самое необходимое, он отправился наверх в 404-ю. Все четверо обитательниц корпели над книжками, просто глаз радуется.

– Привет, гнездовье красоток. Настя! На два слова.

– Только на два. 20 января самый жуткий экзамен, потом еду в Гродно.

В коридоре он рассказал про квартиру на Калинина.

– Ой... Я бы к тебе попросилась. Но у меня месячные... И здесь мне плохо, вот только вьетнамская селёдка выветрилась, как потянуло мясной тухлятиной. Лаос!

– Ты – настоящая интернационалистка, дорогая. Ненавидишь все народы мира в одинаковой степени. Ладно. Собирай вещи, переночуешь у меня две ночи. Будем дружить, раз нельзя ничего другого. Хоть вызубришь свою филологию, не провоняв трупом. Там, правда, тоже уборка нужна.

Она бросилась ему на шею, чмокнула, а потом нырнула в комнату.

Пока Настя собиралась, Егор пробежался к телефону-автомату и набрал домашний Образцова.

Выслушав рассказ про вьетнамского нахала и пообещав помощь, надо понимать – через куратора иностранных землячеств в БГУ, майор вдруг спросил:

– Ты «Песняров» любишь?

– Слышал, конечно. Не так, чтобы фанат...

– Не фанат мне нужен, а проверенный и надёжный человек. Хочешь съездить с ними летом в турне по Южной Америке?^[19]

– Так у меня военные сборы...

– Сдашь экзамен по военке экстерном. Не вопрос.

– И прежнее дело я не закончил.

– Так не завтра же вылетать. Заканчивай. С Виктором я договорюсь. Остальное – при встрече.

Это означает: «не телефонный разговор». КГБ боится говорить что-то секретное по телефону, так как телефоны прослушиваются... тем же КГБ. Но другим управлением.

В троллейбусе с Настей они начали обсуждать домашне-хозяйственные проблемы, словно женаты не менее года. Правда, увиденное в квартире отнюдь не обрадовало девушку и нагнало тучу на конопатый лобик.

– Полы я вымою прямо сейчас. Кухню и туалет так сразу не отодрать, потерплю до двадцатого. Но здесь же нет чистого белья!

Действительно, ложиться на простыни, на которых Гиви жарил местных потаскушек, не привлекало ни разу. Понимая, что жить здесь придётся как минимум несколько месяцев, Егор прикинул список самого необходимого хозяйственного, вышло под сотню рублей, и отправился в хозмаг.

Собственно, потихоньку поднимался над горизонтом ещё один вопрос, более глобальный, чем продовольственный или турне по Латинской Америке. Настя начала хозяйничать. А если, вернувшись из Гродно, захочет здесь жить и дальше?

Не семья с официальным браком, но... Де-факто – семья. Обязательства. Прошло лишь три недели со дня знакомства, но вскоре будет – а не пора ли нам завести детей.

А он готов к этому?

Глава 2

Даже если бы у Насти не случилось «этих дней», вряд ли она рисковала подвергнуться сексуальной агрессии. Не притронувшись к учебнику и конспекту, барышня до ночи драила квартиру, обрадовавшись принесённым Егором моющим средствам, а потом, едва хлебнув чаю и ополоснувшись, уснула, едва только рыжая голова коснулась подушки.

К Егору сон не шёл. Не только из-за будоражившей близости девичьего тела в постели, хоть и это тоже не сбросить со счетов. После трёх сумасшедших дней и двух ночей следующую, с воскресенья на понедельник, он проспал мёртвым сном в общаге и не поднялся бы, даже если бы вьетнамец начал жарить солёную сельдь прямо у них в комнате. Теперь выпало время расслабиться и подумать.

Конечно, это сверхнаглость: вселяться в квартиру, где он с двумя кавказскими бандитами убил Бекетова. Пусть даже сам не стрелял. Но кто заманил сюда кандидата в покойники, вырубил, замотал в ковёр? Суд однозначно, коль до него дойдёт дело, признает подсудимого Евстигнеева организатором и исполнителем убийства группой лиц по предварительному сговору. Доказать необходимую оборону, когда мочил подельников, вообще невероятно. Так что – умышленное убийство двух и более человек, вышак.

Значит, никаких судов.

В оперативной сводке за 18 января заявы о пропаже Бекетова нет. Скоро его начнут искать. Лёха расскажет и про эту квартиру, и про гараж.

Квартира – не проблема. Следов здесь после Настиных стараний не нашлось бы и даже с техникой XXI века, не то что с нынешней. А квартира наверняка окажется в поле зрения из-за ковра, которым укрыты трупы. Ковры в СССР похожи как братишки, кроме настенных с оленями, но тот же Лёха запросто сложит один плюс один и вспомнит, откуда ковёр.

Так... В ближайшие дни нужно купить какой-то палас и кинуть на пол. Держать наготове версию, что ковёр пришлось выбросить из-за вони.

Поразмыслив, Егор пришёл к выводу, что скрывать происхождение ковра с дыркой от пули – глупо. Пантелеевич знает, что из его райского уголка ковёр пропал. И соседи из окон точно видели, как кавказцы тащат ковровый свёрток с телом.

Но палас не помешает. Без него холодно становиться на пол босиком.

А тот ковёр придётся убрать, порезать на куски и скормить какому-то мусорному контейнеру. Как ни противно возвращаться в гараж и снова лезть в «Волгу» с трупами. Без вариантов – за собой нужно подчищать. Тогда не останется главной ниточки, ведущей от жмуров в гараже к квартире на Калиновского, 70. Вдруг пронесёт, тогда к Пантелеичу и жильцам не будет вопросов о происходившем тут 16 января.

Пистолет, наркотики и часть денег...

Сейчас они рассредоточены в двух заброшенных могилах на Московском кладбище, как раз в крайнем ряду, примыкающем к забору гаражного кооператива. Прикрыты отвалившимися плитками и присыпаны мусором. Потеплеет, земля отмёрзнет, вот тогда их стоит прикопать получше. Например – в лесополосе за «Трудовыми резервами».

Остальное? Остальное пока терпит.

За этими мыслями Егор уснул без сновидений. Дух Бекетова, умерщвлённого чуть более двух суток назад всего в паре метров от их общего с Настей лежбища, не приходил и не тревожил.

Утром, когда вернулся с пробежки, она уже проснулась и колдовала на кухне. Правда, при минимуме колдовских ингредиентов.

– Оставлю тебе двадцать рублей. Гастроном тут недалеко, прикупи поесть. В том числе на завтра, когда меня бросишь.

– Не надейся избавиться от меня надолго. Вернусь к первому февраля. Ты скоро сегодня?

– Не скоро. Вторник же. С работы помчусь на тренировку. Можешь учиться сколько влезет. Но вечером будь дома. Ключ один. Я потом поменяю замок, – он не сказал «дам тебе запасной ключ», хоть Настя наверняка ожидала. Но произнести что-то ободряющее следовало, и он добавил: – Ты так классно навела чистоту! Никогда бы не ожидал, что за три часа можно столько успеть.

– Без меня разводи свинство какое хочешь. А я люблю порядок.

Запечатлев братский поцелуй на её челе, более страстный привёл бы к непредвиденной задержке, и плевать на «эти дни», Егор потрусил к конечной троллейбуса на Кедышко.

Путь пролегал мимо трёх столбиков.

Чистенькая белая «шестёрка» Инги, теперь уже Элеоноры, стояла на прежнем месте, припаркованная по-женски криво. А вот вишнёвая с чёрными «очками» лишилась переднего колеса и сиротливо опиралась на кирпич. Шантрапа заметила, что «Жигули» несколько дней стоят без движения, занесённые снегом, грех не раскулачить.

Он шёл вниз по Калиновского. Гастроном уже заработал, принимая первых утренних покупателей – с восьми. Следы взрыва исчезли.

Кража колеса с машины Бекетова ускорит начало суеты вокруг его исчезновения. Неприятный поход в гараж к Амирану и Вахтангу откладывать нельзя. Но и в ближайшие сутки – вряд ли. Настя не должна знать, что он зачем-то слинял ночью.

Сев на троллейбус на Кедышко, Егор поехал в РОВД. Мимо «Вераса», ещё закрытого. История с ним не закончена.

День прошёл в обычной суете. В обеденный перерыв Егор заскочил в ближайший гастроном на Толбухина и прикупил две по ноль-две «беленькой», проставив их Лёхе за квартиру.

Тот мрачно заметил:

– Ну что возьмёшь со следователя? Две по двести стоят как одна ноль-пять. Сто грамм подарил государству!

– Это мой вклад в фонд войны в Афганистане. Лёха, я же неспроста. Ноль-пять вы бы в розыске расписали. А так – по двести тебе и Гаврилычу. Донесёшь ему, не расплескавши? Сам не могу, у меня вечером треня.

Лёха взвесил водку в ладони.

– Всё равно – спасибо. Вечером иду в рейд по району. Вот и согреюсь.

– Так в гаражи зайди. К Томашевичу. Там буржуйка есть.

Егор повернулся к двери, но Лёха его остановил.

– Может, не в своё дело нос сую. Но... Ты – как? После Инги?

– Никак. Хреново. А что делать? Вызывать Бекетова на дуэль, попросив у тебя табельный «макаров»? Или тихо открутить ему башку в подъезде? Лёша, это не закатки с огурцами красть. Ты же первый меня найдёшь и повяжешь. Она сама себя сгубила, хоть много раз предупреждал. Просил даже – беги! Нет, хотела и дальше раздвигать ноги, ожидая выходного пособия. Не раздвинула, так протянула. Да, убийца остался безнаказанный. Так это система наша гнилая виновата. И мы с тобой – часть гнилой системы. Но другой нет.

– Ты прав. Из-за чужой подстилки в петлю лезть не стоит. Давай-ка я лучше вечером к тебе греться забегу, после тренировки?

– Не сегодня. Я сразу с девушкой заселился. Но завтра она уедет.

– Деловой подход! – одобрил Лёха. – Быстро нашёл замену. Мне бы так...

Посмеиваясь про себя, потому что сыщик здорово переоценивал его успехи на амурном фронте, Егор сорвался из РОВД на полчаса раньше, чем требовалось, чтобы прибыть на тренировку к 19–00 заранее. Около спорткомплекса открыл дверцу и сел на переднее пассажирское сиденье «Волги».

– Здравствуйте, Николай.

– Привет, Егор. Называешь меня на «вы», но без отчества?

– У меня непосредственный начальник в следствии – Николай, «вы» и без отчества. Не взыщите.

– Ладно. Слушай. Я понимаю, при поступлении к нам ты попросишься к Виктору Васильевичу. Но есть одна проблема, и я хотел тебя привлечь. Ты же на гитаре играешь?

– Балуюсь.

– Английский?

– To be, or not to be, that is the question^[20].

– О* * *еть! – перебил Образцов, обычно к матерным оборотам не склонный. – Даже не знал. Произношение – просто диктор!

– Почему-то английский не забылся, когда падал с полки в поезде. Вы про «Песняров»?

– Да. Скоропостижно скончался один из техников. Наш человек. Нужен кто-то, если не из ансамбля, то хоть из персонала, чтоб информировал о настроениях.

– Анекдот, – вспомнил Егор. – Зарубежные гастроли, скрипач докладывает художественному руководителю: скрипку Страдивари украли! Тот успокаивает: купим другую, новую. Музыкант: вы не понимаете, товарищ майор, она мне дорога, как вам – маузер Дзержинского.

– Смешно. Но вернёмся к «Песнярам». Конечно, к ним приставлен «помощник художественного руководителя» капитан Волобуев. Но они же знают его профессию. При нём следят за языком, даже пьяные.

– А вы хотите меня внедрить как сексота. Не проще ли завербовать кого-то из техперсонала?

– У Волобуева не получилось. Мулявин сам отбирает каждого. Потом новичков проверяет хитрый еврей Даник Дёмин, осветитель и заодно помощник администратора ансамбля, мимо него ни один наш не проскочил. Я тебе тоже анекдот расскажу, всего из одной фразы: уезжает за границу на гастроли большой симфонический оркестр, возвращается малый камерный. В США «Песняры» могли бы заработать миллионы долларов. А они получали суточные два доллара в день. Если сбегут хотя бы трое – Мулявин, Мисевич и Кашепаров, возникнут американские «Песняры», а у нас начнётся звездопад. С погонов. С Мулявиным, надеюсь, проще, его жена, актриса Светлана Пенкина, беременна. Ей в середине лета рожать.

– Не бросит?

– Вряд ли. Но гарантии нет. Мулявин пьёт. А вдруг ЦРУ выберет момент и подложит под него опытную соску, тот забудет жену? Или скажут: оставайся, мы выменяем Пенкину на арестованного советского шпиона. Выбирай: или будешь жить в убогой «трёшке» в Минске или в собственном особняке на берегу Атлантики. Ездить на «кадиллаке» и учить детей в Гарварде.

– Заманчиво.

– Первая гастрольная страна – Мексика, для ЦРУшников – родной дом. Пик славы «Песняров» прошёл, они ругаются. Их бросил Борткевич, лучший тенор. Но бабы и сейчас на них вешаются как шальные. И все в ансамбле – бабники. На приманку между ног летят, как бабочки на огонь.

– Предлагаете мне влиться в ряды бабников? – Егор представил себе, как радостно ухватился бы за подобную возможность Лёха. Наверняка отсвет славы падает и на технарей, даже рабочих сцены. Если не удалось отдаться солисту, то хотя бы осветителю... Он видел подобных фанаток, когда в Москву приезжал Джастин Тимберлейк. Девки рыдали, бросались на ограждение и охрану, вопили: «Джастин! Я люблю тебя», «Джастин! Возьми меня!» Будто он понимал по-русски.

– Ты против?

– Как комсомолец я против беспорядочных половых связей. А как патриот без колебаний принесу себя в жертву похоти. Но мне пора на тренировку.

– Договорились. Да, Егор... Ты ничего не сказал Сазонову про провалы в памяти? Про документы, что я тебе давал читать в тренерской?

– Николай Николаевич, не надо думать, что я враг самому себе. Тем более уже много вспомнил.

– Например?

– Например – с какой стороны у бутерброда масло. Кстати, я съехал из общаги, наши восточные братья сделали её невыносимой для жилья. Пометьте мой телефон на съёмной квартире.

Образцов черкнул номер в записной книжке. Заверил, что жирного прижали к ногтю. Но политику в отношении некультурных «братьев» по соцлагерю никто менять не подумает из-за смрада в общежитиях.

– Николай, когда я уезжал из общаги, видел сценку – негр из комнаты вытаскивает полуодетую девицу с филфака, отпихивает на коридор и захлопывает дверь. Она стучится в дверь, орёт как резаная: ты мне джинсики обещал! Если такова политика «дружбы народов», то она удалась.

– Назови фамилию и курс этой блядушки.

– Не дождётесь. Играем по-крупному. Для мелких доносов вербуйте кого-то из молодняка. А... и чуть не забыл. Передайте Аркадию, – он отдал, наконец, фальшивое милицейское удостоверение. – Николай! У меня есть пожелание. Нет, даже условие. О моей работе на вас знает толпа людей. Вы, Сазонов, Аркадий, техник, делавший мне ксиву. Хватит! Я на связи только с вами и, может быть, с Сазоновым. Пусть художественный руководитель с маузером Дзержинского даже не знает, что в «Песняров» внедрён новый сексот.

– Пока ничего не могу обещать.

– Обещайте другое. Если имела место необычная смерть, наверняка производилась проверка прокуратурой. Или возбудили уголовное дело, или отказали в возбуждении. Истребуйте копию.

– Мало времени прошло. Наверно, ещё нет постановления, только рапорт Волобуева, он их сопровождал. Парень захлебнулся рвотными массами в пьяном виде. Мерзкая, постыдная гибель.

– Странно. Пьют очень многие. Захлёбываются – единицы. Почти никто. В учебнике криминалистики пишут, что так иногда маскируют убийство. Но, сами понимаете, практического опыта у меня нет, а книжные знания – это просто книжные. Ещё раз: истребуйте документы.

Егор вышел из машины. Со временем нужно обзавестись своей. С грузинских денег мог бы позволить себе слегка уставший «Москвич». Но как объяснить, откуда деньги?

* * *

Валик Бадьяров взял гитару и запел:

– Бэдя! Это же попса ниже плинтуса, – сказал Анатолий Кашепаров, и сразу не понять было, чего больше в его словах – презрения к примитиву, к которому опустился бывший участник «Песняров», или тихой зависти от того, что Мулявин заставляет исполнять всё более сложные композиции, массовому слушателю непонятные. Народу подавай «Вологду», «Беловежскую пущу», «Александрину», «Касiў Ясь канюшыну».

– Муля! Тебе тоже не нравится?

Мулявин без длинной хламиды, стилизованной под одеяния литовской шляхты, в свитере и джинсах выглядел непривычно для поклонников. Он бережно поставил свой «Гибсон» и приблизился к Валентину.

– Неплохо. Но мы растём над собой. Я каждое утро просыпаюсь часов в пять и слушаю музыку. Внутри себя. С каждым годом она сложнее. На потребу публике пусть звучит «Вологда». А понимающим – «Гусляр». Ты же консерваторский музыкант, и то до «Вологды» без нас не дотянул. Поэтому, Бэдя, при всём хорошем к тебе моём отношении, не мешай репетиции. И никакой совместной программы у нас с группой Бадьярова не будет. Ты уже раз возвращался и снова ушёл, неужели ничего не понял? Нам не по пути. Приходи вечером, посидим, нальём по маленькой. Помянем заодно. У нас помощник звукача умер, Денис. А, ты его вряд ли знаешь.

Бадьяров пожал им руки и удалился, разочарованный, из филармонии. Здесь он поймал кусочек славы на самом восхождении «Песняров». Ни «Сябры», ни его нынешняя группа до такого уровня не поднимутся.

Кашепаров и Пеня стали у микрофонов.

– Слышал бы он, что мы пишем Бёрнса, – усмехнулся Владик Мисевич по прозвищу «Змей». – Давайте не мудрить с аранжировками. Пусть будет попсовее.

– Давайте не давайте, – оборвал его Мулявин. – Ты не Леннон и не Маккартни. У нас нет Леннона и Маккартни. Только Игорь Лученок. Всё! Работаем. Зубоскалить будем позже.

Новичок Боря Бернштейн, расположившийся позади вокалистов с шикарной бас-гитарой «Фендер», предметом зависти абсолютного большинства ансамблей СССР, тихо спросил Змея:

– А чего Бэдя ушёл?

– Самостоятельности захотел. Да и КГБ считал его диссидентом. Длинный язык у Бэди. С таким кадром проблемы выезда за рубеж.

Тем временем Владимир дал знак – пишем. После длинного вступления он шагнул к микрофону и начал петь:

Музыку к этой песне написал не Лученок, а клавишник ансамбля Игорь Паливода. Была она незатейлива и вполне органична, но Мулявин с Паливодой сопроводили её таким длинным проигрышем в начале, что она воспринималась как нечто артхаусное, на редкий и изысканный вкус. Отнюдь не лёгкая-развлекательная, как её задумал шотландский поэт XVIII века. Мулявину не давали покоя лавры Давида Тухманова, организовавшего успешный диск-гигант своих песен «По волне моей памяти», в том числе со столь же древними словами. Не только основной мотив, но и аранжировки у Тухманова были на высоте. Мулявин пошёл не по пути простоты и попсовости, а максимального усложнения основной темы и аранжировок.

«Песняры» пели, крутились бобины бытового магнитофона «Грюндиг», прогоняя ленту со скоростью 19 сантиметров в секунду. У самого обеспеченного ансамбля страны не нашлось средств на нормальный многодорожечный, использовали обычный стерео. Но Мулявин и не ставил задачу записать со студийным качеством. Он намеревался отдать бобину с альбомом «Весёлые нищие» на одобрение во Всесоюзную фирму звукозаписи «Мелодия», штамповавшую пластинки «Песняров» десятками миллионов, и те разлетались как горячие пирожки. Выделят время между гастролями, и ансамбль запишет «Весёлых нищих» в Москве, в успехе музыкант не сомневался.

Когда закончили, и звукач принялся отключать аппаратуру, Кашепаров напомнил:

– В пятницу девять дней по Денису.

– Замётано, – кивнул Мисевич. – Скажу Данику, чтоб резервировал столики в мотеле.

Пенкина, третья супруга Мулявина, всегда присутствующая на репетициях, нервно поднялась со стула.

– Володя! Это обязательно?

Владимир Георгиевич глянул на супругу, потом на ребят. Решился.

– Светочка! Не по-людски не вспомнить. Он столько лет с нами. Обещаю: всё будет в рамках.

– Ты всегда обещаешь... – прошипела Пенкина, и музыканты поняли, что она уступила.

Конечно, поехать в мотель, устроив весёлую автогонку по пути туда, в ресторане принять на грудь и не менее весело мчаться обратно в Минск можно и без Мули. Но ему же тоже хочется! Чтоб во хмелю освободиться от диктата супруги.

До пятницы все вечера были заняты, после репетиции – два выступления в день. Чтобы отработать ставку, а у Кашепарова и Мисевича, например, она равнялась всего ста десяти рублям, требовалась отыграть десяток концертов. «Песняры» не брали отпусков. Месяц-два, проведённых дома в течение года, причём не подряд, а урывками, можно было считать отдыхом, но и в эти дни приходилось давать концерты.

Филармония с кучей самых разных коллективов, едва собиравших ползала, если только пригонят военных, студентов и школьников за бесплатно, существовала за счёт доходов от продажи билетов на «Песняров». Их эксплуатировали на износ. Платой были зарубежные гастроли со щадящим ритмом – один концерт в день плюс командировочные в валюте (нищенские) и возможность купить что-то из одежды с фирменными лейблами, а если гастроли длинные – то и «Грюндиг», вроде использованного при записи «Весёлых нищих».

* * *

– Та-а-ак... Ты хотя бы училась? У тебя же завтра экзамен!

Настя стопудово не уложилась в двадцать рублей и добавила своих, состряпав шикарный ужин: жареная курица с картофельным пюре, салат, бутылка шампанского и даже торт. На покупки и готовку истратила драгоценные часы.

– Ты не рад?

Минимум час ушёл на самоподготовку внешности, нанесение «боевого» макияжа, не меньше, чем в новогоднюю ночь. Новое платье кофейного цвета, очень зауженное и предельно короткое внизу – на грани приличий для 1982 года, туфли на высоком каблуке.

– Рад... но я о тебе беспокоюсь.

Он осторожно поцеловал её, стараясь не смазать раскраску на лице.

– Я всё выучила! Больше сидеть над книжками вредно, перегрею голову. Она у меня и так огненная.

Она не только обхватила руками шею, но и обвила одной ногой его ноги.

– Эй! Не дразни. Не удержусь.

– И не надо. У меня закончилось. Всё можно!

– Тогда курица немного обождёт.

– Остынет!

– Иначе перегреюсь я.

Он подхватил её на руки и понёс в комнату, там целовал, кружил, потом опустил на разложенный диван и снова целовал, понемногу раздевая. О том, что завтра ему на работу, ей – в БГУ, совершенно ушло на десятый план.

– Утолил первый голод? Тогда я грею курицу.

Полностью одевшись, Настя застучала каблучками в сторону кухни. Егор, посетив ванную, прошёл туда же, ведомый не столько зрением, сколько обонянием – курица пахла божественно.

Наверно, когда-нибудь ему будут важны детали: приличный кухонный гарнитур, посуда Zepter, варочная поверхность и посудомойка Bosch, микроволновка Samsung, но потом, потом... Сейчас, сидя в крохотной кухоньке в семь квадратов, а на Востоке-1 встречаются и пятиметровые, за качающимся столом, укрытым клеёнкой, под урчание холодильника «Минск», он был вполне счастлив и доволен жизнью.

Настя зажгла пару свечей и погасила свет, сама пристроилась у него на коленях, здорово мешая есть. Тем более, не хотелось капнуть куриным жиром на её новое платье или колготки. Но даже мысли не возникло отсадить девушку на другую табуретку.

Заметив некомфортность, она принялась отрывать куски от куриного бедра и закладывать ему в рот, потом подносить пюре и салат – как маленькому. Потом запивали шампанским.

– Почему сама не ешь?

– Слушай! Я вешу сорок шесть кило, поэтому клюю, а не ем. Иначе растолстею мигом, ты же не хочешь?

– Тогда торт зачем?

– Съем, но очень тонкий кусочек. Остальное – сам, за чаем.

Всё это было настолько трогательно и мило, что Егор просто таял... В его прошлой жизни он даже не слышал, чтоб девушки организовывали свидание подобным образом. Всё было куда проще, и у него, и у знакомых. Встретились, пошли в клуб. Потом к нему или к ней домой – у кого свободная квартира. Потрахались, разошлись сразу или наутро. Проголодались – заказали пиццу, дожидаясь бестолкового киргиза, везущего её на полчаса позже обещанного и остывшую.

Здесь всё иначе. Даже секс. Душевный, продолжение чувств, а не их замена.

После шампанского был дубль, не столь бурный, как до ужина, скорее – нежный. Когда отдышались, она спросила:

– Не хочешь закурить? Как в американских фильмах?

– Хочу, чтоб ты немного поспала перед экзаменом.

– Ага... Растормошил, и теперь – спать? Целуй!

– Запросто...

Во что переросли поцелуи, догадаться несложно.

Постфактум девушка вдруг заявила:

– Музычки не хватает.

– Упс... На гитаре тебе не сыграю. Гитары нет. Слушай! А ты «Песняров» любишь?

– Кто же их не любит?

– Заказывай. На какие стихи им написать песню?

– Конечно – на стихи Богдановича!

Она соскочила с постели, обернувшись простынёй на манер римской тоги. Или дамы, моющейся в бане с мужиками и стесняющейся наготы. Видно, торжественность стиха не соответствовала обнажёнке.

Выпростав правую руку из-под простыни, Настя начала декламировать, взмахами кисти отбивая ритм. Освещённая только отсветами уличного фонаря далеко внизу да свечек из кухни, она была великолепна.

– Браво!

– Спасибо, конечно, но... – она неловко перелезла через Егора и улеглась рядом, смазав торжественность момента. – Но ты сейчас объяснишь, что текст не соответствует основам ленинской внутренней политики ЦК КПСС, я сама это прекрасно понимаю, и «Песняры» никогда не исполнят «Погоню».

– Никогда не говори «никогда»...

Утром он ушёл раньше её, весь день бегал по поручениям, а вечером ему в дежурке передали ключ от квартиры с запиской: «Сдала на „пять“. Уезжаю. Звони». И номер телефона с кодом Гродно.

Она забрала все свои вещи. Даже зубную щётку. Чтоб не было предлога заскочить за ними. Тем самым ясно дала понять: захочешь – зови. Нет – так нет, я гордая.

Остались обгорелые свечки, недоеденные торт и курица в холодильнике, а также невероятная для холостяцкой квартиры чистота. И ощущение какой-то пустоты без Насти.

Впрочем, Егор недолго оставался в одиночестве. Холодную курицу с удовольствием умял Образцов.

– Все твои запросы удовлетворены, – сообщил он, промокнув рот платком. – Связь только через меня. «Песняров» официально ведёт Волобуев, он о тебе не в курсе. Но в крайней ситуации откроешься ему, поможет. Не всегда, конечно. В Минске приглядывает. А на гастролях по СССР – чаще местные коллеги, и на тебя надежда.

Николай протянул ведомость с цифрой в 100 рублей и десять красненьких, без обмана.

– Какие у меня будут расходы?

– В пятницу сорвись из РОВД под любым предлогом. Например – вызывают в ректорат БГУ из-за скандала с вьетнамским недоноском. Кстати, про него не волнуйся, ему пригрозили депортацией, теперь тише воды, ниже травы. Я отвезу тебя в ресторан мотеля, это примерно двадцать километров от Минска в сторону Бреста. Сыграешь с местными лабухами.

– Они не в восторге?

– Они никуда не денутся. Но все чаевые отдашь. Сам закажешь столик и оплатишь заказ.

– Понятно. Для чего?

– Поступила информация, что в пятницу «Песняры» основным составом квасят там, девять дней по помощнику звукача. Уголовного дела нет, прокуратура, скорее всего, откажет в возбуждении. Но, сам понимаешь, нам не всё равно, если в главном ансамбле Белоруссии накануне зарубежного турне творится криминал. Кто-то может испугаться ответственности за убийство и попросить политического убежища. А это уже наша проблема.

– Стойте! На уровне лабуха из ресторана я, конечно, что-нибудь сбацаю. Но вы хотите, чтоб произвёл впечатление на «Песняров»? Они же – суперпрофессионалы!

– А ты постарайся. Придумай что-нибудь оригинальное. Репертуар там обычный. Из иностранщины – непременные «Битлз». Порепетируешь с местным ансамблем, вечером выступишь. Твоя задача, чтоб Муля пригласил за столик. Сразу заказываешь ему в уважуху лучший коньяк, разговор склеится. Дальше – импровизируй. В компании, возможно, будет Бадьяров, кличка – Бэдя, самый их известный диссидент и пустобрёх из «Песняров», к счастью – уже бывший участник. Расскажи анекдот про Брежнева, ради внедрения всё простительно.

Закрыв дверь за майором, Егор придумал один ход, быть может, не самый оригинальный, но проверенный. Раз молва говорит, что популярные музыканты – выпивохи и бабники все как один, гомосятина и наркотики прибавятся только после развала СССР. Вот и надо проверить. Тем более и наркота, и красивая женщина без комплексов – не проблема.

Часы показывали половину девятого. Не поздно. Одевшись, он быстро отшагал к хорошо знакомому столбику, помеченному белой «шестёркой», поднялся на этаж и позвонил в 16-ю квартиру.

– Элеонора? Откройте. Это Егор из Первомайской милиции. Есть срочный разговор...

Глава 3

Монументальная барышня открыла сразу и без возражений.

Она была в длинном зелёном махровом халате, на лице – нанесённый со вкусом вечерний макияж, пышные светло-русые локоны рассыпались по плечам. Без каблуков анекдотической высоты «мисс нархоз» не казалась чрезмерно высокой.

– Вы одни?

– Да. Проходи... Проходите.

– Если «вы» – это множественное число, то я один. Без Лёхи, – он снял пальто и накинул его на вешалку в прихожей. – Или надо было его позвать?

– Не обязательно, – она шагнула в комнату, продемонстрировав разрез на халате до попы, открывавший ноги в кружевных чулках и туфли на шпильках. Наверно, Бекетов лично выбирал своим секретаршам даже халаты – под свой развратный вкус. – Алексей забегал вчера в «Верас».

«Раз не похвастался мне, значит – хвастаться нечем», – догадался Егор.

Элеонора села на диван, закинув ногу за ногу. Аппетитная коленка выскользнула из-под махровой ткани, словно приглашая: не хочешь ли погладить?

Не захотелось. И не только потому, что девица расселась на диване, где всего несколько дней назад лежала мёртвая Инга, убитая их общим начальником и любовником. Дело в другом. Инга даже в рабочей одежде стиля «трахни меня» не опускалась до вульгарности. Сексуальность Элеоноры, тоже бьющая через край, была какая-то дешёвая. Просто красивая распутная девка из торгового вуза, мечтающая телом проложить себе путь в системе Министерства торговли БССР. Бекетов, судя по всему, рассматривается как начальная ступенька. Рассматривался. Но она ещё не знает. А что, кстати, она знает? Сейчас выясним, решил Егор.

– Сколько у нас времени на разговор? Бекетов не обещал нагрянуть?

– Не знаю! С субботы от него ни слуху ни духу. Конечно, он предупреждал, что может исчезать на несколько дней без предупреждения. Хотя странно. Собирался первый раз навестить меня как раз на выходные, я только в пятницу въехала, когда мама Инги забрала её вещи. Поэтому готова к его приходу в любой момент. Говорил, не могу доверять своему секретарю, пока не... Ну, вы же взрослый человек, понимаете.

О предшественнице было сказано так, будто та просто уехала по путёвке в Таиланд. Или куда-то поближе, в 1982 году в Таиланд не летали.

Совсем близко. В морг на улице Кижеватова.

Зато вызывает насмешку, что Бекетов оплатил секс-абонемент на год и не успел воспользоваться. Поделом ему.

– Понимаю, Элеонора, в ваши дела не лезу, вы тоже взрослая, и я скоро уйду, чтоб не подставлять перед шефом. Вот только должен предупредить. Юлия Старосельцева, секретарша Бекетова, уволившаяся от него в восьмидесятом, утоплена в озере. София Бекетова была подорвана вместе с мужем и погибла, он выжил. Его московский друг Гиви разбился насмерть в банальном ДТП, хоть водитель от Бога. Инга Дауканте найдена мёртвой, а версия следствия о самоубийстве сшита даже не белыми нитками – соплями. Вам не страшно?

Она поёжилась. Даже закрыла коленку полой халата.

– Ох, Егор! Вы так ужасно говорите, что лучше и не жить. Поймите, у бедной одинокой девушки нет других вариантов. Точнее – есть, но они убогие.

Знакомо. Страус прячет голову в песок. Или разбивает её нахрен, если вместо песка под ногами оказывается бетон.

Он присел рядом.

– Хорошо. О печальном хватит. Давайте о приятном. Вы «Песняров» любите?

– Ну что вы спрашиваете! Их все любят. Раз только могла достать билеты – в Дворец спорта, на последние ряды в сектор... Горло сорвала, подпевая «Вологду»!

– Хотите...

– Хочу!

– Вы не дослушали. В пятницу вечером «Песняры» собираются гудеть в мотеле. Не выступать, просто водку пьянствовать. Петь им буду я. Но появится повод для знакомства.

Она аж подпрыгнула на диване.

– А можно будет на пластинке автограф взять?

– Как повезёт. Попробуем. Так Лёху не звать?

– Не надо, Егор. Если вы не грустите по Инге...

– Мы не были с ней настолько близки, чтоб убиваться и не жить. Но всё равно – грущу. Нельзя умирать молодой. Впрочем, вы правы. Неправильно говорить только о печальном. А раз мы вместе идём в ресторан, называй меня на ты.

– Значит, не особо грустишь, – резюмировала красотка. – И я предпочитаю сходить куда-то с тобой, а не Алексеем. При всём к нему уважении. Но если Бекетов...

– Когда приедет, узнай, будут ли поручения на вечер пятницы. Если нет, приезжай к семи вечера в мотель, спроси у швейцара на входе нового музыканта Егора, пропустит. Условие: не напивайся. Отвезёшь меня назад в Минск.

– Договорились. Позвони мне на работу в пятницу, хорошо?

– Замётано.

Егор отправился домой, намереваясь поспать несколько часов перед визитом в гараж Бекетова. Миссия предстояла куда менее приятная, чем вербовка Элеоноры в качестве живца для музыкантов.

* * *

В 2000-х годах он назывался бы олдскульным плеером для винила со встроенным фонокорректором. В 1982 году, купленный в комиссионке, проигрыватель «Аккорд», а ещё четыре пластинки «Песняров», обошёлся в сорок рублей, почти в половину суммы, отпущенной на операцию «Внедрение». Но незнание основных хитов группы подстрелило бы аферу на взлёте, как охотник поднятую сеттером утку.

Вернувшись с тренировки в четверг, Егор приступил к прослушиванию, занимаясь домашними делами. Он даже пыль и пол протёр, стараясь хоть отчасти сохранить марафет, наведённый Настей.

Стандартные диски на 45 минут именовались претенциозно – гигантами. Фирма «Мелодия» чаще предпочитала штамповать миньоны на четыре песенки.

Ну что сказать... Все саундтреки звучали шикарно, профессионально, художественно. Голоса теноров были подобраны бесподобно. Но молодого человека, воспитанного на роке и поп-музыке XXI века, подобное не особо трогало.

Манера пения, стилизованная под народную, казалась несколько устаревшей уже к 1982 году. Особенно когда солист выдавал назальные звуки. Многоголосье слишком часто забиралось очень высоко.

Простые как грабли и гармоничные мелодии вроде «Вологды» соседствовали с переусложнёнными, наполненными диссонансами, часто вступительный гитарный проигрыш контрастировал с основной темой. Замысел композитора и аранжировщика был понятен, но избранное ими решение не доставляло удовольствия слушателю.

В Queen к Фреди Меркури или хотя бы в «Аквариум» внедриться не предложено, сказал он себе. Работаем с тем, что есть. Тем более для Queen пришлось бы брать с собой не Элеонору, а какого-нибудь женоподобного мальчика со сладкой попкой.

Зацепил только один трек. Не столько музыкой, сколько словами.

Пытаясь разобраться в себе самом, он мог уверенно сказать: его отношение к Насте – не любовь. Привязанность, да. С ней хорошо – безусловно.

Хотел бы видеть её каждый день? Вот в этом не уверен.

Но что он сам разбудил в ней чувства, соответственно – сделал ранимой, то факт неоспоримый.

На часах было уже начало одиннадцатого, Настя наверняка не одна в квартире... А, ладно.

Она подняла трубку сама, буквально на третьем гудке. То ли дежурила у телефона, то ли ломанулась как шальная через все комнаты, услышав междугороднюю трель. Это в XXI веке, когда тебя кто-то набирает, особенно по мессенджеру, без разницы, твой собеседник в ста метрах или на другом конце планеты, а смарт всегда в кармане.

– Алло!

– Привет, милая. Как ты?

– Нормально.

– Ага. Дома не одна. Понял. Спрашиваю, отвечаешь односложно. Хорошо?

– Конечно!

– Маму выписали?

– Да.

– Она дома, и за ней нужен уход?

Вздох.

– Да.

– Сестра и отец помогают, но мало?

– Ещё как мало!

– Как же ты вернёшься в Минск после каникул?

– Не знаю.

– Давай так. Выберем время, и ты позвонишь мне из автомата на почте. Поговорим без подслушивания.

– Обязательно.

– А я себе проигрыватель купил. «Песняров» кручу.

– Не слышу их.

– Так я выключил пока. Чтоб не мешали разговаривать.

– Они не мешают!

– Согласен. Ладно. Целую!

– Я тоже.

Егор положил трубку первым.

Одно очевидно. Настя не вполне уверена в продолжении их отношений. Наверняка не хвасталась дома кавалером, иначе говорила бы свободнее. Практически прямым текстом бросила: решай и определяйся. Скоро придётся. А он не готов.

Не чувствовал себя готовым и к роли кабацкого лабуха. Тем более, парни из местного ансамбля приняли его, скажем мягко, насупившись. Если бы не трижды повторённый приказ директора, послали бы новичка без хлеба.

– Что ты умеешь? – обречённо спросил бас-гитарист Пётр, лысиной чем-то напоминающий Мулявина и, естественно, отрастивший висячие усы.

– Песни сочинять. Пацаны! Не кипишите. Меня сюда прислали на один вечер. Если что-то из моего понравится, берите. Не одним же «Облади, облада» публику развлекать.

– Ты не понимаешь, – встрял ударник. – Народу оригинальное на хрен не упало. Это не всесоюзный фестиваль вокально-инструментальных ансамблей. Люди пьют и хотят слушать знакомую музыку. Орать, подпевая: «Распути́-ин», не зная больше ни единого слова из Бони-Му.

– О'кей, гайз. Четыре старых и четыре моих новых. Потом сваливаю и больше не испорчу ваш бизнес. А сейчас давайте попробуем.

Он не ударил в грязь лицом. Но и особого восторга не вызвал. Избранные им хиты 1990-х и 2000-х годов были простые, Егор взял на себя партию соло-гитары, парни легко подцепили мотив. Репетиция шла лениво и закончилась уже через пару часов. Пока не пришли посетители, он бренчал на гитаре в одиночестве, выкрутив громкость на минимум.

Аппаратура была не самая плохая: Beag и Vermona, мечта лабуха 1970-х годов. Некоторые даже в двухтысячных предпочитали их за «тёплый ламповый звук», а также за дешевизну по сравнению со свежими Marshall. Электрогитары – гэдээровские Musima. В общем, для уровня дома культуры трикотажной фабрики «Большевичка» вполне годный комплект. Но как к этому отнесутся искушённые песняры?

Элеонора приехала раньше них. Егор, отставив гитару, усадил барышню за столик, отведённый для музыкантов.

– А если они не приедут?

– Тогда ты решишь, что я всё выдумал от начала до конца, чтобы заманить тебя в ресторан.

– Что, правда?

Освобождённая от обязанности носить эротическую спецодежду, та предпочла джинсы и зелёный свитер в обтяжку, собрав волосы в косу. Сапоги были вообще без каблука. Очевидно, сообразила, что на ходулях, на которых вышагивала на фаер-шоу, будет выше всех солистов «Песняров», а не все пацаны любят женщин выше себя.

– Неправда. Но если сорвётся, накормлю ужином, спою тебе со сцены, потанцуем. Ты же сказала – Бекетова нет по-прежнему, он бы тебя никуда не пригласил.

– Знаешь... Это становится странным. Практически неделя. Нет, по работе всё нормально, в «Верасе» у него способная заместительница.

– А поток левого товара прекрасно принимает и переваривает Прокофьевна. Не делай большие глаза, я многое знаю, но не собираюсь копать под «Верас», Прокофьевну или твоего шефа. Скажи, в отсутствие Инги я смогу прибарахлиться по особой цене? С директорской скидкой.

– Я человек новый... – Элеонора хитро прикрыла один глаз. – Давай так. Будут автографы песняров на пластинках, выберешь три любых шмотки по директорской цене в понедельник.

– А не будет, так только одна шмотка со скидкой? И за то спасибо, – он ненавязчиво погладил её по пальцам. – Сейчас позову официанта, выбирай. И мне закажи чего-то лёгкого. Чуть-чуть. Ещё по сцене прыгать. Опа... Незаметно обернись.

Между рядами столиков, пока ещё большей частью пустых, шли «Песняры». Впереди суетился шустрый чернявый молодец небольшого роста. Затем вышагивал Мулявин, он был единственный в женском сопровождении. Остальные не ехали в Тулу со своим самоваром, с удовольствием пеленгуя восхищённые взгляды девиц с нескольких столиков.

– Его-о-ор! Ты – супер!

– Значит, скидку заработал? Но смотри, какая у тебя конкуренция.

Элеонора окинула взглядом соперниц и скривила губы в высокомерной гримасе.

– Конкурентки? Мальчик, ты сидишь за столом с самой эффектной девушкой в зале. Хочешь, на пари отобью Мулявина у его дамы?

– По моим сведениям, он женат в третий раз, платит алименты и пьёт. Жена беременна. Хочешь романтических отношений – обрати внимание на теноров. Только не забывай: обещала отвезти меня.

Она обернулась и очень серьёзно ответила.

– Пока служу у Бекетова, не будет никаких походов на сторону. Он слишком хорошо платит. Но вот пощекотать нервы этим курицам – не откажу себе в удовольствии.

Ансамбль тем временем разобрал инструменты и принялся играть негромкую фоновую музыку.

– Мне пора на сцену.

– А я уже на сцене, – небрежно бросила Элеонора.

– В смысле?

– Не бросаюсь на «Песняров». Сижу вполоборота, демонстрируя профиль, покачиваю длинной ногой и изображаю полнейшее равнодушие. Это всё равно, как если бы зарядила пулемёт и высадила очередь. Пленных не беру!

Она шутливо изобразила пальцами пистолетик и послала «пафф» в Егора.

Он позвал официанта, чтоб принял у Элеоноры заказ, и поднялся на сцену.

– Восемь песен, – напомнил Пётр. – Дальше – что хочешь. Танцуй, веселись, надирайся до зюзи, щипай свою тёлку за задницу. Но не мешай работать.

– Тёлка, кстати, зачётная, – оценил ударник.

Егор повесил на себя гитару, чуть отпустил ремень. Клавишник тем временем взял в микрофон.

– Друзья! Сегодня у нас у нас новичок – Егор. Поприветствуем Егора! – он переждал жидкие хлопки и продолжил: – Он – студент. Поэтому первая его песня – студенческая.

Начало игралось в унисон гитары с клавишными.

Публике, уже практически полностью заполнившей зал, явно понравилась переделка с «во французской стороне» на «в белорусской». Один Мулявин нахмурился, Егор не мог понять – почему.

Так, сменим тактику, решил он. Со слов Образцова, Мулявин – фанат The Beatles. Будут вам Битлы!

Ob-La-Di, Ob-La-Da Егор постарался выдать максимально аутентично. Тем более вокальные данные не хуже, чем у Леннона или Маккартни, у тех, слава богу, ничего запредельного. Публика радостно начала подпевать «Обляди-облада», с мулявинского лба сошла тень, а к концу песни подвалил мужик чиновного вида в костюме с белой рубашкой и галстуком.

– Повтори про блядей!

На сцену перед микрофоном шлёпнулась сиреневая четвертная.

Это было очень щедро. Стандартная ставка, как просветили лабухи, всего червонец.

– Петя! Спою им Ob-La-Da второй раз. Но не в счёт моих восьми.

– Нет!

– Тогда верну деньги клиенту.

– Даже не думай. Валяй.

Егор снял гитару и вернул хозяину. Сам снял микрофон со стойки и прикинул длину кабеля. О радиомикрофоне, понятно, можно было не спрашивать.

Он спрыгнул со сцены, начав петь. Подгадал Ob-La-Da ровно к тому моменту, когда поравнялся со столиком галстучно-костюмного посетителя, тот радостно проорал «О! Бляди!» и захохотал.

На втором куплете направился к двум столикам «Песняров», сдвинутым вместе. Самый щуплый из них, невысокий паренёк с русыми волосами, жестом показал – давай ко мне ближе.

Егор нагнулся и перехватил микрофон так, чтоб в него пели оба. Голоса сложились неплохо, песню они закончили вдвоём.

По окончании народ просто ликовал.

– Садись к нам за стол, – произнёс тенор.

– Спасибо! Но мне ещё надо спеть. И я не один, с девушкой, – он кивнул в сторону Элеоноры.

– С ней?! Ну ты даёшь, студент.

– Сейчас специально для вас исполню свою песню. Я, конечно, не Леннон, но... Короче, иду на сцену.

Там он взял у коллеги гитару и дал знак музыкантам. Сам начал петь Save me from drowning in the sea, «Дорогу на Мандалай» Роби Уильямса.

Её встретили ничуть не хуже, чем студенты в общаге. Тем более под «Облади» посетители успели принять минимум дважды, потеплели и стали благодарной публикой.

Первый припев Bum bum bum ba da dum bum bum, который он исполнял как «Пам-пам-парам-пам-пам-пам», Егор спел со сцены. Перед вторым дал сигнал сделать короткую паузу и снова передал гитару, кинувшись с микрофоном к «Песнярам». Те, тоже тёплые, с удовольствием вопили «пам-парам».

Один Мулявин молчал, напряжённо вслушиваясь в упражнения Егора.

Закончив последний куплет, полностью повторяющий первый, тот прокричал в микрофон:

– Премьера песни Егора Евстигнеева и ансамбля «Песняры» «Дорога на Мандалай» посвящается прекрасной Элеоноре! Радость моя, иди к нам.

Девушка показалась ему чуть ниже ростом, пока он не догадался – красотка идёт чуть ли не на полусогнутых, обалдев от того, что «Песняры», самая прославленная группа СССР, что-то подпела в микрофон, и на весь зал провозгласили: это ради неё!

– Парни, простите, мне ещё работать. Элеонора составит вам компанию.

Он подмигнул щуплому тенору и побежал к сцене, чтоб исполнить другие три хита, в 1982 году не написанных. Их снова требовали на бис, в банке ансамбля плескалось уже больше двухсот рублей. Никто не танцевал, просто слушали.

Публика была самая разнообразная. Кто-то приезжал парочками или небольшими компаниями. Или мужики группками по двое-трое, бросавшие глаза на девиц в ожидании медляков, и девицы известной профессии, готовые составить им компанию.

Взглянув на часы, Егор увидел – половина десятого. Он пожал руку отыгравшим музыкантам и отправился к великим. Ресторанные, уставшие, сели за столик, где раньше коротала время Элеонора.

Не зная, помнит ли щуплый, что приглашал его, или тот целиком переключился на яркую барышню, Егор шагнул к песнярам и услышал обрывок разговора.

– Муля! Слушай. Save me from drowning in the sea, – солист довольно точно схватил мелодию. – И на тот же мотив прекрасно ложится «Когда бесцветна и мертва». Музыка как будто специально написана под стихи Бернса. Пацанёнок талантлив!

– Музыку писал Паливода. Хотите обидеть его ради ресторанной самодеятельности? – возразила женщина, пришедшая с Мулявиным. Довольно эффектная, в броскости она всё же проигрывала Элеоноре, поэтому бросала на девушку неприязненные взгляды.

Та не претендовала на руководителя ансамбля, охмуряя трёх других.

Не навязываясь Мулявину, Егор подсел к своей спутнице, оживлённо болтающей с Владиславом, Анатолием и Валерой, их ему она даже не представила, будучи совершенно уверенной – «Песняров» все знают по именам, фамилиям и исполняемым песням.

Не желая что-то сказать невпопад, он больше молчал. С благодарностью принял рюмку и пригубил. Потом спросил:

– Пацаны! Может, проставить коньяк Владимиру Георгиевичу? В знак уважения.

– Ты бессмертный? – хохотнул щуплый, которого Элеонора звала Толиком. – Тебя Света Пенкина с говном смешает и похоронит в толчке.

– Вот не знал... А чего он окрысился, когда я «Из вагантов» пел?

Тут уже смеялись все трое, Анатолий подлил ему водки.

– Потому что Володе все талдычат: надо попсовее, как Тухманов. А наш – за серьёзное искусство. И возмущается, когда тухмановская попса лезет вперёд, – растолковал Валерий.

Всё развивалось не так, как предполагал Образцов. Без коньяка Мулявину. Без политических анекдотов. Образ застенчивого студента, автора неплохих песен, подходил к ситуации больше. И складывалось удачно.

Что интересно, Элеонора держалась молодцом. Не приняла ни капли, собираясь вести машину. Не поддалась на уговоры, что в компании «Песняров» никакие гаишники не страшны. Такая и Бекетову будет хранить верность.

Мулявин обернулся.

– Студент!

– Да, Владимир Георгиевич.

– Сам сочинил?

– И не только эти. Не всё споёшь в кабаке.

– Да. Жду тебя в филармонии. Мы пишем альбом «Весёлые нищие». Твоя музыка... интересна.

– Конечно, приду!

Но Мулявин уже отвернулся.

Анатолий начертал на салфетке свой телефон.

– Звони! Договоримся.

– Спасибо. И, простите, мне нужно ехать. Дорогая?

Элеоноре не хотелось уезжать, трём мужикам – её отпускать.

– Я – девушка порядочная, всегда ухожу с тем парнем, с кем пришла. Но в следующий раз могу прийти и не с Егором.

Она кинула им кость, но не дала телефон. А потом принесла от столика диски. Все трое расписались, Валера добавил свой номер. Пока собирала автографы, Пётр сунул в руку Егора пять червонцев с предложением поработать на следующей неделе, тот ответил уклончиво.

На обратном пути водительница спросила:

– Пригласишь меня на репетицию в филармонию?

– Честно? Пока – нет. Видела ту даму, что пасла Мулявина? И глядела на тебя, как Ленин на буржуазию?

– Да. Это знаменитая киноактриса Светлана Пенкина, жена Мулявина.

– Похоже, ещё и цербер. Её не стоит дразнить. Думаю, смогу организовать пригласительные на концерт, причём в партер, а не в последний ряд сектора.

– Ты – душка. Инга правильно положила на тебя глаз.

Упоминание её имени, причём – в этой машине, прозвучало для Егора диссонансно на фоне предыдущего хорошего настроения. Пожалуй, даже цинично.

А ещё вернуло из мира кабацкого разгула в реальность повседневности, где скоро обнаружат тела Вахтанга и Амирана, за ними приедут следующие грузины – искать убийцу. Пулевую дырку и сломанную гортань даже Первомайская прокуратура не сумеет списать на ДТП либо самоубийство и похерить.

Элеонора включила радио, настроила на польскую радиостанцию на длинных волнах. Полилась музыка. Тем самым напомнила про другую девушку, обожающую польское радио и телевидение.

– Где ты живёшь, Егор?

– На Калиновского. Рули к себе домой, я дойду пешком. Если не боишься, что Бекетов застукает тебя с парнем.

– Если честно, то его отсутствие начинает напрягать. Если не появится до понедельника...

– Заявишь в милицию об исчезновении?

– Ни в коем случае! Девочки говорят – он убьёт, если привлечём лишнее внимание к «Верасу».

– А другие родственники?

– Маленький сын живёт с его тёщей. Инга говорила: та зятя и раньше не любила. После смерти Софии возненавидела. Не заявит до последнего.

Помолчав, Егор попросил:

– Подкинули бы вы ей денег, если Бекетов не объявится в ближайшие дни.

– Наверно. Когда вернётся, он одобрит.

То есть сами они даже не подумали бы, что ребёнок и пожилая женщина останутся без средств. Молодцы, нет слов.

– У Валеры нет обручального кольца. Хоть на вид ему лет тридцать, – промолвила Элеонора. – Неужели не женат?

– Не знаю. Если удастся познакомиться с ними поближе – расскажу. Но – не советую.

– Что ты хочешь сказать?

– С музыкантом можно флиртануть. Крутнуть короткий роман. Потом слава уйдёт, тяга к водке и бабам останется. Закончишь с Бекетовым, смотри на стабильных и положительных. Кто растёт по партийно-комсомольской линии. Он тебя и по торговой линии двинет. Заодно будете доставать билеты и на «Песняров», и на любых других звёзд.

– Ты такой правильный! Иногда нудный.

– Потому что тоже член комитета комсомола. Порой даже мозг.

Свернув на Калиновского, Элеонора даже не подумала высадить пассажира за полквартала, как это делала Инга. Наверно, не слишком верила, что Бекетов поджидает. Может, что-то учуяла женской интуицией.

– В общем, ты прав. С музыкантом можно встречаться, можно гульнуть. Но не строить серьёзные отношения.

– Клянусь: больше не собираюсь петь в мотеле. И заход к «Песнярам» – это так, баловство. Мои песни не вписываются в их репертуар, а как певец я не стою и мизинца того Анатолия.

– Да. Ты именно такой. Надёжно-положительный.

Элеонора погасила фары и выключила двигатель.

– Не хочешь подняться ко мне?

Объявленной верности Бекетову не хватило и на один вечер. Насчёт собственной неотразимости Егор не строил иллюзий.

– Ещё бы! Очень хочу. Но Бекетов убил Ингу из одних лишь подозрений. Тебя не подставлю. Пока ты с этим уродом, я к тебе не поднимусь. Не могу, если ты раз со мной, потом с ним. Прости.

Он приобнял её и чуть коснулся губами виска, но всё равно вышел отказ. Вряд ли Элеонору кто-то пробрасывал столь откровенно после предложения отдаться. Наверняка многие получили от винта и готовы были на многое, чтоб услышать долгожданное приглашение.

Она скрыла досаду и проговорила ровным тоном:

– Понимаю. Всё переменится и всё пройдёт. Бекетов не вечен. Жду тебя в понедельник. Даже если он приедет, с Прокофьевной решу, не волнуйся. Спасибо!

– Тебе спасибо. Мне очень приятно, что ты провела этот вечер со мной. В остальном... лучше иногда не спешить.

Смягчив пилюлю, он ещё раз её чмокнул и вышел из машины.

Можно как угодно относиться к Элеоноре. Она ничего плохого ему не сделала. А он её просто использовал.

Чего не сделаешь ради госбезопасности Родины!

Глава 4

Наступил понедельник, 25 января. Мелкие хлопоты съели всё время до часу дня. А потом стало не до покупок.

Чёрную «Волгу ГАЗ-2410» с московскими частными номерами, стоявшую в самом начале Инструментального переулка, он срисовал сразу же, когда вместе с Лёхой вышел из РОВД, отправившись на обед, в ту самую столовку часового завода, где разок преступно не нарезали огурцы. Когда переходили проезжую часть бульвара Толбухина, та же «Волга» показалась в сотне метров и покатила в сторону проспекта.

– Смотри. Какие-то залётные москвичи.

– Хрен их знает, – пожал плечами сыщик.

Его донимали кражи с автомашин. Вряд ли колеса, фары и лобовые стёкла тырили гастролёры на сверкающей с иголки «Волге». Тем более – московские.

– Ты про заявы грустишь? Я видел, машина Бекетова стоит без колеса на кирпиче.

– Я тоже видел, – подтвердил Лёха. – И чо? Пока заявления нет, не пошевелюсь. Вдруг он сам снял, чтоб машину не угнали. А болты рассыпал вокруг чисто по невнимательности. Тебе не понять.

– Почему?

Пропустив товарища вперёд в стеклянную дверь столовой, Лёха буркнул:

– Потому что у тебя сплошь бабы. Скажешь – нет? Захожу к тебе раз – звонок от твоей гродненской. Минут десять ворковал, пока Вильнёв не поднял параллельную трубу и не попросил её не звонить в рабочее время.

– Грубо разговаривал. Факт. Но я его не перевоспитаю.

Они разделись в гардеробе, поднялись наверх, где каждый взял по щербатому склизкому подносу. Водрузив подносы на направляющие, когда-то хромированные, двинулись вдоль деликатесов советского общепита: салат из капусты с ложкой сметаны, салат из тёртой моркови, но уже без сметаны, сметана в стакане до половины его высоты, жидкие щи из очень кислой капусты, хлебная котлета практически без мяса, липкие макароны или перловая каша – гарнир к котлете. Компот из сухофруктов. Если без сметаны, можно уложиться копеек в семьдесят пять. Талоны из «Динамо» Егор тратил в другой столовой. Она лучше, но гораздо дальше. В обеденный перерыв не успеть.

– А когда перед обедом к тебе зашёл, с другой любезничаешь, – продолжал гундеть сыщик, лишь сели за столик. – Болт на отсечение – не свидетельница и не потерпевшая по уголовному делу.

– Элеонора из «Вераса».

Лёха от обиды даже перестал щи хлебать.

– Эй! Ты мне обещал.

– Да кто же против. Я ей под юбку не лезу. Но мне прибарахлиться надо. Без Инги – кто меня за руку отведёт в комиссионку?

– Живут же некоторые. Даже со скидкой – сколько это бабла надо. Хату снимать. Девок ублажать.

– Подрабатываю. Я же пока не аттестован в офицеры. Мне не запрещено. Вечер сыграл в ансамбле – пятьдесят рублей.

– Сколько?! – У Лёхи даже дыхание перехватило от названной суммы. Щи окончательно подверглись забвению.

– Ты мысленно перемножил полташ на двадцать рабочих дней в месяц, и получилась тысяча? Не всё так хорошо, братан. Играть могу один-два дня в выходные, полтос выпадает далеко не всегда. Зато кормят ресторанным на халяву. Посетители зовут за столик – наливают. Но я ни-ни, ни капли, это же работа. Кстати, не такая уж лёгкая.

– Всё равно... И Папаныча над тобой нет. Раскрывай кражи, раскрывай кражи...

– Супчик-то ешь. Мозгам питание надо.

Без аппетита они домучили и второе блюдо, отхлебнув компота, с чем и спустились вниз. Пока Лёха крутился у зеркала, выравнивая шарфик, словно собирался сделать ещё один заход на Элеонору, и от укладки шарфика что-то зависело, Егор осторожно выглянул на улицу.

«Волги» не видно. Выше и ниже по тротуару по одному непонятному мужику, тётки с детьми, забулдон с каталкой, полной стеклотары. Но всё же...

– Лёха! Табельный с собой?

– На хрена? В оружейке дежурки.

– Бли-ин. Не нравятся мне эти москвичи. Будь наготове. Прикрывай мне спину.

Не может быть, чтоб горячие грузинские парни вычислили его так быстро. Но кто тогда?

Внутри поднялась какая-то чёрная волна. Ещё несколько месяцев назад даже представить не мог себя такого. Московский студент-ботаник из 2020-х годов, что он мог?

А потом покатилось.

Нужда дать отпор «дяде Володе». Выживание в СССР, о котором знал только по фильмам и книжкам. Необходимость отстоять себя в отношениях с КГБ в теле прежнего Егора, который «пятаку» в жопу дул и подмётки лизал.

Главное же, конечно, случилось в позапрошлую субботу, когда пришлось четверть часа выдержать под прицелом пистолета в руках Бекетова, реально готового спустить курок. Окончательно вызрело осознание права постоять за себя. Тебя бьют по правой щеке, ты не подставляешь левую, а выносишь челюсть нападающему. Иначе ты – труп.

Расправа с подонком Бекетовым, пусть руками кавказских гангстеров, открыла новые шлюзы. Как только грузин достал ствол и приказал лечь под каток, не возникло ни малейших колебаний. Если решил отнять право на жизнь, автоматом сам лишается этого права.

Чувствуя, как колотится сердце, а адреналин кипит в крови, Егор толкнул дверь.

Когда вышли на улицу, сзади взревел автомобильный движок, потом раздался свист тормозов. Правая задняя дверь чёрной «Волги» распахнулась. Один из замеченных мужиков кинулся наперерез Егору. Как сказал бы Лёха – болт на отсечение, чтобы запихнуть в машину.

Успев удивиться, что лицо не кавказское, скорее – славянское, невыразительное, Егор ушёл от захвата и провёл тройку в корпус. От их возни захлопнулась задняя дверь. Чтобы скорее избавиться от энтузиаста, он разбил стекло в этой двери головой нападавшего и обернулся. Вовремя: набежавший сзади завалил Лёху и вознамерился переключиться на новую цель.

Уронив второго нахала на асфальт, Егор развернулся к «Волге», ожидая, что двое других выскочат из салона на помощь павшему. Мнение москвичей не совпало с его прогнозом. Первого хулигана, застрявшего в оконном проёме, кто-то втащил внутрь по пояс. Машина рванула с места. Возможно, в суматохе и от неожиданности водитель забыл, что их товарищ остался лежать, нежно прижавшись щёчкой к тротуару.

– Хотя бы браслеты у тебя есть?

– Хотя бы есть.

Лёха поднял с асфальта трикотажную шапочку, водрузив на ушибленную голову, и достал наручники, прихватившие запястья нападавшего за спиной.

Егор перевернул незнакомца пузом вверх и наскоро обшмонал, сыщик начал успокаивать собирающихся зевак, демонстрируя ментовское удостоверение:

– Спокойно, товарищи, работает милиция. Проходите.

– Вы ещё не знаете, с кем связались.

Это были первые слова приходящего в себя мужчины.

– Выясним. Документов нет. Пистолет Макарова с запасным магазином есть. Незаконное хранение и ношение огнестрельного оружия и боеприпасов.

– Я – капитан Главного разведывательного управления Генштаба Советской армии Сергей Максимов. Во внутреннем кармане удостоверение.

Егор похлопал его по карманам.

– Врёшь! Нет там ничего.

Лёха шепнул:

– Если он и правда из ГРУ, его нельзя в дежурку. Те архаровцы выйдут на наше начальство, начнётся...

– Всё равно начнётся. Нам нужно время – побеседовать по душам. Где?

– Тут рядом на Толбухина опорный.

– То, что доктор прописал. Идёмте, задержанный.

Когда ни москвич, ни Лёха не видели, Егор сбросил удостоверение Максимова в решётку ливневой канализации. Оно провалилось в мусор.

В опорном, заняв комнату для инструктажа народной дружины, Егор перецепил наручники вперёд. Мужчина положил скованные руки на столешницу.

Выглядел он как типичный топтун наружного наблюдения – среднего роста, среднего телосложения, без особых примет. Готовый персонаж для серии «Звездных войн» под названием «Война клонов», похожий на своих собратьев один в один.

– Ты точно из ГРУ?

– Точно. Прошу позвонить моему начальству.

– Сейчас я – твоё начальство.

Егор расселся напротив. Лёха занял позицию у двери.

Задержанный если и нервничал, то умело скрывал волнение.

– Скажи, Максимов, допустим, это подлинная фамилия, ты знал, на кого нападаешь?

– У нас приказ.

– Какой?

– Задержать вас и допросить.

– Хороший мальчик. Откровенный, – ухмыльнулся Егор, хоть был лет на восемь-десять младше «мальчика». – Только уточни – кого именно «нас». Меня с ним?

– Вас, Евстигнеева Егора Егоровича, 1960 года рождения.

– Теплее. Почему вы ловили меня именно у Первомайского РОВД?

– Мы установили: вы проходите практику в следственном отделении.

– То есть пользуюсь всеми правами следователя. В том числе – не сходя с места возбудить уголовное дело, оформить протокол задержания и отправить тебя в изолятор временного содержания.

– За что, интересно?

– За нападение на следователя и сотрудника милиции при исполнении, покушение на похищение, незаконное ношение огнестрельного оружия. Пяток свидетелей у нас есть, работяги из столовки часового завода. Лет пять как с куста. Сколько тебе будет через пять лет?

– У нас был приказ.

– Кажется, я уже слышал эти слова. Сейчас дам ручку и бумагу. Напиши чистосердечное признание, кто дал преступный приказ и какой, почему ты пошёл на сделку с совестью, приняв преступный приказ к исполнению.

– Ничего я подписывать не собираюсь. А ты, щенок, ещё не понял, что играешься с огнём.

Слово «щенок» было лишним.

Егор обошёл задержанного и стал за спиной.

– Угрожаешь? Сотруднику органов внутренних дел? Ладно. Нам показывали один приём на тренировке, давно собирался проверить.

Хукнув, он резко и без замаха рубанул военного ребром ладони в левое плечо.

Хрясь!

– Ты что творишь? – ужаснулся Лёха.

Задержанный застонал от дикой боли.

– Я? А что я? Когда спасал работника милиции, подвергшегося нападению вооружённого неизвестного, применил приём боевого самбо. Неизвестный упал, в падении случайно вывихнул плечо. Вот только не помню, одно или оба плеча?

В опорном было прохладно, но по лицу капитана струился пот.

Пошарив по ящикам, Егор отыскал бумагу и ручку.

– Пиши подробно. Чьё задание. Почему решили провести незаконный арест без санкции прокурора. Больше напишешь – больше здоровья сохранишь.

Он снова зашёл за спину. Максимов наклонился вперёд, ожидая худшего.

Его ожидания оправдались. Крепкие пальцы стиснули вывернутый сустав. Лицо человека-клона посерело, он скатился на грань болевого шока. Когда Егор отпустил плечо, шепнул:

– Напишу...

Через двадцать минут Егор набрал телефон Сазонова. Тот как обычно нёс службу в кабинете, словно охрана поста № 1.

– Товарищ подполковник! Со мной опер Давидович. На нас совершено нападение тех, кто покрывал Бекетова. Одного мне удалось задержать и разговорить. Полученная информация свидетельствует о чрезвычайной и скорой угрозе государственной безопасности СССР.

Он продиктовал адрес и положил трубку.

– Ты кому звонил? – прошипел Максимов, пытаясь пристроить пострадавшую руку удобнее.

– Управление КГБ по городу Минску и Минской области, контрразведка. Но не волнуйся, если они установят, что ты – в самом деле военный, передадут в тройку, в военную контрразведку.

Капитан зажмурил глаза. Он больше не пытался скрыть эмоций.

– Дурак! Малолетний имбецил! Даже представить не можешь, какую лавину ты сейчас обрушил. Думаешь, в стороне останешься? Хрен тебе в зубы! Тебя первым засыплет.

– То есть быть похищенным боевиками из ГРУ, чтобы подвергнуться допросу с пристрастием, а потом исчезнуть, чтобы никому не пожаловался, лучше?

– Мы не ломаем руки.

– Сразу ломаем шею, понятно. Расслабься. Поезд ушёл, и стоп-кран не дёрнешь.

Он обернулся к Лёхе. Тому происходящее совершенно не нравилось.

– Я ещё нужен?

– Лёша, конечно. Только твоё присутствие удерживает меня в рамках здравомыслия. Иначе не знаю, смогу ли удержаться, хотел пристрелить этого хорька при попытке к бегству, – Лёха со стуком положил «макаров» разведчика на стол.

На лице сыщика его отношение к происходящему читалось так явно, словно было написано метровыми светящимися буквами и матерными словами.

– Хорошо. Дождусь гэбистов. Но потом иду в РОВД. И, сам понимаешь, вынужден доложиться Папанычу.

– Не забудь напомнить, что я спас тебя от ГРУшного ублюдка, когда тот возил бравого сыщика мордой по асфальту.

Следующая четверть часа прошла в молчании, и Егор уже начал беспокоиться, пока не услышал тяжёлые шаги в коридоре опорного. Пожал руку Сазонову и без слов сунул ему писулю разведчика. За спиной босса маячил Аркадий.

– Надо было приехать в другом составе, раз военный, – процедил подполковник.

– Виктор Васильевич, вы считаете, мне по открытой телефонной связи следовало доложить обстоятельства во всех подробностях? Даже Давидович не осведомлён. Потому что... Извини, Лёха, вынужден был бы тебя застрелить.

– Не паясничай! – оборвал его Сазонов. – Давидович! Официальную подписку о неразглашении брать некогда, но ляпнешь хоть одно слово – пожалеешь, что у тебя вообще есть язык.

– Наручники за мной числятся...

– Евстигнеев тебе их вернёт. Дай ключи.

Аркадий прихватил Максимова за локоть здоровой руки и повёл к выходу. Сазонов прибрал его пистолет.

Егор придержал Давидовича за рукав.

– Лёха! Спасибо тебе. Если б не ты у меня за спиной, вдвоём эти гады меня бы уработали. И прости за неприятности. С меня причитается.

– Отвали, гестаповец.

– Филологини с сессии вернутся, свожу тебя в гнездовье. Кабак и хата – с меня. Ну? Мир?

– Бля-а-а! Ну да. Мир. А то не отвяжешься. Но всё равно, ты – сука и садюга. Даже по меркам уголовного розыска.

* * *

Улучив минуту наедине с Егором, Аркадий зло бросил:

– Почему удостоверение отдал Образцову, а не мне?

– Ты же торопил. Вот, я при первом удобном случае.

– Ты совсем олух или прикидываешься? Ещё бы самому Сазонову отдал с присказкой: Аркадий оставил и разрешил пользоваться.

– Так Сазонов не в курсе?

– Николай не сказал ему. Но теперь имеет компру на меня и держит на крючке. Эх, Егор, сопля ты ещё... Куда тебя несёт?

Продолжить не дали. Из кабинета раздался голос подполковника:

– Евстигнеев! Заходи.

Максимову уже вправили вывих и подвесили левую клешню на перевязь. В лицо Егору капитан смотрел со смесью ненависти и брезгливости.

– Не обижайся, служивый, – чуть виноватым тоном произнёс тот. – Рассказал бы всё сразу, обошлось бы. Стакан уже сегодня поднимешь, завтра почешешь затылок. Я не со зла.

– Иди в задницу, – отрезал капитан. У Сазонова спросил: – Что с моими товарищами?

– Машина объявлена в розыск. Спасибо, коллега из милиции запомнил номерные знаки. Всем постам предписано задержать, при необходимости применить оружие.

Скорее всего, блефует, подумалось Егору. Даже если у КГБ с ГРУ столь же скотские взаимоотношения, как с МВД, это совершенно не повод развязывать войнушку.

Как вояки вышли на него, выяснить удалось очень просто. Элеонора успела шепнуть Прокофьевне, что молодой человек снова придёт покупать. Когда москвичи начали расспросы в «Верасе», золотоносная мадам, считавшая, что Егор сгубил Ингу, а сейчас готовит подобную участь новой красотке-секретарше, с радостью вывалила всё ей известное про «хахаля», сдобрив ворохом выдумок. Уцепившись за крупицы реальной информации, разведчики буквально за час разнюхали остальное. Не успели узнать только про спортивную подготовку и организовали захват наскоро, халтурно. Ботаника полугодичной давности спеленали бы без проблем, с нынешним Егором вышел нежданчик.

Сазонова судьба обеих девушек, живой и мёртвой, сейчас интересовала в наименьшей степени.

– Максимов! Какие именно компрометирующие материалы имелись у Бекетова?

– Точно не могу знать.

– Плохо. Когда мы задержим ваших сообщников, в ваших же интересах рассказать об этом первым. Позже ваша откровенность обесценится. Кого именно касаются компрматериалы?

– Или Ивашутина, начальника ГРУ, или кого-то из окружения. Мне лишь известно, что Бекетов использовался в спецоперациях на Ближнем Востоке в 1973 году. Вскоре был уволен по отрицательным мотивам. По слухам – за тупость и жестокость. Могу лишь догадываться: у него сохранились документы, выставляющие в крайне неблагоприятном свете деятельность ГРУ в Сирии, в стране-союзнике. Их публикация в западных и арабских газетах существенно подорвёт наш авторитет.

– Неужели вы не пытались на него надавить? Не обязательно ломая руки и ноги, – подполковник укоризненно глянул на виновника торжества.

– Наверняка пытались. Не мой уровень информированности – как именно. Знаю лишь, что на самом верху было принято решение соглашаться со всеми его требованиями.

Человек поставил раком грозное и непобедимое Главное разведывательное управление, а я его закатал в ковёр и подставил под грузинскую пулю, ужаснулся про себя Егор. Возможно, Аркадий прав – рано ещё играть в подобные игры.

– Как именно он связывался с вами?

– Регулярно звонил в воскресенье утром с десяти до одиннадцати. Если у него случались очередные проблемы, приезжал. Для него мотнуться в Москву ради десятиминутного разговора – дело обычное.

– Вчера не звонил?

– Нет. И в прошлое воскресенье. Впервые за много лет. Нас послали выяснить. Узнали, что в «Верасе» он последний раз появлялся в позапрошлую пятницу. Ночевал дома, затем исчез. Машина стоит у подъезда со снятым колесом.

– Человека нет десятые сутки, и нет заявления в милицию о пропаже, – подсчитал Сазонов.

– Тёща его не любит. В «Верасе» проинструктированы: не привлекать лишнего внимания милиции.

Егор едва заметно кивнул, подтверждая слова задержанного.

Теперь внимание привлечено. И надежда, что трупы в гараже пролежат незамеченными до оттепели, пока не завоняют, растаяла на глазах.

– Капитан! – Сазонов навалился животом на край стола. – Бекетов исчез. По-вашему, запущен его «страховой» механизм, когда компра отправляется в газеты?

– Да. Если только он не блефовал. Мы полагаем, что таймер механизма долгий. Человек может заболеть, попасть в аварию, внезапно сесть на пятнадцать суток за пьянку, не успев связаться ни с кем. Наши аналитики считают, что бомба взорвётся через двадцать-тридцать дней после его пропажи.

– Последний вопрос. Почему вы решили, что именно Евстигнеев – ключ к пропаже Бекетова?

– Он имел мотив мести за Ингу Дауканте. Другие подозреваемые неизвестны.

– Глупо, – прокомментировал Сазонов. – Во-первых, желающих устранить Бекетова много. Покрываемый вами мерзавец много чего успел натворить. Во-вторых, допустим, вы бы установили, что Евстигнеев или кто-то другой Бекетова ликвидировал. Как бы вас это приблизило к решению проблемы неразглашения информации?

– Никак. Но знали бы, что угроза скандала реальна и близка.

– Почему же затеяли клоунаду с попыткой похищения, не обратились к нам?

– Начальство не желало выхода информации за пределы ГРУ.

Сазонов сложил бумаги в папку.

– В любом случае ГРУ внутри страны не имеет полномочий задержания граждан. Попытка похищения человека – преступление. Сокрытие угрозы для государственной безопасности СССР – тягчайшее должностное преступление, – он поднял телефонную трубку. – Аркадий! Задержанного – в Американку.

Когда Максимова увели в ИВС, подполковник вперил тяжёлый взгляд в Егора.

– Если выяснится, что Бекетов убит или где-то насильственно удерживается, начиная с прошлой субботы, рекомендую тебе вспомнить каждый свой шаг в эти дни и подумать об алиби.

– Спасибо за совет.

– Ты не сказал: «я не убивал». Впрочем, я и не спрашивал. Знай: в тот же период времени бесследно исчезли два родных брата Гиви Кучулория – Вахтанг и Амиран. Они отправились в Смоленск, якобы по поводу розыска убийцы Гиви.

– Помню их. Аркадий рассказывал вам: они отирались в Ярцево, собираясь увозить разбитую «Волгу» на восстановление. Там такая засада на правом заднем крыле – ребёнок смекнёт, что был удар другой машиной, по остаткам краски – вишнёвой. Если москвичи знали, что Бекетов собирался ехать к ним на двух тачках одновременно с Кучулория, то дальнейшее представить не трудно.

– Почему же и они пропали?

– Понятия не имею. Спрятались в Грузии на несколько месяцев, ожидая, будут ли искать труп Бекетова. Или по любой другой из тысячи причин. В деле осталось много невыясненного. В том числе кто лично взорвал гастроном.

– Кого ты подозреваешь?

– Больше других подозревал Ингу, – Егор кратко пересказал ту же версию, что выдал Бекетову в последний час его жизни.

– Она – родная сестра Томашевича?! – обычно невозмутимый Сазонов, похоже, был больше впечатлён этой информацией, чем признанием Максимова.

– Я сам узнал только после её смерти. Украл с места происшествия комсомольский билет Дауканте. Следак всё равно получил приказ отказать в возбуждении. Поэтому – уликой больше, уликой меньше.

– Почему мне не сказал?

– Во дворе дома на меня наорал ваш Аркадий. Не суйся, мол. Значит – вам не интересно.

Сазонов задумчиво покрутил в пальцах шариковую ручку.

– Теперь – крайне интересно. Понимаешь, что ты только что раскрыл заговор в руководстве ГРУ, направленный на сокрытие преступным путём их промахов в Сирии?

– Вы же сами знали об этом заговоре. В связи с неприкосновенностью Бекетова.

– Но ты провернул дело так, что грязь уже не замести под ковёр. Кто-то наверху очень крупно заработает очков, положив доклад на стол Андропову.

– А ГРУшники решат мне отомстить.

– Не исключено. Но и не обязательно. Виноваты в проколе с тобой мелкие сошки-исполнители вроде этого горемыки-капитана, их точно пустят в расход. В смысле – отправят куда-нибудь под Владивосток командовать разведротой стрелкового полка. Я лично вижу только один способ тебя обезопасить: зачислить к нам в штат и аттестовать лейтенантом госбезопасности. Не панацея, но чтоб покушаться на офицера ГБ – нужно совсем мозги потерять. Вот только с каждым твоим успехом я всё больше тебя опасаюсь. Ты правда пытал военного в опорном, а не вывихнул руку при задержании?

– Пытал. Без всякого удовольствия. Так надо было. У меня дед – партизан. Знаете, как партизаны пытали перед расстрелом пленных немцев?

– Вот. Только что ещё раз подтвердил. Ты не подходишь для КГБ. Не умеешь играть по правилам.

– С ноября они изменятся. Но вы не хотите меня слушать.

Подполковник секунд тридцать рассматривал неудобного агента в упор. Решившись, спросил:

– Кто после Брежнева?

– Андропов, конечно. Вначале народу больше всего запомнится, что вместо концерта ко Дню милиции будут бесконечно крутить «Лебединое озеро». Виктор Васильевич! До 10 ноября ещё дожить надо. Я вот думаю, какой такой механизм Бекетов мог себе соорудить на случай провала в Сирии.

– И что ты надумал?

– Если он облажался там, ГРУшники сунули его в самолёт и сразу отправили в Союз без права выезда. С собой он точно не мог вести никакой компры – его бы обшмонали, а тело уронили с высоты десять тысяч над Чёрным морем.

– Ты слишком много насмотрелся дурацких боевиков. Все делается проще и тоньше.

– Не важно. Суть идеи вы уловили. Значит, компрматериалы остались в Сирии у доверенного лица.

– Думаешь, разведка это не просчитала?

– Запросто. Но у них связаны руки. Боялись: одно неловкое движение, и ты – отец. В смысле – компромат попадёт в прессу. Теперь следующее, у Бекетова должен был сохраниться пульт дистанционного управления механизмом страховки. То есть звонки или письма в Сирию с кодовым словом, означающим: я жив и на свободе.

– Если ты считаешь себя таким умным, умнее всей контрразведки, то не заблуждайся. Сведения обо всех звонках в Сирию за прошлый год и январь этого запрошены и тщательно изучаются. Их немало: у нас учатся сирийские студенты.

– А вдруг доверенное лицо Бекетова уехало в какой-нибудь Ливан или Египет? Виктор Васильевич! Думаю, взаимоотношения ПГУ и ГРУ всегда были такими же сердечными, как и сейчас. Значит, у вашей резидентуры в Дамаске наверняка сохранились сведения о наблюдении за Бекетовым. Но дальше развивать тему не собираюсь, иначе вы будете вынуждены меня застрелить ради сохранения тайны.

* * *

В РОВД Егор вернулся после шести вечера.

– Кадет! Ты ушёл на обед около часа. Вернулся в восемнадцать тридцать. Хорошо покушал?

Вильнёв уже спрятал уголовные дела в сейф, собираясь уходить.

– Нормально покушал. А сытым чуть не умер.

– Вот об этом сейчас поговорим. Идём к Сахарцу.

Начальник отделения, занимавший кабинет этажом ниже, читал какую-то бумагу, подчёркивая красным отдельные места. Увидев вошедших, указал на стулья.

– Егор Егорович, ничего не хотите нам рассказать?

– Хочу и много. Но не скажу ничего. Дал подписку о неразглашении.

– Наглец! – констатировал Вильнёв.

Сахарец принялся перечислять факты.

– С опозданием на час с обеда вернулся Давидович, взъерошенный и с расплывающимся фингалом на физиономии. В дежурку поступил звонок о том, что около двух возле входа в столовую часового завода была драка, кого-то хотели запихнуть в чёрную «Волгу», потом один из дерущихся демонстрировал милицейское удостоверение, убеждая очевидцев разойтись.

– Это – да, Давидович, – согласился Егор. – У меня корочек нет.

– Потом участковый с Толбухина рассказал о странном происшествии. Почему-то вы с Давидовичем не завели задержанного в дежурку и не оформили, а кололи на опорном. Вызвали каких-то мужиков в штатском, похожих на комитетчиков. Лёха вернулся на службу, тебя забрали.

– Уже отпустили.

– Егор, я сейчас тебя ударю. Больно. И пох, что ты каратист, – предупредил Вильнёв.

– Не ударите. Совсем не потому, что я могу ответить, и вас придётся лечить, как оленя, напавшего на Лёху. А потому, что вы хороший человек и только строите из себя демона.

Следователи на миг остолбенели, потом рассмеялись.

– Твою мать, Егор... Что ты ему сломал? – спросил Вильнёв. – Руку?

– Всего лишь вывихнул плечо и аккуратно надавил на вывих. Николай, я же не изверг, а активист комитета комсомола. Но вам не говорил про руку, подписка.

Начальник переглянулся с замом, потом изрёк:

– Егор, ты вроде бы неплохой парень. Сообразительный. Но на каждом шагу допускающий такие ляпы, что не хочу нести за тебя ответственность. Влезаешь в дикую историю, из-за которой подвергаешься нападению целой банды, ломаешь руки задержанному... Я чего-то ещё не знаю?

– Пел в ресторане с «Песнярами». Мулявин пригласил репетировать с ними.

– Ему пальцы не ломай, хорошо? В общем, в РОВД можешь не приходить. Я подпишу тебе дневник практики и характеристику. Считай, практика тебе зачтена.

– Щедрое предложение, товарищ майор. Позвольте принять его... частично. Всё равно буду наведываться, подготовлю и отправлю в суд хотя бы пару уголовных дел. Но мне и правда зачастую придётся отлучаться к тем, кому сегодня дал подписку. Там не меньше чем на месяц работы. Да и Лёхе обещал помочь, через меня ему морду разбили. Обещаю – вам проблем не создам.

Попрощавшись со следователями, он шёл на остановку троллейбуса и заметил в себе желание крутить головой, отмечая подозрительных людей и подозрительные машины.

Глава 5

Элеонора уже смыла косметику и переоделась в обычный спортивный костюм, выйдя из режима непрерывного ожидания Бекетова в секс-готовности № 1.

– Егор? Заходи. Я волновалась целый день, почему не звонил.

– Только из-за того, что не звонил?

Он разделся и разулся.

– Нет! С самого утра припёрлись четверо. Не представились, не предъявили удостоверения, но вели себя как властелины мира. Я отнекивалась, но Прокофьевна...

– Знаю. Мне рассказал один из «властителей мира», когда нашёл меня по её наводке. Налей чаю горячего, посекретничаем.

– Идём на кухню. Рассказывай!

Он сполоснул руки над раковиной. Конечно, кухонная мебель и посуда здесь были на два порядка роскошнее, чем в логове Пантелеича. Как только Гиви, человек не бедный, наверняка привычный к комфорту, терпел неудобства в той съёмной квартире?

– Много не расскажу, только главное. Бекетов пользовался поддержкой очень влиятельных людей. Он исчез, те уверены, что совсем. И нервничают.

– Сильно нервничают?

– Самого нервного пришлось отправить к доктору – вправлять конечности. Немного погорячился, со мной бывает. Не волнуйся! Выздоровеет. Проблема в другом. Пока они крышевали Бекетова, прикрывали и «Верас». Сейчас вы голые, как попа новорождённого младенца. Скоро набегут шакалы, в первую очередь – ОБХСС. Ваши левые схемы с реализацией грузинского левака из Москвы, художества с золотом и прочие нетрудовые доходы давно взяты на карандаш. А мясо? Я видел у вас в гастрономе. По госцене лежат одни кости, срезанное с них продаётся рядом в ларьке «Потребкооперация» по удвоенной цене. Опера ждут только команды «фас».

– Валентина Ивановна сегодня это почувствовала. Она – заместительница Бекетова. Начала дёргаться, потом распоряжаться. Наорала на меня, грозилась уволить.

– А ты?

– Пообещала переспать с директором торга, чтоб он уволил её.

– Эля, ты – прелесть!

– Правда? Что же ты не замечаешь? Кстати, если списали Бекетова со счетов, я – свободна.

– Кого мне уволить или убить, если ты переспишь со мной? Чай обещанный поставь, кстати.

– С тобой – по-дружески. За так. Или мне надеть шпильки, прозрачную ночнушку, намазать свисток?

– Да ты и в спортивном прикиде сексуальнее девяноста девяти процентов виденных мной девушек. Один процент оставим Голливуду. Пойми. Ты сама сказала: по-дружески. А друзей не трахают. Если я сплю с девушкой, то это уже – отношения, а не дружба. Не поверишь, мужчины очень привязываются к дамам, оказавшись с ними в постели.

– Правда?

Она нагнулась к Егору, рассевшемуся на кухонном стуле, и принялась поглаживать его по джинсам, медленно и настойчиво наращивая напор. Не могла не почувствовать, какое напряжение возникло под джинсовой тканью.

Он вытерпел с минуту, откровенно получая удовольствие. Потом перехватил её кисть и убрал от себя.

– Сейчас штаны испачкаю, не надо. Лучше налей чаю, и поговорим за жизнь.

– Я уж думала, ты – педик. Нет, возбуждаешься как нормальный. Чуть джинсы не порвались. Ну и сила воли у тебя!

– Эля, не спеши. Ещё в прошлый раз просил. Сейчас... успокоюсь немного.

Она действительно сделала чай и поставила вазочку с печеньками.

– Что ты хотел обсудить?

– Ты достаточно освоилась и, наверно, ответишь на вопрос: все процессы отлажены, без Бекетова работают?

– Большей частью – да. Знаем, где товар получать, как рассчитываться. Конечно, возникают проблемы, но тут же решаемые.

– Эта Валентина Ивановна – толковая?

– Вполне. Только стерва редкостная, хуже меня.

Егор чуть чаем не поперхнулся от такой оценки.

– Замечательная характеристика. Короче, идея такая. Я предлагаю очень высокому человеку взять «Верас» под крыло. Если согласится, подчёркиваю – если, твоя Валентина Ивановна должна будет исполнять все его приказания. Нет, спать с ним не обязательно, ни ей, ни тебе. Сохранишь ту же работу, квартиру, служебную машину, зарплату по ведомости и левую тоже.

– Квартира принадлежит кому-то из родственников Бекетова.

– Которому проще платить рублей шестьдесят в месяц и не выселяться.

– А секс-услуги... Поверь, я – не проститутка. Жить с определённым мужчиной, одиноким, пусть за деньги, это совсем не то, что давать направо и налево. Хотя он предупреждал, что может потребовать извращений. Например – дать снотворное и поиметь безжизненное тело, – Элеонора подпёрла подбородок ладошкой. Она сидела напротив через стол, больше не приставая с фривольными подкатами. – В общем, твоё предложение супер. В чём подвох?

– Не знаю. Это только на словах всё просто. Начнём с того, что высокий человек может меня не послушать. Что выплывут обстоятельства, с которыми справлялся только Бекетов. Вот так, на кухне и за чаем, я не в состоянии просчитать игру на десять ходов вперёд. Но надеюсь, что получится. Ты же меня поддержишь? Спасибо за чай.

Он поднялся.

Элеонора стремительно шагнула навстречу и обвила руками его шею. Но не тёрлась, не приставала с поцелуями.

– Если у тебя есть такой хороший друг, то никакой любовник не нужен.

– Ты пока подумай, куда сплавить Прокофьевну и кого поставить на её место. Она запросто навлечёт на вас массу неприятностей.

– Если тебе что-то надо из её товаров, я принесу. Выбирай и меряй здесь. Понравится – заберёшь.

– Если есть такая хорошая подруга, особенно в торговле, то любовница... Нет, всё равно нужна.

Он ушёл от Элеоноры, посмеиваясь. Если отбросить чистоплюйство и забыть, что та была готова сожительствовать с Бекетовым за деньги или решать вопросы в торге через трахен-трахен, вполне неплохая девушка, а что без комплексов – это её выбор.

Вот только поглаживание через штаны не прошло бесследно, там осталась тяжесть. Раз предоставлен свободный график, честнее всего сгонять в Гродно на денёк. Если Настя сумеет найти, где уединиться.

Вдруг благостные мысли, перемешанные с эротическими фантазиями, словно ледяным ветром сдуло.

«Дать снотворное и поиметь безжизненное тело».

Тут у убийцы два варианта. Отмерить гораздо больше снотворного. Или дождаться, когда жертва уснёт, а потом закачать принудительно раствор снотворного в смертельной дозе. Человек склонен к рефлекторным глотательным движениям. Пока жив.

Теперь понятно, как Бекетов убил Ингу. Не исключено, что опробованный сценарий ждал и Элеонору. Потом – следующую девицу. Безнаказанно.

А ГРУшники сдували пылинки с этой гниды в страхе, что Бекетов раскроет их неблаговидные делишки.

Хрупкую конструкцию круговой поруки Егор разрушил. Лично. Если бы не вмешался, Бекетов продолжал бы рулить «Верасом» и менять секретарш, три грузинских брата считать денежки, а московские разведчики спокойно ждать, когда компромат устареет и утратит токсичность.

Если правда раскроется во всех неприглядных деталях, а угроза Бекетова реализуется и разразится международный скандал, Егора будут заинтересованы порвать на молекулы КГБ, ГРУ и грузинские воры в законе.

Интересно, что с момента попадания в СССР прошло каких-то двадцать восемь суток. Что он натворит за год? Спровоцирует ядерный конфликт с США?

* * *

В восемь утра разбудил телефонный звонок. После треволнений понедельника Егор надеялся воспользоваться либерализмом Сахарца, не спешить в РОВД к девяти и выспаться, потом совершить пробежку...

У Сазонова было иное мнение.

– Через десять минут машина будет у твоего подъезда. Не задерживайся.

Поминая ласковыми материнскими словами государственную безопасность и людей, её охраняющих, Егор успел только одеться и умыться. Всё равно получил упрёк от Аркадия за опоздание.

– Что за спешка?

– Обменяем тебя и Максимова на задержанных ГРУшниками агентов КГБ.

– Лучше тебя менять, ты менее ценный. А если серьёзно?

Гэбист вырулил из двора, а Егор вдруг подумал, что ему последнее время не нравится ездить в чёрных «Волгах». Особенно с кузовом «универсал».

– Москвичи подвалили к нам целой толпой. Пытаются договориться. Прилетел кое-кто из нашего начальства.

– Дай угадаю. Добытое мной признание легло на стол Андропову, и тот поставил на уши Политбюро?

Аркадий провёл рукой в перчатке по глазам, как будто отгоняя наваждение.

– Даже представить не могу, как мой начальник тебя терпит. Потребуй ещё, чтоб ту бумагу обсудили на Генеральной ассамблее ООН.

– Не хочешь говорить – не надо. Подремлю.

– Ладно. Кое-что могу сказать. Старлей, которого ты сунул мордой в дверь, сильно порезал шею битым стеклом. Машину нашли на Варвашени, около военного госпиталя. Салон залит кровью так, словно свинью кололи.

– Жива свинья?

– Спасли. Зашили, донорской кровушки закачали. Уже у нас сидит, хоть военные едва не забаррикадировались в его палате. Признался. Заметь – обошлись без твоих варварских методов. Двое других исчезли. Предположительно, их укрыла разведка Белорусского военного округа. Солидарность, знаешь ли.

– А мы разве не защитили бы гэбиста, попади он в переплёт?

– Защитили. Но ты – внештатник. Не торопись говорить «мы».

– Ладно. Какое я отношение имею к толпе? Нужно выломать конечность какому-нибудь армейскому генералу?

– Сазонов просто хочет иметь тебя под рукой.

На Комсомольской это сидение «под рукой» вылилось в два часа бесцельного ожидания в отдельном кабинете без телефонов. И без мобильного телефона с интернетом, позволившего бы скоротать их не напрягаясь.

Наконец, тот же самый Аркадий привёл его к начальнику.

Там на стульях для посетителей расположился высокий худой мужчина в штатском с глубокими залысинами на узком черепе, какой-то сжатый по горизонтали по сравнению с массивным хозяином кабинета. Судя по властному выражению лица, московский гость даже в бане чувствовал себя генералом. Но не таким благодушным, как в «Особенностях национальной охоты».

– Присаживайся, Егор, – распорядился Сазонов. – Это наш коллега из военного ведомства, его фамилию и должность называть не буду. В общих чертах мы обсудили и разрешили возникшие недоразумения. К тебе у них никаких претензий больше не возникнет. Но товарищ хотел бы задать тебе пару вопросов.

– У меня тоже есть вопрос. Формулировка «больше не возникнет претензий» означает, что передо мной извиняются за незаконную попытку захвата и похищения?

У генералоподобного глаза на лоб вылезли от его слов.

– Вот так, коллега, – усмехнулся одном уголком рта Сазонов. – Мы потому всегда опережаем вас на шаг или два, потому что привлекаем нестандартно мыслящих и действующих людей.

– Виктор Васильевич, при всём уважении. Если он считает такие действия нормальными, я не вижу возможности с их конторой сотрудничать.

– Приношу извинения, – проскрипел москвич. – Мы можем приступить?

– Начинайте, – разрешил Сазонов.

– Где Бекетов?

– Понятия не имею.

– Где вы его видели в последний раз?

– Не считая фото, я вообще его видел один-единственный раз. Выехал на место убийства Бекетовым его секретарши. Следователь прокуратуры получил приказ очевидное убийство замять и представить как суицид. Мы с начальником уголовного розыска возвращались в РОВД на служебной машине. Около «Вераса» он мне показал идущего к машине Бекетова с новой смазливой секретаршей-любовницей, хотя убитая им прежняя ещё не остыла. Я спросил: будущая жертва? Начальник розыска ответил: не обязательно следующая. Если Бекетова покрывает высокое начальство из Москвы, он и до неё замочит кого угодно.

– Секретарша... – генерал попробовал на вкус это слово. Кажется, даже покатал на языке. – Шлюшка. А тут дело государственной важности!

– Егор, молчи! – рявкнул Сазонов. – Мальчишка сейчас скажет: советское государство – это советские люди. И если какая-то государственная структура позволяет безнаказанно убивать наших девок, честных или шлюх – не важно, я очень сомневаюсь в необходимости существования такой структуры вообще. Но мы с вами договорились не выяснять отношения дальше. Задавайте вопросы по существу.

– У вас был роман с этой секретаршей? – продолжил москвич.

– Роман – нет. Только связь по поручению КГБ ради расследования теракта с гибелью четырёх человек.

– Вам приходила в голову идея отомстить Бекетову?

Егор обхватил колено руками и откинулся на стуле.

– Не месть. Я хотел бы, чтоб ему обломали рога в установленном законом порядке и не допустили новых преступлений. Но творить самосуд не собирался и не собираюсь, если он всё же объявится. Хотя слово «закон» вам не известно.

– Егор! – одёрнул Сазонов.

– Кто мог желать его смерти? – не унимался военный.

– Виктор Васильевич, ему огласить все версии, рассмотренные в деле о взрыве?

– Только последнюю.

– Бекетов убил московского подельника по противозаконному бизнесу, заподозрив его в связи со своей женой Софией. Вы наверняка в курсе, потому что заставили милицию Смоленской области представить ДТП с тем грузином несчастным случаем. У покойного остались два брата. Я их видел во время осмотра разбитой «Волги» в ГАИ Ярцево. На заднем правом крыле – след удара другим автомобилем вишнёвого цвета, как у Бекетова. Те парни – вряд ли гении сыска, но тут даже дебил догадается. Вы могли прикрывать говнюка от официальных властей, но от всего криминального мира – вряд ли. Бекетов настолько обнаглел благодаря вам, что рано или поздно нарвался бы однозначно.

– Так он нарвался? – вопрос разведчика прозвучал в тональности: «так его убили?», на что Егор только плечами пожал.

– Факт его исчезновения, даже если Бекетов жив, свидетельствует – что-то с ним произошло. Мёртв, лежит в коме как неопознанный без документов или просто скрывается. Мне откуда знать?

Секунд на десять повисла пауза. Затем приезжий подвёл черту:

– Не знаю, где он врёт, где говорит правду. Но наверняка недоговаривает.

Егор поднялся.

– Я могу быть свободен? У меня репетиция с ансамблем.

– Обожди четверть часа в том же кабинете. Аркадий проводит.

– Слушаюсь, Виктор Васильевич.

Не прошло и десяти минут, как подполковник снова его позвал. На этот раз он сидел один.

– Не хотите проветрить кабинет после московского шакала?

– Это не шакал. Тигр. Очень опасный. Пока не тронет, но ты зря его провоцировал.

– Натура такая.

– В общем так. С твоей подачи произошёл самый большой взрыв во взаимоотношениях госбезопасности и ГРУ за последние годы. Что происходит наверху, я сам не знаю. Хочу надеяться – наша позиция более сильная. Как только закончим, вернусь к вопросу о премии. Пока не самый подходящий момент.

– Зато самый подходящий дать старт новому проекту. Уделите пять минут?

– Надеюсь, из-за этой твоей инициативы не придётся запасаться валидолом.

– Срок операции – одиннадцать месяцев, до конца года. Так как ГРУ потеряло Бекетова, оно больше не контролирует «Верас», он им и не нужен. Туда скоро кинутся ОБХССники и прочая ментура. Я предлагаю взять это злачное место под оперативный контроль.

– Зачем?

– Потому что после «Лебединого озера» первый естественный шаг – тотальная чистка чиновников, избавление госаппарата от взяточников. «Верас» – это живая картотека информации о семьях номенклатуры, которые тратят деньги в суммах, гораздо больших, чем получают в качестве зарплаты. Убийственный компромат, вплоть до уровня секретарей горкома и обкомов КПБ. Но и это не всё.

– Продолжай.

– Я боюсь спросить: какая премия мне грозит? Пятьсот? Вижу – не близко. Двести рублей? Понятно. Не более сотки. А я жизнью рискую, как убедился вчера. Так вот, «Верас» – это приток неучтённых наличных денег. Маленький клондайк. То, что Бекетов клал в карман и тратил на шлюх, можно направить на оперативные нужды. Что показывать в отчётах, что нет – сами определитесь.

– КГБ не имеет права организовывать преступные схемы.

– Так там уже всё организовано. Фактически нужно только намекнуть милиции и прокуратуре, что до поры до времени их трогать не следует. Поставить нового директора, Валентину Ивановну Кабушкину, она сейчас ИО. Дать ей расписаться в сотрудничестве с КГБ.

Сазонов задумался. Надолго. Потом решился.

– Это выше моих полномочий. Но – заманчиво. Я доложу в правильном ключе. С твоей аргументацией откажут сразу. С моей подачи, надеюсь, выгорит. Но одно условие. Ты лично контролируешь направление.

– Условие принято. Когда привести Валентину Ивановну на беседу?

– Сообщу дополнительно. Прощупай пока её сам. Не обязательно буквально – в телесном смысле, как ты привык. Ступай.

* * *

Первый же визит в филармонию к «Песнярам» обернулся разносом.

– Во сколько тебе сказали быть? – строго спросил Мулявин, морально поддерживаемый Пенкиной, маячившей позади и справа. – В двенадцать!

На самом деле, Кашепаров сказал по телефону «где-то к двенадцати или завтра», а сейчас только полпервого, и петь на голодный желудок после визита к «кровавой гэбне» совершенно не привлекало. Но Мулявина Егор уважал куда больше, чем тощего генерала из ГРУ, и не стал демонстрировать ершистый характер.

– Простите. Не знал, что у вас так строго, Владимир Георгиевич.

– Запомни, студент. Ты видел нас в кабаке на отдыхе. Здесь – работа. Учти разницу.

– Ещё раз простите. Отогрею руки и, если вы не против, сыграю что-то из своего. Вдруг вам сгодится.

Мулявин великодушно разрешил. А пока Егор хукал на пальцы, красные от мороза, «Песняры» продолжили играть своё.

Как можно было догадаться, звучал один из треков для альбома «Весёлые нищие». Контраст между лёгким и даже несколько фривольным текстом и переусложнённой музыкой бил по ушам. Казалось, музыканты пресыщены попсовой популярностью и намерены сделать нечто высокохудожественное... Увы. И уж точно новый альбом не составит конкуренции тухмановскому «Из вагантов», где микс современного и средневекового выполнен идеально.

Мулявин заставлял добиваться звучания, технически безупречного, практически недостижимого для большинства групп. А для зрителей и слушателей важно другое. Наверно, мечтал, чтоб остаться в памяти на века, как The Beatles с их Yesterday, которую не считают зазорным исполнять и симфонические оркестры. Не получилось. Егор знал: в 2022 году будут помнить The Beatles, но не «Весёлых нищих».

Наконец, основному составу руководитель объявил перерыв и позвал Егора.

– Надеюсь, ты не доверишь ему ломать свой «Гибсон»? – строго спросила Пенкина.

Бас-гитарист Бернштейн усмехнулся и вытащил откуда-то из подсобки очень простецкого вида ритм-соло гитару с жирно выведенным инвентарным номером на деке. Её под одобрительным взглядом Пенкиной вручил Егору.

– Шедевр Борисовской фабрики мебели и музыкальных инструментов. Если на ней сыграешь, сам Ричи Блэкмор тебе в подмётки не годится.

Возможно, это был специальный прикол для новичков. По сравнению с ней «Музима» из ГДР – это «Фендер». От привычных гитар неизменным был только разъём для джека.

Включив, Егор услышал негромкий, но мерзкий гул из колонки. Борисовское недоразумение отчётливо фонило. Наладил далеко не сразу, как только трогал колок шестой струны, первая тут же теряла строй. Регуляторы тембра проектировал, наверно, студент кулинарного техникума.

Что любопытно, в течение десяти минут, пока он объезжал шестиструнного непокорного мустанга, никто не проронил ни звука.

Добившись очень условного предела совершенства, чуть хуже, чем у музыкантов в переходе метро «Щёлковская» в 2022 году, Егор встал у микрофона и начал:

Гитара уже на четвёртой строчке жалобно мяукнула, теряя строй и испохабив любимый Егоров хит «Скорпов».

Он снял её и, отсчитав сто рублей, положил их на комбик перед Мулявиным.

– Владимир Георгиевич, можно, я её выкуплю?

– Зачем?

– Чтобы разбить о ступеньки филармонии. На ней даже под фанеру не сыграешь.

– Нельзя. На гитаре инвентарный номер, это государственное имущество, – ответил Мулявин, чьи усы зашевелились от улыбки, а среди музыкантов прошелестел одобрительный шепоток.

– Тогда дайте хотя бы какой-нибудь болгарский «Орфей», я не знаю. Хотел показать вам пару песен на английском, могут пригодиться в иностранных турне.

– Муля, дай ему «Гибсон», – заступился Кашепаров, Мулявин кивнул.

После пятничной встречи Егор заучил имена и внешность артистов.

– Спасибо.

Он ещё раз спел, теперь от начала и до конца, Still Loving You («Всё ещё люблю тебя»), потом добавил:

– Я думал и над русским вариантом слов, для советской сцены.

Лес, русский лес...

– Стоп-стоп, – перебил Мулявин. – Мелодия неплохая, и английские слова тоже. Но уж если мы возьмём, то русский и белорусский вариант текста напишем сами.

– А что так? Ведь и по-белорусски подходит. Лес, рускі лес... Колькі кастроў, партызанскiх агней ты ноччу хаваў, ты ноччу хаваў, – спел Мисевич, точно попадая в мотив.

– Костёр по-белорусски – вогнішча, – засмеялся Кашепаров. – Эх, москали вы наши, москали...

– Заканчивайте базар, – оборвал Мулявин. – Я сейчас включу запись. Спой про Мандалай. Ту, что в ресторане. Готов подписать с тобой авторский договор как с композитором, если худсовет одобрит.

– Нет проблем. Только ноты вы уж как-нибудь сами. Я не умею закорючки в линейках рисовать.

Он сыграл. Потом ещё несколько песен. Специально для зарубежных гастролей парням почему-то особо понравилась песня Holding Out for a Hero из репертуара Бонни Тайлор, только чуть переделать слова, чтоб она не звучала как женская.

Егор поздно спохватился, что «Всё ещё люблю тебя» и «Герой» – хиты 1980-х годов, они скоро появятся в репертуаре реальных авторов. Поэтому добавил My heart will go on из «Титаника», длинные проигрыши и невысокий темп – как раз проходные для Мулявина. В английском тексте не очевидно, какого пола партнёр, к которому обращён спич, и если не видеть клипа Селин Дион со словами Near, far, wherever you are (Рядом, далеко, где бы ты ни был), зритель воспримет их как «где бы ты ни была», если песню споёт Кашепаров.

Вот она действительно произвела фурор. Егору пожимали руки все. Даже непробиваемая Пенкина смягчилась, но не сильно.

– Помнишь мультфильм про Чебурашку? Мы принимаем вас в отряд! – схохмил кто-то, а вынырнувший из-за кулис Даник Дёмин тут же уточнил: – В качестве Чебурашки или Крокодила Гены?

Договорившись о следующей встрече с «Песнярами», Егор распрощался.

Здорово было бы привести на их концерт Настю, даже всю четвёрку филологинь. Но не за кулисы. Там кто-нибудь из музыкантов непременно спросит: а где та высокая? И спалит на корню.

Глава 6

Валентина Ивановна Кабушкина, несмотря на совершенно русские фамилию, имя и отчество, принадлежала к неславянской нации, очень характерной для торговли и бытового обслуживания СССР. К той же, что и Дёмин.

– Пройдёмте в кабинет директора, – предложил ей Егор. – Разговор долгий и серьёзный, не будем мешать вашей коллеге.

– А вы кто, молодой человек? – деловито спросила Кабушкина.

– Член оперативно-следственной группы прокуратуры Первомайского района, Первомайского РОВД и УКГБ в связи с расследованием прошлогоднего взрыва в гастрономе.

Он произнёс эту дребедень на одном выдохе. Лёха просто махнул бы раскрытым удостоверением и буркнул «милиция». Но у Егора не было корочек, и пришлось изгаляться, чтоб торговка поверила: он точно при делах.

Больше женщина ничего расспрашивать не стала и величественно поплыла в кабинет бывшего начальника, оставив вторую даму сгорать от любопытства в одиночестве.

Как и многих других представительниц богоизбранного народа, Валентину Ивановну, при всех её достоинствах, несколько портила излишняя пышность форм ниже талии, характерная для них в возрасте тридцать плюс. Несколько странно смотрелись блондинисто-выбеленные волосы в сочетании со жгучими карими глазами. Похоже, Бекетов специально подбирал светлых: Юлию, Ингу, Эльвиру, если не от природы, то хотя бы крашенных в блонд или светло-русых. Не исключено, Егор проигнорировал бы совет Сазонова прощупывать не за телеса, если бы женщина была лет на двадцать и килограмм на десять моложе. В глазах с характерным семитским разрезом таилось что-то загадочное и привлекательное. Среди золотого изобилия, столь же обязательного в торговле, как обувь, обручальное кольцо по массивности напомнило дужку амбарного замка.

Если бы Егор собирался делать в СССР карьеру грабителя, то не пошёл бы в ювелирный магазин. Гораздо лучше взять пистолет и сумку, с ними навестить отчётное собрание директоров магазинов какого-то торга. «Сидеть! Это ограбление, снимаем ценные вещи...» Сумка понадобится объёмистая и с очень крепкими ручками.

Отперев дверь, женщина села в кресло Бекетова. Чувствовала себя в нём, прямо скажем, не совсем по-хозяйски.

– Егор Егорович Евстигнеев, следственное отделение Первомайского РОВД, – он устроился в удобном кресле напротив. – Не буду ходить вокруг да около. В качестве одной из версий взрыва мы принимали покушение на Бекетова. Желать его смерти могли многие. Поэтому его исчезновение – это, возможно, новое звено в цепи покушений. Кто именно действовал, я пока сказать не могу. Но, во всяком случае, московские товарищи, посетившие «Верас» вчера, исходят из того, что Бекетов исчез навсегда. Соответственно, они сняли прикрытие любой торговой деятельности через «Верас».

– И кто же были наши покровители? Секрет?

– Сами не удосужились их спросить? Ладно. Для вас – никакого секрета. Главное разведывательное управление Минобороны СССР. В конце 1973 года Бекетова оттуда изгнали с позором, но он сохранил нужные связи и рычаги давления. Поэтому разведчики прилагали усилия, чтоб вас не трогали. До сегодняшнего дня. Теперь вы – голые.

– И что же нам грозит?

Она улыбнулась, демонстрируя полное пренебрежение к угрозе.

– Рассмотрим простейший вариант. Районные ОБХССники узнают, что ваша страховка окончилась, и вся ваша защита – телефонная книжка с номерами жён и любовниц минского начальства. Допустим, вплоть до жены заместителя заведующего отделом административных органов ЦК КПБ. Как только внешнее наблюдение и прослушка установят прибытие новой партии нелегального товара из Москвы, к вам прилетает бригада «Ух» в компании со следователем. Он заполняет вот такой бланк, – Егор протянул пустой бланк задержания подозреваемого в преступлении. – Вам не дают позвонить и увозят. Прокофьевну, естественно, тоже. Опера конфискуют товар и документы. Прокофьевна, спасая шкуру, сдаёт вас с потрохами. Она и без давления выбалтывает направо и налево то, что не следует говорить.

– Фантазируйте дальше.

– Охотно. На супружницу партийного начальника выходят ваши подчинённые. С некоторым запозданием происходит вмешательство. Вас освобождают, дело хоронят. Но с трудом. Всем причастным к сокрытию преступной деятельности в «Верасе» нужно бросить кусок в пасть. Улавливаете? А через пару недель к вам прибегает бригада «Ух-2», например – из городского ОБХСС. Или транспортной милиции. Или из Советского РОВД якобы из-за встречной проверки. В результате муж вашей покровительницы говорит: дорогая, «Верас» слишком дорого нам обходится. Пусть их прессуют. Ты пока закупайся в «Берёзке», чеков навалом. А потом откроется «Верас-2» в другой части города, свято место пусто не бывает. В общем, ничего страшного. Срок получите небольшой, два-три года, чтоб держали язык за зубами. Но после освобождения устроитесь не лучше продавщицы в сельпо.

– Звучит складно, но вы меня не убедили. Вы слишком молоды, чтобы знать, как всё работает.

– Ну, это объясняют новичку в первый час, чтоб не ломал дров. Похоже, разговор никуда не привёл. Вот что, исполняющая обязанности. Исполняйте. Если люди, заинтересовавшиеся «Верасом», окончательно решат взять его под крыло, здесь будет другой директор. А также заместитель директора и заведующая комиссионным магазином. Всего доброго.

Как он и ожидал, вслед полетел вопрос:

– Ну и кто эти ваши люди?

Егор обернулся.

– Я же вам рассказал состав группы, работающей по взрыву и Бекетову – районная милиция со следствием, прокуратура и КГБ. Мы, органы внутренних дел и прокуратура, это как раз те, кого надо держать в узде. Кто остаётся третий, догадались? В общем, я оставлю контакт вашей секретарше. Думайте, но быстро.

– С кем я могу обсудить... ситуацию?

– Естественно, не со мной. Я просто оказываю старшим товарищам небольшую любезность. Им решать, каковы условия и требования для нового директора «Вераса».

– Оставьте телефон мне. Элеоноре не нужно знать слишком много.

– Охотно. Виктор Васильевич. Пишите номер.

Она задала последний вопрос:

– А если Бекетов вернётся?

– Место занято. Пусть ищет другую работу.

Послав воздушный поцелуй Элеоноре, царившей в приёмной, он отправился домой.

Разговор с Валентиной Ивановной в целом ему понравился. Особенно её сопротивление. Если бы сразу согласилась, то, скорее всего, только чтоб быстрее избавиться от визитёра и начать накручивать телефонный диск тем самым дамочкам из телефонной книжки.

Всё же чтоб «делать предложение, от которого невозможно отказаться», как говорили гангстеры в «Крёстном отце», нужен навык. Как-то он справился.

Не очень хорошо, что эротические мысли шевельнулись даже при виде сорокапятилетней тётки. Как тогда противостоять Элеоноре? Она же переждёт время и повторит. Особенно если у Кабушкиной срастётся с Сазоновым. Наверняка секретарша захочет укрепить «дружбу» постелью.

Дома Егор первым делом набрал Гродно и после нескольких приветственных фраз спросил прямо:

– Можешь мне забронировать одноместный номер в хорошей гостинице с пятницы на субботу?

– Соскучился?

– Спрашиваешь!

– Будто в Минске девушек нет.

Провокационный вопрос требовал ответа в духе «ну ты же – единственная в мире и неповторимая». Он чуть понизил градус патетики.

– Зачем ты себя нервируешь такими вопросами? Явно же рада, что приеду.

– Ну, не знаю. Посмотрю, что у меня там на пятницу и субботу, вдруг занята... Приезжай!

Поболтав ещё минут десять, большей частью ни о чём, Егор поднял себе настроение и, прихватив сумку «Динамо», поехал на тренировку.

* * *

В среду Давидович пришёл в РОВД, красуясь в дешёвых, но очень широких тёмных очках, уместных зимой, только если собрался кататься на лыжах в солнечный день. А он был не солнечный, как и сам Лёха.

Егор пристроился на стуле у окна в его кабинете.

– Знаешь, обидно было, что ты назвал меня гестаповцем. Ему вывих плеча моментально вправили. Сегодня уже в волейбол играть сможет. Если, конечно, в СИЗО КГБ есть волейбольная площадка. А ты – вон какой герой-любовник. Фингал на половину рожи.

Сыщик достал из ящика стола маленькое женское зеркальце и в бесчисленный раз осмотрел урон.

– Бил меня, конечно, москаль. Но, мать твою, теперь с тобой даже в столовку ходить опасно.

– Ты же в милицию пришёл служить. Наша служба и опасна, и трудна...

– Никому она и нахер не нужна, – грубо перебил Лёха. – Ты поглумиться пришёл или по делу?

– Конечно – по делу. Я же – следователь уголовного розыска, забыл?

– Редкая птица. Занесённая в Красную книгу как давно вымершая.

– Правильно. Теперь слушай. Однажды увидишь фильм «На Дерибасовской хорошая погода». Там главный герой говорит: преступника надо ловить на живца. Я нашёл тебе живца по автомобильным кражам. Только тс-с-с! Ни Васе-Трамваю, ни Говоркову ни слова.

– Ну и?

– Скоро две недели со дня исчезновения Бекетова. Тёща видела его в последний раз утром шестнадцатого. Официальной заявы нет, она его ненавидит. Но есть информация, полученная оперативным путём...

– От Элеоноры?

– Нет, Отелло. И, кстати, я с ней не спал, если это имеет отношение к делу. От Кабушкиной услышал, пышной такой дамы. Из-за безвестного отсутствия Бекетова она назначена на его место. А машина потерпевшего брошена без присмотра у дома пропавшего. Милиция обязана позаботиться о сохранности имущества честных советских граждан. Ты же можешь её вскрыть и завести?

– Без проблем. Но она без колеса.

– Ставим запаску и отгоняем на как бы охраняемую площадку – в проезд между гаражами. Чтоб удобнее было разбирать. Лучше всего – у гаража Томашевича. Печку топить не стоит, но электричество там есть. Возьмёшь электрообогреватель. И шило.

– Шило зачем?

– Ну как. Дырку на кителе прокрутить под орден. Когда задержишь гадов.

– То есть предлагаешь мне бомжевать в гараже, а сам – тискать студенток и работниц торговли в уютной квартирке? И кто ты после этого?

Егор радостно осклабился.

– Твой спаситель. На время операции не будешь видеть Папаныча, отказных материалов, дежурств, заявителей... Отпуск! Радиостанцию возьми, чтоб звать на помощь. Не знаю, решишься ли стрелять при задержании, но драчун из тебя не особо.

– Составь компанию. Ты же – не хрен собачий, а «следователь уголовного розыска». Твою мать, даже звучит дико.

– Обещаю забегать. Принесу чекушку для сугреву. Ну, а если что, и рация не добивает, звони от дежурного на въезде. Прибегу, мне близко.

– Можно было бы и гараж Бекетова использовать. Логичнее, – подумал вслух Лёха, а Егор внутренне напрягся.

– Ты же говорил – там его битая «шестёрка» стоит.

– Уже нет. И замок новый, крепкий. Там если только петли автогеном срезать.

«Интересно, откуда новый и такой хороший замок?» Ухмылку удалось сдержать.

– Я только через щель заглянул, – продолжил лейтенант. – Там какая-то другая машина уже. Чёрная. Вроде бы «Волга»-пикап.

– Значит, у подонка новые гешефты. Чтоб он и вправду сдох!

– Да! – согласился Лёха. – Но только чтоб не повис глухарём на нашей территории.

Он отправился к Папанычу согласовывать план операции, а Егор наведался в пока ещё свой кабинет, где Вильнёв встретил его примерно с такой же радостью, с какой пациент стоматолога привечает приближающуюся бормашину.

– Вот вчера у тебя был правильный день... Когда ты не приходил в РОВД.

– Да, пан капитан. Я работал и приблизился к раскрытию серии краж из автомашин. Как бы мне посмотреть все уголовные дела по кражам из машин за полгода по Востоку-1 и Востоку-2?

– Даже не думай. Пусть лучше висят, чем раскрываются твоими методами.

– А если я обязуюсь никому не ломать руки-ноги?

– Не верю. Ты – ходячее бедствие.

– Копии основных документов имеются у розыска. Как хотите.

В отличие от визита к временной директрисе «Вераса», никаких реплик типа «постой, поговорим» в спину не прилетело. Капитан милиции всё же крепче душой, чем напуганная торговка.

Освободившись быстро, Егор двинул в филармонию и попал к «Песнярам» гораздо раньше, чем его приглашали. Скользнув внутрь репетиционного зала, замер у стены.

Солировал Анатолий Кашепаров.

Когда прозвучали последние ноты, отиравшийся рядом Даник шепнул:

– До новых твоих не дошли. Репетируем старые перед гастролями по России. «Алесю» солировал Лёня Борткевич. Он ушёл, теперь Кашепаров вместо него. Хорошо, да? Но Лёня лучше пел.

Мулявин тем временем что-то втолковывал музыкантам, а Егор, отстранившись от трепотни осветителя, переживал внутреннее потрясение от «Алеси». Он понял не более половины белорусских слов, но не важно: британские и американские исполнители часто щеголяют такой дикцией, что и две трети текста не разобрать. Ну и пусть. Мелодика потрясла!

Если раньше и слышал «Алесю» с какого-то из купленных дисков, то, наверно, она звучала, пока мылся в ванной.

А сейчас пробрала до ливера.

Подготовленный, он совершенно иначе воспринял следующую исполненную песню, русскоязычную «Олесю». Пропустил её внутрь, та как-то очень уместно устроилась в сознании, словно для неё с детства забронировал место, но случайно прошёл мимо, не заметил. Теперь проникся.

Потом была «Александрына». Естественно, и обязательный военно-патриотический репертуар: «Молодость моя, Белоруссия, песни партизан, сосны да туман». Окажись сейчас рядом Настя, и она не стала бы упрекать Мулявина за «Белоруссия» вместо «Беларусь». Скорее всего, тихо сползла бы по стене от восторга.

Наконец, «Беловежская пуща». Она сработала как контрольный выстрел.

Ну зачем размениваться на попсу типа «Вологды» или «Косил Ясь конюшину», не говоря об украденной Егором «Дороги на Мандалай», если спеты такие шедевры?

Кашепаров догнал его на лестнице, когда тот шёл к выходу.

– Эй! Меня Муля за тобой послал. Ты чего?

– Анатолий... – он даже не знал, что сказать. – Всё, что я принёс вам, это такая муть по сравнению с «Алесей»!

Кашепаров ответил с закосом под Маяковского:

– Песни разные нужны, песни разные важны.

– Уверен?

– «Весёлые нищие», что с твоими мелодиями, что без, мне самому не нравятся. Но Муля с Пенкиной на следующей неделе везут запись на показ в Москву. А вот из My heart will go on мы сделаем настоящую бомбу на трёх языках, подправим твой английский вариант, добавим русский и белорусский. «Лес, русский лес» тоже ничего. Ну? Не кисни. В «Лявонах» поначалу тоже не шедевры лабали.

– Не сравнивай.

– А что сравнивать? Тебе, кстати, сколько лет?

– Двадцать один.

– Вот! И я в двадцать один играл в ресторане, когда меня заметил Мулявин. Он – деспот, особенно с Пенкиной на прицепе. Второй цепной пёс – это Мисевич по прозвищу «Змей», наша грёбаная народная дружина. Но Муля выводит музыкантов в люди. Поработай с нами, прокатись на гастроли. Не понравится – уйдёшь. Но уже устроишься как бывший песняр, как те же Борткевич или Бэдя.

– Мне ещё юрфак закончить надо, у меня скоро диплом.

– Ну а я политех заканчивал. В итоге из меня инженер, как из тебя – юрист. Ладно, чего я тебя как бабу уговариваю? Идём.

– Да иду я, иду.

Они поднялись обратно на второй этаж.

– Кстати, про баб. О той, что ты в мотель приводил, пацаны спрашивали. Ты с ней мутишь?

– Нет, просто знакомая. Привести на репетицию?

– Пенкина убьёт. Я на тебя и на ту девушку пропуск на концерт дам, потом проведёшь за кулисы.

– Элеонора точно не будет против. Но встречаюсь с другой. Диск для неё подпишешь?

– Подпишу. А потом сам будешь раздавать автографы, как только твоя фамилия появится на новой пластинке, хотя бы в качестве композитора.

Для поднятия настроения новичку Мулявин позволил ему сыграть партию на гитаре в My heart will go on. Правда, в обработке Владимира Георгиевича и в исполнении «Песняров» саунд постепенно стал звучать практически неузнаваемо для будущих фанатов «Титаника». Но всё равно здорово, просто – иначе. С многоголосьем инструментов и вокала.

Высокое искусство!

А вечером предстояло, если называть вещи своими именами и не маскировать «оперативной необходимостью», совершить взлом и угон чужого автомобиля.

Вот уж действительно – песни разные нужны, песни разные важны.

Вечером позвонил Сазонов. Сообщил: Кабушкина вызвалась на беседу. Велел не соваться в «Верас» до принятия по объекту окончательного решения.

Глава 7

На наживку клюнуло практически сразу. Как назло – в самое неподходящее время, около четырёх утра, когда спать хочется куда больше, чем ловить жуликов.

Егора разбудил телефонный звонок. Спросонья он даже не сообразил, чего хочет Лёха. А через пару минут, нацепив спортивку для утренних пробежек, мчался к гаражам.

Сыщик отирался у входа в кооператив.

– В дежурку Первомайского звонил?

– Естественно. Сказали: в «уазике» дежурной части залиты последние десять литров бензина. Утром начальника РОВД везти в управление. Мне объяснили, насколько бестактно с моей стороны отвлекать единственный транспорт на задержание какой-то там преступной группы.

– Папаныч?

– Живёт на Сурганова. Но пока растормошит нашего водилу, пока тот заведёт «рафик»... В общем, ты ближе всех. Тем более – твоя инициатива. Что, пошли геройствовать?

Егор тоскливо посмотрел наверх, на будку сторожа.

– У него есть хотя бы дробовик?

– У него есть полбутылки водки. От первой полбутылки его скосило. Табельный прихватил. Две пары браслетов.

– А я вооружён только непоколебимой уверенностью в собственной правоте. И отвёрткой. Предлагаешь с этим играть в «погнали наши городских»? Рассказывай.

– Почти нечего рассказывать. Услышал шум. Посмотрел в щель. Подъехал «Москвич». Вышли трое, осмотрели бекетовскую «шестёру», завели и отогнали в гараж на соседнем ряду.

– Тебя видели?

– Вряд ли. Я аккуратно. На цыпочках шёл и из-за угла осторожно выглядывал.

Весьма скудное освещение кооператива благоприятствовало угонщикам. Но и наблюдавшим за ними – тоже.

Они осторожно подкрались к углу, за который вели следы двух машин, отпечатавшиеся на снегу.

– Какой гараж?

– Третий по левой стороне, – шепнул на ухо Лёха.

Из-за угла доносились приглушённые звуки металла, звякающего о другой металл.

– На стрёме кто?

– Наверно, один из троих.

– Гениальный ответ, пан лейтенант. Короче, я выхожу. Как только начнётся херня, выскакивай с табельным. Патрон не забудь дослать.

– А что ты собираешься... – начал было Лёха, но не успел закончить вопрос.

Егор решительным шагом отправился за поворот, через несколько шагов наткнувшись на белый «Москвич-412» и высокого парня около него, изображавшего скуку.

– О, мужик! Выручи прикурить! Моя через два ряда стоит, аккумулятор сел.

Сочувствия у автолюбителя он не нашёл и был послан на три буквы. Егор сокрушённо поднял руки, а затем резко опустил правую, угодив в основание шеи.

Давидович выскочил на шум, вполне подходящий под научное определение «начавшаяся херня», когда Егор всунул отвёртку в проушины для навесного замка.

– Лёха, посмотри в «Москвиче» баллонный ключ или монтировку какую, сделать засов понадёжнее. И этому фрукту браслеты надень.

Баллонник сменил отвёртку за несколько секунд до того, как изнутри принялись колотить.

– Длинный! Что за дела? – донеслось из гаража.

– Дело одно. Уголовное. Оперуполномоченный Давидович, Первомайский уголовный розыск. Выходите по одному в компанию к Длинному.

Удары усилились. Похоже, кто-то лупил всем телом.

А потом раздался выстрел. Пуля никого не задела. В гаражных воротах появилась дырочка, через которую пробивался тусклый свет батарейного фонарика.

Сыщик и стажёр, не сговариваясь, отпрянули за «Москвич».

– Мусора! Даю минуту, чтобы открыть ворота, а самим свалить.

Как назло, у этого гаража не было засова, фиксируемого замком, только две петли, за которые из последних сил цеплялся баллонный ключ.

Егор оттащил за «Москвич» вырубленного Длинного и обыскал, обнаружив ключ зажигания.

– Кажется, я знаю, как подпереть дверь.

После «Волги», принадлежавшей грузинским браткам, разобраться с управлением оказалось несложно. «Москвич» со скрежетом притёрся правой стороной к гаражным дверям.

Егор открыл дверцу и кувырком вывалился на снег – вторая пуля сделала новую дырку в воротах и прошла насквозь через салон. Посыпалось стекло двери.

– Лёха, ждём Папаныча?

– Второй вариант – самим лезть под пули. А ты что выберешь?

– Выберу побеседовать с Длинным.

Усаженный на снег спиной к соседнему гаражу со скованными спиной руками, тот пришёл в себя после пары затрещин. Можно было и просто пятак снегом натереть, но Егора не тянуло на предварительные ласки.

– Кто внутри? Я знаю – двое, один с волыной.

– Сдурел, мент? Мне всё равно – зона. Сдам подельников – посадят на пику.

– Они уже у нас в руках. Если только не снесут крышу и не убегут вверх. Но крыши здесь прочные.

Правда, один способ выбраться Егор не учёл. Внутри гаража заурчал мотор «Жигулей». Если кореша Длинного что-то и отвинтили от «шестёрки», то сейчас поставили на место.

Двигатель взревел. Раздался удар в ворота и свист покрышек колёс, буксующих на полу гаража в бесплодной попытке сдвинуть «Москвич» с места. Мизерное пространство не позволило разогнать «Жигули», поволжская мотоколяска только дёргалась вперёд-назад не более чем на метр и раз за разом лупила в ворота. Если бы не «Москвич» в качестве затычки, створки давно бы уже не выдержали и распахнулись.

– Дымовую шашку бы внутрь кинуть, – размечтался Егор. – Покашляли и вышли бы лапки вверх.

– Нет у меня дымовой шашки.

– Значит – не подготовился. Чекушку не забыл?

– Если хочешь коктейль Молотова приготовить, то водка не катит, – возразил Лёха. – Могу из «Москвича» бензина слить, пока его совсем не расфигачили.

– Мысль хорошая. Допустим, от ударов «жигуль» загорелся, оба урода погибли в огне. Но не подпишусь. Во-первых, могут соседние гаражи заняться, там машины честных советских граждан. Во-вторых, вам с Папанычем нужно выбить признания и списать на эту троицу все автомобильные кражи района за год. Или за два, – Егор взялся за пленного: – Где храните краденое?

Давидович предпочёл отвернуться и не смотреть, что напарник делает с задержанным. Тот просипел:

– Подвал... На Седых, 4... Третий подъезд... А-а-а! Сука-а-а!

– Хороший мальчик. Осталась мелочь. Рассказать, кто внутри гаража. Или повторим?

– Не-ет... Главный – Кабан. Две ходки за колёса. Третьего первый раз вижу.

Он высыпал целую кучу ненужных подробностей.

Удары тем временем продолжались. Передок и багажник несчастных «Жигулей» должен были уже сплюснуться в лепёшку о ворота и стенку гаража, а спереди – двигатель, сзади – топливный бак. Тем не менее машина не желала умирать. Она снова билась о ворота. И с каждым ударом те поддавались на сантиметр-два, отпихивая «Москвич» вбок.

– Батина машина, – вздохнул грабитель. – Была.

Наконец, подкатил бусик с Папанычем. Тот, узнав диспозицию, неожиданно повеселел.

– Кабан, говоришь? Сейчас побеседуем.

Он притиснулся к погнутым створкам ворот и в паузе между ударами закричал:

– Я – начальник Первомайского угрозыска майор Папанин! Ковтун! Ты меня знаешь. Перетрём?

Мотор заглох. Или «шестёрка» всё же сдохла, или будущий собеседник Папаныча выключил зажигание.

– Помню тебя, мусор!

– Тогда знаешь, что со мной лучше не шутить. Я сейчас прикажу откатить «Москвич» от гаража. Попробуешь уехать на «Жигулях» – расстреляем нахрен, пока будешь разворачиваться.

– А я выброшу ствол! По безоружному ты, мент позорный, стрелять не имеешь права. Слабо зайти внутрь?

– Не слабо, – негромко ответил майор. – Егор! Отгони тачку и поставь раком поперёк проезда. Лёха! Длинного – в автобус. Оружие к бою. Если Кабан заведёт мотор и выедет – расстреливаем колёса.

– А если он расстреляет вас? – резонно предположил Егор.

– Кишка тонка. Ты заводи «Москвич» и сдрисни.

Обменялся взглядом с Давидовичем. Тот пожал плечами. Мол, раз Папаныч – начальник, ему и решать.

Запуская мотор, Егор нагнул голову как можно ниже, даже бибикнул, случайно зацепив башкой звуковой сигнал, очень не хотелось получить пулю на халяву. Руль влево, поехали. Остановил с парковочной аккуратностью Элеоноры – поперёк проезда и наискось, вплотную к старенькому автобусу сыщиков.

Когда вылезал, со стороны гаража послышалась перебранка.

Егор побежал к месту событий, не желая пропускать веселье. Мелькнула дикая мысль – мотнуться на кладбище, потому что близко, и притащить бекетовский «макаров». Но это уже слишком.

– Кидай! Захожу! – Папаныч поставил точку в яростном споре.

В полумраке межгаражного проезда на снег упал тёмный предмет. Свет фонарика погас.

Начальник розыска скинул на снег куртку, поверх неё – оперативную кобуру с пистолетом, и ринулся в тёмную гаражную глубину, подняв сжатые кулаки к подбородку в боксёрской стойке.

Почему сыщику не пришло в голову, что у автогангстеров может быть другой ствол, Егор не понял. Сам метнулся к лежащему на снегу пистолету.

Патрон в патроннике. Патроны в магазине.

Он стал чуть сбоку от гаража. Лёха недвижимо замер напротив в симметричной позе с «макаровым» наизготовку, образовав живую скульптурную группу: первомайцы охотятся на живого человека.

Если Папаныч воображал, что через минуту вернётся на свежий воздух, сжимая в одной могучей пятерне шиворот Ковтуна-Кабана, в другой – последнего третьего подельника, то немного не рассчитал. Из гаражного мрака минуты две доносились звуки ударов, сначала мягкие, как по человеческому телу. Потом – подозрительно напоминавшие грохот чьего-то лба о капот или крышу «Жигулей». Наконец, всё стихло.

– Егор! Что делать будем? – тревожно охнул Лёха.

– Стрелять. Эй! Пацаны! Считаем майора Папанова мёртвым. Сейчас высадим два магазина в темноту наугад и зайдём.

И он пальнул в изувеченный десятками ударов багажник «Жигулей».

Лёха выразительно покрутил пальцем у виска.

– Не стреляйте! Живой ваш мусор. Пока.

Из гаража вышла процессия. Первым семенил майор с запрокинутой назад головой – так, будто хотел рассмотреть через низкие облака созвездие Кассиопеи. Выпрямить голову и шею мешал нож, плотно прижатый к его горлу.

Руками он изо всех сил пытался отдалить лезвие от своего кадыка. Но, видимо, автомобильный вор, носивший погоняло Кабан, был многократно сильнее. А на вид – гораздо массивнее. Возможно, Папаныч намеревался вырубить его апперкотом, но что-то пошло не так.

– Короче, слушать сюда, менты. Ключ от «Москвича» и вашей тарантайки – мне. Мы уезжаем.

По идее, решение должен был принимать Папаныч как старший по званию. Но он ничего не говорил, как ничего не могла сказать и его физиономия, носившая следы соударения с кузовом «Жигулей», причём поволжская жесть с честью выдержала сражение. В полумраке на избитом лице нельзя было прочесть какие-либо гримасы или намёки.

И Егор решил сымпровизировать.

– Как тебя? Кабан? Предлагаю другую сделку. Режь его!

– Пургу гонишь, ментяра... Зарежу его, и ты меня мочканёшь!

– Эх, ты не представляешь, как этот жирный меня достал. «Олень», «дятел», «выговор с занесением в печень»! Других добрых слов от начальственной свиноматки не слышу. Так что давай, кончай его. Пальну в воздух для острастки, и беги себе на все четыре стороны.

Взгляд Папаныча сфокусировался на Егоре и пообещал: выживу – тебе хана.

Третий вор нерешительно мялся сзади. Пришлось надавить.

– Я слов на ветер не бросаю. Или веришь моему обещанию, или ты гарантированный жмур. Давай, решайся. Считаю до трёх, иначе буду стрелять в тебя через майора.

Егор боковым зрением видел замешательство Лёхи, совершенно не понимающего, что происходит. Не веря никаким богам, внутри себя молился: сдайся! Если высказал угрозу, надо её исполнять, иначе все твои слова воспринимаются как безответственный базар.

– Дай пройти к машине!

– Не могу. Там в «рафике» наш водитель. Мне он не нужен как свидетель. За Лёху я спокоен, его тоже майор достал во все дыры, а вот за водилу – не поручусь.

Глазки Кабана отчаянно бегали. Рука по-прежнему держала нож у горла Папаныча.

– Не... Фуфло гонишь!

– Тогда давай по-другому. Смотри. Я ставлю пистолет на предохранитель. Лёха тоже. Третий, кто там третий? Вали нах. Но не к машине, а через забор и через кладбище. Лёха, пропусти его.

Кабан на миг повернул голову, убедившись, что подельник свободно побежал к изгороди. Этого мига хватило, чтобы Егор сделал шаг вперёд и пальнул ему в локоть.

Стрелял самовзводом, дёрнув ствол, но с метра промазать сложно. Папаныч отпихнул от себя, наконец, перебитую пулей руку с ножом.

– Без меня не уезжайте, товарищ майор! А я побегаю-разомнусь.

Когда Егор перемахнул через забор, воришка уже скрылся среди могил.

Куда бежать? По логике вещей – прямо.

По лицу хлестали ветки.

Ближе к центральной аллее, где горели фонари, он увидел мелькавшую впереди фигуру в телогрейке и в тёплых меховых сапогах вроде унт, удобных, но совершенно не приспособленных для бега. Спортивный костюм и кеды на два тёплых носка давали Егору огромное преимущество в движении.

Мужик, обнаружив преследование, часто оглядывался и топал дальше, замедляя бег. Егор мог бы попробовать прострелить ему ногу, но тут, на могилах высших белорусских чиновников, чем-то подобным пробавляться не хотелось. Поцарапаешь пулей надгробье – не отпишешься. Тем более без права ношения и применения оружия.

Основательно запыхавшись от спринта всего лишь метров на триста, человечек перевалился через забор на противоположной от гаражей стороне кладбища, Егор легко настиг его там и сбил подсечкой.

– Вставай. И выстави ногу вперёд.

– Зачем? – хрипло спросил лежачий.

– Аккуратно прострелю самый носок сапога, где пальцы. Идти сможешь, но не убежишь. Давай скорее. Хочу поспать ещё часок до службы, сдав тебя в дежурку. Подъём!

– Начальник! Не надо! – из положения лёжа тот перевернулся на коленки и молитвенно сложил руки. – Я на вашего человека работаю. На капитана Говоркова.

– Стучишь ему? Хороший навык. Будешь стучать на сокамерников.

– Не-ет... Делюсь с ним. И с тобой буду делиться. Давай позвоним ему домой, он сам тебе скажет.

– Это сильно меняет дело. Но отпустить не могу. Если правда, а Говорков подтвердит, получишь пару лет химии. Но наврал – будет реальный срок, и вся зона узнает, что ты – стукач. Топай вперёд! Вокруг кладбища и к проходной стоянки.

Бегали они минуты три, шли вокруг четверть часа.

– Где тебя носит? – рявкнул Папаныч.

– Да так, в гастроном забежал.

Егор всунул задержанного в автобус к двум сотоварищам.

– Выйди из автобуса, парень. Разговор есть, – когда они отошли на пару шагов, начальник розыска продолжил: – Во мне борются два желания: разбить морду за «свиноматку» и проставить поляну, ты всё же мне жизнь спас.

– Про морду забудьте, вы драться не умеете. Насчёт поляны – кто же против?

Папаныч положил ему руку на плечо.

– Запомни. Ты не стрелял. Это Лёха, понял? Ты не имел права даже поднять тот ствол с земли. Кстати, где он?

– Держите. Мне без надобности.

Они полезли в автобус. Егор сел рядом с лейтенантом, напротив задержанных.

– Лёха! Что будет, когда ты сдашь ПМ с двумя израсходованными патронами?

– С нами? Примерно то же, что и с машиной Бекетова. «Не бит, не крашен» будет не про нас. Сначала примчится ответственный по городу. Потом прокуратура. Кабана повезут в травматологию: ты ему пулей перебил обе кости у самого локтя, ворошиловский стрелок, мля. Ну, выходит, что я перебил. Короче, увидишь, мало не покажется.

Значит, о «поспать часок до службы» следует забыть.

– Угу... Теперь скажи главное: ты сам лично видел Бекетова перед взрывом гастронома?

– С чего это... Я – нет.

– А Говорков? Он же рядом с тобой был, у самых ступеней магазина?

– Ну да.

– Тебе осколок стекла от витрины впился в спину. Значит, вы шли от магазина. Зачем?

– Так взрывы самодельных взрывпакетов начались. Гаврилыч посмотрел на часы и говорит: пошли, составим протокол на хулиганов. Рукой в планшет полез, там у него бланки. Но буквально через шаг – как ахнуло!

– Понятно.

Внешне Егор пытался оставаться спокойным. На самом деле хотелось биться головой о стойку крыши автобуса! Или просить отчисления с юрфака за профнепригодность. Ведь с самого начала ниточка была! Бросалась в глаза, просилась: вот она я! Не лез бы к Бекетову и Инге в погоне за химерой, девушка осталась бы живой.

Теперь очевидно: Говорков подбил жэковского сварщика привлечь торговского коллегу варить решётки, чтоб тот сварщик не успел забрать баллоны из гастронома. Пульт управления бомбой лежал у участкового в планшете. Разгадка три недели висела под самым носом, и никто её не унюхал!

Правда, пока нет ответов на кучу вопросов: каков мотив, как связался с Томашевичем. Почему, поглядывая на часы, всё же опоздал со взрывом. Именно опоздание погубило Томашевича и не позволило воспользоваться добычей. Это выяснится, но не всё сразу.

В РОВД, как и обещал Лёха, произошло извержение Везувия. Один из прибывших почему-то проверил наличие свистков, блокнотов и даже расчёсок у всех присутствовавших аттестованных. Видно, не знал к чему ещё придраться.

Написав рапорт, в котором отвёл себе роль статиста, Егор отправился подремать в кабинет. Но так и не уснул до девяти.

Ровно в девять набрал Сазонова.

– Я выяснил, кто подорвал гастроном. Разрешите приехать и доложить немедленно.

* * *

Первое, что уточнил Сазонов: не выболтает ли задержанный и другим, что преступная группа действовала в связке с Говорковым.

– Гарантии нет, но надежда есть. Я предупредил его держать язык за зубами, пока не перебазарю с участковым.

– Где он?

– В обезьяннике Первомайского РОВД. Следователи рисуют официозные бумаги, чтоб отправить в ИВС, а завтра запросить в прокуратуре санкцию на арест. Сыщики уговаривают написать повинные на нераскрытые кражи с автомашин в Первомайском районе. Вся тройка уедет в ИВС на Добомысленский переулок с десятками пачек папирос – по пачке за каждый признанный эпизод.

– То есть может проболтаться. Чёрт... Придётся вмешаться, а не хотелось.

Сазонов, обычно невозмутимый, был предельно сосредоточен.

– Виктор Васильевич, мои действия?

– Не догадываешься? Звони Говоркову, зови на приват. Вытаскивай на откровенность. Все улики против него хлипкие и косвенные.

Приватом в постсоветское время будут называть иное – индивидуальный танец стриптизёрши перед распалённым клиентом. Егор, наверно, сейчас был готов даже танцевать на шесте перед участковым, и не ради купюр, засунутых в трусы, а чтоб поставить точку в истории.

– Он сегодня с четырёх на опорном. Могу набрать ему домой, встретить у подъезда.

– Нет. Встречу назначай именно в ОПОП. Чрезвычайность не нужна. Если Говорков действительно виновен, то соскочит, испугавшись.

– Позволите?

Он подвинул к себе аппарат и набрал домашний участкового. Ровно месяц в СССР, пальцы привыкли к диску телефона, как и сам Егор – практически уже ко всему. Уже не казалось странным держать в голове добрую сотню номеров, не полагаясь больше на мозги смартфона. Память о двухтысячных была ещё совершенно чёткая, но странная: будто это не его воспоминания, а что-то вроде просмотренного очень реалистичного кино.

– Гаврилыч? Доброе утро... Да, уже добрый день. Слушайте, мы тут ночью кентов задержали, раскручивали машину в гаражах у кладбища. Один мне про вас шепнул. Я ему велел пасть захлопнуть и больше ни с кем не откровенничать. Даже с Давидовичем. Пока я с вами не пересекусь... Что?.. Не горит... Хорошо, тогда ближе к концу вашей смены. К двадцати двум на опорный.

– Надо, чтоб ты выспался, – посоветовал Сазонов. – Или бежишь к «Песнярам» на репетицию? Не смотри волком, не отпустил бы я тебя к Образцову, не зная ради чего.

– Мулявин сегодня в Москве. Презентует альбом «Весёлые нищие» на фирме «Мелодия».

– Презентует? В смысле – дарит?

– В смысле – демонстрирует. Так что репетицию проведут без него, мне не обязательно. Но у меня тренировка. А в ночь собирался ехать в Гродно до воскресенья.

– Тренировка – не помеха. Аркадий заберёт тебя в 21–00 у «Динамо», проинструктирует. И у нас есть время подготовиться. А вот с Гродно – не знаю. Разговоришь капитана без водки? Вряд ли. Так что тебе придётся выпить, а потом проспаться перед поездкой.

– Слышал, у вас есть особые таблетки, чтоб не пьянеть.

– Чего только о КГБ не говорят, – хмыкнул Сазонов. – Есть. Но крайне вредные для печени и почек. Да и объект заподозрит подвох, если почувствует, что ты пьёшь, но не пьянеешь. Лучше уж на силе воли держись.

– Сила – есть. Воли – хоть отбавляй. Вот с силой воли – проблемы. До вечера, товарищ подполковник.

Глава 8

Первым делом Аркадий протянул сто грамм и кусок хлеба с колбасой.

– Службу надо нести в удовольствие. Разомнись. Бутылку водки взял?

– Нет, конечно.

– Почему?

– Потому что бутылка – это воробьиный чих. Гаврилович тёртый калач. Ему мало. Взял не бутылку, а две.

На несколько минут Егор выпал из диалога. Как заправский алкаш, он дёрнул соточку прямо из горлышка. Потом зажевал колбасно-хлебным.

– Вот спрашивается, хожу на тренировки, выдерживаю спортивный режим, не курю, питаюсь правильно. Ради чего? В прошлый четверг ужрался до свинства ради вхождения в коллектив следователей. Сегодня – по заданию КГБ. Там не отверчусь накидаться с угрозыском, и никак не откажешься: с моей подачи сделали засаду и отловили банду автомобильных воришек. Дальше начнутся упражнения с одним творческим коллективом. Те бухают хуже сыщиков. Аркадий! Алкоголизм – это профессиональная болезнь оперативных работников?

– Бывает. Плохо, что не получаешь удовольствия от пьянок. Такая служба не в радость.

– Возьмите меня в аналитики. Или там тоже на трезвую голову не приходит хороших идей? Музычку включи, Аркаша, под водочку душа песен просит.

– Помолчи, трепло. Выслушай инструкцию, пока не захмелел со ста грамм. В опорном установлены прослушивающие устройства. Твоя задача – разговорить Говоркова... Чёрт, сама его фамилия – говорящая.

– Да понял я.

– Но он непрост. Раз опустился до криминала, может попытаться тебя убрать, тем самым заткнуть.

– Заткнуть ему лучше не меня, а задержанного ночью Федосейчика. Но тот – в ИВС на Добромысленском.

– Тот – в КГБ на Комсомольской. Но в Первомайском об этом знать не должны.

Машина выехала на Платонова, двигаясь параллельно искалеченному метростроем проспекту.

– Аркадий, вы же наверняка не удержались и задали гаду пару вопросов про Говоркова.

– Само собой. Колется, что ваш капитан давал наводки – на оставленные надолго автомашины во дворах или в гаражах. Несколько раз – на квартиры, где хозяев нет, а золотишка и деньжат хватает. Этот хмырь подбирал исполнителей вроде Кабана-Ковтуна, никто из них не должен был знать о соучастнике в милиции.

– Никогда бы на Гаврилыча не подумал. Участковый – низовая должность. Власти и влияния мизер. Максимум, от мелкой хулиганки и от суток может отмазать, если задержали и доставили на его опорный. А ты мне про какого-то короля гангстеров рассказываешь.

– Скажешь, я его выдумал? Ты сам же Говоркова нам сдал.

– Ну да. Стучу помаленьку. Кстати, если менты узнают, мне – кабзда. Даже если бы маньяка-педофила отловил, в ментовской шинели, надо сдавать своим.

– Работай по-умному и не засветишься. Запомни стоп-фразу: невероятно, но факт. Значит, тебе что-то угрожает, представление пора сворачивать, и мы придём на помощь. Если Говорков собственноручно убил четверых в гастрономе, можно ожидать чего угодно.

– Сейчас ты скажешь: будь осторожен.

– Зачем? Сам всё понимаешь.

– Хорошо. Невероятно, но факт. И вы успеете, чтобы опустить мне веки.

– Мне не нравится твоё настроение.

– Мне вообще много чего не нравится, Аркадий. Больше всего хочется отправиться к себе домой на съёмную квартиру, докинуть ещё сто грамм и спокойно уснуть. А завтра услышать, как вы устроили очную ставку Говоркову с его подручным и раскололи.

– Ты сам говорил: тёртый калач. Такой не расколется, даже если допрашивать его твоими методами. Вырывая руки из плеч. Придётся отпустить и извиниться. Рано или поздно он узнает, кто передал в КГБ информацию от его сообщника. Хочешь, чтоб он устроил у тебя на кухне взрыв бытового газа со смертельным исходом?

– Пугаэшь, нашальника... Савсэм-савсэм страшна. А, знаю. Это называется умным словом «мотивация».

– Иногда мне хочется пожелать, чтоб Говорков тебя ликвидировал.

– Спасибо за добрые слова.

Егор покинул «Волгу» довольно далеко – у перекрёстка с улицей Филимонова, где-то в полукилометре от опорного. С гарантией, чтобы подозреваемый не видел, откуда и на чём приехал его будущий собутыльник.

Под ногами чавкало. Прошло время морозов, и первый раз после Нового года накатила оттепель. По прогнозам – всего на несколько дней. Если от бравых грузинских парней пойдёт душок, то какое-то время он не распространится вокруг гаража из закрытой кабины «Волги». Наверно.

Миллион раз возникало желание снова отправиться в кооператив и перегнать «Волгу» куда-нибудь в глухой лес, лучше – в Россию, чтоб отвязать пропажу грузин от Бекетова. И каждый раз, взвесив «за» и «против», Егор уговаривал себя не суетиться и оставить как есть.

Кто-то более хладнокровный, наверно, раскатал бы их там асфальтоукладчиком, на радость воронью Смоленской области. А машину оставил себе, позже легализовав под поддельные документы. Умельцы есть, надо только поискать.

Но... Покопавшись в себе, Егор понял, почему поторопился уехать быстрее с места происшествия и не пытался присвоить «Волгу». Братьев он прикончил в состоянии необходимой обороны. Перед своей совестью чист. Пусть и не чист перед законом, потому что закон находится в руках людей, его применяющих, и оттого по определению непредсказуем.

Короче – поступил правильно. Плохо только, что один из убитых несёт след профессионального удара в горло. С другой стороны, ГРУшник Бекетов наверняка умел бить не хуже. Очень трудно оказалось его завалить в квартире. И удар ломиком оставит ровно такие же повреждения.

Развлекая себя мрачными мыслями, Егор стряхнул грязь со щегольских сапог и переступил порог опорного.

Место, наверно, людное порой, пустовало. Исключение составил кабинет Гаврилыча с хозяином внутри.

– Вечер в хату!

Он встряхнул спортивную сумку. Бутылки отозвались звоном и бульканьем. Взял и кое-какую закусь, нарвавшись на насмешливый взгляд участкового. Тот извлёк из сейфа шмат сала шириной в ладонь, брусок чёрного хлеба и пару луковиц. Нарезал их настоящим армейским штыком, потемневшим от времени и со свастикой на рукоятке. Этот немецкий штык смотрелся несколько необычно среди обстановки кабинета с плакатом «Милиция и народ едины», а также бюстиком Михаила Фрунзе на полочке, основателя минской ментовки.

Налили по первой и выпили, чтоб не портить серьёзными, чаще всего – неприятными проблемами кайф от протекания тепла по пищеводу. Только после этого Егор перешёл к повестке дня.

– Гаврилыч, ты, конечно, в курсе, что ночью в гаражах задержаны двое – Окурок и Кабан?

– Да. Ты, говорят, нагеройствовал, руку урке прострелил.

– Залижет. Проблема в другом. Окурок, по паспорту Федосейчик Зиновий Михайлович, 1955 года рождения, судимый, заявил, что неоднократно совершал кражи автомобильных частей в Первомайском районе, пользуясь покровительством участкового инспектора Говоркова.

– Обычный зэковский прикол, – участковый разлил по второй. – Послужишь с моё – привыкнешь. Знаешь, на что они рассчитывают? Что следак, прокурор и судьи будут в глубине души сомневаться: вдруг и правда, перед ними – шестёрка, лошарик, обычный тупой исполнитель, а глава преступной группировки сидит себе в милицейских погонах и в ус не дует. Глядишь, срок на год-два меньше выпишут. За здоровье, Егор. Слишком многие у нас его хотят отобрать.

Первая бутылка под удвоенным напором опустела минут за двадцать. К началу второго пузыря мир уже не казался столь мрачным, как в начале встречи. Сохранять направление беседы становилось всё труднее. Егор сосредоточился.

– Гаврилыч! В натуре – тебе я верю. В главном верю, ты поступал как надо... В натуре... Я там не про законы, уставы всякие... По жизни – правильно.

– А то! – Говорков скинул китель с форменными брюками. Очередную порцию он опрокинул, стоя в трусах и майке. Потом нацепил водолазку и джинсы. – Столько лет, брат, научат из любой задницы выкручиваться.

– Так научи, как в этот раз крутиться. Что говорить, на... Когда трясти начнут обоих.

– В смысле? – поправив водолазку, капитан вернулся за стол.

– Окурок-Федосейчик. Слишком много рассказывает. С подробностями. Как ты корешился с Томашевичем.

В приятном тумане от водки с салом Егор бросил бомбу про Томашевича настолько без напряжения, что, наверно, даже самый проницательный не раскусил бы блеф.

– Трепло-о! Мать его... – участковый хлопнул себя по лбу. – Ему пасть никак не заткнуть?

– Пока не знаю как. Слышь, Гаврилыч... Прикинь, кто-то сложит факты... А они очевидные. В нос тычутся. Никаких связей между Бекетовым и Томашевичем не доказали. А у тебя Томашевич в корешах. Взрыв на Калиновского – для отвлечения, чтоб ограбление банка прошло гладко, вы там с Лёхой двое топтались. У всех терпил на виду. Из-за Федосейчика тебя будут прессовать. И меня спросят: почему сразу не доложил, что Окурок начал колоться, тебя закладывая. Хрен отмажусь, что я не при делах.

– Та-ак! – капитан отставил налитый стакан. – То есть ты уверен, что я – при делах?

– Мне пофиг, если честно. Ты – нормальный мужик, Гаврилыч. С квартирой помог. На районе человек уважаемый. В розыске тебя ценят.

– Продолжай.

– Я его предупредил: молчи про Говоркова. Свяжусь с тобой, решим, как помочь. Если ты, Гаврилыч, здесь, на службе, и тебя не дёргали, значит – пока молчит, сука. Но единственный способ его заткнуть...

– ...это – заставить замолчать навсегда.

Повисла пауза. Её робко нарушил Егор:

– Подговорить кого-то в изоляторе... Для этого охрененные связи нужны, с криминалом или операми. Я – пас.

– Расскажу тебе историю... – Говорков, подвинув кресло вплотную к столу, удобно на нём устроился и подпёр челюсть ладонью. Он пространно пустился в воспоминания, словно не висело над головой, что в любой час его могут взять за пятую точку из-за связи с покойным уголовником. – Было это в семидесятые. Пришла повинка с зоны. Зэки любят покататься за счёт государства. Написал один олень, что совершил три квартирных кражи на Востоке-1. Похищенное прикопал за кольцевой. Ясное дело, что повинка фуфловая, но в каждом районе есть квартирные глухари, делать нечего – повезли. Старшим конвоя был старый опер, майор, зам начальника розыска. Умер потом от сердца.

– Помянем...

Егор глотнул и впился зубами в закуску. Убедился ещё при поглощении первого пузыря – сало у участкового высшего сорта.

– Поехали, значит, – продолжил тот. – Час колесили по району, само собой – без малейшего эффекта. Ладно, показывай, где зарыл. С уркой опер возится, я для мебели, водила крутит руль куда прикажут. Выкатились к шоссе Колодищи – Заславль. Зима, снег лежит. Этот хорёк побегал кругами, типа схрон ищет, потом попросился облегчиться. Представь, армейский нужник, стройбат работал, вырыта канава, лежат две неструганых доски по краям, заборчик по пояс. Короче, курим. А зэк исчез. Только вот сидел в позе горного орла, и нет его. Свежий снег вокруг, ни одного следа...

– И где вы его нашли? В сортире?

– Да... Смотрим туда, ледок разбит в центре, из жижи трубка торчит, кусок изоляции. Водолаз, на... Я схватился за доску, хотел пихнуть, а сыщик говорит: не мельтеши. Просто выдернул трубку.

Егор представил уголовника в чернильно-чёрной тьме, в зловонной фекальной массе выше головы... От отвращения передёрнуло.

– Вылезает. Весь коричневый. Только зубы блестят – железные вставные. Лыбится, падла.

– Так и повезли его?

– Неа. Водила подпёр собой заднюю дверь УАЗа, сказал: только через его труп. Иначе свой «луноход» до пенсии не отмоет. Да и Володарка бы его такого не приняла. Отдали вам осуждённого опрятного, в том же виде и верните.

– Где же вы его вымыли?

Тема разговора соскользнула с опасной на обычный ментовский трёп. Под рассказ Гаврилыча Егор снова принял и почувствовал, что все приготовления – разминка, кусок сливочного масла в рот – пасуют перед новыми порциями водки. Да и после вчерашней сумасшедшей ночи смог заснуть совсем ненадолго из-за перевозбуждения. В результате развезло в сосиску с дозы в пятьсот грамм. Тепло, хорошо...

– ...Негде его было мыть! Что, из шланга обдать? Но не при минус шесть! Подхватил бы пневмонию, сдох, нам отвечай... Что бы ты сделал?

– Я? – Егор икнул. – Я не... Не знаю... Привязал бы его тросом к УАЗу и тащил на привязи.

Говорков рассмеялся. Он захмелел гораздо меньше, хоть пил столько же, а по весу уступал.

– Представь картину. Едет ментовской УАЗ по району и на привязи тянет зэка в чёрной телогрейке, номер отряда на груди... С ног до ушей обляпанного дерьмом. Граждане в восторге!

Капитан начал двоиться. Егора это позабавило.

– Колись, Гаврилыч! Что вы учудили?

– А ничего. Опер снял браслеты с рук, обернул их пакетом, чтоб потом отмыть от говна. Сели в УАЗ и уехали. В дежурке он написал рапорт: побег. Через два часа сделали шмон по всем притонам района, нашли гада. Чистенького, переодетого. Суд ему за побег пару лет накинул.

– К чему ты клонишь, друг? Вывести Окурка и отпустить? Не катит... – Вторая бутылка опустела, Егор уже с трудом подбирал слова. – Спалится и нас спалит...

– Точно. А если бы лет десять назад я тому уроду врезал как следует по башке, он бы и остался в яме дерьма. Навсегда!

– Ага... Точно. Гаврилыч, в натуре... Но не вар... вар... Не варьянт. Ждать выезда с проверкой показаний слишком долго... Завтра их на арест повезут... Меня как самого молодого точно отправят. Дело-то нехитрое, прокурору папочку поднести. Потом задержанного под прокурорские очи. От ступенек прокуратуры до УАЗа метров пять... И грохнем нахрен, – усилием расползающейся воли Егор вернулся к главному. – А если Окурок тебя сольёт...

– То не сложно будет доказать, что я взорвал магазин.

– Гы... Не может быть. Гонишь, Гаврилыч. Чо, правда?

– Правда, – вздохнул Говорков и достал из нычки свою поллитру, в общем счёте третью на двоих.

Егор больше не пил и только пытался слушать. Голос участкового то становился чётче, то уплывал.

Главное было не закрывать глаза. Неведомая сила тут же начинала кружить. Он с усилием поднимал веки и цеплялся глазами за капитана как за скалу во время шторма. Больше ничего говорить не требовалось, капитан, перешагнув черту откровенности, спешил выговориться перед пьяным собутыльником, согласившимся ликвидировать свидетеля... Правда, без всякой гарантии, что согласие останется в силе после вытрезвления.

– Я никого не собирался убивать, понимаешь? Даже в мыслях не было! – обычно спокойный Говорков вскочил с кресла и принялся сновать по кабинету – к бюстику Фрунзе и обратно к столу. – Томашевича попросил сделать мне шашку, чтоб рыбу в озере глушануть. Он в сапёрах служил. Любитель взорвать. Точь-в-точь как наркоман – только дай ему что-то на куски разнести.

– Как же ты с ним позн... познакомился, а?

– Год назад. Пришёл из армии, приехал к сестре. Та вся в шоколаде, устроилась на работу, получила квартиру, машину. Он ей и ляпни: насосала. Слово за слово, мордобой, соседи вызвали милицию. Я на опорном у него спрашиваю: что ты творишь? А ему тоже хочется красивой жизни, но не очком же торговать. В общем, уговорили Ингу забрать заявление, я его в общагу устроил. И начал готовить к серьёзному. Но тот, долбодятел, не утерпел и сам полез, погорел на первой же краже.

– Фраер...

– Точно. В декабре заявляется: сбежал. Ну и что с ним делать? Поселил его в пустующем гараже. Потом думаю, его же сестра у каких-то подпольных цеховиков или фарцовщиков ошивается, раз вся из себя. Нашёл её, сказал – твой брат здесь. Ну она и разболтала всякое во время их встреч про «Верас». Невольно, конечно. Он как её спрашивал, она сразу замыкалась, мол – служебные тайны. Потом всё равно выбалтывала, дура. Начал я Бекетова прессовать. На пенсию скоро, благодарности не видать, сам начал по капле пенсионный фонд собирать... Ты нормально, Егорка?

– В порядке. Т-только больше не н-наливай...

– Ясно. Но соображаловку ещё не потерял? Слушай дальше. Томашевичу всё денег не хватало. Нетерпеливый был. Я его успокаивал, вот Бекетова дожмём, начнёт платить как правильный терпила. А он – нет. Давай по-быстрому что-то. Сам предложил сберкассу. Я и согласился... мудак старый. Взрывпакет этот рыбный засунул в гастроном под баллон, думал – пустой баллон. Шастаем мы с Лёхой около магазина, смотрю по часам – Томашевич должен вход в сбер подорвать. Тут Бекетов наш тащится, голубь сизокрылый. Я подгадал момент, Лёху с крыльца стащил от греха подальше и тиснул в планшетке на кнопочку...

– Р-рвануло путём...

– Да, Егор! – участковый остановился по другую сторону стола и ещё налил водки. – Крепко рвануло. Что там Томашевич насовал... И, главное – зачем? Я его чётко просил: для рыбы! Не кита же глушить! А там полмагазина разнесло.

– К едрене фене разнесло... Как же ты мог, Гаврилыч?!

– Не знал я! Ты чем слушаешь? Морда пьяная, глаза залитые! – тоже далеко не трезвый капитан влил в себя очередной стакан. – Взрыв должен был только испугать, на... Может, поцарапать кого. А что там баба беременная у кассы станет – так не видна была беременность под шубой. Я не знал! Не мог предположить... Зачем мне их убивать? Детей малых...

Сквозь туман Егор разглядел мутную слезу на осунувшейся мордочке Гаврилыча.

– Презираешь меня? Думаешь, у других ментов всё-всё чики-пуки? Белоснежное и по закону? И у следаков? Ха-ха три раза! Я про них такое могу рассказать!

– Рас-ска-жи...

– Сейчас... Увидишь!

Говорков присел в кресло и начал колупаться в столе. Потом нырнул куда-то под шкаф и достал тряпичный свёрток. Развернул его на столе. Окосевшим глазам собутыльника предстал «наган», ухоженный, тускло поблёскивающий чёрной сталью.

– Вижу. Не... немев... Нем... вероятно... но факт!

– Вот из этого самого ствола начальник розыска Папанин...

Закончить он не успел. Дверь кабинета влетела внутрь вместе с коробкой, издавая грохот, слышный, наверно, до девятого этажа. Но это была не группа захвата из КГБ. Лёгкий на помине Папаныч вломился внутрь с грацией атакующего носорога. Был он трудноузнаваем: синева от ударов о «Жигули» залила лицо. Но данное обстоятельство не снизило боевого духа. Он вскинул руку с «макаровым» и выстрелил.

Говорков завалился на спину, упав между столом и стеной. Егор немедленно вцепился взглядом в сыщика в отсутствие прежнего ориентира; голова кружилась настолько сильно, что, закрыв глаза, немудрено сверзиться со стула.

Недолго думая, Папаныч перешагнул через тело и быстро обыскал стол. Затем ключом Гаврилыча отпер сейф.

И только тогда комната начала наполняться сотрудниками госбезопасности.

Егор опустил веки. Вертолёт, огромный как Ми-26, набрал обороты и пошёл на взлёт.

– Надрался в хлам, свинья, – зло бросил Аркадий. – Он же профнепригодный, Виктор Васильевич, если не может перепить допрашиваемого!

– В органах внутренних дел точно не нужен, – заявил неблагодарный Папаныч, чью шею Егор менее суток назад спас от бандитского ножа. – Забирайте себе.

– Нет уж. Нам такое счастье ни к чему, – отреагировал Сазонов. – А вот с вами нам придётся поработать.

Егор активно шевелил пальцами ног в сапогах, до боли впивался ногтями себе в ладони. Сказанное было очень важным и не предназначалось для его ушей. Очень обидно, что по вытрезвлении он может ничего не вспомнить, талант забывать всё начисто у него непревзойдённый.

– Вряд ли. Компру на меня Говорков здесь не хранил, тайна умерла вместе с ним, – отбрыкивался сыщик. – Револьвер вижу впервые в жизни. Этим револьвером пьяный и неадекватный преступник угрожал стажёру следственного отделения, и я был вынужден...

– Не был. Револьвер не заряжен, к тому же на записи разговора будет отчётливо слышно, что покойный угрожал не Егору убийством, а вам разоблачением. Умышленное убийство с целью сокрытия другого преступления, статья сотая, исключительная мера. Могу задержать вас прямо сейчас.

– Можете... – голос Папаныча звучал хрипло. – Так почему не надеваете мне наручники?

– А зачем? Чтобы всё вышло наружу, и советская общественность узнала, что террористический акт учинил работник государственных правоохранительных органов? Который вашими усилиями, пусть и абсолютно незаконными, получил по заслугам. Но процесс против вас можно организовать в любой момент. Закрытый. Догадайтесь, с каким приговором.

– Что я должен подписать? Заявление о сотрудничестве? Ох как не в тему... Но уж лучше под вами ходить, чем под шантажом этого капитана-упыря.

Дальнейший разговор уплыл в неизведанную даль. В другую галактику.

Егор очнулся на скамейке у подъезда. Аркадий растирал ему физиономию снегом, причём снег был влажный, плотный из-за оттепели и потому особо противный.

– В норме... Отвали... Отдышусь.

– Твоя норма – сто грамм детского морковного сока. А ты водку глушил. Переоценил я тебя. Встать можешь?

Егор распрямился, но не упал только благодаря поддержке госбезопасности. Аркадий отбуксировал его к «Волге» и запихнул в салон на заднее сиденье.

– Не блевать!

После короткой поездки машина остановилась около дома № 70 по Калиновского. Опер помог дойти до квартиры, занёс сумку с надписью «Динамо».

– Ты как?

– Говорил же – в норме. Даже язык не заплетается. Сорокапроцентный раствор этилового спирта великолепно успокаивает нервы. Тебе налить?

Вместо того чтобы оставить подопечного, максимум – стащить с него пальто и отконвоировать к дивану, Аркадий расположился на ночь, разложив себе кресло.

Для чего – Егор не спрашивал. Он отрубился окончательно, на этот раз – до утра.

Глава 9

Пробуждение напомнило эпизод из фильма «Бриллиантовая рука», утро с большого бодуна. Не открывая глаза, Егор услышал лёгкий шумок на кухне и манящий запах яичницы. Неужели Настя приехала?

Он побежал на кухню раньше, чем в туалет, пить хотелось больше остального.

Вместо женщины у плиты колдовал оперативный работник. В отличие от персонажа «Бриллиантовой руки» – ничуть не улыбчивый. И он не сказал «доброе утро, Семён Семёнович», а буркнул:

– Сколько можно спать?

– И тебе доброе утро.

Почему-то последствия «после вчерашнего» оказались существенно меньше, чем после разгуляева со следователями. Привыкает организм, решил Егор и потопал чистить зубы.

– А в чём спешка? – спросил он, возвращаясь на кухню, где аппетитно дымилась яичница с жареной колбасой, восхитительное холостяцкое кушанье, если не употреблять его каждое утро, конечно.

– Коллега едет в Гродно в командировку на служебном транспорте. Сазонов распорядился тебя подбросить. Ты же просил.

– Какая забота! И личная официантка на завтрак.

– Будешь каркать – специально пересолю. Жуй и слушай, – Аркадий вторую порцию кинул себе и сел напротив, ковыряя её вилкой. – Запоминай. Тебя вчера не было на опорном. Пришёл с трени прямиком сюда, бухнул, лёг спать.

– Меня вроде Папанин видел... Если это был он.

– Он. И майор больше всех заинтересован молчать. Его, кстати, тоже не было. Говорков – прекрасный работник, гордость Первомайской милиции. Но вот беда – ужрался как свинья и пустил себе пулю в лоб.

– А на самом деле?

– Ты что, не помнишь?

– Грохот, Папаныч, чей-то выстрел... И ты трёшь меня по роже грязным снегом. Я что-то пропустил?

– Даже если вспомнишь, забудь.

Слопав половину яичницы, Егор поинтересовался:

– Каким ветром Папаныча туда занесло?

– Не допетрил? Говорков сам его позвал. Если бы ты не стал ему предлагать пришить свидетеля, он надеялся, что майор грохнет тебя. Но Папанов сделал правильный выбор. Тоже установил прослушку и тихо сидел в соседней комнате, пока участковый спьяну не начал хвастаться собранной на Папаныча компрой. Тогда не выдержал.

Егор доел завтрак.

– Папанов знает, что я – ваш сексот?

– Нет. Ты как член оперативно-следственной группы обязан был сообщить о возникшем подозрении руководителю группы в прокуратуру. То есть похоронить версию. С присущей тебе недисциплинированностью стуканул в КГБ, а не ему. Остальное знаешь. Поэтому, встретив Папаныча в коридоре РОВД или в кабинете, даже не думай намекать ему о событиях вчерашнего вечера.

– Ясно. Кофе ты не варил?

– Перебьёшься. Попей водички, полезнее. И пошли.

Наскоро собравшись, Егор вышел из подъезда и услышал проклятия Аркадия. За ночь с «Волги» спёрли щётки стеклоочистителей.

– Снега и дождя нет. Едем.

– Но грязь из-под колёс летит. Суки!

– Население микрорайона Восток-1 внесло свою лепту в борьбу с кровавой гэбнёй. Цените меня, на редкость лояльного к госбезопасности чисто по велению комсомольского сердца.

Если Аркадий, спутник по двум командировкам, кое-как раскручивался на болтовню и реагировал на шуточки, то другой гэбешник, призванный подкинуть в Гродно, только буркнул своё имя и три часа изображал из себя глухонемого.

– Слушай! – попросил Егор перед тем, как служебный «Жигуль» миновал знак с городской чертой. – Мне должны были заказать гостиницу. Если облом, могут ли ваши люди помочь?

Тот, остановив на первой попавшейся троллейбусной остановке, чиркнул на листке шестизначный номер и попрощался, расщедрившись на кивок.

Нащупав две копейки, Егор отправился на поиски телефонного аппарата.

– Настя?

– Ты? А звонки длинные...

– Да, не межгород. Я в Гродно.

– По делу...

– Конечно! Моё дело – это ты. Гостиницу заказала?

– Да. Гостиница «Беларусь», одноместный номер. Но ты вчера не позвонил...

– И бронь сняли?

– Не волнуйся, сейчас всё решу. Ты где?

– На самом въезде в город.

– Троллейбусом нужно ехать в центр...

– Попробую поймать такси.

– Хорошо! Я живу на Калиновского, недалеко от «Беларуси». Встретимся у стойки администратора.

– Еду.

– Его-ор! Спасибо, что приехал.

Гудки.

Про «поймать такси» он погорячился. Набрать заказ в приложении, увидеть время ожидания и цену поездки – в 1982 году это было столь же фантастично, как выехать за рубеж, не собирая характеристик от партийно-комсомольской организации, прямого начальства и профкома. Стоянка такси обнаружилась неподалёку, на ней – небольшая, но уже хорошо замёрзшая очередь.

Махание рукой у края проезжей части привело к тому, что минут через двадцать около Егора остановился молоковоз, чей водитель смилостивился подкинуть в центр за два рубля.

Гостиница, которую совершенно не тянуло назвать словом «отель», находилась по адресу: улица Калиновского, дом 1. Почему-то улицы, названные в честь польского бунтаря, попадались Егору в 1982 году чаще других.

Настя уже ждала и бросилась на шею, едва не опрокинув на спину.

– Тише! Пластинки поломаешь!

– Какие?

– «Песняров».

– У меня есть все.

– Таких нет. С автографами Кашепарова и Мулявина.

Настя взвизгнула. Громко. Наверно, кто-то подумал: сработала сигнализация.

– Не пищи. И показывай номер.

– Сначала форму заполнить нужно, давай паспорт. И вперёд оплатить. Гостиница дорогая. Одиночные тут только полулюксы.

– Кутить так кутить. Кстати, ты обедала? Здесь должен быть какой-то ресторан.

– Не важно... Главное – с тобой.

От смешного кокетства, когда она при разговоре по телефону делала вид, что не знает, будет ли свободна в пятницу и в субботу, не осталось даже следа. Настя разве что не подпрыгивала. Если первым шагом была проведённая вместе ночь, вторым – совместные походы в кино и в театр, означавшие завязавшиеся отношения, то теперь её парень приехал за ней в другой город!

В номере Егор крепко обнял её, но в койку не потянул.

– Ты разве по этому делу не соскучился? – удивилась она.

– Я соскучился по тебе вообще. А что до кроватки, хочу на тебя насмотреться. Ещё больше нагулять аппетит.

– Даже накраситься толком не успела. Как была, такая и побежала, хорошо что не в домашнем халате.

– Давай так. Оставим здесь верхнюю одежду. Пообедаем. Побудем вместе. А на вечер закажем столик и посидим в ресторане. Я тебе дам отгул на час, припудришься.

– Хотя бы два... Ещё десять минут до дома и обратно столько же. Но ты ко мне не заходи! Мама вернётся с дневных процедур. Из-за болезни у неё очень сложный характер.

– Ничего, если завтра ты с ней днём не побудешь?

– Один день не страшно, папа и сестра дома. Ох... если бы это были самые сложные проблемы.

– В ночь на воскресенье я уеду.

– Жаль. Хотя я и сегодня на ночь у тебя не останусь. Облико моралес. Папа до сих пор думает, что я – девочка. Мама в курсе, как я стала недевочкой, и переживает втрое больше. Как будто могут проверить, чем занимаюсь в общаге.

Он подхватил её на руки, покружил.

– Вот прямо так? Не девочка? Ни разу не замечал, что ты – мальчик. Грех-то какой! Содомитский!

Настя шутливо стукнула кулачком ему по груди.

– Намекаешь, что я недостаточно женственна?

– Придётся отложить обед и доказать обратное.

Он даже не успел проверить, заперта ли дверь. Табличек «не тревожить» в советской гостинице не водилось.

– С обещанием «сначала обед, потом – секс» ты меня прокинул, – заметила девушка через четверть часа, застёгивая вельветовые брючки. – С автографами «Песняров» будет то же самое?

– Держи! Сразу отнесёшь домой. Если очень повезёт, на следующем диске под названием «Весёлые нищие» будет и моя фамилия – в качестве автора музыки одной из песен и гитариста. Его я сам тебе подпишу.

– Ты стал участником «Песняров»?!

– Возможно. До конца не уверен. В качестве мента я же тебе не особо нравлюсь? Придётся менять профессию.

Заперев дверь в номер, Егор повёл Настю вниз, в ресторан.

Он, конечно, отличался в лучшую сторону от столовки Минского часового завода, куда после приключения с ГРУшниками не тянуло обедать, и сильно выигрывал в размерах. Как правило, ресторанчики и кафешки 2000-х годов делались небольшими и максимально уютными, зато их было много. В СССР предпочитали «предприятия общественного питания», масштабом соперничающие с промышленными. А чтоб не простаивали, количество мест в них на душу населения держали мизерным, чтоб люди стремились попасть сюда, в эти огромные пространства, большие, чем фудкорты в постсоветской России.

– Комплексный обед будете? – произнесла официантка тоном, не терпящим возражений.

– А из ресторанного меню? – эту попытку Егор предпринял сугубо для очистки совести.

– Можно. Но ждать два часа.

– Хорошо, давайте комплексный, – торопливо согласилась Настя. – Егорушка, здесь хорошая кухня, и комплексы хорошие.

В комплексное меню вошли два сета на выбор: рыбный суп и шницель с пюре либо борщ и минтай с кашей. Борщ со шницелем не сочетался ни под каким предлогом.

Настя поклевала борщ и салат, половинку второго блюда отдала Егору.

– Расскажи про «Песняров».

– Гении, чей пик славы прошёл, они ищут новый путь, но, похоже, не найдут.

– Почему?

Он рассказал о метании между попсой и претензией на камерность, об уходе ведущих музыкантов. О том, как Мулявин сделал настоящий прорыв в белорусской музыке, объездив десятки деревень, слушая народных исполнительниц, родившихся ещё в прошлом веке, «спявачак», улавливал разницу между российской и белорусской мелодикой. Придумал особый музыкальный рисунок для «Лявонов», позже ставших «Песнярами», что прославило их на весь СССР, вывело в Европу и в Соединённые Штаты. А потом всё покатилось вниз. На той же новогодней дискотеке в «мраморном» зале БГУ звучала одна иностранщина – попса и рок. Подспудный протест против замшело-советского привёл к болезненному интересу на всё западное. «Песняров» потеснила Итальянская волна, Новая волна, панк-рок, а также традиционные рок-н-ролл и тяжёлый металл. С 1979 года Мулявин периодически скатывается в запои. Отвалился Борткевич и другие, у оставшихся – брожение.

– Наверно, зря я тебя о них расспросила. Они были кумирами!

– Да, зря. Всё в жизни имеет изнаночную сторону. Звёзды, поющие со сцены про любовь и добро, в частной жизни оказываются мелочными и вредными. В каждом дворце есть котельная с копотью на стенах и канализация, совсем не обязательно совать туда нос.

– Но ты же суёшь!

– Из меркантильных соображений. Там больше заработок, чем в милиции. Если, конечно, не брать взяток.

По окончании трапезы Егор подошёл к администратору заказать столик на вечер.

– Все заняты! – безапелляционно отрезала дама, не чертами лица, а скорее повадками удивительно напомнившая Прокофьевну из «Вераса».

– Я жилец гостиницы.

– Ну, вас же накормили обедом.

– Не поверите, я иногда и поужинать люблю.

Он сунул трёшку. Пальцы с длинными малиновыми ногтями показали пять.

– Ваш столик недалеко от сцены, будет удобно послушать и потанцевать. Счастливого отдыха!

Примерно так же преображалась Прокофьевна при известии, что посетитель пришёл по протекции нужных людей, а не лошарик с улицы, готовый платить столько, сколько написано на бирке.

Они с Настей поднялись в номер. Девушка упорхнула где-то около шести, уставшая, но, похоже, ничуть не жалевшая о проведённом времени и готовая найти силы для продолжения.

А Егор набрал Сазонова. Тот находился на месте и, насколько можно проникнуть через броню невозмутимости, пребывал в хорошем расположении духа.

– Здравствуй. У меня Кабушкина. Есть сложности, но, думаю, мы придём к взаимопониманию. Как твои дела?

– Я в Гродно. Всё отлично.

– Когда явишься ко мне?

– Приеду ночным поездом рано утром в воскресенье, передохну пару часов и пойду на тренировку. После часа – к вашим услугам в любое время.

– Ничего горящего нет. В понедельник в десять. К своим коллегам пока не появляйся. Они разгребают события прошедшей недели, не мешай им.

Подмывало задать вопрос: что слышно с миной замедленного действия, оставленной Бекетовым под задницей ГРУ. Но, конечно, не по телефону.

Второй звонок он сделал Кашепарову. Тот был слегка под мухой и зол. Не без причины. На фирме «Мелодия» зарубили «Весёлых нищих». Намертво и без права апелляции. Муля всё же пытался жаловаться, пробился к какому-то чину в ЦК КПСС и получил отлуп: вы допущены на всесоюзную сцену и к зарубежным гастролям как фольклорный белорусский ансамбль, которому ни к чему песни на стихи англичанина Бернса из государства, являющегося теперь членом НАТО. Что при жизни британского поэта НАТО не существовало даже в проекте, для истинного коммуниста оказалось не важно.

– Что теперь?

– Муля вернулся в Минск и квасит, мля, как бы ни пыталась удержать его Пенкина. Хоть не люблю её, но сочувствую. В понедельник на репетицию не приходи. Позвони вечером. И я тоже приму на грудь... Полгода репетиций в жопу...

По поводу собственной фамилии на диске «Песняров» Егор сглазил.

Он завалился на кровать, выдержанную в соответствии с ГОСТом СССР шириной ровно в 90 сантиметров, полуторка, потому что полулюкс. В обычной комнате полагалась бы односпальная в 60 сантиметров, как койки в общаге. В Советском Союзе вообще всё чётко стандартизировано. В том числе идеология. Наверно, скоро вспомнят, что Гомер, Шекспир, Гейне и Бальзак – тоже из стран НАТО.

Крах проекта «Весёлые нищие» не выталкивает его из «Песняров». С большего – зацепился. Нужно думать, как строить с ними отношения дальше. Появление на репетициях пару раз в неделю ничего не даст. Нужно кататься с ними на гастроли, слушать разговоры. И постепенно выяснить, как погиб помощник звукача, а до этого – украинский композитор. Конечно, концентрация смертей вокруг «Песняров» не столь велика, как вокруг Бекетова и «Вераса», к которым добавилось убийство Говоркова. Но всё же...

А может, это он притягивает смерти?

Последняя мысль, пробивающаяся из глубины исподволь, словно травинка сквозь асфальт, была Егору очень неприятна. Особенно перед приходом Насти.

Он отправился караулить её в полвосьмого. Одиноких девиц вечером в пятницу и в выходные дни в гостиницу пропускали только «аккредитованных», кто точно знал, сколько нужно отстегнуть на выходе по окончании рабочей смены в номере. Настя не выглядела как проститутка, у швейцара вообще не было смысла её впускать. А звонить куда-то и доказывать, что она – дочь высоко сидящих родителей и имеет право входить в подобные учреждения, не отстёгивая администрации, хлопотно.

Настя постаралась. Не скованная ограничением не злить и не будить зависть у соседок по комнате, надела длинное узкое чёрное платье, сапоги сдала в гардероб вместе с дублёнкой, переобувшись в изящные туфельки. На шее висели бусы из тёмных, почти чёрных камней, на горле – три тонких золотых цепочки. Пара лёгких золотых колечек, в ушах – золото с прозрачными камушками, явно не цирконами. Золотые часики, на правом запястье – золотой браслетик. Золотого много, но без самоварного изобилия.

Косметика была наложена куда более искусно, чем на Новый год, где филологини соревновались, наверно, по принципу: чем гуще – тем лучше.

Словом, смотрелась она роскошно.

– Мне к тебе подойти страшно. Королева! Я рядом с тобой – пастушок.

В рубашке без галстука и сменив лишь тёплые сапоги на теннисные туфли, он и правда смотрелся непредставительно.

– Кстати, это проблема. Я была уверена, что возьмёшь с собой костюм с комсомольским значком. «Беларусь» – ресторан элитный, здесь боссы из обкома и облисполкома отдыхают. Для них костюм-галстук – униформа везде. Кроме бани.

– Не взял комсомольский значок, виноват. По крайней мере, попытаемся пробиться.

Как и предполагала Настя, швейцар у перехода из гостиницы в ресторан отличался непреклонностью почётного караула у мавзолея Ленина, только не пугал штыком. Егор достал сиреневую бумажку, больше половины месячной стипендии Насти.

– Пройдёмте, молодые люди. Без пиджака и галстука нельзя, но сейчас кое-что подберём. Не забудьте возвратить.

Светло-коричневый приталенный пиджак и зелёный галстук, выданные швейцаром, стилистически подошли к синим джинсам-бананам примерно как будёновка к космическому скафандру.

Сделав морду кирпичом, Егор согнул руку в локте, позволив Насте уцепиться, и отправился к заказанным столикам.

– Ты такой смешной...

– Скоро все накидаются, покраснеют мордами и начнут скидывать пиджаки да распускать галстуки. Чуть потерпи.

– Да запросто! Но вот двадцать пять рублей за пиджак напрокат...

– Я просто анекдот вспомнил. Приходит мужик вечером к мавзолею Ленина и говорит часовому: хочу вождя посмотреть. Тот: поздно, закрыто уже, не положено. Мужик ему на штык четвертную – тыц. Часовой: внутрь пройдёте или вам его вынести?

Настя прыснула, прикрыв ладошкой рот, и чуть не споткнулась на каблуках, удержавшись только за рукав Егора.

Сели за столик.

– Ты такой весёлый... Как всегда.

– Сегодня грустный, милая. С «Песнярами» облом. Оказывается, Бернс, автор слов к «Весёлым нищим», где и я сыграл, отнесён к авторам из страны НАТО.

– Это же бред!

– Ну почему? Потом запретят Гомера. Греция – это тоже НАТО. Не думай плохо, на самом деле в руководстве Министерства культуры и в Отделе культуры ЦК КПСС далеко не все твердолобые. Но Мулявину посчастливилось нарваться на динозавра. И всё. Конечно, можно зарегистрировать песни, получить на них авторские права, Бернсу не надо платить авторские отчисления, будут исполнять «Весёлых нищих» на концертах. Но не то, всё не то. Там такая специфическая музыка... Прокатит, если только Мулявин решится делать целое отделение концерта на «Весёлых нищих», а во втором отделении гнать «Вологду» и прочие беспроигрышные вещи. Не знаю.

Они сделали заказ, но дальше говорить было трудно. Ансамбль заиграл довольно громко.

– Неутолёны в перши жаль, бо за една сина даля – друга даль!^[28]

Когда закончили, Настя сообщила:

– Это очень модная у нас песня Nie Spoczniemy польской группы Czerwone Gitary. Слава богу, Польша не в НАТО. «Червоных гитар» не запретят. Даже при военном положении.

– Ну да. Пока не в НАТО.

– Что ты хочешь сказать?!

– Всё в этой жизни может поменяться. И гораздо быстрее, чем ты думаешь. Военное положение в Польше закончится.

– Сейчас напророчишь, что не только Польша, но и Советский Союз или по отдельности Литва, Беларусь, Украина вступят в НАТО? Егор, я много слушаю «голоса», но даже они такого не говорят.

– Так и я не говорю. Коммунистическая партия и всё прогрессивное человечество ничего подобного не допустят. Пока не принесли кушать, идём танцевать!

На высоких каблуках Настя могла только качаться и двигать одними руками на быстрых композициях или очень плавно кружиться в такт медляков, повиснув на Егоре.

У него мелькнула шаловливая мысль напоить её, чтоб сбросила туфли и отплясывала босиком... Но потом отводить её домой полупьяную и тем самым провоцировать скандал в семье – не лучшее решение.

Вскоре алкогольный угар в той или иной мере накрыл все столики. Очень коротко стриженный мужчина подошёл к музыкантам и протянул красную купюру. Солист отрицательно крутнул головой. Тот добавил ещё, и ансамбль вдарил разухабистым шансоном:

На танцполе перед сценой моментально стало тесно. Мужики обкомовского вида, но со снятыми пиджаками, и дамы в причёсках с высоким начёсом лихо отплясывали под откровенный блатняк.

Ещё рублей двадцать сверху, подумал Егор, и музыканты согласились бы на «Боже, царя храни»?

– Ты всё понял? – спросила Настя в минуту перерыва между плясками. – «Сапсавалi танцы, худыя як цвiкi...»

– Ну... переведи.

– «Испортили танцы, худые как гвозди...» Нет, по-русски весь блатной колорит пропадает.

Когда уже лежали вместе на 90-сантиметровой кровати и отдыхали, она заметила:

– Я всё же поражаюсь твоему незнанию белорусского. Что, к примеру, по-твоему, значит, «пах чабаровы»?

– Ну, ясно... Чабар – это какое-то животное. Если чабан – овечий пастух, то чабар – овца. Пах, понятное дело, это промежность, между задними ногами овцы.

Настя чуть не скатилась с кровати. Потом продекламировала:

– «Кружыць, кружыць галаву пах чабаровы!..»^[30] Ну? Понял? Запах чебреца, травы такой.

– Точно! Вспомнил белорусскую афишу фильма «Запах женщины». Назывался «Пах жанчыны». Я ещё думал, при чём тут... – Егор осёкся. Фильм появился гораздо позже 1982 года. – Когда-нибудь его тоже посмотришь, – чтобы перевести разговор на контрастную тему и уйти от скользкой, спросил: – Так из-за чего у тебя проблемы с «облико моралес»?

– Из-за Антона. Моего первого. Я пыталась тебе рассказать...

– Сугубо личное не надо. Давай только то, что касается семьи.

– Я и пытаюсь. Он – сын большого областного начальника. Семьи дружат. Антон старше меня на год, учится на факультете журналистики в БГУ, сейчас – выпускник. Когда я приехала домой на каникулы летом после второго курса, моя мама чуть ли не сама уложила меня к нему в постель. Говорила: лучше всего, если забеременеешь. Он мне нравился... но не настолько, чтобы хотелось сразу рожать. В общем, сделали так, что он пришёл к нам в гости, мои сразу же собрались и ушли, оставив меня с ним наедине. Ну и...

– Не понравилось?

– А кому из девушек нравится в первый раз? Даже если понимаешь, что нужно начинать... Всё равно – больно, неприятно. Просто надо перетерпеть. Вот. Когда родителей и сестры не было дома, ещё заходил несколько раз. Я маме рассказала, она: «Ну? Когда свадьба?» А он даже не думал жениться. С удовольствием потрахался и объявил об окончании каникулярного романа. По-честному, мне даже не в чем его упрекнуть. Может, только в неумелости и эгоизме в постели. Чёрт!

– Что?

– Жаль, что я не курю. После таких воспоминаний самое время закурить на пару и смотреть, как тлеет красный кончик сигареты в темноте. Антон, кстати, курил.

За окном давно стемнело. Через незадёрнутые шторы в номер проникал слабый свет уличных фонарей, достаточно тусклый для интима и в то же время позволявший видеть симпатичный девичий профиль на подушке.

– Что родители?

– Мама пришла в ужас. Но, скорее всего, Маргарите Станиславовне, матери моего, так сказать, женишка, я почти уверена, ничего не сказала в упрёк. Папа делает вид, будто не догадывается, что мы переспали. Или правда тупит. Мама вешает ему лапшу на уши, что в Минске мы продолжаем встречаться. Папа Антона избран вторым секретарём обкома. Мой папа надеется укрепить с ним дружбу через наш брак и получить повышение.

– Бред! Как Бернс в НАТО.

– Ага. Матери я заявила, что теперь буду спать с кем угодно по своему, а не по её выбору. Она обозвала меня шлюхой. Чисто из вредности я дала однокурснику в общежитии, он оказался ещё хуже обкомовского сынишки, рассказала ей. Мама – в слёзы, «кого я вырастила». Теперь понимаешь, почему не могу пригласить тебя домой?

– Не понимаю другого. Ты намереваешься через полтора года возвращаться в Гродно. И жить в этом дурдоме?

– Честно? Вот что я прямо сейчас хочу? – она поднялась на локте и подпёрла щеку ладонью. – Чтобы мои проблемы взялся решить мужчина. И не просто мужчина, а тот, с которым мне захочется жить дальше, и не только за то, что выручил меня. Конечно, в Гродненском университете имеется общежитие, номера для аспирантов – двух-, а не четырёхместные, с туалетом и душем на две комнаты. Но поднимется скандал, почему не вернулась в четырёхкомнатную квартиру, где у меня своя комната, а отираюсь в казённом жилье. Я заикнулась, что как вариант рассматриваю остаться в Минске. Или уехать по распределению в другой город. И у мамы срочно заболели почки. Причём я не знаю, насколько серьёзно она больна. Заявляет, что ей нужен постоянный уход. Мой. Позавчера спросила: могу ли я перевестись на заочный и вернуться в Гродно прямо сейчас.

– А ты?

– Сказала: если надо – переведусь. Но вчера пошла в булочную, домой возвращаюсь, вижу – мама идёт с ежедневных процедур. Как моя ровесница! Походка лёгкая, даже сумочкой помахивает. Я обождала три минуты и зашла за ней в квартиру. Мама уже согнутая, правой рукой что-то делает, левой держится за спину, вся такая больная-несчастная.

– Значит, она пытается таким образом привязать тебя к себе. Вернуть утраченную близость.

– Да понятно... Но не ложью же! Егор, ты не подумай. Я не прошу тебя срочно делать мне предложение выйти замуж или иным способом взять меня на буксир. Ты сам – студент, без жилья и с туманными пока перспективами. Я тебе не навязываюсь. Просто... Просто ты – единственный, с кем мне когда-либо было хорошо и в постели, и вообще. Другой мне не нужен. Но давай не спешить! Огромное тебе спасибо, что приехал. Остальное как-то образуется.

В холодной плацкарте по дороге в Минск, вспоминая счастливые пятницу и субботу, проведённые в Гродно, он постоянно думал, что Настя ведёт себя с ним идеально. Не навязывается. Не заставляет брать на себя какие-либо обязательства. Но при этом делает всё, чтобы их отношения становились прочнее.

Разоблачив обман матери, конечно же вернётся в Минск и не согласится на заочку. Будет приходить на Калиновского, периодически ночевать. Однажды останется на всё время?

Ну и пусть остаётся.

Глава 10

Сазонов огорошил: надо обязательно найти Бекетова. Или его труп.

– Зачем? – спросил Егор.

– Дело можно считать законченным, причём – успешно законченным, а успех будет считаться достигнутым благодаря тебе, если закрыть все хвосты. Ты не выяснишь, что именно этот негодяй оставил в Сирии, там работают наши люди. Пока никаких компрматериалов не всплыло. А вот что касается Бекетова...

– Виктор Васильевич, по состоянию на четверг, насколько я слышал, заявление о пропаже человека в Первомайский не поступало. Желательно иметь официальное основание для розыска.

– Я поручил Кабушкиной сделать такое заявление. Кроме всего прочего, в «Верасе» крутятся личные деньги Бекетова, его капитал. Не менее двухсот тысяч рублей. Нелегальных. Она боится, что он вернётся и начнёт их требовать.

Вспомнив ужимки Валентины Ивановны, Егор понял – в самом деле опасается. Иначе, контролируя расчёты за левак, могла запросто их присвоить.

– Хорошо. Я возьму розыск из Первомайского под контроль. Будет основание узнать, что творится в гараже Бекетова. Лёха заметил, что на воротах новый крепкий замок, без автогена не открыть. А внутри – чёрная машина вместо битой вишнёвой «шестёрки».

– Одобряю. И напоминаю про обещание подключиться к контролю за «Верасом».

– Кадры решают всё. Незаменимых людей нет. Товарищ Сталин сказал.

– Уточни.

– Вы одобрили оставить Кабушкину во главе конторы?

– За неимением кого-то другого. Она идёт на сотрудничество, но не откровенна до конца, скользкая, будет склонна к двурушничеству. Слишком избалована свойскими контактами с семьями партийного и советского начальства.

– Предлагаю альтернативную кандидатуру. Пока на ключевое место заведующей комиссионкой. Можно – по совместительству заместителем директора. И лишь через какое-то время директором.

– Кто?

– Элеонора Рублёвская, секретарь.

– Смеёшься?

– Нисколько! – Егор перекинул ногу на ногу. – Да, стаж работы в «Верасе» у неё невелик. Но Бекетов целенаправленно её готовил быть не только согревальщицей в постели, но и помощником. В том числе контролировать Кабушкину и Прокофьевну. Знает все входы и выходы. Кроме поддержки директора, собиравшегося её шпилить, у Элеоноры ни черта нет. Кабушкина намерена её уволить. Если Элеонора получит поддержку от вас, то будет верна. По крайней мере, пока сама не обрастёт связями, позволяющими послать КГБ подальше. То есть не скоро, если вообще когда-нибудь. Следовательно, она – уникальный на настоящее время кандидат. И, наконец, я ей доверяю.

– Ты сам её...

– Нет! И не буду. Деловой секс нужен для решения деловых задач. В Гродно у меня есть девушка. На днях вернётся в Минск. Но если ради госбезопасности СССР от меня потребуется жертва, я её принесу.

– Учту. Жертвенный ты наш... Побеседуй с Рублёвской. Подумаю, как воздействовать на торг, чтоб сделать кадровые перемещения. Там есть люди, кто не посмеет отказать. И повторяю: сегодня в РОВД не ходи. В милиции кипит работа с тремя задержанными в гаражах, тщательно укрывается твоя стрельба. Надо же, ты за неделю одному руку вывихнул, другому прострелил!

– Если честно, кроме того, разок ещё пальнул в багажник «Жигулей» Бекетова. Чтоб урки вышли наружу. Сработало. Всё жду, когда вы, Виктор Васильевич, скажете, наконец, как Остап Бендер в «Двенадцати стульях»: тебе я дам «парабеллум».

– При такой недисциплинированности не доверю даже рогатку. Ступай!

До филармонии Егор отправился пешком. За полчаса можно дойти. Заодно кое-что додумать.

Сегодня последний шанс выгнать «Волгу» с двумя жмурами и откатить куда-нибудь. Да? Нет? Прикинув все «за» и «против», решил, что всё же нет. Не говоря о том, что сама поездка без водительских прав и ментовского удостоверения в кармане уже довольно рискованная. Привлечь кого-то невозможно, тот же Говорков погорел лишь из-за того, что был вынужден действовать не в одиночку, а с подельниками. Как ни парадоксально, самый доверенный человек сейчас – это Настя. И одновременно последний, кого бы он втянул в свои проблемы.

В воскресенье вечером позвонил в Гродно. Трубку сняла женщина, по голосу – старше Насти на поколение.

– Здравствуйте. Анастасию позовите, будьте любезны.

– А кто её спрашивает?

Пришлось включить интонацию «по какому вопросу плачешь, девочка».

– Егор Евстигнеев, комитет комсомола БГУ. Сверка учётных документов.

– Какая сверка?

– Простите, Анастасия дома?

– Нет её! – рявкнула собеседница.

– Спасибо. Запрошу в деканате.

То есть отлучки из дома в пятницу и субботу с возвращением после одиннадцати вечера не остались неотомщёнными. А понедельник, 1 февраля, начало занятий у четверокурсников. Приехала Настя или задержится, передав заявление о переводе на заочку, либо по блату ей сделают фиктивную медицинскую справку, чтоб продлить каникулы на неделю, он пока не знал.

В филармонии на втором этаже царила атмосфера «русская армия после Бородино». С Мулявиным Егор разминулся, тот заехал на час и покинул зал, не в состоянии репетировать. Дёмин сказал – вполне трезвый, но подавленный.

Мисевич, пытаясь руководить в отсутствие босса, предложил: готовим программу к гастролям в России. Вместо «Весёлых нищих», они под вопросом, нужно хотя бы три-четыре новых песни. Пара есть, нужно доделать «Русский лес» и My heart will go on, для обеих допилить текст, согласовать их включение в репертуар.

– Меня возьмёте в качестве гитариста? – ненавязчиво спросил Егор, тон удивил бы и Сазонова, и Давидовича, привыкших к его нагловатой манере поведения. – На вокал я не гожусь даже в бэк.

– А вакансия? Состав утверждён Министерством культуры, – расстроил его Мисевич.

– Так помощника звукача нет! – подсказал Дёмин. – Егор, тебе ж на первый раз не важно? Только жить будешь в двухместном номере, одноместные полагаются музыкантам. Мы – чёрная кость.

По хитрющему лицу администратора Егор понял, что «чёрному сословию» при «Песнярах» живётся вполне неплохо. Он попытался расспросить его – как именно.

– Ой вей! Поначалу ставка была 90 рублей в месяц для солистов, когда выступали, а в репетиционные недели, без концертов, из расчёта 45 рублей в месяц, – увидев, как вытянулось лицо у «композитора», хихикнул и добавил: – Не мельтеши. Всё будет пучком.

И хитро подмигнул.

Такая постановка вопроса не нравилась совершенно. Как «пучком» перевести в конкретную сумму? Но, похоже, требовалось решение самого Мулявина, включение в штат филармонии на должность помощника звукооператора и лишь потом...

В принципе, он волен уйти в любой момент, на представительские расходы во время гастролей сумеет что-то выдоить из Образцова. А в качестве источника дохода сам собой напрашивался «Верас».

Отыграв партии ритм-гитары, не особо сложные, и изображая бэк-вокал, но вдали от микрофонов, Егор тиснул руки музыкантам и отправился к троллейбусной остановке – единственный, потому что все новообретённые коллеги расселись по «Жигулям» да «Волгам» или заказали по телефону такси.

Около гастронома «Столичный» он бросил двушку в автомат и набрал рабочий номер Элеоноры. Больше всего бесило в дисках номеронабирателей уличных телефонов, что они были подёрнуты ржавчиной, а металл в дырках немилосердно шваркал по ногтям. Ему-то, мужику, всё равно, а каково девушкам? Правда, самые находчивые из них носили с собой карандаш и набирали абонента, вставляя этот карандаш в нужные отверстия.

– Привет! Пойдёшь работать заведующей комиссионным магазином?

Девушка, похоже, пила кофе или чай, потому что поперхнулась.

– Валентина Ивановна вообще меня уволить хотела.

– У тебя есть рыцарь, хоть он и не твой любовник, а лишь поклонник-воздыхатель, и этот рыцарь защитит. Если не сообразила сразу, то он – это я.

Судя по тихому голосу, Элеонора отвечала, прикрыв трубку ладошкой.

– Кобра в кабинете Бекетова. Может услышать. Наберёшь меня вечером?

– Не по телефону. Проставишь ужин за хорошие новости? К семи я у тебя.

Он немного опоздал. В полседьмого позвонила Настя.

– Егор! Наконец-то. В РОВД отвечают – тебя нет и сегодня не будет, дома тоже...

– Был у «Песняров». Вопрос о моём приёме подвис, но репетирую с ними. Ладно, это мелочи. Ты где?

– В Минске. В общежитии.

– Где пахнет братьями нашими из стран социализма. Приедешь?

– Только из-за запаха?

– А, прости. Ты девушка гордая, без приглашения не навязываешься.

– Встречу – покусаю.

– Для укуса всё же нужно встретиться. Так приедешь? Только я сейчас убегаю из дома где-то на час-полтора, тут одна дама согласилась со мной поужинать. Давай в восемь. Жду.

– Зачем я тебе? Если у тебя дама...

– За час-полтора успею только поужинать. Остальное люблю делать медленно и не торопясь, ты больше других в курсе. Упс, ещё прибраться...

– Убрать чужие волосы с подушки?

– Ах, да, ещё и волосы. Всё равно успею. В восемь!

– Ненавижу! Приеду. Но только чтобы покусать.

Он обвёл глазами квартиру. Не то чтобы за эти дни сильно её изгваздал. Но всё же... Прибрался и пошёл к другой женщине.

Элеонора уже ждала и постаралась. В основном, как не сложно заметить, ужин был составлен из добытого в кулинарии «Вераса». Всё равно её старания оценил и наградил диском «Песняров», какого у неё не было в мотеле, правда, только с автографом Кашепарова, без Мулявина, за что получил смачный поцелуй.

– Разбалуешь меня нежностями. Привыкну забегать по соседству.

– Кто же против?

Несмотря на грядущую встречу с Настей, сегодня он предпочёл бы видеть Элеонору в секси-стайл. И даже как раз именно потому, что проведёт ночь не один. Ровно так же женатые мужчины идут в стриптиз, чтоб воспалённое воображение помогло раздуть жар на семейном ложе. Но, видно, та решила, что Егор имеет свой резон сдерживаться, и ничуть не провоцировала, оставшись в застёгнутой до горла блузке и широких чёрных брюках.

Взявшись за салат, он первым делом спросил:

– Дорогая! Не мечтала ли ты в детстве стать тайным агентом госбезопасности?

– И сейчас не мечтаю.

– А придётся, – Егор кратко обрисовал расклад. – И Валентине Ивановне придётся. Потому что иначе «Верас» начнёт штормить, а вы далеко не все перенесёте морскую болезнь. С точки зрения буквы закона ваша организация – настоящий вертеп. Уголовный кодекс нервно курит в сторонке, теряя листы, как осенняя берёза, и плачет. Кабушкина только за время своего ИО наработала лет на двенадцать. У тебя усмотрят если не пособничество, то недонесение. А ведь не хочется не только в тюрьму садиться, но и вообще менять образ жизни. Согласна?

– Ты кушай, кушай отбивнушку.

– Надеюсь, после этих угроз ты не подсыпала в неё стрихнина. В общем, смотри сама. Кураторы из КГБ Валентине Ивановне не особо поверили. Слишком она хитросделанная. Предложение такое: становишься её заместительницей, возглавляешь комиссионку и контролируешь все финансовые потоки, что идут мимо официальной кассы. Кабушкину утверждают в должности. Ну а если Бекетов вдруг всплывёт, скажете: прости, место занято, но можешь купить джинсики со скидкой процентов так двадцать.

Представив, как она предлагает бывшему работодателю и бывшему фактическому хозяину «Вераса» отовариться джинсами, закупленными на его же бабки, Элеонора начала смеяться.

– Он меня убьёт.

– Не убьёт. И ты – не Инга. Если бы она не позволяла вытворять с собой всё, что угодно, осталась бы жива. Но, прошу тебя, давай наши отношения не будут омрачать тени прошлого: ни он, ни она.

– Согласна!

– Отлично. Последний момент. В КГБ – чистоплюи. Брать наличные деньги от вас, так сказать – уголовного элемента, им западло. И доверенных людей не хватает. Говорю откровенно: пасти тебя намерены поручить мне. Я должен буду контролировать вашу нелегальную бухгалтерию. Всю прибыль, что раньше забирал Бекетов, приносить куратору.

– Вот так и всю? А сам?

– Сам тоже не останусь у разбитого корыта. У вас же в руководстве на человечка меньше будет, коль заведующая комисса и зам – одно лицо? И секретарше можно платить не столько, сколько тебе, а 110 рублей, только по ведомости. Посади туда старуху с бородавками на носу.

– Всё прекрасно! Только согласится ли Кабушкина? Сегодня зверем на меня смотрела.

– Не ей решать. А что вы будете в одном террариуме, две кусачие кобры, старая опытная и умная молодая, так лучше не придумаешь. Только сразу предупреждаю, если сговоритесь против меня и куратора, мои нежные чувства к тебе сразу иссякнут. С ними и покровительственное отношение.

– Ты за меня решил...

– Нет, Эля! Ни в коем случае. Исчезновение Бекетова породило ситуацию, в которой я тебе предлагаю выбор: поискать счастья в другом месте, потому что Валентина Ивановна тебя терпеть не захочет, или вырасти. Видела, сколько у Прокофьевны золота? Хватит на зубные протезы кашалоту. Её источник дохода станет твоим. Но только при одном условии – твоём согласии. Я женщин не насилую. Предпочитаю уговаривать.

– А вот твой Лёша...

– Он пробовал насиловать? Смотри, получишь срок за сопротивление работнику милиции. А пока на свободе, налей кофе. Душевная отбивная была, кстати. Спасибо! Как-нибудь повторишь.

Она встала и принялась заваривать кофе в турке, не размениваясь на растворимый.

– Он такой настойчивый, этот лейтенант, что уже противно стало. Такому дала бы... ну только по очень большой необходимости.

– А из жалости?

– Из жалости – нет, – Элеонора аккуратно налила кофе через ситечко в две чашки. – Тебе с сахаром и сливками?

– Только с сахаром. Расскажи, почему тебе не присуща жалость.

– Присуща. И именно поэтому Лёху к себе не подпущу. Понимаешь... Есть мужики, нуждающиеся исключительно в самоутверждении. Ему надо только отметиться – поставил палку красивой высокой бабе. Чтоб перед другими кобелями хвастаться. Мне с таким достаточно убедиться, что надел презерватив, раздвинуть ноги, главное – быстрее сходить помыться после его грязных лап и слюней. Лёха не такой. Я ему правда нравлюсь. Если дам разок, а потом пошлю подальше, удар получит по самолюбию недетский. Говорят, у некоторых после такого облома вообще не встаёт. Он мне ничего плохого не сделал. Зачем его обижать?

– Вот я к тебе и не пристаю, чтобы не быть обиженным. Ты умеешь относиться к подобному легко, я – нет. Угостишь меня по дружбе, неминуемо в тебя влюблюсь, но без взаимности, значит – и без продолжения. Расстроюсь не меньше Лёхи. В общем, спасибо за кофе и ужин, но, моя драгоценная, я не услышал твоего крайнего слова. Согласна ли ты... – он перешёл на тональность, которой в загсах говорят «согласны ли вы взять в жёны Марьпетровну». – Согласна ли ты стать заведующей комиссионки и лично контролировать всю противозаконную деятельность, временно допускаемую в «Верасе» в интересах госбезопасности СССР?

– Куда я денусь?

– Эй! – Егор протянул руку и положил пальцы на её запястье. – Не так. Или ты доверяешь мне, и мы всё делаем как надо. Либо я докладываю, что ошибся в рекомендации, никакого сотрудничества не будет. Тогда с тебя берут подписку о неразглашении, и вся любовь.

Она думала с минуту, покусывая губу. Зубы, кстати, были не идеальные. Время повального увлечения брекетами ещё не пришло.

– Ты меня точно не оставишь?

– Не оставлю. Но и каждый день опекать не буду. «Песняры» предлагают прокатиться на гастроли по России, попеть песенки, что я им горланил в мотеле. Это примерно неделя-две. Оттуда смогу контролировать процесс только по телефону. Кстати, парни про тебя спрашивали.

Он поднялся, Элеонора тоже встала и полуобняла его, положив руки на плечи.

– Если не считать отца, ты – первый мужчина, делающий мне добро и ничего не просящий взамен.

– Как это? Через тебя намерен получать долю от криминала в советской торговле. Я – не просто твой лучший друг, Эля. Гораздо больше. Я – твой соучастник в преступной деятельности.

Её лицо было очень близко. Наверно, рост девушки – максимум 178 сантиметров, в общем – умеренно, она такая же или чуть ниже Егора, если не злоупотреблять каблуками, возносящими на баскетбольную высоту.

– Я тебе верю. И одновременно немного боюсь. Ты непонятен мне. Даже не тем, что не пытаешься затащить меня в койку. Вообще... другой. Вроде юрист, из следственного отделения РОВД. Но о хождении на грани закона и даже за гранью говоришь столь легко... И не только.

– Там, где я воспитывался, совсем другие представления о частнопредпринимательской деятельности, прибыли, свободных деньгах. Только, прошу тебя, никого не убивай, не торгуй детьми, наркотиками и оружием, хорошо?

– Да... Что дальше?

Она не убирала руки.

– Тебя вызовут и всё объяснят, чего я не досказал. А мне позволь удалиться. У меня сегодня ещё одна встреча, очень нужная.

– Заходи. По делу и как угодно. И не считай меня бессердечной, циничной. Я ранимая и сентиментальная. Только после разочарований юности пришлось это запрятать глубоко.

Её прикосновения не прошли бесследно. Настя пришла в ужас:

– От тебя женскими духами пахнет!

– Когда буду пахнуть чужим мужским одеколоном, начинай беспокоиться.

– Противный! – стоя в прихожей и даже не сняв верхнюю одежду, Настя уткнулась ему в грудь. – Мне и так тяжело.

– Раздевайся и проходи, расскажешь. Это новый этап отношений.

– Какой?

– На первом девушка сияет, как начищенная бляха на ремне солдата-первогодки, какие бы кошки ни скребли на душе, потому что мальчики сочувствуют грустным, но предпочитают весёлых. На втором она делится горестями.

– На третьем просит решить все её проблемы, поэтому предусмотрительные парни убегают при первых признаках второго этапа.

Она извлекла из сумки домашние тапки, не приезжавшие на Калиновского в конце сессии. Сейчас они знаменовали ещё один шаг к завоеванию территории.

Всегда остаётся выход – сообщить, что хозяин требует освободить квартиру, обоим вернуться в общежитие, а там видно будет. Иногда так проще, чем честнее сказать: конец.

Но в этот вечер, 1 февраля, Егору совершенно не хотелось заглядывать в неприятные перспективы.

– Знаешь, я соскучился. Хоть не виделись всего-то двое суток. Не знаю точно, что у тебя взорвалось в Гродно, но рад, что ты здесь. Располагайся и не уезжай, даже когда общагу проветрят.

– Мама взорвалась.

Больше ничего не объясняя, Настя принялась раскладывать вещи. Кроме сумки с тапочками и кучей мелочей она притащила довольно объёмистый чемодан. Скорее всего, вызывала такси.

– Меня покормили. Ты наверняка голодная. Хочешь, метнусь в гастроном?

– Я кое-что взяла с собой. И если не хочешь усугублять студенческий гастрит, позволь мне выбирать продукты и готовить. Конечно, у тебя талоны на спортивное питание...

– Обычная столовка. Только бесплатно. Расскажи про маму, скинь с души.

Настя оставила вещи в покое и уселась на неразложенный диван.

– Особо ничего не произошло. То, что и так все знали, стало очевидным. Утром в воскресенье отцу кто-то заложил, что видел нас с тобой в ресторане «Беларуси». И ты ничуть не подходишь под описание Антона. Значит, можно не притворяться, будто они верили, что я гуляю до полуночи и пахну вином, повеселившись в компании подружек.

– Эпитеты в свой адрес можешь опустить, у меня всё равно другое мнение, – Егор уселся напротив на новенький палас, застеленный вместо дырявого ковра.

– Папа сказал, что давно знает о моём разрыве с Антоном. Его отец чувствует неудобняк за сына. Мама истерила, почему же он ей не сказал, что знает. Слово за слово. Оба упрекали друг друга в том, что распустили дочь и не привили моральных принципов. Тут они правы. Если бы у меня имелись моральные принципы, я бы ещё позапрошлым летом послала маму подальше с её подкатами «забеременей от Антона» и сама бы решала, с кем и где.

– Сейчас ты сама решаешь, с кем и где. В новогоднюю ночь тоже сама решила, я только повёлся на твои намёки. Ты всё правильно сделала.

– Но при этом разосралась с родителями. Мама носилась по квартире как заводная, жестикулировала. Потом опомнилась, схватилась за почки, мол – как её скрутило, потому что всё из-за нервов, а причина нервов – это я. Теперь она прикована к дому и не может закрыть больничный, выйти на работу. Само собой, нуждается в уходе. А неблагодарная дочь два дня где-то шляется.

– Что ответила причина? То есть ты?

– Рассказала, как мама ходит по улице, когда не знает, что я её вижу. И тут Яна, моя сестра, обычно подхалимка и ябеда, всегда меня закладывавшая, говорит: «Правильно-правильно. Я тоже видела, как она идёт. Чуть ли не вприпрыжку». Мама в слёзы. Я на вокзал. Билет купила перед самым отправлением, снятый из брони. Папа успел пятьдесят рублей сунуть. Пришла с занятий – глаза красные от слёз и бессонницы. Смогла часок поспать, чтоб не испугать тебя своим видом.

– Не бойся. Я смелый и девушек не боюсь. Даже угрожающих покусать.

– Ну да... И ещё ты! «Ужинаю с дамой». «Не всё успею».

– А вот тут – тпру. Осади, – он подхватил её на руки и опустился на диван, усадив Настю на колени. – Надеюсь, ничего не изменится, и я на гастроли в Россию еду с «Песнярами». Если сыграю единственную песню, а на «Беловежской пуще» и других просто постою с гитарой без микрофона как мебель, то уже тоже – песняр. А после концерта девки ломятся, лезут в окно, прижимаются к стеклу голыми сиськами. В общем, тут только на доверии или никак.

– На доверии, – согласилась Настя. – Но чтоб я этого не видела и об этом не слышала.

* * *

Лёха с кем-то договорился. К обеду в гаражный кооператив подкатил УАЗ-«буханка», из него пара неторопливых мужиков вытащили баллоны, шланги и горелку. Этих же работяг Егор записал в понятые на осмотр. В кармане пальто, правда, лежал ключ от этого замка, но его происхождение объяснить сложно, поэтому просто ждал.

В 2000-е годы никому бы и в голову не пришло тащить автоген, проблему за тридцать секунд решила бы батарейная болгарка. Но в СССР не искали лёгких путей.

Пока сварщик разжигал пламя да резал дужку замка, Егор прикрыл глаза. При всём спокойном, даже циничном отношении к ситуации, видеть два трупа людей, которых он сам сделал покойниками каких-то полмесяца назад, было непросто. А потом начнутся вопросы, гипотезы, версии, приезд родственников-москвичей или родственников-кавказцев... Проблема уничтожить тела убитых всегда будет главной головной болью большинства киллеров.

Наконец, замок упал.

Лёха распахнул створки.

Гараж дыхнул на них запахом въевшегося моторного масла.

И пустотой.

Никаких ароматов разложения.

Ни «Волги» с кузовом «универсал», в СССР их почему-то часто называли «пикапами», ни трупов там не оказалось.

– Лёха! Ты говорил, что там какая-то чёрная машина!

– Ну, говорил. Может – показалось в темноте.

Сыщик только развёл руками.

В гараже нашлась порожняя пластиковая канистра, немного ветоши, деревянный ящик из-под пива. Собственно, всё.

Стараясь не выдать эмоций, Егор вытащил из папки бланк и принялся писать протокол осмотра. Лёха скомандовал рабочим, и они прихватили петли гаражных ворот сваркой, тогда не обязательно тратиться на новый замок.

Пока те грузили автоген в машину, Егор подобрал срезанный замок и, сказав, что отойдёт отлить, удалился в сторону.

Его ключ даже не вошёл в замочную скважину.

Значит, кто-то обнаружил бесхозную «Волгу» в гараже и угнал её вместе с трупами. И был настолько щепетилен, что заменил срезанный замок на точно такой же.

Кто мог знать, что машина в гараже Бекетова какое-то время не будет востребована? И кто мог постараться, навесив похожий замок, чтобы гараж казался нетронутым?

Лёха сбивал снег, налипший на ботинок. А ведь именно он был наиболее вероятным подозреваемым.

– Если черная «Волга» в кузове «универсал», как ты мне говорил, всё же стояла, кто её мог угнать?

– Япона мать... Ты уже месяц в милиции и не усвоил самого элементарного, – возмутился Лёха. – Пока нет заявления об угоне, нет и угона. Вдруг Бекетов до исчезновения разрешил кому-то пользоваться его гаражом, тот пригнал тачку, через сколько-то дней забрал.

– Наверно, ты прав, – вынужден был согласиться Егор, не имевший возможности признаться: я сам её загнал и никому не разрешал выезжать. – Но ответь мне на один вопрос, один-единственный раз: кому кроме меня рассказал про беспризорную машину? Больше спрашивать не буду. Но обещаю: соврёшь – будет плохо.

Лёха развернулся и чуть развёл руки, как борец, готовый броситься на соперника, обхватить и повалить. От злости у него задрожали губы.

– Ты... бля... ты сука-бля! Считаешь, что я машину спёр? Или навёл?

– Знаю, что по гаражам болтаются десятки машин не хуже, – невозмутимо парировал Егор. – Но с них что-то свинчено на зиму, чтоб не завели и не уехали. А тут только ты один знал про аферы Бекетова. И что машина, появившаяся в его гараже после исчезновения хозяина гаража, наверняка тоже связана с какой-то аферой, поэтому заявления можно не ждать, спокойно и с сухой спиной ей распорядиться.

– Ты тоже знал!

– Хороший ответ. Но не полный. Кто ещё? Ну, не отводи глаза. Понятно, что Папанину, да? Ещё кому?! Говори!

– Ну, с Гаврилычем рядили про кражи...

– То есть растрындел всему свету. Выгонят из милиции – устраивайся на всесоюзное радио, трепло.

– Да что ты взбеленился из-за этой «Волги». Она твоя, что ли?

Окончание вопроса прилетело в спину. Егор быстрым шагом нёсся к Калиновского, к телефонам.

Кто-то сам принял на себя хлопоты с трупами. Говорков? Не спросишь. Папаныч? Сазонов велел не расспрашивать. Вот пусть сами и узнают, подвёл черту Егор. Договорившись о встрече на вечер, он по привычному теперь маршруту отправился в филармонию и застал парней в полном раздрае.

На площадке стояла ругань. Не смущались в выражениях даже при Пенкиной. Чуть ли не половина угрожала Мулявину уходом.

Воспользовавшись моментом, Егор подмигнул звукачу и нацепил на себя гитару, показал – сделай мой микрофон погромче.

Надо было что-то убойное, чтоб бросили выяснять отношения...

В лоб, без вступления и сразу с припева, на разрыв:

Комбат-батяня, батяня-комбат, ты сердце не прятал за спины ребят.

Летят самолеты, и танки горят, так бьет, ё, комбат, ё, комбат!..

Комбат-батяня, батяня-комбат, за нами Россия, Москва и Арбат...

Они изумлённо смотрели, а Егор, играя очень примитивно, эта замечательная песня «Любэ» вроде бы незамысловата музыкально, но требует виртуозного исполнения, чтоб звучать на все сто, начал с начала «А на войне как на войне...»

Потом, без перекура, сделал микс, исполняя по куплету лучшую, по его мнению, иностранщину восьмидесятых и девяностых: The Final Countdown группы Europe, The Show Must Go On группы Queen, No Doubt из репертуара Don't Speak и пяток других песен, мог бы и больше, но далеко не все мог нормально сыграть, располагая только гитарой, включённой clean, без эффектов и аккомпанемента, сбацать, чтоб музыканты вполне оценили эти произведения.

Конечно, проваливаясь в прошлое, попаданцу стоило бы прихватить с собой ноутбук с фонотекой изо всех хитов от восьмидесятых до современности, но это только мечты... Оставалось полагаться лишь на собственную память.

Когда гитара смолкла, секунд десять песняры молчали. Потом Мисевич высказал то, что, наверно, думали многие из стоявших в репетиционном зале.

– Муля! Для гастролей поём в одном отделении старые шлягеры, а для новой программы берём у Егора. Если ты будешь категорически против, создаём ещё один коллектив, чтоб не мешать «Гусляра» с попсой.

Мулявин побледнел. Пенкина вышла у него из-за спины, готовая, кажется, разорвать несогласных.

Егор отставил гитару. Попробовал пальцем – микрофон остался включённым.

– Владимир Георгиевич! Я точно не пойду ни в какой другой ансамбль, если будет возможность работать с вами. А песни... Вы вправе брать их или отдельные музыкальные темы, но если только подойдут для «Песняров».

Он притушил пожар, но лишь чуть. Да и без него в коллективе появились трещины.

Промаявшись день с «Песнярами», Егор не успел на встречу с Сазоновым и оставил только письменный рапорт.

Он сообщал, что ниточка в Минске, связанная с чёрной машиной в гараже, оборвалась. Надо тянуть ниточку из Москвы.

Вахтанг и Амиран Кучулория приехали в Ярцево на «Опель-Рекорд». Машина пижонистая, привлекает внимание всей округи. Надо выяснить через московских коллег, на чём ещё ездили браты-акробаты. Чёрная «Волга» в кузове «универсал» – редкость. Такие в основном идут на «Скорую помощь», но они белые. Вообще, «универсалы» мало продают населению. В частных руках эта «Волга» является предметом гордости, не сильно уступая в выпендристости «Опелю».

При подтверждении предположения, что братья Кучулория уехали из Москвы на чёрном «универсале», внезапно обнаруженном в гараже Бекетова, два исчезновения связываются воедино.

Грузины могли без проблем найти смоленского свидетеля, видевшего Бекетова у разбитой машины Гиви, даже запомнившего цифры номерного знака. Или мента, опрашивавшего того свидетеля до поездки с Аркадием. Встреча братьев с Бекетовым стала, вполне вероятно, последней для кого-то из них.

Неплохо бы расспросить Папаныча, что ему Лёха наболтал про «Волгу», и как информация использована. Тот же ушлый Говорков был способен немедленно подмыть машину.

Вручив рапорт дежурному для передачи Сазонову, Егор усмехнулся. Выполнивший единственное поручение подполковника об осмотре гаража, агент озадачил начальство целым ворохом хлопотных заданий. Сазонов опять будет вопрошать: кто кем командует? Пусть сам отвечает на свой вопрос.

Глава 11

В республиканском отделении Всесоюзного управления по охране авторских прав (ВУОАП) удалось зарегистрировать только две песни, якобы принадлежащих авторству поэта и композитора Егора Евстигнеева: «Русский лес» и «Комбат». Причём первую пришлось посвятить партизанам Брянщины, иначе не объяснить, почему лес не белорусский. Вторую – защитникам Москвы 1941 года, в противном случае фраза «за нами Россия, Москва и Арбат» резала чуткое идеологическое ухо – почему не Ташкент, Фрунзе, Орджоникидзе или другие города Советского Союза.

– Не хмурь бровки! – увещевал Егора Дёмин, пока «Песняры» репетировали песни, к нему отношения не имевшие. – Регистрация может месяцами длиться. Муля контакты напряг, да и я подсуетился. Всё же военно-патриотические, правильные вещи. Попсень твою пропихнёт позже.

– Сколько же я буду получать за концерт на гастролях?

– Нисколько, – противно захихикал администратор. – Ты же принят на ставку помощника звукооператора, шестьдесят рублей минус подоходный.

– Что, и всё?! – конечно, в ожидании золотого дождя с «Вераса» Егор не думал, что будет нуждаться в деньгах, но трудная работа на гастролях за сущие гроши ни разу не порадовала.

– А ты что думал? Мало?

– А другие?

– У Мулявина ставка 37 рублей за концерт, у Мисевича и Кашепарова по 11 рублей. Ладно, не ссы, жадина. Я, Медведко, Серёгин, ты и прочая прислуга господ получаем по десятке.

– Мне десятка – нормально, но 11 рублей Мисевичу и Кашепарову... Не верю.

– Я же не Иисус Христос, чтоб в меня верить, хоть он тоже был крещёный еврей. Таки слушай дальше. Как исполнители народных песен, а та же «Вологда» у нас канает за народную, они получают удвоенную ставку по сравнению с этими эстрадными. 2 рубля 60 копеек в день – командировочные, гостиница и проезд оплачиваются сверх того. Дальше, несколько рублей даётся авторского вознаграждения за песню. То есть две твои песни на концерте спели – на коньяк ты заработал. Муля и парни, конечно, гораздо больше, но не завидуй. Теперь считай. Программа концертов утверждена, 18 концертов. То есть по одному в рабочий день и по два в субботу-воскресенье. Начинаем с Москвы, дальше по Золотому кольцу.

– Допустим, бутылка коньяка, если считать по-твоему, в пузырях, это около десяти рублей, то после подоходного мне останется 160–170? Негусто...

– Ой вей, какие мы жадные и нетерпеливые! Это не кабак, парень, где за каждую «Облади» на сцену падает червонец на четверых. Ладно, не дрейфь. На самом деле, играем до четырёх концертов в каждой точке. В 12–00, 15–00, 19–00 и 21–00. Получишь с концерта по той же десятке, без разницы – один раз размотал-смотал провода, когда два-три дня пашем на одной сцене, или с переездами каждый день. Солисты с тура по Камчатке до двадцати тысяч везли. Сколько ты в стройотряде заработал?

– Шестьсот.

– За месяц?

– За два.

– Богатый! – хихикнул Дёмин и продолжил: – Потом, каждый вечер нам проставляют ресторан. Девки вешаются – выбирай любую. Со мной не забудь поделиться, если всех не осеменишь, ладно? Не смотри, что я ростом тебе по плечо. Кое-что могу! Знаешь анекдот? Бегал еврей по деревне и всех пугал своим обрезом!

– А когда обещают Кавказ? – не поддержал веселье Егор.

– Весной, перед Латинской Америкой. После Украины. Но лучше всего Дальний Восток. Специально фамилию с еврейской поменял на фамилию жены, не пускали в погранзону. Там набираем икры, ценного меха... Везём обратно больше, чем аппаратуры. На них подъём не меньше, чем с концертов.

– Ага... Ты мне скажи, через филармонию и Министерство культуры можно ещё какие-то блага получить? У меня жилья нет, кооператив бы. И талон на машинку.

– Про кооператив поговори с Мулей, когда будет в хорошем расположении духа и Светы Пенкиной рядом нет. А вот про машину забудь. Они свои коляски разбивают и всё требуют новые.

Вышло так, что о жизни внутри «Песняров» Егор узнавал не от музыкантов, а от «чёрной кости», и не всё радовало. Самые хлебные и, по отзывам, самые весёлые гастроли – по российскому Черноморскому побережью Кавказа и Грузии – выпадут на госэкзамены, а это не военные сборы, откосить практически никак.

Отыграв репетицию, Егор бежал в РОВД, чтобы передать дела о нераскрытых преступлениях другим следователям, кроме того, самому хотя бы пару мелких довести до передачи в суд, тем самым действительно отработать практику, а не получить зачёт по ней по принципу «отвали и не путайся под ногами». Из милиции спешил в спортзал под гневные очи тренера, узнавшего, что из-за участия в российских гастролях «Песняров» Егор пропустит соревнования.

Он слишком много на себя взял. И не успевал.

Ввалился домой, избитый морально и физически.

Настя ни о чём не спрашивала, только разогрела ужин.

– Меня не будет пятнадцать дней. Справишься? Деньги оставлю. Десятого и двадцатого придётся встречаться с хозяином квартиры Пантелеичем. Дашь ему по 15 рублей, но только без сдачи. Не наливай, даже если будет умолять, внутрь не пускай.

Раньше предложил бы ей пересечься с тихим алкоголиком на опорном, но теперь по очевидной причине этого делать не стоило.

– Благодаря тебе познакомлюсь с очень интересными людьми. У меня ни одного алкаша в компании не было! Скажи, ты к 23 февраля успеешь?

– Впритык. А что?

Увидев, как Егор за минуту смахнул с тарелки кашу с гуляшом, она подложила добавку.

– Ну... праздник. Мужской день.

– Знаешь ежегодную мужскую примету? Чем больше подарок для мужчины на 23 февраля, тем сложнее подобрать женщине ответный на 8 марта.

– То есть ты хочешь сказать... – она упёрла руки в бока. – Тебе вообще ничего не дарить?

– Ну, этим ты меня не освободишь от 8 марта. Но пойми, я зарабатываю и никому ничего не должен, сам распоряжаюсь деньгами. Тебя содержат родители, а они ко мне не расположены. И твой подарок за их деньги – не лучшее решение.

– У меня есть стипендия.

– Ты до неприличия богата, знаю. Приму подарок в десять процентов от размера стипендии. И добавку натурой. Причём добавку можем репетировать прямо сейчас.

– Такой уставший?

– Ну, если работа мешает лично-интимной жизни, в пень такую работу.

Когда они лежали в темноте после «репетиции», весьма успешной, и Егор боролся с желанием немедленно заснуть, что невежливо по отношению к девушке, он спросил:

– Ты вошла во вкус. Как же вытерпишь две недели без меня?

– Как-нибудь.

– Ну, смотри. Если приеду и найду на подушке чей-то волос...

– То мы будем в расчёте. Сам рассказал, что поклонницы «Песняров» беснуются в приступах страсти, прижимаются к их окнам голыми грудками.

– И что?

– Так февраль месяц! Холодно грудкам. Как не согреть?

Формы самой Насти были, конечно же, невелики, под стать её ну очень тонкой фигурке. Естественно, она рассчитывала на заверения, что Егор готов согревать только одну пару женских грудок на свете и осыпать их поцелуями, а именно – её маленькие полушария. Дождалась только половины ожидаемого – в виде действий.

* * *

В среду утром «выговор с занесением в печень», естественно – в фигуральном значении, получил от Папаныча сам Егор.

– Садись, практикант, – он показал на стул у стены, увешанной боксёрской атрибутикой. – Пошто холопа обидел?

«Холоп» переминался с ноги на ногу в углу кабинета. Выглядел Лёха грустным. Впрочем, его босс, светящийся от побоев в гараже всей палитрой, доступной человеческой коже, от лилового колера до синего, тоже не годился для фото на рекламный постер.

– На обиженных воду возят. Что же на этот раз задело его трепетную душу? – Егор опустился на самый край стула.

– Ты обвинил его в крысятничестве! Что слил наводку на чёрную «Волгу». Небось, думал, что Лёха ещё и деньги за наводку взял.

– На – водку? – очень раздельно произнёс Егор. – Водку он любит. А про деньги я ни слова не сказал. Богатая фантазия у холопа.

– Намекал. Угрожал, – угрюмо прогудел Лёха.

– Ну и?

– Вот тебе и «ну и», – буркнул Папанин. – Нашлась «Волга». В одном из гаражей Кабана. Целая, чистая, без номерных знаков. Номера кузова и двигателя спилены. При ней техпаспорт ГАИ Чечено-Ингушской АССР, незаполненный пока.

– Что Кабан говорит?

Папаныч раздражённо глянул на подручного.

– Выйди!

– Ну, товарищ майор...

– Нах!

Не трудно было догадаться, что сейчас начнётся разговор на тему, запрещённую для обсуждения Сазоновым.

– Пока Лёша клеит ухо к двери, скажите: где машина и можно ли её осмотреть?

Начальник розыска, очень мягко ступая, приблизился к двери и с размаху врезал по ней ногой. С коридора донеслось «ой», свидетельствовавшее, что предположение оправдалось.

– Во дворе РОВД стоит.

– Давайте там и пообщаемся. Заодно посмотрим.

Оба спустились во двор.

Чёрная «Волга» была та же и чуть-чуть не та – обзавелась меховым рулём и меховыми чехлами на передних сиденьях. Кулиса коробки передач «украсилась» набалдашником в виде розочки внутри плексигласа. Кто-то подсуетился, чтобы изменить интерьер, сделать менее узнаваемым.

Машина не была заперта. Егор открыл багажник, принюхавшись, и обнаружил только запах какого-то едкого моющего вещества, как в туалете столовки часового завода. В бардачке пусто. Пошарил под сиденьями. Аккуратно за предохранительную скобу вытащил два ствола – иностранный короткоствольный револьвер и пистолет Макарова.

– Вы осматривали «Волгу»?

– Выходит – нет, – почесал мясистый загривок Папаныч. – Надо бы протокол...

– Успеем. Присаживайтесь.

Егор сел на водительское место, розыскник – рядом.

– Так чего ты на Лёху окрысился? Да, это я сказал Говоркову про «Волгу». Тот, сука ненасытная, спёр её, получается, в первый же вечер. Подмарафетили к продаже.

– И даже доукомплектовали, – Егор показал на огнестрелы, лежащие на торпедо.

– Если ты думаешь, что я был посвящён во все его делишки...

– Я думаю, что вы должны были намекнуть Лёхе держаться от того гада подальше. А ведь такой благообразный, старательный, аккуратный. Сколько у него наград-значков-медалей?

– До хрена и больше. Но и не выдвигали на старшего участкового, майора не давали. Видно, у нашего начальства имелись на его счёт подозрения.

– Которые он истолковал по-своему и решил склепать пенсионный фонд. В общем, пан майор, мне гэбешники очень не рекомендовали обсуждать с вами последние события, и я намерен к ним прислушаться. А вот с Лёхой разрулите. Из-за ваших прогибов перед Говорковым он попал в дурацкую ситуацию.

– Стой! – до Папанина начало доходить. – Ты же сам её спровоцировал! Дал ему понять, что подозреваешь в нечистоте на руку, чтоб он побежал плакаться ко мне, и мы расшиблись в поисках «Волги», чтоб доказать: Давидович – не крыса...

– Уважаю уголовный розыск за дедуктивный метод. А теперь объясните это самому Лёхе. Парень он недалёкий, но порядочный. И с девушками ему не везёт. Такого грех обижать.

Егор нанизал пистолет и револьвер на палец, укрыв руку под пальто, чтоб не бросались в глаза, когда будет вышагивать по коридорам РОВД. Под изумлённым взглядом Вильнёва выгрузил их на стол, после чего набрал Сазонова.

– Товарищ подполковник! Евстигнеев, группа по взрыву гастронома. Обнаружена чёрная «Волга» в кузове «универсал», вероятно, принадлежавшая подельникам Бекетова. Находится в Первомайском РОВД. При поверхностном осмотре в ней обнаружены револьвер и пистолет, пахнут кислятиной, из обоих стреляли несколько дней назад. Нужен хороший эксперт для тщательного осмотра, наш из милиции только сфотографирует и составит справку «ничего не обнаружено».

Гэбисты появились через полчаса, с ними Аркадий. Его Егор увёл в сторону от машины. Первым делом отдал бумажные свёртки с оружием. Потом спросил:

– Не знаешь, Москва подтвердила про «Волгу»?

– Вроде бы да, у Вахтанга как раз была такая чёрная, купленная за чеки через «Берёзку». В этом кузове – редкая. Ждём номера кузова и двигателя.

– Слушай... И не сочти за наглость. Просто очень нужно. С номерами агрегатов там всё равно, что костяшка домино «пусто-пусто». Спилены. Можешь изъять машину как вещдок и принять в КГБ на хранение?

– Зачем?

– Сазонов мне премию обещал. А поскольку дело движется к концу, и к взрыву в гастрономе «Волга» прямого отношения не имеет, хозяев тоже не имеет, как-то будет обращена в доход государства через то ведомство, где окажется. То есть через ваше управление КГБ. Я буду просить Сазонова продать мне её по остаточной стоимости. Официальной, с учётом износа, амортизации и мехового руля.

– Вряд ли.

– Аркадий! При всём уважении, не тебе решать. Сам буду подполковника упрашивать. Но тачка сегодня же должна уехать к вам. Менты уже на неё глаз косят. Замётано?

– Девяносто девять процентов вероятности, что машина пополнит гараж КГБ или достанется кому-то из офицеров-очередников. Оставшийся процент – не твой. Доложу. Прикажут – перегоню на Комсомольскую.

– Умничка! А права поможешь сделать? Водить умею.

Капитан иронично поднял бровь.

– Ничего себе! Ты же среди ментов плаваешь. По сути – и сам мент. Не можешь найти здесь крючок в ГАИ?

Признав его правоту, Егор снова отправился к Папанычу.

– Товарищ майор, коль сегодня вообще день необычный...

– Как только ты возник в Первомайском, слишком много необычных дней. И ночей, – Папаныч потёр самую яркую шишку на лбу.

– ...то у меня есть очень особенная просьба. Помогите сдать экстерном экзамен в ГАИ.

– На дороге будешь так же опасен, как и на допросах или задержаниях?

– Хуже. Так поможете?

– Запросто. Только не раскатывай губу на тот конфискат, – он кивнул на окно, под которым ждала дальнейшей участи грузинская «вах какая ласточка». – Зам начальника РОВД её уже застолбил.

Егор не стал уточнять, что бравый замнач благодаря КГБ скоро услышит забавную итальянскую песенку под названием «Обломиссимо», и спокойно обождал, пока Папаныч накручивал телефон. Разговор вышел короткий. Положив трубу, он выкатил счёт:

– С тебя ящик водки.

– Бегу!

– Не мне. Захару. Подъедешь к нему, скажешь – от меня.

– Мне ещё медсправку делать...

– Не важно. Сегодня сдашь экзамен. Но к получению прав донеси справку обязательно, иначе подведёшь хорошего человека.

Из-за экзамена Егор сорвался с репетиции намного раньше. Гаишник Захар, рекомендованный Папанычем, хмуро оглядел будущий источник повышенной опасности на дорогах и спросил:

– Почему без фото, без справки медицинской, без справки об окончании автошколы?

– Папаныч сказал – срочно к вам. Я вот сразу с репетиции из филармонии...

– Лабух?

– Чуть выше, чем просто лабух. На подпевке у «Песняров».

– Врёшь!

– Справку от Мулявина мне проще принести, чем медицинскую.

– Охренеть... Так если от «Песняров», никакой Папанин не нужен! Идём.

Они вышли из здания ГАИ на Грушевской и сели в «шестёрку» с частными номерами.

Со словами «сейчас будешь сдавать экзамен», капитан отъехал метров пятьсот и тормознул у ближайшего гастрономчика колхозного вида, затерянного среди одноэтажных домов частного сектора. Там могло не быть нормального мяса и колбасы, но водка продавалась всегда.

Опустив ящик в багажник «Жигулей», Егор удостоился оценки «сдано» за вождение.

– Принесёшь фото и медсправку, считай – и теорию сдал, – просветил Захар. – Справки, кстати, выдаёт 26-я поликлиника в Первомайском районе. Папанин свистнет – тебе её на дом отправят. Но не затягивай.

– Да прямо сегодня! В воскресенье едем на гастроли по России.

– Вернётесь – с тебя пригласительный на концерт, – подмигнул капитан.

Егор поставил себе заметку на память – с пригласительным надо решить. Такой контакт в ГАИ полезен и весьма.

Организовав справку, Егор отправился на последнее для сегодняшнего дня дело – к Элеоноре. К его неудовольствию, в квартире уже находилась Валентина Ивановна. Секса и прочего интима он не планировал, но Кабушкина ему была просто неприятна. Кроме всего прочего, с ней он испытывал некомфортное ощущение, будто та видит его насквозь. А также знает гораздо больше, чем говорит.

– Ох, девочки! Даже с каждой из вас по одной бедному милиционеру сложно мериться интеллектом. Если на два фронта – сразу сдаюсь.

– Это мальчики любят между собой мериться разным, – ответила директриса, уже не ИО. – Девушки во всём, что не касается любви, предпочитают конкретность и определённость.

– Хорошо, давайте поговорим о любви к деньгам. Конкретно и определённо.

Он сел на стул, на котором в прошлый визит уплетал ужин, Кабушкина напротив, Элеонора стала сбоку и ровно посредине, чтоб не казаться на чьей-то стороне.

– Вот, молодой человек, наш отчёт за январь, на другом листике – за весь прошлый год.

Если наверху этих аккуратно отпечатанных страничек приписать «Прокурору Первомайского района, повинная», она дала бы начало уголовному делу томов на пять, а то и восемь. Самой Кабушкиной принесла бы лет двенадцать и пятнаху с конфискацией имущества Бекетову.

Доход с нескольких схем оказался невелик.

– Зачем же индпошив одежды?

– Для официальной самоокупаемости предприятия, мы на хозрасчёте. И для выполнения плана по обслуживанию населения.

– Почему вопрос в графе ювелирки?

– Потому что хитрых евреев, сидящих на золоте, проконтролировать невозможно, – откровенно ответила Валентина Ивановна, ничуть не смущаясь такой оценки собратьям по богоизбранной нации. – Поэтому они обеспечивают самоокупаемость точки и платят фиксированную мзду. Поднять нельзя – уйдут в другие КБО или в ремонтные пункты ювелирных магазинов.

Спрашивал Егор больше для порядка, чем ради придирок. Частный бизнес, умело прикрытый государственной ширмой, процветал и набухал деньгами.

Отдельный листок содержал сведения о материальном поощрении участников нелегальных схем. Бекетов забирал ежемесячно не менее десяти тысяч! Кабушкина на столько, естественно, не претендовала, но надеялась на прибавку по сравнению с долей зама.

– Вы хотите, если приплюсовать зарплату по ведомости, получать вдвое-втрое больше полковника КГБ?

– Хочу. И вы объясните, Егор Егорович, своим старшим товарищам, что за эти деньги я готова и дальше развивать, холить и лелеять «Верас». Если уйду, то моя преемница на этом месте, получив меньше, будет воровать и вас обманывать. Мне столько достаточно.

У Элеоноры на месте Прокофьевны вышло семьсот плюс оклад. Она увещевала:

– Егор! Десять тысяч ежемесячно и даже больше мы гарантируем. У нас есть предложения ещё от нескольких поставщиков. Если чуть изменить планировку, добавим комиссионку аппаратуры.

Цифры показывали, что сверх десяти тысяч остаётся ещё часть, идущая на пополнение оборотного капитала, и не меньше шестисот-семисот можно забирать самому Егору. Наверно, в удачные месяцы – не менее тысячи.

Жить можно. Инженеры на сто двадцать умудряются кормить семью.

– Девочки! Сколько экземпляров этой бумажки отпечатано?

– Два. Первый – тебе, второй у нас, – ответила Элеонора.

– Я вас прошу, позаботьтесь, чтоб ваши экземпляры хранились в удобном, но очень укромном месте. Если вдруг забегут залётные, понадобится время, чтобы вы набрали один из телефонов, оставленных вашим куратором. Пока поспеет кавалерия, не нужно, чтоб чужие глаза видели слишком многое. Конечно, решаемы любые проблемы. Но лучше создавать их меньше. Поймите и меня. Я – не сотрудник КГБ и даже не внештатник, просто человек, к которому у них чуть больше доверия, не знаю, чем заслужил. Вас обеих рекомендовал я. Если что-то не так, пострадаем все трое, хоть и не в одинаковой степени. Мы друг друга понимаем?

– Надеюсь! – сказала Кабушкина, начиная собираться.

– Гешефт вступил в силу с начала месяца. Но, Валентина Ивановна, что делать с доходом за январь? Бекетов был на работе ровно половину января. Сколько он выбрал денег?

Директриса заглянула в сводку.

– Здесь же написано – две шестьсот.

– Будет вопрос про остальные. И хоть их организация никак не вмешивалась в процесс, рекомендую отправить им какую-то сумму чисто из уважения. Совсем не обязательно столько, сколько выгреб бы Бекетов. Поверьте, это облегчит нам всем жизнь в дальнейшем.

Дамы переглянулись.

– Элеонора! Пометьте две тысячи, – решила Кабушкина и открыла сумку. Сколько в её глубинах ещё, Егор не спросил. Два косаря – нормальные карманные деньги, навскидку – больше трёх тысяч долларов США по покупательной способности в 2022 году.

– Я вас люблю обеих. Надеюсь, Валентина Ивановна, ваш муж не ревнивый.

Он тоже двинул в сторону выхода, взял пальто. За спиной директрисы Элеонора показала одними глазами «останься», и Егор кивнул. На улице, убедившись, что Кабушкина достаточно удалилась, вернулся.

– Посидишь?

– Буквально пятнадцать минут. Скоро уезжаю на гастроли, а столько дел... Вот, сегодня сдал на водительские права. Хочу от тебя не отставать. Поможешь выбрать машину?

Он снова примостился за кухонным столом.

– Смеёшься? Будто у нас есть автосалоны, где продавец тебя уговаривает: купи «Мерседес», купи «Форд».

– Предпочитаю «Хонду». Когда-нибудь всё это будет и у нас.

– У нас с тобой? – она широко открыла глаза, садясь напротив.

– У нас – в этой стране. Не веришь? Правильно делаешь, пока к такому повороту ничто не предрасполагает. Но сама посмотри на экономику, как действует ваш «Верас», теперь уже наш, и обычные государственные торговые предприятия. Тебя же учили в нархозе, экономические законы непреложны, как законы физики.

– Но одновременно внушали, что деньги скоро отомрут, и наступит коммунизм.

Егор подбросил на руке две стянутые резинками пачки десятирублёвок по тысяче каждая.

– Ты замечаешь приближение отмирания денег? Никто не замечает. Зато ежу понятно, что предприятия, основанные на частной инициативе, работают эффективнее. И однажды наступит момент, когда экономика СССР не выдержит напряжения, потому что добрая треть её, если не половина, работает на военные нужды, а наша армия должна мериться силами и с США, и с Западной Европой.

Элеонора грустно улыбнулась.

– Помнишь, ты спрашивал, каково мне жить в квартире убитой девушки, ездить на машине убитой девушки и готовиться спать с мужчиной, убившим ту девушку? А я отмахивалась – не хочу думать о плохом, у меня нет другого выхода, кроме самого нищебродского.

– Помню все наши разговоры. Не дословно так, но примерно.

Она взяла в руки солонку и принялась вертеть её в пальцах.

– Думаю, ты понял. Я забивалась в раковину. Поставила себе цель быть высокооплачиваемой содержанкой богатого мужика и зареклась оглядываться по сторонам.

– А я заставил оглянуться.

– За что тебе благодарна. Ты нашёл другой путь, где мне не обязательно торговать телом и одеваться на работу как на панель. Шанс быть обнаруженной трупом – тоже куда меньше.

– Не стоит благодарности.

– Но что касается политики... Мне удобнее делать вид, что я верю судьбоносным решениям ЦК КПСС, как в детстве верила словам матери. Хоть понимаю, что все эти кремлёвские дедушки вряд ли сумеют придумать что-то толковое.

– Дорогая! На тысячах минских кухонь сейчас обсуждается большая политика, и ни одна кухня не в состоянии что-то сдвинуть даже на миллиметр. Более того, в жизни обитателей кухонь ничего не меняется. Но начнутся перемены, которые коснутся всех нас. Ты тоже не сможешь остаться в раковине, когда её будет кидать по штормовым волнам.

– Что же делать?

– Пока – ничего. Готовиться морально. Зарабатывать деньги, до конца года не думаю, что произойдут крупные перемены. Но... Готов поспорить, Кабушкина намеревается за год-два заработать на всю оставшуюся жизнь. Кто у неё муж?

– Стоматолог.

– Если хватит мозгов, вложит бумажки в золото, а потом муж прокрутит золото через протезы. Пока они не выйдут из моды. Обрати внимание на американские и французские фильмы, никто золотыми фиксами, как Прокофьевна, не блестит. В общем, деньги нужно вкладывать с умом. Иначе превратятся в фантики.

– Ты же в машину собрался вложиться?

– Машина – это траты, а не вложение. Транспортное средство. Расходный материал. Вот недвижимость, драгметаллы, валюта... Нет, валюта тоже не вариант. Доллар постепенно дешевеет.

Она подпёрла лицо руками.

– Похоже, я опоздала родиться. В семидесятые было спокойно. Стабильнее.

– Или поторопилась. Родилась бы при капитализме. В общем, пока что мы с тобой распорядились ситуацией наилучшим образом.

Он снова поднялся и, как нетрудно было предсказать, подвергся атаке. Ненавязчивой. Даже не стал особо сопротивляться, наоборот – обнял.

– Эля! Дорогая моя! Подумай своей не только красивой, но и умной головкой. Если у нас начнётся роман, а мне очень сложно сохранять дистанцию, самого к тебе влечёт безумно, то я не смогу принимать решения с трезвой головой. Но должен контролировать ситуацию, коль сам тебя втянул в дело, и даже не важно – ты одна, со мной или даже с кем-то. Конечно, если с кем-то, даже с Лёхой... – девушка возмущённо фыркнула, но он продолжил: – Тогда буду ревновать. Гастроли с «Песнярами» – дело случая. Раза два, может – три. Они в музыке глыбы, я – прыщ на ровном месте. К тому же режим два дня дома – восемь в поездках, он не по мне. Летом ещё военные сборы после пятого курса. К осени прочно осяду в Минске. Вот тогда... Не знаю, что тогда. Посмотрим. Прости, что не вешаю сладкую лапшу на уши и говорю правду.

– Хорошо. Ступай.

– Скоро загляну. Нужна приличная куртка на демисезон, пара свитеров, обувь. Пора чуть прибарахлиться.

Если бы Настя видела, как они расставались, лопнула бы от злости.

По дороге домой он вдруг подумал: а если отмотать назад, и перед ним бы стоял выбор: Инга или Настя? Тот выбор Инга сделала сама, он оказался трагическим, но вот если... Голос разума рогами и копытами проголосовал бы за Настю или, на худой конец, подсказал поискать другой вариант. А голос тела напоминал, что в погибшей девушке была какая-то особая порочная привлекательность, будившая первобытные чувства, и ей противостоять очень трудно. Наверно, он и не пытался бы.

В жизни столько противоречий!

Егор видел воочию, насколько коррупция разъедает поздний СССР. А сам запросто вписался в правила игры и вовсю пользовался возможностями. Щелчком пальцев организовал водительские права и медсправку. Выстроил прикрытие «Верасу», обеспечив себя заработком куда большим, чем любой из одногодков-выпускников юрфака. Фактически усилил этот же коррупционный механизм.

Коррупция скоро развалит страну, уничтожит всё лучшее, что в ней есть от «развитого социализма».

Что может сделать один Егор, если даже решится плыть против течения? Ничего. Именно потому и рухнул Советский Союз, что каждый считал: лично от меня ничего не зависит.

Но можно сделать мелкие полезные дела. Выяснить, например, что же творится в «Песнярах», как погиб помощник звукорежиссёра.

Если бы каждый на своём месте делал это «хоть что-то», то СССР просуществовал бы ещё десятилетия.

* * *

К постановлению об отказе в возбуждении уголовного дела по факту убийства Дениса Сафронова было подколото всего несколько бумаг, присланных в Минск в виде копий. Протокол вскрытия, заключение, что смерть наступила в результате асфиксии вследствие заполнения дыхательных путей рвотными массами, два объяснения: Серёгина и Волобуева.

– Николай, самое интересное содержится в протоколе осмотра места происшествия. Читали внимательно?

– Бегло. Получили только утром.

Егор сложил бумаги на панель под ветровым стеклом «Волги», оставив себе протокол.

– В вещах покойного найдены следы белого порошка. Как вы думаете, когда свободно доступен болгарский «Поморин» или советская зубная паста «Клубничная», кто будет покупать зубной порошок? Или крошить мел на одежду в своём чемодане.

Даже в полумраке салона «Волги» стало заметно, что Образцов побледнел.

– Ты намекаешь, что это – наркотик?

– С большой степенью вероятности. Но где его вещи? Где одежда? Где тело?

– Тело кремировано там же в Горьком, для удобства перевозки в виде урны. Одежда возвращена родственникам. В каком виде, постирана ли, выброшена, не знаю, сегодня выясним.

– Николай, это очень плохо?

– Хуже не бывает. Ну, если только Мулявин крикнет в микрофон в Лужниках «долой КПСС».

– Почему?

– Любой человек под наркотическим воздействием может крикнуть что угодно и где угодно. Если не разберёмся с наркотиками до отлёта в Мехико, никаких гастролей не будет.

– Быстро не обещаю. Мне нужно внедриться в коллектив, стать своим. Простите, спешу к «Песнярам».

Глава 12

В четверг назначили прослушивание песен нового репертуара, комиссия, худсовет. Явилось руководство филармонии, чины из Министерства культуры и горкома КПБ. Дёмин показал Егору на Волобуева, официально – заместителя художественного руководителя ансамбля.

– Вот наш Пиночет. Доморощенный. Умеет только морду надувать и покрикивать. Да стращать: «вы ещё узнаете у меня», «на гастроли дальше Бреста не уедете». Вдохновляет, короче.

За полчаса до появления высокопосаженных гостей репетировали новые вещи. Егор попросил в виде эксперимента «Русский лес» сыграть с оригинальной мелодией «Скорпов», подговорил бас-гитариста и ударника. Сам вывел гейн на микшерском пульте почти на максимум. Тронул струны, «Музима» отозвалась, реагируя на прикосновение владельца, как верный пёс на хозяина. В том месте, где в оригинальной композиции Still Loving You звучит мощное If we'd go again аll the way from the start, врубил футсвичем овердрайв^[31]. Гитара взревела, поддержанная тяжёлым басом и ударными.

– Стоп-стоп! – замахал руками Мулявин, звукач по его сигналу отключил усиление. – Этот вариант играем только на концертах. Егор! Ты с ума сошёл? Придёт комиссия, нас зарежут без ножа. Тяжёлый рок – реакционная буржуазная музыка. Бас-гитару используем минимально. Ударные – тоже минимум, из них больше тарелочки. Все по местам, начинаем.

Начали. Длинный проигрыш на двух гитарах.

– Лес... Русский лес... – очень высоко затянул Пеня, к пятой строчке подключился Кашепаров, подыгрывая на баяне. Берштейн боязливо прикоснулся к струнам бас-гитары, её вообще почти не было слышно. Демешко стучал по тарелочкам. Там, где у «Скорпионс» звук взлетал до форте, Пеню голосами поддержали Мулявин и Дайнеко. Примерно то же самое случилось и с суровой песней «Комбат». Чтобы пропустил худсовет, «Песняры» переделали её, добавив длинное лирическое вступление. Потом якобы грохнула пушка, возвещавшая переход от мира к войне, чтоб милитари-текст звучал логично, после её выстрела вступали сразу четыре тенора. Они могли спеть низко, но Мулявин велел тянуть вверх на манер «Молодость моя, Белоруссия». Саркастичный Дёмин называл это «хором мальчиков-зайчиков», а Владимир Георгиевич обещал разрешить на концертах нормальную рок-версию.

Егор прикинул, что Николай Расторгуев в 1982 году уже взрослый мужчина. Услышит это... Позорище! Зря «Комбата» спел «Песнярам». Нужно было жертвовать европейской попсой, её не жаль извращать как угодно. От такой версии «Комбата» хотелось рыдать, и отнюдь не от восторга.

С таким настроением встретили комиссию.

Когда началось прослушивание, шесть чиновничьих лиц, четыре мужских и два женских, а также гэбист Волобуев, вытянулись в выражении критического и сосредоточенного внимания. Музыкальное решение двух новых композиций, естественно, никакого отторжения не вызвало, тут Мулявин угадал. Прицепились к словам.

– У меня вопрос к автору текста, – тоном классной дамы произнесла немолодая мадам из Минкульта, в очках и с высоким начёсом, чей облик как нельзя лучше подошёл бы для снижения энтузиазма у сексуального маньяка. – Почему Россия и Москва, а не Советский Союз и другие города?

– Егор, отвечай, – кинул его под танки Мулявин.

– Егор Евстигнеев, – представился он. – Песня написана в декабре и посвящена сорокалетию подвига советских воинов, остановивших врага, рвущегося к Москве со стороны Вязьмы. Если бы они сломили оборону наших воинов, то прорвались бы к центру столицы, там Калининский проспект и Арбат. Украина и Белоруссия уже были оккупированы фашистами, впереди оставалась только Россия – до самой Камчатки. Кавказ и республики советской Средней Азии южнее этого вектора наступления.

Он выдохнул.

– Как точно географически продуман текст песни, – пророкотал партийный чиновник, а Егор похвалил себя за то, что не обнародовал тут «Рассея, моя Рассея от Волги и до Енисея», иначе угодил бы в диссиденты за сокращение чуть ли не вдвое географической территории РСФСР.

Волобуев, низенький крепыш с ранними залысинами, тоже решил внести свою лепту.

– Скажите, молодой человек. Почему «Русский лес», а не «Белорусский лес»?

С этим было проще.

– Потому что у нас уже есть «Молодость моя, Белоруссия», песня партизан, сосны да туман. А партизаны братского русского народа не воспеты. Мы не можем допустить, товарищ, чтоб нас обвинили в белорусском национализме, причём именно на гастролях по России.

Сам посыл, что идея переименовать лес, всего лишь лес, может быть истолкована как националистическое проявление, прозвучал столь тревожно, что дама из Минкульта и директор филармонии даже слегка отодвинулись от Волобуева.

Он злобно зыркнул на Егора, но промолчал.

В целом всё прошло благополучно.

Эх, слышала бы эта надменная комиссия про поляков и собак в гродненском ресторане, на смену которым прогремели «Поспели вишни в саду у дяди Вани»... А здесь перемывали кости за Россию вместо СССР.

Немного перенервничавший новичок, «автор музыки и слов», поспешил на Комсомольскую.

Как только Сазонов увидел деньги, жестом показал: спрячь! Потом вывел Егора из здания, сам сел за руль неприметных серых «Жигулей», предложив ему занять место рядом, и поехал к Немиге.

– Откуда деньги?

– Валентина Ивановна – женщина с понятием. Хоть наше сотрудничество с ними начинается с февраля, Бекетов не забрал всю январскую прибыль. Кабушкина отдала две тысячи.

– Не ожидал, что так быстро, – признался подполковник, не скрывая замешательство. – Пойми, приток левых денег в нашу структуру – явление, скажем мягко, неординарное. Конечно, случалось, что сотрудники накрывали валютчиков, схроны банд, изымались ценности, контрабанда. Они приходовались и шли в доход бюджета, частью – для нужд госбезопасности. Но вот так, на регулярной основе, в результате внедрения агента в преступную группировку, это нечто небывалое. Признаться, я не выработал механизма приёма твоих взносов.

– Тогда держите и вырабатывайте. Как определитесь – приходуйте. Я не прав?

– Если история получит огласку, даже только внутри КГБ БССР, мне, да и тебе со мной, очень сложно будет оправдаться, что это – не взятка за покровительство криминальной структуре. Я согласовал операцию, напирая на сбор средств о коррумпированных чиновниках парт- и госаппарата. Не подумал, что ты и здесь будешь шустрее карманника на Привозе.

– Что же, мне оставлять всю долю Бекетова себе? Десять тысяч в месяц?

– Губа не треснет? – Сазонов свернул на Машерова. Слева показался серый кубик 4-го общежития БГУ, с которым у Егора, несмотря на краткость пребывания, столько всего связалось. – Евстигнеев, поступим так. Поскольку с премированием тебя за раскрытие взрыва вопрос долгий, бери тысячу себе. Заслужил. Следующие неси...

– Только по возвращению с гастролей, не раньше конца февраля.

– Да, эти твои «Песняры»...

– Наши. Национальное достояние.

– Что-то заработаешь и на гастролях. На «Верасе» больше. Становишься состоятельным мужчиной.

– Пара тысяч ещё есть. От матери и от стройотряда.

– Итого три... По поводу твоих просьб – о машине и кооперативе. С чёрной «Волгой» не советую шутить. Она – универсал, приметная. Грузины не оставят нас в покое. Обнаружат тебя на ней, будут проблемы. Отложи. Пусть с ней возится милиция. Кооператив – тоже дело не быстрое. Но у меня есть более интересный вариант. Так и быть, уделю полчаса времени.

«Жигуль» доехал до Орловской, свернул в сторону Карастояновой и по ней углубился в Сельхозпосёлок. Читая названия улиц и улочек, недавно слышанных, Егор вспомнил, где именно они фигурировали: в справке об ограблении Томашевичем сберкассы, это был маршрут погони за УАЗом.

В целом район выглядел непрезентабельно, просто – кусок деревни, ещё не уничтоженной в черте большого города. Такого не найти в Москве не только 2022 года, но наверняка – и в текущем году.

– Смотри. Вон там живут мои знакомые. Собираются переезжать в Россию. Никакой жилой обмен не получается, никто не хочет менять квартиру в российском областном центре на эту избу, даже с доплатой. Поэтому решили продавать. Просят шесть тысяч, торгуйся, если умеешь.

– Жить в городе... но в деревне? Срать на толчке во дворе, носить воду ведром из колодца и топить печь зимой?

– И читать книжки, запалив лучину, а окна затянуть бычьим пузырём. Мы в двадцатом веке живём, Егор. Совсем не сложно этот сарай превратить в нормальный дом со всеми удобствами. Кроме того, рано или поздно Сельхозпосёлок уйдет на снос. Всем жильцам за счёт государства предоставят бесплатные квартиры, никаких кооперативов. Потому и дерут шесть тысяч – именно в расчёте на будущие квартиры для таких бездомных, как ты.

«Бездомный» обхватил голову руками, пытаясь воскресить в голове обрывки воспоминаний о Минске 2010-х годов, когда ездили по городу с друзьями отца. Ну точно, выезжали в сторону Логойска на грибы, а слева ещё виднелись между современными домами старые частные... То есть лет тридцать халупу, на которую указал Сазонов, скорее всего не снесут.

– Газ тут есть?

– Только в планах на текущую пятилетку. Не беда, поставишь электрообогреватель и электроплитку. Скважину и насос – будет вода в доме. Канализацию у меня соседи по даче сделали, унитаз в доме стоит, не пахнет. Смотри, здесь до улицы Богдановича пешком – всего ничего, по ней ходят троллейбусы. Гараж есть, накопишь на машину – будешь ездить на машине. Лучше – «Ниву», зимой тут улицы чистят плохо, видишь сам.

Больше всего удивило, что у Сазонова имеется дача. А вдруг – семья и личная жизнь? Он казался Егору каким-то статичным персонажем, родившимся сразу сорокалетним или выпущенным на сборочном конвейере, с которого сходили готовые подполковники КГБ, уже в костюме, в галстуке и с характерным прищуром глаз. Чуть ли не единственный сбой в программе был замечен, когда вдруг решил вмешаться в дело об убийстве Юлии Старосельцевой и не дать его закопать районным «правоохранителям». Из-под пиджачно-галстучной брони на миг выглянул живой человек, даже с совестью. И тут же исчез. Забота о сотруднике – тоже человечна, но всё же она проявляется ради службы. От наказания того душегуба Сазонов не мог получить ничего, кроме хлопот, но не счёл возможным остаться в стороне.

– Подумаю. Мне надо решить, что лучше – платить 45 рублей квартирному хозяину, но без стабильности, или вложиться в дом, потом ещё и в реконструкцию. До отъезда на гастроли сообщу. А вас попрошу высадить меня на остановке, поеду в ГАИ на Грушевку. Вот, решил права получить.

– Остепеняешься, растёшь. Это хорошо. С личной жизнью определился?

– Да.

– Надеюсь, не Элеонора Рублёвская?

– У меня живёт девушка, студентка БГУ, будущая аспирантка. Родители – из гродненского областного аппарата, не судимые. Моя трудовая книжка в филармонии, я – помощник звукооператора. Так сказать, рабочий класс.

– Филармония... Это сложно. Чтоб принять тебя в партию, надо спустить разнарядку на филармонию. Там своя очередь из старожилов, квота на вступление в КПСС скудная. И ещё несколько гордых «свободных художников», отказывающихся вступать, таких, мать их, «адептов чистого искусства». В милицию немного проще. Я подумаю.

– Спасибо.

– Об остальном. Какие-то движения по цепочке Бекетов – Вахтанг – Амиран закругляем, если, конечно, кто-то из них не всплывёт – живьём или в виде трупа. После осмотра «Волги» я склоняюсь к мысли, что ты прав, братья приехали разобраться с убийцей Гиви, которого вычислили столь же просто, как и вы с Аркадием. Бекетов их застрелил, сам ушёл на дно. У Вахтанга и Амирана нет мотива прятаться, уверен – они мертвы. Бекетов как опытный шпион наверняка заготовил резервные пути отхода, документы и машину на другое имя, деньги, план побега. Пока его нет, он всё равно что мёртв. Если засветится, закрываем его за убийство Дауканте. В отказном материале предостаточно доказательств, надо лишь сказать прокуратуре «фас» и объяснить, что преступника больше никто не покрывает.

– Если он появится, то в первую очередь – в «Верасе», там у него деньги. Девочки перепугаются и немедленно стукнут – куратору или мне. Ещё у Бекетова остался маленький сын.

По реакции Сазонова нетрудно было понять – наблюдение за ребёнком – последнее, что его взволновало бы.

Расставшись с ним, Егор отметил две важные для себя вещи. Подполковник складывает пазл для рекомендации к приёму в КГБ на аттестованную должность: высшее юридическое, женат, обеспечен жильём, кандидат в члены КПСС. Другое насторожило. Контрразведчик сильно разволновался при виде налички. Одно дело – принять под роспись сумму «на оперативные нужды» и отчитаться об использовании, хотя бы на словах. Ни Образцову, ни Аркадию Егор ни разу не возвращал «излишки», вопросов не возникало. Плохо, если кто-то в руководстве управления задумает какие-то резкие телодвижения, чтобы прикрыть задницу на случай скандала с наличными.

В какой-нибудь восточной республике поток кэша наверняка воспринимается проще.

* * *

В субботу, вернувшись с занятий, Настя охнула.

– Это ты?

– Нет. В квартиру забрался домушник в концертном костюме. Специально, чтобы украсть утюг. Красавчег, да?

– Тебе его так быстро пошили...

– Перешили из числа забракованных для одной из песняровских звёзд.

Он крутился перед зеркалом, поднимал руки.

– Красивый. Не то что наивные джемперки в фильме «Эта весёлая планета», где Мулявин пел «Наши любимые». Что, неудобный?

– Не то слово, Настя. Хорошо, что один. «Песняры» переодеваются между отделениями. Этот, синий с золотом, считается попсовым вариантом. Поэтому я чуть-чуть играю при исполнении двух песен моего авторства, стоя во втором ряду. А когда идёт классика, «Александрына» или «Крик птицы», костюмы другие. Мне можно расслабиться и ждать за кулисами.

– И меньше получать? – повесив верхнюю одежду на плечики, Настя подошла вплотную и разгладила невидимую складку на сценической хламиде.

– Представь, нет. Весь концерт лабаешь или один саунд, ставка за концерт одинаковая. Пять тысяч в зале, десять тысяч на стадионе или пятьсот в ДК автозавода, без разницы, та же ставка. Но Мулявин всем пацанам раздал авторство или соавторство песен или музыки. За каждое исполнение – капает. Но при исполнении на бис – нет. Знаешь, почему? Потому что репертуар утверждается заранее, бухгалтеры Росконцерта наперёд рассчитывают, сколько платить всем и каждому, и из-за любых отклонений никто перерасчёт не сделает. Плановая экономика, не хухры-мухры.

– Жаль, что запись пластинки сорвалась, – Настя ушла на кухню, помыв руки, и принялась греть обед, но денежные вопросы её не отпускали. – Миллионные же тиражи. Если бы хоть копеечку с каждой... Десять тысяч рублей с пластинки!

– Такая маленькая, а такая меркантильная, – Егор подобрался сзади и обнял за талию. – Надо тебе специальную машинку купить.

– Для пересчёта денег? Разве такие есть?

– Для закатывания губы. Все, участвующие в записи пластинки, сыграл ли ты от первой песни до последней или только числишься аранжировщиком одной, получают сто двенадцать рублей. Чтоб ты понимала, Мулявин поднимает столько с двух-трёх концертов. А на гастролях их четыре в день. То есть не деньги – насмешка. Композиции для пластинки готовятся год. Сто двенадцать рублей за год труда народного артиста БССР. Год!

Сели обедать.

– Я всё-таки не понимаю, Егор. Ты же не можешь совмещать службу в милиции и работу в «Песнярах». Да ещё тренироваться и выступать на соревнованиях. Скажи, кем ты будешь осенью?

Он неторопливо доел первое.

– Нужно ещё диплом и госы сдать. Военные сборы после пятого курса, хотя от них собираюсь откосить... Не знаю! Похоже, я тебя не устраиваю ни как музыкант, десять месяцев в году гастролирующий, ни как мент. Тут наклёвывается ещё один вариант – устроиться юрисконсультом в торге. Работа нудная, но с возможностями. Плохо, что в любой момент обо мне вспомнит военкомат, – отстукивая ложкой по столу нехитрый ритм, он спел:

– Ждать два года?!

– Боишься, что состаришься? Не успеешь. Меня другое напрягает. Город может называться: Кабул. Или Кандагар. Чет туда не хочется. Разве что на гастроли с «Песнярами», но всё равно – лучше не надо.

Обед прервался телефонным звонком, женский голос, слышанный в трубке в прошлое воскресенье, требовательно позвал Анастасию.

Та подошла и отвечала односложно.

– Да... Всё хорошо... Конечно... Да, занятия начались... Да, кушаю, сама готовлю... До свиданья.

Вернулась за стол.

– Всё плохо?

– Как раз наоборот, – она задумчиво намотала на палец рыжий вихор. – Хорошо. Слишком. Хоть к ране прикладывай. И как раз плохо, что хорошо.

– Парадокс?

– Никакого парадокса. Мама же не могла измениться за неделю. Значит, что-то придумала. Играет какую-то роль... Но ведь она – моя мама! Я её люблю, хоть порой ненавижу за всякие фокусы, интриги и мещанство. А если бы действительно требовалось оставить Минск и ехать за ней ухаживать, куда делась бы. Мама!

– Охотно верю. И даже больше скажу: не смог бы сохранить к тебе прежнее отношение, если бы узнал, что ты с лёгким сердцем бросила мать. Ты – хорошая.

Она даже вилку выронила.

– Что это?

– Нравится? Новинка у «Песняров». Володя Кудрин поёт, только начали репетировать. Нет, я к её появлению отношения не имею. Но попрошу парней, однажды на концерте обязательно сыграем её и посвятим исполнение тебе.

– Знаю, что подарить тебе на 23 февраля! Гитару. Как раз стипендии хватит.

– На хорошую – вряд ли. Электрические нормальные к нам попадают через централизованные госзакупки. У меня в студии – гэдээровская «Музима», лет десять назад сам Мулявин на ней играл. Кто-то заказывает и покупает инструменты через фарцовщиков. Мисевич свой саксофон так заказывал, говорят – несколько тысяч отвалил, точно не знаю.

Настя подпёрла ладошкой щёчку.

– Если верить твоим рассказам, на гастролях лично тебе не много придётся напрягаться. Играть две песни в концерте. Утром размотать шнуры и соединить аппаратуру, вечером смотать. Остальное время – мебелью? Странно...

– Правильно, что не веришь. Просто не посвящал тебя в детали. Начнём с того, что аппаратуру, инструменты и костюмы везёт специальный супер-МАЗ, тягач с фурой, подарок Машерова. Вот он подъезжает к Дворцу спорта, и набегает команда грузчиков, чтоб всё это богатство разгрузить, отнести, поставить, а там придёт лёгкой походкой Егорка только разматывать шнуры... А, нет, не набегает никакой бригады. Мы, пролетарии музыкального труда, и музыканты тоже, кроме самого Мулявина и его Пенкиной, должны разгрузить фуру, затянуть аппаратуру на сцену. Если света не хватает – то и осветительную. Дальше собираются строительные леса. Я, исполнитель песен, полезу на эти леса затаскивать колонки. Потом снимать после концерта, и всё в обратном порядке. Ставка оклада – шестьдесят рублей в месяц. Теперь представь сэра Пола Маккартни, поющего Yesterday, запыхавшись от переноса железяк. Мне – двадцать один, и я устал заранее от одной мысли об этой физкультуре. Все остальные меня старше. Кашепаров – на десять лет старше, у него не телосложение, а теловычитание, но, говорят, таскает тяжести, как ливерпульский докер. Такой жизнью можно пожить несколько месяцев, ну – пару лет, заработать на машину или на кооператив. Но больше... Нет. Гребец найдёт себе другую галеру. После получения диплома.

– Зная тебя всего лишь месяц с небольшим, почему-то уверена: найдёшь. А машина... Надо несколько месяцев на курсы ходить, чтобы получить права. Говорят – сложно.

– Ещё как сложно! – он сбегал в прихожку и принёс красные корочки. – Я целых полдня потратил и ящик водки. – Тебе сделать?

– Настоящие?! За ящик водки?

– Да. Дорого нынче всё, аппетиты растут. И машину купить сложно. Я узнавал: открытка на «Жигули», если не ждать двадцать лет в профкомовской очереди, стоит от пятисот до тысячи пятисот рублей, на «Волгу» – несколько тысяч. Поэтому в гастрольные туры придётся поездить неоднократно, чтоб собрать и на машину, и на жильё. До осени, думаю, управлюсь.

– До осени? За полгода? Всё, не задаю глупых вопросов. Зато...

– Что?

– Теперь я уверена, что ты не американский агент. Никакой иностранец не сумел бы так устроиться в советской жизни.

– А так?

От увиденного Настя прижала обе руки к губам, потом засмеялась до неприличия громко. Театральный парик, натянутый на коротко стриженную голову Егора, тогда как все остальные участники группы в той или иной мере отрастили длинные патлы, сидел как шляпа на пугале.

– Сейчас веник из уборной принесу. Будем усы делать.

– Ты ещё предложи из унитазного ёршика. М-да, не вписываюсь я в их коллектив – ни усов, ни длинных волос. И бухать не люблю. А за кокаин посадят.

Настя стянула с его головы парик и взъерошила волосы.

– Где же ты кокаин достанешь?

– Тут недалеко. Хочешь попробовать? С одного раза не пристрастишься, честное комсомольское. Шучу.

Он неловко освободился от длинных песняровских одежд, оставшись в трусах и футболке. Настя тут же запустила руку под майку и погладила по крепким мышцам груди.

– Тебя так долго не будет...

– Нет, это тебя, Настя, не будет. У каждого своя точка отсчёта.

– Какая разница! Не хочу терять ни одной минуты в последние два дня.

Он постарался изо всех сил. Но в восемь утра Настя проснулась одна, Егор бегал свои десять километров по «Трудовым резервам», а к одиннадцати потянулся на тренировку, причём задержался ещё на час, объяснив, что «давал последние указания», не объяснив – кому именно.

Около пяти вечера отсчитал сто рублей на расходы, прихватил сумку и кофр с костюмом, после чего отвесил прощальный поцелуй.

Его уже ждало такси к раннему московскому поезду.

Глава 13

Гостиница «Юбилейная», отведённая для ансамбля, находилась на въезде в центр Ярославля со стороны Москвы, где-то три или четыре километра от железнодорожного вокзала. Дворец культуры – совсем в другом месте, на проспекте Ленина.

Больше наблюдая, чем доставая вопросами, Егор впервые видел кошмар организации концертной деятельности в РСФСР. С Белорусского вокзала на Ярославский добирались сами, узнаваемые и горячо приветствуемые в поездах. В Ярославле их встречали. Но не автобус с водителем, а двое мужчин в пыжиковых шапках, представители Росконцерта и Дворца культуры. После короткого энергичного спора, в котором участвовали Пенкина и администратор Юра Серёгин, Мулявин с Мисевичем не вставили ни слова, стороны разошлись, взаимно недовольные друг другом. Муля с женой и с админом отправились в гостиницу на «Волге» Росконцерта. Вещи всех приехавших она, конечно, вместить не могла, отчего возник следующий спор: кто должен платить два рубля за такси, нанятое для подвоза вещей. Мулявин сердито сунул две мятых бумажки, и они уехали.

– Нам как? – спросил Серёгин у дворцового.

– Так запросто! На троллейбусе по проспекту Ленина, там покажут.

– Мы берём такси, чеки предъявим, будьте добры включить их в расчёт за концерты. Иначе все наши договорённости пойдут к чёрту.

Юра начал закипать, а Егор навострил уши. Какие договорённости? Если верить Дёмину, заключён договор между Белорусской государственной филармонией (а разве в 1982 году могла быть негосударственная?) и Росконцертом, все условия прописаны, наверняка и транспорт. Деньги и музыканты, и плебс получат под роспись по официальной ведомости, о чём ещё можно добазариваться?

В общем, поехали на такси, минчане оплатили сами, вышло копеек по пятьдесят с человека. Поскольку командировочные были выданы на две недели вперёд, пока не больно. Больше не драли, хоть и вокзал, потому что водители узнавали артистов из «Песняров». Но это не двухтысячные, когда официалы и просто нелегальные извозчики вербуют пассажиров прямо у ступеней вагонов. Такси пришлось ждать по одной машине. Когда, наконец, собрались у колонн Дворца культуры, где уже ждал МАЗ с белорусскими номерами, прошёл лишний час.

– Твою налево... Даниель! Первый концерт в 19–00. Успеем?

– Даже и без тебя успели бы. Не кипиши.

Он был прав. Фуру разгрузили за час. Леса собрали минут за двадцать и взгромоздили на них колонки по несколько сот ватт каждая. На том артисты отправились в «Юбилейку», прихватив паспорта технарей для оформления заселения, Егор и полудюжина парней остались готовить зал.

Хлопотно, но справились. Уже за час до начала аппаратура работала, микрофоны стояли на исходной позиции, готовые в бой. Звукооператор Андрей Медведко, проверив всё, вывел регуляторы громкости на ноль и крикнул Егору:

– Молодой! Куснуть не хочешь?

– В буфете?

– М-да... Надо было тебя в самом деле выпустить в буфет. Лучше – сразу в сценическом. Не задавал бы глупых вопросов. Если бы вообще остались силы на вопросы. Аккуратно подойди к двери и послушай, что в вестибюле делается. А я пока ссобойку разверну.

Из любопытства Егор в самом деле пробежался к высоким дверям, отсекавшим фойе от зрительного зала. Через них просачивался шум, отдалённо напоминавший морской прибой. Из общего гула выделялись голоса.

Несколько девичьих:

– Ну, дяденька! Пусти автограф взять!

– Я только посмотрю одним глазком.

– Я потом и тебя поцелую!

Сердитый бас в ответ:

– Не положено.

Егор вернулся к пульту звукооператора.

– Андрюха, а выходить как? Или нас на вертолёте вывезут?

– Сам ты вертолёт. Бери хлеб с колбаской. Что с вокзала встретили без помпы и полкового оркестра, это ладно. А вот выход из Дворца культуры – всегда боевая операция с ментами и с посадкой в автобус. Потом ещё более сложная, с входом в гостиницу. Самые прошаренные поклонницы просачиваются внутрь загодя, ждут несколько часов и бросаются в атаку, когда мы поднимаемся в номера.

Сюда бы Лёху и Гриню, подумал Егор, обрядить их в длинные кафтаны, напоминающие песняровские, натрахались бы вперёд на три жизни. Или стали бы импотентами от передозировки счастья.

Разделив с Андреем его запасы, он понял первый урок: всегда надо что-то иметь с собой. О графике музыкантов хоть немного думают. Пока же статус половина на половину, недомузыкант и больше рабочий сцены, заботиться о собственной персоне лучше лично.

Наконец, в зал хлынули люди, и он забился до предела уже к восемнадцати сорока пяти. А зрители продолжали прибывать, часть со стульями, загромождая проходы с самым диким нарушением правил пожарной безопасности. Кому-то не досталось и стула, переминались на ногах.

– Тебе во втором отделении? Я тут один справлюсь. Иди сейчас, пудри нос в гримёрке, переодевайся.

– Хочу немного из зала послушать. Успею.

Он не прогадал. Звучание концерта здорово отличалось не только от жалобного писка проигрывателя пластинок «Аккорд», но и от репетиционного в филармонии. Когда Валера Дайнеко запел «Берёзовый сок», музыка захватила настолько, что мир вообще исчез, в нём не осталось ничего, кроме этого мелодичного, чуть слащавого голоса.

Концертное исполнение совершенно не походило на лайтовый вариант, записанный на грампластинке. В апофеозе «мы трудную службу сегодня несём вдали от России, вдали от России...» Андрей двинул от себя движок гейна гитары Мулявина и громкость баса, мощное звучание тяжёлого рока сплелось с вокалом Дайнеко, Кашепарова и самого Мулявина, это было непередаваемо здорово...

Куда делся «хор мальчиков-зайчиков», блеющий перед худсоветом филармонии? Возможно, из-за дурацких ограничений, охов-ахов «это не советская музыка» вышло так, что поклонники «Песняров», знавшие их творчество только по дискам и по телевизору, даже не представляют, как мог бы звучать ансамбль. Да и сидящие в концертном зале – тоже, потому что и здесь действуют ограничения, запреты, «соответствует ли исполненное вами генеральной линии КПСС в области искусства?» и прочая дребедень.

А во втором отделении, вступив с гитарой в композиции «Русский лес», Егор вдруг почувствовал потрясающий драйв. Зал никогда не слышал эту композицию, но уже настолько был наэлектризован предыдущими песнями, что буквально дышал в ритм музыке. Казалось, тысяча сердец бьётся в унисон с музыкантами! Тысяча пар глаз, со сцены невидимая – в лицо бьют огни софитов, устремлена на тебя, ты не можешь, не имеешь права сыграть плохо... Прав был Мисевич, когда говорил: чем больше людей в зале, тем сильнее у тебя вытягивают энергию.

Но отдавать эту энергию было величайшим наслаждением.

Потом погас свет. Прожектор выхватил одного Мулявина.

Егор выкрутил на ноль громкость гитары и тихо отступил назад, в последней композиции он был не нужен даже в качестве мебели. Раздвинув занавес, скрывавший задник сцены, он оставил себе только щель для подглядывания.

– Друзья! Нас часто просят сыграть наши старые композиции. С удовольствием исполним песню «Крик птицы».

Зал взорвался овациями, не дожидаясь начала. А оно было громоподобным!

Соло на гитаре с фузз-эффектом, под аккомпанемент только бас-гитары и ударника, получилось настолько сногсшибательным, что Led Zeppelin в компании Deep Purple могли отдыхать и нервно курить в сторонке.

После двухминутного вступления шёл очень сложный текст, сопровождающийся не менее сложной музыкальной темой, дисгармонирующей с тяжёлым роком вступления. Отставив гитару, Егор напряжённо вслушивался. И вдруг сзади услышал серию звуков, что называется, совершенно не по теме.

Один из музыкантов-стажёров, задействованный, как и Егор, только для некоторых песен, задрал подол девице-поклоннице, привалив её к куче сваленного на пол театрального реквизита. Наверно, какая-то энтузиастка всё же пробилась через «не положено» суровых дядек у входа и, пока основные певцы делали свою работу, захватила участника ансамбля со скамейки запасных.

Мулявин как раз дошёл до апофеоза:

Тебя не хотел простить я, а кто же простит меня?^[35]

Включились Кашепаров, Дайнеко и Пеня, исполняя крик птицы, а из-за сцены, сливаясь и перемешиваясь с ним, донёсся женский вопль. Наверно, не из-за оргазма, а от торжества, что ей удалось отметиться, трахнув кого-то из «Песняров».

Грандиозная песня произвела шокирующее впечатление. Когда стихли последние ноты, к тому времени возня за сценой уже закончилась, Дворец культуры охватила гробовая тишина. Лишь секунд через десять донеслись отдельные хлопки, моментально подхваченные.

Егор снова смотрел в щель между половинками занавеса.

Зал рукоплескал стоя.

Если «Песняры» выступали бы в Кремлёвском Дворце Съездов, стоило бы записать эти овации и смонтировать с выступлением Брежнева. «Дорогому товарищу Леониду Ильичу» тоже долго хлопали, но без всякого энтузиазма, по обязанности, с резиновыми улыбками на физиономиях. Из-за бьющих в лицо прожекторов Егор, конечно, не видел зал в подробностях. Но точно – в нём нет резиновых лиц и вымученных гримас, восторг и даже слёзы – самые натуральные.

Мулявин ушёл за кулисы.

– Мужики! Кто-нибудь ещё слышал? Во время крика птицы какая-то баба орала.

Слух у него был отменный. Стоя среди киловаттных колонок, он разобрал сексуальные звуки за сценой.

Егор пожал плечами. В отличие от прежнего хозяина тела, он не любил стучать.

На «бис» не выходили. Нужно было ещё вытолкать публику из зрительного зала, а многие не хотели его покидать, и запустить следующих, страждущих высокого искусства.

– Егор, позволь, я использую тебя как молодого, – деликатно попросил Мулявин по пути в гримёрку, сунув пару купюр. – Сгоняй в буфет, принеси две фляжки коньяку.

Он наскоро переоделся в свитер и джинсы, не потому, что по правилам советской торговли «лицам в спецодежде спиртное не отпускается», боялся, что безбашенные девицы, подобные исполнительнице «крика птицы», порвут сценический костюм на сувениры. Протиснувшись мимо охранника, предупредив, что скоро вернётся обратно, Егор побежал в буфет.

Сунулся мимо очереди «я для артистов без сдачи», едва не получил по уху. Коньяк оказался раза в два дороже, чем в гастрономе, и был самого единственного вида, увы – похабного качества.

Обратил внимание, что в фойе идёт бойкая торговля дисками ансамбля, причём разных лет, по цене многократно дороже официальной – по десять рублей. Зато на каждом конверте двенадцать автографов всех членов ансамбля.

Зная, что жёсткие правила СССР не позволяют так баловаться с наценкой за товар, не на одну копейку, как преступно не нарезанные огурцы, а на сотни процентов, Егор легко распознал левак. Естественно, никакого кассового аппарата. Впрочем, и в буфете его не стояло, а должен был.

На обратном пути парня буквально обвили две девушки, одна ничего, вторая – некрасивая подружка. Наверно, слышали диалог, когда прорывался без очереди.

– Вы точно из «Песняров»? Проведите нас за сцену, отблагодарим!

– Барышни, я рабочий сцены Дворца культуры. Какой, мать, из меня песняр? Охрана всё равно вас не пустит.

Егор для убедительности образа шмыгнул носом и утёр его рукавом, после чего был отпущен с миром.

Мисевич, завидев коньяк, змеиным шёпотом предупредил: пей сам, главное – побольше. Иначе Муля выйдет из строя до конца второго выступления. А Медведко сказал быть начеку. Во время последнего концерта нередко случаются неожиданности.

Первой неожиданностью стало, что музыканты не только не подавали признаков усталости, наоборот – разыгрались и распелись как надо. А вот в конце...

Едва Мулявин в «Крике птицы» успел спросить «Тебя не хотел простить я, а кто же простит меня?», как что-то мелькнуло в луче световой пушки, бьющей в солиста, на миг отбросило тень на певца.

На сцену перед ним приземлился живой гусь.

Хотели кричащую птицу – получите. В натуральном виде.

Как именно было обеспечено его приземление ровно перед Владимиром – загадка. Возбуждённый от принудительного полёта гусь тоже принялся кричать, и его возмущённое «га-га-га» с хлопаньем крыльев подхватил стоечный микрофон Мулявина.

Слова песни закончились, он поблагодарил жителей Ярославля за столь оригинальный подарок и раскланялся. Аплодисменты перемешались со смехом.

О том, чтобы выйти на бис, не было и речи. Егор выбежал из-за кулис, схватил птицу за шею и утащил за сцену, преодолевая сопротивление крылатого участника представления.

– Убери этого гада! – рявкнул Мулявин. – Су-у-уки! Такую песню запороли. Где директор дворца?!

Пернатого диверсанта отобрал Мисевич и куда-то уволок, а весь ансамбль, включая технарей, прошествовал в банкетный зал.

– Икорка, красная рыбка... Хорошо! – облизнулся Дёмин. – Знал бы ты, Егорка, как в первые годы питались. В столовках за командировочные!

Здесь всё было организовано качественно и прошло пристойно. В торце сидел чиновник из отдела культуры обкома с супругой, ещё человек пять местного истеблишмента и молчаливая личность, повадками смахивающая на Волобуева, скорее всего – коллега по глубинному бурению.

Юра Серёгин, сидевший рядом с директором дворца, что-то яростно тому втолковывал, тот разводил руками. Что там за «договорённости» обсуждались помимо договора, с места Егора было не расслышать.

Обслуживали молоденькие и симпатичные официантки. Одна, подкладывая на тарелку Валерию Дайнеко, будто невзначай потёрлась бедром. Музыкант что-то сказал, девушка нагнулась, ближе ухом к его губам, и обрадованно кивнула. Наверняка речь шла не о добавке супа.

К технарям подошла фемина попроще.

– Какие ещё пожелания есть у наших мальчиков?

Егор промолчал, Демин не смог бы усидеть с закрытым ртом даже под расстрелом.

– А какие есть предложения? Огласите весь список, пожалуйста.

Чисто внешне фемина была намного выше минимального уровня, на который при случае согласился бы Егор. Но слишком злоупотребила духами. Такую раз обнять – запах не выветрится за все гастроли. Да и во время этого дела, если до него дойдёт, от ароматического изобилия заплохеет. Дёмин, кстати, тоже ограничился болтовнёй.

Заседали всего час, на завтра было назначено четыре концерта. Песняры практически без помех проникли в холодный автобус ЛаЗ, пара милиционеров легко оттолкнула поклонниц и поклонников, стоически дежуривших на морозе в ожидании кумиров. Егор заметил, что у многих в руках виднелись конверты пластинок и шариковые ручки, люди действительно просто хотели автографов, а не секс-удовольствий. Всё же в 1982 году публика в основном адекватная, «крик птицы» за кулисами скорее относится к области исключений, правда – частых исключений.

В номере гостиницы Дёмин сказал без околичностей:

– Хочешь трахаться – веди любую. В коридоре точно будут рассекать. Только учти: в восемь-тридцать поедем на завтрак, потом сразу же репетиция. По окончании четвёртого концерта музыканты отдыхают, мы убираем аппаратуру и грузим в МАЗ. Если думаешь кувыркаться, реши для себя, хватит ли сил.

Учитывая очень умеренную занятость во время самого выступления, можно было бы и рискнуть. Но он не стал. И не пожалел. Утром, когда по комнатам пробежал Мисевич, изображавший будильник, Егор представил, как обувает кеды и несётся на утреннюю пробежку... После чего понял – бежать не сможет даже мысленно.

К концу следующего дня вдруг понял, что самое сложное на гастролях. Однообразие. Это зрители, не видевшие «Песняров» несколько лет, а многие – никогда, воспринимали каждый концерт как что-то новое и на ура. Музыканты играли одну и ту же программу. Шесть раз за двое суток! И Мулявин с Мисевичем зорко смотрели, не дай бог кто-то расслабится. Каждый концерт обязаны выкладываться на все сто, и никак иначе.

В перерыве между второй и третьей серией в гримёрку забрёл обкомовский чин. Тоном, не терпящим возражений, он потребовал сфотографироваться возле ДК для газеты «Северный рабочий», непременно – в концертных костюмах.

Вышли на мороз.

Фотограф расставил их и умолял не скручиваться и не съёживаться, а счастливо улыбаться на фоне афиши с огромными Мулявиным, Кашепаровым, Дайнеко и почему-то покинувшим ансамбль Борткевичем. Наверно, расписывавший полотно художник взял за образец какое-то старое фото.

Этот же парень прибежал поздно вечером, когда грузили колонки в фуру, и протянул пачку листков, пачкающихся типографской краской, из завтрашнего выпуска газеты.

– Бери себе, – хмыкнул Медведко. – У нас такого добра... А у тебя – первый раз.

– Один раз – не пидарас, – плоско пошутил другой песняровский пролетарий.

Сунув газету в карман, Егор пошлёпал в ДК по полутёмным коридорам в тусклом свете дежурных лампочек. Обнаружил свёрнутый, но неупакованный шнур. Открыл наугад один из кофров, чтоб засунуть провод внутрь, и обнаружил, что тот плотно набит пластинками.

Стало интересно. Достал одну, как и ожидалось – «Песняры». Это был третий альбом, песни «Явар і каліна», «Пацалунак», «Па воду ішла» и другие. На конверте красовались росписи музыкантов, поднимавшие цену экземпляра до десяти рублей.

Он прислушался, поблизости никого. Быстро разобрал сумку с принадлежностями, перегрузил в неё диски, извлечённое из сумки запихал в тот кофр.

Наконец, появились Дёмин и Медведко.

– Вот, вроде всё, – Егор показал руками остатки.

– Да, – подтвердил Медведко. – Молоток! С тобой быстрее получилось. Ну, давайте.

Закончив загрузку и отправив МАЗ, они помчались в банкетный зал – перехватить остатки ужина.

Переезд был совсем короткий – на автобусе до Костромы. Но следующий концерт уже в двенадцать. На поспать отводилось всего несколько часов.

Упав на сиденье ЛаЗа, Егор почти сразу уснул, пропустив переезд через Волгу. Потревожили его всего раз, впереди разгорелся скандал.

– Что там ещё?

– Муля, похоже, опять уволил Змея, – сонным голосом ответил Дёмин.

– За что?

– Выдернул у него из рук бутылку коньяка и выбросил в окно.

– Знаешь, в Минске я живу в пятиэтажке на Калиновского. Там бы за такую выходку не уволили бы – убили.

– Муля не убьёт, – заверил Дёмин. – Более того, к утру забудет, что уволил. Да и права не имеет. Отстранить от концерта – да. А принимать на работу или увольнять нас имеет право только директор филармонии. Кстати, с тобой нормально расплатились?

– Не жалуюсь. Говорили – по десять рублей с концерта, итого шестьдесят, заплатили намного больше – как в ведомости написано. Командировочные почти не тратил, только пятьдесят копеек, когда скидывались на такси.

– Значит, администрация Дворца культуры что-то ещё приписала сверх десятки. Если у них есть фонды, такое часто бывает. Кстати, ты же автор двух песен, вот и за них прибавка. Главное – всё по-честному, по ведомости. Никаких левых концертов. Юра наш – молодец.

Осталось выяснить, кто немолодец, спекулирующий пластинками. Скорее всего – тот, кто обнаружит, что в кофре лежат шнуры и прочие приблуды, а не диски, и начнёт истерить.

Егор ещё немного покемарил и был довольно сонный, когда в номере Дёмин заказал Минск, несмотря на глубокую ночь, и почти сразу прозвучала телефонная трель, означавшая: контакт установлен.

– Золотце? Таки я тебя разбудил? Прости, родная, только пришли в гостиницу.

Положив телефонную трубку, поделился секретом.

– Перед каждыми гастролями я звоню на узел связи и обещаю девочкам пригласительные на концерт. Теперь достаточно сказать «Песняры», и соединят моментально. Пользуйся!

– Нас во сколько выгонят из номера?

– В семь.

– Ну так будь другом, закажи мне звонок в Минск на семь.

Насте к восьми на занятия, в семь она ещё будет на Калиновского.

Угадал.

– Егор? Как ты?

– Сюжет «мама, роди меня обратно». Четыре концерта в день. Четыре часа на сон. Если не втянусь, брошу «Песняров» на половине гастролей и уеду домой.

– Всегда тебе рада! Прости, убегаю.

– Хорошая девушка? – поинтересовался Даниель, хоть его это совершенно не касалось.

– Отличная. Но надо ещё одной позвонить. Только после девяти.

– Или завтра утром, или придётся в обед из ДК бежать на почтамт.

Лучше на почтамт. Там можно забиться в кабину, набрать ещё и Образцова, не только Элеонору.

По поводу «мама, роди меня обратно» Егор приврал. Нужно было лишь приспособиться к сумасшедшему ритму, чётко использовать для отдыха любые паузы, распределять силы. К приезду в Сергиев Посад, в эти годы именовавшийся Загорском, это в основном удалось.

Измельчали залы. Если в Ярославле и Костроме набивалось вместе со сверхнормативными зрителями около тысячи человек, в райцентрах пели для нескольких сотен. Ставки сохранялись, правда, уже без добавок, ровно десять целковых за концерт плюс авторские.

Каждый раз, когда не нужно было переезжать или вкалывать в потогонном режиме четыре смены на сцене, Мулявин безжалостно объявлял репетицию. Отрабатывали вроде бы абсолютно знакомые композиции – и музыкантам, и публике. Он добивался идеального звучания. Или менял на другое идеальное.

После одной из репетиций подошёл к Егору.

– Хочешь получить больше гитарных партий? Тогда придётся учиться.

– Я только за, но на гастролях...

– Именно на гастролях, когда всё время с нами. Ты не музыкант. Но Борткевич тоже не был музыкантом, ему даже бубен доверяли редко. Зато талант, голос. Научили его. У тебя голос слабый даже для бэк-вокала. Зато слух абсолютный и пальцы неплохие. Мне играть с каждым годом трудней. Буду петь и руководить. Нужен гитарист, чтобы взять мои партии.

– У меня военные сборы... И распределение в МВД, иначе в армию загребут. Но я бы с радостью!

– Спросишь, как Борткевич сделал себе освобождение от армии. Или я вмешаюсь. Сборы... плохо. Но я подумаю. Играй!

– Такие предложения бывают раз в жизни, – прошептал за спиной вездесущий Дёмин. – Думаешь, ему так твои песни нужны? У него самого идей – на двадцать «Песняров» хватит. Что-то Муля в тебе разглядел. Цени!

Мисевич пообещал дать в Минске приличную гитару домой для занятий, намекнув: твоих песен нужно больше. И «Песняры» будут ближе к народу, и сам больше заработаешь.

Одни гастроли в ансамбле, и любой понимал: медленно зреет раскол. Кашепаров, Дайнеко и пара других смотрят Мулявину в рот, не осмеливаются ни слова сказать. Мисевич ратует за более простое, рыночное, «Вологду» весь зал подпевает, а вот «Крик птицы» – нет, слишком сложно. Несогласные уходили, но по одному, не разваливая весь коллектив.

Когда ехали из Москвы в Минск, Егор осторожно спросил Мисевича:

– Золотое время прошло?

Они стояли в коридоре вагона, идущем вдоль дверок в купе, и смотрели на мелькающие в темноте огоньки.

– Проходит. Нам нужен рок. Фолк-рок, но в первую очередь – классический рок. Время изменилось, надо меняться и нам. В семидесятых мы соревновались с «Самоцветами», «Весёлыми ребятами» да «Орэра». Может, ещё с польскими «Червоными гитарами». Сейчас навезли дисков из Европы и ещё везут. Теперь наши конкуренты – вся поп-индустрия Европы, США и Австралии. Они в моде, мальчики в коротких штанишках, прыгающие по сцене и кричащие Highway to Hell!^[36]. Муля не хочет ни под кого подстраиваться, ему подавай эксперименты с народным материалом.

– Слава, история с «Весёлыми нищими» его не научила?

– Огорчила. Но не заставила измениться. Пока мы собираем полные залы, давая четыре концерта в день, он считает – и на нас найдётся благодарный слушатель, не обязательно нравится абсолютно каждому. А вот когда увидит свободные кресла, и Юре перестанут совать взятки, выпрашивая договор на «Песняров», задумается. Как бы только не стало поздно.

Мимо них прошёл Игорь Паливода, насквозь пропитанный табаком. Он курил настолько часто, что его прозвали «Вечный огонь», и спокойно относились к его пристрастию, потому что клавишнику не важна сохранность голоса. Из купе доносился голос Дёмина, как обычно – травившего анекдоты.

Сложно объяснить почему, но именно среди этих, во многих отношениях довольно необычных людей, русских, белорусов и евреев, Егор себя чувствовал лучше, чем среди студентов, ментов, КГБшников или, тем более, торгашей. Даже Пенкина, не пользующаяся особой любовью в коллективе, играла тем не менее в нём свою роль. «Змей» Мисевич, вырывавший коньяк у Мулявина во время гастролей, был не в состоянии контролировать его двадцать четыре на семь.

* * *

Маленькое послесловие к 13-й главе.

С конца 1970-х годов начался закат «Песняров», наверно – лучшего советского эстрадного коллектива времён «расцвета застоя». Представление, что бы они могли спеть и сыграть, не зажатые в рамки системы, дают записи, сделанные в постсоветской Беларуси, когда Мулявин давно прошёл пик формы и неумолимо двигался к финишу.

«Песняры» существуют до сих пор, непотопляемый государственный ансамбль на бюджетном финансировании. Их песни звучат безупречно, технически совершенно. Но почему-то не будят тех чувств, как саунды первых составов.

У меня есть просьба, её выполнение необходимо для лучшего понимания и восприятия дальнейшего.

Прошу россиян и других читателей этой книги из-за пределов Беларуси надеть наушники и включить «Молитву», запись 1994 года. Слова Янки Купалы, музыка Олега Молчана, исполнение Владимира Мулявина. Соотечественники, уверен, слышали эту песню практически все. Многие её называют духовным гимном нашей страны.

Она – на беларускай мове. Поверьте, перевода не нужно.

Мулявин ушёл из жизни в 2003 году, Молчан в 2019 году.

Просто смотрим, слушаем и склоняем голову.

Глава 14

Дверь открыла женщина лет сорока пяти, стройная, ухоженная и прилично одетая. Гладкокожая, без единой веснушки.

– Вы – Егор? Я – Екатерина Вацлавовна, мама Анастасии. Она на занятиях.

Посторонилась, пропуская в прихожую. Хорошо хоть не сказала «проходите, чувствуйте себя как дома».

– Здравствуйте.

Квартира блестела чистотой, с кухни доносились приятные запахи. Но лучше бы бардак и пустой холодильник, чем эта женщина.

Он бросил сумку, скинул верхнюю одежду. На полочке шкафа лежали его выглаженные майки и трусы.

– Если не возражаете, я с дороги приму душ.

Фирменная «троечка» прибыла до семи, Настя почти наверняка бы профилонила первую пару, чтобы обнять. Но поспешила на занятия. Или выпихнутая Екатериной Вацлавовной, или не желавшая встречи втроём.

Последний раз звонил домой в пятницу, Настя ни словом не намекнула, что мамадорогая собралась в Минск. Надо надеяться, для неё это такой же сюрприз.

Он мылся и чистил зубы с особым тщанием, потом побрился. Не спешил, понимая, что общение с незваной гостьей не будет приятным.

А если оно неприятно, то и не нужно.

Выйдя из ванной, принялся одеваться. Вытащил газету «Северный рабочий» из сумки, переложив в карман.

– Егор, Анастасия приготовила вам завтрак, – женщина вышла из кухни.

– Очень трогательно с её стороны. Но я убегаю.

– Мне необходимо с вами серьёзно поговорить.

Он надел пальто.

– Если разговор серьёзный, то требует времени, которого сейчас нет. Вернусь во второй половине дня, отметим 23 февраля и поговорим.

– Я хотела без Насти.

– Зря. У нас с ней не бывает друг от друга секретов, – соврал Егор и покинул квартиру.

Первый секрет заключался в общении с Элеонорой. Её он застал почти готовой к выходу в «Верас» и наносившей последние штрихи на лицо.

– Угадай загадку: художник, мольберт и картина – единое целое, что это такое? Красящаяся женщина. Кстати, картина хороша даже в слегка недокрашенном виде.

Она засмеялась, шмыгнула в комнату и вынесла роскошный пышный свитер в прозрачном пакете.

– С Днём Советской армии!

– Спасибо! Ты – прелесть, и не спорь, – он схватил её за талию, оторвал от пола и покружил. – Кстати, а где твоя машина?

– В автохозяйстве торга. На прошлой неделе с неё сняли сразу два колеса, – Элеонора чмокнула его, оставив мазок помады, и возобновила покрас. – Кабушкина сразу стала в позу: «Ты – материально ответственная за машину, за твой счёт покупка колёс». А ещё я крыло помяла.

– Сколько приключений за такое короткое время... Бекетов не прорезался?

– Нет. И о нём начали понемногу забывать. Только раз приезжал какой-то грузин уголовного вида. Не из наших поставщиков. Спрашивал Вахтанга и Амирана.

– Угрожал?

– Нет. Водил жалом, едва ли не обнюхал меня и Кабушкину. Исчез. Знаешь... Не очень-то нужна мне машина. Это Бекетов требовал, чтоб секретарша всегда была с колёсами – по поручениям гонять. Валентина наняла какую-то знакомую тётку, и та прекрасно катается на троллейбусе. Как зайка. Мне десять минут на работу пешком, если не на каблуках по пятнадцать сантиметров.

– Мне приятнее, когда твоя макушка не выше моей.

– Тогда – не более десять сэ-мэ, буду только чуть выше. Договорились. Я готова! Проводишь девушку? У нас новый товар, есть кожаные пиджаки. Загляденье! Идём мерить.

Егор посмотрел на часы. У Образцова минимум до десяти совещания. Можно, конечно, заехать на филфак, найти Настю и спросить – что за дела с её мамой... Нет, потом.

Они направились в «Верас» пешком, Элеонора просунула руку ему под локоть, вдвоём смотрелись как воркующая парочка.

– В остальном – порядок?

– Да. Заходил Цыбин. Тоже жалом водил, хоть у него и короче, чем у грузина. Вынюхивал. Я ему ласково объяснила: новый директор, над нами новые люди.

– А он?

– Попросил связать его с покровителями, убедиться в их существовании. Вроде они пообщались.

– И как он?

– Понятия не имею. Исчез и не появлялся больше. Джинсы под свою худую попу заказывал, даже за ними не пришёл.

Статус «секретного агента госбезопасности» Элеонору ничуть не напрягал.

– Хорошо, что всё хорошо. Одно плохо. Если директриса отберёт у тебя машину, выходит, ты уступила территорию. Потом что-то ещё отгрызёт. Так что откажись от служебной сама и заяви: нужна открытка на новую.

– На новую у меня денег нет...

– Я выкуплю. А ты напишешь на меня доверенность. Потом переоформим договором купли-продажи. Будь добра, пусть это будет ВАЗ-2105.

– На них очередь!

– А сколько стоит её подвинуть? Сама машина стоит тысяч восемь. Узнай цену открытки. Со скидкой, в честь 23 февраля.

В преддверии такой покупки стоило экономить, но Элеонора всё же развела его на кожаный пиджак и ещё на кое-какие вещи, скушавшие без остатка гастрольные накопления.

– Ничего. Первого марта рассчитаемся за февраль, – обещала она. – Главное, тебе идёт.

Свёрток с обновками мешал, пришлось снова пилить домой и встречаться взглядом с Вацлавовной. Заодно набрал Образцова и назначил встречу на двенадцать. Как раз выдалось окошко для визита на филфак.

Корпус находился около помпезного здания ЦК КПБ. Между ним и Ленинским проспектом, основным в городе и потому часто называемым просто «проспект», был Александровский сквер. Настя рассказывала, что причудливой формы небольшой домик в том сквере – это акт мести одного архитектора богатому магнату, заказавшему дворец и не оплатившему проект. Расстроенный зодчий купил кусок земли напротив дворца и возвёл общественный туалет, пародирующий формы дворца. Наверно, магнатское гнёздышко не сохранилось, Дом офицеров и ЦК КПБ никак не напоминают дореволюционные строения. А туалет жив и продолжает принимать облегчающихся посетителей.

Правда это или обычная городская легенда, Настя не знала. Нашлась она достаточно быстро в лекционной аудитории, где мелькнули лица и других девочек из комнаты 404.

Бросилась навстречу, обняла, прижалась...

– С праздником, милый!

– Спасибо. Но забавно, что с днём Советской армии поздравляют меня, из шкуры вон выпрыгивающего, чтоб от армии откосить. А самый лучший подарок – дома.

– Ага... Ты уже поговорил с мамой.

– Нет. Сказал, что в отсутствие тебя никаких бесед вести не собираюсь. Не поверишь, она не пыталась меня искусать или исцарапать. Ты во сколько придёшь?

– В два. Надо мальчиков поздравить. Их всего пять на поток.

– Везёт им.

– Да ну! За три с половиной года обабились. С ними уже можно про кремы и косметику советоваться. Ты – не такой.

– Надеюсь.

Заверещал звонок на лекцию.

Получив ещё один поцелуй, Егор поспешил на Комсомольскую. Там преимущественно мужчины, ни с кем целоваться не придётся.

– Другое дело, – похвалил Образцов. – Приехал, доложился.

Его кабинет был практически полной копией сазоновского, но меньше и на другом этаже.

– Но встречаться лучше не здесь, Николай. Не хочу, чтоб меня срисовал Волобуев.

– Виделся с ним?

– Видел его и не впечатлился. Образ туповатого солдафона – это маска или истинное лицо?

Образцов сделал жест пальцами, означающий «так и так». То есть опасения по поводу куратора «Песняров» подтвердились, но частично.

– Сам что-нибудь выяснил? Какие у них настроения? Особенно касательно предстоящих иностранных гастролей.

– Рассчитывают расслабиться и отдохнуть.

– Странно. Я думал – за границей должны собраться, выложиться по полной. Нет?

– Похоже, Волобуев даже самого отдалённого представления о «Песнярах» не имеет, если вам так об этом докладывал. Сами о нём говорят – приходит на худсоветы, задавая дебильные вопросы о репертуаре. Иногда на концерты, всегда – с бабой. На гастроли ездит редко и там почти ни с кем не общается. Хмурится вечно, стращает: то не позволю, того не выпущу. Довольно странно. Если у него был осведомитель Денис, захлебнувшийся по пьяни в блевоте, то должен был рассказать...

– Я запрошу все донесения покойного агента и рапорты Волобуева о работе с ним. О чём должен был доложить Денис Сафронов?

– О криминальных схемах. Я пока насчитал их две. Вполне вероятно, одна из них стала причиной смерти помощника звукооператора. Денис не особо пил, так о нём говорят. И ансамбль всегда вместе, следят друг за дружкой. Номера у пролетариата чаще трёх-четырёхместные, сложно представить, чтоб человек блевал, хрипел, а никто не слышал, не помог бы.

– Дело было в Горьком. Милиция и прокуратура ничего не нашли.

– Как не нашли криминала в убийстве Валеры Мулявина. И списали на самоубийство гибель композитора Владимира Ивасюка, хотя весь Львов знает имена убийц, а «Песняры» до сих пор исполняют его произведения. Знаешь, Николай, почему в СССР не появилось Джека-Потрошителя? Потому что маньякам нужна слава. Каково же бедному душегубу узнавать, что все его блестяще удавшиеся покушения милиция и прокуратура списывают то на несчастные случаи, то на самоубийство? Невольно потеряешь мотивацию. Но про них – ладно. Сейчас о современных «Песнярах». Там крутятся огромные деньги, львиная доля идёт в карман Юре Серёгину, дельцам из концертных организаций и директорам домов и дворцов культуры. Почему нас редко пускают в «Лужники»? А ведь каждый московский пацан скажет: «Песняры» гарантируют стопроцентную продажу билетов, даже если будут играть там по два концерта неделю подряд, знаете? Потому что – не выгодно. «Лужники» – слишком большие, левак не организовать, заметно. А вот по городам да весям в глубинке – сам Бог велел. Но если вам не интересно...

– Отчего же? Я внимательно слушаю. Не забудь только черкануть письменный рапорт.

– Не забуду. Память наладилась. Так вот, перед выездом в Россию я слышал цифру концертов – восемнадцать. Один-два раза в день, переезды. Знаете, сколько мы сыграли на самом деле? Сорок один! Большинство дней – по четыре концерта, в двенадцать, в три, в семь и в девять вечера. Угадайте, сколько я заработал за две недели? Больше пятисот рублей, потому что десятка – ставка помощника звукача за концерт, плюс авторские за две песни. Даже с командировочных осталось рублей двадцать, почти ничего не тратил.

Он кинул на стол газету с фотографией «Песняров» на фоне афиши, где чётко были прописаны четыре выступления в день.

– Сорок один... Одуреть!

– Именно. Мулявин и пацаны думают, что всё законно. Получают наличные под роспись, по ведомости. А ведомость – не бланк строгой отчётности. По существу, просто линованная бумага. Теперь понимаете? За восемнадцать концертов прибыль в казну. За двадцать три – жуликам. Причём государству идёт заниженная прибыль, потому что выступаем в мелких залах. Теперь прикиньте, кто-то рискует потерять эту золотую жилу. Чем не повод для убийства? – он достал из сумки пластинку «Песняров». – Вам в подарок. Видите? С автографами всего коллектива. Только автографы липовые. Но Серёгин уверяет лохов, что настоящие. А кто проверит? Их толкают возле зрительного зала по десятке. По пятёрке – фото с автографами. И это ещё не всё, но пока – хватит.

– Непорядок, согласен, – не стал спорить Образцов. – Этим, по идее, обязан заниматься ОБХСС. Но милиция...

– Милиция «Песняров» даже за пьяную езду не наказывает. Без команды «фас» не набросится. По команде – порвёт как Тузик грелку.

– Мы подошли к поворотному моменту, Егор. Не так сложно подать в УБХСС МВД БССР собранную тобой компру, сопроводив рычанием из отдела адморганов ЦК КПБ: фас! Ваш Серёгин схлопочет лет десять, а все оставшиеся на свободе будут думать, кто же сдал? Раньше не было такого, а тут... Уверен, никто не ропщет на потогонную систему, потому что помощник звукооператора за две недели получил больше, чем я, майор госбезопасности, имею за месяц. В поисках виноватого сообразят, кто у нас новенький?

– Трое. Я, бас-гитарист Боря Бернштейн и ударник Володя Беляев.

– С лабухами проще. Наведут справки, что там у них было в прежних коллективах. А ты? Единственный раз засвечен выступлением в мотеле. Парни из «Песняров» бухали там десятки раз, знают местных. Те особого секрета хранить не будут, ты им навязан единственный раз приказом директора их злачного места.

– Ну, «Песняры» – не колония усиленного режима. На пику не посадят.

– Не посадят. Но ты – далеко не того уровня талант, чтоб за тебя держаться. Выживут. Следующая гастроль станет последней, в Латинскую Америку не возьмут.

– Следующая? – новость прозвучала неприятно. – Они едут на Украину двадцать восьмого февраля, я объяснил Мулявину, что у меня сдача практики, он в курсе...

– Плохо. Пойми, все администраторы шиты по одним лекалам. Все гребут на карман, иногда присаживаются в тюрьму, когда наглеют и не делятся. На вашего Серёгина я закрою глаза. А вот убийство Дениса Сафронова, если это убийство, штука серьёзная. Нельзя допустить, чтобы в загранпоездке песняры мочили друг друга, такой скандал ударит и по кураторам из КГБ. Ты только что подтвердил – ехать надо.

– Бли-и-и-ин... Не рассчитывал. Хоть и деньги нужны. Да и поручения Сазонова требуют присутствия в Минске.

– Поговори с Сазоновым. Я подключусь.

– Пока ничего не могу обещать. Одно лишь скажу: дёрните Серёгина. Сами. Вы – умный человек, Волобуев завалит. Перед встречей натравите Комитет госконтроля на проверку начислений гонораров в филармонии. Мне говорили, в конце семидесятых вышло какое-то постановление о завышенных расходах в организации концертной деятельности, порезали ставки за концерты. Отличный повод. Пусть снимут фотокопию с договора с Росконцертом. Потом предъявите договор и мою газетку Серёгину с условием: стучишь или садишься.

– Ни в коем случае. Егор! Не путай методы КГБ и МВД. Менты вербуют агентуру на компре. Чем более отъявленного подонка вербанули – тем лучше. А если Серёгин замешан в убийстве? Сотрудники КГБ, даже внештатные, ты знаешь, должны быть с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Как ты сам. И это не лозунг на стене. Криминал к негласной работе не привлекаем. Да... С праздником! И зайди к Сазонову прямо сейчас.

Подарок к поздравлениям до этого присовокупила одна Элеонора. Следующим был Сазонов, сунувший ведомость с цифрой сто рублей.

– Премного благодарен! И вас с праздником. Премия подразумевает, что сирийское дерьмо Бекетова не всплыло на поверхность?

– Не всплыло. И у нас решено считать вопрос закрытым. Бекетова нет и следов осуществления им угрозы – тоже. Тем более, скорее всего, пострадает репутация ГРУ, а не авторитет СССР в целом. У нас есть основания так полагать.

– Значит, по линии вашего отдела у меня остаётся одна обязанность – курировать «Верас»?

– Верно. Поскольку работа начата, жду от тебя главного, – Егор не успел заверить, что деньги принесёт в срок, как подполковник поставил другой акцент. – Нужен первый сводный отчёт за месяц, сколько человек из семей высокого белорусского начальства отоваривалось там, фамилии, размер потраченных сумм, размер скидки.

– Сделаю в конце месяца. Сводку и... остальное.

– По поводу остального я урегулировал. Сдаёшь мне. Даже Аркадию – ни слова. С письменным рапортом об источнике. Я визирую рапорт и сам сдаю в кассу.

– Можно – не здесь? Не хочу встречаться с Волобуевым из «пятака». Он видел меня в «Песнярах», мы уже поговорили на повышенных.

– Случайный человек в организации. Он больше похож на пехотного прапорщика, чем на нашего сотрудника. В «Песнярах» получается что-то узнать?

– Не знаю пока. Все выявленные шалости – мелкие, исключительно из компетенции ОБХСС. Мне нужно раскрыть убийство, совершённое в январе в Горьком и успешно похеренное как несчастный случай. Тогда похвастаюсь, что получилось. С вашего разрешения, о подробностях умолчу. У вас же не принято, чтобы лишняя информация перетекала из отдела в отдел?

– До дисциплинированного сотрудника тебе далеко, но постепенно начинаешь вникать, – одобрил Сазонов. – Теперь вопрос неслужебный. Дом на посёлке брать будешь? Они с шести тысяч снизили до пять пятьсот.

Если бы не машина... Егор чувствовал – он с Элеонорой продавит Кабушкину, чтоб та достала заветную открытку, и не по самой дорогой цене. Но одна только официальная цена – восемь тысяч, шестнадцать гастролей типа прежних российских. На дом, машину и ремонт дома не хватит, даже если использовать самые грязные деньги от грузин и Бекетова.

– Возьму и за шесть, но в рассрочку. Буду отдавать всё, получаемое с «Вераса». Месяцев за девять-десять рассчитаюсь полностью.

– Могут не согласиться.

– Подпишем договор, что право собственности переходит ко мне только при уплате последней суммы, и лишь тогда имею право переоформить дом на себя. Шесть тысяч реальных – всё же не пять пятьсот желанных негарантированных.

– Получишь ответ до конца недели. Ну что... Иди празднуй!

Прикинув по времени, что рискует вернуться на Калиновского до возвращения Насти и нарваться на тухлые разборки с Вацлавовной, Егор отправился в Первомайский. Первым делом зашёл в розыск.

– Лёха, привет! Пойдёшь на концерт «Песняров» в четверг во Дворец спорта? Есть пригласительный на двоих.

– Привет... – он растерянно глянул на посетительницу, что-то ожесточённо шкрябавшую на листе бумаги, очевидно – заявление, куда менее интересное, чем перспектива похода на «Песняров». – Откуда такое счастье?

– Не догадываешься? Я – песняр. Правда, играю всего две композиции.

Лёха и Вася дружно загоготали.

– Слышал анекдот про Битлов? – спросил Вася-Трамвай. – Джон Леннон говорит Джорджу Харрисону: Пол Маккартни сошёл с ума, у него мания величия, носится по студии и кричит «я – Лев Лещенко». Короче, шутка зачтена.

– Пригласительный – тоже шутка? – Егор положил листок перед Лёхой. – Причём на концерт нужно будет сходить с девушкой. Прости, с моей девушкой, тут тебе ничего не светит. Просто пока я буду за кулисами и на сцене, некому за ней приглядеть. Поможешь?

– Вот. Приплыли, – приуныл тот. – Я тут за тебя звездюлей получал, по роже – от всей души, думал, ты что-то хорошее принёс. А ты снова за помощью.

– То есть на халяву в шестой ряд партера на «Песняров» тебе внапряг?

– Граждане милиционеры! – скрипнула гражданка заявительница. – Вы работать будете или лясы точить?

– Схожу, – покорился Лёха. – Набери меня в четверг.

Следующий визит был к Цыбину.

– Димон, привет, с праздником.

Тот пребывал в очередной меланхолии.

– Это у вояк праздник. А у нас праздник ежемесячный – не хватает палки до конца месяца.

– Придумаешь, я в тебя верю. А теперь слушай, дело есть. Меня в «Песняры» приняли гитаристом, чуть деньжат появилось, думаю домик прикупить на Сельхозпосёлке, нужны стройматериалы на ремонт.

– Стоп-стоп! – замахал руками ОБХССник. – Ты столько всего наговорил, на роман хватит. Что за «Песняры»? Какая-то подделка под Мулявина?

– Сам ты подделка под милиционера. Я только что с гастролей приехал по Центральной России. Сорок один концерт. Нагрузка дикая. Мулявин старше меня лет на двадцать, но играет и поёт каждый номер, хотя бы на бэк-вокале. Кремень-мужик.

– Охренеть! Бабы на вас вешаются?

– Тут свои ноги к ночи едва переставляешь. На девок просто сил нет. А так – да, выбор богатый.

– С домом понятно... Стройматериалы? С чем-то помогу. Но мне с этого...

– Для начала – вот. Пластинка с автографами. Запишут с моим участием – тоже распишусь. Как-нибудь принесу пригласительные в первый ряд.

– Солидно! Только парный, чтоб девушку пригласить. На «Песняров» да в партер – со мной любая пойдёт.

– Главное, чтоб пошла куда надо после концерта, – подколол Егор. – А то: спасибо, ты хороший друг, но у меня жених есть.

– М-да, продинамить – их хлебом не корми. Будешь в «Верасе», зайди в комиссионку. Там вместо старухи с золотым зубом такую кралю поставили!

– Так дерзай. Покажи корочки ОБХСС. Чем не повод для знакомства?

– Показал. Дерзнул. А за ней такие папики стоят, вмиг оторвут мне и голову, и женилку. Обхожу стороной. А вот ты, коль песняр...

– Мне тоже женилка дорога. Как память о нескольких удачных ночках. Будь! Позвоню, – он собирался уходить, но, бросив взгляд в окно, не удержался от вопроса: – Здесь стояла чёрная «Волга»-универсал. Её кому-то расписали?

– А ты не слышал? Весь РОВД гудел. Её присмотрел первый зам. Потом комитетчики пришли, типа забрать как вещдок. Он закричал «я вам покажу вещдок!», залез внутрь и заперся. Те ушли. Потом приказал запереть запасной выход во дворик, короче – никого не пускать. Тачку оприходовали, провели приказ за подписью начальника УВД – продать отличившемуся сотруднику по остаточной. Написали ему остаточную по минималке – девять тысяч, а ей цена не меньше тринадцати. Он три дня бегал по всем родственникам-знакомым, занимал по тысяче, по пятьсот... Выкупил. Получил номера. И через день его тормознули на выезде из Инструментального переулка какие-то кавказцы. Без церемоний выбросили из машины на снег, хоть подполковник наш был по форме, и уехали.

– Что подполковник?

– Подобрал шапку, побежал пешком в райотдел заявлять угон с ограблением. И что заявишь? В ней нет ни номера кузова, ни номера двигателя. А номерные знаки угонщики прикрутят другие, техпаспорт нарисуют. Короче, остался наш без «Волги», зато с кучей долгов.

– Сочувствуете ему?

– Сочу-у-увствуем! – протянул Цыбин. – Но гораздо чаще – смеёмся.

Хорошо, что у самого не сработал хватательный рефлекс, понял Егор.

Глава 15

Настя приготовила ему в подарок тонкий элегантный джемпер. Стоил он больше, чем месячная стипендия, но всё равно уступал по цене и свитеру Элеоноры, и покупкам в «Верасе», поэтому их Егор даже не доставал.

– Спасибо! Под него буду носить рубашку с галстуком. Осталось купить приличные брюки, и можно выбрасывать костюм комсомольского задрота.

Вацлавовна выплыла в этот момент из кухни и ханжески скривила губы при слове «задрот».

– Дети! Обед готов. Егор, мойте руки.

Обед был очень кстати, потому что вместо завтрака в пустой желудок упала только печенька, залитая слабым чайком, принесённым в купе проводницей около шести утра.

Конечно, мало что напоминало ужин с шампанским и при свечах. Более того, если бы присутствовал ящик шампани и три горящих канделябра, а на улице сгустился вечер, всё равно не получилось бы интимных посиделок. Некрупная с виду, Вацлавовна заполняла собой всю кухню, всю квартиру и даже всё мироздание.

– Как твои успехи, дочь?

– Занимаюсь, мама. Только начало семестра.

– А ваши, Егор?

– Мне зачли практику за раскрытое преступление. На этой неделе забираю аттестацию из милиции. Потом диплом, госы и военные сборы.

– Настя мне говорила, вы подрабатываете в «Песнярах»?

Он рассказал про потогонную систему на концертах, правда – приносящую неплохой доход. В конце добавил:

– Ну не на стипендию же снимать квартиру, живя с девушкой.

За последние два слова она уцепилась как коршун за мышку.

– Живя с девушкой... Без росписи? Или у вас и таксемья?

Настя сверкнула глазами, но не ответила, предоставив выпутываться Егору. Сама, видно, исчерпала аргументы.

– Знаете ли, Екатерина Вацлавовна, сказочку про сороконожку? У неё спросили: у тебя сорок ножек, как же ты ходишь и не спотыкаешься? Она задумалась, и ножки начали заплетаться. А мы просто живём, хорошо живём, предохраняемся, но пока нет определённости – куда и как двигать по окончании вуза, не принимаем кардинальных решений, чтоб не запутаться в ногах. Насте не нравится ни моё милицейское, ни музыкальное поприще.

– С ней-то как раз решено, – возразила женщина непререкаемым тоном. – После окончания вуза устраивается в заочную аспирантуру и начинает работать ассистентом кафедры в Гродненском университете.

– Видите, как хорошо, когда заранее известно. Я определюсь только в октябре, когда получу диплом.

– Почему так поздно?

– Ну, ма! – вмешалась, наконец, Настя. – У мальчиков на юрфаке после пятого курса военные сборы на три месяца. Только тогда им вручают дипломы. Я же тебе говорила.

– И я тебе говорила. Ты собираешься жить с молодым человеком до октября. Без росписи и без определённости. То гржешне! И по католицким, и по человеческим законам.

– Мама! – Настя швырнула вилку, мелкие крошки пюре разлетелись по столу. – Кто бы говорил про «грешно», но не ты. Вспомни про моё «грехопадение» и своё участие.

– Антон – мальчик из хорошей семьи, – невозмутимо парировала та. – И уже давно был бы твоим мужем, если бы себя правильно повела.

– Он никогда не собирался на мне жениться. С твоей подачи – потрахался в своё удовольствие и свалил.

– Фу... Как ужасно сказалось на тебе милицейское влияние. «Задрот», «трахаться»... Вы, наверно, без меня и матом ругаетесь?

Пришло время вмешаться Егору.

– Что бы мы ни делали, одно гарантирую: если у нас с Настей будет дочь, мы точно никогда не подложим её под сына начальника ради моей карьеры.

– Матка боска... Настя! Как ты могла! Зачем Егору знать в таких подробностях?!

– Знает он или не знает, мама, это не влияет на мою оценку твоего поступка. Сожалею лишь о том, что тебя послушала.

– Нет, ну вы видели? Она жалеет, что слушается мать! Ты всего за два месяца неузнаваемо изменилась! Я никогда не видела тебя такой – вздорной, упрямой, непослушной. Цо то бендзе далей? Если останешься с ним до октября?

– Далей я хочу спросить вас, глубокоуважаемая Екатерина Вацлавовна, надолго ли вы в Минск? Скоро ли собираетесь домой?

– Пшепрашам... Вы меня выгоняете? Уезжаем сегодня же.

– Мама имеет в виду, что я должна ехать с ней немедленно. И писать заявление на перевод на заочное либо брать академку.

Егор спокойно доел второе, сдерживая эмоции.

– Дорогая, поставь, будь любезна, чай. Вам же обеим, дорогие дамы, скажу вот что. Настя на распутье. Вы поступаете по отношению к ней несправедливо, но она понимает, в любом случае – вы её мать. Как-то вам нужно налаживать отношения. Но остаться она хочет со мной и самой решать, как жить дальше, без вашего нажима. Милая, твой выбор.

Она поставила чайник на плиту и села, подперев щёчку веснушчатым кулачком, обожая такую позу в задумчивости.

– Вот вы сидите передо мной двое, близкие мне люди. Папы и сестры рядом нет, и ладно, ещё бы и они душу рвали. Вот. Мама говорит в тоне ультиматума. Егор, ты вроде мягко стелешь, а фактически ставишь условие: или я с тобой, или с мамой. Не возражай! Зачем вы со мной так?

– Доченька... – Екатерина Вацлавовна протянула к ней руку, та отпрянула.

– Не обвиняй меня в том, Настя, чего я не делал, у меня хватает реальных злодейств. Любая проблема решается, если подойти к ней с умом. Предлагаю компромисс. «Песняры» едут в месячный тур по Украине, я отказывался, но могу присоединиться. До первого апреля вернусь, надо диплом сдать. Настя, останься до конца недели. А потом отпрашивайся на филфаке под любым соусом и давай – в Гродно, пробуй наладить отношения в семье. Вам же, Екатерина Вацлавовна, если желаете задержаться в Минске, я сниму гостиницу.

– Месяц... Месяц?! – Настя обогнула стол и бросилась к Егору. Глаза наполнились слезами. – Я две недели без тебя едва вытерпела!

Она прижала его голову к своей маленькой груди, он обхватил её за талию. Даже у Вацлавовны хватило такта молчать и не вмешиваться.

– Мне обещали открытку на ВАЗ-2105, – признался он через пару минут. – Восьми тысяч на машину пока не накопил. Часть одолжу, но хотя бы половину заработать должен сам. Потом, если держаться за «Песняров», сделают письмо на ректора БГУ от Министерства культуры – освободить меня от сборов ради поездки в Мексику и Никарагуа. Лучше мир посмотрю и немного деньжат прикоплю, чем месить сапогами пыль задарма. Так и так – три месяца меня не будет.

– Когда «Песняры» уезжают?

Она взяла его за щёки и приподняла голову вверх, пристально вглядываясь в глаза.

– В воскресенье. Но если еду с ними, должен набрать Мулявина прямо сейчас. А в четверг я приглашаю тебя во Дворец спорта, мы даём концерт. Даже я на сцене покажусь – в роли мебели с гитарой.

– Я остаюсь. И на четверг, и до воскресенья. А потом на неделю в Гродно.

– Настя! – возмущённо воскликнула её мама. – Почему только неделя?

– Недели хватит. Больше – лишнее. Co za dużo, to niezdrowo!

«Слишком – не хорошо», перевёл для себя Егор, отметив, что польское произношение у Насти на голову выше, чем у Вацлавовны, изображающей эдакую рафинированную «пани Екатерину». Интересно, у себя в торге женщина также сыплет полонизмами или успокаивается и говорит по-русски?

– 8 марта – понедельник, – не сдавалась она. – Неужели не захочешь отметить 8 марта с мамой и сестрой?

– День роли не играет, – шепнул Егор. – Жаль, я сам хотел быть с тобой 8 марта.

– Главное, чтобы он не получился, как это 23 февраля, – вздохнула Настя.

Изображая обиженную добродетель, Екатерина Вацлавовна принялась медленно собираться в дорогу. Очень медленно, больше часа. Егор успел позвонить Владимиру Георгиевичу и получил разрешение участвовать в гастролях, идеально, если успеть перешить ещё один концертный костюм из заготовок, примерно подходящий крупный размер был у Змея-Мисевича. Выйдет «костюм из змеиной кожи».

– Егорка, ты на бас-гитаре играл? – спросил Мулявин.

– Все гитаристы пробовали хоть раз.

– Так попробуй ещё. Мне нужен дублёр Бернштейну.

– Только же пришёл...

– Да. И я не уверен, что КГБ выпустит его в Мексику. Фамилия, видишь ли, неподходящая. Пусть будет белорус для подстраховки.

– Спасибо, Владимир Георгиевич!

– Ставку я выбью. Будешь на правах музыканта, а не шнуры таскать. Всё, отдыхай. Завтра в десять в филармонии.

Егор положил трубку.

– Как быстро всё меняется...

– Тебя не берут? – встревоженно спросила Настя.

– Берут. Но с условием переучиться на бас-гитариста. Чтоб был как Пол Маккартни в «Битлах». Больше денег, но ещё больше пахоты, чем в российском турне. Представь, Мулявин опасается, что нашего бас-гитариста Борю Берштейна не выпустит КГБ, потому что он – еврей. И Аркадия Эскина не пустят, хоть он – мировой мужик. Но тоже еврей. Правда, за клавишами у нас Паливода ещё, парни как-то друг дружку замещают. Прости, тебе это скучно.

– Нет-нет, продолжай!

Она глазами показала, что пока мама не уехала, только и остаётся – сидеть подальше друг от друга, болтая на отвлечённые темы. Лучшими оказались байки про гастроли – про прилетевшего на сцену гуся, например.

– А как же поклонницы?

– Поклоняются. Если бы мы работали как люди, один-два концерта в день, то некоторые из парней отрывались бы. Утром глазами стреляют, к третьему выступлению глаза тусклые, после четвёртого – ноги не идут, подгибаются. Как говорит наш Дёмин, осветитель и помощник администратора, мне бы женщину – тихую и ласковую, чтоб легла рядом, не мешала спать и отгоняла других. Кроме шуток, нас охраняют. Милиция стоит на входе и на выходе. Слава богу, моя рожица не примелькалась, да и потом не примелькается, бас во втором ряду. Фронтмены – Мулявин, Кашепаров и Дайнеко. Ещё Мисевич с флейтой запоминающийся. Им прохода не дают, в магазин не выйти.

Посреди разговора Настя встала и села к нему на колени, обняв.

– Ей назло? – шепнул Егор.

– Да ну её! Скучала. Хочу к тебе. Скорее бы уже её поезд.

– Анастасия! Не проводишь ли меня на вокзал? – наивно спросила Екатерина Вацлавовна – и убыла одна.

А Настя принялась показывать, насколько соскучилась в самом деле.

* * *

ЦУМ «Минск» находился метрах в трёхстах от филармонии, за гастрономом «Столичный». Егор, зашедший внутрь за хозяйственной мелочью перед репетицией, увидел Юру Серёгина и хотел приветственно махнуть ему рукой, как вдруг заметил настороженно-вороватый взгляд администратора, будто тот боялся слежки. Рискуя опоздать и получить втык от Мулявина, осторожно последовал за ним.

Серёгин несколько раз проверился у зеркал, купил пару общих тетрадок, а потом пошлёпал наверх к отделу музыки. Борисовские как бы гитары его ни в малой степени не заинтересовали. А вот пластинки «Песняров» – очень даже.

Не дожидаясь, когда он дойдёт до грохочущей кассы пробить покупку, Егор быстро зашагал к филармонии, срезав угол через двор за гастрономом. Заканчивался всего второй месяц жизни в Минске, не считая гастролей, а он уже неплохо ориентировался в этом, в общем-то, небольшом по сравнению с Москвой-2022 городе, кое-где узнал даже короткие тропки.

Успел вовремя, даже на минуту раньше Мисевича и Мулявина.

Худрук принёс новость: на концертах администрацией филармонии поручено спеть песню протеста на испанском языке. Предложена была испанская L'Estaca авторства Льюиса Льяка. Написана в шестидесятые годы и повествует о надежде испанского народа о свержении фашистского режима генерала Франко.

Репетицию почтил визитом Волобуев. Он цвёл, видимо, имея некоторое отношение к выбору саунда. Даже счёл уместным сказать несколько слов.

– Товарищи! Как мы знаем, фашистский генерал Франко умер, диктатура рухнула. Правда, испанский пролетариат не нашёл в себе сил окончательно сбросить иго империализма. Самые сознательные рабочие, как нам докладывают из Испании, продолжают петь L'Estaca, рассчитывая на освобождение страны и восход солнца социализма, вспоминают дружбу с Советским Союзом в предвоенные годы. Поэтому учим слова. Право на исполнение песни оплачено.

Почему-то не оплатили ни ноты, ни качественную запись. Или просто Волобуев забыл их принести. Песню слушали на кассетном магнитофоне, фотокопию текста раздали каждому.

Звучало она здорово, энергично, несмотря на общий лирический настрой и небыстрый темп. Прилагался и перевод, но без рифмы и стихотворного размера. Пелось о людях, прикованных цепями к столбу. Он прогнил, и если поднатужиться, то он рухнет, рухнет, рухнет.

Три раза повторялось tomba, tomba, tomba, что, наверно, и означало трёхкратное обрушение. Мелодика слов настолько соответствовала мотиву, что Егор во время последнего повторения припева обнаружил, что повторяет tomba, tomba, tomba за испанским певцом.

Когда прозвучали последние аккорды, он уже нацепил на себя «Музиму» и положил слова перед собой на пюпитр.

– Владимир Георгиевич, можно?

Мотив он подобрал с первых касаний струн.

– L'avi Siset em parlava de bon matí al portal...

Закончив словами по-русски «рухнет, рухнет, рухнет, наверняка уже прогнил», вопросительно посмотрел на музыкантов.

– Муля, а знаешь... – задумчиво сказал Мисевич. – Её надо петь именно так, как в оригинале, без проигрыша в начале, гитара вступает где-то с третьей строчки, потом все подхватываем.

– Пока никто ничего не подхватывает, – возразил Мулявин. – Валера! Бери кассету домой, слушай. Сделай копии на своём двухкассетнике. Думаем все. А репетируем сегодня «Весёлых нищих». Нам отказано в записи, это не означает, что зрители не должны их слышать.

В перерыве Егор ознакомился со старым самодельным басовым комбиком, сварганенным вручную в Минском радиотехническом институте на Подлесной, и бас-гитарой «Орфей», куда хуже «Фендера», но вполне пригодной для репетиций. Мисевич велел разжиться кассетным магнитофоном, хотя бы таким как «Весна-306», нормальный уже купить на гастролях, чтоб репетировать дома под запись с пульта без басовой дорожки.

На вынос аппаратуры и приобщение её к домашнему хозяйству требовалось разрешение, по поводу которого будущий бас-гитарист должен был потревожить администратора.

Он вежливо постучался.

– Входите, открыто.

– На всякий случай стучу. Вдруг ты, Юра, занят. На конверты дисков «Песняров» автографы ставишь.

Серёгин был лет на пятнадцать старше Егора и пришёл в филармонию давно, когда группа Мулявина звалась ещё «Лявонами», но в ансамбле все называли друг друга по именам и на «ты».

Услышав про автографы, тот аж подскочил. Его скуластое лицо перекосилось от ярости и одновременно растерянности, короткие усишки, казалось, стали дыбом.

– Что ты несёшь?

– Носишь как раз ты, я только наблюдаю. Первый раз заметил продажу альбомов в Ярославле, по десять рублей за диск при цене в магазине два-семьдесят. Посмотрел: там подписи всех участников, включая бывших, даже умершего брата Мулявина и уехавших из Минска. Ну, думаю, наглецы... Потом обнаружил ящик таких дисков, переложил и проследил, кто будет писать кипятком, их разыскивая. Сегодня видел, как ты тарился к украинским гастролям.

– Кому ты ещё растрепал?

Юрий угрожающе ступил вперёд. Был он чуть ниже Егора, но массивнее. Естественно – не знал, что перед ним спортсмен.

– Не растрепал, а доложил в соответствующие инстанции о совершённом преступлении – скупка и перепродажа с целью наживы, в простонародье – спекуляция. Систематически в виде промысла. От двух до семи с конфискацией.

Сжатые кулаки разжались.

На полтона ниже:

– В какие инстанции?

– Да успокойся, ни в какие. Я сам себе не враг. Присяду? – не дождавшись разрешения, он опустился на стул около администраторова стола. – Мулявин в курсе?

– Нет. Наверно – догадывается.

Юрий начал успокаиваться и тоже присел.

– Но ему будет неприятно знать, что грязное бельё вывернулось наружу, и надо что-то делать с администратором, затеявшим спекуляции. А он тебе доверяет, прощает мелкие косяки вроде «торжественной» встречи на вокзале в Ярославле.

– Что ты хочешь?

– Долю. Ой, не хмурь бровки и не дыши так часто, простужусь от ветра. Я не собираюсь доить тебя на шантаже, это пошло и неинтеллигентно. Войду своими деньгами, помогу. Ферштейн? Тогда у тебя будет железная гарантия моего молчания – я замаран по уши, как и ты. Играем?

– Мля-я-я... Я тебя практически не знаю.

– Вот и узнаешь в процессе. Ты продал за сорок один концерт не менее двухсот дисков. Даже если делиться с продающим, рубля четыре с пластинки останется, не менее восьми сотен поднял. Зарабатываешь больше Мулявина?

– Ты с дуба рухнул? Какие четыре рубля... Хорошо, если два. Мне ещё парню платить, который рисует автографы. Должны же быть качественные, чтоб сами песняры не отличили свой от поддельного.

– Я не крохобор. Куплю сотню пластинок, отдам тебе. Мне рубля навара хватит, остальное твоё. Ну и помогу – отнести, поднести, метнуться. Сам понимаешь.

Серёгин по-прежнему тяжело вздыхал, не зная, на что решиться.

– Знаешь, Украина – не Кострома. Там нет хапуна. Много не продашь.

– Так за месяц! Официальных концертов только сорок. Продадим, не жмись.

При слове «официальных» Юрий чуть дрогнул. Наверно, оно сыграло роль спускового крючка. Молодого нахала, за единственные гастроли узнавшего слишком много, следовало срочно прибрать к рукам.

Серёгин открыл ящик стола и отсчитал сто тридцать пять рублей, протянув Егору.

– Давай так. Покупаешь сто пятьдесят. Я возвращаю тебе твои двести семьдесят за сами диски и сверху сто.

– Замётано! – он сгрёб купюры.

– Ты, собственно, чего заходил? Меня прижучить?

– Нет, к слову пришлось. Мулявин велел забрать мне домой самопальный комбик и старую бас-гитару, репетировать.

Он что-то пометил.

– Бери... бизнесмен. Да... Пластинки покупай Ленинградского завода. Нагребёшь из Ташкента – их сразу в мусорку, продавать за десятку такие стыдно.

По окончании репетиции Егор упросил Валеру Дайнеко подкинуть «железо» к нему на Калиновского. Тот нехотя согласился, потом поставил условие:

– Возьми мой «Шарп» и купи пяток кассет, сделай копии, – когда уже ехали на Восток, добавил: – Не разменивайся на «Весну-306», дешёвое дерьмо. Если хочешь, я позвоню в ЦУМ заведующей секцией, сделает «Весну-202». Не «Шарп» и не «Сони», конечно, что ещё ждать от двухсотрублёвого советского, но потом хоть за те же деньги продашь. Дай ей пригласительный или пообещай на будущее.

«Сделает» или «достанет», значит, тот магнитофон – в дефиците.

А ещё надо учесть, что двести рублей – очень серьёзная сумма для студента или выпускника, по окончании вуза зачастую получавшего не больше девяноста, максимум – сто десять в месяц, очень редко – больше. Егор решил отложить покупку магнитофона до зарубежных гастролей. Тем более в вентиляционном канале лежат двести долларов от Бекетова, вот им найдётся наилучшее применение.

– Хорошо. Поможешь занести комбик? Тяжёлый, а дома у меня только хрупкая девушка, сорок кэ-гэ с косметикой.

– Элеонора?! Вроде же крупнее была.

Егор поднял руки, мол – куда уж мне.

– Она будет польщена, что ты её помнишь. На самом деле, Эля – просто друг, завести с ней отношения мне не по карману. Дорогая девушка, избалованная. Работает заведующей комиссионным магазином в «Верасе» на Кедышко. Свойская, общительная, в компании с ней самое то.

– Похоже, мне срочно понадобилось заехать в комиссионный магазин, – решил Дайнеко. – У неё когда рабочий день заканчивается?

– В восемнадцать.

– Впритык... Завозился с тобой. Ладно, завтра. Пусть потерпит!

Выгрузив аппаратуру и гитару в квартире, Егор начал быстро собираться на тренировку. Настя посмотрела выразительно в надежде, что сделает исключение и побудет с ней, он будто бы не заметил взгляда.

– Дорогая! Просьба есть. Извини, что нагружаю. Вот кассета, на ней испанская песня протеста. Нужно купить пять кассет, деньги сейчас дам, и переписать на них. Справишься? Будем её разучивать для гастролей по Латинской Америке. Целую!

Он вернулся ближе к десяти вечера, получив нагоняй от тренера за потерю формы, даже не признался, что после двух следующих тренировок снова исчезнет на месяц. В общем, ожидал чего-то подобного, а вот Настя сумела удивить.

Она запустила L'Estaca и начала подпевать, но почему-то по-польски: «Он натхнёны и млоды был...», остановив, спросила:

– Егор! Ты в своём уме? Зачем «Муры» петь «Песнярам»?

– Дорогая... Какие «Муры»?

– Каталонскую песню L'Estaca Яцек Качмарский переделал на польский лад как Mury runą, она стала гимном профсоюза «Солидарность» Леха Валенсы. Как только в Польше ввели военное положение, фактически – военную диктатуру, «Муры» запрещены. За их публичное исполнение можно угодить в лагерь, туда брошены уже многие тысячи. Я знаю, вы далеки от этого... Но если споёте где-нибудь в Гродно, Бресте и Львове, народ там точно узнает, что это «Муры».

Она снова запустила плёнку и вместо томба-томба пропела: A mury runą, runą, runą I pogrzebią stary świat!

– В общем, стены диктатуры рухнут, рухнут, рухнут и погребут под своими обломками старый мир. Песня очень хорошая, но кто вам её подсунул?

– Не поверишь! Офицер КГБ, надзирающий за нашей благонадёжностью. Наверно, его самого развели как пацана.

– Учти, песня на каталонском. В Испании кое-как поймут, но не все. В Мексике – вообще никто. Тем более, летом там, мне кажется, сорок-пятьдесят в тени, мозги плавятся.

Вспомнив жаркий Таиланд зимой, Егор с ужасом признал её правоту. Про Пхукет, правда, не стал рассказывать.

– Что же теперь? За песню деньги уплачены. Кровные народные. Под патронажем нашей славной госбезопасности.

– Что бы ты без меня делал... Я за чистыми кассетами в «Культтовары» на Волгоградской ездила. Там рядом моя одноклассница живёт, тоже из Гродно. Она учится в Институте иностранных языков. В общем, дело, конечно, ваше, но я предложила бы перевести каталонский текст на русский, не обязательно близко по содержанию. А один куплет спеть по-испански, девочки переведут. За пригласительные на «Песняров», конечно.

– Похоже, это универсальная валюта, – заметил Егор.

– Знаешь, как по-испански будет «стены рухнут»? Muros caerán.

– Мурос кайра, кайра, кайра... – он попробовал слова на вкус.

– А старый мир – это el viejo mundo, никак не укладывается в стихотворный размер. Вдобавок с вашим «испанским» произношением вы tomba споёте как tumba, то есть могила.

– Давай так... Сделайте «Мурос кайра», но только припев. Срок – апрель. Годится?

Вместо словесного согласия Настя ответила долгим поцелуем.

Конечно, Егор мог запросто стукануть на Волобуева его шефу Образцову. И что будет в итоге? Переговорами и приобретением прав наверняка занимался другой непризнанный гений разведки или контрразведки. Кому-то выпишут звездюлей, на чём дело и успокоится, а получивший по ушам Волобуев начнёт искать, кто его вложил.

Песню могут заставить выбросить из гастрольного репертуара, а жаль, музыкально она действительно прекрасна. И пропадут труды студенток-филологинь.

Пусть поётся на заокеанских гастролях. А при случае можно намекнуть Волобуеву, что он в собственных лапах принёс в государственный белорусский ансамбль песню антикоммунистической «Солидарности».

Имея на людей компромат, ими проще манипулировать. Юра знает, что он на крючке, с гэбистом предстоит сработать иначе...

Глава 16

В оставшиеся пять дней до отъезда Егор был занят настолько, что очень мало уделял времени Насте. Да и ночами – тоже, после обязательной порции ласк быстро тянуло на сон.

Он обещал, что наверстает, до окончания госов никуда не уедет, а путешествие в Мексику и Никарагуа казалось Насте столь фантастическим путешествием, что она и не думала отговаривать. Командировка или туристический тур за рубеж для абсолютного большинства граждан СССР оставались несбыточной мечтой. Имея кучу родственников в Польше, она не смогла съездить даже туда.

За пять дней пронеслись три репетиции, два концерта, две тренировки на «Динамо», подписание договора на дом в Сельхозпосёлке, Егор внёс первую тысячу оплаты. Пришлось также встретиться с Пантелеичем и договориться об оплате почтовыми переводами, поскольку квартире месяц стоять запертой.

В воскресенье Элеонора сдала отчёт по сделкам за месяц и выложила пачку ассигнаций.

– Эля! Я тебя обожаю, – заверил Егор, попивая умело заваренный кофе у неё на кухне. – После гастролей осяду в Минске надолго, у нас будут концерты, приглашу.

– Так уже товарищ твой Валера пригласил, в четверг ходила с подружкой. Ты, кстати, чуть бы вышел вперёд. Сзади спрятался, в этой длинной хламиде и в парике едва тебя узнала.

– Впереди стоят Дайнеко и другие звёзды первой величины, я отираюсь в подтанцовке. Кстати, как у вас с Валерой?

– Ревнуешь? Правильно. Галантный мужчина. Но, увы – тоже сегодня уезжает. Далась вам эта Украина...

– Правила такие, дорогая. Чтоб пустили в Мексику, надо минимум полгода окучивать родимые поля и леса. «Песняры» в декабре летали на Кубу. Значит, до Мексики вся заграница для нас – Россия да Украина, три-четыре концерта в день.

Элеонора принимала его совершенно по-домашнему. Розовый халат был теперь просто удобной одеждой, а не чем-то таким, что удобно распахнуть и быстро сорвать, не заморачиваясь молниями или пуговицами.

– Скажи... А если я накоплю на путёвку в загранпоездку, меня выпустят?

– Спрошу. Думаю – да. Тем более, ты давала подписку о сотрудничестве. Вызовут, озадачат закладывать, кто плохо вёл себя за кордоном и рассказывал политические анекдоты.

– Говорят, если купил путёвку, то немного рублей разрешают менять на валюту. Куплю на неё магнитофон, продам здесь – поездка окупится.

– Элечка, я тебя умоляю. Да, так ездят за рубеж. Берут макароны, кипятильник, греют воду в сливном бачке унитаза и варят в нём эти макароны. Ну? Тебе это надо? Ты у меня – леди. Не надо себя изводить. Заработаем ещё.

– Заработаем. Но, если по правде, я хотела бы съездить с тобой. Нет, не за твой счёт, всё можно честно, поровну. Просто... Надеюсь, ты меня понимаешь.

– Понимаю. И не отвечаю тебе, потому что тоже горю этим желанием. Но до осени ничего и никому не могу обещать.

Спустившись по лестнице, Егор обернулся и посмотрел в глубину пролёта. «Сука ты, – сказал он себе. – Ведь ты ей действительно нравишься. Зачем дуришь девке мозги?»

Никаких последствий самобичевание не имело. Он поймал такси и отправился на две встречи: отдать сумму на укрепление отечественной госбезопасности и получить сведения у Образцова, обе прошли вне стен здания на улице Комсомольской.

– Волобуев вам говорил, какая обстановка во Львове? – спросил Николай, рассматривая щётки стеклоочистителей, размазывающие снег по лобовому стеклу.

– Ещё как. Говорит, там на каждом заборе пишут: «москаляку на гиляку». Или: «найкращий москаль – мэртвы москаль»^[37].

– Преувеличивает. Но правильно делает. Львовщина ещё сильнее тяготеет к Польше, чем наша Западная Белоруссия. Как начались волнения и забастовки у поляков, украинские западенцы кричат: и у нас пора. Конечно, не все. Но много. Кто не согласен, помалкивает.

– Волобуев взялся сам нас сопровождать. Выгодное дело. Он числится в ансамбле вторым помощником худрука или администратора, рублей десять-двенадцать капает с каждого концерта. Ни за что не поверю, что полученные на гастролях рублики и зарплату в филармонии он сдаёт в кассу КГБ.

– А вот этого тебе знать не стоит. Есть пределы. Куда не просят – не лезь.

Пообщавшись с Сазоновым, очень щепетильно относившемся к вопросам денежным, Егор по нервной реакции Образцова понял: и в «пятаке» всё непросто.

– Ладно, спрошу о более насущном. Если известно о массовом недовольстве на Львовщине, что делаете вы?

– А что мы? Точнее – львовские коллеги. Ничего. Отлавливают только самых резвых. И то – аккуратно. Стараются не злить. Охраной общественного порядка, чтоб гадости не рисовали на стенах и не выкрикивали, должна заниматься милиция. Так в той милиции – ровно такие же западенцы. Ладно... Ты парень безбашенный, но с головой, как бы странно это ни звучало. Куда не надо – не суйся. И помни, что главное – разобраться с наркотиками. Одежды погибшего нет, чемодан вымыли. Никто не знает, были ли наркотики, погибший – потребитель или распространитель. Всё зависит от тебя. Соображения, подозрения есть?

– Пока мой единственный подозреваемый – Серёгин. Трус, способный от страха на резкие поступки. Когда изобличил его с аферой насчёт продажи дисков с автографами, он аж взвился и едва не полез в драку. Наврал ему, что доложено куда следует, тот сдулся как проколотый шарик. Но... не знаю. Очень легко согласился взять меня в долю в нелегальной торговле пластинками, я уже закупил сотню. Втираюсь в доверие как соучастник. Но то – спекуляция, мелочь. Для мокрухи Серёгин хлипкий, кишка тонка.

– Понятно. Теперь о Волобуеве. У тебя изменилось впечатление о нём?

– Не доверяю его профессиональным навыкам. То, что видно на поверхности: формальное отношение к службе, создание видимости и решение личных вопросов. Может, он – гений негласных методов, но от вас же слышал, Волобуев не смог никого завербовать, оттого меня и внедрили. Николай, я очень сомневаюсь, что он будет полезен, если мне понадобится проверить подозрения в отношении кого-нибудь из песняров на причастность к убийству Сафронова.

– В худшем случае – обращайся к местному управлению КГБ. Называй оперативный позывной, известные тебе телефоны в Минске, мою фамилию. У нас есть закрытая линия связи. Узнав, что ты – свой, в помощи не откажут. Но и особо напрягаться не станут, – откровенно признался Образцов. – Ты всё же не являешься штатным аттестованным сотрудником.

– Ну да. Это как если бы в Горьком над телом Сафронова я размахивал удостоверением дружинника минской милиции и требовал комплекса следственно-оперативных мероприятий. Меня даже нах не послали бы, просто проигнорировали.

– А иногда агент вынужден действовать на свой страх и риск, не раскрывая свою принадлежность к службе и не имея возможности получить от неё никакой помощи. Правда, это больше характерно для шпионских игрищ первого главка, в «пятёрке» немного проще.

– У меня единственная просьба напоследок. Подбросьте меня к ЦУМу. Валера Дайнеко позвонил нужным людям, чтоб продали мне по блату кассетный магнитофон, на прилавке его нет. Не особо хотел покупать сейчас, и так много расходов. Но Валеру обижать не хочу, он старался.

С покупкой магнитофона и прочими делами он задержался сильно, приехав на Калиновского, когда до отправки двух поездов осталось всего ничего – около четырёх часов. Настя изнервничалась.

Он обнял её, усадил на колени, как делал много раз.

– Почему-то гораздо больше не хочу с тобой расставаться, чем в прошлый раз. Месяц...

– Но ты же сам согласился на гастроли, хоть мог не ехать! – она взялась ладошками за его лицо и развернула к себе, очень близко, глаза в глаза.

– Вспомни, из-за чего. Чтоб облегчить тебе отъезд в Гродно.

– Знаешь, что по-белорусски означает слово «лягчыць»? Кастрировать.

– Предлагаешь мне отрезать гениталии и тем самым упростить жизнь?

– Нет. Не надо. Ничего в тебе не хочу менять. Егор! Я вернусь через неделю. От силы – через десять дней. Ты можешь сорваться среди гастролей? Заболеть, например.

– Не принято так. Парни очень ответственные. Больные, с бодуна, но выходят на сцену. Когда у Мулявина в Одессе брата убили, и тот ещё в морге лежал, избитый в мясо и с проломленной головой, Муля вышел на сцену и пел. Потому что люди купили билеты и ждали много дней. Потому что ансамблю предстояло ехать в ФРГ на фестиваль, и любой срыв концерта мог стать поводом к запрету турне. В коллективе мы принадлежим не себе, а коллективу. Не нравится – уходи и закрой за собой дверь.

– Ну вот... В тебе опять прорезался вожак из комсомольской организации. Все как один, за общее дело и так далее.

Он отечески поцеловал её в лоб.

– Ребёнок, ты не права. Комсомол – это общеобязательная молодёжная игра. Не вступил – не поступишь в вуз. А раз ты уже в комсомоле, участвуй в движухе. Чем больше поучаствуешь, в том числе – чисто для галочки, для одной только показухи, тем лучше перспективы. Потому в комсомоле такое огромное количество карьеристов, которым на всё остальное плевать. А ансамбль – это организм. «Песняры», я так думаю, лучшие в СССР. Каждый на своём месте. Конечно, существует взаимозаменяемость, кто-то выпил холодной водки и потерял голос, его подменят, сохранят общее звучание, идеальное... Но только в виде исключения подменят. Потому их и любят. Нас любят, я не привык ещё считать себя частью звёздного состава. Кстати, поздно дал согласие на гастроли, Мулявин не успел оформить мне ставку музыканта. Еду опять – помощником звукооператора, ставка десять рублей за концерт, а не семнадцать.

– Сорок концертов по десять рублей, командировочные и оклад... Пятьсот рублей! Ого!

– Мне ещё стипендия в БГУ капает, меркантильная ты моя.

– Всё равно – не хочу! Не уезжай!

После этого заявления, абсурдного, но вполне искреннего, говорить было не о чем. Поэтому начались поцелуи, переросшие в большее. В их близости было больше грусти, будто прощались не на месяц, а навсегда.

Вернувшись из ванной после омовения, Настя опять устроилась на диване, свернувшись клубочком в его объятиях. Егор спросил:

– Почему твоя мама считает это «гржешным»? Можно только после брака и венчания в костёле?

– Ну, не до такой степени она старорежимная. Дело в другом, считает себя пани, а твой род – хлопским. Странно, да? Она родилась в тридцать восьмом и, конечно, не помнит того, что называют «освободительным походом Красной армии». Но её родители были из учительской интеллигенции, во Второй Речи Посполитой учителя считались очень престижной профессией, но то что сейчас – распределение в колхоз под Хойниками после филфака и девяносто рублей грязными. А в предках кто-то затесался из шляхты, пусть даже безземельной.

– Отец?

– Он белорус, из военных. Его папа погиб на Вестерплатте в тридцать девятом во время войны Польши с Германией. Место считается легендарным. Дедушка был всего лишь подхорунжий Войска Польского, но герои Вестерплатте – это национальная легенда, их потомков никто не назовёт дитиной хлопской. Ты же вырос в безотцовщине, то ли мент, то ли лабух. Хлоп.

– Скажи ещё – быдло из Крэсов Усходних. Блин, какие глупости...

– Как видишь, я не держу себя с тобой, как пани с хлопом. В университете и вообще в Минске немного другие нравы. Здесь происхождение имеет значение в другом: куда пропихнут тебя родители, обеспечат ли хорошее распределение, помогут ли с квартирой. Голубая кровь или разбавленная обычной красной – значения не имеет. Мама не понимает!

– А папа?

– Тот гибче. Но любит и маму, и меня. Не хочет расстраивать обеих. А ещё: какой пример ты подаёшь сестре! В общем, всё сложно. Но они – моя семья. А ты – моя жизнь. Если не вся, то вот прямо сейчас. И мне что, разорваться?

– Ты мне нужна целенькая.

Настя приподнялась на локте.

– Его-ор! А ты можешь просить распределения в милицию Гродно?

– То есть я – в Гродно, ты в Минске? Ты ничего не попутала?

– Или через год перевестись...

– На полтора года вперёд не заглядываю. Хотя бы потому, что Министерство обороны вдруг заставит похерить распределение и призовёт не служивших выпускников вузов, особенно с мотострелковой специальностью, оттрубить два года. Здравствуй, Кабул!

– Ужасно...

– Нет, найти варианты можно. Мама подыщет тебе паренька из шляхты, отслужившего срочную, или инвалида-белобилетника, выбирай на вкус. На вкус мамы.

Её передёрнуло.

– Наши вкусы не совпадают.

– Хотел спросить. Здесь, в квартире, она была такая вся из себя пани полька. А на работе?

– Правоверная коммунистка, – Настя хихикнула. – План по реализации, социалистическое соревнование, встречный план, слава передовикам советской торговли. Никаких «пшепрашам», только чистый русский язык. Другая маска. Пани – это домашний вариант.

– Какой же истинный?

– Иногда маска прирастает настолько плотно, что и определяет личность.

– Ты – другая. А ты – полька или белоруска?

– Белоруска, конечно. А хто там ідзе, у агромністай такой грамадзе? – Беларусы^[38].

– Но говоришь по-русски. И вообще, скажу честно, от русской не особо отличаешься.

– Врёшь. Среди русских мало тощих-рыжих. Правда, и среди белорусов тоже. Меня спрашивают – не была ли ты в детстве еврейкой? Говорят, рыжие евреи – самые евреистые, а с кем и как грешили мои прабабки, сам Бог не скажет.

– И всё же?

– Понимаешь... Белорусы – странный народ. Самые терпимые по отношению к другим. Немного себе на уме. Нет у белорусов разухабистой русской удали: выпью на Пасху, набью соседу морду, поломаю ему плетень, потом одарю сполна и расцелую в губы, потому что душа у меня такая, никому не понятная, я добр и силён, а силушку богатырскую девать некуда. Белорусский менталитет иной – хуторской. Мы более закрытые, держимся за свою родню, за близких. Русский за обиду ответит в лоб, но не будет держать камня за пазухой. Белорус стерпит и затаится, а потом как настоящий партизан втихую спалит сарай.

– Очень гуманно.

– И у белорусов очень долго не было понятия своей отдельной страны. Великое княжество Литовское погибло в конце XVIII века, когда вообще ещё мало кто задумывался о Родине-нации-государстве. Клятву верности приносили императору, царю. В Речи Посполитой – Крулю Посполитому или Великому князю Литовскому, а не Литве и не Польше.

– Целая лекция! Неужели вас такому на филфаке учат?

Она отрицательно мотнула головой.

– Специально – нет. Но мы книжки читаем, преподаватели рассказывают. Чтобы знать белорусский язык, понимать надо – что за нация такая, белорусы. Сначала были кривичи и другие древнерусские племена. Именно древнерусские, а не древнероссийские, России ещё в проекте не существовало. Потом Полоцкое и Туровское княжества. Затем на моей родине, на Гроднинщине, балты и родственные им славяне образовали Княжество Литовское. Присоединив Полоцк и Жмудь, современную Литовскую ССР, оно стало Великим княжеством Литовским, Русским и Жамойтским. Фактически ВКЛ – наша великая держава средневековья, старажытная Беларусь. С Восточной Русью – Московией – то воевала, то дружила. А переломным моментом стала Ливонская война, о ней ты учил в школе.

– Учил и забыл.

– Белорусы-литвины выступили на стороне Ливонского ордена против Ивана Грозного, недооценив московитов. Те были сильнее, намного. И ради борьбы с Москвой наши объединились с Королевством Польским в Речь Посполитую. Культура обеих стран была высокая, но польская – выше. Европа. И белорусы ополячились. Русский язык ВКЛ, у нас его иногда зовут старобелорусским, был запрещён. А в конце XVIII века Речь Посполитую порвали на три части Россия, Австрия и Пруссия. Белорусов ждало располячивание и обрусение. Вот... Такие мы, кривичи, частью перемешавшиеся с балтами, ополяченные и обрусевшие, оттого самобытные и сохранившие свой язык на уровне местных диалектов, маўленнеў, собранный в литературный Богдановичем, Купалой, Коласом, – заметив растерянность Егора, торжественно закончила: – Это я ещё не говорила про крещение в православие, переход в униатство и обратно в православие.

– Хватит! Смилуйся.

– Белорусу стыдно это не знать. А по факту – мало кто знает и мало задумывается.

– Ох, Настя... Боюсь, я тебя со временем брошу. Ты слишком умная. Мне стыдно рядом с тобой ощущать себя серым валенком.

– Только попробуй бросить!

Она взобралась на Егора верхом и принялась шутливо душить. Игра переросла в ласки, постепенно становившиеся всё более страстными.

А время летело, неумолимо приближаясь к часу расставания.

* * *

Шёл митинг.

– Товарищи! Современное российское государство навязывает всевластие частной собственности и буржуазного жизнеустройства в России. К огромному сожалению, сегодня нет противовеса империализму в политической жизни страны. Наоборот, в левой оппозиции сильна приверженность к казённому, государственному патриотизму. В этом отношении крайне ценны уроки Ленина и Сталина вековой давности^[39].

Егор ёжился, сунув руки в карманы щегольской, но не очень тёплой куртки, гораздо элегантнее той, что мог позволить себе в советской жизни.

На митинг, посвящённый солидарности с каким-то рабочим движением, пришло человек сорок – сорок пять. Некоторые стояли поодаль и, похоже, не оратора слушали, а наблюдали за участниками. Там же дежурили полицейские, один славянского, другой кавказского типа.

В жидкой группе сочувствующих двое держали красные флаги СССР. Один – портрет Сталина. Ленин также присутствовал в количестве трёх чёрно-белых репродукций.

Не дожидаясь конца речи, Егор тихо покинул митинг и направился к «Маяковской». В целом увиденное произвело гнетущее впечатление. Примерно как сценка на тему Гражданской войны в постановке студенческой агитбригады БГУ, где он с напарницей, предметом его воздыханий и эротических грёз, пел «Вихри враждебные». Оба в бутафорских шинельках и шлемах-будёновках, жарких и неудобных.

Там это была сценическая условность, здесь – фальшь, демонстрация бессилия что-то изменить, ностальгия по безвозвратно утраченному Советскому Союзу и даже выражение какого-то непонятного протеста против действующей власти, насаждавшей упомянутый капитализм. За короткое время пребывания в Российской Федерации Егор уже разобрался: капитализм победил здесь окончательно и бесповоротно ещё в 1990-е годы, когда правил Ельцин, а в 1996 году КПРФ не использовала последний шанс на реванш.

Но тем не менее коммунисты сохранили в стране определённое влияние и обладали кое-какими возможностями. Обдумывая их, Егор поехал домой, в свою нынешнюю квартиру, где ждала ласковая новообретённая мама.

Она помогла «вспомнить», то есть фактически узнать заново большой кусок жизни предшествующего хозяина тела. Очень много удалось раскопать, разобравшись с компьютером и мобильным телефоном. Социальные сети – вообще находка, в 2022 году молодые люди настолько привыкли выворачивать свою жизнь наизнанку и выставлять напоказ, что Егор довольно быстро узнал, кто у него в друзьях, с кем он учится в универе и кто его преподаватели. VPN для обхода запретов доступа он освоил куда раньше, чем Word.

Тем не менее нерешённых проблем оставалось куда больше, чем решённых. При общении с друзьями и одногруппниками провалы в памяти и изменение личности сложно скрыть. Значит – нужен новый круг общения.

Первым делом Егор нашёл недалеко от дома тренажёрный зал и секцию восточных единоборств, чтобы привести в порядок изнеженное тельце московского пижона, умевшего драться только на компьютере в файтингах типа Mortal Kombat.

Далее, усвоив из переписки, что основным препятствием для получения диплома является некий доцент Афанасий Петрович, завлёкший прежнего Егора в Российскую государственную библиотеку, стал изучать сведения о нём из отзывов других студентов. Сам педагог, конечно, никаких страничек в соцсетях не вёл.

Эврика! Афанасий Петрович, оказывается, является членом КПРФ, и даже – активным.

Значит, надо тоже вступить в КПРФ. И спеть доценту песенку Маугли: «мы с тобой одной крови – ты и я». Для понимания, что представляет собой бледная тень некогда могучей КПСС, и пришлось посетить публичное уличное мероприятие.

На следующий день после митинга Егор, забросив на спину акустическую гитару в чехле, на порядок лучше, чем доступная в 1981 году, отправился на Симферопольский бульвар, в офис городского комитета компартии. Там провёл выступление агитбригады, подняв настроение коммунистам в праздник 23 февраля, правда, бригады из всего лишь одного исполнителя. Всё равно, об импровизированном концерте сотрудники Московского горкома КПРФ вспоминали долго. В кабинет первого секретаря к концу его презентации набилось человек двенадцать.

– Товарищи! – вещал Егор. – Изучая по теме дипломной работы Советский Союз в эпоху Брежнева, я понял главное: люди были искренними. Поэтому слова о правоте ленинского курса падали в душу, заслуживали доверия. Я вчера был на митинге и не увидел ничего подобного. А ведь всё изобретено до нас! Надо только вернуться к опыту 1970-х и начала 80-х.

Снова гремела гитара в его руках, а голос, натруженный в рок-композициях, заставлял вибрировать стеклопакеты.

«И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди...»

«На трибунах становится тише...»

Наибольший успех получили забытые хиты «Песняров», особенно «Берёзовый сок»:

– Как современно звучит! – заметил кто-то из слушавших, смахнув ностальгическую слезу, это был какой-то военный ветеран с жидкими наградными планками на пиджаке. – Старые песни греют душу, но... «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз» уже никак не актуально. Развалили его ироды. А тут – Россия! Матушка!

Надо сказать, коммунисты действовали быстро, почувствовав свежую кровь и перспективы. Первый секретарь позвонил Зюганову. Прямо на листке бумаги возник новый проект воспитательной работы с молодёжью. Главное – никакой казёнщины в патриотизме, о чём сокрушался вчерашний оратор. Только правда, обращение к истокам, к лучшему, что утрачено после девяносто первого.

– Я бы с радостью. И даже устроился бы к вам на постоянную работу, – немного застенчиво произнёс Егор. – Но у меня диплом... Афанасий Петрович шкуру дерёт.

Оказывается, доцента тут знали хорошо.

– Афанасия Петровича беру на себя, – заявила игривым тоном молодящаяся мадам лет сорока – сорока пяти. – Если правильно подойти к делу, он сам за вас этот диплом напишет. Вы, товарищ Евстигнеев, нужны на переднем крае борьбы за светлое будущее России, время сложное, нельзя отвлекаться на мелочи.

Он согласно кивнул.

Жизнь в России-2022 ему всё более нравилась.

Глава 17

Во всех виденных американских фильмах агенты ФБР, если только не действуют под прикрытием, одеты в одинаковые чёрные костюмы, чёрные туфли, рубашки с темными галстуками, сотрудницы чуть разнообразнее, но тоже строго. Хоть в СССР не существовало официального дресс-кода для КГБ, многие из них узнавались за версту.

Именно такую парочку Егор срисовал у Дворца культуры работников местной промышленности, разглядывавших афиши ансамбля «Песняры». Оба были подчёркнуто индифферентны. Нет, скорее лица выражали скуку, за ней – плохо скрытое недовольство.

Медведко последний раз затянулся и бросил бычок в урну.

– Готов на пари: коллеги нашего Волобуева. Тоже какие-нибудь «помощники администратора» на майорских должностях. Пошли!

– Минутку. Иди, я догоню.

Доставая сигареты, на улицу вышел лёгкий на помине не очень тайный агент. Каким-то образом узнал одного из коллег, поздоровавшись с ним за руку, тот представил напарника.

Егор приклеил ухо. Мужчины говорили негромко, но не учли, что песняры обладают музыкальным слухом. Слышно было плохо, хоть смысл удалось уловить. Местные сильно возмущались – на афише значилось: «Песняры» исполняют произведения Владимира Ивасюка. Оказывается, его похороны в семьдесят девятом превратились в массовый стихийный антикоммунистический марш. В смерти композитора местные националисты обвинили КГБ.

Нырнув обратно в здание, Егор наткнулся на Серёгина, тащившего сумку, полную пластинок.

– Где ты шляешься? – возмутился тот. – Я один должен таскать, а деньги вместе делить?

– Сейчас допрыгаемся, что денег не будет вообще. Там два типа из местного КГБ втирают Волобуеву, что не стоило Ивасюка упоминать на афише. Нельзя провоцировать народные волнения, говорят, на фоне волнений в Польше.

– Пошли они в жопу, – огрызнулся Юрий, смелый, потому что посылаемые точно ничего не могли услышать. – Если бы не упоминание Ивасюка, хрен билеты распродашь. Половина репертуара – русская, Мулявин – русский. Москали, короче, и мы с тобой в их компании тоже москали.

– Убедил. Но прости. Бегу к Андрею. Я же в этой поездке звукач-два, а не гитарист, и пока занимаю высокий пост разматывальщика проводов, должен трудиться. Иначе пацанам придётся вкалывать и за себя, и за меня.

– Не переживай, со временем зазнаешься. Ладно, завтра у тебя работы в зале меньше, аппаратура расставлена. Будешь носить товар и собирать выручку.

Когда Медведко удовлетворённо откинулся в кресле и развернул кулёк с припасами для перекусона, до начала оставалось полчаса, и в ДК начали запускать зрителей, Егор отправился в фойе проверить торговлю. Шла она... никак. Четыре диска «Песняров» с отдельными саундами и пятый с «Гусляром» не содержали ни единой песни Ивасюка. Собственно, в репертуаре ансамбля их насчитывалось всего-то две, и ни одна не вошла в альбомы, мегахит «Червона рута» композитор отдал Софии Ротару. Наверно, люди, увидевшие афиши, расклеенные не только на стене ДК, но и по всему городу, полагали, что «Песняры» дадут одного Ивасюка.

Кстати, ни на стенах дворца культуры местной промышленности, ни где-либо в иных местах в городе никаких «москаляку на гиляку» не бросилось в глаза, быть может – плохо искал.

Егор отыскал за кулисами Серёгина.

– Юра, если так дело пойдёт, товар зависнет, – он кратко описал ситуацию. – Жители Львова идут сюда без энтузиазма. А он появится, когда отыграем концерт. Увидишь – в перерыве продажи зашевелятся. Лучше всего было бы по окончании. Но как они выйдут из здания – всё, баста, карапузики, диск с автографами не купить. Снова в фойе можно попасть только с входным билетом.

– Ну да... А что ты предлагаешь?

– Поставить какую-то машинку у выхода и торговать. Хотя бы два раза по четверть часа, после обоих концертов. Вот только бандюки местные не грабанут нашего продавца?

– Ни боже мой. Местная братва получает свой процент от происходящего. Видел? Зал небольшой, чуть больше пятисот мест. А продадут на пятьдесят-шестьдесят билетов больше, поставят приставные стулья, вот и неучтённая наличка. Ладно, по поводу машины поговорю.

Не занятый в первом отделении, Егор всё же заглянул в гримёрку и обнаружил там яростные дебаты. Оказывается, о рекламе Ивасюка Мулявин узнал поздно, когда уже не осталось времени репетировать. Мисевич убеждал рискнуть и начать с «У долі своя весна», Владимир Георгиевич думал с «Расскажи мне, отец», тщательно отработанной в Минске, но – на русском языке. Тут же отирался помощник худрука Волобуев, который, конечно, никому и ничем помочь не мог.

– Я хорошо помню «У долі своя весна», – заверял Кашепаров, ему вторил клавишник Пеня, кому выпадала основная партия.

– Ткаченко? – спросил Мулявин.

– Подхвачу... И сыграем не хуже, чем тогда в Киеве. Но прав был Ивасюк, мы слишком её упростили.

– Лучше просто, чем без неё, – не унимался Мисевич.

Мулявин обхватил голову руками, зажав уши и тем самым на несколько секунд отрезав себя от внешнего мира. Потом всем сделал знак молчать.

– Раз утверждённый список песен летит псу под хвост, ставим первое отделение на белорусских, из русскоязычных – только «Расскажи мне, отец» на музыку Ивасюка. Второе – «Весёлые нищие». Егор! Я сейчас набросаю список. Делаем вступление из «Крика птицы», потом пусть Андрей будет готов к «Чырвоной руже».

– Можно вспомнить Nie Spoczniemy из «Червоных гитар», что пели в Польше, – предложил кто-то, и тут взвился Волобуев:

– С ума все посходили? В Польше антикоммунистические беспорядки, военное положение! Забудьте! Никакой Польши нет.

Наверно, от всей Польши уцелела одна Анна Герман, если её пустили в выпуске «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» в новогоднюю ночь, а так – огромная дыра между СССР, Чехословакией, ГДР и Балтийским морем, усмехнулся Егор, но только внутри себя. Что любопытно, к его рождению в будущем от всей этой географии уцелеют лишь Польша и Балтийское море, окружающие социалистические государства растворятся в истории.

Получив список, правда, пока только первого отделения, Егор поплёлся к Медведко.

Андрей невозмутимо восседал у микшерского пульта, рассматривая публику, начавшую заполнять небольшой зал.

– Смотри! Они переиграли плей-лист!

– Нет проблем. Пока я жив, всё будет нормально.

Не раз наблюдая за его работой, Егор удивлялся. Понятное дело, тот давно привык к пульту, включая каждый кабель от инструмента или микрофона в один и тот же разъём. Тем не менее труд звукооператора впечатлял: он чётко выделял звук всех инструментов и вокал, устанавливал не только громкость, но и тембровую окраску, компрессию, распределял по каналам, чтоб звучание оставалось объёмным. У гитаристов регулировал предусиление гейном, чтоб обеспечить овердрайв в партиях рока. Во время исполнения звукач больше руководил ансамблем, чем сам Владимир Георгиевич.

– Андрей, если меня заберут, так сказать, в музыканты, кого найдут на моё место?

– Надеюсь кого-то натаскать себе на замену. Вижу – ты не рвёшься, и ладно.

– А Сафронов? Он какой был?

– Дениска? Рубаха-парень. Шебутной, заводной. Слух отменный, но пульт ему бы не доверил. Ненадёжный.

– Слышал краем уха, он кокс нюхал, – как бы между прочим бросил Егор, ступая на тонкий лёд.

– Кто тебе сказал?

– Вот так сразу и признаюсь. Кокс – это статья. Даже хранение. Это я тебе как студент юрфака заявляю. Но ему всё равно.

– Да. Бедному парню всё равно. Не, про кокс не слышал. Давал мне курнуть какую-то дурь в скрутке. Торкнуло, но не сильно. Он чаще меня баловался. Куда такому за пульт.

– Интересно, где брал?

– Не распространялся.

Во время первых гастролей Егор не торопился приставать с расспросами. На вторых уже вроде как вписался в коллектив, мог позволить более откровенные разговоры. И вот, сразу результат. Подозрение о наркотиках подтверждается.

На самом деле, Образцов преувеличивал вероятность неприятностей от наркоты вот прямо на ближайшем зарубежном турне. Вообще, люди 1982 года очень мало знали о действии наркотиков, в то время как коллеги-музыканты на Западе ширялись массово, смерть от передоза считалась чуть ли не нормальной составляющей профессии. Сто процентов, тот же Мулявин, нюхнув кокаин, взбодрится, но его вряд ли потянет нести чушь в микрофон. Что касается последствий, дороги в один конец от лёгких наркотиков к тяжёлым, то для артистов в любую эпоху дела складывались особенно плохо. Все проходят пик звёздности, все тяжело воспринимают нисходящую фазу. Многие пытаются подстегнуть творчество наркотой. Или глушат душевную неустроенность. В 1980-е годы в СССР было принято спиваться, а не ловить приход. По крайней мере, за хранение водки не предусматривалось ответственности, как за хранение наркоты.

Наконец, зал наполнился и переполнился. Какое бы ни было неприятие «москалей», авторитет «Песняров» сработал. Плавно погас свет, прожекторы выхватили сцену. Володя Ткаченко вышел к самому её краю.

Егор видел, как Андрей переместил от себя движок гейна, а громкость отрегулировал, как только зазвучала первая струна.

Проигрыш из «Крика птицы» был, если не смущаться каламбурчика, беспроигрышным, современным и, наверно, вызывал бы шок у ревнителей «чистого» советского искусства и персонально Тихона Хренникова, бессменного председателя Союза композиторов СССР, назначенного на эту выборную должность лично Иосифом Сталиным. Хренников пронёс верность сталинизму через «оттепель», «застой» и «перестройку».

Затем вышел Мулявин. Говорил он по-русски.

– Друзья! Для нас большая честь выступать в древнем Львове, в мире музыки он связан с именем Владимира Ивасюка, нашего товарища, коллеги, прекрасного человека и композитора, автора «Червоной руты».

– «Червону руту» давай! – донеслось из зала.

Голос кричавшего был настолько силён, что соперничал с усиленным через микрофон.

– С уважением к памяти Володи скажу, что нам он не доверил эту песню, а поступить против его воли совесть не велит, – выкрутился Мулявин. – Мы ещё споём произведения вашего земляка, а пока – наш ответ «Червоной руте». «Чырвоная ружа»!

– Музыка Владимира Мулявина, слова народные, – добавил Кашепаров.

Композиция в среднем темпе, в общем-то не характерная для «павольных спеваў» из основного репертуара «Песняров», была отлично встречена публикой.

Зал завёлся. Когда Мулявин в конце шесть раз повторял «Чырвоная Ружа», зал начал подпевать. Егор выделил зычный баритон того мужика, кто требовал «Червону руту». Замену зритель принял.

И только потом, на разогретый зал, «Песняры» запустили «У долі своя весна». Егор, раньше её не слышавший, не мог взять в толк, отчего сыр-бор. Песня прозвучала мило и при этом настолько простенько в музыкальном отношении, что казалась исполненной каким-нибудь вокально-инструментальным ансамблем областного дома культуры. Из этого материала можно было выжать намного больше! Странно, что чутьё изменило Мулявину^[41].

Но – ничего. По выражению из будущего, пипл хавал. Аплодировали долго, даже вставали.

– А представь, как хлопали бы, если б Мулявин крикнул в микрофон «слава Бандере», – съехидничал Андрей.

Потом сыграли «Расскажи мне, отец» Ивасюка, спели по-русски.

Публика как-то посерьёзнела. У людей постарше выступила влага на глазах. Народ, замученный до почечных колик парадным официозом, умел отличать идущее от сердца от написанного по разнарядке композиторами-многостаночниками Хренникова.

Ивасюк не был членом Союза композиторов СССР. Мулявин в то время – тоже.

В перерыве, за минуту до окончания последней песни отделения, Егор побежал в буфет прикупить коньяк «Три звёздочки» Закарпатского завода. Возвращаясь, увидел оживление около продавца пластинок с автографами. Бизнес тронулся с мёртвой точки.

Рядом стояла девчушка, сжимавшая «Гусляра», лет шестнадцать-семнадцать на вид.

– Здесь купили? – спросил он и вдруг обратил внимание, что конверт чистый, без поддельных росчерков.

– Ні. У місті, – сообразив, что к ней обратились по-русски, тут же поправилась: – В городе покупала. Здесь дорого, десять карбованцев просят.

– И правда, дорого. Спекулянты проклятые. Хочешь, подпишу? Но я в записи «Гусляра» не участвовал, играю только во втором отделении, в «Весёлых нищих».

– Вы – песняр? – тёмно-карие глаза расширились от удивления.

– Да! И вот доказательство, несу за кулисы, – он продемонстрировал бутылку коньяка вместо мандата. – Всех не обещаю, но... Давай так. Кашепаров подпишет точно. И ещё – кого перехвачу на бегу.

Егор велел ждать у служебного выхода по окончании первого концерта. Пока девочка колебалась в раздумьях, выхватил пластинку и убежал. Автографы получил легко, в том числе мулявинский – за сообразительность и расторопность при покупке коньяка.

Второе отделение прошло как по маслу, подготовленное первым. «Весёлые нищие» зашли легко.

Егор, конечно, волновался, исполняя вместо Ткаченко гитарную партию и аккомпанируя словам:

Получилось неплохо. Но только смущался, когда Мулявин представил его как автора музыки. Красть – нехорошо. А когда хвалят публично за украденное – ещё и стыдно.

Но люди ко всему привыкают. Даже к стыду.

По окончании второго отделения Егор накинул пальто на концертный костюм и, не снимая парик, отправился к служебному выходу.

– Чей «Гусляр»?

Кареглазая в чёрной вязаной шапочке с брошью в виде серебряного трезубца растолкала небольшую стайку молодых людей.

– Спасибо! Я уж не ждала, что выйдете. Не узнала вас на сцене в парике, думала – обманул.

– Зачем о людях думать плохо?

В свете уличных фонарей она рассмотрела автографы.

– Мулявин... Правда – Мулявин! А остальные?

– Кашепаров и Дайнеко.

– Уи-и-и!!! – она очень смешно пискнула и подпрыгнула на месте.

Их окружили, там были в основном девушки студенческого возраста, парней всего двое или трое, скорее всего – сопровождающие своих подруг. Кто-то совал диски-миньоны, кто-то блокнот с ручкой, просили автографов. Конечно, это было очень далеко по сравнению со зрительским психозом, наблюдавшимся в Ярославле и Костроме, но всё же Егор в который раз ощутил на себе отсвет славы «Песняров».

– Друзья! На концерте прозвучала единственная моя кантата «Когда бесцветна и мертва...» на слова Бернса, где я аккомпанировал на гитаре, её нет ни на одной из пластинок. Я не вправе подписывать конверты с дисками.

– Но вы же – песняр? – спросила обладательница «Гусляра».

– Совсем немножечко...

Она решительно сунула диск обратно, с ним – шариковую ручку.

– Напишите, будьте ласкаві: «Веронике на память от песняра...» Как вас зовут?

– Ну вот, вы меня и разоблачили! Настоящих песняров все знают по имени, фамилии и исполняемым песням.

Ребята засмеялись.

Он подписал «Веронике на память от Егора Евстигнеева». Потом Оксане, Марии, Софии... Имена остальных не запомнил.

Наконец, раздался вопрос, даже странно, что он прозвучал только сейчас:

– В какой гостинице вы остановились?

Спрашивающая выглядела эффектно. Глаза тоже карие. Зовущие. Черты лица тонкие. Фигурка подчёркнута шубкой, перетянутой в талии пояском. Каштановые кудри рассыпались по плечам. Лёхе точно бы приглянулась. А ему самому? Да!

И одновременно – нет.

Последние часы, проведённые с Настей, что-то изменили.

Рыжая девочка – на разрыв между чувствами и семьей. И, похоже, готова пожертвовать всем ради отношений. Даже поругаться с мамой, предпочитая «хлопа».

Это – любовь?

Очень многие называют любовью куда меньший накал страстей.

Изменять ей он не хотел. Даже не ради самой Насти. Ради себя, собственной внутренней душевной гигиены.

Поэтому ответил львовской красавице как можно деликатнее:

– Прошу прощения, не запомнил названия гостиницы, нас привозят и увозят организаторы. Всем спасибо, всем счастливо!

И он с чувством сожаления проскользнул в служебный вход мимо неприветливого вахтёра. Когда ещё посидит с такими вот пацанами и девушками, споёт им под гитару? Начнётся коловращение концертов, и к вечеру будет уставать настолько, что уже не до посиделок.

Второй концерт прошёл более гладко. Учитывая малый интервал между ними, какие-то четверть часа, зрители, пришедшие на последний сеанс в 21–00, пересекались с выходящими с девятнадцатичасового и, получив оптимистический отзыв, шли в дворец культуры с лучшим настроем. «У долі своя весна» прозвучала увереннее. А ещё Егор заметил в первом отделении серьёзного юношу с длинными усами, похожими на мулявинские, державшего на коленях точно такую же «Весну-202» и микрофон в ладошке.

Лет за десять до этого, по слухам, «Песняры» прекратили концерт, запретив записывать его какой-то местной телевизионной студии во время гастролей по Центральной России, разгорелся скандал, и коллектив несколько месяцев колесил только по белорусским районным домам культуры и колхозам имени Ильича, и лишь через полгода был помилован.

К частным записям относились не столь болезненно. Тот же Владимир Высоцкий завоевал всесоюзную популярность именно благодаря «нелицензионным» магнитофонным лентам. Выступления переписывали друг у друга много раз, пока хриплый голос певца-поэта звучал ещё более-менее отчётливо.

Из любопытства Егор распаковал свой магнитофон, в спешке отъезда не опробованный. На кассету после L'Estaca записал «Когда бесцветна и мертва...», намереваясь прослушать в гостинице.

Когда садились в автобус, Юра оттащил его за локоть.

– Идея с продажей пластинок из машины – гениальна! Продали всё, что я им дал, выносил дополнительно. Егорка, надо ещё докупить, так и до половины гастролей не хватит.

– А кто распишется?

– Придётся мне самому...

Когда выходили из автобуса, у входа в гостиницу стояла та же девушка с непокрытой головой и пышными волосами, что была около служебного хода ДК. Не обязательно она лично тебя ждёт, внушал себе Егор, отгоняя соблазн позвать её. Не исключено, использует его как пропуск, чтобы ввинтиться внутрь и повиснуть на шее Дайнеки или Мисевича. Фронтмены всегда на виду, именно они вызывают пароксизмы вожделения у поклонниц. Тот же Паливода, основной автор музыкального решения «Весёлых нищих», мало заметен во втором ряду, до пояса закрытый клавишным инструментом.

В номере включил запись. Стало смешно до неприличия. Действительно, у судьбы своя весна. В данном случае – «Весна-202» Запорожского завода «Искра». Понятно, почему не предусмотрено встроенного микрофона, он записывал бы главным образом шум лентопротяжного механизма. Качество звука было, скажем мягко, не Hi-Fi.

L'Estaca, скопированная на японском двухкассетнике, несколько отличалась качеством, но...

А ещё молодой организм переживал нездоровое возбуждение, пылающие взоры западенских тёмноглазых красоток сказали своё слово. Егор посмотрел на часы. Захотелось позвонить Насте. Но уже поздно. Теперь – только с утра, перед выездом в дворец культуры, ближайший концерт начнётся по потогонному графику в двенадцать дня.

* * *

В этот поздний вечер вторника, 2 марта, Егор зря беспокоился, что кого-то разбудил бы в одной из квартир на улице Калиновского в городе Гродно. Тяжёлый разговор затянулся за полночь.

Что не позвонил – хорошо. Только подлил бы масла в огонь.

– Настя! Понимаешь ли ты, что Егор – совсем не тот человек, за которого себя выдаёт? – задала тему Екатерина Вацлавовна.

Семья сидела за обеденным столом в кухне. После перепланировки она увеличилась по площади и позволила вместить чехословацкий гарнитур с блестящими дверцами, хромированными ручками и матовой рабочей поверхностью. Таких на всю Гродненскую область завезли не более двух дюжин.

Старшая из двух дочерей колупала вилкой дефицитную деликатесную рыбу, очень вкусную, но нельзя было позволить себе набрать хоть один лишний грамм в ожидании Егора. Тому, вне всяких сомнений, нравилось, что его девушка такая изящная, стройная, лёгкая, её приятно кружить на руках и сажать на колени.

Что касалось «не тот человек», Настя припомнила свои шутливые подозрения по поводу «американского агента». Никакой он не агент. Просто – равнодушный к языку, истории и культуре родной республики. И таких, увы, большинство. Чудо, что ей, а в какой-то мере и благодаря «Песнярам», парня удалось немного расшевелить. Порой что-то напевал из песняровского на беларускай мове, правда – с ужасающим произношением.

Но упрёк был брошен, надо отвечать.

– Мама, он мне нравится такой какой есть.

– А какой? – вкрадчиво спросила та. – Он вообще – кто? Студент? Юрист? Милиционер? Музыкант? Или спекулянт?

– Всё вместе. Про спекулянта не поняла.

– Не поняла? За два месяца? А вот я сразу заметила, – торжествующе подняла палец Екатерина Вацлавовна. – Когда в субботу убиралась в вашем хлеву, обнаружила на полочке тысячу рублей! Тысячу! Даже мы, респектабельная и обеспеченная семья, никогда не храним дома больше пятисот, остальное на книжке.

Яна хихикнула, но замолчала под строгим взором мамы.

– Одежду вашу развесила аккуратно, кое-что погладила. Представь, у него дорогой импортный спортивный костюм, только с нашивкой «Динамо». Кеды китайские, зато кроссовки – фирменные, раз в пять дороже его стипендии.

– Ужас! – Настя отодвинула рыбу недоеденной. – Огорчу. Он за спортивное не заплатил ни копейки. Егор – чемпион «Динамо» по боевым единоборствам, амуниция ему выдана через спортивное общество к соревнованиям. Так что к его ипостасям «комсомолка, спортсменка и просто красавица» добавь: он – белорусский Брюс Ли. Не знаешь его? Китайский чемпион по всяким там карате.

– Кроме спортивного, у него имеется очень скромный костюм с комсомольским значком. И одновременно вещи дорогие, фирменные. Когда приехал с гастролей и тебя, дочка, не застал, тут же куда-то убежал и скоро вернулся с целой сумкой дорогих вещей. Кожаный пиджак, куртка, две пары брюк, обувь, роскошный свитер. В Гродно всё это можно было бы продать не меньше чем за тысячу!

– Мама! – щёки Насти начал заливать гнев, даже веснушки растворились на его фоне. – Я пустила тебя без спросу в квартиру Егора, а ты устроила форменный обыск в его вещах? Пересчитывала его деньги?! Как тебе не стыдно?

– Дурочка! Для тебя стараюсь. Подумай: откуда у него столько денег? И я слышала: ему обещают открытку на новые «Жигули»? Или тебе вшистко едно?

– Нет, не всё равно. Егор старается. Он не сделал мне предложения к свадьбе, но я вижу: вьёт гнездо. Справлялся, как стать в очередь на кооперативную квартиру, государственную ждать лет двадцать. Для этого ему придётся несколько раз съездить с «Песнярами» в гастрольные туры, накопить и на кооператив, и на машину, наверно – придётся влезть в долги. Пока не обеспечит нас всем, какая мы семья?

– Но вы же живёте как семья, – вставил отец. – Может, просто встречались бы, как мы с твоей мамой в молодости?

– Другие времена, другие нравы. Я – не девочка, он – не мальчик. Мы хотим быть вместе, и мы вместе. Построим общее будущее или разбежимся.

– Цо то бендзе... – горестно вздохнула Екатерина Вацлавовна, прижав ладонь ко лбу. – Пойми, цурка моя, в нашей стране большие деньги не делаются сразу. Высунешься – и сразу получишь по голове. Всё нужно аккуратно, постепенно, шаг за шагом, без ненужного риска. Как у нас с твоим папой.

– Ну да, – Настя оценивающе глянула на обоих родителей, взвешивая следующую фразу, затем выпалила: – Папа мой очень хороший, но немного скучный. Не поёт с «Песнярами», не ловит убийц и не разбивает кирпичи ладонью. Зато умеет десять лет копить на «Жигули». Не обижайся, па!

Тот опешил, потом засмеялся, а его половина оскорбилась до глубины души.

– Вот! Вот то, о чём я говорила. Настя, приезжавшая домой осенью после картошки, и январская, после сессии, это как два разных человека. Влияние Егора на неё просто ужасно! Муж! Если мы позволим продолжаться безобразию и дальше, то окончательно потеряем старшую дочь.

Тягостный разговор продолжался, набирая обороты и повышая накал эмоций. Через полчаса Екатерина схватилась за сердце. В полвторого ночи приехала «скорая». Доктор велел ассистенту сделать укол и отказался оставить женщину дома. Он не был уверен – это ординарный приступ или всё же микроинфаркт, требовалось как минимум снять электрокардиограмму.

«Скорая» увезла женщину в областную больницу, а Настя подверглась атаке сразу с двух сторон, от отца и сестры. Оба втолковывали: пусть мама сто раз не права, но она – мама, и с ней следовало мягче.

Обвинённая в жестокосердии, девушка ушла рыдать в свою комнату, а её папа принялся обрывать телефоны знакомых, невзирая на ночь, чтобы выйти на врачей областной клиники и обеспечить особый уход.

То, что Екатерина Вацлавовна сама себя накрутила до сердечных спазмов, сейчас не имело никакого значения.

Глава 18

Львов, стоящий на холмах и плохо чищенный, не очень подходил для утренних пробежек. Поблизости от гостиницы обнаружился чахлый скверик с по-зимнему голыми деревьями. Пожертвовав частью бегового времени, Егор забежал в него и около получаса потратил на упражнения, провёл бой с тенью, проверил растяжку, забросив ногу на скамью, и только после этого вернулся в гостиницу.

Вчерашняя красотка в шубке выпорхнула из дверей номера кого-то из «Песняров». Успела навести марафет и совсем не выглядела помятой, скорее – наоборот. Узнав Егора, подмигнула ему и поцокала каблучками сапог к лестнице.

Если кому-то из парней требовался допинг для творческого толчка, то девушка сделала доброе дело.

Конечно, молодёжь из Западной Украины куда охотнее ломилась бы на концерты и в гостиницу к зарубежным исполнителям, но кто их пустит? Карел Гот, Дин Рид и с десяток подобных им музыкантов не могли охватить весь СССР, да и платить им пришлось бы хоть какой-то, но валютой. Поэтому отечественные группы были практически вне конкуренции.

Дёмин только проснулся и потягивался на койке. Егор мог засвидетельствовать: осветитель эту ночь провёл в одиночестве.

– Вставай! Скоро завтрак.

– Завтрак. Концерт. Концерт. Обед. Концерт. Концерт. Ужин. Спать. Так и жизнь пройдёт, – философски заметил тот.

– Ну, кому как. Денис вот не проснулся.

– Фу! Решил мне с утра настроение испортить?

Даник встал и принялся одеваться.

– Дело не в тебе. Но как-то вдруг задумался: я взят на место покойника. Это всё равно, как за покойником штаны донашивать.

– Дважды в одну воронку снаряд не падает, – глубокомысленно заметил Дёмин и отправился в туалет, из-за двери донеслось молодецкое журчание. – Дениска шалопай был, – продолжил он, выходя. – Ты вроде как серьёзнее.

– Правда? И в чём шалопаистость?

– Покуривал. И не только табак. Язык как помело. Болт доставал из штанов при виде любой бабы.

– Слушай... А Волобуев тогда – что? Он же вроде пастуха над нами. Чего Дениса не приструнил?

– Волобуев, скажу тебе по секрету, который все и так знают, он – пустое место. Никогда и ни во что не вмешивается. Может только пять копеек вставить про бдительность и благонадёжность. Наверно, обо всём увиденном стучит по инстанции выше, и там делают глубокомысленный вывод: мало того, что Дёмин и Бернштейн – евреи, так ещё и чем-то недовольны. В загранпоездку не пускать, в погранзону на Камчатке не пускать, сидите себе по синагогам и сопите в две дырки. Знаешь анекдот? Едет негр в трамвае и читает Тору. У него спрашивают: тебе мало, что ты негр?

– Ха-ха три раза. Даник, а кто Дениса обнаружил?

– Тот же Волобуев. Он с ним на двоих комнату делил. Гостиницы в Горьком на всех не хватило, нас, второсортных, поселили в общагу.

– И что, Сафронов не поделился с гэбистом девушками?

– Опять ты не в ту степь, – присев на кровать, Демин натянул брюки и принялся шнуровать ботинки. – Волобуев с нами нечасто, но ездит, и ни разу никто не видел, чтоб привёл в комнату бабу.

– А сейчас вышла одна. Из одиночных номеров, от вокалистов.

– Красивая? И только одна? – Даниель хихикнул. – Ты решайся. Или будешь тянуть с женитьбой, как Дайнеко, а его больше всех осаждают девицы, завидный жених. Или окольцуешься, а потом начнёшь изменять жене в каждом городе, где останавливаемся.

– Что, все так?

Он снова хихикнул.

– Ну... Не, не все. Муля другой. С первой женой, Кармальской, у него настоящая любовь была. Второй брак, очень короткий, получился каким-то недоразумением. А Света держит его клещами. Как в Мексику отпустит, не представляю.

– Дань, давай расскажи про Сафронова, и пойдём.

– Рассказывать особо нечего. Девицы в тот вечер у него мы не видели. Женилка, наверно, стёрлась, поди – не железная. Волобуев куда-то уходил по своим совсекретным делам. Утром будит нас, я в соседней комнате спал, Денис не дышит. Морда белая такая...

– У Дениса?

– У Дениса тоже белая, с желтизной, только край уха синий, где кровь собралась. У Волобуева – как бумага. Говорил, что вернулся, а Сафронов лежит в блевотине и мёртвый. Сука тот Волобуев, если по-хорошему разобраться. Мы все не святые, иногда надираемся. Но следим друг за дружкой. Если бы гэбешный гандон не шлялся где-то всю ночь, а остался в номере и услышал, что Денис метнул харч, повернул бы его мордой вниз, и все дела. Готов? Пошли.

– Пошли. Слушай, а Денис только курил или ещё нюхал?

Дёмин замахал руками.

– Не хочу даже слышать об этом. Что-то говорил, предлагал, но я же себе не враг! Лучше Серёгина расспроси. У них какие-то шахер-махеры крутились. Но меня не вмешивай, хорошо?

Дёмин был прав, та девушка оказалась не единственная. Ещё две милахи практически одновременно покинули комнаты песняров.

– Девочки, в следующий раз к нам заходите! – позвал Даниель, утрируя еврейский акцент.

Одна втянула голову в плечи и ускорила шаг, вторая обернулась и приветливо помахала рукой. Правда, рассмотрев Дёмина, на голову её ниже, тоже засеменила к выходу.

Егор, отключившись от созерцания фрагмента стройных ножек от сапог до обреза короткой юбки, начал обдумывать услышанное.

Волобуев точно не был заинтересован в смерти Сафронова. Тот – его единственный стукач, незаменимый, когда куратор не катался на гастроли с «Песнярами». Сравнительно надёжный, потому что удерживался не на «социалистическом правосознании», а на обыкновенной компре, гэбист в любой миг мог его прищучить за хранение наркоты.

Как только прозвучало слово «нюхать», Дёмин замахал ластами. Не отрицал, просто ушёл в позу «моя хата с краю». То есть косвенно подтвердил.

Как ни грустно признать, версия несчастного случая несколько окрепла. Если усопший накануне кончины принял и дурь, и алкоголь, то мог быть настолько в отключке, что не ворочался, когда рвотная жижа заполнила рот и носоглотку.

Бррр... Благородная смерть, ничего не скажешь.

Судя по рассказу о бледности Волобуева, тот ни разу не обрадовался случившемуся. Отчего допустил? Коль Денис ушёл в загул, неужели так необходимо было оставлять его одного? И что стоило предупредить хотя бы Дёмина – проследи...

А где находился и что делал Серёгин?

После завтрака заказал разговор с Гродно. Соединили за пять минут, хитрый подкуп с пригласительными для телефонисток действовал.

Ответила Яна, советовала пока больше не звонить. Екатерину Вацлавовну госпитализировали с сердечным приступом, папа с Настей поехали в больницу.

– То есть обстановка у вас...

– Как говорит школьный военрук, приближённая к боевой. Не волнуйтесь! Не впервой. Мама поволнуется и остынет. Егор!

– Да?

– Я буду поступать летом в Минск, в Институт иностранных языков, первый курс плохо обеспечивают общагой. Как вы думаете, комнату или квартиру сложно снять?

– В начале учебного года непросто. Думаю, решим проблему. Я к первому сентября должен вернуться из гастролей, обращайся.

По крайней мере, младшая сестра на его стороне. Или в состоянии дружественного нейтралитета.

С допросом Серёгина Егор предпочёл не спешить, глубже ввинтиться в схему с дисками.

Юру, начиная с гостиницы и потом в ДК, по очереди осаждали разные товарищи, толстенькие, солидные и с портфельчиками, стопудово не имевшие никакого отношения к Укрконцерту. Они наперебой обещали золотые горы, если «Песняры» в паузе между фондовыми выступлениями заглянут к ним. Большинство из них Юра послал и лишь один раз достал из портфеля бланк с уже оттиснутой печатью.

– Продал нас, рабовладелец?

– Кто бы говорил! Кроме концертной ставки, получишь ещё минимум десятку-другую с продажи пластинок. Плюс авторские! Уедем из Львова, Мулявин «У судьбы своя весна» заменит на «Русский лес». На круг поднимаешь больше того же Кашепарова, жук. А ещё жалуешься!

– Бедному еврею всегда мало. Слушай, до начала час остался. Где здесь какой-нибудь центральный универмаг, чтоб пластинок подкупить?

– Тоже мне нашёл коренного жителя Львова! Не знаю, ищи сам. Опоздаешь к началу, не проблема, ты всё равно в первом отделении не нужен.

Он отделил сто рублей четырьмя сиреневыми бумажками от хорошей стопки купюр. Та наверняка пополнилась благодаря договору на концерт в сельском клубе.

Не теряя ни минуты, Егор отправился в центр города.

Украинские надписи были с большего понятны, но ни одна из них не гласила: «Тебе за дисками для спекуляций – сюда».

Люди, услышав русскую речь, или молча отворачивались, или отвечали невнятно, односложно. Помог лишь таксист, махнувший рукой прямо и сказавший, что там через два квартала есть подходящий магазин. Предлагал отвезти, но пару кварталов проще было пройти пешком. Заодно полюбоваться красотой Львова.

Он практически не пострадал в войну, в центре сохранилось много церквей и костёлов, целые улицы, помнившие век девятнадцатый и даже, наверно, восемнадцатый. На весь этот архитектурный музей под открытым небом падали снежинки, и грустно было, что в погоне за количеством концертов не остаётся времени осмотреть места гастролей. Побывал, получается, лишь проездом. И ничего не увидел.

В магазине под вывеской «Музика» выбор был неплохой, «Песняры» оказались представлены тремя дисками, Егор выгреб их все – штук тридцать.

– Навіщо стільки? – удивилась женщина на кассе.

– Так... гэта... Мы з Беларуси. Экскурсия. Вось на канцерт «Песняров» пойдзем, автографы брать, – с ходу придумал Егор, коверкая мову и отчаянно не желая походить на москаля.

По-белорусски он говорить не умел и остро жалел, что рядом нет Насти или кого-то из филологинь с четвёртого этажа. Продавщица запросто могла включить какую-то советскую глупость вроде «в одни руки не более трёх штук», не устраивать же скандал.

Но кассирша отнеслась с пониманием. Сказала на вполне чистом русском:

– Сегодня «Песняров» хорошо берут. С вас 78 рублей 30 копеек.

Рассчитавшись, он вышел на заснеженную улицу.

Если здесь и процветали обещанные Волобуевым национализм и русофобия, то тихие. Никто не набрасывался со словами «стой, москальку, ти вже приїхав» и не пытался затеять драку.

Но всё равно чувствовал себя неуютно. И с облегчением сматывал шнуры на следующий день перед отъездом.

Маршрут тура пролегал через Ровно, Житомир и Киев. В киевском Дворце спорта Серёгину впервые не удалось договориться о распространении пластинок. В фойе их продавали сразу в двух точках, с самыми «настоящими» автографами, не прибегая к услугам минчан.

Наблюдая за успешным бизнесом конкурентов, Юра заметил:

– Вот до чего несправедлива судьба! Вы будете надрываться перед огромным залом, знаю – он высасывает нервы и кровь до капли, а получите ровно столько же, как и за сельский клуб под Житомиром. А ещё и сидим без выручки от пластинок, сможем ли их продать на востоке?

– Все деньги не заработаешь, – успокоил Егор. – Хорошо, что программа спокойная, два дня по два концерта. Парни чуть отдохнут.

– Отдохнут. А отдохнувшие начнут искать развлечений. Холодно, просто прошвырнуться по Крещатику до Бессарабки – не интересно.

– Скажи, мой предшественник именно так погиб? Накидался от скуки сверх меры?

– Какая скука! Там, на периферии, впахиваем что лошади. Наоборот, решил взбодрить уставших.

Юрий оглянулся вокруг и примолк. Егор, не желая упускать горячую тему, потащил его к остеклению.

– Ну и как Мулявин отнёсся, что Денис предлагал кокаин?

Выражение лица у Серёгина стало примерно такое же, как в тот день, когда узнал, что Егор в курсе его махинаций.

– Кто тебе сказал?!

– Наивный. Нас ездит двадцать пять – двадцать шесть человек. Думаешь, никто не проболтается? А что Сафронов покуривал – не скрывает практически никто.

– На хрена тебе?

– Спусти пар. Можно, конечно, вместо кокса предлагать герыч, но наркота – это не моё. Не сутенёрствую, не торгую детьми и оружием, если интересно. Но что происходит в «Песнярах», мне нужно знать хотя бы ради самосохранения. Мне будут предлагать кокс? Кстати, хоть раз бы попробовать!

– Пробуй, но не с нами. Я с Мулявиным с шестьдесят восьмого. Наркота в первый раз.

– Уверен?

Юра развёл руками.

– Не поручусь, что никто не ширялся вне коллектива. Но чтоб вот так, наш распространял – это точно первый и, надеюсь, последний раз.

– Почему же Дениса не попёрли?

– Скорее всего, вернулись бы в Минск и сказали ему «до свиданья». Мулявин волновался: если всплывёт, что среди нас завёлся распространитель наркоты, разразится скандал. На гастроли дальше Ляховичей не поедем.

– Значит, кто-то из ансамбля мочканул Дениса. Держал ему голову клювом вверх, чтоб захлебнулся. Случай неприятный, но по сравнению с кокаином – детская шалость, верно? Хорошо, что у меня алиби, даже не был с вами знаком.

– Лучше бы ты заткнулся.

– Считай, что заткнулся. Что не отменяет факта: среди нас возможный душегуб. Не смущает, что перед этими гастролями двое свалили из «Песняров» – Леня Тышко и Володя Николаев? Только не заливай мне про «иные творческие планы» у них, могли просто испугаться. А то напомню: если «Песняров» запрут в Минске, ты лишишься и продажи дисков, и взяток за внеплановые концерты, значит, больше всех заинтересован, – Егор притворно скривил лицо, проскрипев голосом Ярмольника из фильма «Тот самый Мюнхгаузен»: – Убийца!

Конечно, Серёгин никого не убивал. У него даже коленки подогнулись.

Наверняка можно исключить Мулявина, Пенкину. Кашепаров мухи не обидит.

Мисевич характером твёрд. Но киллер? Не в большей степени, чем Даниель, тот в силу еврейской изворотливости наверняка придумал бы более элегантный ход. Вне подозрений Бернштейн и Беляев, оба пришли позже, на роковые гастроли не ездили.

А что касается Тышко и Николаева, Егор о них не знал практически ничего и как-то проверить их причастность был лишён возможности.

Круг подозреваемых всё равно оставался около двух десятков. Конечно, если бы по горячим следам следственная бригада начала трясти всех, сличая малейшие неточности и нестыковки, уже через два-три часа наступила бы ясность. Но никому это не было нужно. Потому – ни уголовного дела, ни исследования биологических образцов, ни вещдоков. Нет дела – нет и последствий.

Или всё-таки несчастный случай?

А если киллер, каким бы предосудительным ни выглядел его поступок, исполнил роль «санитара леса» и спас репутацию «Песняров» ценой человеческой жизни, тот же Образцов скажет – нормально. Больше подопечным пятого управления никто и ничем не угрожает, пусть с богом катят хоть в Гондурас.

Допустим, не угрожает. Но преступник, убивший и оставшийся безнаказанным, при случае запросто убьёт в следующий раз, причём каждый новый эпизод будет даваться легче.

Поэтому альтернативы нет – надо копать дальше.

* * *

На второй день пребывания в Киеве трубку, наконец, взяла Настя. Яна была в школе, отец на работе, а Екатерину Вацлавовну все ещё не выписали.

Он впервые слышал её голос после расставания в Минске, даже поздравление с 8 марта передавал через сестру, и голос был грустным.

– Ты не вернулась в Минск через неделю.

– Съезжу забрать вещи и написать заявление о переводе на заочное.

Егор прижался лбом к холодному стеклу кабинки.

– Значит, она допрессовала тебя.

– Дело не только в ней. Во всей семье. Мы знаем, что мама вела себя как идиотка. Но представь: она бы по дурости сиганула из окна и осталась с переломанными ногами. Мы бы отвернулись от неё? Нет. Потому что она все равно нам мама, папе – жена. Они венчаны в костёле. Тебе не понять, а у нас это кое-что значит.

– Даже не берусь понимать. С заочкой проблем не будет?

– Кое-что досдам, меня зачислят сразу на пятый курс. Закончу в том же 1983 году. Статус отличницы иногда полезен.

Повисла пауза.

Наконец, он спросил:

– Когда закончатся гастроли, мне приезжать к тебе в Гродно?

– Конечно!

– Мне тебя не хватает.

– Егор! Мне тебя тоже не хватает, и я очень-очень скучаю. Но обстоятельства иногда выше нас.

С почты он брёл как в воду опущенный. Почему-то именно в последнюю неделю февраля, перед отъездом, он особенно ощутил, что Настя ему нужна.

Не потому, что обслуживает-обстирывает. С этим справилась бы приходящая тётка рублей за сорок-пятьдесят в месяц, на Настю по мелочам он тратил не меньше.

Не потому, что секс-бомба в постели. Та же Элеонора, можно не сомневаться, не страдает отсутствием опыта. Не говоря о том, что можно выбрать какую угодно из поклонниц «Песняров».

Важнее другое.

Настя его понимала. Даже недосказанное. Умело обходила болевые точки. Всегда прощала промахи, пока плохо ориентировался в обществе 1982 года. Доверяла и пользовалась доверием.

Этого на раз-два не заменишь.

На душе скребли кошки размером с тигра, остро контрастируя с окружающим миром, оживающим после зимы.

В середине марта поветрие весны коснулось Киева, выглянуло солнце. Люди на улице улыбались, русский язык звучал куда чаще украинского, даже речи не шло, чтоб тебя не обслужили за «москальство». После двух концертов первого дня во Дворце спорта весь состав «Песняров» повезли на банкет, присутствовало городское начальство и чины из Министерства культуры Украины, звучали тосты за дружбу народов, за Советский Союз, единый и могучий. Егору казалось, что Киев 1982 года имеет больше общего с Минском, чем с Львовом.

Сбой в продажах пластинок, в отличие от впавшего в меланхолию Юрия, его не особо волновал, пока шли поступления с «Вераса». Вообще, мир позднего социализма поражал изобилием возможностей заработка, как бы противоправных, но практически не наказуемых. С деньгами пока проблем не было. По крайней мере, выплаты за дом, приведение его в божеский вид и покупка автомобиля вполне вписывались в бюджет. Но...

– Егор! – ворвался в его думы голос Светланы Пенкиной, догонявшей быстрым шагом. Несмотря на беременность, уже немного заметную, она сохраняла живость. – Сорок минут до репетиции. Владимир Георгиевич просил не опаздывать.

– Светлана Александровна! Я вам сейчас огромный секрет открою. Владимир Георгиевич ни разу, повторяю – ни разу... Не просил меня опоздать.

– Баламут! Иди уж. Ему нравится, как ты подхватил бас-гитару. Не верится даже, что только в руки её взял.

Он ускорил шаг, но не стал обгонять Пенкину, отобрав у неё сумку с какими-то покупками.

– Вам не тяжело ездить?

– Тяжело. С каждой неделей больше. Но что поделать? Ребёнок внутри меня и ребёнок рядом со мной. Присмотри за ним в Мексике.

– Наверно, вы всех об этом просите?

– Всех, – призналась она. – И все понимают. Потому что «Песняры» – это Мулявин. Вас всех можно заменить, хоть Кашепарова, Дайнеко, Мисевича и Пеню – сложно.

– А без Мулявина мы только повторим им созданное и заложенное, и этот запас прочности со временем сойдёт на нет.

– Хорошо, что и ты понимаешь. Но скоро уйдешь, к сожалению, – Светлана Александровна улыбнулась с грустинкой. – Я чувствую. Ты себя не нашёл.

– Вы меня гоните?

– Не фантазируй. Просто ты мучишься из-за слишком большого отставания от наших ведущих. Если хочешь удержаться, не спеши и просто делай то, что говорит Володя.

Именно это он делал на репетиции, подыгрывая на бас-гитаре «Весёлых нищих», «Русский лес», а ещё томба-томба-томба, пообещав приличный вариант слов в апреле.

В конце концов, и с Настей ничто не потеряно. Надо снова ехать в Гродно. Трудно поверить, что она найдёт в себе силы всё перечеркнуть из-за материнского каприза.

Вот только отношения на два города трудны и недолговечны.

Когда присел на стул, пропуская композиции, в которых не участвовал, рядом снова опустилась Пенкина. У Егора шевельнулось подозрение, что утренняя встреча, когда он забрал и помог донести сумку, пусть нетяжёлую, и разговор с какой-то долей откровенности, подтолкнули Светлану немного открыться. Ей непросто, с музыкантами приходится поддерживать дистанцию, играя роль мулявинского опричника. С ним – легче, слишком низок статус Егора в коллективе.

– Володя снова выкладывается, – заметила Пенкина. – Не даёт отдохнуть ни себе, ни вам. А как поедем на Донбасс, начнутся концерты по четыре в день. Володя не молод, а остальные не хотят ему делать скидку, у всех на уме – как бы побольше заработать. И Юра старается, собирает заявки. Но нельзя так на износ!

– Слышал, в Мексике будет проще? Там больше двух концертов не дают.

– Там жара. На Кубе зимой, и то... А меня с вами не будет.

– Заботитесь, кто будет следить за Владимиром Георгиевичем?

– Естественно! Он такой увлекающийся. Не любит отказывать людям. Текила польётся рекой.

– Ну, поедет же, наверно, наш штатный полицай Волобуев. Вот он пусть и следит.

– Волобуев? Ты смеёшься? Он за Сафроновым не мог уследить, хоть жил с ним в Горьком в одной комнате.

– Вроде бы, говорят, он уходил, когда с Денисом случилось несчастье.

– Уходил. Мне Медведко рассказывал. Часа в четыре ночи вышел покурить, видел, что Волобуев куда-то свалил. Остался бы и позаботился о пьяном, как все мужики делают. Недотёпа был бы жив.

«Ориентировочное время смерти – с двух до трёх часов ночи», значилось в протоколе.

Поскольку тело Сафронова осматривали утром около восьми, по окоченению и характеру трупных пятен время смерти устанавливается с достаточной точностью и при поверхностном обследовании на месте происшествия.

Даже если Волобуев смылся не в четыре, а в четвёртом часу, всё равно уходил, зная, что за спиной – бездыханные останки его агента.

Запаниковал?

Как минимум надо ещё раз расспросить Андрея.

Тоска из-за разговора с Настей никуда не исчезла, но слегка потеснилась из-за другой эмоции – азарта охоты.

Глава 19

Глядя на уносящиеся вдаль неприглядные пейзажи окраин Донецка, Дайнеко заметил:

– Пацаны! Знаете, как называется первый город в Никарагуа, куда мы поедем после Мехико? Хуегальпа. А сейчас мне кажется, мы уже приехали в Хуегальпу. Досрочно.

Бесконечный унылый частный сектор, голые деревья, ещё месяц обречённые стоять без первых листиков, грязный чёрный снег и прочие достопримечательности столицы Донбасса наводили тоску, особенно после аккуратного столичного Киева и лубочно-старинного Львова. Правда, пассажиры автобуса Укрконцерта, тащившегося впереди МАЗа с аппаратурой, не видели пейзажи другого Донецка, второй половины 2014 года, когда по нему со всей пролетарской ненавистью отработала украинская артиллерия. Кроме одного пассажира, видевшего репортажи из прифронтового Донецка по телевизору. Самого Егора никогда не тянуло в горячие точки.

Всё же разруха от фугасов хуже, чем от бедноты.

– Вражеские голоса говорят, что где-то тут испытывали ядерный заряд для прокладки подземных проходов.

– Если и испытывали, то звучит глупо, – возразил кто-то сзади. – После взрыва остаётся шаровидная пещера с очень прочными стенками и высокой радиацией. Кто же туда погонит шахтёров?

Многие из состава «Песняров» имели непрофильное образование, в том числе техническое, и разбирались не только в музыке.

Впереди, затылком к Егору, сидел Волобуев. Наверно, именно его присутствие не позволило развивать тему, взятую из «голосов».

Ансамбль опять разделили, элита получила приличный отель, плебеев привезли к очень старому трёхэтажному зданию на улице Постышева.

Оно считалось гостиницей, но некоторые общаги, где приходилось ночевать во время гастролей, выглядели приличнее. На комфорт мало кто обращал внимание. Шахтёры имели неплохой по советским меркам заработок. Сами, как и их семьи, были не избалованы зрелищами, поэтому раскупили билеты на все четыре дня, на шестнадцать концертов, и приходилось пахать, а потом падать в постель, едва раздевшись.

На третий день марафона, между третьим и четвёртым выступлением, Егор подслушал разговор между ветераном «Песняров» и новым ударником Володей Беляевым, жаловавшимся на усталость и выгорание, не позволявшие работать с прежним драйвом. Новобранец услышал рассказ, что в прошлом году, когда совсем стало невмоготу, выручил Денис, раздав некоторым страждущим по щепотке белого порошка. За повторную дозу просил денег, а кто купил, заметил, что торкнуло слабо. Скорее всего, гад разбавил дурь сахарной пудрой.

Егор перебрался к гнездовью звукооператора.

– И всё-таки мне не даёт покоя смерть Сафронова. Забуду про неё, а люди по-прежнему её мусолят. Говорят, ты около четырёх видел Волобуева, выходящего из номера покойника.

– Видел, и что? Пацан, адчапися от Волобуева. Ты его хрен прищучишь, он тебя в порошок сотрёт. Ты же не бессмертный?

Егор закрыл глаза, отключившись от бурчания Андрея.

Собственно, вот и всё сделано, ради чего его внедряли к «Песнярам». Конечно, остаётся рутина, вынюхивание, подглядывание и подслушивание во время гастролей, особенно зарубежных. Латинская Америка с фигой в кармане в размере двух долларов суточных не привлекает ничуть. Правда, военные сборы в Слониме манили ещё меньше.

По большому счёту его неофициальное дознание можно прекратить. Волобуев в качестве мебели съездит с «Песнярами» в Чернигов, вернётся в Минск, где его нужно будет сдать с потрохами. Гэбист допустил распространение у себя под носом наркотиков среди артистов главного вокально-инструментального коллектива республики, а затем ликвидировал наркодилера. Каким именно образом – пусть Образцов энд компании разбираются сами.

Что будет на выходе?

Ничего.

Неискоренимая советская привычка чиновников тщательно прятать любые свои промахи, в том числе укрывая тяжкие преступления, абы не вызвать гнев вышестоящего начальства, запросто возьмёт верх. Максимум – Волобуева переведут на другой участок работы, пожурив, что слишком грубо решил проблему с распространителем наркоты. Или просто слегка пожурят, а недобитая гадина начнёт выяснять, кто его заложил.

Андрей уверяет: хрен прищучишь. Ну, как сказать. Можно дождаться Минска и достать «макаров» из тайника на кладбище.

Или подбросить кокса из грузинского наследства в вещи Волобуева и представить дело так, будто он сам снабжал Сафронова, а потом мочканул из-за разногласий с подельником.

Все варианты так себе. В любом случае предполагают возвращение на базу.

Что-то предпринять было возможно, только если представится случай.

Это произошло в последний день в Чернигове, когда на площади Ленина уже ждал автобус – везти «Песняров» от гостиницы «Украина» на вокзал. Вещи сложили в МАЗ, у Егора с собой оставалась неизменная сумка с надписью «Динамо», ещё та, с московской студенческой поездки. Карманы внутри куртки приятно давили на организм пачками десятирублёвок, двести семьдесят рублей, вложенных в пластинки, превратились в четыреста с лишним, да и полученные за концерты он не тратил, скромно уложившись в командировочные. Если гоняли за коньяком как молодого, то всегда аккуратно отдавали, без сдачи. Итого получилось больше тысячи навара!

В целом всё прошло удачно. Солнце грело уже как в апреле, хоть было только тридцатое марта, пробегавшие мимо украинские девушки улыбались, птицы чирикали, и жизнь казалась вполне удавшейся.

– Слушай... О, чёрт! Сбегай в наш номер, будь добр, – попросил Медведко. – Чёрный холщовый пакет на окне, увидишь. Только ключ возьми, я уже сдал администратору.

Он не стал спорить и метнулся в гостиницу. Поднявшись на третий этаж и забрав пакет, заметил Волобуева, возившегося с замком своего номера.

Сейчас или никогда... Сейчас!

Егор сунул руку в дебри сумки. А потом спросил:

– Артур Иванович! До отправления автобуса ещё минут пятнадцать. Хотел кое-что спросить у вас наедине по поводу убийства распространителя наркотиков Сафронова в Горьком.

– Почему ты решил, что я буду отвечать на какие-то дурацкие вопросы? – он продолжал воевать с ключом, изображая полнейшее безразличие к сказанному.

– Потому что я получил доказательства, что в момент его смерти вы находились с ним в комнате наедине и почти сразу же после этого покинули общежитие, а вернулись только около восьми утра.

– Зайди.

Гэбист открыл дверь номера, пропуская Егора вперёд.

Тот зашёл, опустив сумку и пакет на кровать, сам присел на единственный стул. Волобуев остался у входа.

– Ну?

– Буду краток. В УВД Мингорисполкома создана группа, занимающаяся борьбой с незаконным оборотом наркотиков, в последние месяцы хлынувшими из Афганистана. Там проходит преддипломную практику мой хороший товарищ. Узнав, что я работаю с «Песнярами», рассказал о Денисе Сафронове, попавшем в их поле зрения. Но допросить его не удалось – погиб. Товарищ просил меня разузнать, что говорят в коллективе. Выяснились прелюбопытные вещи. Как мне рассказали, вы курируете «Песняров» от КГБ. С Сафроновым проживали вместе, что довольно странно: человек, продающий музыкантам кокаин, живёт вместе с сотрудником КГБ, и тот не пресекает преступную деятельность. Предполагали, что вы в доле, но прямых доказательств нет.

– И быть не может.

– Зато много других. Смерть Сафронова наступила с двух до трёх ночи, вы вышли из комнаты в четвёртом часу и вернулись около восьми утра. Остатки белого порошка обнаружены на вещах Сафронова, они изъяты и направлены на экспертизу, хотя мы оба с вами знаем, что это за порошок. Из этих обстоятельств вытекают два возможных вывода. Либо вы решили скрыть от прокурорских, производящих проверку по факту насильственной смерти, что находились вдвоём с Денисом, либо эта мысль пришла позже, и вы просто запаниковали, сбежав с места происшествия, а до восьми обдумывали действия. Не исключено, имели какие-то особые чекистские дела в Горьком, но туда я не лезу.

– Мне кажется, ты уже залез, куда тебя не просили.

– Артур Иванович, всё узнанное мной лежало на поверхности. Даже копать не пришлось. Поверьте, мне было неуютно узнать, что я зачислен на место убитого, а в коллективе распространяется наркота, причём – под неусыпным оком КГБ.

– Кому ты ещё разболтал эту чушь?

Волобуев чуть пригнулся, вся его поза излучала угрозу. Егор, наоборот, сидел развалившись.

– Не чушь, а только предположения. Пьющие крайне редко умирают, захлебнувшись от рвотных масс. Даже в самом пьяном угаре человек, если жидкость попадает в дыхательные пути, сохраняет способность прокашляться. Обычно пьянтосы крутятся, тело бьётся в спазмах. Небольшое количество желудочного сока или даже желчи только раздражает дыхательные пути, но не перекрывает их. Поэтому нужно удерживать голову пьяного строго ртом вверх, чтоб он с гарантией захлебнулся. Иначе говоря – убить его. Что вам и удалось. Поздравляю. Теперь отвечаю на второй вопрос, кому разболтал. А надо? Наркоман умер от несчастного случая, земля ему пухом. Я могу сообщить в УВД об обстоятельствах его гибели, могу и промолчать. Но недаром.

– Чего ты хочешь?

– Доли. Я видел, как Серёгин отстёгивает вам от концертов и от нашего с ним маленького бизнеса по продаже дисков. Вам гораздо проще дать мне денег и благодарить за молчание каждый раз после гастролей, чем краснеть и бледнеть перед начальством. Даже если вам не докажут убийство, скажем так – не захотят доказывать, этот инцидент вашу карьеру подрежет.

Он процедил:

– Если ты считаешь меня убийцей, не боишься оставаться со мной в одной комнате?

– Очень большая разница – придержать голову пьяному в жопу, не понимающему, что происходит, или атаковать человека, глядящего в глаза, а потом думать, куда спрятать труп, пока нас ждёт весь ансамбль.

– Я выйду к ним. И ты выйдешь. Но через окно. С третьего этажа башкой вниз.

Егор поднялся и попятился к окну.

– Меня-то за что? С Денисом, положим, ты не договорился, я же предлагаю взаимовыгодный мир.

– Сдохни!

Волобуев бросился в атаку. Ниже Егора, но плотнее и массивнее, он в три прыжка набрал скорость. Начал вполне грамотно, нанося прямой удар ногой, практически всегда блокируемый, но позволяющий сократить дистанцию и продолжить в ближнем бою, пустив в ход кулаки и локти, вырубить, а потом уронить в окно с гарантией, что травмы от падения скроют следы ударов.

Но он не рассчитывал, что шантажировавший его молодой нахал подготовлен как минимум не хуже. К тому же бил слишком высоко, позволив противнику поднырнуть под летящую ногу и выставить блок.

– Спасибо за подсказку про окно, – сказал Егор, но уже после того, как выключил запись.

В комнату потянуло холодом из-за выбитого вместе с рамой стекла.

Он отмотал на минуту назад. «Весна-202» сказала «сдохни» голосом Волобуева, не слишком чётко, но вполне узнаваемо.

Егор захлопнул дверь, не утруждаясь вознёй с замком, сдал внизу ключ от своей комнаты.

– Что там за шум был? – спросил администратор, на что уезжавший лишь пожал плечами. Его поколачивало от пережитого и совершенно не тянуло на разговоры.

Под окнами гостиницы начали собираться люди, обступая упавшее тело.

– Он жив! Звоните в «скорую»! – воскликнула какая-то женщина.

Егор сунул пакет Андрею, сказав, что доберётся до вокзала сам. Быстро пересёк площадь и поймал частника, кинув ему на панель сразу трёху:

– В КГБ!

Тот испуганно зыркнул и нажал на газ. Ехать было всего ничего, рубля бы хватило за глаза.

Вывеска «Управление КГБ СССР по Черниговской области», дублированная по-украински, не особо бросалась в глаза.

Дежурному на проходной он назвал псевдоним и попросил содействия связаться с УКГБ по Минску и Минской области. Прапорщик пропустил его внутрь, передав в ведение дежурного офицера в капитанской форме.

– Фамилия, имя, отчество? – первым делом спросил тот, отведя Егора в кабинет за дежуркой.

– Позвольте, я вам назову их, если разрешит минское начальство. Агент «Вундеркинд», куратор – майор Образцов Николай Николаевич, пятое управление. Только что из окна гостиницы на площади Ленина выбросился штатный сотрудник их отдела Артур Иванович Волобуев. Больше, простите, сообщить не могу. Минские коллеги поделятся всей необходимой информацией.

Дежурный помчался докладывать о ЧП вышестоящему начальству, Егор остался один.

Ждал он минут двадцать.

– Мы говорили с Минском. Подтверждено наличие агента «Вундеркинд», курируемого майором Образцовым. При первой возможности он свяжется с нами. Человека в бессознательном состоянии с тяжёлыми травмами госпитализировали.

– При нём должно быть служебное удостоверение, – напомнил Егор. – Табельное оружие – вряд ли.

Дежурный держал покер-фейс. Даже совпадение данных пока не вызвало перемены отношения.

– Поскольку вы белорус... В гостинице останавливался и выехал ансамбль «Песняры». Вы и пострадавший имеете к нему отношение?

– Да. Вы это узнаете сами, потому что у Волобуева должно быть с собой и удостоверение администратора филармонии, при которой состоят «Песняры». К сожалению, ни о чём другом сообщить не могу, подписка.

– Я ходил с женой на концерт, – капитан впервые сказал что-то, позволяющее заподозрить в нём живого человека, а не робота. – Вас не помню на сцене.

– Если бы я был Мулявиным, точно узнали бы. Но давайте закруглим разговор. Мне, право, неловко отказывать вам, оказавшему помощь и связавшему с Минском. И сказать больше не имею права. Полагаю, до звонка от куратора я на положении задержанного. Буду благодарен за койку в запертой комнате и через часик-два сходить в туалет.

– Завтракал?

– Да, спасибо. Пообедать не откажусь в вашем обществе.

– Обещаю. Ты же в Украине, здесь оголодать не позволят.

Образцова дали через час. Капитан деликатно вышел, закрыв дверь.

– Линия закрытая, Николай Николаевич? – на всякий случай переспросил Егор. – Худшие предположения подтвердились. Сафронов распространял наркоту в ансамбле с попустительства Волобуева. В Горьком они занимали один номер. Смерть Сафонова наступила в тот момент, когда Волобуев находился с ним в комнате наедине. Когда я сообщил Волобуеву о своих подозрениях, он с криком «умри» попытался выбросить меня из окна третьего этажа гостиницы. Но был столь неловок, что вылетел сам. Это далеко не всё. У меня есть доказательство, что Волобуев умышленно подготовил масштабную идеологическую диверсию, используя «Песняров». Он – не дебил, а враг. Сейчас, со слов коллег из Чернигова, отвезён в какую-то из клиник в бессознательном состоянии.

С того конца провода несколько секунд не доносилось ни звука, кроме помех.

– Выбрасывать его из окна было необходимо?

– Он на меня бросился, когда я находился попой к подоконнику и увернулся. Законы физики сработали.

– Ясно... Что за диверсия?

– Заставлял Мулявина ввести в репертуар антикоммунистическую песню.

– Ты в своём уме? Что, Мулявин сам не отличает – что можно, а что нельзя?

– Долго объяснять. У меня предчувствие: вы сюда примчитесь. Вот и покажу. Извините, что расколол урода слишком далеко от Минска, не утерпел.

Ждать пришлось шесть часов. По шуму голосов в коридоре Егор догадался – примчалась целая делегация, возможно и не на одной машине. В кабинет всунулся Образцов.

– С прибытием, Николай Николаевич! Дорожка лёгкая была?

От сытного обеда из украинского борща и котлеты по-киевски с пюрехой Егор был малость осоловевший. После пахоты последних дней и утреннего стресса он ощущал недетскую усталость и с удовольствием дрых пару часов после еды.

– Что ты натворил, лишенец?

– Ну, давайте сразу к делу. Для начала музычку послушаем, после которой у меня возникли первые подозрения в его предательстве.

– Секунду. Знаю, ты не любишь перед другими портретом светить. Но сейчас приглашу начальника нашего отдела. Он всё равно имеет доступ к агентурным делам.

– Валяйте. После того, как офицер КГБ пытался меня убить, уже как-то притупилось чувство осторожности. Полтора месяца назад наехало ГРУ. Мне сейчас от кого ожидать нападения – от ЦРУ или ФБР?

Не дослушав его трёп, Образцов позвал начальство. Вошедший здорово напоминал университетского интеллигента в пятом поколении, особенно благородной проседью и профессорскими очками.

Он молча пожал руку Егора и сел в торце стола.

– Прошу набраться терпения и прослушать три записи, они недлинные. Первая – это гимн польского антикоммунистического союза «Солидарность», естественно – запрещённого.

Он хрустнул клавиатурой магнитофона.

«Весна-202», слегка затягивая звук от садящихся батареек, воспроизвела «Муры» на польском языке. Егор остановил после первого куплета и достал кассету.

– Неужели Волобуев настаивал, чтобы вы готовили польскую песню? Гастролей в Польше в ближайший год, а то и больше не планируется никаких, – заметил начальник отдела.

– Я поставлю песню, которую Артур приволок в филармонию и заявил, что она согласована как обязательная для включения в репертуар к поездке в Латинскую Америку. Слова не на сто процентов идентичны, но похожи. Символ несвободы тоже рухнет-рухнет-рухнет.

Заиграла вторая кассета. При словах «томба-томба-томба» начальник тихо выругался сквозь зубы. А потом изрёк:

– То есть «Голос Америки» сообщил бы, что «Песняры» в Мехико исполнили антисоветскую польскую песню в переводе на испанский!

Егор не стал уточнять, что «Весна-202» только что пыталась звучать по-каталонски. Вместо этого кратко изложил ход расследования событий, приведших к гибели Сафронова.

– Следующий мой шаг вы вправе назвать необдуманным, и он действительно был сделан спонтанно, без подготовки. Заканчивались гастроли, всё хорошо, солнечно, и у этого мудака, убившего агента ради сокрытия своих промахов, тоже всё зашибись. Клянусь, я считал маловероятным, что он попытается что-то предпринять с ходу, бросил ему наживку – плати и отстану, чтоб он мог придумать расправу надо мной хладнокровно в Минске, тут бы его и повязали. Но Волобуева внезапно сорвало с резьбы.

– Говоришь, спонтанно? – Образцов прищурился, выражая явное недоверие. – Но магнитофон приготовил.

– Он лежал в сумке. В нём стояла кассета с записью фрагмента концерта, и был присоединён микрофон. Я даже часть концерта из-за этого стёр, минут шесть-семь. Сейчас найду начало, послушаете.

Наверно, ни один профессиональный музыкант не вслушивался так в игру своего товарища-виртуоза, вооружённого скрипкой Паганини, как двое офицеров в эту фонограмму, начинающуюся со слов «до отправления автобуса ещё минут пятнадцать».

– Прямо вину в убийстве Сафронова он не признал, – осторожно пробормотал Образцов, когда запись кончилась.

– Да, признал косвенно, зато предельно красноречиво, – отреагировал его босс. – Молодой человек, почему он выпал в окно?

– Точно не могу сказать. Наверно, считал меня полным валенком, даже предупредил, что собирается сделать. И ударил ногами в высоком прыжке на уровне моей груди. Как в кино. Но жизнь – не кино. Я присел и блокировал его удар левой, – Егор продемонстрировал этот блок из стойки. – Фактически пропустил над собой. Волобуев перелетел и высадил окно вместе с рамой. Могучий был. Но вы у него расспросите, когда очнётся. Сначала запишите показания, а только потом признайтесь, что у меня был магнитофон. Эх, да кого я учу...

Гэбисты переглянулись.

– Товарищ полковник... – начал было Образцов, но тот его прервал:

– Обо всём – позже. Сейчас нужно решать, что делать с Волобуевым. Если черниговские узнают подробности, скандал докатится до Москвы.

Началось ожидаемое. Сокрытие промахов нижесидящего, чтоб не получить взбучку от вышестоящего.

– Егор, – проникновенно заговорил Образцов. – Позволь, я заберу кассету. Клянусь, она будет в сохранности. Но эту запись лучше не слышать посторонним ушам.

– Берите. И позвольте предположить: офицер КГБ на почве личных переживаний решил учинить суицид, но не рассчитал высоту и лишь поломался, отчего признан негодным к дальнейшему прохождению службы и уволен. Готов подтвердить эту версию под присягой на Библии.

– Библия не нужна, – полковник поднялся. – А вот круглосуточное дежурство около койки твоего, Николай, дегенерата придётся обеспечить. Чтоб ни слова не сказал лишнего местным. При первой возможности перевести в Американку. Задал ты нам жару, малец. Но что развязал узлы и не дал опозориться с польской песней – хвалю. Точно никто из черниговских не в курсе подробностей?

– А вдруг подслушали телефонный разговор по спецлинии?

Возвращались они вдвоём с полковником, так и не назвавшим ни имени-отчества, ни фамилии, и практически в молчании. Образцов и ещё двое со второй машиной остались дежурить в клинике.

После Бобруйска Егор предложил подменить за рулём, получив отказ. Тогда, откинув сиденье, завалился спать.

Шёл третий час ночи.

Всех последствий безрассудной акции с Волобуевым он ещё представить не мог. Немного грело душу одно маленькое обстоятельство. За время ожидания в черниговском КГБ удалось выпросить другой кассетный магнитофон и сделать дубль разговора с Волобуевым. Пусть будет.

Глава 20

Холодильник, вычищенный до сиротской пустоты перед отъездом, встретил запасом колбасы, яиц, пельменей, сыра и даже апельсинов.

А на кухонном столе белела записка.

«Егор! Прости меня.

Я должна спасти семью родителей. Если не остановить распад, мама поругается и с папой, вплоть до развода. Это – беда, я не могу оставить их в беде.

Прошу тебя, не приезжай в Гродно. Мне будет стократно труднее.

Потому что я люблю тебя, но не могу быть с тобой вместе.

Извини, что не смогла помочь со словами к L'Estaca.

Ключ передам с Яной. Или просто смени замок.

Твоя Н.»

Егор просидел неподвижно минут пять. Потом начал смеяться каким-то придурковатым смехом из-за слов к L'Estaca. Вынужденный вопреки первоначальным планам использовать совпадение музыки с польской песней «Муры» против Волобуева, он уничтожил возможность исполнения этой мелодии «Песнярами». А Настя считает себя виноватой именно в этой мелочи...

Очень теоретически можно предположить, что она задумала испытание чувств, что надеется – он плюнет на просьбу не ехать к ней, примчится и переломит ситуацию, сожмёт в объятиях и увезёт!

Нет. И она не такая, и ситуация другая.

Не тот случай, когда говорят «давай поставим отношения на паузу».

Просто – конец. Перевёрнутая страница.

Осталось только радоваться, что заметил и прочитал записку, лишь когда проснулся.

Пока завтракал, раздался звонок Серёгина.

– Фуф... Как ты до Минска добрался? Боялся, и тебя потеряли.

– Да тут со знакомым встретился, посидели, опоздал на поезд. Попутка подкинула.

– Ты знаешь, что Волобуев выпал из окна?

– Иди ты...

– Прямо из гостиницы. Вызвали «скорую». Сегодня звонил в Чернигов, он жив. Даже в сознание пришёл.

Доставив кучу хлопот троице сиделок в погонах, съехидничал про себя Егор.

– Юра, кто же знал, что он столь впечатлительный, чтоб пытаться самоубиться. Репетиция завтра?

– Как обычно. Не опаздывай.

Следующий звонок был от Аркадия.

– Приезжай к пятнадцати. Виктор Васильевич ждёт.

– Заедешь за мной?

– Нашёл таксиста! – фыркнул тот и отключился.

Месяц не кончился, тридцать первое марта. Значит, КГБ волнует не отчёт по «Верасу».

Всё же позвонил в комиссионку.

– Лапушка! Я вернулся. Вечером могу забежать. Нет, сегодня не горит с отчётом, в ближайшие дни никуда не уеду.

В сумке завалялась единственная шоколадка Киевской кондитерской фабрики имени Карла Маркса, позволяющая с подкупающей искренностью заявить: на гастролях вспоминал о тебе. Жаль, весь карпатский коньяк закончился до Чернигова.

Он предчувствовал: разговор в КГБ будет не из лёгких, а завтра придётся ловить на себе подозрительные взгляды музыкантов. Провести вечер одному в квартире, она даже без телевизора, будет совсем тоскливо. Хоть в общагу иди, где за ним по-прежнему числится койка, а вьетнамско-лаосские братья уже должны были съехать.

Сазонов, как и много раз до этого, начал без околичностей.

– В записи твоего разговора с Образцовым по спецлинии ты утверждал, что Волобуев – враг. А это уже дело контрразведки, то есть наше. Только ничего не ври и не преувеличивай.

Егор постарался не показать облегчения. Между вторым главком и пятым отделом взаимоотношения не могут быть всегда солнечными. И переливать Сазонову информацию, касающуюся только «пятёрки» и возни около «Песняров», мягко говоря, не стоило. Но раз они сами узнали...

– Давайте музычку включим. С неё начались мои подозрения.

Егор дал послушать по куплету из каталонского и польского варианта злосчастной песни.

– Поляка как зовут? Качмарский? Он хуже спел. А сама песня хорошая. Мулявин её бы исполнил лучше них, вместе взятых.

– Не сомневаюсь. Но почему было не взять песню протеста Виктора Хары и сказать в конце «но пасаран»? В общем, я придержал тогда информацию. Волобуев имел репутацию туповатого солдафона. Я не знал – это просто глупость или он специально подсунул взрывоопасное. Сейчас склонен думать, что нарочно. Потому что покрывал торговлю наркотой среди «Песняров», – он коротко пересказал историю поиска истины о смерти Сафронова.

– Пока я не понимаю одного. Да, ты накопал на Волобуева убойный компромат. Почему же не дотерпел до Минска? Здесь бы его пустили в разработку.

Егор откинулся на стуле, глубоко вздохнув.

– Наверно, Виктор Васильевич, вы единственный, кто может меня понять. И с кем рискну говорить откровенно.

– Валяй.

– Вспомните убийство Юлии Старосельцевой. И ваше ощущение, что очевидного преступника отмажут, преступление укроют, а шакал, уверовав в безнаказанность, повторит успех. Может, и неоднократно.

– Усматриваешь параллель?

– Параллели быть не может. Вы отдали команду, и подонка увезли в ИВС. Кто и что сделает с офицером КГБ?

– Недооцениваешь нас. Случаются, хоть и редко, очень серьёзные нарушения и в нашем аппарате. Реакция наступает соответствующая.

– Да! Но только при условии, что шум от происшествия докатился до начальника, которому не выгодно прятать провал, или я не угадал? Что в первую очередь заботит Образцова и его босса, полковника? Чтоб гэбисты из Чернигова не знали, как в Украине облажался белорусский сотрудник. Предполагая это, я не выдержал и вывалил Волобуеву всё, что о нём думаю. Пусть бы и надеялся как-то выйти сухим из воды, но хотя бы понервничал до Минска. Стоял в коридоре гостиницы такой самодовольный, хозяин, мля, вселенной, человека убил не за хрен собачий, и всё у него хорошо... Считайте меня профнепригодным, но я должен был. Не мог иначе. Хладнокровия хватило, только чтобы включить магнитофон в сумке. Записывал прямо поверх своего выступления с «Песнярами». Там всё отчётливо слышно. В том числе, как он пообещал, что я выйду из окна, и крикнул «сдохни!» перед прыжком. Да! Не смотрите так. Надо было убраться от окна. А этот каратист недорезанный хотел просто вышибить меня из комнаты. Я ушёл вниз и выставил блок. Сукин кот так и вылетел на свежий воздух ногами вперёд. С третьего этажа. Как в анекдоте про прапорщика: были бы мозги – было бы сотрясение.

– Где кассета с записью вашей ссоры? – спросил Сазонов как можно более нейтральным тоном.

– Отдал Образцову после того, как воспроизвёл этот кусок ему и его полковнику. Кстати, магнитофон мне в две сотни обошёлся, возместите как оперативный расход?

– Все расходы возместит комиссионка «Вераса». А мы с тобой посмотрим, что будет петь Образцов по возвращении из Чернигова. Не повредилась ли фонограмма. И вообще – была ли запись?

– Если он её уничтожит, мне – кирдык? Я напал на офицера и покалечил?

– Примерно так. Им проще пожертвовать тобой, чем своей шкурой.

– Твою ма-ать... Зачем я вообще связался с вашей конторой?! Ах, ну да, хотел защищать госбезопасность Отечества, заодно иметь маленькие приятные бонусы. Стоит ли сразу податься в бега?

Сазонов откровенно развеселился.

– Какой прыткий! Я же могу распорядиться тебя не выпускать. Шучу-шучу. Начнём с того, что даже если наши обормоты из «пятака» начнут обвинять тебя во всех смертных грехах, у них нет никаких доказательств, кроме слов Волобуева, а ему после торможения башкой об асфальт веры нет, контуженый. Даже без плёнки он замаран, ты – чист. Если не считать шалостей с пытками офицера ГРУ. Развитие событий ещё зависит от состояния Волобуева. Выйдет на пенсию по инвалидности от несчастного случая, а не подвига во имя службы, у «пятёрки» практически нет оснований тебя прессовать. Сдохнет – туда ему и дорога. Ты же не побежишь откровенничать с председателем КГБ республики вот как со мной?

– Я ему даже не представлен.

– Жаль. Получил бы из рук генерала благодарность за раскрытие взрыва в гастрономе и изобличении махинаций ГРУ в Сирии.

– Упс! За новыми проблемами забыл о старых.

– Можешь расслабиться. То, что я скажу, огромный секрет. Но ты настолько часто нарушаешь правила, что я невольно заражаюсь.

– Простите, что дурно влияю.

– Егор, на прошлой неделе к нашим людям в Сирии обратился один араб. Как я понимаю, он должен был, перестав получать сигналы от Бекетова, разослать имевшиеся у него компрматериалы в газеты. Сириец поступил хитрее: предложил их выкупить за каких-то пять тысяч долларов. Дальнейшее можешь додумать сам.

– Андропов получил козырного туза в партии с военными.

– Это только твои предположения, и не обязательно их озвучивать вслух.

Вот теперь действительно полегчало. Вроде бы дело Бекетова и его московских друзей по разведке и теневому бизнесу закрыто окончательно... Или нет? А что кассету продублировал – за это можно погладить себя по головке.

– Молчу.

– Теперь другое. Из твоего рассказа следует, что надзор «пятака» за «Песнярами» – чистая профанация?

– Вы такими умными словами кидаетесь! Никакая не профанация, обыкновенное создание видимости. Организовать среди «Песняров» провокацию, подставить, вербануть на компре – даже младенец справится. Как говорит наш ударник, после концерта одно развлечение – водка и бабы. Не мне вам объяснять, как просто ловить рыбку в такой мутной воде. Тем более за рубежом. А там – что угодно. Знаете, сколько всего можно провести нелегально через границу в кофрах с инструментами? Кубометры! Заснять пьяную оргию с голыми сосками, наутро предъявить фото и поставить перед выбором: остаётесь в Америке, переезжая из Мексики в США, зарабатываете на музыкальном бизнесе, сладкая жизнь, всё такое... Либо снимки попадут в КГБ и вашим жёнам. Семьи рухнут, о гастролях дальше Зажопинска не мечтать. Меня одно только радует.

– Что в этом может радовать?

– У них тоже сидят не слишком расторопные люди. Давно могли бы провернуть. Тем более развесёлую фотосессию проще забацать в СССР. Скоро «Песняры» едут в Грузию. Там будут трезвые ровно до того момента, как спустятся с трапа самолёта.

– Предлагаешь взять «Песняров» на контроль нашему управлению? Не по профилю.

– Ещё как по профилю. Вы же не только шпионов должны ловить, но и заниматься профилактикой. Охраняя «Песняров», предотвращаете возможный канал вербовки артистов и использования их гастрольных поездок для передачи микроплёнок со снимками советских оборонных заводов.

– За уши притянуто. Но я посоветуюсь.

– Думать много над чем придётся... Мне надо диплом и госы сдать до Грузии, решил с ними лететь. Если вы не возражаете.

– Не возражаю. Егор! – он устало потёр переносицу. – Моя проблема с тобой в том, что при всей полезности и эффективности ты не вписываешься в рамки правил негласной работы в СССР. Лупишь кувалдой там, где требуется скальпель или лучше вообще не спешить, а посоветоваться со старшими. Но отдавать тебя в подразделение спецопераций не хочу. Иногда твои мозги нужнее тут. Подведу черту. На сегодня – всё. Дополнительные указания получишь позже.

– Тогда до завтра.

– Соскучился по нашим уютным стенам?

– Ничуть. Но надо же принести отчёт и выручку. Всего доброго!

* * *

– Тебе идёт этот свитер. Моими стараниями начинаешь походить на элегантного мужчину, – сделала себе комплимент Элеонора.

Она, видимо, не переодевалась с работы, оставшись в строгих чёрных брюках и бежевой водолазке под горло с золотой цепочкой поверх трикотажной ткани. Цокала по квартире в туфлях, тапочки к таким брюкам смотрелись бы нелепо.

Естественно, кроме шоколадки из Киева Егор вывалил конфеты, коньяк и ещё кое-какие знаки внимания. Целомудренно едва прикоснулся кубами к её щеке и устроился на привычном месте за столом.

Она достала рюмки, вытащила из холодильника порезанные балычок, импортную ветчину, маслины, лимон. Потом, после секундной паузы, баночку чёрной икры, к ней – батон и сливочное масло.

– Егор! У меня для тебя есть один сюрприз. Он достоин, чтоб отметить. Но чуть позже. Я вижу, тебя что-то гложет. Выкладывай.

– Даже не знаю, что сказать. За эту поездку много чего произошло. Кое-какие узлы развязались. Один странный человек пытался выбросить меня из окна третьего этажа. А дом старый, примерно как четвёртый этаж этого дома.

– Страсти какие! А ты?

– Погиб бы как истинный комсомолец, растекаясь мозгами по площади имени вождя мирового пролетариата. Но мне удалось объяснить нападавшему, что тот не прав. Осознаёт ошибку в реанимации. Не исключено, что выживет.

– Тебя не арестовали?

– Нашу маленькую размолвку велено считать недоразумением и несчастным случаем. Несчастным для него. Пока ехали в Минск, одолевали всякие мысли... Хорошо, я выкрутился в этот раз, спина сухая. Ну а не получилось бы? Кто бы пожалел, что меня прикончили? Или носил передачи в СИЗО. Знаешь, даже в компании музыкантов из «Песняров», а раньше – ментов, ещё раньше – студентов, я ведь был очень одинок. И вдруг подумалось, а ведь ты, наверно, и правда взгрустнула бы. Не потому, что моё исчезновение с горизонта угрожало бы твоему благополучию. Механизм налажен, крыша не протекает, за бабками приходил бы какой-то товарищ капитан или товарищ майор. А не я. Прости, не всё могу объяснить. Вот шёл к тебе и думал, ты – девушка свободная. Вдруг здесь с тобой живёт мужчина, он тебе нравится...

– Варианты есть. Всё же я на виду, подкатывают. Но, если это имеет значение, глубже угощения в ресторане у меня личная жизнь не зашла, ни с кем не встречаюсь. Продолжай!

– Я же сказал: не знаю, как объяснить! Закипело желание тебя увидеть, услышать, не считать деньги и вообще не касаться никаких дел...

– Ой, как романтично! Но без дел и без денег не получится, я сейчас.

Каблучки простучали в комнату и обратно. На тарелку, ещё не принявшую на себя ветчину и икорку, опустилась открытка. Дешёвая, всего копейки за три. Дорого стоило её содержание. Торг выделил Элеоноре ВАЗ-2105.

– Через несколько месяцев переоформлю её на тебя. Заслужил!

Прямо из положения сидя он обхватил девушку и выпрямился, поднимая в воздух. Нос утонул в трикотаже гольфа, несущего тонкий лёгкий запах дорогих духов.

– Опусти! Уронишь!

Он отпустил, но очень медленно. Элеонора соскользнула вниз вплотную к его телу.

– Спасибо! А я к тебе заявился с какой-то шоколадкой...

– Главное – заявился. Эй! Мужчина! Ты меня и раньше обнимал, но друзей так не тискают, – через миг добавила: – А вот убирать руки никто не позволял.

Она первая поймала его губы своими. Прижалась бёдрами. Охватила пальцами затылок. Подставила шею под поцелуи. Потом прошептала:

– Если не будешь настойчив, порву открытку в клочки.

Он сделал всё, от него зависящее, чтоб открытка оставалась в целостности.

Путь от кухни с нетронутыми деликатесами до дивана был отмечен валяющимися частями верхней мужской и женской одежды, палас у самого ложа – бельём.

Соитие получилось бурным, энергичным и чересчур быстрым. Элеонора даже не пробовала изображать, что испытала полёт в волшебную страну.

– Познакомились? Для первого раза нормально. Но если повторить, а ты захочешь повторить, я уверена, делаем всё по-моему. Ты идёшь в душ прямо перед эпизодом, не рекомендуемым детям до шестнадцати, я стелю постель. Не торопишься, будь терпелив. И всё получится. А сейчас пошли обмывать открытку. Чур, первая в ванную.

Она подхватила бельё и туфли. Через минуту зашумела вода. Ненадолго. Ещё минут через семь-восемь ванная освободилась. Элеонора вышла в халате, поправляя рассыпающиеся по плечам волосы. Смотреть на неё было очень приятно. И, откровенно говоря, не только смотреть.

Потом ужинали, ворковали.

Интим оборвал телефонный звонок.

– Да, Валера. Нет, занята. И в последующие вечера буду занята, прости. Вы слишком надолго уезжаете на гастроли.

Егор только что выиграл у неотразимого для женщин Валерия Дайнеко. Победа была немного неожиданной и грозила обязательствами.

– Я не могу обещать занять все твои вечера. Тренировки. Я к тому же студент. Диплом, госы.

– Ой, какие мы занятые! А не забыл, что я тоже студентка? Хочешь, будем вместе корпеть над учебниками?

– Я уже представил, какую науку буду постигать рядом с тобой.

– Правда? Дорогой, а не пора ли тебе в душ? Сейчас выдам полотенце.

Последующая вольная борьба на простынях вылилась в долгое и захватывающее приключение. Элеонора умела не только приносить неземное удовольствие мужчине, но и аккуратно направлять, чтобы он действовал правильно. Не скрывала, что ей требуется длительная и деликатная подготовка, зато результат достоин усилий.

А ещё она умудрялась поддерживать ироническую атмосферу, отпускала шуточки, порой неприличные. В самый неожиданный момент могла ущипнуть, пощекотать или даже укусить. Будучи нежной, в то же время показывала – это просто игра, приятная обоим. О каких-то признаниях и клятвах даже речи не могло быть.

Так они несколько раз путешествовали по треугольнику диван-ванная-кухня, ничуть не возражая против продолжения путешествия. Приняв половину бутылки коньяка, Элеонора слегка захмелела. Её пробило на откровения.

– А знаешь, сколько у меня мужиков было до тебя? Много. А после того авиашоу в детском доме? Угадай!

– Пять? Шесть? Знаешь, всё, что было раньше, не имеет значения.

– Ты портишь торжественность момента! – она нависла над Егором, угрожающе наставив на него роскошные груди. – Не надо говорить про «не имеет значения». Потому что после – ни одного! Даже Бекетов не успел. Три месяца без мужика!

– Такое роскошное тело не должно простаивать.

– Тут ты прав, – она сделала ему «бип» пальцем по носу. – Но мало кто знает, что внутри роскошного тела иногда водятся сердце и душа. И когда утолён шлюшный порыв молодости, становится очень важно: с кем и как. Бекетов был бы ошибкой, и ты – моя зая, потому что не дал её допустить.

– Стоп! Считаешь, что я замешан в его исчезновении?

– На триста процентов уверена, но не задаю никаких вопросов, потому что всю правду не сможешь сказать, а ложь слышать не желаю. И не пытайся заверить меня, что не отрываешься на гастролях. Я видела на концерте в Минске, как девки рвутся на сцену, потом несутся табуном к служебному входу. Выбирай любую.

– Клянусь, на гастролях ни с кем и ни разу. Можно было, конечно. Многие пацаны выпивают, кувыркаются до середины ночи, потом их ветром шатает на первом концерте. Но, знаешь, это как-то по-собачьи. Сунул-вынул и уехал в другой город. Не моё.

– Ох ты мой ангелочек! – она снова сделала «бип». – Сделаю вид, что тебе верю. Но я хотела другое сказать. Ты заботился обо мне. Уверена, об Инге тоже заботился... Прости, не стоило её вспоминать. Но факт: ты видишь в девушке не только пышные сиси, длинные ноги и что-то между ногами. А когда сказал, что будешь обо мне печься, даже если заведу себе мужика, вообще растаяла. Молчи! Потом будешь смеяться. Короче, слушай, повторять не буду. Если хочешь ко мне приходить – приходи. Но никаких сантиментов, ахов-охов под луной. Мы оба – взрослые, вокруг мягкого, нежного и пушистого нутра наросла броня. Сразу друг другу не откроемся, если вообще откроемся. Поэтому просто встречаемся, пока это нравится обоим. Останемся вместе или разбежимся – покажет время.

– Аминь.

Он резко перевернул её, оказавшись сверху, и впился губами в грудь.

– Эй, мужчина! Ты чего?

– Ищу под грудью нежное и пушистое.

– Да ну тебя, я серьёзно...

Он остался у Элеоноры на ночь, и часов на ночной отдых осталось не слишком много. Утром, шагая на свою съёмную квартиру, пребывал в наилучшем настроении.

Крупногабаритную красавицу он явно недооценил, считая поначалу немного примитивной, недалёкой и даже пошловатой. То был образ, навязанный началом работы на Бекетова. Девушка уже кое-то повидала в жизни, неплохо разбиралась в людях и в человеческих отношениях. А что вела раскованный образ жизни, называя его шлюшным порывом молодости, это её дело. Тем более, научилась понимать – что к чему, самоутвердилась.

Она умела важное – задать такое настроение, что после встречи с ней было легко и хорошо. Нечто подобное он ощущал и в предыдущие разы, обходившиеся без секса, только испытывал лёгкие угрызения совести, что держал на расстоянии. А она, выходит, ждала.

Нет, с сексом всё же лучше.

Глава 21

О случившемся в Чернигове поначалу не расспрашивали.

Репетиция началась обычно, правда, не обошлось без шуточек. Кашепаров открыл футляр баяна, и оттуда выскочила живая мышь! Народ ржал, всё же первое апреля, а Анатолий ругался на чём свет стоит и тщательно осматривал меха – не разгрызла ли она чего-нибудь.

В перерыве Серёгин утащил Егора в администраторскую. Туда же зашли Мулявин с Пенкиной, Кашепаров, Мисевич и Дайнеко.

– Егор! Ты ничего нам не хочешь рассказать о происшествии у гостиницы? – нажимал Юрий. – Ты сбежал из автобуса и опоздал на поезд как раз тогда, когда Волобуев вылетел из окна. У нас его все терпеть не могли. Но не до такой же степени! А я припоминаю твои расспросы про него.

– Колись! – добавил Мисевич.

– Колюсь. Да, я действительно готов доказать, что в Горьком Волобуев убил Сафронова, придержав ему голову во время метания харча, чтобы скрыть постыдный факт: Сафронов под носом оперативного сотрудника КГБ пытался распространять наркоту среди участников ансамбля. Вернувшись в гостиницу, чтоб забрать пакет Медведко, я встретил в коридоре Волобуева и не сдержался, выпалил ему всё в лоб. Почему он отреагировал столь бурно, спросите сами, когда его привезут в Минск. И если вы думаете, что я набросился на него, избил, скрутил и вышвырнул в окно, то нет. А в Минск меня подвезли на машине. В пять утра был уже дома.

– Наркотики – это ни в какие ворота, – бросил в пространство Дайнеко.

– Водки вам мало, – прошипела Пенкина, хотя, судя по прозвищу, шипеть должен был как раз Змей-Мисевич.

– Подвожу итог, и больше не будем к этому возвращаться, – резюмировал Мулявин. – Вспомните, как нас прижала прокуратура в семьдесят девятом за всякие художества? Не слушали вы меня... И был бы конец всему. Говорят, сам Машеров за нас вступился, сказал прокурору республики: считаете их виноватыми – сажайте, но после берите гитары и сами играйте не хуже «Песняров». Теперь Машеров мёртв, нынешний благоволит, но уже совсем не то. Так что запомните: скандалов не потерплю. При случае нам припомнят и новые грехи, и семьдесят девятый. Егор! Тебя послушать, ты как бы и не виноват вообще. Но нам скандалы не нужны. Никакие. Предупреждаю в первый и в последний раз. В качестве наказания исключаешься из состава в Мексику. Если не пустят Бернштейна, срочно ищем другой бас на замену. Да я сам сыграю бас, если припрёт. Всё! Репетируем.

– А в Грузию...

– В Грузию – ладно, – смилостивился Мулявин. – Но у тебя же какие-то госэкзамены?

– Помогите с письмом от Министерства культуры в Белгосуниверситет, что уникальному таланту Евстигнееву нужно перенести и госы, и диплом.

– Действительно – уникальному, – усмехнулся в усы Мулявин. – Ещё никого из состава «Песняров» не подозревали, что выбросил товарища из окна.

Практически заброшенная учёба, а требовалось нарисовать от руки хоть какой-то диплом, срисовав его с трёх-четырёх книжек, проблемы с вузом, потому что Егор впервые зашёл в здание юрфака на Московской, 17, понятия не имея, где кафедры, библиотека, деканат, требовала совершенно недетских усилий. Он не узнавал преподавателей, прекрасно знавших в лицо особо старательного отличника, и одногруппников, не жаловавших заносчивого комсомольца-активиста и стукача, десятки раз попадал в дурацкие ситуации и выходил из них безо всякой чести.

Бурный роман с Элеонорой придавал сил. Она знала его только с одной стороны, и в пределах этого общения ему не приходилось никем притворяться. Если что-то выходило не так, Эля неизменно переводила всё в шутку, иногда язвительную, даже пошлую, но смывающую неловкость, как прибой смывает неприличное слово, начертанное на песке у воды.

Он ночевал у подруги с понедельника на вторник, и 6 апреля утром его взяли – прямо на ступенях юрфака.

– Евстигнеев! КГБ республики, инспекторское управление. Пройдёмте с нами.

– Занесите в протокол – сопротивления не оказал.

– Что у вас в сумке?

Сотрудник, предъявивший удостоверение, был в тёмном плаще и шляпе, под горлом виднелся узел галстука.

– Спортивная форма. В девятнадцать у меня тренировка. Надеюсь, завершим к этому времени.

Никакой гарантии, что надежда осуществима, на лице гэбиста не отразилось.

Они работали вдвоём. Один сел за руль «Волги», почему-то серой, второй с Егором сзади. Машина заехала с Комсомольской к Американке, но задержанного повели в совершенно иную часть здания, точно так же разделённую на кабинеты, как Минское управление.

Офицер повесил плащ и шляпу в шкаф, Егору не предложил раздеться и только указал на стул. Тот опустился на него, расстегнув куртку.

– Гражданин Евстигнеев! Ваше имя-отчество, год рождения, место рождения...

– Стоп-стоп! Простите, вы не назвали своё имя-отчество.

– Ростислав Львович.

– Очень приятно, Ростислав Львович. Скажите, это – допрос по уголовному делу? Вы предупредите меня об ответственности за дачу заведомо ложных показаний?

– Нет. Ещё не уголовное дело. Но если оно будет возбуждено, вас предупреждать не будут, потому что вы – подозреваемый в умышленном нанесении тяжких телесных повреждений нашему сотруднику при исполнении им служебных обязанностей.

– Прекрасно. Пока уголовного дела нет, я не имею права что-либо вам раскрывать иначе, чем по приказу моего куратора – Сазонова Виктора Васильевича.

– В чём же он вас курирует?

– Я – агент «Вундеркинд». Первоначально состоял на связи в «пятаке», потом во втором главке, с Нового года работаю одновременно на оба управления. Раскрыл теракт по взрыву гастронома на Калиновского, 46. Для внешних приличий, вы знаете, наверно, преступление квалифицировано как халатность.

– Возможно, вы действительно знаете Сазонова. Но о том, что вы будете представляться якобы агентом под псевдонимом «Вундеркинд», нас предупреждали. И о лжи, направленной на дискредитацию КГБ БССР.

– Позвольте угадать, Ростислав Львович. Предупредил вас майор Николай Николаевич Образцов из «пятёрки». Тот, кто со своим непосредственным начальником ездил в Чернигов замять ЧП с Волобуевым.

– В любом случае, Егор Егорович, я хотел бы услышать для начала вашу версию.

– Ну, раз от меня все отказались, слушайте. Правда, рассказ будет небыстрый.

– Мне не нужно к девятнадцати на тренировку. А вы, похоже, не успеете ни на неё, ни на следующую.

Спокойно, сказал он себе. Именно об этом предупреждал Сазонов. Но даже тот всего не предвидел. Видно, у Образцова с его начальством что-то крепко задымилось.

Егор начал рассказывать с возвращения из Москвы.

– Ходатайствую о допросе моего тренера. Образцов, имея с ним доверительные отношения, просил привести меня как агента в форму, потому что были кое-какие проблемы с самочувствием.

– Я бы посоветовал вам сто раз подумать, прежде чем настаивать на версии, что вы – наш агент. Слишком много следов оставляет сотрудничество с КГБ в наших документах. Проверили – нет ничего.

– Хорошо искали? Я подскажу, где именно. Во-первых, и Образцов, и Сазонов выплачивали мне некоторые суммы на оперативные расходы. Полагаю, в бухгалтерии должны были сохраниться бумаги. Во-вторых, я несколько раз передавал информацию по телефону через дежурного, называя оперативный псевдоним, в журналах должны были остаться записи. Пометьте даты, – он назвал их, а также телефон, по которому оставлял сообщения. – Для командировки в Смоленск с помощником Сазонова по имени Аркадий, фамилию не помню, мне изготавливалось фальшивое удостоверение сотрудника милиции. Был выходной, ваши спецы меня наверняка отлично запомнили. А теперь самое интересное. Я беседовал с капитаном Управления КГБ по Черниговской области, дежурившим 30 марта, сообщил ему, что являюсь агентом «Вундеркинд» и нуждаюсь в срочной связи по закрытой линии с куратором Образцовым. Уверен, ответ Минска с подтверждением существования агента «Вундеркинд» ими зафиксирован. Если Образцов или кто-то ещё уничтожал все следы моей деятельности с белорусской стороны, на украинской он не имел возможности подчистить.

Инспектор лихорадочно что-то чёркал на листке бумаги.

– Всё?

– Нет, далеко не всё. Я разговаривал из Чернигова с Образцовым. Часть информации касалась деятельности второго главка, эту информацию получил Сазонов и расспрашивал меня о ней. Каким-то образом этот разговор отражён у вас? Иначе в связи с чем четверо сотрудников «пятака» понеслись как с хрена, сорвавшись в Чернигов?

– Выбирайте выражения.

– Учту ваше замечание, Ростислав Львович. Но сложно сохранять спокойствие, когда негодяи намерены обвинить меня в преступлении, которое я не совершал, и вычеркнуть годы безупречной службы на благо госбезопасности.

– Продолжайте.

Он рассказал историю с ЧП в Чернигове до момента включительно, когда двое сотрудников «пятёрки» слушали аудиозапись.

– Понятно. Теперь я расскажу их версию, и убедительных аргументов против неё я пока не услышал. Вы шантажировали Волобуева совпадением мотива двух песен – протестной и антикоммунистической, требуя денег. Когда он отказался пойти вам на уступки, вы внезапно напали на него, избили и выбросили в окно с намерением убить. Поскольку в его одежде было обнаружено удостоверение КГБ БССР, из больницы сообщили в Минск, оттуда выехала бригада, а до этого сотрудники местной госбезопасности задержали единственного из состава «Песняров», скрывшегося после падения Волобуева из гостиницы. Вас.

– В общем, мне понятны соображения Образцова, когда он несёт эту ахинею. Он рассчитывает, что вы ни при каких условиях не будете собирать информацию в Украине, чтоб, не приведи господь, что-то лишнее не узнали бы коллеги из КГБ УССР и не заложили в Москву. Чтоб не просочилось лишнего наружу, хотелось бы осудить меня закрытым судом на основании только свидетельских показаний Волобуева и Образцова... Скажите, вы даже под страхом смерти не свяжетесь с УКГБ по Черниговской области? Чтоб подтвердили, что я сам к ним пришёл, без всякого задержания, и просил связи с минским куратором?

– Свяжусь. Если сочту необходимым.

– Вот. Что и следовало доказать. Вас, Ростислав Львович, я не имею оснований заподозрить в нечестной игре. Но не выносить сор из белорусской избы вас наверняка обязали.

– Вы вольны предполагать всё, что угодно. Но суд принимает во внимание только факты, а не предположения.

– Убедили. Тогда как Образцов объясняет факт записи моего разговора с Волобуевым, пока тот придурок не вышиб раму и не вылетел в оконный проём?

– Образцов предупреждал, что вы будете говорить о какой-то аудиозаписи, но не сможете её предъявить.

– Вот как. Скажите, вы с ним просто беседовали или он дал письменные показания? Может, неправильно его поняли?

– Он написал исчерпывающе подробный рапорт. В нём есть непонятные мне места, не скрою. Например, не могу взять в толк, почему, доставив вас в Минск, полковник Головачёв позволил уйти и не отвёз в ИВС. Образцов объясняет, что ждали показаний Волобуева, когда тот придёт в себя.

– Отлично. Значит – не отвертится. Просто бедняга не знает, что черниговские товарищи дали мне второй магнитофон и позволили снять копии. Одну могу презентовать. Но она не со мной. Там отчётливо слышен мой разговор с Волобуевым, его угроза «ты выйдешь через окно» и «умри».

– Где кассета?

– Минуту. Я выдам её только в присутствии полковника Сазонова. Простите, ему доверяю чуть больше.

Такой поворот несколько озадачил инспектора.

– Хорошо. Сазонова я отыщу. Проверю самые простые вещи – в бухгалтерии Минского управления, в дежурке и в спецсвязи. А вы...

– С готовностью посижу в камере. Справедливость того стоит. Сразу предупреждаю: кассета не в квартире и не в общежитии. Можете не утруждаться оперативным осмотром жилых помещений.

Его заперли в отдельном помещении, не камерного типа. Не обыскали. Похоже, Ростислав Львович поверил ему и не считает задержанным, хоть изображает из себя твердокаменного.

Больше всего поражала очень грубо и наспех слепленная версия с отрицанием сотрудничества с КГБ. Дырок и нестыковок в ней оказалось многократно больше, чем гладких мест. Минимальная проверка – и она провалится.

Ждать пришлось более двух часов. Когда уже хотел стучаться и проситься в туалет, Ростислав Львович сам отпёр дверь.

– Ваше?

В руках он держал развёрнутое удостоверение оперуполномоченного угрозыска. А ведь Образцов знал про эту ксиву! Не вспомнил в запаре, не удосужился изъять. Или не смог.

– Моё. Фуфловое. В Первомайском РОВД я был всего лишь стажёр на практике. И не в розыске, а в следствии. Позвоните начальнику следственного отделения Сахарцу или его заму Вильнёву, подтвердят. Или в деканат, у них отчёт о прохождении практики в следствии, а не в милиции.

– Хоть что-то подтвердилось. Ещё раз: где кассета?

– А где Сазонов?

– Хотите обратно в камеру?

– Лучше в эту, чем в тюремную.

Инспектор раздражённо тряхнул головой.

– Вы осведомлены о некоторых секретных тонкостях нашей службы как настоящий внештатный сотрудник. Единственный ваш прокол – у агента не бывает двух кураторов. Но наглеете так, как наши люди не смеют.

– Удивлю, у Сазонова ровно такое же мнение. Можно в туалет? Потом вернусь в клетку.

– Ладно. В туалет, потом ко мне в кабинет.

Процесс мочеиспускания никто плотно не контролировал. Да и гэбешник ждал у своей двери в дальнем конце коридора. Конечно, без пропуска отсюда не вырвешься. Но и с задержанными так не поступают.

– Ростислав Львович! – сказал он, вновь опускаясь на стул у стола инспектора. – Как говорят в американских детективах, давайте сотрудничать. Интерес республиканской конторы состоит, чтоб сведения о проделках вашего «пятака» из Минского управления не просочились в Москву, верно? Я подпишу любое враньё для Москвы, но реабилитирующее меня в случае с Волобуевым и позволяющее продолжить нормальную работу в двух длящихся операциях – в «Песнярах» и ещё одной комбинации контрразведки, о которой вы вряд ли осведомлены.

– Вы – здравомыслящий с виду молодой человек. Образцов предупреждал о вашем шизофреническом стремлении выдать себя за агента.

– Сойдёмся на том, что у меня временное просветление. А пока как истинный псих предлагаю вам послушать музычку. При её звуках у полковника, вы назвали его фамилию – Головачёв, было такое выражение лица, словно он собирался застрелить Образцова. Кассеты со мной, нужен магнитофон.

Такой нашёлся в ящике стола.

Прозвучали «Муры», потом каталонская версия.

– Сходство налицо. И что?

– Головачёв едва за голову не схватился и сказал: если «Песняры» исполнят на гастролях по Латинской Америке польскую антисоветчину в переводе на испанский, «Голос Америки» раструбит на весь свет. Включить её в репертуар «Песняров» настоял ваш драгоценный Волобуев. Свидетели: весь ансамбль «Песняры». Вот почему я начал его подозревать в гнили. Офицеров «пятака», слышал ещё их другое название – «пятка», волновало совершенно другое: спрятать преступления своего офицера любой ценой. То есть ценой моей головы.

– И вы не вымогали у Волобуева деньги?

– Конечно вымогал. Тот постоянно брал мзду с нашего администратора Серёгина за всякие левые операции. Я надеялся, что Волобуев, согласившись для вида, отложит активные действия до Минска. Заставлять ваших тащиться в Чернигов я, естественно, не собирался. Но Волобуев оказался не только козлина и вражина, ещё и нервы ни к чёрту. Кинулся на меня. И получил.

– Вы справились с подготовленным офицером КГБ?

– А что там справляться? Если бы Образцов не спрятал моё личное дело, вы бы знали – у меня чёрный пояс по карате и золотая медаль городских соревнований в фулл-контакт. Убить вас и вашего водителя около здания юрфака я мог так же легко, как если бы держал автомат Калашникова. Но по-прежнему пытаюсь объяснить, что мы с вами – на одной стороне, законности и справедливости. Образцов и Волобуев радеют не за госбезопасность, а только за свои шкурные интересы. Головачёв или крепко зажмурил глаза, или активно покрывает, не знаю.

Нервный разговор в таком же ключе продолжался ещё минут десять, пока не раздался стук в дверь. Вошедший пожал руку инспектору, потом повернулся к Егору.

– Ты? Предупреждали же, что длинный язык и авантюризм тебя до добра не доведут.

– И я тебя рад видеть, Аркадий.

Они тоже обменялись рукопожатиями.

– Капитан, вы хорошо знаете этого человека?

– Как облупленного, Ростислав Львович. Егор Егорович Евстигнеев, 1960 года рождения, наш агент, приносящий много полезной информации и максимум хлопот одновременно.

– Псевдоним?

– «Вундеркинд». Он что, не назвал?

Услышав самое краткое изложение истории задержания Егора, подробности инспектор опустил, Аркадий, прекрасно сохраняющий бесстрастность на физиономии, в этот раз не скрывал эмоций и не выбирал выражений.

– Ростислав, вы же сами ещё до моего прихода поняли, что выдуманное Образцовым – редчайший бред, не выдерживающий даже минимальной проверки.

– Само собой. Но если бы я получил приказ счесть этот бред святой правдой, то приказ – есть приказ. Егор! Где кассета?

– А где Сазонов?

– Едет в Минск, – ответил Аркадий. – Услышав, что тебя задержали, перезвонил мне и срочно возвращается.

– Позвольте вопрос, товарищи офицеры. Когда Волобуева привезут сюда?

– На следующей неделе. Как врачи разрешат, – признался инспектор.

– А пока его охраняют люди Головачёва, которым приказано пресечь утечку от него информации любой ценой, – Егор вздохнул. – Его точно живым привезут?

– Давайте не будем забегать вперёд, – предложил Ростислав Львович. – Полагаю, Образцова придётся отозвать немедленно.

– Я могу забрать Егора? – спросил Аркадий.

– Под вашу ответственность. Давайте так, Егор Егорович. Жду вас завтра к девяти ноль-ноль. Будьте любезны прихватить копию кассеты.

– Прихвачу. Но это ещё не всё. В личном деле лежит моё заявление на имя начальника пятого отдела, подписка о сотрудничестве и неразглашении, а также многочисленные рапорты в связи с неблагополучными явлениями в Белгосуниверситете, с гастролями «Песняров» по Центральной России и расследованием взрыва на Калиновского, 46. Если Образцов сделает их достоянием общественности, мне нужен будет отъезд в Россию, новая личность, документы. Знаете ли, ни университетские, ни милиция, ни музыканты не любят агентов «кровавой гэбни».

– Справедливо. Очень надеюсь, до распространения компрометирующих сведений не дойдёт. Аркадий, уводите вашего «Вундеркинда». Меня он тоже утомил.

На коридоре Егор признался:

– Клянусь, жопа от страху мокрая. Если бы и ты начал крутить хвостом, не знаю, не видел, он на нас не работает...

Капитан положил ему руку на плечо.

– Мы тоже работаем далеко не всегда в белых перчатках. Но хотя бы своих не бросаем. Тем более подписан приказ главы КГБ БССР о поощрении тебя за раскрытие взрыва в гастрономе. Если генерал увидит в справке, что человек с фамилией, удивительно напоминающей фамилию известного киноартиста, в течение недели упомянутый как наш герой, а потом как посторонний, поломавший офицера из пятой управы, у него непременно проснётся любопытство. Не исключено, победная реляция уже отправилась в Москву...

– Так какого хрена Образцов...

– Скорее всего – приказ. Хоть сдохни, но делай что хочешь и похорони безумную историю, что сотрудник убил постороннего гражданского, а ещё пытался убить нашего же агента на связи. Вот Коля и сделал всё, что мог – попытался перевалить дерьмо на твою голову. Бестолочь.

– Значит, я бросаю «пятак». Хрен им в зубы, а не сотрудничество.

– К «Песнярам» они тебя внедрили? Не сжимай зубы в потугах сохранить служебную тайну. Сазонов приказал забрать оперативное сопровождение ансамбля для предотвращения их использования иностранными разведками.

– Мулявин не хочет меня в Америку брать. Боится после скандала в Чернигове.

– Я его попрошу переменить решение.

– Ты? А ты кто такой?

– Завтра узнаешь. Да ладно, можно и сегодня. Сотрудник Белгосфилармонии, помощник художественного руководителя ансамбля «Песняры».

– Иди ты... Поздравляю. Поправишь материальное положение.

– Так полставки всего, – понизил голос Аркадий при виде приближающейся навстречу пары офицеров. – Ставка восемьдесят, полставки – сорок.

– И десять рублей с каждого концерта в Минске или на гастролях, если ты ездил с нами. Гастроли – это минимум сорок концертов, четыреста рублей.

Аркадий, отпиравший дверь своего кабинета, замер с ключами в двери.

– Брешешь?

– Сам увидишь. Нет, ну ты можешь сдавать излишки в кассу КГБ. Позволь угадать: ты будешь первый, начиная с орлят Дзержинского, кто решился на подобное. Предупреждаю, работа нервная, вредная.

– Чем?

– После каждого концерта бабы гроздьями виснут. Такие, что у тебя встанет, даже если с детства импотент. А низзя.

– Справлюсь. Пока что Сазонов велел быть тебе родной матерью.

Они зашли, наконец, в кабинет Аркадия. Снимая куртку, Егор увидел под оргстеклом, накрывшим столешницу рабочего стола оперативника, маленькую цветную фотку, на ней – Аркадий, улыбающаяся женщина и пара детишек трёх-пяти лет.

– Родной матерью? Грудью кормить?

– Провести с тобой вечер и ближайшую ночь. До очных ставок с «пятаком». Головачёв наверняка узнает, что ты отпущен. Значит, дело раскручивается не по их тупому сценарию с непризнанием существования агента «Вундеркинд». Что им с отчаяния в башку стукнет, никто не предскажет. Перекусим, отвезу тебя в спортзал, потом заберу. Домой к тебе не нужно.

– Нужно рядом, в соседний дом. К моей девушке. У неё спрятана запасная кассета. Могу там и переночевать. Хочешь, спрошу, есть ли на примете сговорчивая некрасивая подружка для тебя?

– Почему некрасивая? Ладно, к девушке заедем. На пять минут. А потом переночуем на конспиративной квартире.

После тренировки Егор заскочил к Элеоноре без предупреждения. Открыв дверь, она удивлённо приподняла бровь.

– Внезапно. Проверяешь, не привожу ли я мужиков?

– Да, родная. Заодно и проверил. Но мне нужно забрать пакет, оставленный у тебя в шкафу.

– Сразу убегаешь?

– К сожалению. Внизу ждёт машина. Конечно, четверть часа водитель подождал бы, но вот так, по-кроличьи, это не для нас с тобой. Давай завтра, не торопясь.

– Вижу, что-то случилось... – сексуально-соблазнительный прищур уступил место тревоге. – Как я сразу не сообразила!

– Уже утряслось, – он обнял её, с удовольствием зарывшись лицом в пушистые русые локоны. – Но я начинаю тебя бояться. Ты слишком проницательна.

– То ли ещё будет, когда тебя узнаю лучше.

– То ли ещё будет ой-ёй-ёй. До завтра!

Завтра обещало быть насыщенным днём.

Глава 22

Образцов держался уверенно, как говорили в старину – гоголем. Егор пожалел, что свидетелем их неофициальной очной ставки нельзя пригласить Элеонору. Она, гордящаяся проницательностью, могла бы потренироваться, отличая правду от лжи.

Майор сидел спиной к окну, Егор ближе к выходу. Офицер, подрабатывавший водителем «Волги» при задержании на Московской, 17, теперь расположился у противоположной стены с блокнотом в руках.

Перед началом беседы Ростислав Львович включил магнитозапись.

– Николай Николаевич, расскажите, что вам известно о гражданине Евстигнееве и об инциденте с сотрудником КГБ Волобуевым.

– Егор мне знаком, – не стал отрицать Образцов. Его голос журчал плавно, в русле покровительственного тона. – Волобуев о нём докладывал. Крайне неудачный выбор Мулявина, товарищи. Нахальный молодой человек, провокатор. Нечистый на руку. С первых же гастролей приторговывал пластинками «Песняров» с фальшивыми автографами. Но что он будет покушаться на убийство, наш сотрудник не рассчитывал.

– Вы отрицаете, что Евстигнеев – ваш агент «Вундеркинд»?

– Конечно! Не понимаю, как эта чушь могла всплыть в его воспалённом воображении. Возможно, парня нужно лечить, а не судить. Психиатрическая медицина у нас хорошая.

– Понятно. Вы отрицаете, что в здании УКГБ по Черниговской области Евстигнеев воспроизвёл вам запись, в которой явственно слышны угрозы Волобуева в его адрес?

– Он крутил какие-то дурацкие песенки, убеждая, что Волобуев предложил внести в репертуар «Песняров» неудачную песню. Но, согласитесь, это же не основание выбрасывать сотрудника КГБ из окна.

– Николай Николаевич, ещё раз повторяю вопрос: Евстигнеев воспроизводил запись какого-либо разговора?

– При мне – нет.

– Передавал вам какие-то кассеты с записью?

– Зачем? Конечно нет.

Егор молчал, Образцов кидал на него красноречивые взгляды: пипец тебе, пацан. Это было немного странно. Видимо, Аркадий чуть преувеличил расторопность парней из «пятки». Или они не знали, что жертву с миром отпустили на ночь домой, и не сделали соответствующих выводов.

– Егор Егорович! Вы настаиваете на своих показаниях, что являетесь агентом, майор Образцов был вашим куратором, внедрение в «Песняров» проведено по его заданию, а в здании КГБ Чернигова вы дали ему прослушать запись конфликта с Волобуевым?

– Так точно.

– Начнём с записи. Где оригинал кассеты?

– Отдал Образцову. Там же.

– Не неси чепуху, – процедил майор, инспектор знаком попросил его замолчать.

Егор обратил внимание, что не упоминается полковник Головачёв.

– Гражданин Евстигнеев, чем вы можете подтвердить факт записи последнего разговора с Волобуевым?

– Копией записи, – он пожал плечами и вытащил кассету из внутреннего кармана. – Только Образцову не давайте. Уничтожит, как первую.

Тот изобразил возмущение оклеветанного, но промолчал.

Инспектор вытащил второй кассетник, все присутствующие услышали обвинительный монолог Егора и короткие эмоциональные реплики Волобуева.

– Фальшивка. Реплик второго собеседника мало, – прокомментировал Образцов.

Он по-прежнему излучал уверенность, но в глазах промелькнуло беспокойство. Заготовленный план дал первую трещину.

– Обратимся к экспертам. Образцы речи Волобуева есть. Насколько я могу судить, законченной фразы «через окно, с третьего этажа башкой вниз» более чем достаточно для идентификации. Перейдём к следующему пункту. В контрразведке обнаружено множество документов об активной работе с агентом «Вундеркинд». В спецвязи зафиксирован разговор с Черниговом по защищённой линии. Наш дежурный подтвердил украинским коллегам, что агент «Вундеркинд» состоит на связи с Николаем Николаевичем Образцовым до того, как вы использовали канал для разговора с агентом. Но личное дело Евстигнеева, хранившееся в отделе пятого управления, по месту первичной вербовки, бесследно исчезло. Товарищ майор, куда вы вынесли из здания КГБ папку с совершенно секретными документами о Евстигнееве, агенте «Вундеркинд»?

– Вас разве не предупреждали? – голос Образцова дрогнул.

– Предупреждали. И выдвинули требование разобраться во всём досконально. Повторяю вопрос: куда вы вынесли личное дело агента «Вундеркинд»?

– Мне нужно сообщить генералу... – он начал привставать со стула.

– Сидите, Образцов! – рявкнул Ростислав Львович, но тут поднялись остальные участники беседы, преграждая тому выход из кабинета.

– Хотите следственный эксперимент? – не удержался Егор. – Окно есть. Как раз третий этаж. Оформлю.

– Замолчи, Евстигнеев. Гражданин Образцов, приказываю вам сесть и не вставать без моего разрешения.

Продолжить им не дали. В кабинет без стука зашли двое в штатском, с очень начальственным выражением на лицах. По тому, как подскочили и вытянулись гэбешники, Егор понял: генеральские лампасы у обоих вот-вот проступят красными полосами через гражданские брюки.

– Сиди, Николай, – пророкотал один из вошедших. – Вскакивать в присутствии старших обязаны младшие офицеры КГБ. А ты, считай, уже не офицер.

По выразительному движению глаз Ростислава Львовича Егор догадался, что дальнейшее – не его собачье дело, неаттестованного агента. Пятясь, он обогнул гневную начальственную пару и просочился в коридор. Словно случайно там ошивался Аркадий.

– Образцов ещё жив?

– Не знаю. Зашли двое с генеральскими замашками. Не удивлюсь, если готовят его на шашлык. А потом начнут ломать голову, как преступную ненарезку шашлыка скрыть от прогрессивной общественности.

– Громогласного процесса с расстрелом на площади Ленина не будет, но и без последствий не останется. Это – председатель КГБ БССР и начальник нашего управления по Минску и Минской области. Пока принимают решение, идём к Сазонову. Поскучаешь.

Естественно, скуки не получилось. Тем более, прошли они не в прошлый кабинет Сазонова, а новый, отделённый от общего коридора кабинкой, населённой секретаршей неприступного вида. Вместилище было раза в три больше прежнего и вместило длинный стол для совещаний.

Аркадий испарился.

– Евстигнеев! Про «Верас» и наши рискованные... маневры... ты инспекторскому отделу не проболтался? – спросил Сазонов, не успев толком ответить на приветствие.

– Обижаете! Я – тот ещё отморозок. Но не во всём же.

– М-да... Второго виделись, когда ты сдал отчёт по «Верасу», и столько всего стряслось.

– Там, в инспекторском управлении, тряска продолжается. Два генерала трясут Образцова. Продолжение спектакля мне посмотреть не дали, выгнали. А жаль.

– Да присаживайся, не маячь.

– Боязно. Это же кабинет высокого начальства. А вы теперь...

– Начальник «двойки» в Минском управлении. Полковник. Не скажу, что повышение по службе и в звании обеспечено исключительно твоими стараниями, но раскрытие взрыва на Калиновского и разоблачение махинаций ГРУ в Сирии тоже легли в общую копилку.

– Поздравляю... и искренне рад за вас. Может быть, даже с большей искренностью, чем вы себе представляете.

– Поясни.

– После десятого ноября и «Лебединого озера» начнётся короткая эпоха всевластия КГБ. Вас с полковничьей должности могут сразу кинуть на генеральскую – в МВД, в армию, в партаппарат, министром чего-нибудь. Но людей не хватает, и на повышение либо на перевод пошли бы и уродцы типа Образцова с Волобуевым. Мне действительно радостно, что я помог в карьере вам и обломал её тем двоим.

– Всевластие... Твои сны?

– Не только. К несчастью для вас и всех нас, у Андропова не очень хорошее здоровье.

– Сколько же ему светит?

– Постараюсь посмотреть сон на эту тему. Но позвольте мне больше ничего не ванговать до десятого ноября. Убедитесь, тогда и поговорим предметно.

– Хорошо. Теперь к нашим делам. У тебя не отпало желание сотрудничать с КГБ?

– Но только не с «пятаком». Аркаша шепнул мне, что вы забираете «Песняров» и его самого натравите на них. Разрешите продолжить операцию в «Песнярах» в связке с Аркадием.

– Само собой. Только больше никаких выбросов в окно!

– Так это Аркадию решать – мне выбрасывать кого-то или ловить на лету. Исполню его приказ.

– Правильно. С вузом и сборами всё в порядке?

– Понадобится письмо в ректорат – для блага культуры нужен за рубежом, или от «Динамо», что защищаю честь Беларуси в спорте. Думаю, не проблема.

– Денег на гастролях поднакопил?

– За дом могу отдать прямо сейчас. Но Элеонора выбила мне машину ВАЗ-2105, это восемь тысяч. Позвольте рассчитываться по прежнему графику.

– Позволяю. Только не влезай ни в какие истории. Сидя в Американке, долги не погасишь.

Вскоре заявился Аркадий и принёс папку с личным делом «Вундеркинда».

– Егор! Ты обещал инспектору подписать всё, что необходимо, ради благополучного для тебя исхода дела?

– Конечно. Вот такой я оппортунист.

– Их условие: ты забываешь о роли Головачёва. Не было его в Чернигове.

– Конечно, не было. А кто это такой вообще?

– Боюсь, в гастролях по Грузии у меня будет соблазн спихнуть тебя в пропасть.

* * *

Горы шатались. Облака кружились. Каменная площадка, на которой стоял стол, уставленный яствами на две роты солдат, пыталась ускользнуть из-под ног.

Чудовищным усилием воли Егор остановил вращение Вселенной и даже взобрался на стул. Акустическая гитара, лёгкий, в общем-то, инструмент, норовила нарушить равновесие и опрокинуть. Возможно – прямо в поросёнка, жаренного на вертеле. Или на ежа из торчащих вверх шампуров с кусками нежного бараньего мяса. Сколько шашлыка и вина вместилось в самого Егора, никто не знал. Наверно, больше объёма его тела, пусть оно сто раз противоречит законам физики и геометрии.

Это – Грузия, детка. Здесь плевать на законы. Хоть законы физики, хоть принятые Верховным Советом СССР.

И очень-очень хорошо...

А как вкусно!

Вот только всего слишком много. Встать из-за стола – подвиг. Заталкиваешь в себя последний кусок, не от голода, а чтоб не обидеть хозяев отказом, и чувствуешь, что первый кусок уже просится наружу с противоположного конца туловища.

Егор вздохнул, наполнив горным воздухом половину лёгких. Полностью они не раскрылись, подпёртые желудком, распёртым до исполинского размера.

Ударил по струнам. И запел:

Подхватил Кашепаров:

А потом грянул такой хор... Скорее всего, эти люди никогда не репетировали вместе и вообще не были профессиональными певцами. Но их голоса звучали необыкновенно ярко и чисто, под стать пронзительно прекрасному небу над Кавказом.

Грузины пели «Сулико» по-своему, Егор с Кашепаровым по-русски, их голоса на двух языках сплетались и уносились в ледяную высь, туда, где одиноко парил орёл и реактивный истребитель чертил две белые полосы.

Пение сменилось криками восторга и здравицами в честь белорусских братьев, тамада объявил об успешном исполнении любимой песни товарища Сталина «Сулико» артистами ансамбля «Песняры» и самодеятельности Горийского района Грузинской ССР.

Потом Егору вручили рог, полный красного вина, объём которого вызвал бы трепет даже у Пантелеича. Выступил секретарь райкома партии, убеждавший Егора: теперь мы – одна семья, наш дом – это твой дом, генацвале.

Осилив несколько глотков из рога, полный объём, наверно, разорвал бы организм пополам, Егор услышал, что ему предоставляется слово. Жалобно обвёл глазами окружающее пространство и понял: ни Мисевич, ни Дайнеко, ни тем более Мулявин не годны, чтоб перепихнуть на них эту честь. Тем более он по-прежнему стоял на стуле, возвышаясь над пирующими, как памятник Ленину над Первомайской демонстрацией. Попытка слезть едва не привела к падению, чьи-то крепкие руки помогли удержать вертикальное положение.

– Друзья! Братья! – начал он... И вдруг почувствовал, что язык, закалённый многократными произнесениями дежурных речей прежним владельцем тела, лопочет довольно складно.

Он рассказал о нерушимой белорусско-грузинской дружбе. Об уникальном ансамбле «Орэра» Роберта Бардзимашвили, сделавшем для советской эстрады больше, чем The Beatles для западной...

Потом перешёл к дому, благодарил за приглашение считать их дом своим, и, наконец, поделился, что он в свои молодые годы уже купил дом в Минске. А когда заработает денег, отремонтирует и обставит, чтоб не было стыдно, приглашает в гости всех присутствующих!

Конечно, это была просто гипербола. В кавказских застольных тостах много преувеличений, все это понимают, несмотря на литры выпитого. Но первый секретарь неожиданно воспринял слова артиста буквально.

– Дорогие мои жители славного Горийского района! Так давайте не ограничиваться красивыми словами! Каждый, кто может, пожертвуйте нашему благородному другу на обустройство дома!

Он что-то энергично добавил по-грузински, и вокруг стола поплыла кудлатая чёрная шапка из овчины.

Дальше наступил провал в памяти.

Утром, проснувшись, Егор первым делом увидел эту шапку, плотно набитую двадцати пяти-, пятидесяти- и даже сторублёвыми купюрами. Рядом стоял кувшин с вином и тазик.

Опохмелиться не тянуло совсем. Голова была вполне ясной, только желудок жаловался на пережор.

Отхлебнув совсем немного вина, напоминавшего «Киндзмараули», он пересчитал начинку шапки.

Вышло больше пяти тысяч.

Всего за восемнадцать концертов по Грузии музыканты подняли больше, чем за месяц в Украине.

Как бы ни был утомлён Егор избыточным гостеприимством, в ожидании рейса на Минск чувствовал лёгкую грусть. В Грузии действительно понравилось. Очень.

– Слушай! Ты говорил: девки будут на нас бросаться, срывая с себя лифчики в прыжке. И где? – пожаловался Аркадий.

– Горские нравы более суровые. Обожди гастролей по равнинам, оторвёшься.

– Не, я – верный семьянин. Но посмотреть хотелось бы разок. Из любопытства.

– Прилетим в Краснодар, будет тебе проверка на прочность устоев.

* * *

Круглый отличник, краса и гордость юридического факультета БГУ, сдал диплом, госы и военку на тройки и одну четвёрку, что самого Егора ничуть не трогало. Не с красным, а с синим дипломом в активе он слетал в Мексику и Никарагуа, ужаснувшись увиденными там нищете и грязище, а также дико жаркому климату. Да, привёз классный двухкассетник и прикольные сувениры для Элеоноры, но про себя решил – от круизов по странам третьего мира будет косить.

Первого сентября, когда его товарищи по группе и курсу ещё оттачивали навыки рытья окопов полного профиля малой сапёрной лопатой, переступил порог просторного кабинета Сазонова с двумя пачками денег – долей от «Вераса» и окончательным расчётом за дом.

Но больше его волновало другое.

– Виктор Васильевич! Моё распределение – прежнее, УВД Мингорисполкома. Я могу рассчитывать на перераспределение в КГБ?

– Увы, Егор, – ответил полковник. – И это для меня самого неожиданно. Ты своего отца помнишь?

– Нет, конечно.

– Верю. Он был арестован за кражу, когда тебе едва исполнилось шесть. И больше не появлялся в Речице?

– Вы ещё спросите: платил ли алименты на меня и сестру.

– Ясно... В третий раз освобождён в марте восемьдесят первого, нынешнее местонахождение неизвестно. В общем, ты – родной сын вора-рецидивиста Егора Евстигнеева. А имеющих в близком родстве судимых в КГБ не берут. В МВД, кстати, тоже, но их кадровики прохлопали.

Егор опустился на стул.

– Виктор Васильевич... Удар такой, как в апреле был, когда меня задержало инспекторское управление. Но тогда разрешилось...

– А эта проблема пока не лечится. Не унывай. Если получим подтверждение, что он умер – проблема снята. Либо... Либо кое-что изменится после десятого ноября. Если ты не ошибся. Так что ближайшие месяцы тебе придётся носить серую форму и отвечать на телефонные звонки «алло, милиция».

– А также уходить из «Песняров». В МВД запрещены дополнительные заработки. Да и времени не будет ездить по гастролям.

– Да. Ещё раз говорю: не вешай нос. Ты же умеешь держать удар. Всё, что нас не убивает...

– ...делает инвалидом, я в курсе, – закончил за полковника Егор.

– Так же как ты сделал инвалидом-колясочником капитана Волобуева. Бывшего капитана.

– Он не ходит?

– Ходит. Под себя. Его уволили по состоянию здоровья от травмы, не связанной с несением службы, и освободили от уголовной ответственности как лицо, более не представляющее общественной опасности. Долгая инвалидная жизнь на нищенскую пенсию... Не знаю, насколько это справедливое наказание за убийство и покушение на убийство. Но – как есть.

– Образцов?

– Погиб в ДТП. Обстоятельства тебе знать не следует.

– А если я вдруг встречусь с полковником Головачёвым...

– То не узнавай его. Он с понижением и лишением одной звезды переведён в другую область.

– Что же, разрешите идти. До встречи 1 октября. Или по надобности.

Месяц ушёл на переустройство дома, и оно ещё не было закончено. Егор оставил квартиру на Калиновского, 70 Яне, сестре Насти, въехавшей туда с подружкой.

Семнадцатилетняя девица, чуть крупнее сестры и, пожалуй, интереснее внешне, сказала, поигрывая ключом, полученным от старшей:

– Егор! Спасибо вам и за квартиру, и за жизненный урок.

– Урок в чём?

– Нельзя быть похожей на маму. Настя не смогла. А что отвергла вас, приняв мамины правила игры, значит – сама от неё недалеко ушла. И однажды, когда будет чувствовать, что сможет потерять влияние, тоже начнёт хвататься за сердце и почки, – она безжалостно добавила: – Считайте, что вам повезло.

Егор переехал к Элеоноре, вскоре они перебрались на Сельхозпосёлок, в пусть в недоделанный, но уже в свой дом.

1 октября, сдав выручку и отчёт Сазонову, новоявленный следователь снова переступил порог кабинета Сахарца со словами: «Соболезную, но это опять я. Простите – распределение. Гнобить можете в своё удовольствие, но в течение двух лет не имеете права уволить». Присутствовавший там Вильнёв срочно налил стакан воды, пока Сахарец искал сердечные капли с причитаниями: «Обещали же другого, вменяемого».

Очередной повод для встречи с куратором из КГБ назрел десятого ноября. Встретились в машине, Сазонов подъехал к парку на проспекте Машерова на служебной «Волге», Егор – на личной «пятёрке» цвета мокрый асфальт, одетый в парадную форму похожего цвета с золотыми погонами лейтенанта милиции.

– С праздником! Вижу, из Москвы пришли документы на присвоение лейтенанта. Двести двадцать рублей вместо ста десяти?

Егор устроился на переднем правом сиденье «Волги».

– Да, двести двадцать минус комсомольский взнос. Вас с этим праздником не поздравляю, обидитесь.

– Правильно. В общем, ты точно предсказал время. У нас объявлен специальный режим службы. Народу скажут завтра.

– Всеобщего горя, как после смерти Сталина, не ожидаю. Хотя – зря. Брежнев был неплохим генсеком. Если бы не Афганистан...

– Хватит о прошлом. Ты доказал: действительно можешь предсказывать. Что дальше?

– Дальше – закручивание гаек. Без военного положения, как в Польше, и без массовых расстрелов рабочих, но жёстко. Продлится около полутора лет. Потом Андропов умрёт. Точную дату не увидел.

– Продолжай.

– Доживём – продолжу. Если чего-то хотите достичь в карьере, самое время для прыжка. Потом будет поздно. И предупредите, когда начнётся погром в «Верасе». Мне надо будет убрать оттуда Элеонору Рублёвскую, чтоб она осталась только свидетелем.

– Ты с ней...

– Да. С ней. Простите, вопреки вашему совету. Не нашёл лучшего способа поддержать плотную связь с объектом, представляющим оперативный интерес. Тем более у меня самого к ней интерес, взаимный. Могли бы зарегистрировать брак, но нам важно, чтоб она числилась без жилья как нуждающаяся – стоит на очереди на кооперативную квартиру.

– Не очень хорошо. Но не критично. Пока у нас начнутся перестановки, дунут новые ветры, до Нового года угрозы не вижу. Надавлю, чтобы её перевели в другое учреждение торговли, не столь криминальное, как «Верас».

– Спасибо!

– Что же касается тебя... Работай, старайся. Подтолкнём, чтоб тебя быстрее забрали из района в УВД города, на расследование более сложных дел. Тем более твоё предположение, что милицейское руководство будет заменено на бывших сотрудников КГБ, скорее всего, оправдается. В УВД пришёл новый начальник УУР, Николай Чергинец. Не старый, чуть больше сорока. Надеюсь, когда вы перейдёте в город, составите тандем. Ему понадобится следователь, мыслящий нестандартно и имеющий твои навыки работы с уголовным розыском.

«Следователь уголовного розыска» – это дурацкое клеймо, похоже, пристало ко мне надолго, понял Егор.

Небольшое послесловие

Волей случая мне довелось познакомиться с четырьмя участниками из состава «Песняров» их лучших лет. Это – вокалист Леонид Борткевич, клавишник Аркадий Эскин, осветитель Даниель Дёмин и звукорежиссер Андрей Медведко. Двое из них – Борткевич и Эскин – ушли в мир, который принято называть лучшим. На момент написания романа Дёмин и Медведко пребывали в добром здравии.

Независимо от моего личного отношения к «Песнярам», нет сомнений, что их творчество золотого периода 1970–1979 годов и отдельные произведения более позднего времени представляют собой истинные шедевры белорусской музыкальной культуры.

Далеко не все они звучат по-современному. Далеко не все звучат вневременно, так, как это характерно для хитов классической музыки. Тем не менее лучшие песни коллектива до сих пор заставляют вслушиваться, вникать, чувствовать.

После смерти Мулявина в 2003 году появилось несколько книг о «Песнярах», я был свидетелем, как Леонид Борткевич собирал материалы для книги «Песняры и „Ольга“». Много места ансамблю уделено в иллюстрированном сборнике Ольги Брилон «Белорусская эстрада». Самым полным произведением, видимо, стоит считать работу Владислава Мисевича «Песняры. Я роман с продолженьем пишу...», в ней огромное количество баек про закулисную жизнь легендарной группы. Из ныне живущих композиторов, писавших для первого состава «Песняров», выделю Эдуарда Ханка, автора книги «То ли ещё было».

А вот художественных произведений о самой популярной белорусской группе советского периода мне не попадалось. Надеюсь, моя история про их гастроли зимой и весной 1982 года, частью склеенная из обрывков воспоминаний музыкантов, большей частью выдуманная, станет первой попыткой в этом направлении.

Кое-что нужно добавить о Беларуси и белорусском националистическом движении, а также символах и произведениях, упомянутых в 1-й и 2-й книгах. У некоторых читателей уже возникли вопросы.

Как все знают, в Беларуси с августа по ноябрь 2020 года прокатилась волна протестов, связанных с обвинениями действующей власти в фальсификации итогов президентских выборов 9 августа 2020 года и в неоправданно жёсткой реакции на эти протесты.

Выходившие на улицы активно использовали определённую символику: бело-красно-белый флаг (бел-чырвона-белы, БЧБ), герб «Пагоня», бывшие государственные символы Республики Беларусь до 1995 года. Кроме того, появилось множество альтернативных маркеров протеста. К их числу следует отнести приветствие и ответ «Жыве Беларусь – жыве вечна!», отсылка к стихотворению Янки Купалы. На улицах гремели песни, своего рода гимном протестов стала упомянутая в романе песня «Муры» с переводом текста Качмарского на белорусский, очень популярна была «Перемен» Цоя и некоторые другие. «Пагоню» в исполнении Мулявина сочли недостаточно энергичной и перепели в ритме марша.

Вот что любопытно. Маркерами протеста становились совершенно безобидные с виду вещи. Во дворах и на улицах звучали «Тры чарапахi» группы N.R.M., абсолютно аполитичная песня, но по ней безошибочно узнавались сторонники протестного движения. Своеобразным паролем служили слова «Пахне чабор», взятые из стихотворения белорусского поэта-классика советской эпохи Петруся Броўкі, белая ленточка на запястье и т. д.

У каждого символа есть контекстная привязка к эпохе.

В описываемый в романе период, а именно в 1982 году, БЧБ-флаг воспринимался исключительно как знак белорусских коллаборационистов, воевавших на стороне гитлеровцев в годы Второй мировой войны. Естественно, не мог демонстрироваться никем, даже самыми национально-ушибленными гражданами, за это ждала тюрьма. А вот стихотворения Богдановича, Бровки, Купалы звучали вполне естественно, никто даже подумал бы, что в них закралось нечто политическое.

Если бы книга писалась о периоде независимости Беларуси до 1995 года, то БЧБ присутствовал бы как необходимый атрибут эпохи, даже – часть официоза. Первый и пока единственный Президент нашей республики принимал под ним присягу, этот знак красовался на номерных знаках моей «Ауди» где-то до 2000-года, при регистрации следующей машины получил уже с современным символом.

С 1995 по 2020 год БЧБ, как и герб «Пагоня», означал приверженность к официально разрешённой оппозиции. Демонстрация флага не наказывалась, он реял на улице перед штаб-квартирой Белорусского народного фронта, каждую осень десятки этих флагов несли во время шествия памяти репрессированных в 1937–38 годах, в марте – в честь «Дня воли», когда была провозглашена Белорусская народная республика, чьи вожди-лизоблюды присягнули на верность германским оккупантам и кайзеру, а последователи – на верность «великому» Рейху и не менее «великому» фюреру. Что поделаешь – традиция...

Терпимость власти к носителям БЧБ и «Пагони» до 2020 года во многом объяснялась абсолютной политической импотенцией отечественных наци. Кроме очень узкого круга филологической и иной творческой интеллигенции, они не имели практически никакого влияния в стране, грызлись между собой, многие из этих деятелей воспринимались как клоуны.

В ходе событий 2020 года на нациков не обращали внимания ни протестующие, ни власть. Конечно, националисты были на стороне демонстрантов, но их вес в протестной массе можно оценить фразой из анекдота «что-то к хвостику прилипло».

Что любопытно, после пика протестов августа-ноября в республике начался бум беларускай мовы. Несогласные попытались сделать мову маркером сопротивления, лояльные к власти или нейтральные стремятся пресечь монополизацию национального языка сторонниками протеста. Это – совершенно новое в белорусской культуре сегодняшнего дня, не имеющее прямого отношения к росткам национализма в студенческой среде советского времени, о которых писалось в романе.

Пролог

Фары пяти автомобилей рассекли октябрьскую ночь. Взревели моторы. С натужным рёвом и хрустом переключаемых передач, отбрасывая за корму град мелких камней, вперёд рванули пять авто, в разные годы – гордость советского автопрома. Это были ГАЗ-21, ГАЗ-24, а также «копейка», «трёшка» и «шестёрка» из гниющего семейства «Жигулей». Правда, кроме двадцать первой «Волги», все были в сравнительно приличном состоянии.

Водители, имевшие опыт гонок на стадионе, умело вводили машины в занос. Камни из-под задних колёс разбивали включённые фары, оставляли трещины на лобовых стёклах, но никого из ездоков это, похоже, не волновало.

На тёмной трибуне, под навесом, сидели немногочисленные зрители, человек двенадцать или тринадцать. Один из них держал рацию.

– Порядок? Приём.

Оба поста доложили: всё тихо. От микрорайона «Зелёный Луг» стадион отделяли две лесополосы, до ближайших домов – около километра. С противоположной стороны, в направлении Копища, чернели лишь хибары обречённого на снос частного сектора, уже необитаемые и без единого огонька.

Днём здесь кипела жизнь, юные рисковые парни носились на кроссовых мотоциклах, переделанных из дорожных, в наивной уверенности, что им не суждено свернуть шею. Парень с рацией строго запретил трогать боксы с мотоциклетной техникой, закрытые на массивные, но очень примитивные замки.

– Третий круг, сейчас начнётся, – громко объявил он. – Все сделали ставки?

На четвёртом витке ровный строй машин сломался, «шестёрка», как самая скоростная и вырвавшаяся вперёд, резко притормозила, пропустив остальные «Жигули», и ударила в заднее колесо «копейку». Её развернуло, в дверь со всего маху влетела более новая «Волга», старушка двадцать первая впечатала ей в зад.

Через три или четыре круга измятые тачки едва сохранили способность к передвижению. У них горело в лучшем случае по одной фаре. Стёкла высыпались. Часть потеряла дверцы. Крышки капота и багажника подпрыгивали и колотили по кузову.

На трибуне стоял рёв. Болельщики кричали водителям что-то подбадривавшее, но те, естественно, ничего не смогли бы услышать.

Победила ветеранша, описавшая круг почёта, когда остальные железяки бессильно замерли, уже не в силах тронуться с места. Водители собрались у трибуны, обладатель рации включил фонарик. Нижняя часть лица у него была замотана шарфом, голову укрыл капюшон.

– Сделавшие ставки на старую «волжанку», подходите. Вы выиграли.

Он раздал пачки денег.

Проигравшие, а таких большинство, не сильно расстраивались. Один попросил разрешения привести в следующий раз друга, чем вызвал приступ ярости распорядителя. Тот, сунув рацию в карман, схватил зрителя за куртку и встряхнул.

– Кому ты ещё разболтал? Колись, сучий сын! Грохну нахер!

– Никому! – струхнул тот. – Уверен, он бы захотел...

– Забудь! Или твой труп найдут в одном из этих тарантасов. Разъезжаемся.

Стадион «Заря» опустел. На нём осталась лишь пятёрка вдребезги разбитых машин, ещё вчера составлявших предмет гордости хозяев.

Глава 1

К 10 ноября Элеонора расстаралась. Приготовила праздничный стол к Дню советской милиции, да такой, что, наверно, не снился даже шефу полиции Нью-Йорка по случаю юбилея его департамента. Накрасилась и оделась. Не так, чтобы шлюшно, в традициях прежнего «Вераса», но ярко, со вкусом. Соблазнительно до чёртиков.

Не упрекнула Егора, что задержался на пару часов. Лейтенант первого года службы в райотделе внутренних дел, он в каждой дырке затычка. Опоздания к ужину составляли скорее норму, чем исключение.

– Прости, дорогая! – он снял фуражку и очень осторожно поцеловал подругу самыми кончиками губ, чтоб не размазать дорогую помаду, легонько приобнял, не прижимая к сырой шинели. – Ты восхитительна! Аж робею. Не смею и думать, чтоб тебя облапать-потискать, не говоря уж о помять.

– Будешь хорошо себя вести, позволю и помять!

Лейтенант стянул с шеи белый шарфик, атрибут парадной формы по поводу главного милицейского праздника года, и, накинув его на Элеонору, притянул к себе.

– Что понимается под хорошим поведением?

– Съесть и скушать всё, что я тебе наготовила! Ух ты... Не пахнет спиртным!

– Да, дорогая. Как всегда, разрушаю коллектив. Не остался на бурную пьянку с коллегами по ментовскому цеху.

В туфлях с высоченными каблуками Элеонора была выше партнёра в обычных ботинках, напоминавших милицейские, но только от германской фирмы «Саламандер». Знала, что Егор не комплексует. Скорее, это его заводит.

– Небось, уже напихался салатиков оливье, что настрогали жёны ментов?

Посмеиваясь, новоиспечённый следователь скинул форму и переоблачился в адидасовский спортивный костюм. Приобняв Элеонору за спину, неожиданно перехватил второй рукой под бёдра, поднял и закружил.

– На тебя и на твои салатики сил хватит!

От резкого движения задрался подол шикарного тёмно-синего вечернего платья, оголив коленки в дорогих чулках. Элеонора, девочка понятливая, тут же обвила парня руками, заодно облегчив ему ношу: при её гренадёрском росте она кое-что весила.

Егор не стал демонстрировать физическую мощь и опустился на стул, усадив девушку на колени. Та не разжала объятий и вонзилась ему в губы, совершенно не сберегая идеальный помадный рисунок. Всё равно её нужно удалить салфеткой перед едой и интимной частью праздника, а теперь ещё и с лица своего друга, с удовольствием перепачкавшегося.

Потом они ужинали при свечах. Элеонора хотела запустить праздничный концерт по телевизору, но по двум каналам транслировалась скукотища, по первому – одно лишь «Лебединое озеро». Поэтому щёлкнула клавишей магнитофона, привезённого из гастролей с «Песнярами» по Никарагуа. Столовая наполнилась голосом Джо Дассена.

– Не будет концерта, – прокомментировал Егор, поднимая бокал с шампанским. – Выпьем, не чокаясь.

– Кто умер? Неужели сам Джо Дассен?

– Он тоже. Но давно, пару лет назад. И из-за него точно не гоняли бы «Лебединое озеро», – он выдержал паузу и обрушил главную новость: – Брежнев ушёл на покой в загробное Политбюро. Завтра сообщат.

– Твои друзья из КГБ...

Егор не стал уточнять, что гораздо раньше сам просветил «друга» Сазонова о грядущей кончине генсека. Сейчас прогноз сбылся. Но Элеонора, как и все остальные в 1982 году, была не в курсе про попаданца из 2022 года.

– У нас длинные уши, всё слышат. И длинные руки. К сожалению, дарлинг, для нас с тобой это плохая новость. Многое придётся менять.

– Что?! – она так и не выпила за упокой души Брежнева.

– Схему в «Верасе». И вообще, тебе предстоит перевод в другой торг. На более ответственную работу. Но! Дела переносятся на завтра. Как и всенародный траур. М-м-м... Как вкусно! Ты – моя прелесть.

Элеонора, естественно, не читала Толкина, но даже если бы слышала про «Властелина колец», пропустила бы «моя прелесть» мимо ушей. От кандидатки в любовницы богача, с неизбежным мордобоем по выходным, она совершила головокружительную карьеру до респектабельной торговой дамы. Понятное дело, девушка привыкла к положению и совершенно не желала его менять. Соответственно, сидела в напряжении – прямая, словно проглотила ручку от швабры.

– Его-ор... Что с нами будет?

– Как что? Будем жить честно. На зарплату. И делать куда более серьёзные деньги. С нищебродством пора кончать. Я всё подготовил в общих чертах. Осталось реализовать.

– Когда это успел?

Он промокнул рот салфеткой и довольно потянулся.

– Завёл полезные связи в Грузии на гастролях с «Песнярами». Пару недель назад, ты помнишь, исчезал на выходные, прилетел с гранатами, мандаринами и новой кожаной курткой.

– Думала, обычную взятку получил...

– Ну что ты, моё сокровище. Должность лейтенантская, маленькая для взяток. Нет, летал рейсом Минск – Тбилиси и на следующий день обратно. Анекдот знаешь? Летит Ту-154, встаёт пассажир с автоматом, говорит: «самолёт поворачивает в Стамбул», исчезает в пилотской кабине. За ним топает грузин и тут же возвращается, вытирая окровавленный кинжал. «Вах, какой Стамбул, слушай! У меня гваздыки вянут!» Короче, тот, из анекдота, абсолютно прав, со скоропортом не связываемся. А по джинсе и коже увеличиваем оборот. «Верас» мал для таких дел. Пойдешь заведующей в салон «Счастье» на Ленинском проспекте.

Перевод в двухэтажный промтоварный магазин, к тому же снабжаемый сверхдефицитными шмотками и ювелиркой для новобрачных, для сотрудницы «Вераса» был что для моряка – с портового буксира на капитанский мостик крейсера. Для приличия Элеонора попыталась показать характер.

– Всё сам решил, у меня не спросил?

– Дарлинг! Мы же договорились. Сегодня – праздник, День милиции. Его и следователи отмечают, имеющие к милиции боковое отношение. И даже вы, товарищи торгаши, празднуете, хоть милиция обязана сажать. Траур и дела – завтра, завтра.

За это время отзвучал «Люксембургский сад», заиграло «Если б не было тебя». Егор отодвинул тарелку и шагнул к барышне, протянув руку.

– Сейчас даже смущён, что не в костюме и не при галстуке, моя королева. Но, поверь, галстук уже надоел в милицейской форме. Позволишь пригласить тебя на танец?

Он сластолюбиво заглянул в разрез платья, вверху доходящий едва ли не до развилки и, перебивая Дассена, промурлыкал:

Всё ещё ошарашенная грядущей неизвестностью, Элеонора повиновалась. Положила пальцы на плечо Егора, прижалась и принялась покачиваться с ним в такт музыке.

Столовая, объединённая из двух комнат и кухни, вместила бы десяток танцующих дуэтов. Новый хозяин максимально следовал принципу – никаких клетушек, только большие пространства, оттого ремонт обошёлся дороже – из-за сноса несущих стен и переделки опор кровли. Никаких ковров, гарнитуров-стенок с хрустальными витринами, только компактные полки и встроенные шкафчики. Аккуратный дощатый пол натурального цвета был покрыт импортным яхтенным лаком – подарок «Песнярам» из Риги. Оттого вместо кухоньки да смежных комнатёнок пара получила обширный зал, где прекрасно чувствовала себя и вдвоём, без приглашения посторонних.

– Хорошо быть с мужчиной, который сам принимает решения и за них отвечает. Я – вся твоя, мой господин!

Двигаясь, она принялась тереться о кавалера, ощущая его предсказуемую реакцию. А потом наступило ожидаемое и желаемое продолжение. За полгода общения, в том числе – месяцы постоянной совместной жизни, острота ощущений не притупилась. Егор просто ревел от восторга и страсти, в то же время старался быть предупредительным и нежным, понимая, что накачанными лапищами спортсмена запросто оставит синяки на нежном теле. А утром, каким бы уставшим ни казался с вечера, поднимался затемно и убегал в ноябрьские сумерки, нарезая круги по Сельхозпосёлку. Хотя бы пару раз в неделю отправлялся на «Динамо», возвращаясь со ссадинами и кровоподтёками, но вполне довольный. Что парадоксально, после тренировок бывал ещё более страстным и настойчивым в постели, искренне расстраиваясь, когда начинались «красные дни», и он засыпал, всего лишь крепко обняв большое тело подруги...

Элеонора спрашивала себя: любит ли её Егор?

Голову на отсечение, абсолютное большинство мужиков говорит своим женщинам «люблю», не испытывая подобных чувств и, тем более, не проявляя столько заботы и нежности.

Спросить напрямую не считала возможным.

Во всяком случае, при Егоре у неё ни разу не возникало поползновений вспомнить «шлюшные» годы в нархозе, где слыла девочкой без комплексов.

Разумеется, обещание перемен взволновало. Но уверенный тон и явная продуманность дальнейших действий несколько успокоили.

«Что не делается, то всё делается к лучшему», – сказала Элеонора сама и себе и уснула, чувствуя крепкую мужскую ладонь на левой груди.

Она не знала, что в прежнем теле образца 2022 года московский студент Евстигнеев среднего достатка и мечтать не мог оказаться в койке со столь роскошной женщиной. «Кадиллака», смокинга и солидного банковского счёта не имел. Юзаная отцовская «Хонда» уже не особо котировалась как крутая тачка, здесь унылая жигулёвская «пятёрка» производила куда большее впечатление. Пусть прошло больше десяти месяцев с попаданства в прошлое, ничего не забыл и не переставал ценить плюсы нового для себя существования.

* * *

Запланированные перемены наталкивались на чрезвычайную занятость. Точь-в-точь как корабль в шторм о рифы. Начальник отделения Сахарец, словно в отместку, завалил уголовными делами по самое немогу. В производстве следователя Евстигнеева их скопилось двадцать четыре: квартирные кражи, кражи из подвалов, запасных колёс и магнитол в стоящих «без присмотра» автомобилей, как будто хозяева денно и нощно, не отвлекаясь, обязаны были сторожить свою собственность, чтобы покусившиеся на неё не могли создать новых проблем милиции.

Примерно треть из них составляли дела об укрытых преступлениях, возбуждённые прокуратурой Первомайского района с отменой сыщицкого постановления об отказе в возбуждении уголовного дела.

– Пан капитан! Спорим, вам не хватит фантазии для работы в уголовном розыске.

Вильнёв, его сосед по 57-му кабинету на третьем этаже здания РОВД на Инструментальном переулке, по должности – заместитель начальника отделения, с интересом вскинул голову, оторвавшись от своей писанины. На «слабо» он ловился с изумительной лёгкостью.

– Трави!

– Лёха Давидович отличился. Знаете остатки деревеньки напротив «Востока-1»?

Из прежней жизни, после 2000 года, Егор смутно помнил показанное ему минчанами помпезное здание Национальной библиотеки. Там – ресторан, буфеты, обзорная площадка, зрительный зал, конференц-зал, огромные холлы. Возможно, даже книжки какие-то имеются. В этой реальности место, резервированное под будущий памятник величия незалежной Беларуси, занимал запущенный яблоневый сад, подпираемый остатками деревни, предназначенной под снос. По этой причине дома не ремонтировались, а сюда приезжали съёмочные группы «Беларусьфильма», благо недалеко, снимать на натуре быт белорусских селян под «панскiм прыгнётам», потому что за сотню лет мало что поменялось. Важно было только отогнать ржавого «Москвича» подальше да чтоб в кадр не попали телеантенны на крышах.

Естественно, Вильнёв прекрасно знал этот музей под открытым небом.

– Короче, поступило заявление о краже гусей. Рядом протекает канал. Лёха Давидович приложил к материалам проверки географическую справку. Читаю: «Канал впадает в реку Свислочь, Свислочь – в реку Березину, Березина – в Днепр, тот – в Чёрное море. Учитывая, что принятыми мерами розыска обнаружить гусей, сплывших по течению в Чёрное море, не представилось возможным, в возбуждении уголовного дела отказать». Шеф! А если бы нашли гусей, то возбудились бы? Зоофилы...

– Нашёл чем удивить, – буркнул Вильнёв, стараясь сдержать улыбку. – Ты бы знал, что в сельских местностях творится. Там стандартная формулировка, что на стенах сараев или досках забора обнаружены следы зубов диких зверей. Корова пропала? Значит, волк унёс.

М-да. Наверно, если сопрут авиалайнер, сыщик, обслуживающий аэропорт, выведет недрогнувшей рукой: «Так как самолёт, самопроизвольно улетевший на автопилоте в неизвестном направлении, принятыми мерами розыска обнаружить не представилось возможным...»

– Оперативная группа, на выезд! – прервал фантазии голос из потолочного матюгальника. Так репродуктор называли все без исключения сотрудники, потому что звучащий по нему голос из дежурной части, даже если сообщал что-то нейтральное, обретал интонацию «ппц тебе, салага».

– Первое самостоятельное дежурство? – вспомнил Вильнёв. – Ну, гляди. Надежуришь очередной глухарь – Сахарец тебе же его торжественно вручит. Да, не забудь: по любому вопросу, даже самому дебильному, немедленно набирай меня. Никакой самодеятельности. Вкурил?

– Так точно, пан капитан.

Егор прихватил папку с заботливо заготовленными бланками процессуальных документов и, одевшись, потрусил вниз к дежурке, оказавшись первым, потому что эксперт и сыщик на пару минут опоздали.

– Егорушка! – медовым голосом начал майор, восседающий за стеклом в «аквариуме». – Вижу, ты на своей ласточке приехал. Скатай на Калиновского, а? В УАЗе совсем бензина мало.

– У меня тоже, – с аналогичной интонацией ответил умудрённый опытом лейтенант. – В баке – только впритык до дома доехать, там канистра припасена. Дай талон на десять литров, едем. Или проще на троллейбусе?

Эксперт из оперативно-технического отделения громко засопел в усы. В отличие от следователя с тонкой папкой бумаг и опера Васи-Трамвая с цыплячьими кулачками в карманах, этому старлею приходилось тащить чемодан с фотоаппаратурой, оснастку для поиска отпечатков пальцев и другие принадлежности, создававшие видимость тщательного осмотра места происшествия. Понимая, что эксперт не замедлит настучать куда надо, оперативный дежурный тяжко вздохнул и велел водителю выдвигаться.

Ехали недолго – в противоположную от «Вераса» часть улицы Калиновского, к хрущёвкам-пятиэтажкам у кинотеатра «Вильнюс», не имеющего, впрочем, к Прибалтике серьёзного отношения.

– Егор! Ты парень непростой, я знаю. Но зелёный. Банальная квартирная. Не надо инициативы, хорошо? Это же твоё первое самостоятельное? – осторожно начал Вася-Трамвай.

– Думаешь, я каждый раз ломаю руки и стреляю из чужого ствола... Хорошая же у меня репутация в РОВД.

Эксперт, сидевший на переднем сиденье УАЗа как старший по возрасту, обернулся.

– Точно, Егор. Репутация отморозка. Забьюсь, что сыщики дежурство с тобой будут считать наказанием.

– Расслабься, фотокорреспондент! Ты-то со мной будешь ездить каждый раз.

– Переведусь в ГАИ...

Время настало послеобеденное. Естественно, для успевших пообедать. Для остальных – вторая половина дня.

У означенного дома уже кружились стайки любопытных.

– Егорка! Метнись мухой. Тебе понятые на осмотр понадобятся, – попытался дедовать Василий.

– Рамсы попутал? Следователь – старший в оперативной группе. Я поднимусь в квартиру, а ты сам метнись мухой, поспрашай зевак. Заодно выбери двоих – протокол осмотра подписать.

Всем своим видом выражая, в какое отверстие человеческого организма он готов послать «старшего в оперативной группе», сыщик вылез из жёлто-синего лимузина и потопал к оживлённо болтающим пенсионерам.

Егор поднялся на третий этаж. Хозяева обнесённой квартиры молча и печально подпирали стену на лестничной площадке. Участковый, неуловимо напоминающий покойного Гаврилыча, только лет на пятнадцать моложе, застыл в проёме двери, никого не пуская внутрь.

Дверь, кстати, была не стандартная, против «честных», а усиленная из деревянного массива. В двухтысячных годах по телеку любили показывать «маски-шоу», когда СОБР или прочий ОМОН вышибал дверь специальным тараном, а потом мальчики в чёрных шапочках до подбородка вламывались внутрь, укладывая обитателей жилища мордой в пол. Здесь справился ординарный советский домушник.

– Внутрь заходили? – поинтересовался Егор. – Что украдено?

– Не заходили, – всхлипнула баба в цветастом платке, лет пятьдесят на вид, значит – не больше сорока. – Книжки Чергинца вашего читали. Нельзя заходить, следы замараются.

– Но через проём видно – телевизора нет. Цветной «Рубин-714», между прочим! – сердито добавил муж. – Восемьсот рублей отдал, между прочим.

Этот же предмет мещанской гордости, не сумевший показать праздничный концерт на 10 ноября, стоял и в доме Егора, обошёлся около семисот рублей. Но то – через знакомых Кабушкиной. Нормально, если мужик сотку накинул сверху, за дефицит. Ненормально, что домашнего любимца унесли. Как бы между прочим.

Тем временем Вася, настойчиво подталкивая в спину, препроводил на третий этаж пару любопытных пенсионеров, согласившихся на роль понятых, и, похоже, счёл свои задачи выполненными. Поквартирный обход дома он закроет у себя в кабинете, накалякав стандартный рапорт «не представилось возможным». В болоньевой куртке и очень скромного роста, он вообще мало напоминал милиционера, в отличие от Егора и эксперта в форменных шинелях.

– Уважаемый коллега! Потерпевшие утверждают, что украден цветной телевизор. Это килограмм тридцать веса. Без машины не увезти.

– Тридцать пять. Одному не унести, – меланхолично уточнил опер.

Действительно, для его телосложения, нет – теловычитания, это неподъёмно.

– Будьте любезны поинтересоваться у жильцов, останавливалась ли у подъезда какая-то машина, что в неё грузили...

– Обязательно! – вмешалась понятая, энергичная бабулька, непрерывно лузгавшая семечки и интеллигентно сплёвывающая шелуху прямо под ноги – на пол в прихожей. – «Запорожец» такой. Старый. Сине-белый. Его ещё горбатым кличут.

«А теперь – Горбатый! Я сказал – Горбатый!»

Егор, хоть убей, не мог вспомнить, когда в первый раз показывали сериал «Место встречи изменить нельзя», поэтому предпочёл не цитировать вслух.

– Эта модель называется ЗАЗ-965, – с видом знатока прокомментировал эксперт. – Не автомобиль, а именно модель автомобиля. Иногда – действующая.

Запустив старлея первым в квартиру – фотографировать хаос после гестаповского обыска и снимать отпечатки пальцев, с вероятностью девяносто девять и девять в периоде принадлежащих хозяевам, Егор схватился за трубку телефона, набрав Лёху.

– Ты с Васькой бережнее на выезде, – отозвался тот. – Напарник мне дорог. Как память.

– Зубоскалить позже будешь. Лучше скажи: есть ли свидетельские показания об использовании горбатого «запора» при квартирных кражах в Первомайском?

– А чо?

– Благодаря личному сыску и недюжинной смекалке твоего дорогого как память напарника установлено, что похищенный из последней квартиры цветной телек увезён именно на таком мустанге. Сине-белой масти. Записывай телефон, – Егор продиктовал цифры, начертанные на бумажке внизу телефонного аппарата. – Найдёшь – звони.

– Чёт ты раскомандовался... следователь уголовного розыска.

– Лёха! Скажи как на духу, хоть одна моя инициатива стрельнула мимо кассы?

– Стреляешь ты лихо. Папаныч до сих пор помнит. И про «свиноматку» тоже.

– Короче – жду.

Он кинул трубку. Заполнение протокола осмотра, протокола заявления, постановления о признании потерпевшим, протокола получения отпечатков пальцев и прочая бюрократия заняли часа полтора. Кроме телевизора, злодеи подмыли золотые украшения, деньги и прочую ценную мелочь, на фоне которой «Рубин» возвышался горой. К тому же хозяин отыскал паспорт пропажи с гарантийным талоном.

– Видите? Без отметок. Между прочим, не ломался наш красавец... Вы же найдёте его?

– Конечно! – радостно брякнул Трамвай.

– Примем максимально возможные усилия, – начал Егор, но тут его прервал телефонный звонок.

Это мог быть кто угодно из знакомых потерпевших. Но из трубки прозвучал голос Лёхи.

– Слышь, Шерлок Холмс. Две кражи есть. Первая – Восток-1, ещё Уручье, слева от проспекта, где нет КПП. Очевидцы что-то мямлили про старый «Запорожец». Но, мать твою, обе раскрыты. Их на себя взял московский гастролёр. Городское управление розыска его кололо.

Егор почувствовал: тепло. Даже ладони вспотели.

– Лёха! Ты – детективный гений. Представь карту. Калиновского, 57, где мы сейчас пасёмся, Восток-1 и Уручье. Прикинь, что находится точно посерёдке этого треугольника.

– Гаражи у Московского кладбища! Егор, они тебе словно мёдом намазаны.

– Это ты там развёл криминальное гнездо. Звони дежурному по гаражам... Нет, не нужно. Предупредит – спугнём. За полчаса доедешь до гаражей?

– Мне тут Папаныч заданье нарисовал, – заныл Давилович, прекрасно знающий, во что обходятся эскапады в компании с бесшабашным «следователем уголовного розыска».

– Тебе двадцать минут на его выполнение. Потом выходи на крыльцо РОВД, мы сейчас подъедем.

– Но я...

– Не ссы. Обещаю пригласить на новогоднюю вечеринку с продавщицами «Вераса».

– И меня! – подскочил Трамвай.

У РОВД Егор пересел в свои «Жигули», вместившие обоих оперов. Сдать материалы в дежурку для регистрации и доложиться Вильнёву было недосуг.

– Тебя полюбят по самые гланды, – предупредил Вася. – Вдруг поступит вызов на злодейскую кражу кошелька или велосипеда. А ты сам с дежурства слинял и опера дежурного увёз. А я что – не при делах. В оперативной группе следователь за главного.

Если где-то и когда-то прозвучало больше ехидства, чем в последней фразе сыскаря, Егор такого не слышал.

Он прекрасно осознавал, что в бесчисленный раз за 1982 год зряшно рискует. Но его охватил азарт. А это не лечится.

Глава 2

Умница Лёха, услышав про гаражи, прихватил комплект юного слесаря, так здорово подсобивший в истории с Бекетовым. Замок на створках бокса, соседствующего с бело-синим рыдваном, особого сопротивления не оказал и открылся без повреждений.

Трамвай щёлкнул бензиновой зажигалкой. Огонёк отразился в тёмном стекле телевизионного экрана. Цветной монстроидальный «Рубин» угрюмо ждал новых или прежних владельцев.

– У нас два варианта, – пожал шинельными плечами Егор. – Действовать правильно, составляя постановление о неотложном обыске нежилого помещения без санкции прокурора, протокол обыска в присутствии понятых...

– Или в твоём духе. Без бумаг и правил, зато эффективно. Мы победим, но вместо благодарности получим люлей.

– Без люлей как без пряника, – решился Егор. – Погнали на КПП. Запирай.

Дежурный, командующий вечно поднятым шлагбаумом, дал полистать толстую книгу, из которой компаньоны узнали адрес инвалида, владеющего гаражом и горбатым средством передвижения с ручным управлением. То, что подобную недомашину использовали только для очень коротких поездок по Первомайскому району, было необязательным. Отдельные предприимчивые граждане совершали на подобном недоразумении дальние вояжи, вплоть до Чёрного моря, не смущаясь, что в поездке приходилось менять оба поршня и пару раз ремонтировать коробку передач.

Егор набрал номер своего кабинета.

– Первомайское следственное отделение.

– Рад вас слышать, босс.

Вильнёв аж поперхнулся, услышав беззаботно-радостный голосок подопечного. Он в самой нецензурной форме объяснил, кто состоял в интимной связи с матерью удода-лейтенанта, ибо та несчастная породила чудовище, дезертировавшее с дежурства и не сдавшее после выезда документы в дежурную часть.

– Вы всецело правы, босс. Но я раскрыл эту кражу по горячим следам и готов арестовать злодеев. Не будете ли вы так любезны кем-то подменить меня на выездах, пока я добываю славу нашему отделению?.. Так точно, задержание планирую по адресу... Что?.. Хорошо, жду на перекрёстке Кедышко и Волгоградской.

Ждать было холодно. Очень. «Приехал к нам зимой шотландский дипломат и в юбочке одной в мороз пошёл гулять. Ты слышишь: динь-динь-динь...»^[44], вспомнилось из прошлой жизни. Чтоб бубенцы не зазвенели, Егор предложил сыщикам забиться обратно в «Жигули».

Если бы он предположил, что зам начальника отделения притянет с собой кавалерию на подмогу, то получил бы порцию разочарования. К счастью, уже начал понимать, что чудес не бывает. Капитан прибыл один.

– Докладывай!

Тонкие ноздри Вильнёва раздувались. Наверно, им тоже овладел азарт.

– Следаки идут впереди оперов на задержании... Кто-то в лесу сдох, – шепнул Василий, пока Егор растолковывал начальству сложившийся расклад.

– Твою маковку... Вундеркинд чёртов! Не сказал, что там может быть амбал, переносящий как пушинку цветной «Рубин».

– Зовём Папаныча?

– Ну уж нет... Покажем младшему брату раскрытие преступления следственным путём!

Егор не рискнул напомнить, что раскрытие следственным путём подразумевает тщательное документирование каждого шага, а их самодеятельность даже на личный сыск не особо похожа. Вместо этого молился, что по указанному адресу найдётся лишь старикан-инвалид, который расскажет, кто катается на его драндулете и совершает преступление, а уж на задержание банды отправится вооружённая автоматами группа оперов...

Он не угадал.

Дверь открыл изрядно поддатый детина под два метра, эдакий белорусский Дуэйн «Скала» Джонсон. Увидев группу мужиков, среди них – Егора в форменном лейтенантском прикиде, он без разговоров засветил Вильнёву в торец, отбросив его на сыщиков, а сам вытащил пистолет ТТ.

– Всех положу, волки позорные!

В другой ситуации Егор, возможно, прикинул бы, как извернуться и напасть на злодея, выбив волыну. А если повезёт, то и какую-то часть здоровья. Но ментовская шинель, тесная, жёсткая, жутко неудобная, это, наверно, самое неприспособленное для рукопашного боя кимоно в мире. Зато если выстроить шинеленосцев в ряд, они образуют монолитную серую стену на пути преступности и бандитизма... В теории.

Напрашивался другой вариант. За спинами оперов достать табельный «макаров» и надеяться, что урка не услышит звук передёргивания затвора.

– Бочкарёв! – узнал бузотёра Вильнёв, приходя в себя после нокдауна. – Откинулся?

– Да-а-а!

– Недолго же ты ходил на свободе.

Зачем он провоцирует уголовника? Не просто так... Егор лихорадочно искал выход из ситуации.

Так вот же – выход! Босс рискует и отвлекает внимание на себя. Чтобы лейтенант смог смыться.

Спустившись на цыпочках на четвёртый этаж, он припустил со всех ног. Через минуту уже набирал телефон Первомайской дежурки, сдирая ногти о ржавый диск железного таксофона.

«Кавалерия» появилась минут через десять – от Инструментального переулка до Волгоградки ехать недолго. Эскадрон возглавил старый полковник, начальник РОВД. Двое оперов успели надеть бронежилеты, по весу превосходящие краденый цветной «Рубин», нацепили каски и ощетинились «калашами». То есть происходило действо, которым нужно было начинать задержание, а не постфактум разруливать патовую ситуацию с тремя заложниками-офицерами.

– Квартирная кража раскрыта по горячим следам следственным путём, товарищ полковник! – Егор вытянулся перед начальником, включив режим оловянного солдатика. – Задержание возглавил лично заместитель начальника следственного отделения.

– Лучше бы сидел и бумажки свои пописывал, – проскрипел полковник, добавив пару непечатных выражений. – Кто его взял в плен?

– Вильнёв назвал злодея «Бочкарёв».

Напряжённое молчание получилось красноречивее матюгов. Около полковника недвижно застыли автоматчики.

Наконец, он принял решение.

– Все – назад! Контролировать окна с этой и противоположной стороны здания, если кто-то попытается сбежать через окно – задержать. Занять площадки нижних этажей, никому не позволять подниматься на пятый. А я сам побеседую со старым знакомым. Бочка откинулся и за старое?

Он широким шагом направился в чёрный зев подъезда, там не горела ни единая лампочка.

Пробравшись снова на четвёртый этаж, Егор чутко прислушивался к звукам сверху. Полковник увещевал, многократно посылаемый подальше, кто-то громко сопел и хлюпал носом.

Страшнее всего было услышать выстрел. Стоявшие на четвёртом дослали патрон в патронник. Условились, кто рванёт первым наверх, кто вторым, чтоб не создавать сутолоку. Что поразило Егора, никто из парней не ушёл в отказ, не уклонялся от вероятности попасть под бандитскую пулю. Тем более Бочка, такое нехитрое погоняло у рецидивиста, будет прикрыт телами четверых сотрудников. Очень выгодное положение, чтобы шмалять...

Раздался сухой стук падающего предмета, затем долетели звуки борьбы.

– Ша, пацаны! Мы его взяли. Не мельтешить. Всем разойтись!

Полковник с лицом, сияющим от торжества справедливости даже в подъездной темноте, повёл вниз бугая, чьи руки соединились за спиной в наручниках. Пропустив их, Егор рысью метнулся на пятый – проверять, кто ещё есть в квартире.

Там остался пьяный инвалид, рьяно выбрасывающий за окно золотые цепочки, хрустальные бокалы и всякое другое шмотьё, наверняка взятое с мест квартирных краж. И если золото можно найти на газоне или деревьях да отмыть от грязи, хрусталь ждала незавидная судьба.

* * *

Спустя неделю после задержания, проведённого с нарушением всех мыслимых и немыслимых правил, оттого оперативного и успешного, Егор получил приглашение в УВД города. Именно приглашение, а не вызов.

Папаныч, эту новость принесший, произнёс короткий и прочувствованный спич: тебя там полюбят. Скорее всего – залюбят до увечий.

Выдав пророчество, начальник Первомайского угрозыска кинул кислый взгляд на боксёрские перчатки, украшавшие его кабинет. Столь выразительно, что начинающий следователь едва не спросил, может попросить их, чтоб отмахиваться от слишком любвеобильных городских?

– Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Догадываюсь. Раскрыл серию из восьми квартирных краж, три в Первомайском, остальные у соседей. Я – герой. Только почему-то никто не рад и не прижимает меня к усыпанной орденами груди. Тем более не торопится нацепить орден на мою. Причину знаю: шесть из восьми уже как бы раскрыты ранее. Поймав настоящих домушников, я доказал: славный МУР, Минский уголовный розыск, массово гонит фуфло. Папаныч! Только честно. Вам лично и вашим пацанам сильно подгадил?

– Нисколько, – хмыкнул боксёр. – Это горожане с залётным работали. Провели по району. Потом следак из УВД катался с гастролёром, тот брал на себя все висяки. Чистосердечное признание, подтверждённое проверкой показаний на месте, сам знаешь, наша царица доказательств, мать её.

– Всё же не понимаю. Неужели раньше повторно не раскрывались преступления? Даже прошлых лет?

– С прошлыми годами проще, кадет. «Палка» в отчётности раскрываемости ушла в историю, её никто не снимет. А тут – свежак. Липовые раскрытия июня-июля лопнули как гнилые помидоры... Ты где шлялся тогда?

– Летал с «Песнярами» в Латинскую Америку. На гитаре играл.

Папаныч недоверчиво гыгыкнул, потом заржал в удовольствие.

– В общем так, салага. Пока ты на солнышке грелся, люди работали. Плохо, криво, но хоть как-то. Если всех, кто химичил в розыске, с должности снять, нас останется... ни одного.

А тот, кто мог уличить самого начальника Первомайского угро в самой зловредной химии, получил от него пулю в пятак. Егор с Папанычем никогда те события не обсуждал, но многократно ловил на себе его взгляд, весьма красноречивый: я знаю, что ты видел, кто и зачем прикончил участкового.

С другой стороны, прикосновенность к общей постыдной тайне позволяла лейтенанту чуть-чуть дерзить.

– Может, стоило бы. Нанять новых, честных... Да что я говорю! В первую же неделю научатся писать бумажки «не представилось возможным» и «гуси сплыли по течению». А себя будут утешать, что таким образом экономят время и силы для раскрытия действительно серьёзных преступлений.

– Соображаешь... Эх, Егорка. Сволочь ты редкостная. Любого начальника раньше пенсии в могилу сведёшь. Но я бы тебя взял. Ты один стоишь больше, чем Давидович и Трамвай, вместе взятые. По крайней мере, раскрываешь лучше. Я бы даже «свиноматку» простил.

– Раз помните, значит – не простили. Пойду я, Папаныч. И так Вильнёв, как только опухоль с разбитого носа пройдёт и поле зрения откроет, начнёт зыркать на мой стол, вопрошая: куда свалил юниор.

На самом деле капитан уже знал от Папаныча, что Евстигнеев к концу рабочего дня едет в УВД. Протянул ему книжку «Финал Краба» с напутствием взять автограф у автора.

Тот покрутил её в руках и спросил:

– Нормально?

Это относилось к носу начальника, украшенному белой нашлёпкой пластыря. Под глазами образовались гематомы от подкожно растёкшейся крови.

– Зашибись! – прогундосил тот. – Надо было тебя, дурака, вперёд посылать. Ты же каратист хренов. Блок какой поставил бы... Сдачи влепил, пока Бочка ствол не вытащил.

– В следующий раз, шеф.

Егор отогнал машину Элеоноре, отдав ключи и пообещав – сегодня не долго, а сам поехал на троллейбусе. Предупреждали: городское начальство страсть как не любит районных выскочек, раскатывающих на собственных новых «Жигулях».

Стряхнул снег с ботинок и толкнул высокую дверь.

– Разрешите? Товарищ полковник, следователь следственного отделения Первомайского РОВД лейтенант милиции Евстигнеев по вашему... – он запнулся. – По вашему то ли вызову, то ли приглашению прибыл. С поручением.

Чергинец посмеялся неуставному рапорту и вышел из-за стола навстречу. Был он совсем невелик ростом, из одной размерности с Васей-Трамваем, но крепок как боровичок. В тёмных волосах вольготно обжились залысины. Глазки смотрели остро и иронично.

– Заходите, товарищ следователь. Что за поручение?

– Обычное. Взять автограф у белорусского Конан Дойла.

Он протянул книжку. Несвежую, явно читанную не единожды, что не смутило Чергинца, он размашисто расписался.

– Если бы ты был мой подчинённый, – полковник сразу перешёл на «ты», – прикинул бы, что подлизываешься для повышения. Или квартиру просишь.

– Про Конан Дойла просил сказать хозяин книги. Я ваше не читал.

Напрягая память о прошлой жизни в двухтысячных, Егор вспомнил только забойный телесериал «Чёрный пёс», как-то связанный с Чергинцом. Вроде по его сценарию. Или по его книге. Что называется, мясной – пули, кровища вёдрами, драки, погони. Жёстко, но увлекательно.

– Хочешь – подарю? Да ты присаживайся.

Гость пристроился у длинного стола. Полковник вернулся на своё место.

– За что такая забота и такое внимание, Николай Иванович?

– Хотел посмотреть на тебя. Воочию. Взрыв на Калиновского, автомобильные кражи, теперь вот – квартиры. Всего лишь стажёр на практике, потом – начинающий следак! Вот ты каков.

– Вот ты каков, северный олень...

Чергинец округлил глаза.

– Что-о?

– Анекдот. Переехала семья чукчей в Москву, отдали ребёнка в первый класс. Учительница показывает маленькому чукче портрет Ленина и спрашивает: знаешь, кто это такой? Чукча не знает. Ну как же, изумляется учительница, про него песенки поём, стишки рассказываем. Малыш берёт у неё из рук портрет Ленина и говорит восхищённо: так вот ты какой, северный олень! – увидев несколько растерянный взгляд полковника, обескураженного развязностью гостя, Егор торопливо добавил: – Когда за границу с «Песнярами» летал, этот анекдот рассказал сопровождающий майор. Всем понравилось.

Чергинец решил не отставать.

– Ты анекдоты травишь, а я тебе историю из жизни расскажу. Бартошевича знаешь? Куда тебе с ним знакомства водить, это первый секретарь Минского горкома партии. В общем, едем с ним как-то в закрытую часть Уручья, через второе КПП.

– КПП знаю.

– Хоть так. Встречает нас полковник из политотдела дивизии, распинается, а Бартошевич таращится на что-то, вижу – его распирает изнутри. Говорит: «Полковник, вон у вас плакат, танки, пушки, самолёты на нём, солдат из автомата целится... Как вы думаете, хорошо целится? Попадёт?» Полковник вытягивается во фрунт, кидает руку к фуражке и докладывает: «Так точно, товарищ первый секретарь! У нас все отлично стреляют. Все пули в цель!» «А какая у вас цель для стрельбы, товарищ полковник?» И тычет в лозунг над плакатом. А там – белым по красному: «Наша цель – коммунизм». Полковник сначала посинел, потом побелел. А затем вообще едва в обморок не упал, когда дотопали до следующей наглядной агитации. Стоит, понимаешь, бронзовый Ленин, руку указующую тянет: «Верной дорогой идёте, товарищи». А рука прямиком к винно-водочному направляет. То ли Ильич призывает трудящихся хряпнуть, то ли просит и ему налить^[45].

Посмеялись. Чергинец «Финал Краба» Егору подписал, подарив экземпляр из личных запасов.

– Спасибо, Николай Иванович. Честно – прочту. Или жену заставлю читать вслух. Но вы же не для этого меня позвали? Не северного оленя смотреть?

– Верно, Егор. Тут такое дело... Я всё по тяжким больше. По убийствам особенно. А мелочовку вроде квартирных – запустил. Каюсь. И вот такое выплывает. Позор! Очковтирательство под самым моим носом.

Говорил он вроде искренне. Но Евстигнеев отчётливо понимал: приписки идут в актив и этому славному полковнику. Делают Минск не хуже областных УВД Белоруссии, где точно так же химичат ради дутой раскрываемости. А также в УВД других республик СССР. В общем, Егор просто принимал сказанное к сведению и мотал на ус.

– Николай Иванович, хотите – честно? А не из разряда «рад стараться, разрешите исполнять бегом»?

– Валяй.

Чергинец уже явно понял, что разговор будет не из ординарных.

– Вот мы служим, чтоб советские люди были счастливы. Вы и ваши сыщики ловили убийц. Согласен, дело важное, расстрелянный за убийство или получивший в плечи пятнаху уже больше никого не убьёт. Но те обычные Вася, Петя, Таня, кого он бы мочканул, не знают, что они – потенциальные жертвы. Живут себе счастливой простой советской жизнью от зарплаты до зарплаты в сто двадцать рублей, стоят в профкомовской очереди на путёвку в Пицунду или на чешский гарнитур...

– Допустим. Куда ты клонишь?

– Видели бы вы глаза мужика с Калиновского, когда он о пропавшем телевизоре говорил. Он, может, года три за воротник не закладывал. Всё копил на цветной. Такой телек вообще первый в подъезде. Соседи приходили в гости посмотреть, руками махали, завидовали. Смешно, быть может, особенно мне, при жене из системы торговли, но для потерпевшего этот «Рубин» был символом благополучия. Не каждый так по собаке убивается, попавшей под колёса. А как он сиял, когда я ему телевизор возвращал как вещдок – с запретом отчуждения до суда, на хранение? Вот... Сколько в Минске убийств за год? Десятки. Большинство – бытовые, в условиях очевидности, муж жену мочит сгоряча и рыдает над трупом, а уголовный розыск радостно рапортует: особо тяжкое раскрыто по горячим следам. Таких, что требуют ваших детективных талантов, единицы. Вот кражи – их несколько десятков в неделю в одном только Первомайском. Кто-то спокойно относится: спёрли запаску из багажника, и хрен на неё, новую куплю. А кто-то убивается. Мой дом – моя крепость, место неприкосновенное. Даже интимное. Вдруг туда вламываются уркаганы, переворачивают вверх дном даже бабское нижнее бельё, перетряхивают семейные фотоальбомы, потрошат подушки и детские игрушки, вдруг где червонец заначен... Николай Иванович, домушники несут обществу больший вред, чем убийцы, такой парадокс. А вы, розыск, покрываете, навешивая их преступления другим.

В кабинете начальника розыска повисла тишина. Обвинение было очень серьёзным. И очень оскорбительным. Чергинец помрачнел.

– Слышал бы министр твои слова...

– Что бы он изменил?

– Не подписал бы приказ о переводе меня на должность начальника розыска республики. Мнительный он. Пугливый. Из партаппарата, оттуда все такие.

– А вы рвётесь делать карьеру?

– Глупый ты... И зелёный, хоть талантливый. Я за речку просился. В Афганистан. Налаживать службу в Царандое, так их милиция называется. Слышал?

– А как же. Весь мой выпуск пацанов с юрфака строем отправился в Афганистан, кто действительную не служил. Командирами стрелковых взводов.

– Ничего подобного, – устало возразил полковник. – Их всех до одного переводят в дознаватели при военной прокуратуре. В армии, которая много воюет, преступлений тоже много.

– Значит, и мне нечего бояться. Выгонят из МВД – отслужу пару лет дознавателем и свободен.

– А кто преступления раскрывать будет? – Чергинец полностью отбросил приветственно-юморной тон, что звучал в начале беседы. – Я как-то с Чурбановым общался, зятем Брежнева и заместителем нашего союзного министра Щёлокова. Генерал сказал, что у министра на всё про всё один ответ – кто ещё поможет народу, если не милиция? Вот как, лейтенант. Что смотришь непримиримо?

– Кто у вас отвечает за раскрытие серийных квартирных краж?

– Мой заместитель. Подполковник Дашкевич.

– То есть по его приказанию сейчас на Бочкарёва и его отца-инвалида вешают все свежие нераскрытые квартирные кражи? Не надо невинных глаз, товарищ полковник. Не надо заверений, что оперативная работа продолжается, несмотря на то что эпизод формально считается раскрытым. В реале сыщики с облегчением прячут совсекретную папку с бумажками о «раскрытых» на самое дно и больше к ней не прикасаются, если только вдруг случайно не объявится настоящий злодей. Как сказал один знакомый опер, розыск – это служба раскрытия и укрытия преступлений.

– В тебе бурлит юношеский максимализм... Но в одном ты прав. И я не зря тебя вызвал. Ты помог мне принять непростое решение.

Чергинец поднял трубку одного из телефонов, наверняка – особо закрытой связи. Егору с Вильнёвым на двоих приходилось пользоваться единственным номером городской сети, а про мобильники и интернет в СССР 1982 года ещё никто не слышал.

– ...Именно так. Я отзываю рекомендацию назначить Дашкевича на моё место после перевода в министерство... Да, окончательно. Представлю приказ о наложении на него взыскания, а не на повышение... Кто вместо? Дайте сутки подумать... Есть, товарищ генерал.

– Я сломал Дашкевичу карьеру?

– Не сломал, а подпортил, – возразил Николай Иванович. – Считай, он сам себе подгадил. Тоже думал его наказать, вздрючил по самые гланды за приписки. Но не стал выносить сор из избы. В кадрах министерства мой рапорт лежит: достоин, мол, занять должность начальника городского управления розыска.

Столь феноменальная откровенность полковника перед впервые увиденным лейтенантом шокировала сбивала с толку. Кто Евстигнеев Чергинцу? Случайный пацан, да ещё с другой службы? Зачем вываливать столько деликатной информации?

– ...Сашка, значит, по-прежнему за своё. Не внял моим уговорам. Продолжает химичить. Вот и поплатился. Егор!

– Да, товарищ полковник?

– А иди-ка ты к нему. Познакомься. Глупо, конечно, но он уверен, что для дела старается. По-своему. И вам сто раз придётся пересечься по службе, коль рвёшься раскрывать кражи и не торопишься в Афганистан.

Выйдя из кабинета, Егор въехал, из-за чего произошёл приступ откровенности.

Молодой лейтенант, распираемый гордостью за оказанное доверие, стал как бы соучастником наказания Дашкевича. Поэтому умерит свой пыл, не станет переть рогом дальше, настаивать на разоблачении.

Если солдат на плакате в Уручье только целился из автомата в коммунизм, то Чергинец сразу выстрелил в Егора. Метко. Только не знал, что на парне надет бронежилет цинизма коренного москвича двухтысячных годов, привыкшего за всем усматривать второй и третий скрытый смысл. Белорусская провинциальная хитринка ему – что слону дробина.

– Александр Матвеевич? Лейтенант Евстигнеев, Первомайское следственное отделение. Чергинец просил к вам заглянуть.

В кабинете у Дашкевича, раза в три меньшего, чем у полковника, сидел какой-то очень усталый мужик с толстой папкой бумаг. Повинуясь жесту и команде зайти попозже, сгрёб документы и растворился за дверью.

Подполковник мало походил на опера, скорее – на партчинушу. Не телосложением и общим экстерьером, они у сотрудников розыска весьма разные. В Первомайском наряду с дрыщем Трамваем служил ещё богатырь Карпов с огромными жандармскими подусниками. Говорят, расколол нескольких, только впившись плотоядным взором и угрожающе пошевеливая этими подусниками. Нет, Дашкевич выделялся холёным лицом, аккуратным штатским костюмом и чуть брезгливым выражением глаз.

– Садитесь. Вы – тот самый Евстигнеев, обеспечивший нам несколько раскрытий и, не скрою, кучу вопросов?

– Тот самый Евстигнеев – это киноартист из Москвы. Я – обычный следователь, товарищ подполковник. Просто делаю своё дело. Как умею.

– Да... Мне докладывали. У вас налажен контакт с Первомайским розыском. Благодаря ему раскрыты серии краж. И сейчас, в преддверии Нового года, мы раскрываем новые.

Именно то, о чём предупреждал Папаныч. На Бочкарёвых навесят нераскрытые эпизоды по всему городу, «палки» раскрытия лягут в годовой отчёт, окажутся на столе у первых лиц ЦК республики и генералитета МВД СССР, их уже не вырубить топором. Преступная ненарезка огурца, только в сыщицкой версии.

Ломая ожидания Чергинца, Егор ринулся в атаку.

– Раскрываете, вменяя отцу и сыну Бочкарёвым все глухие эпизоды подряд. Выбиваете признание, подкупая сигаретами, продуктами, обещанием смягчения наказания. Возите по местам краж, потом вызываете следователя, и он добросовестно конспектирует выученное Бочкой по вашим шпаргалкам. В Первомайском – так, уверен, другие районы тоже охватили. А реальные преступники, которых больше никто не ищет, продолжают творить беспредел, пока случайно не попадутся. Но раскрытия 1982 года уже никто из статистики не выбросит, статистика забронзовела и не подлежит изменению.

Подполковник принялся нервно теребить галстук. Не ровен час, примется его жевать подобно Саакашвили, забеспокоился Егор, но обошлось.

– Откуда ты такой взялся, умник?!

– Из Белорусского государственного университета.

– ...лядь. Лучше бы набирали из Высшей школы МВД. Там более вменяемые. Ну, ничего. Стану начальником управления, наведу свой порядок.

– Не станешь. Я шантажировал Чергинца компрой на тебя. У меня чёткие сведения по летним эпизодам: с кем ты возил московского гастролёра по квартирам в Первомайском, кого из оперов посылал за сигаретами и пивом для арестованного, чтоб тот подписал повинку. В соответствии со статьёй 172 части первой УК БССР, в твоих действиях чёрным по белому усматривается состав преступления – привлечение заведомо невиновного лица к уголовной ответственности, совершённое лицом, производящим дознание. До трёх лет лишения свободы.

Подполковник больше не злился. Он смотрел на следователя с сочувствующим выражением лица, будто собирался вызвать бригаду из психдиспансера «Новинки», чтоб те спеленали буйнопомешанного и посадили на галоперидол.

– Ты серьёзно? Неужели не знаешь, что так было и так будет всегда?

– А ты, наверно, телевизор не смотришь. Не слушал выступление нового генерального секретаря ЦК КПСС товарища Андропова с обещанием навести порядок везде и особенно в органах внутренних дел. Как думаешь, разве контора не обрадуется, получив полновесный материал расследования о злоупотреблениях и очковтирательстве при раскрытии преступлений? Три – вряд ли, но год реального лишения свободы превратит тебя в лагерную пыль.

Холёные щёчки начали опасно наливаться красным. И это был не гнев. Скорее – гипертонический криз.

– Ты... Ты... Ты, мля...

– Я, мля, безмерно уважаю Чергинца. И по его просьбе пока не даю бумагам ход, твой арест ему подгадил бы. Пусть спокойно осядет в министерстве, врастёт в новую должность. А ты, мудила, у меня на крючке. Рыпнешься – сядешь. Лично оформлю в ИВС и передам в УКГБ.

Конечно, никакого досье на подполковника не было заготовлено, хоть стоило бы. А уж искусству блефовать жизнь научила. Бекетов представлял собой куда более опасного противника.

В коридоре Егор натолкнулся на прежнего посетителя Дашкевича. Тот переминался у двери кабинета, не выпуская из рук папку.

– Александр Матвеевич освободился?

Мужик лет под сорок был как раз типажом, характерным для сыщика-служаки, с нездоровым цветом лица – от почек, печени или недосыпа.

– Но не в настроении. Советую найти для него что-то понижающее давление. В папках у вас случайно – не эпизоды ли квартирных краж по Бочкарёвым?

Опер странно мотнул головой, что при желании трактовалось или утвердительно, или отрицательно, не разберёшь.

– Что вам нужно, молодой человек?

– Советую не перегибать палку. Ваш босс уже это понял. Всего доброго.

У выхода на первом этаже Егор напоролся на Чергинца. Тот, одетый в зимнее штатское, оживлённо беседовал с другим, тоже в штатском. Точнее – со штатским, на человека в погонах тот не тянул. Увидев следователя, отпустил собеседника и двинул навстречу.

– Хоть этого знаешь? Сам Василь Быков! Должен был его книги в школе учить. Мой друг. Выступал перед милиционерами.

Настя бы точно знала. И её подруги-филологини, сейчас – пятикурсницы. Сам Егор помнил только Дмитрия Быкова^[46] и его ехидное стихотворение про «Ладу-Калину», выставлявшее российского президента в самом неприглядном свете. Уж того Быкова он на сто процентов не захотел бы видеть в школьной программе по литературе.

– Я же недавний студент. Сдал и забыл.

– Быкова забывать нельзя. Ну что, подружился с Дашкевичем?

– Вроде бы. Но как только он начал меня упрекать, что создал ему проблемы повторным раскрытием, пришлось вывалить правду-матку. Объяснил, что в его действиях содержится состав преступления, в случае чего КГБ охотно вырвет ему жабры в рамках объявленной борьбы с коррупцией и за наведение порядка в МВД.

Эта кампания начнётся позже, после смещения Щёлокова с поста министра внутренних дел и назначения на его место бывшего гэбиста, но первые звоночки уже прозвенели, и опытный службист Чергинец не мог их не слышать.

Полковник с довольной миной хлопнул Егора по плечу.

– Я в тебе не ошибся, лейтенант. Хорошо, что приложил его. Будь здоров!

И как это понимать? Чергинец переобулся на ходу и сделал вид, словно предвидел конфликт следователя с Дашкевичем? Или правда переиграл юниора как пацана?

Не найдя ответа, Егор засунул руки в карманы и поплёлся к троллейбусной остановке. Обещал же Элеоноре не опаздывать к ужину.

Он не мог знать, что короткая встреча оставила глубокий рубец на душе полковника, улыбавшегося, но внутренне раздосадованного. Пацан имеет мужество резать правду-матку, а ему в министерстве маневрировать в аппаратных играх?

Если вопрос станет принципиально, непротивление будет изменой самому себе, Чергинец решил не прогибаться. Пусть кто-то сочтёт его действия мальчишеством, достойным разве что лейтенанта-первогодка, честь терять нельзя.

Глава 3

Задуманное и кажущееся несложным зачастую наталкивается на такие препятствия, что впору опустить руки.

Например, немалые усилия потребовались для выяснения, где хранятся копии план-схемы подвального этажа. Они размножились как кролики – у проектировщиков здания, в горархитектуре, в службе эксплуатации зданий... Оформив их выемкой по делу о краже в магазине «Счастье», тут же «раскрытой» по горячим следам, потому что продавцы сами задержали вора, Егор вырвал и уничтожил листы с изображением бомбоубежища. Правда, сей объект стратегической значимости наверняка где-то отражён в архивах Белорусского военного округа и штаба гражданской обороны, но туда простой лейтенант не вхож. Как, с другой стороны, и те, кто вздумает копать под «Счастье».

Идея с бомбоубежищем никак не вдохновила ни Кабушкину, ни Рублёвскую.

– Егор! – строго выговаривала ему старшая из торговок. – Твоя схема не сработает. Товар по накладным не приходуется сразу в магазин. Он должен поступить на склад Промторга № 2 в центре города, у меня там хорошая знакомая, но не настолько, чтоб привлекать к нашим операциям. Одно дело – пара австрийских сапог по госцене, а перегрузить фуру с грузинскими номерами... К тому же джинсы по входной цене в сто двадцать рублей и с польскими лейблами «Монтана» сразу попадут в разряд дефицитов. Дефицит распределяет лично директор торга. Он – еврей. Такой, что я рядом с ним – коренная русская.

Элеонора старалась не встревать. Всем видом показывала, словно в фильме «День радио», я – за тебя, Егор, и даже затебее всех. Но по умолчанию принимала правоту Валентины.

Они совещались в директорском кабинете в «Верасе», где ещё год назад заседал диктатор и самодержец Бекетов. Он покинул его навсегда, расклёванный воронами на асфальте под Смоленском. Теперь уютное гнёздышко предстояло покинуть следующему поколению, подчистив хвосты. Кабушкина к этому оказалась морально не готова, хоть и предупреждалась заранее.

– Очень рад, что доверился вам, дорогая Валентина. Месяцы дружбы укрепили доверие. Но теперь ситуация меняется. Во-первых, КГБ снимает прикрытие с наших маленьких шалостей. ОБХСС, не Цыбин, конечно, а город и даже республика, все они точат на «Верас» зуб. Скоро здесь станет горячо. Нам нужна схема, создающая новый уровень легальности.

– Пока ты меня не убедил.

– Если не смогу убедить, реализую её с Элеонорой и другими людьми. Придётся тяжелее. Больше никого не буду так уважать за честность и профессионализм. Кстати, не прикажете сварить нам кофе?

Кабушкина распорядилась. Секретарша работала такая, что Бекетов не подпустил бы её к «Верасу» даже в качестве уборщицы снега. Зато – племянница дядюшки Эфраима. Кофе, кстати, варить умела.

– Продолжай.

– Охотно. Первое. Артель инвалидов Грузинской ССР, назовём их так, подписывает хоздоговор с Промторгом. В целях развёртывания межреспубликанской кооперации и расширения социалистического соревнования по снабжению советских граждан качественным барахлом означенные сыновья и дочери гор высылают нам фуру одежды с согласованной регулярностью.

– Фуру? – ахнула Кабушкина.

– В договоре будет указано, что на базе «Счастья» образуется салон-выставка достижений народного хозяйства Грузии. То есть часть товара непременно передаётся нам, ваш особо одарённый директор получит мзду один раз и немножко в процессе. Заодно припугну, если начнёт козлить. Водитель везёт две накладные. Одна – только для ГАИ на постах, если приколупаются. Восемьдесят процентов товара выгружается на наш тайный склад, двадцать – на склад Промторга по второй накладной.

– А если ОБХСС посадит своего на пост ГАИ, и тот сфотает транспортную накладную? – вмешалась Элеонора.

– Ох, такие эти грузины... Представляешь? Водитель спихнул товар налево, нам привёз лишь пятую часть. Ну, ищи-свищи этого джигита в горах, мы же не при делах.

– Разгрузка целой фуры на рампе «Счастья» – очень заметная вещь. Заметут, – не сдавалась Кабушкина.

– Именно, девочки мои мозговитые! Оттого столько надежд на вашу еврейскую родню, объединённую национальным инстинктом выживания. Знаете анекдот? Распяли фашисты старого ребе и удивляются, что же дед не кричит. Неужели не больно? Больно, только когда смеюсь, отвечает еврей. Понимаю, юмор отсутствует. Но суть вы поняли. Валентина Ивановна, есть ли у вас надёжные родственники где-то за городом, в сторону Московского шоссе? Способные смеяться с гвоздями в руках? Чтоб у них выгрузить левую часть товара, а в бомбоубежище «Счастья» таскать малыми порциями, не привлекая внимания. Ещё. Нужна мелкооптовая точка для фарцовщиков. Не на складе, но и недалеко. Чтоб служить перевалкой для джинсов и кожи в Прибалтику, – он перевёл дух. – Главная проблема – в привлечении двух десятков человек, осведомлённых о разных элементах схемы. Прорабатываем вариант провала каждого из них, три-четыре линии обороны. А главное – дедлайн. Не слышали такого слова? Предельный срок. Если всё хорошо, работаем три года, потом закрываем лавку и разбегаемся. А то и раньше. На троих нужно заработать не менее семисот-восьмисот тысяч. Риск того стоит.

Кабушкина, ещё ни на что не подписавшаяся, почему-то упёрлась в последнее – в срок ликвидации предприятия.

– Всё элементарно. У меня талант пророка. Помните, в конце зимы я обозначил срок наших махинаций в «Верасе» – до декабря. Плюс-минус месяц.

– Ты знал дату смерти Брежнева? – ухмыльнулась Валентина.

– Более того, я знал, что наступит андроповщина. Не просто приход нового генерального секретаря, а всевластие КГБ. Руки по швам, шагом марш. Простые коррупционные схемы разлетятся как карточный домик под ветром. А мы шиковали здесь благодаря гэбешной крыше, сливая им компру на жирных партийных столоначальников и их жёнушек, падких на барахло. Близится время если не отстрела, то массового смещения подобной публики. Коль под шумок нагрянут менты, не отмажу ни я, ни контора глубинного бурения.

– Моя роль? – поинтересовалась Элеонора, предвкушавшая роль директора всего магазина, но теперь уловившая, что это – самое опасное место в схеме, и Кабушкина там первой попадёт под раздачу. – У меня нет стойких родственников на Московском шоссе.

– Возглавишь салон для новобрачных. Там просто. Нужны левые талоны из загса. Отовариваешь «своих», набрасывая двадцать-тридцать рублей, и несёшь добычу в наш с Валентиной общак. Заодно наблюдаешь за ней.

– То есть её роль техническая... А значит, Егор, мы с тобой делим общий куш не пополам, а две трети – вам, мне лишь треть. Да, очень большая треть, сотни тысяч, но и ответственность...

– Валечка Ивановна! Вы совершенно правы, я пристроил Элеонору, фактически – уже члена моей семьи, на тёплое место. Но и у вас такая же возможность. Что, кстати, с роднёй и загородной недвижимостью?

– Есть. Перед Колодищами. Большой дом с асфальтовым подъездом, гаражи. Родной брат моего дедушки, инвалид войны... Не хотела его вовлекать.

– Во что вовлекать? Уважаемый воин сдал внаём свой гараж грузинам и не проследил, что они туда сложили? Не героин, заметим, не взрывчатку и не автоматы с патронами. Плод честного труда таких же инвалидов войны, только с Кавказа.

– Валя! – Элеонора положила ей руку на запястье. – У Егора, спору нет, котелок варит. Но без твоего опыта мне лезть одной страшно. Соглашусь на левак в салоне «Счастье», и не больше. На свободе лучше. Ребёночка хочу.

– Ну ты и... Умеешь еврейской мамочке на самое чувствительное место надавить. Егор! Я пока ни с чем не согласилась. Пробелы в твоём плане видны невооружённым глазом. Надо всё подготовить на берегу. Поплывём, будет поздно.

– Знаю, дорогая. Я вообще слишком много знаю наперёд. Эля, подкинь меня на Комсомольскую.

«Жигуль» припарковался и погасил фары ниже здания КГБ – у кинотеатра «Победа». Прихватив толстый пакет с очередным подношением, лейтенант тронулся в сторону проспекта, высматривая знакомую «Волгу». Увидев, открыл дверцу и нырнул на переднее пассажирское сиденье.

– Рад вас видеть в добром здравии, Виктор Васильевич. От нашего стола вашему.

Именно из-за этих конвертов Сазонов не перевесил связь с агентом «Вундеркинд» ни на кого из сотрудников. Даже Аркадию не полагалось знать лишнее.

– Последний раз? Операция «Верас» свёрнута.

– Предпоследний. Мои девочки переходят в «Счастье» в декабре. Спасибо за помощь в торге.

– Знал бы ты... Там такой жук заседает! Со связями и в горкоме, и в ЦК. Но подобрел, когда ему предложили «Верас». Не знает, что лафа скоро кончится.

– Для многих это будет неожиданностью. Скоро Андропов скинет Щёлокова, поменяет его на Федорчука. Из ваших. Ментов начнут дразнить «федорчукчами». Вот тогда и начнётся свистопляска. Я вам пакетик с информацией приготовил. От областных управлений потребуют, чтоб вы выявляли безобразия в ментуре. Тут – букет.

– Про Дашкевича?

– Не только. Про саму систему очковтирательства и укрывательства. Я же не мог по телефону.

– Молодец. Изучу. Кстати, за тот сигнал отдельное спасибо. Чергинцу мы вежливо подсказали, кого вместо Дашкевича двигать на своё кресло. Человека, которому я доверяю, потому что могу в любой момент посадить лет на пятнадцать.

– Неужели?..

– Папаныч ещё не знает. Согласится, ровно по той же причине. Но ты не лезь к нему с пророчествами. Я и то привыкнуть не могу... к твоим федорчукчам.

Егор усмехнулся.

– На сегодня прогнозов хватит. Напомню старый: торопитесь. Андропов на год или полтора, потом умрёт. Какое-то время всевластие КГБ продержится по инерции, затем начнутся реформы, и вся структура СССР пойдёт трещать по швам. Успейте нахватать максимально и вовремя свалить, сохранив активы и связи.

– Советский Союз рухнет? И совсем скоро?

– Не скажу. Вдруг вы меня арестуете как диссидента.

– Прибью сначала.

– Ладно. Коммунистическая партия Советского Союза будет запрещена и распущена осенью 1991 года. Вы ничем и никак не предотвратите развитие событий, оно уже взяло старт и набирает ход. Главное, успейте вовремя сориентироваться, пока вас не затянет хаос. Девять лет, не забывайте. И песец великому-могучему. Спокойных снов, Виктор Васильевич!

Он вернулся в «Жигули», менее просторные, но более уютные благодаря водительнице, чей ароматный запах напитал салон. Смешно сказать, но за полгода привык к дерматиновым покрытиям сидений и грубому пластику панелей. Ямы в асфальте, нестриженые газоны, облезлые фасады зданий и прочие приметы «развитого социализма», столь ранившие москвича 2020-х годов, как-то примелькались и не раздражали. Егор жил прошлым, которое стало вдруг настоящим.

И это его настоящее крутило неудобный тонкий руль, неплохо справляясь с гололёдом на скользкой и нечищеной дороге Сельхозпосёлка. А в профиль выглядело – его сокурсницы студентки-москвички сдохли бы от злости, увидев Элеонору. Жаль, к 2022 году она превратится в бабушку, годы неумолимы.

– Что ты сказала Кабушкиной про ребёнка?

– Правду.

Руль предательски дёрнулся в её руках, и Егор предпочёл отложить продолжение до дома.

За ужином она сама продолжила:

– Да, хочу ребёнка. От тебя, а не вообще.

– Я – действительно мужчина твоей жизни? Когда вижу нас обоих в зеркале, думаю порой: на кой ляд ей сдался? Вот наиграется и бросит... С тобой же в люди выйти трудно, все кобели слюни пускают и думают только – как этого сельского увальня оттереть и самим около тебя место занять.

– Напрашиваешься на комплимент? Считай, что напросился только на лишний ломтик красной рыбки, – она тотчас исполнила угрозу, подкинув на его тарелку ещё кусок.

– И всё же? Нет, ты не думай. Я не из тех, кто поматросил и бросил. Но порой рядом с тобой робею больше, чем с полковником МВД или КГБ.

– Можно подумать, у них есть женщины-полковники, и ты с ними спишь... Нет, конечно, ты прав. Ко мне лезли и лезут мужики гораздо фешенебельнее тебя. Чуть постарше, состоявшиеся. До такой степени желающие трахнуть, что готовы жениться.

– Что же ты медлишь? Раз такой конкурс претендентов.

Егор говорил шутливо, стараясь не показать, как сжалось горло.

– Потому что запала на тебя. Ещё тогда, во время фейерверка. Ревновала к Инге. Хотя, конечно, ужас, что Бекетов её... Он не объявится?

– Не чувствую его среди живых. Уверен – нет. Эля, продолжай. Мне интереснее о нас с тобой, чем о том уроде.

– А я почувствовала, что ты – мой. С кем бы ни был. С кем бы ни была я. И когда ко мне из «Песняров» подкатывали, практически – по твоей наводке, и бедолага Давидович слюни распускал: дай хотя бы разок, из сострадания, и другие... Из-за тебя у меня получилось, наверно, самое долгое воздержание с шестнадцати лет. А ещё твои чёртовы гастроли, когда грызла подушку в одиночестве. Видишь – не зря.

– Почему?

– Ты меня понимаешь. Принимаешь как есть. Не обращаешь внимание на то, что у меня было до тебя. И с самого начала отнёсся по-человечески. Хорошо так, тепло. Не пытался сразу задрать юбку. Правда, когда уже стоило бы, долго медлил. Неужели – правда стеснялся?

– Отчасти. Я же говорил, что и сейчас не уверен.

– Не уверен – в чём?

Она протянула руку через стол и крепко вцепилась в кисть Егора. Коготки в вишнёвом лаке больно укололи кожу.

Это момент истины, догадался он. Элеонора не напирала. Не призывала к обязательствам. Не ставила условия жениться и заводить детей. Плодитесь и размножайтесь, как в Библии... Но коль сам переспросил в машине про ребёнка, то спустил лавину с горы.

Теперь никакие уклончивые реплики не спасут. Если сказать: вернёмся к разговору о детях через полгода, ей впору паковать вещи и съезжать.

– Эля! Я – только за. Думал только, ещё немного поживём для себя, накопим денег, дождёмся, когда управление торговли выделит тебе квартиру. Фактически мы уже – муж и жена. Так что не могу просить тебя выйти за меня замуж. Только обсуждать, будем ли регистрировать брак и когда.

– Фу-у-у!!! – она отпрянула, оставив на руке парня красные следы ногтей. – Что, это вся романтика?! А где предложение руки и сердца, дорогое кольцо с бриллиантом, пупс на капоте белой «Волги» с цветными лентами, ресторан, мой наречённый в чёрном костюме, чтоб вся промторговля Минска сдохла от злости и зависти, а ментура взвыла в голос – какую крутую бабу простой летёха оторвал? Понимаю, это мещанская мишура и пережиток прошлого. Но – хочу, хочу, хочу!

Момент истины прошёл зенит и движение продолжалось в правильном направлении.

– Целая программа, дарлинг. Реализуем её по пунктам, с некоторыми интервалами. Кольца у меня нет, поэтому только пункт первый: королева Рублёвская, ты согласна выйти за меня замуж?

По столь важному поводу Егор не поленился выйти из-за стола и опустился на одно колено. Хорошо, что будущая невеста не знает, с чем ассоциируется Рублёвское шоссе у москвичей следующего столетия. Иначе дразнила бы сыщиком с Рублёвки.

– Ой, не знаю. Сама тебя чуть ли не силой заставила. Не дождалась, пока сам догадаешься.

– Неправда, родная. Я первый в машине заикнулся про ребёнка. Но если ты не готова с ответом, лучше доедать рыбку...

– Стой!

Элеонора поднялась со стула в «царственную позу», возвышаясь перед претендентом на каблуках домашних босоножек, и выставила вперёд ногу – так, чтоб выглянувшая из халата коленка оказалась перед Егором, всё так же пребывающем в преклонённой позе. Естественно, он чмокнул коленку.

– Говори, моя госпожа.

– Именем меня, повелеваю... Хрен с ней, с квартирой. Заработаем и купим квартиру в Гаграх. Согласная я. Веди меня в загс.

Егор тоже встал.

– Тут проблемка. Раз впереди – первая брачная ночь, выходит, до неё – ни-ни?

– Дело ответственное, – нахмурила лобик невеста. – На самотёк не пустишь. Надо репетировать, вносить улучшения... Начинай!

Кто знает, какой самый сладостный поцелуй для мужчины? Наверно, когда самая нежная часть его тела находится внутри организма обожаемой женщины.

Она старалась, заполучив то, что хотела.

Только потом вернулись к столу – пить чай.

– Скажи, как тебе это удаётся? Предвидеть? Узнавать всякое. Про будущее. Андроповщина надолго?

– Столько вопросов... – Егор смачно откусил кекс, чувствуя, как после вспышки страсти недавно кормленный организм снова ждёт углеводов. – Отвечу на самый простой. Последний. Нет, недолго. Генсек насквозь больной. «Лебединое озеро» заиграет в пределах полутора лет.

– И что тогда?

– Ничего. Энтузиазм по закручиванию гаек поутихнет. А вот потом к власти прорвётся очень инициативная личность и лихо разнесёт в клочья созданное поколениями. Берлинская стена рухнет, ГДР войдёт в состав ФРГ, Польша вступит в НАТО. Советский Союз будет похож на блок почтовых марок, потяни за края – и порвётся по перфорации. Дырочки – это границы союзных республик. Прибалтийские тоже вступят в НАТО. Но это потом. Самое страшное – бардак конца восьмидесятых и начала девяностых, бандитский беспредел. После восемьдесят пятого проще будет съехать. Накопленные рубли будем менять на золото, скупать валюту.

– Дорого! Шесть рублей за доллар просят, – вставила Элеонора.

– Ты права. Доллары не очень. Тем более и они подешевеют в разы.

– А рубли?

– В миллионы раз.

– Если бы не твои прежние предсказания, ни за что бы не поверила. Мама рассказывала, что при Хрущёве деньги меняли один к десяти, а цены потом вернулись к старым цифрам. Но миллион...

– Миллионы. В Белоруссии. На Украине ещё хуже. Да и в России не фонтан. Поэтому придётся на время уехать. Как в той песне:

– Прикинемся евреями, – продолжил он, оборвав пение до следующей строчки «как могу тебя взять я далече», чтоб Эля не подумала, будто её бросит в СССР. – Вот обрежу болт – и айда в Израиль. Кабушкина поможет. Захотим – вернёмся, когда устаканится.

– Но болт уже обратно не пришьёшь...

– Так не весь же.

Когда легли спать и на всякий случай повторили репетицию, Элеонора уснула первая, уткнувшись ему в плечо, удовлетворённая и умиротворённая. Егор ещё долго лежал в темноте, ощущая тонкие пальцы у себя на груди.

Кстати это или некстати?

Организация глубоко криминального бизнеса в «Счастье» требует огромного вложения сил и времени. А их дико не хватает из-за службы в РОВД. Свадьба тоже отнимет неслабо. С дорогим кольцом и пупсом на капоте.

Ребёнок... Конечно – желанный. Но уже не будет сексапильной подруги, обещающей бурные утехи, едва успел скинуть куртку или шинель. Чадо заберёт себе львиную долю внимания матери.

Но поскольку не найти в стенке Ленинской библиотеки той волшебной щелки, за которой – возврат в 2020-е годы, и здесь застрял навсегда, семья и дети – неизбежность. Можно некоторое время тянуть, но Элеонора не станет ждать долго. А терять её не хочется.

Её больше, чем Настю и Ингу, шокировал своей «инородностью». Ошарашил «провидчеством», чего не позволял себе с прежними подругами. Ничего не поломалось. Воспринимает своего парня таким как есть. С любыми мухами в голове. Это дорогого стоит.

Значит – свадьба. Опять-таки родственники. У Эли родители и брат обретаются где-то на Украине, отец – бывший военный и, естественно, тяжело пьющий, как многие армейские пенсионеры, дочь с ними не особо контачит, но на свадьбу не пригласить – свинство. Хуже того, сестра самого Егора живёт в Речице, и эту сестру он ни разу в жизни не видел. Только на фото от прежнего владельца тела. Не писал ей, не получал ничего в ответ... Идеальный родственник! Но тоже надо приглашать.

На регистрацию брака мент обязан писать рапорт, испрашивать благословения у начальства. Элю начнут проверять – на судимость, на административную ответственность. Штрафы за проезд на красный не в счёт. К тому же кадровики МВД прохлопали отца-рецидивиста Евстигнеева. Если тот вдруг объявится, что – тоже на свадьбу звать?! Споёт гостям «Мурку» или что ещё из репертуара зоны.

Музыканты... Круто попросить бы Мулявина! Но Пенкина вряд ли согласится отпустить их сыграть за так. А на коммерческую сумму гонорара лучшему ансамблю Беларуси не потянуть. Так что – мотель. Сам поднимется на сцену и вдарит «Облади», как в первый ужин с Элеонорой.

Конечно, спешить не надо. Где-то в первом полугодии восемьдесят третьего. Невеста поймёт. Ей нужно было принципиальное решение.

Всё-таки это приятные хлопоты. Никого не нужно раскатывать катком по асфальту на съедение воронам, ломать горло ударом карате или выбрасывать в окно.

Да здравствует спокойная семейная жизнь!

Если такая существует в природе. И соответствует характеру Егора.

Глава 4

Критически осмотрев широкую фигуру Папаныча, однажды собственноручно спасённую от пули, Егор пожал плечами.

– Хотел подарок сделать. Вы же теперь ба-альшой начальник. Подлизываться надо. Вдруг «свиноматку» забудете. Но вы и в размере слишком большой.

Бывший хозяин кабинета, сложивший боксёрские атрибуты в посылочный ящик, подозрительно зыркнул в сторону следователя, закономерно ожидая подвоха.

– Тебе чего?

– Мои девочки распродают остатки с «Вераса». Хором переходят на проспект, в «Счастье». Осталось немного джинсового и штроксового для своих. У вас два парня, наверно, такие же выросли – шкафы на колёсиках. А жена? Есть сарафан, юбки, шорты, женский комбез, платьишко.

– Точно – в подарок? С деньгами не очень...

– Конечно нет. Это взятка. Ни за что конкретно. За уважуху и на будущее.

– Осталось Цыбина звать. Составлять протокол задержания взяткодателя с поличным.

– Зови, – ухмыльнулся Егор. – У него размерчик нормальный. Проще подобрать.

Папаныч водрузил поверх кубков и дипломов потёртые перчатки.

– Раньше сказал бы: с такой борзотой долго в милиции не протянешь. Но сейчас никаких прогнозов не строю. Ты – за пределами моего понимания.

– Главное – в пределах вашего расположения. Вот телефончик. Элеонора Рублёвская, моя... ну, почти уже жена. Скоро заявление подаём. Скажи своей половинке набрать её до восемнадцати. Не позже. У торгашей не так как в милиции, время вышло – и домой.

– Элеонора... Секретарша Бекетова? Выходит, ты их всех оприходовал? Осеменитель-перехватчик! Хоть лицом на Алена Делона не похож.

– Зато вы – вылитый Бельмондо. Папаныч... В общем, не держите обид. И что с пацанами из розыска иногда был крут. Вон, Лёхе московские через меня едва башку не проломили.

– Проехали. Лучше скажи, это правда, что ты к моему назначению руку приложил?

– Руку? Преувеличение. Так, мизинчик. Чергинец на это место Дашкевича думал.

– Твою ма-ать... Погрязли бы в бумажках и приписках.

– Точняк. Как же Николай Иванович его не вытурил?

– Потому что Николай Иванович человек такой. Недостатки подчинённых видит, стружку снимает, но по итогу чемпионата прощает, если только не всплыло явное преступление или предательство. Был случай, один из своих написал анонимку в КГБ, оттуда сигнал нашему министру Жабицкому, мол – Чергинец нечист на руку. Скандал, проверка, служебное расследование. Нас зацепило. Он же Советским розыском командовал, до того, как Первомайский район выделили из Советского, – Папаныч ткнул пальцем вниз. – Раньше это земля была его. Короче, выяснили, что в момент, так сказать, вымогательства взятки Чергинец лежал в госпитале с пневмонией и температурой за сорок, с Господом уже общался, а не с взяткодателями. Жабицкий, чуть с говном его не съевший, изволил оттаять и даже помог вычислить анонимщика. Чергинец подонку в глаза посмотрел... И ничего не стал делать.

– Ну ладно, либерал, не выгнал Дашкевича. Зачем на своё место тянул?

– Мог попросить кто-то из начальства. Дашкевич – он такой, всё правильно скажет, правильно напишет. Лизнёт где надо. До органов – бывший освобождённый комсомольский работник.

– Что же... Откровенность за откровенность. Я влепил Чергинцу, что в действиях Дашкевича содержится состав преступления, предусмотренного статьей 172 УК, – несколько преувеличил Егор. – Затем слил информацию Сазонову. Вы же знаете парадокс советской физики: у нас скорость стука превышает скорость звука. По итогам нового чемпионата подполковник не попал на полковничью должность. Печалька. Но уж у вас такой зам будет... Сочувствую. А что именно вас из районных боссов крепко порекомендовали, с первого раза догадайтесь, чей звонок был и откуда. Тем более я только что подсказку кинул.

Папаныч выбил пальцами-сосисками барабанную дробь по столешнице.

– Да. Стукачество – штука мерзкая, но порой полезная. Получу звезду на погон – проставлюсь... И это, Егор. Переходи в город. Я как обживусь в управлении, тоже похлопочу. Нам нужен такой – «следователь уголовного розыска». А Володю Карпова не обижай. Он в моё кресло садится. Не стреляй в него без нужды.

С уходом Папаныча из Первомайки случилось чудо, словно экс-боксёр мешал нормальной работе коллектива. За две последующие недели опера вместе с Евстигнеевым перебрали дела о нераскрытых преступлениях текущего и прошедшего года, включая приостановленные производством и укрытые от статистики липовыми постановлениями об отказе в возбуждении. Отобрали наиболее перспективные, связали с аналогичными эпизодами у советских, партизанских и Минского района. В итоге несколько глухарей вдруг оказались птицами в клетке, а работа с ними могла помочь раскрыть ещё несколько эпизодов, причём – реально, а не через купленные за папиросы признания. Удавалось и обычными методами, если на месте происшествия находились какие-то зацепки – у сыщиков голова варила нормально, если не забивать её проблемами бумагомарания.

Лёха как-то показал «священные» залежи, частью доставшиеся от предшественника, частью уже собственный хенд-мейд. Если следователь через два месяца после возбуждения уголовного дела вправе его приостановить, раз выполнены необходимые действия, то опер такой халявы не получил. В оперативные папки о преступлениях прошлого, позапрошлого, поза-поза- и так далее года он обязан складывать совсекретные бумажки: источник сообщает, что на сходке с участием криминальных авторитетов района зловредная кража детского велосипеда, совершённая в 1978 году, не обсуждалась; получить иные сведения, имеющие значение для дела, не представилось возможным. Даже если не вызывать «источник» на беседу, а этот «источник» надо как-то стимулировать, наливать, угощать сигаретами, тратить на него время, и обойтись собственными фантазиями при написании рапорта, на реальную работу останется смехотворно мало времени. Пополнения бумажками ждёт каждая папка!

Вильнёв, под Новый год намекнувший Сахарцу, что стрёмный новичок вроде обтесался, и ему можно поручить хоть одно-два дела с известными людьми, а не сплошь глухари, был послан. Первомайское отделение не знало в своей короткой истории подобного «следователя уголовного розыска», поэтому начальник неизменно изымал у Егора дела, как только там обнаруживался реальный подозреваемый.

Тот не обижался. Протоколы допросов, создающие видимость глубины расследования, но пустые как вылизанная студентами банка из-под тушёнки, он подшивал в бесперспективные дела исправно. Небезнадёжные преступления пытался раскрыть. За счёт этого успел выторговать себе сравнительно вольный режим работы: к 9-00 являлся в райотдел как штык, ну а далее уезжал «на задание», которое давал себе сам. Работал по вечерам, а то и в начале ночи, зато выкраивал время на переустройство «Счастья» и завершение махинаций в «Верасе».

Очень сложно прошёл разговор с Кабушкиной, когда она вытащила всю оборотку, оставшуюся от Бекетова, и, напрягая мужа, доставила чемодан в Сельхозпосёлок. Оставшись наедине, сказала:

– Чем ты гарантируешь, что Бекетов никогда не вернётся? И никто не предъявит нам за эти деньги?

На дощатом полу «танцевального зала», где в ноябре кружились с Элеонорой под пение Джо Дассена, лежало одеяло, на нём – стопки двадцатипяти-, пятидесяти- и сторублёвых купюр.

Соучастники взирали на богатство, сидя за обеденным столом, перед остывшими стаканами с чаем, им было не до чая.

– Фотографию Бекетова с простреленной головой предъявить не могу. Но видел более чем достаточно, чтоб поклясться: нас он не потревожит. Риск, что наедет кто-то из его кредиторов, если такие и были... Не знаю. В январе год с исчезновения. Пошлю без хлеба. Вот только у него сын остался.

– Я даю его бабушке триста рублей ежемесячно, – удивила Валентина. – Могу больше, но – подозрительно покажется.

Вот она цена слухам, что евреи – жадные и гребут исключительно под себя. Хотя... Вдруг она просто боится предъявы, если покойник воскреснет: где же ты была, Валечка, когда мой сын и моя мама пухли от голода?

– А дальше?

– Что – дальше? – не поняла торговка. – Те же триста. Две зарплаты инженера, прожить можно. Вырастет, что-то ещё подкинем. Бог всё видит. Обокрасть сироту – грех.

– Вы говорили, на первоначальные расходы в «Счастье» нужно около двадцати тысяч... Не считая того, что надо отдать водителю фуры в качестве частичной оплаты партии.

– Я их отделила. Эти – чистые. Наши с вами. Не смогла все поменять на крупные. И то пришлось знакомой в сберкассе дать сто рублей.

– Валентина, я возьму четвертными. Непонятно? Слышали же, что по телевизору вещают: укреплять дисциплину, бороться с нетрудовыми доходами... Есть у Отечества в запасе один весёлый способ. Взять, например, и объявить обмен пятидесяток с сотками на купюры нового образца. Наличные на руках у населения обменивать только при доказательстве, что нажиты честным непосильным трудом. Простой инженер за год сколько отложит с зарплаты? Ну... сотку. С вашим окладом – не больше. Из остальных можно разжечь очень необычный костёр.

Кабушкина, вроде привыкшая к неожиданным поворотам молодого подельника, аж рот открыла от удивления и ужаса.

– Как костёр? Когда?!

– Не при Андропове, успокойтесь. Но он долго не протянет. Валентина, у вас есть родственники и знакомые, промышляющие золотом?

– Возможно...

– Тогда прошу об одолжении и рекомендую последовать моему примеру, – Егор отделил восемь пачек сиреневых бумажек. – Двадцать тысяч. Нам с Элей на свадьбу и так, на жизнь. Остальное имеет смысл обратить в золото. Лом 583-й пробы, зубной лом, самородный песок. Что угодно золотое, но только не ювелирные изделия – они дорогие.

– Ты не перестаёшь меня удивлять. Зачем столько золота?

– Чтоб не потерять рубли, а криптовалюта ещё не изобретена. Инфляцию никто не отменял. А финт с крупными купюрами – только один из возможных.

Кабушкина покачала головой. Слово «криптовалюта» ей ничего не сказало. А вот слово «костёр» звучало убедительно.

– Странный путь. Золото, конечно, дорожает, но... Почему не доллары?

– Валентина! Кто из нас нархоз заканчивал, вы или я? Похоже, что я, потому что знаю: золото не дорожает и не дешевеет, оно мерило. Скажем, сейчас новую жигулёвскую «пятёрку», с переплатой за открытку, несложно купить, скажем, за два килограмма золотого лома.

– Не совсем так, но пусть, – согласилась женщина.

– И через десять лет за цену двух килограммов купите машину, другую, «пятёрки» устареют. Доллар за это время похудеет к золоту в полтора-два раза. Рубль вообще рухнет. А вы выкопаете из-под яблоньки пакетик и всегда будете при своих. Поедете в Израиль и обменяете на шекели.

Кабушкина сложила деньги обратно в чемодан.

– Предпочту, чтоб моя доля хранилась в разном. Золото куплю. Но не за день-неделю. Количество большое. Егор! Ты лично убил Бекетова?

– Опять вы за старое... – он помог поднять не слишком облегчённый «кошелёк». – Я – нет. Но точно знаю, кто и зачем это сделал. Такой же мерзавец. Но счёт к Бекетову был у него не финансовый. Ваш бывший босс наплодил себе врагов, начиная со службы в Сирии в начале семидесятых, и не уставал их число увеличивать. Удивляюсь только, что его не пришили раньше.

– Всё-таки убит... Элеоноре говорил?

– Зачем бередить ей душу? Молодая ещё, хоть уже стреляная. А вы – женщина мудрая. Спасибо, что согласились идти в «Счастье». Оно будет у нас большое, но нелёгкое. Справимся.

– Ох, Егор... Дай-то Бог.

* * *

Протокол осмотра места происшествия, если не считать шапку и сведения о понятых, зачастую содержит единственную осмысленную фразу: следов нет. Как и автомашины, чей угон заявлен.

Уныло-серая девятиэтажка, в Москве двадцать первого века большинство этих памятников социализма, наверно, уже снесено. Двор, слегка присыпанный снегом, подъездная дорожка, полупустая, где лет через двадцать будет не приткнуть машину, разве что на газон. Убитый горем мужик, лопочущий: приехал в обеденный перерыв домой, всего на двадцать минут, вышел из подъезда, а ласточки-то и нет...

На указанном им месте не было видно следов даже от покрышек самой «ласточки». Не веря своему горю, потерпевший топтался на месте, вдруг «ласточка» обрела невидимость и обнаружится на ощупь. Точь-в-точь как особо секретный вертолёт в российском сериале «Последний министр», так и не ставший видимым, потому что в нём поломался выключатель стелс-режима. Не простой, а импортный – белорусского производства.

В качестве непременного атрибута двора наблюдалась пара бабок с выражением сморщенных лиц «наши в булочную на такси не ездють». А также не ездят домой на машине в обеденный перерыв. Нашёлся единственный реальный свидетель, видевший парня в капюшоне, по-хозяйски открывшего водительскую дверь, запустившего тёплый ещё мотор и уехавшего. Разумеется, черт лица и каких-то особых примет не запомнил, а куртка швейной фабрики «Красная коммуна имени двадцатилетия XVII съезда КПСС» не более индивидуальна, чем зековская телогрейка.

– Вы теряли ключи от машины? Быть может, кто-то имел к ним доступ и сделал дубликат? – для проформы спросил Егор, точно зная, что вопрос не имеет смысла, как и любой ответ на него, так как это уже третий автоугон в микрорайонах «Зелёный Луг» на территории Первомайского района. И точно такой же произошёл у соседей в Советском. Невероятно, чтоб во всех случаях угонщики действовали заранее заготовленными ключами.

– Не терял... Ну, жена имела... Но она...

– Она вряд ли причастна к угону, – поспешил следователь, заметив, как насупились брови потерпевшего от внезапно накатившего подозрения. – Думаю, действовали опытные, в нашем районе и по соседству совершено несколько аналогичных угонов. В совпадения не верю.

– Вы её найдете?

Её – машину, а не жену, догадался Егор, хоть по правилам русского языка последние реплики о чём-то или ком-то в женском роде касались бы именно благоверной несчастного. Пропавшие (если не пропащие) жёны чаще объявляются сами, а вот авто...

– Примем все необходимые меры. Часто угнанные машины мы находим брошенными. Покатались – и кинули. Максимум вырвут магнитолу или стащат запаску.

– Да хрен с ней, с запаской. А вот магнитола хорошая, дорогая. «Гродно-302-стерео». Через знакомых на базе «Культторга» достал.

Егор пометил в протоколе допроса индивидуальные черты «шестёрки»: магнитолу, меховые чехлы, цветной плексигласовый набалдашник на кулисе переключения передач, после чего отбыл в РОВД.

– М-да, новобранец. Ты раскрываешь больше других. Но приносишь отделу глухарей ещё больше. Каждое твоё дежурство – трагедия для статистики. Три автомобильных кражи до трёх часов дня! Чемпион, ничего не скажешь, – саркастически отметил Сахарец. – Хоть вообще от дежурств освобождай.

– Есть! Рад стараться! За время, свободное от дежурств, успею больше!

Егор вытянулся по стойке «смирно», не слишком хорошо, он ни дня не служил в армии и даже военные сборы в университете профилонил.

– Не надейся! – Сахарец сунул в рот любимую вонючую беломорину, от которых в его кабинете пропахли, наверно, даже лампочки в потолочном светильнике. По крайней мере, покрылись копотью. – Будешь как все. И на Новый год дежуришь, на пару с Вильнёвым. Ты не женат пока?

– Женат. Но брак зарегистрируем в апреле. Рапорт подал, вы сами визировали.

– Сожительница – не жена. Свободен! Стой.

– Да?

– Из КГБ по твою душу звонили. Опять с ними шашни крутишь? – он протянул листок с шестизначным набором цифр.

– Если бы крутил, они бы знали, как вызвонить напрямую в кабинет, а не спускали через начальство.

Номер был незнаком. Точно не Сазонова или Аркадия.

Егор поднялся к себе на третий этаж и, не снимая шинели, надеваемой редко, но осточертевшей даже за дни дежурств, когда приходилось её цеплять, принялся накручивать диск. Вильнёв, углубленный в свои бумажки, ненавязчиво кидал взгляды, заметив слегка нервное состояние питомца.

– Это КГБ? – с притворным энтузиазмом гаркнул Егор, как только звуки на том конце провода возвестили, что трубка снята.

– Управление по Минску и Минской области, – ответил начальственный бас. Наверняка телефонные разговоры после звонков левых граждан начинаются в иной последовательности и тональности.

– Мне этот телефон дали, сказали позвонить. Звоню.

Равнодушное выражение лица Вильнёва сменилось на заинтересованное. Воспитанник включил дурака в разговоре с комбинатом глубинного бурения? Что-то новое.

– Кто звонит?

– Егор меня зовут.

– Фамилия? – градус раздражения нарастал.

– Евстигнеев.

– Место работы?

– Знаете ли, дорогой товарищ майор, я совсем не уверен, что вы – правда из КГБ. Не буду же я вам раскрывать всего себя, тем более – по телефону и незащищённой линии. Советские граждане должны быть бдительными, враг подслушивает.

Вильнёв прыснул. Беззвучно.

– Та-ак... Судя по несерьёзному разговору, вы – из милиции. Первомайский РОВД?

– Нет. Да.

– Что значит «нет, да»?!

Если бы телефонная линия проводила не только звуки, но и жидкости, из трубки наверняка брызнула бы слюна.

– Нет, не из милиции. Да, из Первомайского РОВД. Я – следователь. Моя служба не относится к милицейской.

Как-то он пытался объяснить одной из подруг, почему следователь – офицер милиции, но не милиционер. Похоже, гэбист отличался не большей понятливостью, чем молодая девица.

– Сами разбирайтесь в своём бардаке... Слушайте, Евстигнеев. Вы расследуете дело об угоне с улицы Седых, 12. Бежевая «Волга» ГАЗ-24. Её нужно найти непременно! Дело на контроле в... Вы поняли.

– Не понял и не расследую. Материал сдан в дежурную часть. Начальник рассмотрит. Сменюсь с дежурства, отдохну сутки. Там, если мне распишут, посмотрю, что сделать.

Вильнёв, слышавший гундёж в трубку и с того конца провода, покрутил пальцем у виска: на фига дразнишь? Егор пожал плечами.

– Никаких послезавтра! Слышишь?! – тот перескочил на «ты». – Немедленно!

– Никак не получится. Я на дежурстве, езжу по вызовам. Завтра – законный выходной. Суббота и воскресенье. Вот с понедельника...

Последовала эмоциональная тирада с обещанием заставить всех рыть землю круглые сутки, потому что распустились, ну, ничего, попляшете... А также требование прибыть немедля по знакомому адресу на улицу Комсомольскую, у дежурного сказать, что вызван к Ковальчуку.

Милицейский начальник в подобной ситуации орал бы, этот издавал грозное, но негромкое рычание. Наверно, считал его зловещим.

– С удовольствием!

Пока топал вниз на этаж к Сахарцу, тот уже знал от Вильнёва об очередной выходке лейтенанта и в расстройстве запалил новый «Беломор».

– Ладно, своя голова не дорога. Нас зачем подставляешь? Два часа в твоём распоряжении. Я ведь должен другого следователя на вызовы отправлять. А у всех свои планы. Не мог поговорить с этим петухом по-человечески?

– А не будет по-человечески, – Егор опёрся кулаками о столешницу. – Читали? Вчера бывший председатель КГБ Федорчук назначен на место Щёлокова. Мы с вами, товарищ капитан, теперь федорчукчи. Как бывший верховный гэбист относится к ментам? Как к прилипшим к подошве собачьим какашкам. И всем по вертикали спустится то же отношение. Если будем лебезить, сожрут нас с потрохами. Я насмотрелся на их шайку, когда участвовал в расследовании взрыва в гастрономе. Им только дай фас, указав на нас как на дичь...

– Уже указали. Ещё до смещения Щёлокова, – тихо возразил начальник отделения. – Если только себе жизнь сломаешь, это одно. Но не порть её всем нам. Прокуратуры и проверяющих из УВД – и без того выше крыши. Гэбня с твоей подачи меня вообще вгонит в инфаркт. Может, за речку попроситься?

– Если считаете, что в Первомайском РОВД хуже, чем будет в афганской мясорубке, то пробуйте. Постараюсь уложиться в два часа. Дольше тот придурок меня не выдержит.

Естественно, часть времени ушла на тупое высиживание в коридоре. Из вредности Егор не поменял шинель на штатское и в таком ментовском прикиде расхаживал взад-вперёд, надеясь не встретить здесь контрразведчиков Сазонова. Другие сотрудники минского управления смотрели на него... примерно как на гоя, забредшего в синагогу и уплетающего на глазах евреев свиную ветчину с салом. Спасибо, не били палками.

Пока время всё равно уходило впустую, думал об угонах.

Странно, что кражи машин – практически в одном районе. Даже та, что ушла из Советского, ожидала своей участи всего в нескольких сотнях метров от территории Первомайского. Если бы не тупое ожидание у дверей гэбешного хозяина жизни, начал бы с привычного: попросил бы оперов поднять все автоугоны за год по городу.

Для обычного вора даже одна машина – неплохо. Вариант раз: перебить номера и по липовым документам на самодельных номерах перегнать на солнечный Кавказ, где «ласточка» попадёт в очень заботливые руки новых владельцев.

«Гиви, слушай, да! Я новы „Волга“ купил!» – «А какого цвета?» – «Прэдставь чистое синее небо над Кавказом. Преэдставил, да?» – «Представил!» – «Вот такого цвета. Только бэжевого».

Вариант два: в неком гараже машина разбирается до винтика, и все её кишочки, а также кузовные части разбредаются по другим гаражам, где предприимчивые белорусские умельцы наладили автосервис, успешно конкурирующий с государственным. Чуть дольше и хлопотнее, но навар выше.

Вариант три – взяли покататься – не годится. Зачем сразу четыре?

В любом случае гораздо безопаснее красть один автомобиль. На жалобные стенания потерпевших слетится столько милиции, что каждый последующий угон рискованнее прежнего. Зачем сразу автопарк? Да ещё кучно? Значит, имелась определённая общая цель, пока из внимания ускользнувшая.

Есть и четвёртый вариант, самый приятный, это если дела с разных районов объединят в одно и передадут расследование в город, избавив Первомайское следствие от хлопот. Лично его, Егора, избавив. Несчастному бывшему хозяину «шестёрки» с пижонскими меховыми чехлами на сиденьях – не полегчает.

Откровенно говоря, за неполный год пребывания в СССР «развитого социализма» так и не пришло до конца понимание, отчего народ так убивается из-за машин. Тем более столь несовершенных и порой откровенно уродливых. В Москве двадцать первого века купить новую машину несложно даже при среднем достатке, если брать в кредит, и не «Ладу-Гранту», а импортную марку, пусть российской сборки. В Советском Союзе достаточно подсуетиться – и проблема тоже решаема. В его случае деньги, достаточные для приобретения «пятёрки» и открытки на право её покупки, поступили с нескольких гастролей. Конечно, сидя на кухне, попивая пиво и изливая весь избыток энергии на критику партии, правительства и установленных ими порядков, много не отложишь. Но так везде: хочешь жить – умей вертеться. Наверно, всякие социальные блага, вроде бесплатного жилья после ожидания в очереди, породили в советских гражданах рефлекс иждивенчества. Подобные Кабушкиной, готовые проявить инициативу и не залезать в глубокий криминал, мелкие торговые художества – не в счёт, составляют меньшинство, презираемое большинством с примесью неприкрытой зависти.

А ведь та же Кабушкина готова годами и безвозмездно помогать сироте бывшего начальника! Да, у неё хватает денег. Естественно, пока советские фантики не обесценятся. Но другие, «чэсныя», могли бы скидываться. Хоть по трёшке, по пятёрке... Сам Егор решил отдать немного Валентине из своих. Лично ему заходить в тот подъезд было бы неприятно. Как серпом по фаберже.

Удивительно! Каких-то четверть часа бездеятельности и столько мыслей! Иногда надо вот так – тормозить, оглядываться, задумываться. Когда в постоянном движении, отдых и то активный – в постели с Элеонорой или в спортзале «Динамо», непрерывно занят сиюсекундным делом...

Опытные говорят: жизнь промелькнёт, не заметишь.

Но сейчас промелькнула только мятая рожа Ковальчука в проёме двери. Освободившийся от каких-то важных дел, тот снизошёл до посетителя.

Глава 5

В кабинете гэбешника, оказавшегося «всего лишь» капитаном, Егор провёл менее десяти минут. Тот смотрел больше не в лицо, скорее на милицейскую форму. Так, наверно, глядят на ёршик от унитаза в общественном туалете: противный, грязный, но использовать по назначению придётся именно его – больше нечего. Унитазы надо чистить, зато у пользователей ёршика остаются чистые руки. Что там ещё по Дзержинскому полагается, в комплекте с ёршиком, холодная голова и горячее сердце? Как-то так.

– Вы поняли задачу, лейтенант?

– Задачей советского уголовного судопроизводства является быстрое и полное раскрытие преступлений, товарищ капитан. Так гласит закон – Основы уголовного судопроизводства СССР. Органы внутренних дел работают в строгом соответствии с законом.

– При чём тут, мать твою, судопроизводство? Машину найдите, преступников поймайте, а потом уже в суд.

Егор по памяти и не точно процитировал статью вторую Основ, которую помнил наизусть лишь потому, что плакат с ней висел прямо над головой Вильнёва. Познания уголовно-процессуального права БССР нахватал весьма поверхностно, следователю хватало.

Капитан, похоже, не дочитал Основы даже до второй статьи, не зная, что под судопроизводством в стране Советов закон подразумевает и предварительное следствие, что неудивительно: практически все дела, отправляемые следователями в суд, заканчивались обвинительным приговором или направлением в психбольницу для принудительного лечения. В общем, главное решение принимается задолго до суда и заставляет суд ему следовать.

– Спасибо за поправку, товарищ капитан!

– Свободен.

Самое смешное, он даже катнул пробный шар на вербовку. Туманно намекал: знаем, что у вас в милиции творится форменное безобразие, и когда КГБ придёт разгребать ваше дерьмо (куртуазное выражение «авгиевы конюшни» явно выходило за пределы культурного кругозора офицера), то Егору очень не помешает покровительство КГБ. Вербуемый настолько усердно вошёл в роль конченого дебила, что Ковальчук не стал развивать тему.

Лейтенант глядел на гэбиста коровьими глазами, а в голове крутился стишок из прошлой жизни:

Покрутив в руках пропуск на выход, Егор двинул в противоположную сторону. В приёмной Сазонова сидел смутно знакомый офицер, что-то буркнувший, но потом узнавший внештатника.

– Виктор Васильевич теперь в другом кабинете.

– Подскажите, где.

– Не нужно. Если бы вы были в костюме Деда Мороза... Пусть даже Снегурочки с усами, и то уместнее.

– Мне как-то в гастрономе водку не продали. Говорят – в спецодежде не отпускаем.

– Они правы. Лучше присядьте. Я позову его сюда.

Ждать пришлось не более пяти минут, Сазонов примчался как ошпаренный. И злой.

– Думал, хоть что-то поменяется, когда меня повысят до начальника Минского гороблуправления. Ничего! Что студент, что лейтенант, ты выдёргиваешь меня как пацана. Сейчас – с совещания по поводу чёртовой «Волги» с Седых. Кстати, не твой ли район?

Полковник сделал вид, что только сейчас ему пришло в голову местонахождение адреса угона – как раз на территории юрисдикции его шебутного агента.

– Именно поэтому нахожусь здесь по вызову капитана Ковальчука. Он меня вытянул, я вас. Ковальчук в начале цепочки. Просвещал меня по поводу политики партии, сорвав с неотложных следственных действий. Хотел выслужиться, что тоже как бы способствовал поискам угонщика. Простите за прямоту, произвёл впечатление дятла.

Сазонов затолкал Егора в укромное техническое помещение, что-то типа венткамеры.

– Что он говорил?

Следователь пересказал, не удержавшись от пары ехидных комментариев.

– Виктор Васильевич, зачем он вам?

– Не догадался сам? Ты же у нас осведомлённый наперёд. Про Федорчука предсказал.

– А вот что вас назначат начальником управления, не напророчествовал. По Минску и области? Генеральская, небось, должность...

– Которую получил, кстати, за правильное отношение к истории с Волобуевым. Сдержанность приветствуется, Вундеркинд. Жаль, что она – не твоё сильное место.

– Значит, и к вашему карьерному взлёту я причастен. Не только Папаныча. Не благодарите.

Полковник, десять секунд назад вещавший о сдержанности и неумении ей пользоваться Егором, всплеснул руками. Типа – вот, я же говорил, а ты опять.

– Теперь слушай. Бежевая «Волга» принадлежит зятю члена ЦК КПБ. Член и поднял на уши всех: нас, Пискарёва, прокуратуру.

Про член поднимающий вышло двусмысленно и напомнило старую шутку – я не член партии, я её мозг.

– Странно. Терпила тихий, адекватный. Скорее расстроенный, чем злой. Я на его вызов выезжал. Ещё удивился, откуда у простого доцента сравнительно новая «Волга», каких-то три года ей. Он признался – из совминовских гаражей. Была чёрная, всего около ста тысяч пробег. Но движок просил капиталки. Хозяин перекрасил, чтоб не выделяться.

У Сазонова аж ноздри расширились от азарта.

– Ну-ка... То есть незаношенную «Волгу» списали по остаточной, чтоб отдать своему! Ты знаешь, какая цена ГАЗ-24 для организаций? Порядка двух с половиной тысяч рублей! А для граждан – больше десятки. И чуть ли не столько грузины дают сверху.

– Раз требовала ремонта, то доцент платил не две с полтиной, а по уценке, то есть гораздо меньше, – подхватил Егор. – Готов спорить, капиталку сделали там же, в гаражах. И взяли по-божески.

– К тому же супруга партработника, по записям твоей Кабушкиной, одна из самых частых посетительниц комиссионки «Вераса».

– Арестуете его?

– Нет. Нам дан приказ из Москвы: составлять списки неблагонадёжных, нечистых на руку. Вряд ли их будут сажать. Только гнать с работы. Но вот если обстановка накалится, начнётся война, тем более она уже идёт за речкой, тогда всех под белы рученьки. И как твой куратор довожу это тебе официально. Если в милиции кто-то сгнил, сообщай. Непременно.

– Тридцать седьмой год, версия два-ноль. Хорошо хоть, что ненадолго. Восемьдесят третий перетерпеть.

– Оставь пока свои прогнозы и слушай. Первое. К участию в расследовании по машинам ты так или иначе будешь привлечён. Жду письменного доклада о ходе следствия. Особенно о том, что не нашло отражения в бумагах. Запроси, якобы с целью установления точной суммы ущерба, сумму, уплаченную потерпевшим за «Волгу». Копию ответа – мне. И, наконец, ровно так, как делал в «пятке» – кто и что плохое говорил про советскую власть, про партию, про КГБ...

– Охотно. У вас у проходной написано: «время приёма посетителей». А где «время выдачи посетителей», спрашивается? Или они у вас в Американке пожизненно?

– Подходит. Вполне. Кто тебе это рассказал?

– Ещё не придумал. Найду достойного, немедленно черкну донос. Виктор Васильевич, вы так и не признались, зачем в управлении самородок Ковальчук. Дело, конечно, ваше, внутреннее...

– Потому что от нас забирают кадры. В Афганистан или на укрепление советско-партийных органов. Наш начальник управления ушёл на повышение, я на его место, другой товарищ – на моё... И я срочно ходатайствовал о переводе Ковальчука сюда из Могилёвской области. Он давно рапорты писал. Если к вам в милицию кто-то потребуется – в инспекторский отдел или замполитом – Ковальчук в числе первых претендентов. Иначе придётся толкового отдавать.

– В милицию? Спасибо от души. У нас своих талантов хватает.

– Зато у них нет полномочий, какими будут наделены выходцы из КГБ, – пообещал Сазонов.

* * *

В первой половине дня, мотаясь на «уазике» с одного места угона на другое, Егор проскочил мимо суеты, поднявшейся внутри РОВД после сумасшедшего ливня телефонных звонков из МВД, городского УВД, прокуратуры, КГБ (не только от Ковальчука) и горкома партии. Талоны литров на двадцать дополнительного бензина точно принесли бы больше пользы, чем этот рукотворный хаос. Отличие от кипиша вокруг взорванного гастронома на улице Калиновского было лишь одно: начальство изволило волноваться дистанционно. Никто не приезжал, не требовал создать «оперативный штаб» для расследования угона. Все понимали, что по большому счёту это не убийство и не теракт. К тяжким преступлениям никак не отнести. Но ведь «сам член ЦК» держит на контроле! Пока мозг ЦК отдыхает.

Доложившись Сахарцу, что дезертир с дежурства на это самое дежурство возвратился, Егор по обыкновению отправился в розыск. В кабинете, знакомом почти как свой, оба были на месте – и Лёха, и Трамвай. Там же добавился стажёр-четверокурсник из Минской высшей школы МВД на преддипломной практике. Что любопытно, после практики Егора Сахарец наотрез отказался от подобных кадров, суеверно опасаясь, что пришлют индивидуума ещё почище.

– Салют бойцам невидимого фронта, чья работа не только видна, но и никем не оценена.

Стажёр опешил от наглости и фамильярности следователя, Трамвай промолчал, Лёха кисло кивнул и швырнул на стол перед Егором странный предмет, напоминающий вороток.

– В «жиге» нашли, у дома по Калиновского, 42. Видишь? Это – отвёртка, приваренная к рукоятке. Закалённая. Вставляется в замок и проворачивается с силой, ломая нафиг все сувальды. Потом в замок зажигания. И – поехали. Здесь злодей перестарался, обломал наконечник.

– Не помню заявления из сорок второго дома, – Егор присел на стул у окна. – Похерили?

– А то как же. Ущерб незначителен, ничего не украдено. О чём заяву писать? Если найдём банду, хозяин на карандаше. Попрошу – вмиг накатает о попытке угона.

Настроение Лёхи, подпорченное многократными накачками «любой ценой» найти списанную совминовскую «Волгу», остальные четыре – постольку поскольку, немного улучшилось от гордости за свой труд. Укрыть преступление – столь же почётно, как и раскрыть его. С точки зрения статистики.

– То есть посягательств было куда больше, чем пять. Набрав нужное число тачек, они угомонились.

– Ну... может, заказ поступил именно на пять. А сейчас красавицы меняют номера, чтоб по каким-нибудь армянским документам преспокойно уехать из республики, – добавил Вася.

– У меня другая идея, – возразил Давидович. – Согласно заветам дорогого... Нет, не Ильича и даже не Брежнева, а Егора Евстигнеева, надо смотреть схожие случаи. И, представь, напарник, такой был! Именно пять машин, все из Заводского, в районе Ангарки. Нашли их в области рядом с Минском, на каком-то стадионе. Угробленные в хлам. Кто-то на них гонял и хорошо молотил.

Егор моментально вспомнил анекдот о шестисотых «мерседесах» и «новых русских», переделав в духе 1982 года.

– Знаете, как богатые грузины отмечают православную Пасху? Красят не яйца, а «Волги». И токаются ими.

– Пишу ориентировку: разыскиваются пять лиц кавказской национальности, заранее приготовившихся к Пасхе, – Лёха взял бумагу и ручку, делая вид, что намерен писать.

– Не зубоскаль, а звони в розыск Заводского, – пресёк его клоунаду Егор. – Где нашлись те разбитые тачки? Значит, там надо засаду оставить. А раз весь город на ушах стоит, то буквально на всех площадках и пустырях, где можно устроить гонки на выживание.

– Таких площадок – десятки в каждом районе, – прогундел по обыкновению Лёха, листая телефонный справочник, чтоб найти номера заводчан, но набрать его не успел, потому что матюгальник под потолком объявил немедленный сбор личного состава в ленкомнате.

Все трое потащились на первый этаж.

– Надо «матери Терезе» позвонить, – успел предложить Василий.

Заняв кресла, офицеры выслушали сорокаминутный доклад замполита о неотложных задачах органов внутренних дел об укреплении служебной и трудовой дисциплины в своих рядах, искоренении фактов коррупции, обеспечения социалистической законности и...

Дальше Егор не слышал. Впав в полудремотное состояние с открытыми глазами, преданно и стеклянно вперившимися в политпросветителя, он думал о своём. О новогоднем корпоративе с тимбилдингом, их никто ещё здесь так не называет, с участием Элеоноры, Валентины и крепкого еврейского костяка трудового коллектива промтоварного магазина «Счастье» по адресу: Ленинский проспект, дом 155, корпус 1. О предстоящей свадьбе. О том, что постепенно приживается в странном и неоднозначном мире, где тротуары сплошь в трещинах на асфальте, если только не скрыты снегом и льдом, кое-как очищаемым лишь ручным инструментом. Где очереди выстраиваются практически везде и сразу, если что-то «выбросили». А на крупные вещи – квартира, машина или хотя бы гарнитур – нужно стоять годами. Где поездка в страшную дальнюю зарубежную страну, например – в Польшу, почти столь же трудноосуществима, как экскурсия на МКС в двухтысячных. Где пацаны не просиживают вечера за компьютерами и прочими гаджетами, а собираются в стаи и ходят-бродят по району, приставая к одиночкам и парочкам, либо прутся в другой район, чтоб сцепиться стенка на стенку. Где сбор использованной стеклотары является профессией, дающей достаточно, чтоб выпить и закусить. Где колхозники сажают помидоры и пшеницу, но, о чудо, эти помидоры собирают в Болгарии, а пшеницу – в Канаде, чтоб потом за большие деньги привезти в СССР.

Страна, которую дразнят «Верхняя Вольта с ядерными ракетами». Похожая на ангелочка-амура, голого и босого, зато вооружённого до зубов и пристающего ко всем со своей любовью.

Зато чувства более искренние. Дружба – ярче, потому что люди постоянно ходят в гости друг к другу или сообща занимаются какими-то делами, главное – вместе.

Здесь подлость называется подлостью, а не рациональным алгоритмом жизни. Даже начальники, включая тех самых гэбешников, воротивших морды при раскрутке истории с Волобуевым, отводят глаза и как-то смущаются, делая гадость, мол – не мы такие, жизнь такая...

А она нормальная, эта жизнь. Только бы чуть больше масла на ломте хлеба. Например, на уровне той же ГДР.

Советское общество могло бы жить и существовать ещё долго, если бы экономика, отличавшаяся весьма посредственной эффективностью, не надорвалась бы от гонки вооружений.

Гонка закончилась, СССР развалился, армия и флот ослабли при Ельцине до чахоточного состояния. И что, НАТОвские страны напали на Российскую Федерацию? Нет, только на Югославию, даже не оккупировав её. Надо ли было гробить уйму производственных усилий на создание Царь-бомбы, не принятой на вооружение, столь же бесполезной, как Царь-пушка и Царь-колокол? И ещё массы подобных убойных ништяков?

Егор попал в прошлое как раз в то время, когда процессы распада принимали неконтролируемое и необратимое развитие. Пробраться к постели больного Андропова и нашептать ему прогнозы на будущее? Даже если тот поверит, что познакомился с попаданцем из 2022 года, то вряд ли совершит нечто полезное. Или вообще отмахнётся от его пророчеств, или прикажет ещё больше заворачивать гайки трудовой и прочей дисциплины, вгоняя очередной осиновый кол в тело советского государства.

Не стоит и пробовать.

– Вась, кто такая «мать Тереза?» – спросил он у тихо дремлющего рядом сыщика.

– Да объявился один такой, – зевнул тот. – Твой тёзка. Судимый. Говорит – в завязке. Собирает бывших зэков, помогает работу найти. Лучше, чем наш отдел профилактики. Иногда стучит, если братки ему что-то сообщают, но на официальную подписку не идёт. Надо ему про машины...

– ...Вот он, конкретный пример нарушения дисциплины на рабочем месте: разговорчики во время доклада, – обратил на них внимание замполит и продолжил цитировать речь Андропова в духе «укрепить», «повысить ответственность», «углубить», «ускорить».

«Ускоренье – важный фактор, но не выдержал реактор. И теперь наш мирный атом вся Европа кроет матом», – вспомнилось Егору. Но этот стишок станет актуальным где-то через два с половиной года.

А пока прозвучало спасительное: опергруппа на выезд. Из ленкомнаты рванула было половина офицеров. Первый зам начальника РОВД бросился поперёк двери, чтоб фильтровать – кто в самом деле дежурит, а кто просто примазался.

Вызов был на уличный разбой, не на автоугон. Поработав на месте происшествия, Егор поехал в Больницу скорой помощи на Кижеватого – допрашивать потерпевшего по свежим впечатлениям, потом его катали по другим вызовам, пока в УАЗе дежурки не закончился бензин. Кроме, конечно, НЗ в размере десяти литров – везти наутро начальника РОВД в горуправление на утреннюю планёрку. Волшебство, но от остальных вызовов милиционеры на телефонах отбились – сказками, ласками, уговорами или, в крайнем случае, предложениями явиться с заявлением назавтра к участковому на опорный, где получить очередную дозу увещеваний. К одиннадцати вечера всё стихло, и ближе к полуночи оперативный дежурный смилостивился: вали домой.

Брать целый день в качестве выходного после дежурства, тем более – закончившегося довольно рано, у следователей считалось западло. Приходили не к девяти, а чуть позже, максимум – к часу. В субботу – так-сяк. Поэтому Егор пробормотал что-то недовольное, когда без чего-то восемь его разбудил телефонный звонок: приказано нестись галопом на службу.

– Машину пришлёшь? – спросонья буркнул он, ожидаемо получив в ответ набор эпитетов и междометий. – Хорошо. В течение часа буду.

– У тебя своя машина есть!

– Жена уехала на ней, – соврал лейтенант, вкушая запах завтрака, приготовляемого Элеонорой, по случаю субботы никуда не спешащей.

– По Закону о милиции ты вправе остановить и использовать любой транспорт!

– В случае тревоги или для преследования. Тревогу объявили?

– Нет. Но обнаружили бежевую «Волгу». Ту самую. И с ней четыре других машины. Все – вдребезги. На стадионе «Заря». Минский район, за Кольцевой.

Офицер из дежурки сдержался, чтоб не гыгыкнуть. О влиятельном тесте потерпевшего, кипятком писавшего по поводу кражи у зятя, знали уже все. Но – разговоры пишутся. Одна неуставная реплика, и будь добр слушать сорокаминутную лекцию о дисциплине на рабочем месте, сдобренную цитатами из Андропова.

– Бегу. Но я живу в частном секторе. Здесь из транспорта только телеги с лошадьми.

– Торопись.

– Что не сделаешь для суженого-ряженого! Особенно пока нет печати в паспорте, – подколола Эля. – Кушай яишенку, я оденусь. Поедем вместе.

Егор был занят чисткой зубов и не спросил, что изменится после печати.

Он приехал на службу к девяти, не особо стараясь раньше. Именно в это время приплывает большинство офицеров, работающих в субботу, суточная смена сдаёт дежурство, и, главное, выдаются талоны на бензин для очередной смены, без чего водитель не заведёт и не тронет с места «уазик». На крыльце под большим белым блоком, ночью светящимся, с чёрными буквами «милиция», стоял незнакомый подполковник и демонстративно смотрел на часы, потом на входящих сотрудников. Нет сомнения, что в 9.01 начнёт спрашивать фамилии и записывать опоздавших, невзирая на то, что кто-то вроде Егора появился на службе в законный выходной. Всё равно: рапорт с объяснением – на стол! Укрепление дисциплины, ёпть...

Из-за спешки и «чрезвычайной важности» поехали, не дожидаясь заветных талонов. Правда – на скрипящем бусике уголовного розыска.

– Лёха! Ты в Заводской звонил? По поводу прошлого эпизода?

– Какое там... Отделовский замполит нам ещё полчаса мозги компостировал. Вернулись по кабинетам, всех собрал Карпов. У него ошивался тот подпол, что сейчас торчит на входе и берёт на понт опоздавших. Еще час про дисциплину в свете указаний нового министра МВД. Потом... А, не спрашивай. Короче, Вася только утром набрал. Представь – тоже на «Заре» нашли!

– То есть если бы ты не хреном груши околачивал, а позвонил, мы бы устроили засаду и уже крутили бы дырки под медали! – от показного гнева подусники Карпова пришли в движение, но никого не напугали.

– Володя, не обижай своего человечка, – заступился Егор. – Он занят был: выслушивал проповедь про трудовую дисциплину. Какое, к бебеням, раскрытие преступлений! Дисциплина – важнее всего. Не веришь – спроси у Андропова.

Мрачноватая атмосфера в кабинке буса, сдобренная выхлопом вчерашнего пива, малость потеплела.

Доехали быстро, даже при черепашьей скорости сыщицкого автохлама.

На стадионе крутился участковый из Минского РОВД, отгонявший взмахами рук молодых людей с гаечными ключами. Несовершеннолетние дарования, способные сложить кроссовый мотоцикл из дорожного или даже собрать картинг, точно нашли бы массу для себя интересного в разбитых машинах. Но поскольку все пять были раскиданы в разных местах, он не преуспел.

Егор схватил за капюшон конопатого пацана, тащившего «крутую» автомагнитолу «Гродно-302-стерео».

– Убегал на глазах милиции, значит – открытое хищение личного имущества граждан, в простонародье именуемое «грабёж». Тебе сколько лет?

– Пятнадцать. Простите... Пустите, дяденька! Больше не буду.

– Ближайшие лет пять – точно. Выйдешь уже взрослым, самостоятельным. Везунчик, в армию не надо, после зоны не берут.

Егор отобрал магнитолу, приказал «стоять-бояться» и двинул к разбитому по всему периметру «жигулю». Через пять метров обернулся, чтобы убедиться – пацанёнок в режиме турбоускорения улепётывал за трибуны.

Меховые чехлы и цветная плексигласовая рукоятка на кулисе коробки передач не пострадали. Но только они.

Вряд ли возвращение машин в первые же сутки законным владельцам тех владельцев обрадует. Конечно, их можно отремонтировать – заменой кузова, двигателя, подвески, трансмиссии. И снова натянуть меховые чехлы.

Страховка в Госстрахе, кстати, стоила много меньше этих чехлов, но ни одна тачка из пяти не была застрахована.

Разумеется, все следы затоптаны. Если на рулях сохранились пальцы, а на сиденье – микрочастицы одежды, с вероятностью 99 % они принадлежат юным техникам с «Зари».

Не торопясь заполнять бланк протокола осмотра, Егор подошёл к Карпову.

– Володя, что думаешь?

– Пока ты малолетку с магнитолой ловил, я сходил на трибуну. Там, чтоб ты знал, человек пятнадцать сидело. Представление устроили, суки. Пятеро гоняли, те смотрели. Ща эксперта привезут. Пусть микрочастицы собирает. Может, найдём зрительские жопы.

– Молодец. Слушай... Это же целое мероприятие. Наверняка кто-то стоял на шухере. Здесь один въезд на стадион?

– Не-не. На «Ниве» или «уазике» можно проехать к Копищу.

– Или приехать оттуда. Значит, попроси кого из своих метнуться на дальний выезд, я – к Кольцевой.

– «Фетяска».

– Что?

– Вино такое есть. Недорогое и вкусное. Коль командовать хочешь сыщиками, купи. Хоть бутылочку.

– Одну и только тебе – за уважуху. Я погнал.

Мимо Егора, разбрызгивая снег, промелькнула двадцать четвёртая чёрная «Волга» аж с тремя антеннами над капотом и крышей. Она затормозила у останков бежевой сестрицы и выпустила троих. Водитель глазел, покуривая, потерпевший со стенаниями кинулся к груде металла, третий мужик – в пальто с каракулевым воротником и пыжиковой шапке – принялся строить Карпова.

Процесс шёл своим чередом.

Глава 6

Понедельник и в следствии, и в розыске начался обычно. Если не считать странного посетителя у сыщиков.

«Мать Тереза», скорее уж «Бать», был высоким мужиком, ростом с Егора, с худым лицом и острым подбородком. Даже если бы нацепил перчатки, чтоб скрыть наколки на пальцах и запястьях, зоной от него веяло за версту.

Он о чём-то судачил с Лёхой, мельком мазнув глазами по вошедшему следователю. Курил, что довольно редкая привилегия. Сыщики сами коптили – хоть топор вешай, но обычно не предлагали посетителям. Аналогичная картина наблюдалась в следствии, где не дымил только самый младший член коллектива, постоянно подкалываемый Вильнёвым: как же ты разболтаешь арестанта в следственном изоляторе, если не закуришь с ним на пару? Поэтому Егор таскал початую пачку «Стюардессы» и спички – для угощения.

– Знакомься, Егор. Твой тёзка, Егор Евстигнеев. Следопыт.

Вошедший пожал уголовнику протянутую руку. Тот заметил: