Глава 56

Этот достопочтенный лепит пельмени

Когда Мо Жань услышал этот вопрос, на его лице появилось озадаченное выражение.

Скучаю ли я по нему?

Да, в прошлой жизни Чу Ваньнин нанес ему глубокую, нестерпимую обиду, однако в этой пока не сделал ему ничего плохого. Напротив, когда они попадали в сложное положение, Чу Ваньнин неизменно приходил на помощь, а потом страдал от множества ран, покрывавших его с головы до ног.

Прошло немало времени, прежде чем Мо Жань наконец медленно проговорил:

– М-м-м... Он несколько раз был ранен, и всегда из-за меня...

От его слов у Чу Ваньнина потеплело на сердце. Он хотел было что-то сказать, но тут Мо Жань договорил:

– Его заботливое отношение меня сильно тяготит. Я лишь надеюсь, что смогу как-то помочь ему поскорее поправиться. Не хочу быть слишком ему обязанным.

Что-то теплое, согревающее словно бы умерло в груди у Чу Ваньнина, окоченело и стало глыбой льда. Он застыл на мгновение, а потом осознал, насколько смешон.

Лишь он один был виноват в том, что позволил разгореться крошечной искре надежды и, окрыленный, бездумно бросился в бушующее пламя, которое в итоге превратило его в кучку пепла. Чу Ваньнин улыбнулся. Улыбка вышла на редкость уродливой, полной горького разочарования, какая бывает у человека, который ожидал ощутить душистый аромат цветка, но ткнулся носом в горстку пепла.

– Не стоит слишком много над этим размышлять. Ты – его ученик. О каких еще обязательствах может идти речь? Он поступает так по собственной воле.

Мо Жань повернул голову и взглянул на него.

– Ну ты даешь! Такой юный, а стараешься говорить как взрослый, при этом еще и делаешь каменное лицо.

Он улыбнулся, опустил руку на голову мальчика и стал гладить его по волосам.

Поначалу Чу Ваньнин еще улыбался, но вскоре его глаза медленно начали наполняться слезами. Он устремил взгляд на молодое, сияющее лицо перед собой и тихо попросил:

– Мо Жань, хватит. Убери руку.

Мо Жань всегда туго соображал, когда дело касалось чувств, поэтому совершенно не замечал странного настроения мальчика. Кроме того, он уже так привык постоянно подтрунивать над Ся Сыни, что как ни в чем не бывало схватил Чу Ваньнина за нежные щечки и слегка потянул их вверх вместе с уголками губ, состроив на его лице потешную гримаску.

– Ну почему ты опять злишься, братец?

Чу Ваньнин глядел Мо Жаню в глаза и видел в его зрачках отражение маленького мальчика, чьи щеки были в шутку растянуты в такой кривой улыбке, будто это и не ребенок вовсе, а какой-то монстр, одновременно и жалкий, и смешной.

– Отпусти.

Все еще ничего не замечающий Мо Жань продолжал его дразнить:

– Ладно, ладно, только не сердись. Больше не буду говорить, что ты похож на взрослого, доволен? Ну же, давай мириться. Назови меня старшим братом...

– Да отпусти ты...

– Ну, будь послушным мальчиком, назови меня старшим братом, а я потом куплю тебе османтусовых пирожных.

Чу Ваньнин закрыл глаза. Его ресницы едва заметно задрожали, а голос прозвучал несколько хрипло:

– Мо Жань, я не шучу. Я правда больше не хочу с тобой играть. Отпусти меня. Отпусти, слышишь?

Его длинные тонкие брови сошлись на переносице. Из-под сомкнутых век слезы все-таки не побежали по щекам, но в горле встал ком.

– Мо Жань, мне больно...

Слишком больно. Если в сердце надежно поселился какой-то человек, ты можешь бережно спрятать его внутри, в глубине, на самом дне души. Довольно и того, что ты безмолвно оберегаешь его образ и хранишь в своей памяти.

Однако вся доброта этого человека изливается на других, в то время как тебе остаются лишь колкие шипы. Ты хранишь этого человека в своем сердце, и стоит тому лишь шевельнуться, как шипы тут же раздирают это самое сердце изнутри. Мука повторяется день за днем, старые шрамы не заживают, а новые появляются снова и снова.

Чу Ваньнин и сам не знал, сколько еще сможет выносить такие страдания, и совершенно не представлял, в какой именно момент сломается.

Мо Жань наконец понял, что что-то не так, и сперва озадаченно разжал руку, а затем дотронулся до слегка покрасневшего лица мальчика и застыл в растерянности, не зная, как лучше поступить. А Чу Ваньнина внезапно посетила мысль о том, как же все-таки здорово быть ребенком: можно просто взять и без каких-либо опасений закричать о том, что тебе больно, и показать свою слабость, а тот самый человек еще и бросит на тебя внимательный взгляд, полный заботы и беспокойства.

Взрослый Чу Ваньнин не мог даже мечтать ни о чем подобном.

Все, казалось, и глазом моргнуть не успели, а уже наступил канун Нового года. Для пика Сышэн это было самое беззаботное время в году, полное веселых предпраздничных хлопот. Ученики вешали на двери парные надписи с пожеланиями и чистили снег, повара зала Мэнпо трудились не покладая рук с утра до позднего вечера, готовя угощения для новогоднего пиршества, и каждый старейшина также старался усилить ощущение праздника с помощью своего искусства. К примеру, старейшина Таньлан превратил воду в одном из прудов в прекрасное вино, старейшина Сюаньцзи выпустил бегать по пику Сышэн три с лишним тысячи выращенных им самолично огненных крыс, чтобы они согревали помещения и заодно охраняли их, а старейшина Луцунь наложил заклятие на слепленных учениками снеговиков, заставив их перекатываться по всей горе и писклявыми голосочками поздравлять с Новым годом каждого встречного.

От старейшины Юйхэна никто ничего не ждал. На самом деле он все еще находился в затворе и уже давно не появлялся на людях.

Однако стоявший у окна Сюэ Мэн запрокинул голову и увидел кружащиеся в воздухе лепестки волшебной красной яблони, невесть когда успевшей зацвести.

– Завтра мы покинем пик Сышэн, – задумчиво протянул он. – Видимо, нам все же не суждено увидеться с учителем до отъезда... Интересно, чем он сейчас занят?

– Духовными практиками, конечно, – невнятно пробубнил Мо Жань, только что откусивший от яблока большой кусок. – Кстати говоря, сегодня вечером мы будем смотреть праздничные выступления старейшин. И правда жаль, что учитель не придет на праздник. Не сиди он в затворе, тоже был бы обязан что-нибудь показать. Вот только интересно что.

Едва успев договорить, Мо Жань тут же с хохотом ответил сам себе:

– Наверное, выступление под названием «Неистовый гнев»!

Сюэ Мэн пристально уставился на него:

– А может, лучше «Зверское избиение Мо Вэйюя»?

Новый год был на носу, поэтому Мо Жань решил не обижаться на едкую шутку Сюэ Мэна. Внезапно о чем-то вспомнив, он спросил:

– Кстати, а ты сегодня видел нашего маленького братца?

– Ся Сыни? – угадал Сюэ Мэн. – Не видел. Малец все-таки ученик старейшины Сюаньцзи. Пусть он и смирился с тем, что его ученик целыми днями околачивается рядом с нами, но он точно взбесится, если Ся Сыни и Новый год будет с нами праздновать.

Мо Жань хихикнул и ответил:

– И то верно.

Близился вечер, и свет заходящего солнца заливал павильон Хунлянь.

Чу Ваньнин внимательно разглядывал пилюлю у себя на ладони. Напротив него сидел Сюэ Чжэнъюн. Чу Ваньнин так и не предложил ему чаю, поэтому он сам налил себе чашечку, да еще и бесцеремонно съел хозяйское рассыпчатое печенье, лежащее рядом на блюдце.

Чу Ваньнин бросил на гостя красноречивый взгляд, но тот ничего не заметил.

– Юйхэн, хватит уже ее мусолить, – сказал Сюэ Чжэнъюн с набитым ртом. – Таньлан, конечно, на язык ядовит, но свое дело знает, и сердце у него доброе. Разве он стал бы тебе вредить?

– О чем вы вообще думаете, уважаемый глава? – холодно отозвался Чу Ваньнин. – Меня лишь удивило то, что старейшина Таньлан потратил немало сил на создание чудесного снадобья, способного на один день вернуть мне прежний облик, но почему-то изготовил совсем мало пилюль. Отчего бы не сделать сразу побольше? Я бы мог просто принимать их по мере необходимости, и все.

– Ох, да разве все может быть так просто? – воскликнул Сюэ Чжэнъюн. – Для создания такого снадобья требуются весьма редкие целебные травы, и на изготовление трех пилюль у него ушли почти все запасы. Это лишь временное решение проблемы.

– Вот как... – задумчиво ответил Чу Ваньнин. – Я понял. Премного благодарен старейшине Таньлану.

– Ха-ха! – хохотнул Сюэ Чжэнъюн, махнув рукой. – Вы двое и правда похожи: языки у обоих злые, а сердца добрые.

Чу Ваньнин покосился на него, но ничего не сказал. Он налил себе чаю и проглотил чудесную пилюлю, которая могла на один день вернуть ему прежний облик взрослого.

Сюэ Чжэнъюн хотел было сцапать с блюдца еще одно печенье, но Чу Ваньнин поймал его за руку.

– Что такое? – недовольно поинтересовался глава.

– Оно мое, – заявил Чу Ваньнин.

Озадаченный Сюэ Чжэнъюн в ответ лишь промолчал.

● ○ ●

Когда на пик Сышэн опустились сумерки, все ученики потянулись к залу Мэнпо. Каждый старейшина сел за стол со своими учениками, и они вместе принялись лепить пельмени^[1] Туда-сюда сновали снеговики и огненные крысы, которые подносили к столам горшочки с солью и молотым перцем, блюдца с нарезанным луком и прочие нужные мелочи.

В зале царило шумное веселье, ученики смеялись и радостно щебетали друг с другом. Лишь подопечные старейшины Юйхэна сидели за своим столом без наставника.

Сюэ Мэн огляделся по сторонам и со вздохом произнес:

– Я скучаю по учителю.

– Но ведь мы на днях получили от него послание, в котором он желает нам хорошо отпраздновать Новый год, а потом отправиться в Персиковый источник и приступить к усердным тренировкам, – мягко заметил Ши Мэй. – А когда он выйдет из затвора, сразу же приедет повидаться с нами, ведь так?

– Так-то оно так, но когда еще это будет...

В тот миг, когда Сюэ Мэн тяжело вздохнул и бросил в сторону дверей удрученный взгляд, его глаза внезапно расширились от изумления и сделались круглыми, как у кота. Выпрямившись, он пристально уставился на двери зала Мэнпо.

Краска стремительно сошла с его лица и тут же вновь прилила к щекам. Глаза раскрасневшегося Сюэ Мэна заблестели, и он пролепетал, запинаясь от волнения:

– Это... Это... Это же...

Мо Жань решил, что его взбудоражило появление одной из диковинных зверушек старейшины Сюаньцзи. Подумав о том, какой же простак этот Сюэ Мэн, раз способен прийти в такое волнение из-за сущего пустяка, Мо Жань невольно рассмеялся.

– Что «это, это»? Только погляди на себя, будто небожителя увидел. – Улыбаясь, он обернулся и без особого интереса взглянул на двери. – И что тебя так порази... – Конец фразы застрял у него в горле.

Меж распахнутых створок в густеющих зимних сумерках стоял Чу Ваньнин в алом плаще поверх белых одежд. Он грациозным движением опустил свой бумажный зонт и тщательно отряхнул его от снега, после чего поднял блестящие раскосые глаза, откинув занавесь длинных ресниц, и холодно взглянул на своих учеников.

Наткнувшись на его взгляд, Мо Жань почувствовал, что сердце у него внезапно забилось быстрее, ладони вспотели и даже дыхание невольно перехватило.

Гул голосов в зале мало-помалу стих. Даже в обычное время, когда Чу Ваньнин появлялся в зале Мэнпо, ученики не смели при нем шуметь, а сейчас и подавно. Подумать только, он так долго находился в затворе, а сегодня, в эту снежную новогоднюю ночь, внезапно решил показаться на людях. Благодаря колкому снегу и морозу его лицо выглядело еще прекраснее, а суровые черные брови были сведены на переносице сильнее обычного.

Мо Жань поднялся с места и пробормотал:

– Учитель...

Сюэ Мэн с грохотом вскочил и, словно радостный котенок, подбежал к Чу Ваньнину, после чего с воплем «Учитель!» бросился к нему с объятиями.

Мокрая от снега одежда Чу Ваньнина на ощупь была ледяной, но стоило ему взглянуть на лицо Сюэ Мэна, как ему тут же стало так тепло, как бывает под ласковым весенним солнцем.

– Учитель, вы наконец вышли! – продолжал восклицать Сюэ Мэн. – А я уж думал, что так и не увижу вас до отъезда! А вы и впрямь любите нас, учитель... Учитель...

Ши Мэй тоже подошел поприветствовать Чу Ваньнина и отвесил ему учтивый поклон. Его лицо осветилось радостью.

– С возвращением из затвора, учитель.

Чу Ваньнин легонько похлопал Сюэ Мэна по голове и кивнул Ши Мэю.

– Я немного опоздал. Пойдемте вместе встретим Новый год.

Он сел за стол рядом с Сюэ Мэном, напротив Мо Жаня.

С появлением Чу Ваньнина былое веселье как ветром сдуло. Все присутствующие тут же вернулись к прежним привычкам и теперь чинно сидели рядом с наставниками, стараясь сохранять серьезный вид. В зале воцарилась поистине удивительная тишина.

На столе лежали мука, мясной фарш, яйца и другие продукты, а также новенькая блестящая медная монетка.

Мо Жань знал толк в пельменях как никто другой, поэтому его решили назначить главным.

– Что ж, я соглашусь, ведь повиновение – истинное проявление вежливости, – улыбнулся Мо Жань. – Кто-нибудь умеет раскатывать тесто?

Все молчали.

– Ладно, тесто раскатаю я, – сказал Мо Жань. – А ты, Ши Мэй, займись начинкой: у новогодних пельменей она почти такая же, как у маленьких, которые ты обычно стряпаешь.

– Но... Э-э-э... Некоторая разница все же есть, – поколебавшись, заметил Ши Мэй. – Боюсь, у меня не очень хорошо получится.

– Главное – чтобы было съедобно, – сухо вставился Чу Ваньнин. – Не стоит так сильно переживать.

– Ну ладно, – улыбнулся Ши Мэй.

– А ты, Сюэ Мэн, можешь передавать воду, закатывать нам рукава и все такое прочее. Только умоляю, не мешайся под ногами.

Сюэ Мэн не нашелся что на это ответить.

– Что же касается вас, учитель, – с улыбкой продолжил Мо Жань, – не желаете ли просто посидеть рядышком и выпить чаю?

– Я буду лепить пельмени, – ледяным тоном произнес Чу Ваньнин.

– А? – Мо Жань перепугался, подумав, что у него плохо с ушами. – Что-что вы будете делать?

– Я сказал: буду лепить пельмени.

Потрясенный Мо Жань промолчал.

Ему внезапно подумалось, что лучше бы у него и правда было плохо с ушами.

Глава 57

Этот достопочтенный вновь слушает вашу игру на гуцине

Ко всеобщему удивлению, пельмешки у Чу Ваньнина получались не такие уж некрасивые, хоть он и лепил их несколько неуклюже. Вполне себе прелестные, кругленькие, они один за другим выходили из-под его длинных пальцев и ровными рядами ложились на стол.

Трое учеников, невольно вытаращив глаза, наблюдали за ним с открытыми ртами.

– А учитель, оказывается, умеет лепить пельмени...

– Мне это снится?

– Ловко у него получается.

– Ого...

Разумеется, Чу Ваньнин прекрасно слышал, о чем они шептались. Хотя на его лице с поджатыми губами и опущенными ресницами сохранялось бесстрастное выражение, малиновые кончики ушей выдавали его смущение.

Сюэ Мэн не вытерпел и спросил:

– Учитель, вы впервые лепите пельмени?

–...Угу.

– Но тогда как они у вас получаются такими красивыми?

– Когда я собираю своих механических воинов, я делаю примерно то же самое. Нужно лишь подвернуть, сделать несколько складок и защепить в нужном месте. Что в этом сложного?

Мо Жань бросил на него короткий взгляд через деревянный стол и невольно погрузился в воспоминания.

В прошлой жизни он видел Чу Ваньнина за готовкой лишь единожды: после смерти Ши Мэя. В тот день Чу Ваньнин отправился на кухню и не спеша налепил тех самых маленьких пельменей, которые у Ши Мэя всегда получались очень вкусными. Однако не успел наставник бросить их в котелок с кипятком, как обезумевший от гнева Мо Жань выбил их у него из рук. Белоснежные пельмени рассыпались по полу.

Мо Жань не помнил, как выглядели те пельмени, были ли они круглые или приплюснутые, красивые или уродливые.

Он помнил только выражение лица Чу Ваньнина в тот момент. Учитель лишь взглянул на Мо Жаня и не произнес ни слова. С испачканными мукой щеками он казался совсем не похожим на себя, выглядел растерянно и глупо...

Мо Жань ожидал, что Чу Ваньнин рассердится, прямо-таки вспыхнет гневом, но тот так ничего и не сказал. Лишь нагнулся и один за другим собрал в кучку перепачканные пылью и грязью пельмени, а потом самолично выбросил их.

Что же Чу Ваньнин чувствовал тогда?

Мо Жань понятия не имел. Он даже никогда не задумывался об этом, не желал задумываться, да и, честно говоря, не смел.

Когда пельмени были готовы, снеговик отнес их на кухню поварам – на варку. Следуя традиции, Чу Ваньнин положил внутрь одного из пельменей медную монетку. Поверье гласило, что тому, кто съест пельмень с монеткой внутри, будет сопутствовать удача.

Очень скоро снеговик принес на деревянном подносе сваренные пельмени, приправленные уксусом и перцем.

– Попробуйте первым, учитель, – предложил Сюэ Мэн.

Чу Ваньнин не стал отказываться. Подцепив палочками пельмень, он положил его себе в тарелку, но прежде, чем съесть, поочередно взял с подноса еще три и разложил их по пиалам Сюэ Мэна, Мо Жаня и Ши Мэя.

– С Новым годом, – сухо поздравил Чу Ваньнин.

Ученики сперва обомлели, а потом их лица осветились улыбками.

– С Новым годом, учитель!

Это было и впрямь невероятное совпадение, но стоило Мо Жаню укусить первый же пельмень, как его зубы со стуком уперлись в медную монетку. Такого он совершенно не ожидал и едва не сломал об нее зуб.

Ши Мэй взглянул на его лицо, искаженное гримасой боли, и рассмеялся.

– А-Жань, тебя в новом году ждет невероятная удача!

– Ха, из него еще тот везунчик, – пробурчал Сюэ Мэн.

– Учитель, ну и метко же вы выбрали для меня пельмень! – воскликнул Мо Жань со слезами на глазах. – Первый же оказался с монеткой...

– И чем ты недоволен, если это к удаче? – поинтересовался Чу Ваньнин.

– На вкус он был как подбитая железом подошва! – пожаловался Мо Жань.

Чу Ваньнин не стал ничего на это отвечать.

Мо Жань потер щеку и глотнул чаю, который ему передал Ши Мэй. Когда боль в зубах немного утихла, он в шутку сказал:

– Ха-ха, учитель, вы что, запомнили, в какой именно пельмень положили монетку, а потом нарочно мне его дали?

– У тебя слишком богатое воображение, – холодно отрезал Чу Ваньнин, после чего опустил голову и приступил к еде, больше ни на кого не обращая внимания.

Возможно, Мо Жаню лишь показалось, но при теплом свете свечей он увидел, как лицо наставника будто бы слегка порозовело.

Когда все съели свои пельмени, повара принялись подавать роскошный ужин, и столы оказались быстро уставлены разнообразными мясными кушаньями.

Мало-помалу зал Мэнпо вновь наполнился веселым шумом. Сидевшие на почетных местах Сюэ Чжэнъюн с госпожой Ван раздали снеговикам пухлые красные конверты^[2] и велели разнести их по залу.

Один из снеговиков подскользнул к Чу Ваньнину и принялся стучаться о его колено, пристально глядя на него своими подвижными глазками-камешками.

– Что? И мне тоже? – слегка растерялся Чу Ваньнин.

Он взял и вскрыл конверт. Внутри оказался невероятно ценный подарок: листок сусального золота. Чу Ваньнин поднял голову, нерешительно взглянул на Сюэ Чжэнъюна и увидел, что этот простоватый мужчина смотрит на него с широкой улыбкой на устах. Глава поднял чарку с вином, показывая, что пьет за его благополучие.

«Как же это глупо», – подумал Чу Ваньнин.

И тем не менее он ощутил, что Сюэ Чжэнъюн и правда... правда...

Какое-то время Чу Ваньнин пристально смотрел на него, а затем не выдержал и улыбнулся в ответ, едва заметно приподняв уголки губ, после чего тоже поднял чарку, отдавая дань уважения главе, и залпом осушил ее.

Позднее золотой листок был разделен на равные части между учениками. Когда все выпили по несколько чарок, на сцене начались выступления, и атмосфера за их столом окончательно потеплела – главным образом потому, что трое озорников, кажется, перестали робеть в компании наставника.

Однако на Чу Ваньнина выпивка почти не действовала.

– Учитель, учитель, а хотите, я вам по ладони погадаю? – храбро предложил Сюэ Мэн, которому винные пары застили разум первому из всех.

Он схватил руку Чу Ваньнина, притянул ее поближе к глазам и принялся внимательно рассматривать. Если бы не выпитые три чарки вина, он бы никогда не осмелился вести себя так неуважительно, даже если бы кто-нибудь одолжил ему лишней храбрости.

– Линия жизни длинная, но прерывистая. Ваше здоровье, похоже, крепостью не отличается, – забубнил Сюэ Мэн. – Легко заболеваете.

– Весьма точно подмечено! – со смехом сказал Мо Жань.

Чу Ваньнин бросил на него косой взгляд.

– Безымянный палец длинный и тонкий. Учитель, вы могли бы легко разбогатеть... Три линии начинаются из одного места. Линия любви спускается к линии ума и упирается прямо в нее. Обычно это означает, что человек готов пожертвовать собой ради тех, кого любит...

Пару мгновений Сюэ Мэн оторопело глядел на ладонь Чу Ваньнина, а потом вдруг поднял голову и спросил:

– Это правда?

Чу Ваньнин весь позеленел и процедил в ответ:

– Сюэ Цзымин, тебе, видно, жить надоело.

Но захмелевший Сюэ Мэн, который уже перестал что-либо соображать, ответил Чу Ваньнину добродушной улыбкой, вновь опустил глаза на его ладонь и продолжил бормотать:

– А, вот, еще на линии любви, к тому же прямо под безымянным пальцем, есть округлость, по форме похожая на островок. Учитель, вы не очень хорошо понимаете других... А возможно, совсем их не понимаете...

Чу Ваньнин больше не мог этого выносить. Он с возмущением выдернул ладонь из пальцев Сюэ Мэна и сердито взмахнул рукавом, собираясь немедленно уйти.

Мо Жань хохотал так, что едва не помер. Схватившись за живот, он согнулся пополам и корчился бы, наверное, целый час, если бы не наткнулся на ледяной, суровый взгляд Чу Ваньнина. Тогда Мо Жань попытался унять хохот, и от стараний у него даже разболелись ребра.

– Что тебя так развеселило? – сердито спросил Чу Ваньнин. – Разве тут есть что-то смешное?

Вне себя от злости, он собрался уйти, но Сюэ Мэн намертво вцепился в его рукав. Мо Жаню вдруг резко расхотелось смеяться. Сюэ Мэн с осоловелым взглядом потянул Чу Ваньнина обратно и уперся головой ему в грудь, после чего обхватил руками его за пояс и доверительно потерся лбом о его одеяние.

– Учитель, – в нежном юношеском голосе промелькнули капризные нотки, – не уходите, давайте еще выпьем.

Чу Ваньнин выглядел так, будто вот-вот умрет от удушья.

– Сюэ Цзымин! А ну-ка, прекрати нести эту безобразную чушь! Немедленно отпусти меня!

В этот миг один из снеговиков со скрипом неожиданно скатился со сцены: оказывается, старейшина Таньлан уже закончил свой танец с мечом, и следующим, согласно установленному порядку, должен был выступить Чу Ваньнин.

Дело приняло дурной оборот – взгляды всех присутствующих разом устремились к Чу Ваньнину и Сюэ Мэну, который, напившись, настолько осмелел, что посмел нахально обнять старейшину Юйхэна за пояс и зарыться лицом ему в грудь. Все ученики были до крайности поражены этим зрелищем, некоторые даже выронили палочки, когда взглянули на стол в углу, где сидел Чу Ваньнин с учениками.

Старейшина Юйхэн хранил тяжелое молчание.

В какой-то момент неловкость ситуации достигла высшей степени. Старейшине Юйхэну, который не мог ни отодвинуться, ни уйти прочь, только и оставалось, что застыть на месте в объятиях Сюэ Мэна.

Внезапно Мо Жань нарушил долгую тишину сухим смешком и произнес:

– Ну ты даешь, Сюэ Мэн! Уже такой взрослый, а все капризничаешь, как дитя малое. – С этими словами он протянул руку к Сюэ Мэну и попытался оттащить его от Чу Ваньнина. – Давай, отодвинься, не виси на учителе.

Сюэ Мэн вовсе не собирался капризничать и «висеть» на учителе. Протрезвев и вспомнив об этом происшествии, он наверняка отвесил бы сам себе пару хороших оплеух. Однако сейчас он был настолько пьян, что Мо Жаню пришлось потратить немало времени и сил, чтобы наконец оторвать бедолагу от наставника.

– Присядь-ка. Скажи, сколько пальцев видишь?

Сюэ Мэн взглянул на вытянутый палец Мо Жаня, нахмурился и ответил:

– Три.

Ошарашенный Мо Жань промолчал.

Ши Мэй, не выдержав, разразился смехом, а потом решил поддразнить Сюэ Мэна:

– Скажи-ка, кто я такой?

– Ши Мэй, кто ж еще, – раздраженно отозвался Сюэ Мэн, закатив глаза.

Мо Жань решил присоединиться к веселью:

– А я тогда кто?

Сюэ Мэн некоторое время пристально разглядывал его, а потом выдал:

– Ты псина.

– Все-таки ты от меня когда-нибудь получишь, Сюэ Цзымин! – сердито буркнул Мо Жань.

Внезапно один из сидевших за соседним столом молодых людей, то ли страдающий от излишней храбрости, то ли тоже захмелевший, указал пальцем на Чу Ваньнина, расплылся в улыбке и громко спросил:

– Молодой господин, взгляните-ка туда и скажите, а это кто?

Сюэ Мэн не умел пить и теперь плохо себя контролировал, поэтому ему было сложно даже сидеть. Он рухнул грудью на столешницу, подпер щеку ладонью и, прищурившись, долго смотрел на Чу Ваньнина, пока остальные озадаченно молчали.

Пауза затягивалась. Когда все уже решили, что хмель, должно быть, окончательно одержал верх над Сюэ Мэном и тот вот-вот уснет, его лицо вдруг засияло радостью, он протянул руку, собираясь вновь схватить Чу Ваньнина за рукав.

– Братец-небожитель, – произнес он звонко и отчетливо. Остальные ученики лишились дара речи.

– Ха-ха-ха!..

Кто засмеялся первым, осталось загадкой, но остальные тут же присоединились, не в силах сдержаться. Каким бы страшным ни было лицо Чу Ваньнина в тот миг и каким бы жутким ни был его нрав, всех, как говорится, не переловишь. Ученики справедливо рассудили: несмотря на все свое недовольство, Чу Ваньнин точно не станет призывать Тяньвэнь и пытаться отхлестать ей всех до единого, так что зал Мэнпо мгновенно наполнился веселым смехом. Все присутствующие, продолжая наслаждаться вином и закусками, с жуликоватыми лицами сгрудились за столами и принялись перешептываться.

– Ха-ха, братец-небожитель.

– Старейшина Юйхэн так красив – и впрямь напоминает небожителя.

– А разве он не бессмертный небожитель? – спросил кто-то из учеников. – Признаюсь вам: я как-то тайком сложил в честь старейшины Юйхэна стих.

– Что-что? Стих? – переспросил кто-то. – Прочитай!

– «Легко расколол небеса он взмахом своих рукавов и светом весь мир озарил с высот белых горных снегов», – самодовольно продекламировал ученик.

– Ого-го, ну ты даешь! А когда ты его сочинил?

– Э-э-э... По правде говоря, на его занятии, посвященном волшебным завесам.

– Слушай, герой, да тебе смелости не занимать. Постарайся, чтобы старейшина Юйхэн ни в коем случае не узнал о том, что его вид на занятиях по завесам вызывает у тебя такой прилив поэтического вдохновения, иначе «братец-небожитель» просто-напросто тебя прикончит. Один его удар – и от тебя даже горстки пепла не останется!

– Ну и жестокий же ты!

– Хе-хе, просто правду сказал.

Лицо Чу Ваньнина сперва побледнело, потом позеленело, затем потемнело, но он в конце концов решил притвориться, будто совершенно спокоен и ничего не слышал.

Чу Ваньнин привык, что при виде него все испытывают благоговейный трепет и стараются держаться подальше, но сегодня в этом зале, наполненном праздничным, хмельным весельем, где ему пришлось столкнуться с игривостью и легкомыслием окружающих, он вдруг понял, что ничего не может сделать и ему остается лишь отступить, приняв поражение. Чу Ваньнин не представлял, как вести себя в подобной ситуации, а потому разумнее всего было облечься в невозмутимость, в ледяное спокойствие.

Однако уши цвета пурпурной зари предательски его выдавали.

Заметив это, Мо Жань поджал губы, ощутив, как у него в душе по неизвестной причине начинает клокотать досадная ревность.

Он знал о том, насколько красив Чу Ваньнин, но, как и все остальные, прекрасно понимал, что красота этого выдающегося, талантливого человека подобна острому лезвию заточенного клинка. Когда Чу Ваньнин не улыбался, он выглядел таким холодным, словно был сделан изо льда, поэтому никто не осмеливался даже попытаться сблизиться с ним.

В своей темной бестолковой голове Мо Жань представлял Чу Ваньнина как тарелку вкуснейшего, ароматного мяса. До тех пор пока эта тарелка лежала внутри грязного, помятого короба, единственным человеком в мире, кто мог открыть его и отведать спрятанное лакомство, был лишь он сам. Ему не приходилось беспокоиться о том, что кто-нибудь обнаружит это блюдо, разок попробует, а потом не сможет остановиться.

Однако нынешним вечером, когда тело согревало пламя жаровен, а душу – крепкое вино, слишком много чужих глаз смотрело на этот ранее никому не нужный короб.

Мо Жань вдруг начал нервничать. Ему захотелось вцепиться в короб и, как надоедливых мух, прогнать прочь всех, кто зарился на его еду.

В то же время он вдруг осознал, что в этой жизни мясное лакомство вовсе ему не принадлежит. Теперь его руки были заняты тарелкой восхитительных пельменей из тонкого, почти прозрачного теста, и он не успевал отгонять еще и волков, которые точили зубы на то самое мясо.

Ни Мо Жань, ни остальные ученики не ожидали, что Чу Ваньнин на самом деле последует примеру остальных старейшин и поднимется на сцену, чтобы сыграть для всех на гуцине. Ученики с восхищением смотрели на него, и кто-то прошептал:

– Поверить не могу, что старейшина Юйхэн умеет играть на гуцине...

– Да еще и играет так красиво – заслушаешься.

Мо Жань молча сидел на своем месте. Сюэ Мэн уже давно лежал на столе и спал, мерно посапывая. Мо Жань вытащил из его пальцев кувшинчик с вином и наполнил свою чашу. Он пил, слушал музыку, в задумчивости глядя на человека на сцене, и в его груди крепла тревога.

В прошлой жизни Чу Ваньнин никогда не выступал на новогодних пиршествах.

Очень, очень немногие имели возможность видеть, как он играет на гуцине.

Однажды, приблизительно в то же время года, Чу Ваньнин, которому Мо Жань запретил покидать пределы своего павильона, ощутил сердечную тоску. Увидев во дворе гуцинь из тунгового дерева, он опустился на землю рядом с ним и с закрытыми глазами коснулся струн.

Инструмент издавал протяжные, печальные, мелодичные звуки. Когда Мо Жань вернулся, он увидел во дворе возле гуциня Чу Ваньнина – благородного, возвышенного и умиротворенного.

Что же он тогда с ним сделал?

Ах да.

Он пинком отшвырнул гуцинь, схватив за грудки, поставил Чу Ваньнина на ноги и ударил его по лицу – его, холодного и прекрасного, как лунный свет. Тогда Мо Жанем руководило лишь чувство гадливости, мучения наставника его не волновали. Тогда он не думал и о том, что первые заморозки позади и зима уже вступила в свои права, а его учитель не переносил холода...

После того случая Чу Ваньнину потребовалось несколько долгих месяцев, чтобы восстановить здоровье, но излечить душу ему так и не удалось.

Мо Жань тогда мрачно сказал ему:

– Впредь, Чу Ваньнин, я строго-настрого запрещаю тебе играть на гуцине при посторонних. Знаешь ведь, что, когда играешь, выглядишь слишком... – Он сжал губы и замолк, не в силах подобрать слова.

Чу Ваньнин ничего не ответил. Его губы были мертвенно-бледны, а тонкие брови над опущенными веками сошлись суровым углом.

Мо Жань поднял руку и, поколебавшись, разгладил складку меж его нахмуренных бровей. Внешне Тасянь-цзюнь казался нежным и заботливым, но его голос по-прежнему звучал жестко и безжалостно:

– Если ослушаешься, этот достопочтенный возьмет цепь и прикует тебя к постели, чтобы ты не мог пошевелиться. А этот достопочтенный всегда держит слово.

Что же Чу Ваньнин тогда ему ответил?

Мо Жань глотнул еще вина и, разглядывая человека на сцене, с тоской попытался вспомнить. Кажется, он тогда ничего не сказал. А может, открыл глаза и ледяным тоном выплюнул одно лишь слово: «Убирайся».

Мо Жань не помнил точно.

В той жизни они с Чу Ваньнином были неразрывно связаны так долго, что многие воспоминания уже потеряли четкость.

Мо Жань закрыл глаза. Костяшки его пальцев побелели, а сердце сжалось.

Он был так глубоко погружен в воспоминания, что до его ушей не доносился ни праздничный шум, ни радостные голоса, ни спокойная умиротворяющая мелодия Чу Ваньнина.

В голове Мо Жаня звучал лишь холодный, почти безумный голос, который, будто огромный стервятник, взмахнул крыльями, вылетел из глубин его памяти и теперь без устали кружил над ним.

«В царстве мертвых слишком холодно. Чу Ваньнин, ты должен быть погребен вместе со мной. Да, ты – божество, луч света для других. Сюэ Мэн, Мэй Ханьсюэ, всякие простолюдины ждут, когда же ты озаришь их своим сиянием, о совершенномудрый наставник Чу, истинный святой», – сладко сказал тот голос и засмеялся.

Он смеялся и смеялся, а потом резко замолк и заговорил уже злым, резким тоном, словно дух, расколовшийся на две части.

«А как же я? Меня ты хоть раз озарил своим светом? Согрел меня? – гневно прогрохотал он. – От тебя у меня остались лишь шрамы по всему телу, совершенномудрый Чу Ваньнин! Ты хочешь стать для них путеводным огнем, но я назло заберу тебя с собой в могилу, чтобы ты освещал лишь мой хладный труп. Я желаю, чтобы ты сгнил вместе со мной! Ни в жизни, ни в смерти ты не сможешь быть себе господином...»

Воздух сотрясли громкие аплодисменты и одобрительные возгласы. Мо Жань резко распахнул веки, чувствуя, как по спине струится холодный пот.

Выступление уже закончилось, ученики радостно хлопали в ладоши. Бледный Мо Жань, у которого перед глазами все плыло, сидел среди них и глядел, как Чу Ваньнин медленно спускается со сцены с тунговым гуцинем в руках.

В тот миг ему впервые за эту новую жизнь вдруг все показалось нелепым, несуразным, а сам он из прошлой жизни предстал в собственных глазах полным безумцем.

На самом деле Чу Ваньнин вовсе не так уж плох... Но тогда почему он, Мо Жань, по-прежнему испытывает к наставнику неприязнь?

Крепкое вино вновь полилось в горло. Растерянный, измученный воспоминаниями юноша в конце концов захмелел и уснул.

Глава 58

Этот достопочтенный, похоже, слегка сбит с толку

На самом деле Мо Жань умел пить.

Однако в этот Новый год у него на сердце было неспокойно. Снедаемый тревогой, он, напротив, жаждал прикинуться беззаботным, поэтому не без охоты осушил целых пять кувшинчков «Лихуабая» – и окончательно потерял ясность мысли.

Когда Ши Мэй дотащил его до комнаты и уложил на постель, Мо Жань пошевелил губами, желая позвать его по имени.

В мире, однако, нет ничего сильнее старых привычек.

В прошлом долгие годы рядом с ним был вовсе не тот самый сокрытый в сердце лучик белого лунного света, а порядком поднадоевший комар-кровопийца.

Возможно, поэтому с его губ сорвалось имя человека, которого он, как ему казалось, сильно ненавидел.

– Чу Ваньнин... – неразборчиво пробормотал Мо Жань. – Ваньнин... Я...

Ши Мэй обомлел, а потом повернул голову и взглянул на застывшего в дверях Чу Ваньнина. Тот только что отнес в спальню Сюэ Мэна и сходил на кухню за миской бульона от похмелья, а когда шел мимо двери, случайно услышал бормотание Мо Жаня.

Ладно еще «Чу Ваньнин», но по имени, «Ваньнин»... Сперва Чу Ваньнин изумился было, но быстро уверил себя в том, что ослышался. В конце концов, Мо Жань всегда называл его только учителем.

Он невольно вспомнил, как однажды проснулся в павильоне Хунлянь рядом с Мо Жанем, который во сне отчетливо назвал его Ваньнином.

Может ли быть, что в сердце Мо Жаня все же осталось немного места для него?..

Однако Чу Ваньнин не стал додумывать эту мысль до конца, а тут же отбросил ее прочь.

Он всегда славился своей решительностью и прямотой, но в тот момент вдруг показался себе слабовольным трусом.

– Учитель... – Ши Мэй нерешительно взглянул на него, и в его светлых, невыразимо красивых глазах читалось подозрение. – Вы...

– М?

– Нет, ничего. Если вы останетесь с А-Жанем, то я... я, пожалуй, пойду.

– Погоди, – остановил его Чу Ваньнин.

– У вас есть для меня какие-то распоряжения, учитель?

– Вы уже завтра отправляетесь в Персиковый источник? – спросил Чу Ваньнин.

– Угу.

Какое-то время Чу Ваньнин молча стоял с ничего не выражающим лицом, а потом произнес:

– Ступай отдыхать. Когда покинете духовную школу, вы непременно должны будете заботиться друг о друге, а еще... – Он осекся, но затем все же добавил: – Возвращайтесь поскорее.

Ши Мэй ушел.

Чу Ваньнин с бесстрастным лицом приблизился к кровати, помог Мо Жаню сесть и стал ложку за ложкой вливать ему в рот отрезвляющий бульон.

Мо Жаню не понравился кисловатый привкус, и он почти все выплюнул, но малая доля выпитого все же помогла ему слегка протрезветь. Он открыл глаза, уставился на Чу Ваньнина сонным, полупьяным взглядом и пробормотал:

– Учитель?

– Ага. Я здесь.

– Ха-ха! – Мо Жань почему-то снова начал хохотать, отчего ямочки на его щеках обозначились еще четче. – Братец-небожитель.

Чу Ваньнин промолчал.

А Мо Жань лег обратно на постель и сразу уснул.

Чу Ваньнина тревожило, что его ученик может простудиться, поэтому он остался сидеть рядом и изредка поправлял на юноше одеяло.

А снаружи продолжалось веселье. Большинство учеников не спешили ложиться спать. Следуя новогодним традициям Нижнего царства, они собирались группками в комнатах, чтобы весело поболтать, поиграть в пайцзю^[3] или поупражняться в заклинаниях.

Вода в водяных часах, подвешенных у входа в павильон Даньсинь, почти вся вытекла, и это означало, что на смену старому году вот-вот придет новый. Ученики толпами повалили на улицу, начали взрывать хлопушки и пускать фейерверки. Ночное небо в тот же миг превратилось в настоящее море праздничных огней.

Доносящийся с улицы шум разбудил Мо Жаня.

Он открыл глаза и тут же схватился за пульсирующие виски. Повернув голову, Мо Жань заметил Чу Ваньнина, который сидел возле его постели. На красивом спокойном лице учителя не отражалось ровным счетом ничего.

Видя, что ученик проснулся, он лишь безразличным тоном отметил:

– Проснулся от шума, не так ли?

– Учитель...

Стряхнув с себя остатки сна, Мо Жань невольно вздрогнул.

Почему это рядом с ним сидит Чу Ваньнин?

А Ши Мэй где?

А еще Мо Жань искренне понадеялся, что не ляпнул во сне что-нибудь не то.

Обеспокоенный юноша украдкой взглянул на лицо Чу Ваньнина, но тот, к счастью, вел себя как обычно, и Мо Жань вздохнул с облегчением.

Снаружи беспрестанно грохотали хлопушки. Учитель и ученик с неловкостью глядели друг на друга.

– Пойдем смотреть на фейерверки? – предложил Чу Ваньнин.

– А где Ши Мэй? – спросил Мо Жань.

Они заговорили почти одновременно, и жалеть о сказанном было уже поздно.

Глаза Мо Жаня расширились от изумления, и он уставился на Чу Ваньнина таким взглядом, словно видел его впервые.

После долгого молчания Чу Ваньнин поднялся со стула с таким видом, будто ничего не произошло, и направился к двери. Толкнув створку, он обернулся к Мо Жаню и сказал:

– Все отмечают Новый год, так что он вряд ли ушел спать. Можешь сходить поискать его.

Ну разумеется. А чего еще он ожидал? Его нрав настолько плох, что, даже когда он собрал всю смелость, какая у него была, и пригласил Мо Жаня вместе полюбоваться на фейерверки, которые раскрываются в ночном небе огромными цветами, все, что он получил в ответ, – отказ.

Подумай он об этом раньше, даже рта бы не открыл. До чего стыдно.

Вернувшись в павильон Хунлянь, Чу Ваньнин надел теплый плащ и в одиночестве сел под цветущей круглый год красной яблоней, чтобы посмотреть на яркие фейерверки.

Окна ученических домов вдалеке светились мягким теплым светом, оттуда доносились громкий смех и радостные возгласы. И все это не имело к нему ни малейшего отношения.

Давно пора было к этому привыкнуть.

Однако по какой-то неясной причине сердце Чу Ваньнина сдавило тоской.

Должно быть, потому, что сегодня вечером он ощутил согревающий жар чужого веселья и возвращаться к холодному уединению было тяжело.

Он молча глядел на фейерверки, которые один за другим взлетали ввысь, расцветали одним-двумя бутонами и рассыпались тысячами искр. Где-то внизу весело гомонили люди, желали друг другу счастливого Нового года.

Чу Ваньнин привалился спиной к стволу и устало прикрыл глаза.

Он не знал, сколько так просидел. В какой-то момент он вдруг почувствовал, что кто-то ворвался за его волшебную завесу.

Сердце Чу Ваньнина дрогнуло, но он не решился открыть глаза. Вскоре он услышал чье-то частое дыхание, а потом различил звук знакомых шагов. Пришедший остановился невдалеке.

Затем юношеский голос неуверенно позвал:

– Учитель...

Чу Ваньнин молчал.

– Мы завтра уезжаем.

Ответа не было.

– И вернуться я смогу очень нескоро.

Ответа не было.

– Я подумал, что раз уж сегодня больше ничего особенного не ожидается, а завтра рано вставать, то Ши Мэй, наверное, уже лег спать.

Вновь раздался звук шагов. Юноша подошел ближе и остановился в нескольких чи от Чу Ваньнина.

– Так что, если вы все еще хотите, я... – продолжил Мо Жань, но окончание фразы потонуло в грохоте фейерверков.

Чу Ваньнин приоткрыл глаза, задрал голову и увидел, как фейерверки рассыпаются искрами в ночном небе, среди сверкающих звезд Млечного Пути. Красивый парень стоял прямо перед ним, и на его лице читалась жалость, смешанная со стыдом.

Чу Ваньнин молчал.

Он всегда был гордым и даже не удостаивал взглядом тех, кто пытался поговорить с ним из сочувствия. В тот миг, однако, Чу Ваньнин взглянул на Мо Жаня и вдруг понял, что не может произнести слов отказа.

Должно быть, крепкое вино помутило рассудок и ему.

В тот момент Чу Ваньнин с удивлением ощутил в груди не только давящую тоску, но и толику тепла.

– Садись, раз пришел, – в конце концов произнес он безразличным тоном. – Я посмотрю на фейерверки вместе с тобой.

Чу Ваньнин запрокинул голову, как будто равнодушно глядя в небеса, хотя его спрятанные в рукавах пальцы украдкой сжались от волнения. Он не решался даже взглянуть в сторону сидевшего рядом юноши, так что его взгляд был прикован лишь к огненным цветам, которые распускались в темной вышине, роняя на землю искры-лепестки.

– Все ли было хорошо в последнее время? – тихо спросил Чу Ваньнин.

– Ага, – отозвался Мо Жань. – Я познакомился с одним из младших учеников, он просто симпатяга. Я вам рассказывал о нем в письмах, учитель. А как ваша рана?

– Все в порядке. Не вини себя ни в чем.

Еще один сияющий бутон взлетел ввысь и с треском рассыпался разноцветными крапинками.

Яркие праздничные огни отражались на снегу, и ночью стало светло как днем. Воздух, наполненный грохотом хлопушек, пропах порохом, и все кругом заволокло прозрачным дымом. Чу Ваньнин с Мо Жанем продолжали сидеть под деревом. Наставник был неразговорчив, но Мо Жань все равно пытался найти слова, чтобы завязать беседу. Вскоре он почувствовал усталость и незаметно для себя провалился в сон.

Проснувшись утром, Мо Жань обнаружил, что по-прежнему находится под тем самым деревом, его голова лежит на коленях у Чу Ваньнина, а сам он, будто одеялом, накрыт мягким плотным плащом, подбитым лисьим мехом. Именно этот плащ искусной работы с пушистым меховым воротником спасал от холода его учителя.

Слегка растерявшийся Мо Жань поднял голову и увидел, что Чу Ваньнин крепко спит, прислонившись спиной к стволу. Его глаза были закрыты, а мягкие длинные ресницы слегка подрагивали в такт дыханию, будто крылья бабочки на ветру.

Они что, вчера вот так вот взяли и уснули под этим деревом?

Невероятно.

Помешанный на порядке Чу Ваньнин должен был вернуться в дом и лечь спать в свою постель, даже если бы он умирал от усталости. Разве стал бы он спать рядом с кем-то вповалку на улице, под деревом? А еще этот плащ с лисьим мехом...

Неужели Чу Ваньнин укрыл его своим плащом?

Мо Жань резко сел. Его черные как смоль волосы беспорядочно топорщились во все стороны, а широко распахнутые глаза с удивлением глядели на плащ, который, без сомнения, был накинут на него заботливой рукой. Юноша был совершенно обескуражен. Нельзя сказать, что вчера он так уж сильно напился. Пусть кое-что он помнил недостаточно отчетливо, но в общих чертах события новогоднего вечера себе представлял.

Он не забыл и то, как побежал к павильону Хунлянь с намерением встретить Новый год вместе с Чу Ваньнином, и это было его осознанное решение. Конечно, Мо Жань страшно ненавидел этого человека, но когда тот сказал: «Пойдем смотреть фейерверки?» – а потом молча повернулся спиной, опустил голову и, подавленный, побрел прочь...

Оказывается, и у него бывает тяжело на душе...

Мо Жань тогда подумал о том, что они нескоро увидятся вновь и в этой жизни его обида на учителя не так уж и глубока, а Чу Ваньнин ужасно одинок и с него, Мо Жаня, не убудет, если он иногда сможет составить ему компанию, например посидит с ним до рассвета, если понадобится.

И тогда Мо Жань взял и просто пришел вместе посмотреть на праздничное небо. Правда, сейчас, когда он размышлял о своем поступке, ему все сильнее казалось, что он повел себя несколько...

Поток его размышлений прервал проснувшийся наставник.

– Учитель, – промямлил Мо Жань.

– Хм... – Чу Ваньнин спросонья нахмурил брови и легонько потер виски. – Ты... еще не ушел?

– Я... я только проснулся.

Мо Жань подумал о том, что в последнее время всякий раз, когда он видел это холодное выражение на лице Чу Ваньнина, его хваленое красноречие тут же пропадало без следа, бойкий язык словно завязывался морским узлом, и он начинал запинаться.

Мо Жань на мгновение одеревенел, а потом вдруг вспомнил, что теплый плащ все еще на нем. Он торопливо сорвал его с себя и накинул на плечи учителю.

Чу Ваньнин, как обычно, с ног до головы был закутан в несколько слоев одежды, но на нем не было никакой теплой накидки, отчего на фоне снега он казался очень легко одетым.

От этой мысли движения Мо Жаня сделались нервными и суетливыми. Неуклюжая попытка справиться с завязками плаща привела к тому, что он впутал в узел собственные пальцы и растерянно замер.

Чу Ваньнин бросил на него короткий взгляд, распустил узел и сухо произнес:

– Я сам.

– Э-э... Конечно. Из... вините.

– Ничего страшного.

Мо Жань вскочил на ноги и, помявшись, сказал:

– Учитель, я пойду соберу вещи и позавтракаю, а потом отправлюсь в путь.

– Угу.

– Не желаете пойти позавтракать вместе со мной?

Тьфу! Едва Мо Жань это произнес, как тут же пожалел, что не может откусить себе язык и умереть на месте! Вот это он сглупил так сглупил. И на кой ляд он пригласил Чу Ваньнина вместе позавтракать?

Вероятно, Чу Ваньнин понял по лицу Мо Жаня, что тот жалеет о собственных словах, потому что, помедлив, ответил:

– Не стоит. Иди один.

Мо Жань смертельно боялся, что, оставшись с ним наедине еще хоть на миг, сказанет что-нибудь столь же потрясающее, поэтому поспешно отозвался:

– Тогда я это... пойду, наверное...

– Да-да, – кивнул наставник.

Чу Ваньнин с застывшим лицом посидел под деревом еще немного, затем оперся ладонью о ствол, медленно поднялся на ноги – и замер на месте.

Мо Жань проспал всю ночь, лежа на его ноге, как на подушке, поэтому она потеряла всякую чувствительность, и какое-то время Чу Ваньнин не мог сделать ни шагу.

Мрачный, он долго стоял под деревом в ожидании, пока восстановится кровообращение, после чего, подволакивая ногу, поковылял к дому.

Кроме того, Чу Ваньнин всю ночь провел на морозе. Пусть даже на земле под ветвями красной яблони не было снега, он все равно сильно замерз.

– Апчхи! – громко чихнул он. Глаза тут же покраснели и заслезились.

Чу Ваньнин прижал к носу платок и подумал про себя: «Проклятье... похоже... заболел...»

Вот вам и старейшина Юйхэн.

Он владел тремя видами божественного оружия и являлся величайшим из ныне живущих мастеров. Все духовные школы мира совершенствующихся чуть ли не передрались, пытаясь его заполучить. Стоило ему призвать к действию Тяньвэнь, как весь мир содрогался от ужаса, а люди бледнели, едва завидев вдалеке его белые одежды.

Чу Ваньнин, можно сказать, обладал самой большой мощью среди всех людей своего поколения.

К сожалению, даже у самых сильных и отважных есть слабые места. Чу Ваньнин плохо переносил холод. Стоило ему замерзнуть, как он тут же заболевал. По этой причине в тот день, когда трое его учеников должны были покинуть пик Сышэн, наставник Чу не только снова уменьшился, когда иссякло действие пилюли, но и ожидаемо начал чихать и истекать соплями.

В полдень того же дня, когда юйминь прибыли забрать учеников, перед ними предстали пышущие здоровьем Сюэ Мэн, Мо Жань и Ши Мэй, а также несчастный младший ученик Ся Сыни, который чихал не переставая.

Глава 59

Все, чего можно ожидать от этого достопочтенного

Ничего не поделаешь, несмотря на насморк младшего товарища, им нужно было отправляться в путь. Юйминь перенесли их на восток, к устью реки Янцзы. Там они вызвали волшебную лодку, погрузились на борт и неспешно двинулись вперед по морским волнам.

Той ночью Мо Жань впервые оказался свободен от учительского надзора и мог беспрепятственно общаться с Ши Мэем. Однако, что удивительно, он не так сильно обрадовался этому факту, как ожидал.

Сюэ Мэн с Ся Сыни уже спали. Мо Жань в одиночестве лежал на дощатом дне и, подложив руки под голову, смотрел на звезды.

Ши Мэй вышел из-под навеса, опустился рядом с Мо Жанем, и они стали болтать, покусывая вяленую рыбку, которую купили на берегу.

– А-Жань, раз уж мы отправились в Персиковый источник, то вряд ли успеем вернуться к состязанию в горах Линшань. Мне-то все равно, но что насчет вас с молодым господином? Вы оба такие сильные. Если упустишь возможность завоевать славу, не будешь потом жалеть?

Мо Жань повернул к нему голову и улыбнулся:

– А о чем тут жалеть? Слава, почет – все это преходяще. Зато совершенствование навыков в Персиковом источнике даст нам силы защищать тех, кто нам дорог. Что может быть важнее?

Счастливая улыбка озарила лицо Ши Мэя, и он с теплотой ответил:

– Если бы учитель знал, что ты так думаешь, он бы очень обрадовался.

– А ты? Ты рад?

– Конечно рад.

Морские волны плескались о деревянные борта, и лодка легонько раскачивалась из стороны в сторону.

Мо Жань лежал на боку и разглядывал Ши Мэя. Он хотел было что-то сказать, но так и не придумал, с чего начать, поэтому просто продолжал смотреть на него, погрузившись в свои мысли.

Ши Мэй почувствовал на себе его взгляд и обернулся.

– Что такое? – с улыбкой спросил он, заправив за ухо растрепанную бризом длинную прядь.

Мо Жань покраснел и тут же отвернулся.

– Ничего.

Но Ши Мэй все с той же улыбкой продолжал настаивать:

– Но мне показалось, что ты правда хочешь мне что-то сказать.

Мо Жань ощутил жар в груди. В какой-то миг он, кажется, и впрямь был готов высказать все, что скопилось у него на душе.

Но вдруг у него перед глазами неизвестно почему промелькнул белоснежный силуэт человека с худощавым лицом, который не очень-то любил улыбаться, всегда старался держаться подальше от других людей и выглядел очень одиноким.

Мо Жань вдруг почувствовал, что ему мешает говорить ком в горле.

Он вновь поднял голову и уставился на усыпанное звездами ночное небо.

Прошло немало времени, прежде чем Мо Жань наконец тихо произнес:

– Ши Мэй, ты правда очень дорог мне.

– Ага, я знаю. Ты мне тоже очень дорог.

– Знаешь что, – вновь заговорил Мо Жань, – мне как-то приснился кошмарный сон, и в нем ты... ты погиб, и я очень переживал.

– Какой же ты глупый, – засмеялся Ши Мэй.

– Я смогу тебя защитить, – твердо сказал Мо Жань.

– Хорошо, в таком случае я должен поблагодарить своего славного младшего соученика.

Сердце Мо Жаня дрогнуло. Не выдержав, он начал:

– Я...

– Ты хочешь сказать что-то еще? – весело спросил Ши Мэй.

Очередная волна с шумом ударилась о борт, и судно вновь закачалось.

Ши Мэй спокойно смотрел на Мо Жаня, ожидая, что тот закончит фразу.

Но тот закрыл глаза и сказал лишь:

– Нет, ничего. Уже ночь, становится холодно. Иди отдыхать.

Помолчав немного, Ши Мэй спросил:

– А ты что будешь делать?

Иногда Мо Жань и правда вел себя как дурак.

– А я... погляжу на звезды, подышу воздухом.

Какое-то время Ши Мэй сидел неподвижно, а потом улыбнулся и сказал:

– Ладно, тогда я пойду. Ты тоже не засиживайся.

С этими словами он развернулся и ушел.

Лодка бежала вперед по волнам, и казалось, будто облака в небесной выси плывут за ней вдогонку.

Лежавший на дне лодки парень старался, но все никак не мог взять в толк, где именно совершил ошибку. Он погрузился в серьезные размышления, пытаясь достать из глубин души свои истинные чувства. Размышлял он очень, очень долго, но на подобное ему и в самом деле не хватало ума. Небо из черного стало белесым, и начал заниматься рассвет, а у него по-прежнему не было ответов.

Когда Мо Жань пришел под навес, все еще спали. Он улегся на циновку и стал глядеть в узкое окошко. Перед его мысленным взором вновь замелькали образы Чу Ваньнина, который то стоял с закрытыми глазами и молчал, то пронзал его свирепым взглядом.

Разумеется, затем Мо Жань припомнил, как этот человек сладко спал, свернувшись калачиком на своей постели, беззащитный, одинокий, будто пробудившийся по весне цветок красной яблони, который никто не собирался срывать, потому что ветка, на которой он распустился, росла слишком высоко.

Если отбросить в сторону ненависть, в прошлой жизни Мо Жань был связан с Чу Ваньнином теснее, чем с кем бы то ни было на всем свете.

Совершенно не заботясь о том, хотел этого Чу Ваньнин или нет, Мо Жань отнял у него очень многое из того, что должно было случиться в его жизни впервые. К примеру, первую в жизни готовку, первые слезы.

Однако и Мо Жань тоже отдал Чу Ваньнину кое-что из «первого» в своей жизни, также не заботясь о том, хотел ли тот это принимать или нет. Учитель стал первым, кого он обманул, и первым, кому он захотел подарить цветок.

Первым, в ком Мо Жань разочаровался до глубины души. И первым, кто тронул его сердце.

Да, именно так.

Когда Мо Жань попал на пик Сышэн, первым, с кем он захотел подружиться, был вовсе не Ши Мэй, а Чу Ваньнин.

В тот день под цветущей красной яблоней он увидел молодого человека в белых одеждах, который всецело погрузился в медитацию и был прекрасен в своей сосредоточенности. С первого же взгляда Мо Жань понял, что его наставником должен быть именно этот человек и никто другой.

В какой же момент все вдруг так резко изменилось?

С каких пор Ши Мэй стал самым важным для него человеком, а учитель – самым ненавистным?..

В последние месяцы Мо Жань много об этом размышлял и пришел к выводу, что, пожалуй, все изменилось после того случая, когда Чу Ваньнин в наказание впервые отхлестал его своей ивовой лозой. Тогда он, совсем юнец, вернулся в свою комнату весь израненный и свернулся калачиком на постели. Глаза покраснели от слез, а горло сдавливали рыдания. Больше всего боли причиняли вовсе не раны на спине, а полное безразличия лицо учителя, когда он без капли жалости хлестал его, своего ученика, будто считал его не человеком, а бездомным псом.

Да, он тайком сорвал в лекарственном саду ветку красной яблони, но он же не знал, что та яблоня была очень ценной и что госпожа Ван потратила немало сил, ухаживая за ней, и целых пять лет с надеждой ждала, когда дерево зацветет.

Мо Жань знал лишь, что той лунной ночью вернулся домой и заметил на одной из веток цветок, словно выточенный из сверкающего нефрита, со светлыми лепестками, от которых исходил незатейливый аромат.

Тогда Мо Жань вскинул голову, немного полюбовался цветком, а потом вдруг вспомнил своего учителя. В тот же миг его сердце затрепетало и он, не успев даже задуматься над своими действиями, осторожно отломил веточку. Он двигался мягко и неспешно, боясь сбить с лепестков и тычинок капельки росы.

Сквозь завесу темных ресниц Мо Жань любовался залитым лунным светом цветком яблони в капельках ночной росы. Тогда он еще не знал, что теплые чувства, которые он в тот момент испытывал к Чу Ваньнину, были самыми чистыми и невинными из всех чувств, которые ему доведется когда-либо испытать, и ни десять, ни двадцать лет спустя, ни даже на пороге смерти он не почувствует ничего похожего.

Вручить цветок учителю Мо Жань не успел, потому что натолкнулся на Сюэ Мэна, который весьма некстати решил сходить в лекарственный сад и собрать для матушки трав.

Молодой господин ужасно разъярился и немедленно поволок Мо Жаня к учителю. Чу Ваньнин со свитком в руках обернулся и внимательно выслушал обвинения, после чего окинул Мо Жаня ледяным колючим взглядом и спросил, что тот может сказать в свое оправдание.

Мо Жань пролепетал:

– Я сорвал эту веточку, потому что хотел подарить ее...

Та самая ветка красной яблони все еще была зажата в его руке, и лепестки с застывшими на них капельками были невыразимо свежи и прекрасны.

Однако взгляд Чу Ваньнина был столь холоден, что бушующая в груди Мо Жаня лава стала остывать и цунь за цунем превращаться в камень.

Он так и не смог произнести короткое «вам».

Ему было слишком хорошо знакомо это чувство. До того, как Мо Жань попал на пик Сышэн, он обитал в веселом доме, снуя своим худеньким тельцем между певичками и их гостями. Там он каждый день ловил на себе такие же взгляды, как этот.

Полные презрения и пренебрежения...

Мо Жань тогда вздрогнул и почувствовал, как тело покрылось мурашками, хотя никакого холода он не ощущал.

Неужели учитель тоже его презирает?

Когда Чу Ваньнин холодным тоном задал ему вопрос, Мо Жаню показалось, будто сердце у него обрастает льдом.

Он опустил голову и глухо проговорил:

– Мне... нечего сказать.

И тем самым вынес себе приговор.

За сорванный цветок яблони Чу Ваньнин наказал Мо Жаня сорока ударами лозой и безжалостно разбил на части все добрые чувства, которые ученик испытывал к своему учителю.

Возможно, если бы Мо Жань тогда все-таки объяснился, если бы Чу Ваньнин настоял на ответе, все сложилось бы совсем иначе и учитель с учеником не сделали бы тот первый шаг к неотвратимой катастрофе.

Не так уж и много было этих «если бы».

И именно в тот поворотный момент рядом с ним оказался мягкий и добрый Ши Мэй.

Вернувшись от Чу Ваньнина, Мо Жань не пошел ужинать, а просто лег на кровать и сжался в комок, даже не зажег лампу.

Ши Мэй толкнул дверь, вошел в комнату и увидел в сумраке его неподвижно лежащую фигуру. Он тихо поставил на стол тарелку с пельменями, политыми перечным маслом, подошел к кровати и позвал:

– А-Жань?

Мо Жань даже не обернулся. Не отрывая от стены взгляда налитых кровью глаз, он хрипло рявкнул:

– Уходи!

– Но я принес тебе...

– Уходи, я сказал.

– А-Жань, не надо так.

Молчание.

– У учителя тяжелый нрав, но ты со временем привыкнешь и перестанешь обращать на это внимание. Давай, поднимайся с постели и поешь.

Но Мо Жань был тем еще упертым ослом: если он чего-то не хотел, и десять лошадей не смогли бы сдвинуть его с места.

– Не буду, я не голоден.

– Ты все равно должен хоть что-то закинуть в желудок. Если не будешь есть и учитель узнает, он непременно рассе...

Не успел он договорить, как Мо Жань рывком сел на постели. Его ресницы подрагивали, а в глубине глаз за пеленой навернувшихся слез горели обида и гнев.

– Рассердится? И на что же на этот раз? Мой рот находится на моем собственном лице, так разве его должно волновать, ем я или нет? На самом деле он вообще не хотел брать меня в ученики, так что ему же будет лучше, если я умру от голода и перестану создавать ему проблемы. То-то он обрадуется!

Пораженный Ши Мэй молчал.

Он даже не предполагал, что своими словами ткнет в больное место Мо Жаня. Какое-то время Ши Мэй лишь растерянно смотрел на своего младшего соученика застывшим взглядом.

Прошло немало времени, прежде чем Мо Жань чуть успокоился. Он низко опустил голову, и плотная завеса длинных волос закрыла половину его лица.

– Прости меня, – сказал Мо Жань.

Ши Мэй не мог видеть его лицо, но заметил, что его плечи трясутся от сдерживаемых чувств, пальцы сжались в кулаки, а на тыльной стороне ладоней вздулись зеленоватые вены.

Молодой юноша, он все-таки был еще слишком чувствителен. Какое-то время Мо Жань еще терпел, но в конце концов не выдержал, обнял себя за колени, спрятав в них лицо, и заплакал. В его хриплых резких всхлипах сквозили ярость, растерянность и неподдельное страдание.

Мо Жань рыдал навзрыд, во весь голос, и всхлипы перемежались отрывистыми словами, которые он повторял снова и снова:

– Я просто хочу иметь дом... семью... Все эти годы я правда... правда хотел лишь найти дом... Почему меня презирают?.. Почему так на меня смотрят?.. Почему, почему вы все так меня презираете?..

Он плакал очень долго, а Ши Мэй все это время сидел рядом.

Дождавшись, когда слезы Мо Жаня иссякли, Ши Мэй протянул ему белоснежный носовой платок, а потом взял со стола тарелку с уже остывшими пельменями.

– Больше ни слова про голодную смерть, не говори глупостей, – мягко сказал Ши Мэй. – С тех пор как ты появился на пике Сышэн и поклонился наставнику Чу как своему учителю, ты стал для меня младшим братом по духу. Я тоже сирота, так что, если хочешь, можешь считать меня своей семьей. Давай-ка поешь.

Мо Жань промолчал.

– Эти пельмени я слепил сам. Даже если ты не собираешься оказывать любезность учителю, меня-то ты не обидишь отказом, правда же? – Губы Ши Мэя изогнулись в легкой улыбке, когда он выловил пухлый, почти прозрачный пельмешек и поднес ложку ко рту Мо Жаня. – Вот, попробуй.

Мо Жань широко раскрыл красные, полные слез глаза, коротко взглянул на Ши Мэя, а потом открыл рот и позволил этому доброму юноше покормить себя.

Пельмени остыли и размокли. Конечно, их надо было съесть гораздо раньше.

Однако та тарелка пельменей, принесенная с далекой кухни именно для него, и сочувственный взгляд Ши Мэя, в котором сиял отблеск свечного пламени, тогда запечатлелись в его сердце навеки.

И этот образ всегда оставался в его памяти, что в той жизни, что в этой.

Наверное, именно с того вечера его ненависть к учителю лишь крепла. И именно с того дня он начал глубоко верить в то, что Ши Мэй был самым важным человеком в его жизни.

В конце концов, все люди жаждут тепла.

Что уж говорить о промерзшем до костей бездомном псе, который начинал трястись от страха, увидев соль, потому что она похожа на снег, а снег – это суровая зима, которой он всегда боялся.

Может, со стороны Тасянь-цзюнь и казался всемогущим, но от самого себя не убежишь.

На самом деле он и впрямь был всего лишь бездомным псом, что скитался по улицам в поисках пристанища, где смог бы свернуться клубком, где смог бы остаться жить. Он долго искал свой дом, но так и не нашел.

Может, поэтому ему до смешного легко было решать, кого любить, а кого ненавидеть.

Того, кто бил его, он ненавидел.

Того, кто давал ему миску супа, он любил.

И это все, чего от него можно было ожидать.

Глава 60

Этот достопочтенный раскрыл одну тайну

Благодаря волшебству юйминь лодка двигалась сама собой, и очень быстро, так что на рассвете следующего дня они добрались до гавани в Янчжоу, где их уже ждали божественные посланцы с приготовленными для гостей превосходными скакунами.

Покинув лодку, путники сошли на пристань и отправились завтракать, а юйминь, которым не требовалась пища, расселись у переправы, закрыли глаза и стали отдыхать. Только-только начало светать, улицы еще не успели заполниться торговцами и прохожими, зато лодочники уже давно были на ногах и, собравшись группками, ели кашу и теплые булочки маньтоу, время от времени с любопытством поглядывая в сторону новоприбывших.

Крепко сбитые мужики в грубых рубахах с короткими рукавами, громко прихлебывая, уплетали кашу и болтали. Обрывки их разговоров долетали до ушей Мо Жаня.

– Ого, а я узнаю их одежду. Эти люди точно из Нижнего царства.

– С чего ты так решил? Нижнее царство очень далеко отсюда, да и с нашими духовными школами тамошние заклинатели редко связываются.

– А ты глянь на знак у них на наручах. По-моему, такой же, как на «ночных стражах», разве нет?

– Ты про тех деревянных воинов, которые отгоняют злых духов?

Один из лодочников бросил короткий взгляд на рукав Сюэ Мэна, с громким хрустом прожевал соленья и в изумлении воскликнул:

– Ой-ой, и правда! А кто, говоришь, этих «ночных стражей» делает?

– Я слыхал, что старейшина Юйхэн с пика Сышэн.

– И что за человек этот старейшина Юйхэн? Такой же сильный, как глава Цзян нашей местной школы Гуюэе?

– Хе-хе, этого я не знаю. Кто их разберет, этих бессмертных мастеров...

Лодочники говорили на местном диалекте, поэтому Мо Жань с товарищами почти ничего не понимали, но Чу Ваньнин сумел уловить суть их беседы. Из их болтовни он узнал, что его «ночные стражи» успешно вписались в мир простых людей, и невольно почувствовал облегчение, осознав, что не зря потратил на их создание столько сил. Он решил по возвращении изготовить побольше разных легких и удобных механизмов, чтобы еще больше помочь людям.

После завтрака они всей компанией оседлали коней и двинулись в путь. Не прошло и двух страж, как они добрались до горы Цзюхуашань^[4]. Над горизонтом висело только что взошедшее зимнее солнце, и его яркие лучи тысячами золотых нитей падали на заснеженные вершины горной цепи, отчего казалось, будто они подернуты сверкающей газовой вуалью, колышущейся на ветру. Предгорья покрывал лес из вечнозеленых морозостойких сосен и древних кипарисов, которые походили на смеживших веки бессмертных отшельников, что безмолвно стоят, свесив до земли длинные рукава.

Вершину горы Цзюхуашань обычные люди звали «нечеловеческим местом», притом не без оснований.

У ее подножия одна из юйминь трижды свистнула. На ее зов откуда-то из-за белоснежных пиков явился проворный щегол с красивым густым оперением и полетел вперед, ведя путешественников за собой. Они долго шли на запад, пока не оказались у завесы стремительного, бурного водопада.

– Прошу, господа бессмертные, отойдите немного назад.

Главная среди юйминь вышла вперед, сложила пять пальцев щепотью и нараспев произнесла какое-то заклинание, после чего быстро сложила губы трубочкой и легонько дунула на свои пальцы. Откуда ни возьмись появился огромный огненный дракон, который взмыл ввысь, а затем устремился к водопаду и, влетев прямо в его струи, разделил водную завесу пополам!

Юйминь обернулась и сказала с очаровательной улыбкой:

– Прошу, господа, проходите, Персиковый источник ждет вас.

Вслед за остальными юйминь путники прошли сквозь волшебную завесу водопада, и их взглядам открылся залитый розоватым светом бескрайний простор. Персиковый источник был обителью бессмертных и не имел ничего общего с миром совершенствующихся. Пусть он и не мог сравниться с настоящим царством бессмертных, а с чертогами небожителей и подавно, все его пространство было густо пропитано духовной энергией. А пейзажи скрытого внутри горы Персикового источника словно сошли с живописных свитков: изящные и утонченные, будто набросанные тушью на шелке. Пройдя немного вперед по тропе, гости обнаружили, что не могут понять, какое именно время года царит внутри этой обители.

Путники продолжали следовать за провожатыми. Сперва они пересекли дикую пустошь и увидели бурный поток, по берегам которого громко кричали обезьяны; затем добрались до городских окраин с их перекрестками дорог и пшеничными полями. Наконец путешественники дошли и до города, где увидели аккуратные домики с высокими загнутыми крышами.

Центральные районы Персикового источника поражали своими размерами и великолепием. Этот город с высокими крепостными стенами почти ничем не отличался от любого процветающего города в человеческом мире, за исключением того, что здесь опавшие лепестки танцевали в воздухе вместе со снежинками, птицы с оперением цвета нефрита парили в небе вместе со священными журавлями, а представители народа юйминь, все как один высокие и красивые, напоминали сошедших со свитков несравненных небожителей.

Новоприбывшие гости с радостью любовались прекрасными видами, однако после диковинных пейзажей озера Цзиньчэн здешняя утонченная красота не вызывала у них особенно сильного удивления.

У дорожной развилки, возле огромного дерева, чьи ветви, казалось, упирались в небеса, их встретила юйминь в роскошном белом одеянии, расшитом золотыми фениксами. Огненная метка на ее лбу была глубже, чем у других юйминь, что свидетельствовало о значительном превосходстве ее силы.

Посланница, что указывала дорогу, подвела гостей прямо к ней, после чего опустилась на колени и, поклонившись, сказала:

– Верховная правительница, четверо бессмертных с пика Сышэн прибыли.

– Благодарю, ты хорошо потрудилась. Ступай.

– Слушаюсь.

Пышно одетая юйминь улыбнулась и звонким, чистым, как у поющего феникса, голосом произнесла:

– Меня зовут Восемнадцатая, и благодаря милости моего рода я имею честь быть верховной правительницей Персикового источника. Для нас большая радость, что вы решили совершенствовать свои духовные способности в нашей скромной обители. Прошу вас проявить великодушие, господа бессмертные: если во время пребывания здесь у вас появятся какие-либо жалобы или пожелания, будьте так любезны, не премините нам их изложить.

Она была столь изумительно красива и говорила так учтиво, что невозможно было не почувствовать к ней расположение.

Сюэ Мэн ненавидел мужчин, которые были красивее его, но, разумеется, не имел ничего против прелестных девушек, так как находился как раз в том возрасте, когда юноши начинают заглядываться на девиц, по красоте сравнимых с нежными прекрасными цветами. А посему он тут же с улыбкой сказал:

– Вы очень любезны, госпожа верховная правительница. Однако ваше имя, Восемнадцатая, и впрямь звучит немного странно. Возможно, вы назовете нам свою фамилию?

– У меня нет фамилии, – мягко ответила Восемнадцатая. – Зовите меня просто Восемнадцатая.

– Раз вас зовут Восемнадцатая, – захихикал Мо Жань, – выходит, где-то есть и Семнадцатая?

Он сказал это в шутку, но не ожидал, что Восемнадцатая расплывется в улыбке и ответит:

– Юный бессмертный весьма сообразителен. Семнадцатая – имя моей старшей сестры.

Мо Жань озадаченно умолк.

– Мы, юйминь, рождаемся из перьев, что роняет на землю божество Чжуцюэ, – пояснила Восемнадцатая. – Пока мы еще недостаточно духовно развиты, мы живем в телах красноногих ибисов. Первой, кто смог принять человеческий облик, была Верховная бессмертная из моего рода. Остальные юйминь получают имена согласно порядку, в котором принимают форму человека: Первая, Вторая... Я была восемнадцатой, поэтому меня зовут Восемнадцатая.

Услышанное поразило Мо Жаня. Он-то думал, что только Сюэ Чжэнъюн хуже всех на свете выбирает имена, а оказывается, здешние обитатели с легкостью его перещеголяли.

Затем Восемнадцатая огорошила его еще одной новостью.

– Теперь поговорим о делах. Вы, господа бессмертные, только-только изволили прибыть в Персиковый источник, поэтому пока не знаете, как у нас проходит обучение, – сказала она. – Ваш мир совершенствующихся уже сотни лет как разделен между разнообразными духовными школами, но у нас все устроено иначе. Мы, юйминь, исстари разделяли духовное развитие на три пути: путь защиты, путь нападения и путь исцеления. Духовное совершенствование каждого из вас также будет проходить в соответствии с одним из этих трех путей.

– Это прекрасно, – улыбнулся Мо Жань.

Восемнадцатая кивнула ему.

– Благодарю вас за похвалу, юный бессмертный. Однако, насколько мне известно, ученикам из духовной школы Гуюэе, которые прибыли к нам несколько дней назад, такой подход пришелся не по вкусу.

– Но ведь эти три пути, обозначенные словами «защита», «нападение» и «исцеление», просто и понятно передают суть духовного развития. Разве это не замечательно? – удивился Мо Жань. – Что же им не понравилось?

– Дело в том, что один из юных господ бессмертных школы Гуюэе, принадлежащий к пути защиты, привык учиться рука об руку вместе со своими товарищами, а его старшая соученица принадлежит к пути нападения, поэтому обязана жить и тренироваться вместе с совершенствующимися того же пути, – объяснила Восемнадцатая. – Я не очень хорошо разбираюсь в людских чувствах, но даже я заметила, что тот юный бессмертный не желал разлучаться со своей старшей соученицей.

– Ха-ха, ну и что тут?.. – Мо Жань засмеялся было, но вдумался в смысл ее слов и широко распахнул удивленные глаза. – Погодите-ка, что вы только что сказали? Люди, следующие разными путями духовного совершенствования, должны не только раздельно тренироваться, но и жить раздельно?

Восемнадцатая явно не поняла, почему юноша вдруг изменился в лице, и с недоумением ответила:

– Да, все верно.

Мо Жань промолчал, но его посеревшее лицо выдавало огорчение яснее любых слов.

Это что, шутка такая?

Полстражи спустя Мо Жань, которому так и не удалось убедить Восемнадцатую сделать для них исключение, стоял в светлом и просторном дворике, с четырех сторон окруженном зданиями, и, мрачный, молча смотрел в никуда застывшим взглядом.

Так как они втроем с Сюэ Мэном и Ся Сыни принадлежали к пути нападения, им предстояло обитать в восточной части Персикового источника – в большом районе, предоставленном всем совершенствующимся, кому предстояло заниматься духовными практиками в соответствии с путем нападения. Одно только поместье с двориком и четырьмя домами, где их поселили, насчитывало больше двадцати комнат. Помимо жилых строений, в восточной части города также имелись скалы, озера, широкие улицы и шумные рынки, похожие на те, что можно встретить в мире смертных. Вероятно, юйминь понимали, что подобная планировка поможет гостям Персикового источника справиться с тоской по дому, ведь им предстояло задержаться здесь надолго.

Ши Мэя определили на путь исцеления и отправили в южную часть Персикового источника, которая находилась довольно далеко от восточной. Кроме того, районы друг от друга отделяла волшебная завеса, через которую можно было пройти, лишь имея особую дощечку с разрешением. Получалось, что, хоть Мо Жань с Ши Мэем и жили в Персиковом источнике вместе, видеться они могли лишь на ежедневных тренировках для совершенствующихся трех путей, где постигались основы духовных практик народа юйминь.

И это было еще не самое худшее.

Мо Жань резко поднял глаза, сквозь густые ресницы взглянул на Сюэ Мэна, который нарезал круги по двору с явным намерением выбрать себе самое лучшее жилище, и у него на висках невольно вздулись вены.

Сюэ Мэн...

Просто прекрасно, с этого дня ему придется жить рядом с Сюэ Мэном и видеть его каждый день! Похоже, в ближайшем будущем ему предстоит сполна прочувствовать глубину таких горестей из списка Восьми страданий^[5] как разлука с дорогим человеком и встреча с ненавистным...

Отбирая совершенствующихся для обучения, юйминь начали с Верхнего царства и закончили Нижним, поэтому пик Сышэн был последним пунктом их миссионерского маршрута, а значит, представители других духовных школ прибыли гораздо раньше. Сюэ Мэн очень быстро обнаружил, что одно из строений в их маленьком поместье уже кем-то занято.

– Интересно, кто там поселился? – спросил Сюэ Мэн, разглядывая чей-то тюфяк, вывешенный для просушки посреди двора.

– Кто это, не так важно, – заметил Мо Жань. – Главное, он точно не сквалыга какой-нибудь.

– Что ты имеешь в виду?

Мо Жань принялся объяснять:

– Вот смотри... Какой дом ты выбрал для себя?

– А тебе-то что? – настороженно ответил Сюэ Мэн. – Я уже присмотрел для себя вон тот, фасадом на юг. Если вздумаешь попытаться отнять его, то я тебе...

Он не успел придумать, что именно сделает с Мо Жанем в этом случае, – тот уже со смешком перебил его:

– Я не люблю слишком большие помещения и не собираюсь его у тебя отнимать. Но меня вот что интересует: если бы вон тот дом... – Мо Жань кивнул на здание, в котором уже кто-то поселился, – еще был свободен, ты бы стал там жить?

Сюэ Мэн обвел взглядом убогую тростниковую лачугу, потом вновь посмотрел на Мо Жаня и ответил:

– Ты меня совсем за дурака держишь? Разумеется нет.

– Поэтому я и сказал, что тот человек точно не сквалыга, – засмеялся Мо Жань. – Когда он сюда пришел, все четыре дома были свободны, но вместо самого лучшего он выбрал низенькую лачугу. Этот человек наверняка отличается скромностью и благородством. Если, конечно, он не полный болван.

Сюэ Мэн растерянно молчал.

Объяснение Мо Жаня звучало совсем недурно, но Сюэ Мэн не мог отделаться от ощущения, что ему с улыбочкой вонзили нож в спину. Если того человека следует считать скромным и благородным, потому что он выбрал убогую лачугу вместо хорошего жилища, то получается, что сам Сюэ Мэн – не кто иной, как малодушное ничтожество и вонючий жлоб?

Мо Жань, однако, даже не упомянул имя Сюэ Мэна, поэтому нельзя сказать, что тот открыто облил его грязью, но и спустить такое молодой господин Сюэ тоже не мог, поэтому впал в замешательство и весь покраснел.

– Как бы то ни было... я привык жить в домах получше, а не в полуразрушенных хибарах, – сдержанно произнес Сюэ Мэн, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. – Если кто-то жаждет побыть образцом скромности, на здоровье, пусть ютится там. Мне не жалко.

С этими словами он развернулся и ушел, пылая возмущением.

Так четыре совершенно непохожих дома в маленьком дворе обрели жильцов.

Сюэ Мэн выбрал дом с северной стороны, самый добротный из всех, с побеленными стенами, черной черепицей и позолоченной притолокой. Мо Жань занял дом с западной стороны, стены у него были выложены из камня, а у входа росло пышное персиковое дерево в цвету. Чу Ваньнин же поселился в восточном домике, чьи бамбуковые стены по вечерам, облитые светом закатного солнца, блестели, будто нефритовые.

С южной же стороны, в скромной низенькой лачуге с тростниковой крышей, жил тот самый «образец скромности», которого они еще ни разу не видели.

Лихорадка у Чу Ваньнина до сих пор не прошла. Из-за сильного головокружения он почти сразу ушел отдыхать в свой бамбуковый домик. Сюэ Мэн какое-то время посидел с ним, но младший ученик Ся был не из тех, кто любит капризничать, ластиться к взрослым или слушать сказки. Он просто-напросто лег на постель, молча завернулся в одеяло, став похожим на маленький цзунцзы^[6] и уснул. Сюэ Мэн еще немного поторчал возле его кровати, но быстро заскучал, хлопнул себя по ляжкам и ушел.

Мо Жань тем временем вытащил во двор стул, уселся на него, повыше подняв ноги, закинул руки за голову и принялся с умиротворением любоваться закатом, рассеивающим вокруг золотистые отсветы.

Завидев вышедшего на порог Сюэ Мэна, Мо Жань спросил:

– Братец Ся уже спит?

– Ага.

– Жар спал?

– Если тебя так волнует его самочувствие, сходи и сам проверь.

Мо Жань со смешком ответил:

– Боюсь, мальчонка еще недостаточно крепко уснул и я разбужу его своим неуклюжим топотом.

Сюэ Мэн покосился на него и отметил:

– А ты, оказывается, способен признавать свои недостатки, вот это новость. Я-то думал, ты только и умеешь, как кошечки да собачки моей матушки, валяться во дворе в теньке и бездельничать.

– Ха-ха, а с чего ты взял, что я тут бездельничал? – со смехом отозвался Мо Жань и поднял на него глаза, вертя в пальцах цветок персика. – Сидя здесь и отдыхая, я между делом раскрыл одну потрясающую тайну.

По лицу Сюэ Мэна было видно, что он не хотел задавать Мо Жаню никаких вопросов, но ему все же стало любопытно.

Он долго терпел, сохраняя на лице каменное выражение, но потом, старательно делая вид, будто ему не так уж и интересно, все же спросил шепотом:

– Что за тайна?

Мо Жань поманил его рукой и с хитрым прищуром ответил:

– Подойди поближе, я тебе тихонько на ушко расскажу.

Сюэ Мэн неохотно подошел и по-простому наклонился к нему, позабыв о своем высоком положении.

Мо Жань приблизился к его уху и, хихикнув, прошептал:

– Хе-хе, попался, дурачок Мэнмэн.

Глаза Сюэ Мэна резко округлились. В ярости он схватил Мо Жаня за ворот и заорал:

– Ты мне наврал? Сколько тебе лет, дитятко?!

– Да где же я тебе наврал? – захохотал Мо Жань. – Я и впрямь раскрыл одну тайну, но не имею никакого желания тебе о ней рассказывать.

– Если я еще хоть раз поверю тебе, то разрешаю считать меня дураком! – огрызнулся Сюэ Мэн, нахмурив черные брови.

Юноши начали переругиваться, обиженно выпятив подбородки, и их перепалка все больше напоминала драку дворового пса с петухом. Мо Жань собирался со смехом сказать еще что-то обидное и сильнее распалить противника, но тут сзади раздалось чье-то слегка недоуменное «Хм!», а затем незнакомый голос произнес:

– Вы двое – из новоприбывших?

Голос звучал гораздо чище и звонче, чем у любого юноши.

Мо Жань с Сюэ Мэном разом обернулись и в алых отсветах заката увидели одетого в боевой костюм молодого человека. Полы его цзиньчжуана легонько колыхались на ветру.

Молодой человек обладал такими четкими чертами, словно они были вырезаны на его мужественном, одухотворенном лице резцом неведомого мастера. Его кожа была светлого медового оттенка, брови – черными как смоль. Блестящие темные волосы скреплял высокий венец. Юношу нельзя было назвать высоким и крепко сбитым – напротив, его изящно сложенная фигура своей стройностью могла поспорить с горными соснами или кипарисами. Особенно восхищали его прямые, как стрела, длинные ноги. Обтянутые облегающими черными штанами, они выглядели стройными и сильными, отчего их обладатель казался еще более бравым на вид.

Мо Жань вмиг изменился в лице. Ему показалось, будто перед его глазами промелькнула кровавая картина одного из самых жестоких преступлений, которые он когда-либо совершал в прошлой жизни.

Он будто вновь увидел силуэт человека, стоявшего на коленях посреди залитого кровью поля битвы. Его пробитая насквозь лопатка кровоточила, с половины лица была безжалостно содрана плоть, однако он все равно предпочитал умереть, но не покориться.

Сердце Мо Жаня вздрогнуло, и словно лист упал на зеркальную гладь озера его души. Трудно описать, что именно за чувство испытал он в тот миг.

Если в прошлой жизни и существовали люди, которыми он восхищался, то стоящий сейчас перед ним человек точно был одним из них.

Выходит, этот совершенствующийся из духовной школы Жуфэн, что живет рядом с ними, и есть тот бесстрашный воин... Неужели это и правда он?

Глава 61

Этот достопочтенный... очень хороший?

Братья тотчас прекратили ссориться и поднялись на ноги.

Стоящий перед ним молодой человек выглядел таким серьезным и исполненным достоинства, что Сюэ Мэн на миг остолбенел, но затем очнулся и кивнул.

– Ага, все верно. А ты кто такой?

Он с детства привык своевольничать. Госпожа Ван неустанно пыталась учить сына правилам поведения в приличном обществе, но все наставления влетали ему в одно ухо и вылетали из другого. Поэтому неудивительно, что Сюэ Мэн допустил сразу две серьезные ошибки: разговаривая с незнакомцем, он, во-первых, не использовал учтивого обращения, а во-вторых, потребовал от него представиться, хотя, согласно этикету, должен был первым назвать свое имя. И то и то другое считалось грубым нарушением правил вежливости.

Однако Мо Жаню было прекрасно известно, что стоящий перед ними человек никогда бы не опустился до уровня Сюэ Мэна и не стал на него злиться. В конце концов, это был...

– Ваш покорный слуга – ученик духовной школы Жуфэн, Е Ванси.

Молодой человек действительно не разозлился и оставался совершенно спокоен. Под его черными бровями вразлет сверкнули проницательные глаза, такие яркие и блестящие, словно в их глубине плескался звездный свет.

– Могу ли я осмелиться спросить, как зовут вас, уважаемые?

– Е Ванси? – пробормотал Сюэ Мэн, наморщив лоб. – Никогда о таком не слышал. Значит, никакой славы не снискал.

Он произнес эти слова совсем негромко, но в то же время так, что его собеседник, имея неплохой слух, непременно бы его услышал. Мо Жань легонько дернул Сюэ Мэна за рукав, призывая вести себя сдержаннее, затем едва заметно улыбнулся, пытаясь скрыть мелькнувшие в глазах чувства – в этом ему помогали и сгустившиеся сумерки, – и сказал:

– Ваш покорный слуга – ученик духовной школы пика Сышэн по имени Мо Жань. А это Сюэ Мэн, мой невежественный младший брат.

Сюэ Мэн вырвал рукав из пальцев Мо Жаня и злобно уставился на него.

– Не трогай меня! Какой еще младший брат?

– Ох, Сюэ Мэн, ну что с тобой прикажешь делать... – Мо Жань тяжело вздохнул, перевел взгляд обратно на Е Ванси и с улыбкой сказал ему: – Прошу, простите моего непослушного брата. Мне ужасно неловко перед вами, уважаемый Е.

Мо Жань вовсе неспроста так резко изменил своей обычной манере и стал безукоризненно вежливым. Причина крылась в том, что этот Е Ванси обладал невероятными способностями и потому заметно выделялся среди других заклинателей. Пусть его имя пока еще никому не было известно, но в прошлой жизни Мо Жаня этот человек был вторым по силе во всем мире совершенствующихся, после Чу Ваньнина, конечно.

Одному лишь Небу было известно, сколько страданий Мо Жаню пришлось вынести по вине Е Ванси. И теперь, встретившись в новой жизни с этим яростным, будто острый клинок, и изящным, как стройный бамбук, героем, Мо Жань желал если не подружиться с ним, то по крайней мере не сделать его снова своим врагом.

Мало ему Чу Ваньнина, у которого прекрасно получалось портить ему жизнь, а тут еще и Е Ванси появился! Ну когда уже ему дадут пожить спокойно?

Е Ванси был немногословен. Обменявшись с ними парочкой учтивых фраз, он развернулся и ушел обратно в свою лачугу.

Как только он скрылся из виду, на лице Мо Жаня вновь появилось то самое глумливое выражение, которое вечно раздражало окружающих. Он ткнул Сюэ Мэна локтем в бок и со смешком спросил:

– И как тебе?

– Ты о чем?

– О нем, – уточнил Мо Жань. – Понравился он тебе? Считаешь его красавчиком?

Сюэ Мэн подозрительно посмотрел на него и зло бросил:

– Придурок.

Мо Жань рассмеялся и ответил:

– Теперь мы четверо живем рядом и впредь будем постоянно сталкиваться друг с другом. Тебе следует порадоваться, что нашим соседом стал именно он.

– Тебя послушать, так ты его хорошо знаешь, – удивился Сюэ Мэн.

Разумеется, Мо Жань не мог сказать правду, поэтому отшутился:

– Нет, конечно, просто я привык судить о людях по внешности. А он такой симпатяга, что у меня сердце радуется.

– Глупость какая! – скривился Сюэ Мэн.

Мо Жань снова рассмеялся, потом отвернулся и, стоя к Сюэ Мэну спиной, показал рукой оскорбительный жест. После чего он вразвалочку доплелся до своего каменного домика, вошел внутрь и лязгнул засовом, оставив Сюэ Мэна во дворе сыпать бранью.

На другой день Мо Жань поднялся с постели ни свет ни заря.

Юйминь дали ученикам время освоиться на новом месте и отложили начало тренировок на три дня. Когда Мо Жань совершил утренний туалет и вышел на улицу, он обнаружил, что Е Ванси уже куда-то ушел. Остальные двое еще спали, так что Мо Жань решил пока сходить прогуляться по городу.

В рассветной дымке мимо него то и дело проносились другие совершенствующиеся, легким стремительным шагом спеша на свои тренировки.

Проходя мимо одной из лавочек, где с лотка торговали всякой утренней едой, Мо Жань заметил сковороду с жареными мясными пампушками и тут же вспомнил своего больного младшего соученика. Он подошел к прилавку и попросил:

– Хозяйка, мне восемь мясных пампушек и миску сладкой каши, с собой.

– Шесть перьев, – отозвалась торговка-юйминь, не поднимая головы.

– Шесть чего? – опешил Мо Жань.

– Шесть перьев.

– То есть я сейчас должен найти курицу и вырвать у нее несколько перьев?

Юйминь окинула его презрительным взглядом и рявкнула:

– Собрался поесть, ay самого ни одного пера? Давай-да-вай, иди отсюда.

Мо Жань здорово разозлился, и в то же время ему стало смешно. Он хотел было задать той юйминь еще пару вопросов, но откуда-то сзади внезапно высунулась чья-то забинтованная рука и протянула торговке шесть сверкающих золотистых перьев.

– Возьмите, хозяйка, – произнес знакомый голос, – и приготовьте кашу. Я заплачу за него.

Юйминь взяла перья, отвернулась и тут же занялась завтраком, не собираясь вести с ними беседы. Мо Жань повернул голову и увидел рядом Е Ванси, который стоял с идеально прямой спиной – прелестный, утонченный и выдающийся во всех отношениях.

– Большое тебе спасибо, – сказал Мо Жань, идя рядом с Е Ванси со свертком пышущих жаром пампушек и миской каши в руках. – Если бы не ты, боюсь, мы все остались бы голодными.

– Не стоит благодарности, – ответил Е Ванси. – У госпожи Восемнадцатой не очень хорошая память, и она постоянно забывает выдать новоприбывшим немного перьев. Повезло, что я проходил мимо. Впрочем, это такая мелочь, что даже говорить об этом не стоит.

– Выходит, в Персиковом источнике вместо денег используют перья? – спросил Мо Жань.

– Совершенно верно.

– А откуда эти перья берутся?

– Их выдергивают, – произнес Е Ванси.

– Вы... выдергивают?

Мо Жань слегка оторопел. То есть и правда нужно сперва найти какую-то птицу, а потом надергать у нее перьев? Но тогда, должно быть, все местные птицы уже давно лысые!

Видя изумление на его лице, Е Ванси спросил с легкой улыбкой:

– И о чем таком ты подумал? Возле Персикового источника есть так называемая Бездна Первопредка, место, где, по легенде, птица Чжуцюэ обрела бессмертие и вознеслась на небо. Бездна тогда доверху наполнилась алым пламенем истинного огня, и с тех пор там невыносимо жарко. Из-за этого на близлежащих землях совсем ничего не растет, и ни одному животному там не выжить.

Мо Жань вспомнил, что вчера, когда они шли в сторону города через окраины, вдалеке и впрямь виднелось какое-то кроваво-красное зарево.

– Бездна находится к северу от города, да? – уточнил он.

– Точно так.

– А при чем тут перья?

– Дело вот в чем, – принялся объяснять Е Ванси. – В окрестностях Бездны Первопредка не выжить ни одному живому существу, но внутри нее обитает стая птиц нусяо^[7] которые гнездятся прямо в пламени истинного огня. Днем их не увидишь: они появляются только по ночам. Их перья помогают юйминь продвигаться в совершенствовании.

– Вон оно как... – Мо Жань улыбнулся. – Тогда неудивительно, что юйминь используют их вместо денег.

– Ага. Но если ты захочешь добыть эти перья, нужно быть крайне осторожным. Ночью, когда нусяо вылетают наружу, их перья становятся совершенно обычными и ничем не отличаются от перьев тех же ночных сов, так что, даже если схватишь одну из птиц и надергаешь перьев, толку от них не будет никакого. Лишь на рассвете, когда нусяо собираются огромной стаей, чтобы вернуться в Бездну Первопредка, в тот миг, когда они уже готовы нырнуть вниз, их перья вновь становятся золотистыми. Тогда-то и наступает время действовать.

– Ха-ха, да это же прекрасная возможность испытать свое мастерство владения цингуном, не так ли? Если техника несовершенна, тут же свалишься вниз и станешь куском жареного мяса. А если не ходить на охоту за перьями, то помрешь с голоду. – Мо Жань не сдержался и с досадой прищелкнул языком. – Ну и мучения же мне предстоят.

– Что, твой цингун оставляет желать лучшего? – спросил Е Ванси.

– Мои достижения весьма скромны, – с улыбкой ответил Мо Жань.

– Хм, так не годится, – сказал Е Ванси. – Нусяо летают очень быстро, почти как соколы. Если не будешь усердно тренироваться, то уже через несколько дней начнешь страдать от голода.

– Ну и ну...

Видя, что Мо Жань порядком озадачен, Е Ванси вздохнул и произнес:

– Я уже набрал немало перьев, и пока что у меня их более чем достаточно. Если вам троим они понадобятся, можете взять у меня.

Мо Жань немедленно замахал руками и со смущенной улыбкой отказался:

– Нет-нет, разве так можно? И те шесть перьев, которые ты за меня заплатил, я обязательно верну. Сейчас пойду домой, поем, а завтра утром отправлюсь на охоту и, если смогу добыть перьев, тут же отдам тебе долг. Огромное спасибо!

Распрощавшись с Е Ванси, Мо Жань вернулся в их дворик со свертками под мышкой.

Сюэ Мэна дома не оказалось. Наверное, проснувшись, он от нечего делать тоже отправился слоняться по городу. Тогда Мо Жань отправился к бамбуковому домику.

Ся Сыни еще спал. Мо Жань поставил на стол миску с кашей, выложил из свертка пампушки, затем подошел к кровати и взглянул на спящего мальчика. Внезапно его сердце кольнуло какое-то очень знакомое чувство.

Младший ученик Ся спал в такой позе... Кого-то он ему сильно напоминал, но вот кого, Мо Жань так и не смог вспомнить. В памяти маячила расплывчатая фигура какого-то человека, точно так же свернувшегося на кровати калачиком и подложившего под щеку ладони... Кто же это был?

Пока он стоял, погруженный в свои мысли, Ся Сыни проснулся.

– М-м-м... – Мальчик повернулся на другой бок, увидел, что возле его кровати кто-то стоит, и резко распахнул глаза во всю ширь. – Мо Жань?

– Ну сколько можно повторять? Зови меня старшим братом-наставником. – Мо Жань погладил его по голове, а потом положил ладонь на лоб, проверяя температуру. – Жар спал. Давай-ка, поднимайся с постели и поешь.

– Поесть?.. – оторопело повторил ребенок.

Его личико, окруженное прядками всклокоченных волос, выглядело еще милее обычного.

– Видишь, как старший брат о тебе заботится? Встал спозаранку и тут же отправился за завтраком для тебя. Ешь скорее, пока горячее.

Чу Ваньнин, на котором было только белоснежное исподнее, слез с кровати и подошел к столу, где на свежем листе лотоса лежали обжаренные в масле мясные пампушки из тонкого теста, посыпанные ярко-зеленым мелконарезан-ным луком и черным кунжутом. Рядом стояла небольшая мисочка густой, вязкой каши с плодами лонгана и цветками османтуса, над которой клубился горячий пар.

Всегда такой властный и сильный, старейшина Юйхэн внезапно ощутил неуверенность.

– Это мне?

– А?

– Все это... ты купил для меня?

Мо Жань на миг опешил, а потом ответил:

– Нуда.

Глядя на то, как Ся Сыни нерешительно мнется у стола, Мо Жань на миг задумался о чем-то, а затем улыбнулся и поторопил:

– Давай лопай, а то все остынет.

Все эти годы, что Чу Ваньнин провел на пике Сышэн, окружающие уважали его, но по причине строптивого и холодного нрава старейшины никто не желал даже есть с ним за одним столом, не то что готовить ему завтрак. Порой, наблюдая за тем, как его ученики заботятся друг о друге, он невольно завидовал им в глубине души. Именно поэтому Чу Ваньнин сейчас сидел и молча смотрел на кашу с пампушками, не решаясь к ним притронуться.

Видя, что ребенок застыл на маленьком табурете и пожирает еду глазами вместо того, чтобы взять ложку и начать ею орудовать, Мо Жань решил, что угощение ему просто не по вкусу.

– Что такое? – спросил он. – Слишком жирная еда для тебя?

Чу Ваньнин обернулся и молча покачал головой, после чего взял ложку, зачерпнул немного каши, подул на нее и осторожно положил в рот.

Когда в прошлом холодный и прекрасный наставник Чу ел кашу, в глазах окружающих он представал высшим образцом воспитанности, грации и изящества. Теперь же, пребывая в теле ребенка, он выглядел несколько неуклюжим и даже жалким.

Неправильно истолковав его выражение лица, Мо Жань спросил:

– Не любишь лонган? Тогда вылови и отложи в сторонку, ничего страшного.

– Нет. – Лицо маленького ученика Ся осталось бесстрастным, но, когда он вновь посмотрел на Мо Жаня, взгляд его черных глаз чуть-чуть потеплел. – Мне все нравится.

– О... Ха-ха, ну и отлично. А то я думал, ты такое не любишь.

Чу Ваньнин опустил густые ресницы и тихо повторил:

– Мне все нравится. Обо мне еще никто так не заботился, – серьезно сказал он, подняв глаза на Мо Жаня. – Большое спасибо тебе, старший брат.

«Старший брат» не ожидал от мальчонки таких слов и невольно замер.

Он вовсе не был добряком, да и детей совсем не любил. С ребенком Ся Сыни он общался по-дружески только потому, что чувствовал: если шестилетний малец уже сейчас так хорошо владеет мечом, то с ним точно стоит завязать знакомство.

Если у Мо Жаня в голове был один расчет, то мальчик, похоже, относился к нему со всей искренностью. Стоило Мо Жаню об этом подумать, как ему тут же стало стыдно за самого себя. Слова маленького ученика возбудили его любопытство. Махнув рукой, чтобы Ся Сыни не вздумал и дальше рассыпаться в благодарностях, он спросил:

– Тебе что, никто ни разу не покупал завтрак?

Ся Сыни покачал головой.

– Неужели ученики старейшины Сюаньцзи совсем не заботятся друг о друге?

– Я редко с ними вижусь, – ответил мальчик.

– Ну а до поступления в духовную школу? Когда ты жил в миру, неужели твои родители?.. – Мо Жань осекся посреди фразы.

Какой родитель смог бы отправить такого очаровательного малыша заниматься духовным совершенствованием в горной глуши, да еще и ни разу не навестить его? Наверняка этому мальчику пришлось пережить то же самое, что и Мо Жаню с Ши Мэем.

Он оказался прав.

– Родители меня бросили, – спокойно ответил Ся Сыни, – а других родственников у меня нет, так что некому было обо мне заботиться.

Мо Жань тяжело вздохнул и подумал: «Я стал дружить с этим мальчиком только из-за его превосходных способностей, а еще потому, что он такой серьезный, не бегает и не вопит, как другие дети. Но мне не хотелось бы, чтобы этот малыш повторил мою судьбу».

Он смотрел на мальчика, и в его памяти невольно всплывали тяжелые воспоминания о собственном детстве, полном страданий и горестей. В груди потеплело от жалости и желания стать ближе к этому ребенку.

– Раньше о тебе никто не заботился, но теперь кое-кто будет, – вдруг произнес он. – Ты уже назвал меня старшим братом, так что отныне заботиться о тебе стану я.

Чу Ваньнин, похоже, не ожидал, что Мо Жань скажет ему подобное, а потому на его лице проступило явное изумление. Спустя пару мгновений он медленно улыбнулся и сказал:

– Ты собираешься заботиться обо мне?

– Ага. Держись рядом со мной, и я буду обучать тебя всяким духовным практикам и владению мечом.

Улыбка Чу Ваньнина стала еще шире.

– Обучать меня? Духовным практикам? Владению мечом?

Мо Жань снова не так его понял и ответил, взъерошив волосы:

– Эй, не смейся надо мной! Я знаю, что ты уже неплохо продвинулся на пути совершенствования, но ты все равно еще маленький, и тебе предстоит многому научиться.

У старейшины Сюаньцзи куча учеников, он о многих забывает, так что может и о тебе забыть. Что плохого в том, чтобы поучиться у меня? В конце концов, я владелец божественного оружия, а это о чем-нибудь да говорит.

Чу Ваньнин долго молчал, прежде чем сказать:

– Я не смеялся над тобой. Я... я думаю, что ты очень хороший.

Прежде Чу Ваньнин ни за что бы не произнес подобных слов, но теперь, когда тело уменьшилось, его нрав, судя по всему, заметно смягчился. Он будто бы сидел где-то в спасительной темноте, где наконец смог сорвать с себя свою холодную, черствую маску.

Да и Мо Жань впервые за обе своих жизни слышал, чтобы кто-то назвал его «очень хорошим». Пусть это и была похвала от маленького мальчика, он все равно растерялся, смутился и до крайности обрадовался. Пока, запинаясь, Мо Жань пытался что-то ответить, его лицо, никогда не знавшее краски смущения, вдруг заалело.

– Я? Я... я очень хороший? – бормотал он. – Очень хороший, говоришь?

Тут он смутно припомнил, что в детстве и правда хотел стать хорошим человеком.

Однако то скромное, нежное желание оказалось из разряда чаяний вроде «когда вырасту, женюсь на сестрице Ли», «заработаю много денег и буду каждый день есть кунжутные лепешки», «вот бы у меня в тарелке всегда была пара кусков тушеного мяса в соевом соусе, ничего на это не променяю!». Все мечты в конце концов остались лишь в воспоминаниях, которые давно унесло вихрем времени.

Глава 62

Этот достопочтенный отправляется в древний Линьань

Вскоре Мо Жань с товарищами приступил к духовным практикам. Разумеется, больше всего ему нравилось собирать перья нусяо. В конце концов, в прошлой жизни он уже победил всех этих юйминь и не надеялся, что сможет научиться у них чему-то стоящему, а потому просто проводил дни в свое удовольствие.

Каждый день на рассвете они отправлялись к Бездне Первопредка, чтобы надергать золотых перьев, потом шли медитировать в пещеру Чжужуна^[8] то есть учиться выдерживать раскаленный жар божества с помощью собственной духовной силы и тем самым продвигаться по пути совершенствования, а еще через две стражи шли к юйминь на уроки борьбы с чудовищами всех мастей. Спустя еще четыре стражи совершенствующиеся отправлялись на площадку Асур и проводили там тренировочные бои. А когда на горы опускались сумерки, они шли на утес Гуаньсин^[9] возле Персикового источника слушать, как госпожа Восемнадцатая комментирует содержание «Перечня ста демонов» и «Тайное наставление об изгнании духов».

Мо Жаню нравились вечерние занятия на утесе, потому что это было единственное время, когда совершенствующиеся трех разных путей занимались все вместе.

Он знал, что Ши Мэй плохо владеет цингуном, а потому переживал, как бы тот не начал голодать, и каждый день отдавал ему половину добытых утром перьев. За исключением этих кратких встреч Мо Жань с Ши Мэем почти не пересекались; зато с Ся Сыни они постепенно стали не разлей вода.

Теперь по утрам и вечерам они частенько вместе сидели на перилах моста. Мальчик играл на дудочке, сделанной из листочка, а Мо Жань, подперев щеку ладонью, наблюдал за тем, как неторопливо плывут вдаль облака, как солнце поднимается из-за горизонта или, наоборот, опускается за него. Иногда в жаркие дни Ся Сыни, стоя на берегу реки, кормил рыбок, а Мо Жань держал над ними обоими раскрытый зонтик и глядел, как парчовые карпы оживленно снуют туда-сюда в лазурных водах, блестя золотистой чешуей.

Когда в Персиковом источнике шел дождь, Мо Жань брал мальчика за руку, и они под бумажным зонтом шли гулять по узким тропинкам, выложенным потрескавшимися от времени камнями.

Если дождь был слишком сильным и лужи становились чересчур глубокими, Мо Жань сажал младшего братишку себе на спину, и они под стук капель шли дальше. Мальчик спокойно сидел у Мо Жаня на закорках, прильнув к его плечу, и ничего не говорил.

Когда спина Мо Жаня становилась горячей, а его лоб покрывался бусинами пота, молчаливый младший ученик Ся доставал платок и протирал ему лицо. Его скромный, но изысканный белоснежный платок с вышивкой в виде цветка красной яблони в уголке казался Мо Жаню знакомым. Он будто бы уже видел у кого-то такой же платок, но любая мимолетная мысль о нем сразу терялась в глубинах памяти – так капля дождя бесследно растворяется в пруду.

Однажды, когда Ся Сыни сидел во дворике и отдыхал, Мо Жаню приспичило завязать его волосы в высокий хвост. Он как раз тщательно расчесывал волосы мальчика, когда во дворе, ухватившись за левое плечо, внезапно появился мрачный Е Ванси.

Мо Жань внимательно его оглядел и слегка приподнял брови.

– Брат Е, ты ранен?

– Угу. – Е Ванси нахмурился. – Получил небольшое ранение в драке, ничего серьезного. Однако тот человек настолько подлый и легкомысленный, что у любого вызовет презрение!

Мо Жань с сомнением пошевелил губами, не в силах поверить своим ушам.

– Неужели тебя кто-то обидел?

Е Ванси бросил на него пристальный взгляд и холодно спросил:

– О чем это ты?

– Да так, ни о чем, я просто пошутил. – Мо Жань неловко засмеялся, а потом с любопытством спросил: – А о ком ты только что говорил?

– А о ком еще я мог такое сказать? – воскликнул Е Ванси. – О ком, если не об этом ветреном семени куньлуньского дворца Тасюэ?

Услышав это описание, Мо Жань вслух громко воскликнул: «А!» – а про себя подумал: «Неужели это он?»

В последнее время он частенько слышал, как некоторые ученицы шушукались о каком-то Старшем Брате.

Ладно молоденькие – не далее как вчера Мо Жань видел одну совершенствующуюся сорока или пятидесяти лет, которая стояла у клумбы с цветами и, бегая глазами по сторонам, возбужденно бормотала себе под нос:

– Ни один из мужчин этого мира не сравнится со Старшим Братом. Если бы он хоть раз бросил на меня искренний взгляд или заговорил со мной, я бы ради него без оглядки отправилась даже в преисподнюю.

При виде разгоряченной женщины Мо Жань прыснул со смеху и отметил про себя, что, пожалуй, догадывается, кто такой этот Старший Брат. Однако в Персиковом источнике собралось слишком много совершенствующихся, которые к тому же не так часто сталкивались друг с другом, так что Мо Жань пока только слышал от других его имя, но ни разу не видел его самого, а сплетничать с ученицами ему было неловко, поэтому он все-таки не мог быть до конца уверен, что не ошибся.

– Сегодня я ходил выпить в трактир «Линху», что на западном рынке, – сказал Е Ванси. – Этот негодяй тоже оказался там. Я видел, как он сидит в обнимку сразу с двумя девушками, что само по себе можно считать верхом распущенности, но, поскольку те девицы не возражали и ко мне все это не имело никакого отношения, я решил, что вмешиваться не стану.

– Верно рассудил, – одобрил Мо Жань.

– Но затем внутрь ворвалась одна из учениц школы Гуюэе и принялась с волнением оглядываться по сторонам, явно ища кого-то.

Мо Жань со смехом предположил:

– И искала она, должно быть, Старшего Брата, да?

– Ты тоже о нем слышал?

– Ха-ха, сам посуди, если даже благородный муж вроде тебя знает об этом развратнике и его интрижках, то неужели такому заядлому сплетнику, как я, может быть незнакомо это прозвище?

Е Ванси бросил на Мо Жаня короткий взгляд, а затем произнес:

– Старший Брат – настоящий подлец. Та ученица из Гуюэе искала его, потому что несколько дней назад они обменялись свидетельствами любви и он пообещал, что они станут спутниками на пути совершенствования, будут вместе заниматься духовными практиками и не расстанутся вовек.

Мо Жань снова засмеялся.

– Не стоит доверять подобным речам. Уверен, Старший Брат раздал уже штук двадцать таких «свидетельств». Просто дарит их каждой, которая ему приглянулась, притом совершенно одинаковые. Наверняка и любовные клятвы произносит одни и те же.

В тот момент Чу Ваньнин, который до этого молча стоял и слушал разговор, решил вставить свое слово. Он покосился на Мо Жаня и недовольно пробурчал:

– Все-то ты знаешь.

Однако Е Ванси неожиданно встал на сторону Мо Жаня:

– Брат Мо верно говорит, именно так все и есть. Та девушка втайне обожала Старшего Брата, а потому поверила его клятвам и той же ночью потеряла с ним невинность.

– Ой-ой-ой! – воскликнул Мо Жань и торопливо зажал Чу Ваньнину уши.

– Что ты делаешь? – хладнокровно поинтересовался тот.

– Детям нельзя такое слушать, это вредит духовному развитию.

Чу Ваньнин не нашелся что ответить.

Плотно закрыв ладонями уши ребенка, Мо Жань тут же с горящими глазами потребовал продолжения:

– А потом?

Откуда Е Ванси, человеку высоких устремлений и благородных помыслов, чья грудь кипела праведным возмущением, откуда ему было знать, что для человечишки с самыми низменными интересами, каким и являлся Мо Жань, вся эта история – не более чем непристойный анекдот?

– Что потом? – воскликнул Е Ванси, пылая благородным гневом. – Разумеется, этот Старший Брат не желал признавать, что дал какую-то клятву, и тем более не собирался связывать себя с той девушкой никакими узами. Бедная-несчастная в подтверждение своих слов показала всем его «свидетельство любви» – кисточку, что вешают на рукоять меча. В тот же миг две девицы, сидевшие в обнимку со Старшим Братом, достали точно такие же кисточки, а он заявил, что просто дарит их своим знакомым в знак дружбы и к парному совершенствованию все это не имеет никакого отношения.

– Тц-тц, и правда ни стыда ни совести.

– Точно, – согласился Е Ванси. – Такое я стерпеть не смог и немедленно высказал ему все, что думал.

При этих словах его лицо приобрело какое-то странное выражение, и он на какое-то время замолчал, прежде чем продолжить:

– Беседы у нас не вышло, поэтому мы вступили в схватку.

– Вот как, – улыбнулся Мо Жань.

Про себя же он подумал: «Вряд ли все так просто».

Если Старший Брат и впрямь тот, о ком подумал Мо Жань, то он, с его мягким характером, никогда бы не стал ни с кем драться из-за такого. Скорее всего, Е Ванси стыдливо что-то скрывает.

Однако если Е Ванси не желал рассказывать всю правду, то Мо Жаню, естественно, не стоило настаивать. Потому он решил сменить тему разговора:

– Вероятно, этот Старший Брат весьма силен. Заурядный боец никогда бы не смог ранить тебя, брат Е.

Лучше бы он этого не говорил. Е Ванси разозлился еще пуще; гнев искрой вспыхнул в его черных глазах и вмиг разгорелся ярким пламенем.

– Силен? Кто, он? – с возмущением переспросил Е Ванси. – Как воин он никуда не годится, поэтому за него сражаются женщины! Никчемный подлец!

– А? Ха-ха-ха!

Мо Жань пригляделся и заметил, что, кроме глубокого пореза на плече от удара мечом, на лице Е Ванси виднелась парочка царапин, явно сделанных женскими ногтями. Мо Жань едва не рухнул наземь от хохота.

– Ты смотри, а Старший Брат оправдывает свою репутацию! Ха-ха-ха!

Чу Ваньнин молчал. Казалось, он глубоко задумался о чем-то еще в тот момент, когда Е Ванси сказал, что «беседы у них не вышло».

Лишь когда Е Ванси удалился к себе перевязывать рану, Чу Ваньнин наконец заговорил:

– Мо Жань...

Тот легонько хлопнул его по затылку, перебив:

– Зови меня братом!

– А Старший Брат, о котором он говорил, случайно, не Мэй Ханьсюэ?

– Думаю, так и есть, – с улыбкой ответил Мо Жань.

Чу Ваньнин вновь замолчал и погрузился в свои мысли.

Внезапно, осененный новой мыслью, он округлил глаза и воскликнул:

– Неужели и этого Е Ванси он тоже?..

– Тсс! Тихо!

Мо Жань прижал палец к его губам, а затем присел на корточки, чтобы оказаться лицом к лицу с Ся Сыни, и со смешком произнес:

– Чего ты так разволновался?

– Я давно слышал о том, что этот Мэй Ханьсюэ... крайне безответственный и уже успел натворить все глупости, какие только можно натворить, но я даже не предполагал, что он осмелится задирать ученика школы Жуфэн...

– Ха-ха-ха! – залился смехом Мо Жань. – О да, он до крайности безответственный. Впрочем, нам не стоит лезть в чужие дела. Лучше иди сюда, продолжим делать тебе прическу. Я увидел на Западной улице одну очень красивую и совсем недорогую заколку, поэтому, недолго думая, купил ее. Украсим ею твой хвост.

Как Мо Жань не понимал вкуса Чу Ваньнина, так и Чу Ваньнину совершенно не нравились вещи, которые Мо Жань считал красивыми.

Какое-то время Чу Ваньнин молча разглядывал броскую золотистую заколку с бабочкой и цветком орхидеи, которые блестели и переливались всеми цветами, а потом спросил:

– Ты уверен, что мне такая подойдет?

– Конечно! Детям нужно носить золотое с красным. Гляди, как живенько смотрится.

Чу Ваньнин промолчал.

Ему не хотелось надевать такую заколку, но, как бы то ни было, Мо Жань впервые ему что-то подарил. Поэтому Чу Ваньнин не стал возражать и спокойно позволил юноше ее нацепить. Золотистый цветок орхидеи с парящей над ним бабочкой ярко засиял на его длинных, черных как смоль волосах.

Чу Ваньнин опустил ресницы, вдруг подумав, что и такие цвета, и такой Мо Жань, и такой он сам – все это очень даже здорово. Подумал и о том, что, когда он вернет себе прежний облик, всего этого больше не будет.

Эта бабочка будто прилетела к нему из дивного сна.

Солнце с луной сновали по небу подобно ткацким челнокам, и дни неумолимо сменяли друг друга.

Совершенствующиеся, что прибыли в Персиковый источник заниматься духовными практиками, и моргнуть не успели, как пролетело полгода.

По словам госпожи Восемнадцатой, через полгода после начала обучения всем заклинателям предстояло пройти испытание юйминь, во время которого необходимо продемонстрировать свои достижения в духовном развитии.

– Это будет вашим первым испытанием, господа совершенствующиеся, – мелодичным голосом объявила Восемнадцатая на общем собрании. – Сами испытания, как и места их проведения, для всех вас будут разными в зависимости от вашего пути духовного развития. Те, кто совершенствуется на пути защиты, пройдут испытание в «Мире кровавой реки». Следующие по пути исцеления окажутся в «Мире великого сострадания», а тех, кто следует по пути атаки, ждет «Мир асур». Три мира, которые я перечислила, – это иллюзорные миры, сотворенные по воспоминаниям о вторжении демонов в человеческий мир, произошедшем несколько сотен лет назад. В этих мирах, господа совершенствующиеся, вам ни в коем случае не будет грозить настоящая опасность. Устранив причину бедствия в иллюзорном мире, вы пройдете испытание и вернетесь в Персиковый источник. Одновременно в иллюзорный мир может войти не больше двух человек. Другими словами, вы можете либо пройти испытание в одиночку, либо пригласить кого-то себе в спутники, но лишь одного. Все совершенствующиеся будут проходить испытания по очереди, согласно порядку, который объявит посланница бессмертных.

Когда собрание закончилось, первые ученики не спеша отправились на испытания. Мо Жань не знал, как обстояли дела у заклинателей с путей защиты и исцеления, но с пути атаки испытание уже успели пройти шестеро или семеро.

К счастью, все они неплохо справились. Судя по всему, задача была не особенно трудной.

Через десять дней подошла очередь Мо Жаня.

За испытанием совершенствующихся с пути атаки следила лично Восемнадцатая. Она улыбнулась Мо Жаню и спросила:

– Господин бессмертный Мо, требуется ли вам спутник?

– А если я выберу кого-то себе в спутники, ему ведь не потребуется проходить еще одно испытание, верно? – подумав, спросил в ответ Мо Жань.

– Разумеется нет.

– Тогда я возьму с собой своего младшего братишку-соученика. – Мо Жань указал на Чу Ваньнина. – Он еще слишком мал, и, если отправится проходить испытание в одиночку, я буду волноваться.

Яркая луна висела высоко в небе, когда они проследовали за Восемнадцатой к темной пещере, вход в которую застилала бледная золотисто-алая дымка.

– Прошу, господа бессмертные, внимательно выслушайте то, что я вам скажу, – обратилась к ним Восемнадцатая. – Внутри «Мира асур» вас ждет иллюзия событий той ужасной эпохи двухсотлетней давности, когда была повреждена волшебная завеса, отделяющая человеческий мир от царства демонов. Тогда завесу не успели вовремя залатать, и это привело к тому, что в мир людей хлынули полчища демонов и злых духов, которые погубили бесчисленное множество человеческих жизней. Этот иллюзорный мир воссоздан на основе воспоминаний единственного выжившего из Линьаня. В тот миг, когда вы войдете в пещеру, вы перенесетесь на двести лет назад, в древний Линьань, охваченный пожаром войны. Убейте Демонического Владыку, что командует войском из нечисти, и иллюзорный мир тут же исчезнет.

Мо Жань коротко взглянул на Чу Ваньнина, после чего повернулся к Восемнадцатой и с улыбкой произнес:

– Сестрица бессмертная, у меня-то тело, можно сказать, железное, и мне ничего не страшно, но моему младшему братишке всего шесть. Вдруг его ранят внутри иллюзии...

– Не беспокойтесь, никакое оружие внутри иллюзорного мира не сможет по-настоящему навредить вам двоим, – успокоила его Восемнадцатая. – Если кто-то из вас получит ранение, это отразится на потоке вашей духовной силы в виде отметки. Если отметка окажется на жизненно важной точке, это будет означать, что вы были тяжело ранены и погибли, а следовательно, провалили испытание.

Лишь тогда Мо Жань успокоился и с довольным видом хлопнул в ладоши.

– Вот как! Сестрицы бессмертные, оказывается, все-все продумали. Большое спасибо.

Оставив все волнения позади, Мо Жань с Чу Ваньнином вместе направились прямо в темноту пещеры. Стоило им шагнуть под каменный свод, как они вдруг почувствовали, будто их тела на миг повисли в пустоте. Затем перед их глазами замелькала вереница пестрых размытых образов. Бесчисленные искривленные человеческие лица сходились воедино и текли под их ногами широким потоком.

Когда Мо Жань с Чу Ваньнином опустились ниже и встали ногами на твердую землю, они обнаружили, что уже перенеслись в прошлое, прямо на древнюю дорогу, что вилась через окраины до самого древнего Линьаня. Стоял полдень, нещадно палило солнце, а воздух вокруг был пропитан густым зловонием.

Зловоние лишь усугубляло скорбный вид древнего города с бродившими по его улицам чудовищами, которые заполоняли эти места двести лет назад. Печальная история желтоватым обгоревшим свитком медленно разворачивалась перед глазами Мо Жаня и Чу Ваньнина.

Глава 63

Кого же увидел этот достопочтенный?

В те времена Линьань был охвачен пожаром войны: повсюду, насколько хватало глаз, виднелись лишь обезображенные трупы да развалины жилищ. Цветы и травы на окраинах пожухли от смертоносной демонической ци, а от тысяч деревьев остались только голые иссушенные стволы.

Еще даже не успев прийти в себя, Мо Жань уже услышал какой-то странный звук. Он поднял голову и увидел совсем недалеко от них старую софору, на изломанных ветвях которой висели окровавленные человеческие кишки. Стая черных воронов клевала кровавое угощение. Вниз то и дело срывались алые капли и ошметки плоти.

Под деревом лежал труп мужчины средних лет. Его живот был вспорот чьими-то острыми когтями; вся земля кругом была залита темной кровью и усеяна вывалившимися внутренностями. Встретил ли он свою смерть с открытыми глазами или нет, определить было невозможно: птицы уже выклевали ему глаза.

Подобная картина была знакома Мо Жаню слишком хорошо.

В прошлой жизни он учинил кровавую расправу над духовной школой Жуфэн и стер с лица земли все семьдесят два города, которым она покровительствовала. Тогда по землям Поднебесной потекли реки крови. Все кругом было усеяно трупами погибших, и подобные ужасы встречались на каждом шагу.

Однако если в прошлой жизни кровавые зрелища доставляли Мо Жаню невыразимое удовольствие и каждая косточка в его теле была готова испустить ликующий крик, то сейчас, глядя на эту жуткую картину, он почему-то ощутил, как его сердце похолодело от ужаса и жалости... Неужели, так долго притворяясь хорошим человеком, он и впрямь незаметно изменился?

Пока Мо Жань был занят своими мыслями, поблизости внезапно раздался стук копыт, а на дороге впереди поднялось облако пыли.

В такие смутные времена от мчащихся куда-то во весь опор всадников не стоило ждать ничего хорошего.

Мо Жань немедленно схватил Чу Ваньнина и завел его себе за спину. Впрочем, от этого не было никакой пользы: старая дорога бежала через бескрайние пустоши и спрятаться здесь было совершенно негде.

Несколько мгновений спустя из огромного пыльного облака вынырнул отряд всадников. Приглядевшись, Мо Жань обнаружил, что их лошади отнюдь не выглядели крепкими и здоровыми, а некоторые и вовсе так исхудали, что можно было легко пересчитать все их ребра. Верхом на них, сжимая поводья, сидели с десяток всадников в одинаковых белых цзиньчжуанах с красной каймой и шлемах, украшенных красными и белыми перьями, а также узором в виде пожирающих друг друга драконов.

Пусть их форма выглядела грязной и потрепанной, одеты они были аккуратно, по всем правилам, а их исхудавшие лица светились воодушевлением. Что еще удивительнее, у каждого имелся мощный лук, а за спинами болтались колчаны, полные стрел.

В беспокойную эпоху, когда кругом то и дело загораются тревожные сигнальные огни, больше всего ценятся две вещи: еда и оружие.

Эти всадники точно не были обычными людьми.

Пока Мо Жань пытался понять, друзья это или враги, юноша из отряда, на вид лет пятнадцати, внезапно горестно закричал:

– Отец! Отец!

Он скатился с лошади прямо в грязь, кое-как поднялся на ноги и, спотыкаясь, помчался к дереву. Подбежав к мертвому телу трагически погибшего мужчины, парень залился слезами и вновь закричал:

– Отец, отец!

На лицах остальных всадников явственно отразилась жалость, хотя они уже повидали столько смертей, что их сердца ожесточились и потеряли способность чувствовать. Никто даже не спешился.

Один из всадников заметил стоящих неподалеку Мо Жаня с Чу Ваньнином. Сперва он на миг оторопел, а затем с сильным линьаньским акцентом спросил:

– Вы не местные, да?

– Верно, – ответил Мо Жань. – Мы... пришли из земель Шу.

– Но это ведь так далеко! – воскликнул потрясенный всадник. – В нынешние времена с наступлением сумерек окрестности буквально кишат демонами. Как же вы смогли выжить?

– Я занимался духовными практиками и кое-что умею. – Мо Жань знал, что длинный язык до добра не доведет, поэтому не желал углубляться в детали.

Видя, что у этих людей нет дурных намерений, он вытянул из-за спины Чу Ваньнина и отвлек внимание на него:

– А это мой младший брат. Мы с трудом добрались до этих мест и сильно устали, хотим где-нибудь передохнуть.

Когда всадники увидели Чу Ваньнина, некоторые из них прямо-таки остолбенели, а двое склонились друг к другу и принялись о чем-то шептаться.

– В чем дело? – насторожился Мо Жань.

– Ни в чем, все в порядке, – ответил молодой глава отряда. – Если хотите отдохнуть, вам надо сперва добраться до города. Не смотрите, что здесь тихо и нет ни одного демона: как только стемнеет, они будут повсюду. Приемный отец Сяо Маня тоже ушел за едой средь бела дня, но вчера прошел ливень, и он не успел вернуться до темноты. А теперь сами видите... – Он тяжело вздохнул и не стал продолжать.

Сяо Манем звали того самого юношу, что лил горькие слезы под деревом, где лежал его растерзанный отец. В беспокойные времена такое происходит сплошь и рядом. Кто-то из семьи, живой и здоровый, утром отправляется на поиски еды, а вечером не возвращается, пропадает навсегда.

Разумеется, все эти события произошли еще двести лет назад, но тот юноша плакал так горько, так убивался, что у Мо Жаня невольно защемило в груди. А затем сердце вдруг сдавила тревога.

Раньше он не дрогнув убивал людей направо и налево. Почему же сейчас он стал таким мягкосердечным?

Мо Жань поспешно попрощался со всадниками и потянул Чу Ваньнина за собой.

– Как дойдете до Линьаня, сперва найдите где-нибудь место для ночлега, – посоветовал глава отряда. – Все жители в ближайшее время собираются переселиться на гору Путошань^[10] которая окутана мощной духовной энергией, поэтому демоническая ци туда пока не проникла. Вы совсем одни, так что вам тоже лучше отправиться туда вместе с линьанцами.

– Все-все жители?

– Ага. – Глаза главы отряда ярко заблестели, а лицо, казалось, начало светиться. – На наше счастье, у молодого господина Чу появился прекрасный план, благодаря которому сможет спастись каждый: и стар и млад! Ну что ж, нам пора, нужно до темноты объехать окраины, проверить, не остались ли выжившие, и забрать их обратно в город... Эй, Сяо Мань, поехали, поехали.

Он все звал и звал Сяо Маня, но юноша по-прежнему плакал над телом приемного отца и не оборачивался на зов.

Мо Жань вздохнул и потянул Чу Ваньнина за собой, тихо сказав:

– Идем. Сперва нам следует добраться до города.

Чу Ваньнин кивнул, а потом вдруг спросил:

– Сработала ли эта задумка – переселиться всем городом?

– Ты хочешь услышать правду или ложь? – уточнил Мо Жань, сжав его нежную прохладную ладошку.

– Правду, конечно.

– Детям лучше не говорить правду.

– У них ничего не вышло, – подытожил Чу Ваньнин.

– Точно, – подтвердил Мо Жань. – Смотри-ка, сам знаешь правду, а все равно спрашиваешь. Как будто от моего ответа что-то изменилось бы.

Чу Ваньнин же продолжил спрашивать, не обратив на его слова внимания:

– А ты знаешь, почему у них ничего не вышло?

– И чего ты у меня спрашиваешь? Я же не какой-нибудь дряхлый двухсотлетний оборотень. Откуда мне знать?

Чу Ваньнин помолчал немного, а потом хмуро произнес:

– Двести лет назад погибли почти все жители Линьаня.

Мо Жань промолчал, и Чу Ваньнин добавил:

– Лишь немногим удалось спастись.

– Постой-ка, братец, а ты откуда все это знаешь в свои шесть лет?

Чу Ваньнин бросил на него полный возмущения взгляд:

– Старейшина Юйхэн не раз упоминал об этом на уроках древней истории. Сам ничего не слушал на занятиях, а теперь спрашиваешь, откуда я все это знаю? Поистине возмутительно!

«Да, – подумал про себя смущенный Мо Жань, – на уроках моего учителя я постоянно отвлекался, но он никогда не бранил меня, а ты-то чего раскипятился?» Впрочем, поразмыслив, он решил, что не стоит опускаться до споров с ребенком. Если мальчик так гордится своей ученостью – на здоровье.

За разговором они двое и не заметили, как подошли к городским воротам. В древнем городе Линьане, возвышавшемся на берегу реки Цяньцзян, постарались усилить оборону: повсюду вдоль крепостной стены, и даже на ней, стояли заграждения, отпугивающие нечистую силу.

Снаружи у стены громоздились горы человеческих останков. Трупы были покрыты ранами от демонических заклятий, и, если над мертвецами не успевали совершить обряд, с наступлением темноты они превращались в демонов.

Пользуясь тем, что стоял полдень, даосские заклинатели вышли за пределы города, чтобы осыпать тела пеплом от сожженных благовоний. Если у кого-то из погибших раны были чересчур глубоки, заклинатель разведенной в вине киноварью писал на бумажном талисмане заклятие, изгоняющее нечистую силу.

Возле надолбы у главных ворот стояли двое стражников с луками и полными колчанами за спиной, одетые точь-в-точь как те всадники на старой дороге: в белые цзиньч-жуаны с красной каймой, в шлемы с узором в виде пожирающих друг друга драконов.

– Стой! Кто идет?

Мо Жань вновь повторил то, что уже рассказывал всадникам. Стражники и не думали их задерживать, лишь записали имена путников, и те свободно вошли в город.

Тут Мо Жань вспомнил о «молодом господине Чу», которого упомянул глава отряда всадников. Раз замысел переселить всех жителей Линьаня принадлежал этому самому господину, должно быть, именно он был ключевой фигурой в их испытании.

– Извините, могу я спросить у вас об одном человеке? – обратился Мо Жань, вернувшись к одному из стражников.

Тот удивленно вскинул на него глаза.

– Вы пришли аж из царства Шу, но уже знакомы с кем-то из местных?

– Вовсе нет, – с улыбкой возразил Мо Жань. – Но по пути сюда мы повстречали отряд всадников, которые поведали нам о некоем молодом господине по фамилии Чу. Они сказали, что через два дня он поведет всех жителей Линьаня на гору Путошань. Вот мне и стало интересно, что за человек этот молодой господин Чу. Ваш покорный слуга немного понимает в даосских техниках. Буду рад помочь, чем смогу.

Стражник внимательно осмотрел его с ног до головы, возможно размышляя о том, что если Мо Жаню удалось добраться в такую даль целым и невредимым, да еще с маленьким ребенком, то он и правда не лыком шит.

– Молодой господин Чу – старший сын начальника округа, к несчастью погибшего месяц назад во время вторжения Демонического Владыки. С тех пор наше сопротивление возглавляет молодой господин.

– Сын начальника округа? – Мо Жань с Чу Ваньнином озадаченно переглянулись. – Как странно. Сын начальника округа тоже занимается духовными практиками?

– А что в этом странного? – Стражник недовольно покосился на Мо Жаня. – Хотите сказать, заниматься совершенствованием можно только в великих духовных школах, а простым людям у себя дома нельзя?

Путники промолчали.

Конечно, всегда были люди, которые пытались заниматься духовными практиками в одиночку, однако никто из таких самоучек пока не достиг заметных успехов.

Мо Жань про себя подумал: «Не иначе, этот молодой господин Чу просто нахватался поверхностных знаний, растрезвонил о своих умениях на всю округу, поверил в свою безрассудную затею и теперь ведет всех жителей Линьаня к гибели!»

Тем не менее, когда они двое, следуя указаниям стражника, все же добрались до поместья начальника округа, Мо Жань понял, что ошибался. Молодой господин, которому случилось носить ту же фамилию, что и у учителя Мо Жаня, был кем угодно, но точно не самоуверенным недоучкой.

Мо Жань признал это, как только увидел окружавшую поместье завесу Высшей Чистоты.

Состоявшая из чистой энергии ци, эта завеса была невероятно мощной, и пройти сквозь нее не то что обычному монстру – даже тысячелетнему демону было бы не под силу.

Поддержание такой завесы, однако, требовало личного присутствия создавшего ее заклинателя. Кроме того, обычно подобная защита ограждала от нечисти маленькую область – даже столь прославленный мастер, как Чу Ваньнин, мог покрыть завесой Высшей Чистоты лишь половину пика Сышэн.

Этот же живший в Линьане двести лет назад молодой господин Чу смог раскинуть охранительный полог не только над поместьем начальника округа, но и над окружающей территорией площадью с десяток ли. Конечно, до Чу Ваньнина ему все еще было далеко, но навыками он определенно превосходил рядовых совершенствующихся.

Двое путников двинулись к входу в поместье. Мо Жань собирался попытать счастья: сперва велеть слугам доложить о приходе странствующих заклинателей, которые желали предложить свою помощь, а потом посмотреть, соблаговолит ли сын начальника округа встретиться с ними лично.

Стоило им свернуть за угол, как они, к удивлению своему, увидели возле ворот поместья толпу людей, выстроившихся в три длинных очереди. Шесть служанок, одетых точно так же, как те всадники и стражники у городских ворот, из массивных деревянных чанов наливали болезненным, истощенным старикам, женщинам и детям рисовую кашу в плошки.

Получив свою порцию, несчастные брели к растущей у ворот красной яблоне, где стоял мужчина в белых одеждах, с длинными черными волосами, собранными в небрежный узел. Каждому, кто подходил к нему, он вручал старательно нарисованный бумажный талисман и подробно рассказывал о всяких важных вещах, которые следовало учесть при столкновении с нечистой силой.

Мужчина стоял к Мо Жаню спиной, поэтому тот не мог видеть его лица.

Люди, получившие от него талисман, с признательностью говорили:

– Благодарим вас за доброту, молодой господин Чу, большое спасибо вам, молодой господин Чу...

Пробормотав слова благодарности, они расходились.

Оказывается, этот человек и был сыном начальника округа.

Мо Жаню стало любопытно, и он потянул маленького братца за собой, намереваясь обойти молодого господина Чу со спины и хорошенько рассмотреть.

Стоило Мо Жаню бросить один взгляд на лицо этого человека, как его глаза внезапно округлились от изумления, и он застыл будто громом пораженный.

«Это... это что, Чу Ваньнин?!»

Что уж говорить о Мо Жане, даже сам Ся Сыни, он же Чу Ваньнин, замер в потрясении. Они стояли в самом конце одной из очередей и издалека разглядывали худое лицо молодого господина Чу с его точно такими же, как у Чу Ваньнина, тонкими бровями вразлет, красивыми раскосыми глазами и тонкой переносицей. Его черты, правда, отличались большей мягкостью, но во всем остальном он был копией старейшины Юйхэна, даже белые одежды носил такие же!

Оба путника онемели от удивления.

В конце концов, после долгого молчания, Мо Жань дрожащим голосом позвал:

– Эй, братец...

– М?

– Тебе не кажется... что этот молодой господин Чу очень сильно кое-кого напоминает?

– Старейшину Юйхэна, – сухо подтвердил Чу Ваньнин.

– Вот именно! – воскликнул Мо Жань, хлопнув себя по ляжке. – Как так? Кто он такой? Как он связан с моим учителем?

– А чего ты меня спрашиваешь? Я откуда знаю?

– Но ты ведь всегда внимательно слушаешь, что говорят на уроках, разве нет? – раздраженно сказал Мо Жань.

– О таком на уроках не рассказывали, – огрызнулся Чу Ваньнин.

Они вновь умолкли и в упор уставились на молодого господина Чу, не забывая неторопливо продвигаться вперед вместе с людьми в очереди.

Приглядевшись повнимательнее, Мо Жань пришел к выводу, что утверждать, будто молодой господин Чу и Чу Ваньнин похожи как две капли воды, было бы все же неправильно. Сын начальника округа выглядел более спокойным, изящным и утонченным, разрез его глаз был не таким узким, да и взгляд у него был гораздо добрее, чем у Чу Ваньнина.

Какое-то время Мо Жань продолжал его разглядывать, а затем вдруг издал изумленный возглас и опустил глаза на своего маленького соученика.

– Дай-ка мне взглянуть на тебя!

– Это еще зачем?.. – Чу Ваньнин невольно занервничал и отвернулся.

Видя, что Ся Сыни прячет глаза, Мо Жань схватил его за щеку и вынудил повернуть голову. Закончив разглядывать мальца, Мо Жань вдруг словно что-то понял и пробормотал:

– Ого, вот это да.

Изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие, Чу Ваньнин спросил:

– Ч-что такое?

– Неудивительно, что те всадники за городом, увидев тебя, начали шептаться, – прищурившись, ответил Мо Жань. – Я вдруг понял, что ты тоже слегка напоминаешь мне учителя.

Чу Ваньнин поспешно вырвался из его хватки и с покрасневшими ушами заявил:

– Вздор!

– Так странно... Почему те воины сразу заметили сходство, а я – только сейчас?

Чу Ваньнин ничего на это не ответил.

Пока Мо Жань стоял, погруженный в размышления, в стороне внезапно раздался звонкий детский голосок:

– Папа!

Глава 64

Этот достопочтенный расскажет братцу одну историю

Обернувшись на возглас, Мо Жань получил ответ на свой предыдущий вопрос. Ответ этот оказался мальчиком трех или четырех лет от роду, который, подскакивая и спотыкаясь на каменных ступеньках, мчался к молодому господину Чу, стиснув в ладошке ветряную вертушку из бамбука.

На шее у ребенка, одетого в чистую короткую рубашечку, висело нефритовое ожерелье и цзиминсо, счастливый оберег в виде замочка, на котором обычно писали имя, чтобы защитить его от злых духов, а также красный шелковый амулет для защиты от нечистой силы. Выглядел он точь-в-точь как братец Ся, только был поменьше.

Теперь Мо Жань понял, почему те всадники, увидев Ся Сыни, тут же начали перешептываться.

– Слушай, братец, – не выдержав, забормотал Мо Жань, – вы ведь с моим учителем оба из Линьаня, и у учителя фамилия тоже Чу. Как думаешь, может такое быть, что это семейство Чу из Линьаня двухсотлетней давности – ваши предки? А вдруг вы с моим учителем дальние родственники?.. Мне кажется это вполне вероятным.

Чу Ваньнин ничего не ответил, продолжая пристально глядеть на сына с отцом.

Он ничего не знал о своем прошлом и не слишком ясно помнил детство.

Неужели этот молодой господин Чу и впрямь был его далеким предком?..

Тем временем очередь перед ними рассосалась, и Мо Жань оказался перед молодым господином.

Тот поднял на него глаза. Поначалу он хотел вручить Мо Жаню бумажный талисман, как всем остальным, но, увидев перед собой незнакомое лицо, невольно замер. После краткого замешательства мужчина тепло улыбнулся и спросил:

– Вы здесь у нас впервые, уважаемый чужеземец?

Изъяснялся он в весьма учтивой манере, не имеющей ничего общего с суровым ледяным тоном Чу Ваньнина.

– А... Ага, вы правы.

Мо Жань никак не мог разобраться в своих чувствах. Он вдруг оказался лицом к лицу с человеком, который был ужасно похож на его учителя, но говорил с ним спокойно и вежливо. Это сбивало с толку, и в первый момент Мо Жань совсем растерялся.

Сын начальника округа вновь улыбнулся.

– Имя вашего покорного слуги – Чу Сюнь. А как мне называть вас, осмелюсь спросить?

– Я... Моя фамилия Мо, меня зовут Мо Жань.

– Откуда же вы прибыли к нам в Линьань, молодой господин Мо?

– Из... из очень дальних земель. Из ца... царства Шу.

Несмотря на то что молодой господин Чу Сюнь разговаривал с ним мягко и уважительно, Мо Жаня не покидало ощущение, что этот человек видит его насквозь.

Выслушав ответ, Чу Сюнь заметно удивился и с легкой улыбкой произнес:

– Это и правда очень далеко отсюда.

Помедлив, он перевел взгляд на пару цуней ниже и заметил стоящего рядом Чу Ваньнина. На его изящном, благовоспитанном лице проявилось еще большее изумление.

– А это...

– Меня зовут Ся Сыни, – представился Чу Ваньнин.

Мо Жань притянул его поближе, погладил по голове и натянуто улыбнулся.

– Это мой младший братишка.

«Который, правда, на меня совсем не похож, зато жутко похож на тебя».

Чу Сюнь, впрочем, не стал ни о чем расспрашивать. Возможно, потому, что все готовились к битве и у него попросту не было на это времени, а может, из-за того, что, как иллюзорный образ, он не мог живо реагировать на вещи, которые не принадлежали к миру иллюзии. Так или иначе, он лишь нахмурился, задержав взгляд на Чу Ваньнине, а потом почтительно, двумя руками, вручил им обоим по бумажному талисману.

– Прошу, примите эти талисманы, гости издалека. Сейчас в наших землях неспокойно, и они помогут вам защитить себя. Если у вас нет каких-либо определенных намерений, советую вам остаться в Линьане на пару дней.

– Я слышал, что вы, молодой господин, собираетесь отвести всех жителей города на гору Путошань, – сказал Мо Жань. – Но к чему тогда эти талисманы?

– Это талисманы Сокрытия Души, – объяснил Чу Сюнь. – Они могут скрыть вашу ци, которая есть лишь у живых.

Мо Жань тут же все понял.

– А, ясно. Если мы спрячем свою ци, демоны нас не учуют. Даже если мы прошмыгнем прямо у них перед носом, они не сообразят, кто мы такие и что с нами делать.

– Именно так, – с улыбкой подтвердил Чу Сюнь.

Понимая, что господин Чу Сюнь очень занят, Мо Жань решил больше не донимать его вопросами. Лишь поблагодарил его, взял за руку своего маленького соученика и вместе с ним отошел в сторону.

Они присели у стены. Повернув голову, Мо Жань увидел, как Ся Сыни сидит, сжав в руках бумажный талисман, и размышляет о чем-то своем.

– И что ты про все это думаешь? – спросил Мо Жань.

– Что это и впрямь неплохой путь, – задумчиво протянул Чу Ваньнин. – Но почему же у них не получилось спастись?

– А в книгах на сей счет ничего не сказано?

– Самое подробное описание этого бедствия можно найти в «Записках о Линьане с комментариями», но даже там ему посвящено лишь несколько строк, – покачал головой Чу Ваньнин.

– И что там написано? – спросил Мо Жань.

– Что Линьань попал в осаду, и никто не знал, что творилось внутри его стен. Когда осаду наконец прорвали, обнаружили лишь полностью разоренный город, где все дороги были завалены трупами. Погибли все: сотня обитателей поместья начальника округа и семьсот сорок семей простых горожан.

– А там не написано, по какой причине они погибли? – снова спросил Мо Жань.

– Об этом в записях не сказано. После осады Линьаня очень немногие остались в живых. Юйминь спасли нескольких уцелевших, но они никогда не лезут в дела смертных и мыслят несколько иначе, чем обычные люди. С их точки зрения, правда о произошедшем не представляет никакой важности, и, даже если она им известна, они не станут ей делиться.

Помедлив, Чу Ваньнин продолжил:

– Впрочем, если они собираются покинуть город уже через два дня, мы скоро сможем своими глазами увидеть, что же там произошло на самом деле. А тем временем нам стоит побродить по округе. Возможно, найдем какие-нибудь подсказки.

Они спрятали талисманы Сокрытия Души за пазуху и уже собрались уходить, как вдруг сзади раздался топот ног и кто-то схватил Чу Ваньнина за рукав.

– Блатик!

Обернувшись, Чу Ваньнин увидел того самого мальчика, с которым они были похожи, как близнецы.

– Блатик, – пролопотал малыш тонким голоском, – папа сказал, что вам негде жить. Если не гнушаетесь, можете сегодня у нас пеленочевать.

– Э-э-э...

Чу Ваньнин с Мо Жанем обменялись растерянными взглядами.

– Удобно ли это? – спросил Мо Жань. – У твоего папы и без нас забот хватает.

– Пустяки! – Лицо мальчика осветилось простодушной улыбкой. – У нас дома уже поселилось очень много людей, котолым негде жить. Мы все уклываемся под одной клышей. С папой ночью не стлашно, и демоны не шастают.

Малыш говорил сбивчиво, но его слова шли от сердца, и это вызывало к нему глубокую симпатию.

– Хорошо, – согласился Мо Жань. – Тогда вечером мы посетим ваше поместье. Спасибо тебе, братишка.

– Хе-хе, не стоит, не стоит.

Глядя, как малыш вприпрыжку убегает прочь, Мо Жань дернул Чу Ваньнина за руку и начал:

– Ох, слушай, ну ведь правда...

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Молчи.

– Ха-ха-ха, читаешь мои мысли? – Мо Жань с улыбкой погладил его по волосам. – Когда вернемся на пик Сышэн, я должен непременно сходить к учителю и расспросить его обо всем об этом. Вы оба так на них похожи! Он – на старшего, ты – на младшего. В жизни не поверю, что вы не состоите в родстве с начальником округа господином Чу!

– Ну окажемся мы родственниками, и что? – спросил Чу Ваньнин.

– А?

Чу Ваньнин окинул равнодушным взглядом отца и сына, стоящих под деревом, и без капли воодушевления закончил мысль:

– С тех пор уже прошло двести лет. Все они давно мертвы.

С этими словами он развернулся и зашагал прочь.

Мо Жань ненадолго застыл, а затем со всех ног бросился догонять Ся Сыни, бормоча:

– Ох, ну и ребенок! Такой мелкий, а характер уже вреднее некуда! Ну и что, что все они мертвы? Они же от этого не перестали быть твоими предками! Я на твоем месте обязательно вернулся бы в родные места и построил храм предков, в котором воздвиг бы позолоченную статую Будды высотой в девять чи и увешал ее драгоценностями, а кругом понаставил бы благовоний и из года в год возжигал их за упокой. И надеялся бы на то, что предки даруют мне свою защиту... Эй, эй! Не беги так быстро!

Обойдя город, они обнаружили, что в каждом дворе лежат охапки рисовой соломы, из которой жители мастерили чучела.

Когда Мо Жань с Чу Ваньнином поинтересовались, что это они делают, им объяснили, что таково распоряжение молодого господина Чу: каждый горожанин вне зависимости от возраста должен был сделать соломенное чучело, которое послужит его двойником. Чучело оборачивали бумагой и окропляли кровью «оригинала», после чего оно превращалось в так называемую куклу-подделку.

Это походило на церемонию жертвоприношения речному богу, когда вместо человеческих голов в воду бросали булочки с мясной начинкой^[11].

Ввиду своего низкого происхождения многие демоны и даже божества не отличались особым умом, и такая маленькая хитрость помогла бы обвести их вокруг пальца. Так Чу Ваньнин в свое время одурачил призрачную распорядительницу браков. При всем ее могуществе вместо головы у нее был комок глины, и надуть это безмозглое существо было проще простого.

Таким образом, план Чу Сюня по спасению горожан состоял из двух пунктов. Первый – талисманы Сокрытия Души, которые должны были помешать демонам почуять присутствие живых людей и тем самым помогли бы последним сбежать из города незамеченными. Второй – соломенные чучела. Ворвавшись в город и обнаружив, что все жители до единого вдруг куда-то пропали, чудища неизбежно придут в ярость и ринутся в погоню. Чтобы этого не произошло, и нужны куклы-подделки, которые отвлекут на себя внимание демонов, а значит, у людей будет возможность благополучно добраться до спасительной горы.

Однако чем глубже Мо Жань с Чу Ваньнином размышляли над этим замыслом, тем сильнее их терзала тревога.

Господин Чу Сюнь тщательно продумал план спасения. Но тогда почему все пошло прахом?

Охваченные смутным беспокойством, они вернулись к поместью начальника округа. К тому времени уже стемнело. Немало из тех, кто жил в отдаленных районах, не пожелали оставаться в своих домах; захватив свернутые одеяла, они со всеми домочадцами пришли ночевать под защиту завесы Высшей Чистоты.

В поместье на ночь не запирали ворота, лишь по двору ходили дозором стражники.

К моменту прихода Мо Жаня с Чу Ваньнином в господском доме не осталось свободных комнат. Каждый клочок пространства был занят людьми, даже во флигеле теснились три или четыре семьи. Поскольку во внутренних комнатах негде было притулиться, Мо Жаню с Чу Ваньнином пришлось устроиться прямо на полу одной из крытых галерей.

Одеял у них, разумеется, не было, но Мо Жань выпросил у стражников охапку соломы, расстелил ее и улегся сверху в обнимку с Ся Сыни.

– Прости, что сегодня тебе придется спать в таком месте.

– По-моему, место превосходное, – отозвался Чу Ваньнин.

– Ты так считаешь? – Мо Жань рассмеялся. – Впрочем, я с тобой согласен.

Сладко потянувшись, он подложил руки под голову и уставился на деревянные стропила крыши галереи.

– Знаешь, братец, а этот пернатый народец отлично владеет мастерством создавать иллюзии. Нам сказали, что «Мир асур» воссоздан по воспоминаниям выживших, но он получился таким подробным, что даже четко виден узор древесины на стропилах крыши. Просто невероятно.

– Юйминь все-таки наполовину божества, – ответил Чу Ваньнин. – Конечно, их возможности не абсолютны, но они уж точно владеют навыками, недоступными обычному человеку.

– И то верно. – Моргнув, Мо Жань перевернулся на другой бок, подпер голову рукой и уставился на своего младшего напарника. – Что-то мне не спится.

Чу Ваньнин покосился на него и язвительно произнес:

– Хочешь, чтобы я рассказал тебе сказку на ночь?

Он предложил это в шутку, но Мо Жань плохо чувствовал иронию, поэтому заулыбался и обрадованно воскликнул:

– Здорово, давай! Расскажи мне ту историю про Дун Юна и седьмую дочь Небесного императора^[12].

Чу Ваньнин не ожидал, что Мо Жань воспримет его слова всерьез, поэтому сперва обомлел, а потом сердито отвернулся и пробурчал:

– Хотеть не вредно. Тебе должно быть стыдно, ты же уже взрослый.

– Видишь ли, людям постоянно хочется чего-то, чего у них нет, и возраст тут не имеет значения, – с улыбкой возразил Мо Жань. – Когда я был маленьким, мне никто не рассказывал сказок на ночь, а мне всегда этого хотелось. Я мечтал о том, чтобы кто-нибудь пришел, уложил меня спать и рассказал какую-нибудь историю, но такой человек так и не появился. Потом я вырос и перестал об этом думать, но в глубине души мне по-прежнему этого хочется.

Чу Ваньнин промолчал.

– Тебе тоже никто никогда не рассказывал сказок перед сном, да?

– Ага.

– Ха-ха, значит, историю про Дун Юна и седьмую дочь Небесного императора ты тоже не знаешь, я прав?

– Хм... И чего интересного в этой дурацкой слащавой легенде? – пробурчал Чу Ваньнин.

– Не знаешь – так и скажи, нечего обзывать ее слащавой и дурацкой. Продолжишь в том же духе – вырастешь точной копией моего учителя: будешь таким занудой, что никто не захочет с тобой водиться.

– Не захотят – и пускай, – сердито ответил Чу Ваньнин. – Все, я сплю.

С этими словами он поудобнее устроился на соломенной подстилке и закрыл глаза.

Мо Жань захохотал и принялся кататься по соломе туда-сюда, а потом подкатился к Чу Ваньнину под бок и уставился на его лицо. Маленький соученик лежал с закрытыми глазами, опустив длинные черные ресницы, и выглядел таким миленьким, что Мо Жань не удержался, протянул руку и ущипнул его за щеку.

– Правда спишь, что ли?

– Сплю.

– Ха-ха, – хихикнул Мо Жань. – Тогда спи, а я тебе расскажу сказку.

– А ты умеешь?

– А то, не хуже, чем ты – болтать во сне.

Чу Ваньнин мигом прикусил язык.

Они лежали рядом на подстилке из рисовой соломы, слегка касаясь головами. Мо Жань нарочито громко хихикал еще какое-то время, но, видя, что братец не обращает на него внимания, постепенно утихомирился. Смешинки остались лишь в уголках его глаз. Он смотрел в потолок, вдыхая резкий запах прелой соломы, и его голос звучал спокойно и безмятежно:

– Я поведаю тебе историю, которую сам когда-то придумал. Раз некому было рассказывать мне сказки, каждый вечер я ложился в постель и фантазировал. Сейчас ты услышишь мою самую любимую историю. Я назвал ее «Быки щиплют траву».

Глава 65

Этот достопочтенный рассказывает братцу крайне неприятную историю

Сказав это, Мо Жань снова посмеялся и лишь потом начал свой рассказ:

– Давным-давно жил-был один маленький мальчик.

– Разве история не про быков и траву? – с закрытыми глазами заметил Чу Ваньнин. – Откуда там взялся мальчик?

– Погоди, сперва дослушай. Жил-был один мальчик, который был очень беден. Родителей у него не было, поэтому он жил в доме одного землевладельца и выполнял разную тяжелую работу: мыл посуду, стирал одежду, драил полы и вдобавок пас хозяйского быка. Хозяин же каждый день давал ему за работу три лепешки. Пока мальчику было чем набить живот, его вполне устраивала такая жизнь.

Однажды он, как обычно, погнал быка пастись, но по пути наткнулся на злую псину, которая взяла и прокусила быку ногу. За такую оплошность хозяин, как водится, поколотил мальчика, но порки ему показалось мало. Чтобы отвести душу, он велел мальчику пойти и убить ту собаку, сказав, что если он не выполнит повеление, то не получит ни одной лепешки.

Мальчик очень испугался. Ему ничего не оставалось, кроме как исполнить приказ господина. Однако как только он вернулся домой с трупом собаки, хозяин понял, что его быка, оказывается, покусал любимый пес начальника уезда.

Чу Ваньнин открыл глаза:

– И как он поступил?

– А как еще он мог поступить? Это была любимая собака начальника уезда, которая привыкла, что никто и замахнуться на нее не смеет, а потому вконец обнаглела. И вот тебе на – кто-то взял и просто прикончил пса. Ясно как день: когда начальник уезда об этом узнает, он точно не пощадит своего обидчика. Чем больше землевладелец об этом думал, тем сильнее злился. Мало того что он не дал мальчику лепешек, так еще и пригрозил выдать его, если начальник уезда нагрянет с визитом.

– Что за чушь? – возмутился Чу Ваньнин. – В твоей истории нет никакого здравого смысла. Не хочу такое слушать.

– Здравого смысла вообще много в чем нет. Все просто соревнуются, у кого денег больше, кулак крепче или чин выше, – с улыбкой заметил Мо Жань. – Так вот. На другой день начальник уезда и правда пришел к землевладельцу, и ему выдали мальчика. Однако тот был еще слишком мал, и начальнику уезда совесть не позволила посадить такого малыша в темницу, так что ему просто всыпали десяток палок и отпустили.

– Наверное, когда мальчика выпустили, он сразу убежал? – предположил Чу Ваньнин.

– Ха-ха, никуда он не убежал, – ответил Мо Жань. – Он вернулся к хозяину и, когда его раны зажили, продолжил на него работать, пас его быка и по-прежнему получал за это свои три лепешки в день.

– Неужели мальчик не ожесточился?

– Пока мальчик был сыт, он не злился и не роптал, – сказал Мо Жань. – Побили – и побили, прошло – и забыли. Так он тихо и мирно прожил на свете больше десятка лет. Он вырос, а вместе с ним подрос и сын хозяина, который был с пастушком одного возраста. Как-то раз в поместье землевладельца приехали весьма уважаемые гости. Сын хозяина заприметил у одного из гостей очень красивый агатовый табачный пузырек. Пузырек ему понравился, и он украл его. Эта вещица, однако, была тому гостю очень дорога, потому что досталась ему по наследству, и он в панике принялся искать ее по всему дому. Поняв, что скрыть кражу не удастся, сын землевладельца сунул табачный пузырек в руку пастуха и пригрозил, что если тот осмелится указать на настоящего вора, то больше не получит еды и помрет с голоду.

Чу Ваньнин растерянно слушал историю и никак не мог взять в толк одну вещь. Да, Мо Жань еще в детстве остался совсем один, но он все-таки вырос в веселом доме среди музыкантов, его мать была там управляющей. Пусть жизнь у мальчика не была веселой и беззаботной, но горькой она тоже не была. Почему же он в детстве сочинял такие темные и мрачные истории?

Мо Жань тем временем продолжал свой рассказ, с удовольствием смакуя подробности:

– Табачный пузырек нашелся очень скоро. Ради еды пастушку только и оставалось, что скрепя сердце признать свою вину. Его, разумеется, вновь поколотили, на этот раз так, что он три дня лежать не мог. Сын же землевладельца, довольный тем, что вышел сухим из воды, расщедрился и тайком сунул пастуху булочку с начинкой из нежнейшей грудинки. Юноша уплетал булочку за обе щеки, совершенно не чувствуя ненависти к этому человеку, который причинил ему зло. Более того, он в жизни не пробовал такой вкуснятины, поэтому сидел с булкой в руках и безостановочно повторял сыну хозяина: «Спасибо, спасибо вам».

– Все, хватит с меня! – На этот раз Чу Ваньнин по-настоящему разозлился. – Почему он не возненавидел его? Какая-то булка – и все, ненависти как не бывало? Да еще и благодарит! За что тут вообще можно благодарить?!

– Как за что? – с невинным видом заморгал Мо Жань. – Ты, видно, невнимательно меня слушал.

– И что же я упустил?

– Это же была булочка с грудинкой! – с самым серьезным видом воскликнул Мо Жань.

Чу Ваньнин лишился дара речи.

– Ха-ха, ну и лицо у тебя! Не понимаешь? Тот мальчик обычно лишь в канун Нового года мог съесть пару кусочков жирного мясца. Он был уверен, что до самой смерти так и не узнает, какова грудинка на вкус, поэтому естественно, что он рассыпался в благодарностях.

Видя, что его маленький соученик задыхается от возмущения и не может произнести ни слова, Мо Жань лучезарно улыбнулся и продолжил:

– Так или иначе, вскоре происшествие было позабыто. Пастух продолжал жить у хозяина и по-прежнему получал свои три лепешки в день. Но однажды...

К тому моменту Чу Ваньнин уже примерно понял, какой прием использует рассказчик историй Мо Жань: периодически он произносит загадочное «однажды», после которого героя не ждет ничего хорошего.

Как и следовало ожидать, Мо Жань произнес:

– Однажды сын землевладельца опять совершил злодеяние. На этот раз он обесчестил на мельнице дочку одного из соседей, и за этим делом его застал тот самый злополучный пастух.

– И что, он опять заставил бедолагу взять на себя всю вину? – спросил Чу Ваньнин.

– Ого-го! – рассмеялся Мо Жань. – Именно! Поздравляю, теперь ты понял, как надо рассказывать истории.

– Все, я спать.

– Погоди, я уже почти все рассказал, – сказал Мо Жань. – Я в первый раз рассказываю кому-то свою историю. Дослушай, окажи мне любезность.

Чу Ваньнин промолчал.

– На этот раз сын землевладельца непременно должен был свалить на пастуха свою вину, потому что обесчещенная девушка не вынесла позора и покончила с собой, расшибив себе голову о стену. Пастух, однако, был неглуп и понимал, что за такое преступление полагается смертная казнь, и совсем не желал платить своей жизнью за жизнь хозяйского сынка, – продолжал Мо Жань. – Он не согласился, и сын землевладельца просто запер его на мельнице вместе с телом мертвой девушки и побежал сообщать о преступлении властям.

Пастух уже давно был на плохом счету: в детстве он ни с того ни с сего взял и убил собаку начальника уезда, потом украл у уважаемого человека табачный пузырек. Разумеется, и в надругательстве над бедной девушкой его обвинили без малейших раздумий. Его объяснений никто и слушать не стал – он был пойман прямо на месте преступления и немедленно арестован.

Чу Ваньнин вытаращил глаза:

– А потом что?

– А потом его посадили в темницу, где он просидел несколько месяцев. Осенью его приговорили к смертной казни и повели на окраину, где стоял помост с виселицей. Когда пастух под надзором отряда солдат проходил по дороге меж двух полей, он вдруг увидел, как невдалеке забивают быка. Пастух с первого взгляда узнал в нем того самого быка, которого сызмальства каждый день выгонял на пастбище. Бык состарился и обессилел, в поле толку от него больше не было. Но даже старому быку надо щипать траву, правда? А если он только ест, но не приносит никакой пользы, какой прок хозяину держать его? Этот бык всю свою жизнь вспахивал для них поля, но в итоге они собирались просто забить его и съесть.

Обо всех этих жестоких вещах Мо Жань говорил с улыбкой, будто горькая судьба героев его совсем не печалила.

– Пастушок, можно сказать, вырос на спине у быка, рассказывал ему на ухо все свои секреты, кормил сочной травой, а когда было грустно, обнимал его могучую шею и плакал, уткнувшись в нее лицом. Мальчик считал быка своей единственной родной душой в этом мире. Так что пастух упал на колени и принялся упрашивать тюремщиков отпустить его проститься со старым быком. Тюремщик, естественно, не поверил, что человека и скотину могут связывать какие-то глубокие взаимоотношения, решил, что пастух просто пытается задурить ему голову, чтобы сбежать, и никуда его не отпустил.

– А дальше?

– Дальше? Пастуха повесили, быка зарезали. Горячая кровь окропила землю, зеваки разошлись. Тем вечером в поместье землевладельца на ужин подали говядину, но мясо было слишком жестким и застревало между зубами. Они пожевали немного, поморщились и остатки выкинули.

Чу Ваньнин пораженно молчал.

Мо Жань перевернулся на другой бок и с широкой улыбкой взглянул на братца.

– Вот и сказочке конец. Понравилась?

– Отстань, – пробурчал Чу Ваньнин.

– Когда я впервые сам себе рассказал эту историю, даже разревелся. А ты такой черствый, даже не заплакал ни разу.

– Просто твоя история ужасна...

Мо Жань хохотнул, а потом приобнял мальчика за плечо и погладил его по голове.

– Тут уж ничего не поделаешь, лучше я бы не смог. Ну ладно, сказка закончилась, теперь можно и спать.

Надолго повисла тишина. В какой-то момент ее внезапно нарушил голос Чу Ваньнина:

– Мо Жань...

– Просил же: зови меня старшим братом.

– А почему ты назвал свою историю «Быки щиплют траву»?

– Потому что люди ничем не отличаются от быков. И тем и другим не выжить без еды, но, чтобы ее получить, им приходится много всего делать. Если же настанет день, когда ты больше не сможешь ничего делать, тебе не позволят продолжать жить.

Вновь повисла тишина.

Лишь из глубин поместья, где разместились горожане, доносились тихие шорохи, да изредка снаружи, за волшебной завесой, раздавались зловещие демонические завывания.

– Мо Жань...

– Ох, ну и бестолковый же ты. Сто раз сказал: зови меня старшим братом.

Не обращая на его слова внимания, Чу Ваньнин спросил:

– А тот мальчик был на самом деле?

– Конечно нет.

Мо Жань помолчал немного, а потом его лицо вдруг осветилось мимолетной улыбкой, от которой ямочки на щеках обозначились еще четче и придали ему еще больше очарования. Он погладил мальчика по голове и мягко произнес:

– Само собой, я все это выдумал, чтобы тебя повеселить. Будь послушным братиком, засыпай.

Прошло совсем немного времени, когда тишину во дворе внезапно разорвал какой-то шум.

– Вот заладил: «Где молодой господин, где молодой господин?»! – яростно кричал кто-то. – Молодой господин занят! Думаешь, у него есть время разбираться с твоими просьбами?! И убери отсюда этот труп! Сам же знаешь, мертвецы с синими пятнами крайне опасны! Ты что, хочешь всех нас погубить?!

Эти возмущенные возгласы раздробили ночную тишину, будто раскаты грома. Стоило людям услышать слова «синие пятна», как все тут же повскакивали на ноги. Те, кто спал, мигом проснулись, выпрыгнули из-под одеял и помчались в сторону, откуда доносилась ругань, дабы посмотреть, что там творится.

– Хм? – Мо Жань первым делом заслонил спиной маленького соученика и выглянул наружу, после чего, нахмурившись, прошептал: – А это, случайно, не тот парень, которого мы видели днем?

И действительно, коленопреклоненный человек, которого бранил стражник, оказался юношей по имени Сяо Мань. Он был одет в тот же самый цзиньчжуан, но выглядел теперь иначе: казался совершенно опустошенным.

Юноша крепко сжимал в объятиях труп своего приемного отца. Ногти у трупа порядочно отросли, и стоило окружающим это заметить, как они тут же разом начали пятиться. Управляющий поместьем сурово рявкнул несчастному:

– Твой отец был моим товарищем, и меня тоже опечалила его смерть. Но что тут поделаешь? Это ты вчера вечером вопил, что голоден, вот он и помчался искать для тебя еду! Сперва из-за тебя погиб твой отец, а теперь ты хочешь и нас всех в могилу свести?

Сяо Мань продолжал стоять на коленях не двигаясь. Его растрепанные волосы спутались, глаза покраснели от слез.

– Нет... Нет, я... я не хочу... – всхлипывал он. – Отец, отец... Прошу, дайте мне увидеться с молодым господином, он точно сможет помочь! Я хочу похоронить моего отца как следует, прошу вас, не надо... Не надо сжигать его тело...^[13] У-у-у...

На слове «сжигать» юноша начал задыхаться от рыданий и едва смог договорить. Накрыв лицо ладонью, он кое-как вытер слезы и произнес дрожащими губами:

– Умоляю вас... Позвольте дождаться возвращения молодого господина...

– Вот-вот наступит час Крысы^[14], молодого господина нет в поместье. Разве ему сейчас до твоих просьб? Ты прекрасно знаешь, что обычные трупы еще можно очистить от скверны, но на теле твоего отца уже появились синие пятна, и ногти вон как отросли. По-твоему, он продержится до прихода молодого господина?

– Не надо... Дядюшка Лю, прошу вас... умоляю... Я стану служить вам и буду работать не покладая рук, я... я в будущем непременно отплачу вам за доброту, только прошу, не трогайте моего отца... Умоляю вас... Умоляю...

Слушая его мольбы, управляющий, немолодой уже мужчина, тяжело вздохнул. На его глазах навернулись слезы, но он тем не менее твердо произнес:

– Эх, но ты же понимаешь, что своей просьбой ставишь под угрозу жизни всех нас... Унесите!

– Нет! Не надо!

Но было слишком поздно. Никто бы не стал помогать Сяо Маню: все понимали, что, если этого мертвеца оставить как есть, всем живым вокруг будет грозить серьезная опасность.

Труп вырвали из рук Сяо Маня и уволокли за ворота, чтобы сжечь. Юноша, которого удерживали несколько человек, плакал навзрыд. Потоки слез текли по его измазанному в грязи лицу, и он непрерывно выл, будто дикий зверь, до тех пор пока его наконец не оттащили подальше.

Когда шум стих, оставшийся во дворе народ еще немного пообсуждал происшествие, а потом разошелся по постелям. Над поместьем вновь повисла тишина.

Чу Ваньнин, однако, не стал ложиться спать. Он сел на подстилку, опустил голову и погрузился в глубокие раздумья.

Мо Жань покосился на мальчика и спросил:

– О чем думаешь?

– Этот юноша лишился близкого человека и с горя едва не совершил огромную глупость. Потом у него силой отняли тело его приемного отца, и за это он наверняка возненавидит всех вокруг. Я пока ни в чем не уверен, но, кажется, у меня появилось кое-какое предположение. Я подумал, а что, если замысел по переселению жителей Линьаня потерпел неудачу именно из-за него?

– Я тоже об этом подумал! – с восторгом отозвался Мо Жань.

Чу Ваньнин покачал головой.

– Пока еще рано делать выводы. Сперва понаблюдаем за ним.

Глава 66

Этот достопочтенный впервые увидел, как раскололись небеса

На следующий день ничего необычного не произошло.

Чу Сюнь послал людей в город пересчитать соломенные чучела и убедиться, что их достаточно. Каждая семья тем временем начала собирать свои нехитрые пожитки, чтобы, согласно замыслу Чу Сюня, завтра на рассвете быть готовыми покинуть Линьань и отправиться к горе Путошань.

Мо Жань сидел перед воротами поместья начальника округа и наблюдал за снующими туда-сюда людьми. Наконец он со вздохом сказал:

– Чу Сюнь так хорошо все продумал. Если бы никто не выдал демонам секрет, они своими скудными мозгами точно нескоро бы поняли, что вместо живых людей в городе остались одни куклы. Судя по всему, кто-то действительно рассказал им. Эй, братец, а ты что думаешь?

Ему никто не ответил.

– Э? Братец?

Повертев головой, Мо Жань обнаружил, что маленький соученик успел отойти к стоявшим неподалеку всадникам, уже готовым выступать, а на его место, подперев щечку ладошкой, молча присел сын молодого господина Чу.

– Блатик...

Мо Жань, слегка ошарашенный его внезапным появлением, вздрогнул:

– Ч-что?

Малыш ткнул пальцем в старое тунговое дерево неподалеку, на верхушке которого болтался зацепившийся за ветку воздушный змей.

– Мама мне его дала, а он взлетел и застлял, – пролепетал он, нечетко выговаривая слова. – Блатик, поможешь?

– Конечно-конечно.

Воспользовавшись цингуном, Мо Жань легко поднялся к верхушке дерева и снял с нее змея, изготовленного в виде разноцветной бабочки, после чего ловко спустился обратно на землю, передал змея малышу и с улыбкой сказал:

– Вот, держи и больше не упусти.

Ребенок закивал.

Мо Жаню пришло в голову, что у Чу Сюня, похоже, совсем нет времени заниматься сыном, раз малыш шатается по поместью один-одинешенек.

– А где твоя мама? – спросил Мо Жань. – Давай я отведу тебя к ней, а то здесь очень много народу, жуткая суматоха.

– Мама? Мама там, за голой.

– А что она делает за горой? – с любопытством поинтересовался Мо Жань.

– Спит, – добродушно ответил малыш, широко раскрыв круглые глаза. – Мама там все влемя спит. Весной там ласцветают цветочки, и папа меня часто водит маму навещать.

– А-а-а... – тихонько протянул Мо Жань и умолк.

Мальчонку же, похоже, эта тема совсем не волновала. Он был еще слишком мал и пока не понимал, что такое жизнь, а что такое смерть. Какое-то время он развлекался с воздушным змеем, вертя его в руках, а потом вскинул голову, вновь взглянул на Мо Жаня и внезапно подскочил ближе.

– Блатик, – звонко заговорил он, – спасибо! Я тебе... я тебе подалок дам.

С этими словами ребенок сунул руку в карман, пошарил там и с третьей попытки выудил наружу половинку пирожного, завернутую в лист тростника.

В те нелегкие дни всех жителей Линьаня мучил голод, еды не хватало. И как только мелкий умудрился сберечь целый кусок сладкого лакомства? Малыш разломил пирожное пополам, себе оставил половинку побольше, а ту, что поменьше, протянул Мо Жаню.

– Возьми, блатик, поешь... Только тсс, никому не говоли! У меня больше нету.

Мо Жань собрался было потянуться за угощением, но мальчик вдруг отдернул руку и, подумав, забрал себе кусок поменьше, а Мо Жаню отдал большой.

– Вкусно, там бобовая паста.

От такого щедрого жеста на сердце у Мо Жаня сперва потеплело, а потом стало горько. Он привык, что другие всегда причиняют ему зло, поэтому не знал, как ответить на добро, свалившееся на него как снег на голову. Мо Жань взял пирожное и сбивчиво поблагодарил малыша. Тот явно был очень рад: тут же, подняв подбородок, улыбнулся во весь рот. Темные, закрученные кверху ресницы обрамляли сияющие счастьем глаза, и все его личико светилось добротой.

Пирожное Мо Жань взял, но есть его не стал: подошел к тунговому дереву, сорвал лист и завернул в него лакомство, после чего спрятал сверток за пазуху. Он хотел перекинуться с малышом еще парой слов, но тот уже развернулся и вприпрыжку побежал куда-то. Как и любому ребенку в его возрасте, мальчику было сложно долго стоять на одном месте.

Тут к Мо Жаню вернулся Чу Ваньнин. Видя, что юноша застыл, уставившись в никуда, он удивленно приподнял брови и спросил:

– В чем дело?

Мо Жань вздохнул, глядя в спину убегающему ребенку, и ответил:

– Просто задумался. Столько людей, и кажется, что все они в полном порядке. Как же так вышло, что они погибли?

● ○ ●

С наступлением ночи наползли свинцовые тучи. Время от времени небо раскалывал светло-лиловый росчерк молнии. Глубоко за полночь поднялся холодный шквалистый ветер, а следом хлынул проливной дождь.

Дождевая вода, содержавшая в себе начало инь, давала демонам силу. По этой причине той ночью Чу Сюнь велел всем уцелевшим жителям Линьаня устроиться на ночлег возле поместья и ни в коем случае не выходить за завесу Высшей Чистоты даже на полшага.

Из-за дождя мест, где раньше можно было разместить всех желающих ночевать под защитой, стало гораздо меньше.

Поначалу Мо Жаню еще удавалось держать Сяо Маня в поле зрения, но под крышу набивалось все больше людей, желавших укрыться от дождя. Мо Жань отвлекся всего на мгновение, и Сяо Мань, согнувшись, успел скрыться в толпе.

– Беда, – тихо произнес Мо Жань.

Чу Ваньнин с его нынешним маленьким и юрким тельцем немедленно предложил:

– Я догоню его и прослежу за ним.

С этими словами он нырнул в толпу и растворился в давке без следа.

Какое-то время спустя Чу Ваньнин вернулся, сверкая злым взглядом.

– Сбежал, – мрачно доложил он.

– За пределы завесы?

– Угу.

Мо Жань ничего на это не ответил, лишь устремил взгляд наружу, где под проливным дождем суетились слуги поместья.

Все они были лишь иллюзорными образами двухсотлетней давности. И события, происходившие здесь сейчас, на самом деле уже давным-давно произошли.

Мо Жань вдруг ощутил, как сердце сжалось от горечи. Лица сидящих подле него женщин и детей светились искренней надеждой: они были уверены, что, как только забрезжит рассвет, Чу Сюнь уведет их из этого кишащего демонами города к горе Путошань, где их ждет спасение. Стражники в белых одеждах и красных шлемах исправно несли службу под струями ливня, охраняя людей внутри, и все ради того часа на рассвете, когда замысел о всеобщем переселении должен был наконец осуществиться.

И никто из них понятия не имел о том, что всем им осталось жить совсем недолго.

К середине ночи гомон бурлящей, будто вода в котле, толпы наконец утих, и все уснули вповалку.

Чу Ваньнину с Мо Жанем спать совсем не хотелось. Они помнили, в чем заключалось задание: убить Демонического Владыку, как только тот появится. Поскольку Сяо Мань уже сбежал из-под покрова завесы, можно было не сомневаться, что катастрофа произойдет сегодняшней ночью.

Повернув голову, Мо Жань взглянул на Чу Ваньнина и сказал:

– Спи. Я тебя разбужу, если что.

– Я не хочу спать.

Мо Жань погладил его по волосам.

– Тогда, может, ты есть хочешь? Мы еще не ели с тех пор, как попали сюда.

– Я...

Слова «не голоден» застряли у Чу Ваньнина в горле, когда Мо Жань вытащил из-за пазухи половинку пирожного, и он шумно сглотнул слюну.

Мо Жань протянул ему пирожное и сказал:

– На, лопай.

Взяв лакомство, Чу Ваньнин разломил его на две половинки. Большую отдал Мо Жаню. Тот ошарашенно наблюдал за его действиями, снедаемый известными лишь ему одному мыслями.

Откусив кусочек пирожного, Чу Ваньнин вдруг удивленно хмыкнул, а потом спросил:

– Ты купил его в Персиковом источнике? Его вкус почему-то отличается от того, что мы ели раньше.

– Отличается? Чем?

– Слишком сильно отдает османтусами.

– Правда? – Мо Жань горько усмехнулся. – Мне его дал сынишка Чу Сюня. Наверное, это местный линьаньский деликатес.

– В самом деле очень необычный вкус.

Чу Ваньнин хотел было откусить снова и уже разинул рот, да так и застыл, словно его в тот миг настигло внезапное озарение. Его лицо вмиг стало белее бумаги.

– Так не должно быть!

Чу Ваньнин резко вскочил на ноги. Страх до неузнаваемости исказил его черты, глаза округлились, как у совы.

– Чего не должно быть? – переспросил ничего не понимающий Мо Жань.

Не ответив, Чу Ваньнин бросился во двор. Там он замер и, не обращая внимания на дождь, огляделся по сторонам, а потом подобрал с земли камень с острым сколотым краем и безжалостно ударил себя по руке. Из длинного узкого пореза потекла кровь.

– Ты что, с ума сошел? – крикнул подбежавший Мо Жань.

Чу Ваньнин какое-то время пристально разглядывал свою руку, окрашенную извилистыми кровавыми подтеками, а затем резко вскинул голову. Его глаза свирепо сверкнули.

– Ты еще не понял? – сухо бросил он. – Кто-то пытается нас убить!

● ○ ●

Кровь все текла и текла по его руке. Дождь смешивался с ее струйками, размывая алый оттенок до бледно-розового.

Промокший до нитки Чу Ваньнин стоял под струями ливня, и капли бежали по его детскому, но суровому и бледному лицу, по сдвинутым черным бровям.

Раздался оглушительный треск. Небо прочертила молния, и на мгновение кругом стало светло как днем.

Громовой раскат будто помог Мо Жаню опомниться, и тот невольно отступил на шаг.

Теперь он тоже понял, что не так.

Предметы в иллюзорном мире выглядели совсем как настоящие, но они все равно были лишь иллюзиями.

У пирожных здесь не могло быть вкуса, а острые предметы не могли порезать до крови. Одним словом, ни одна вещь внутри иллюзии не могла оказать на них, живых людей, никого воздействия.

– Кто-то сделал этот иллюзорный мир настоящим, – тихо сказал Чу Ваньнин.

Подобное можно было осуществить только с помощью крайне сложной техники, которая называлась «Путь фальшивой истины». Из десяти ведущих духовных школ лучше всего этой техникой владели в Гуюэе. Девизом заклинателей этой школы было «Помогать людям, исцеляя их тела и души», поэтому некоторые из последователей Гуюэе практиковали «Путь фальшивой истины», чтобы создавать близкие к реальным иллюзорные миры для лечения израненных душ. К примеру, людям, которые не могут смириться с потерей близких, «Путь фальшивой истины» дает возможность побыть с умершим дорогим человеком еще немного внутри иллюзорного мира, где он предстает живым и здоровым.

Однако по причине высокой сложности этой техники даже великие мастера способны создать лишь очень маленькую и недолговечную иллюзию, внутри которой можно, например, пропустить с покойным по чарке вина, поспать с ним на одной постели и тому подобное, но не более.

Созданный же юйминь грандиозный мир был полон множества сложных деталей, существовал уже очень долго, и внутри него происходило немало самых разных событий. Пожалуй, даже главе духовной школы Гуюэе было бы не под силу сделать такую объемную иллюзию настоящей.

Мо Жаню на ум тут же пришло одно имя. Возможно ли, подумал он, что все это дело рук того фальшивого Гоучэня, с которым они столкнулись на озере Цзиньчэн? Но не успел он как следует обдумать это предположение, как в небе внезапно раздался странный, ни на что не похожий оглушительный треск.

Усталые люди, которые еще мгновение назад сладко спали, встрепенулись, будто стайка потревоженных птах, с широко распахнутыми в страхе глазами принялись сперва озираться кругом, а потом разом взглянули на небо.

Какое-то время над поместьем висела мертвая тишина, а затем воздух сотрясли крики ужаса, резкие и внезапные, как треск кипящего масла, в которое влили чашку воды.

Люди бросились врассыпную кто куда, но быстро поняли, что из поместья бежать им некуда. Со всех сторон доносились пугающе пронзительные вопли.

По небосводу прошла гигантская трещина. В воздухе прямо над завесой раскрылся громадный кроваво-красный призрачный глаз и принялся мрачно разглядывать мечущихся внизу людей.

Глаз повис так низко, что казалось, еще чуть-чуть – и он коснется края волшебной завесы.

Чей-то жуткий, нечеловеческий голос прогромыхал:

– Да ты настоящий смельчак, Чу Сюнь! Неужели ты, ничтожный человечишка из плоти и крови, и впрямь надеялся одурачить меня, этого достопочтенного?

– Демонический Владыка... – пробормотал Мо Жань.

Царством демонов правили девять разных по силе Демонических Владык. Однако пока Владыка не являл своего истинного обличья, невозможно было определить, с которым из девяти пришлось столкнуться. Все, что люди видели сейчас, – лишь кровавый глаз, пристально глядящий на них с высоты.

– Самонадеянный глупец! Хотел спасти их, смертный? Ты просто смешон! Поначалу я не собирался убивать всех жителей этого города, но теперь, когда ты проявил подобную дерзость... я истреблю вас всех, никого не оставлю в живых!

Раздался режущий уши рев. Из зрачка призрачного глаза вырвался ослепительный столб алого пламени и ударил прямо по завесе Высшей Чистоты!

Казалось, в тот миг, когда алый столкнулся с золотым, мир утратил все остальные краски!

Налетевший вихрь поднимал в воздух песок и мелкие камни. Стволы деревьев во дворе переламывались один за другим с глухим треском. Люди под покровом завесы от страха не находили себе места и, схватившись за голову, оглашали поместье громким воем.

Защитный покров выдержал первый удар, но после второго удара алого луча в ту же самую точку по поверхности завесы Высшей Чистоты пробежало несколько трещин.

– Твоя самонадеянность... поистине возмутительна!!!

Алое пламя снова и снова билось о завесу, разлетаясь снопами искр.

«Плохо дело», – подумал Чу Ваньнин, видя, что защита вот-вот будет уничтожена. Поскольку кто-то превратил этот иллюзорный мир в настоящий, любые здешние атаки опасны для заклинателей так же, как и в реальной жизни. А значит, если завеса исчезнет, этот иллюзорный мир станет их с Мо Жанем могилой!

Пока Чу Ваньнин размышлял об этом, меж его пальцев уже заблестело золотистое сияние.

Он знал, что, как только применит свою коронную технику, Мо Жань тут же поймет, кто такой Ся Сыни на самом деле, но иного выхода не было.

Чу Ваньнин уже собирался призвать Тяньвэнь, дабы по-быстрому со всем разобраться, но в тот миг луч яркого света яростной стрелой пронзил небеса и ударил прямо в одну из трещин завесы!

Люди разом обернулись и увидели Чу Сюня, который взбежал на крышу, ступая по летящим в воздухе дождевым каплям.

В руках у него была арфа кунхоу, украшенная головой феникса. Чу Сюнь перебирал ее струны, и звуки – резкие, будто скрежет трущихся друг о друга камней или кусков металла, – превращались в лучи ослепительного света, которые тотчас устремлялись к куполу завесы. В один миг почти уничтоженная завеса Высшей Чистоты была вновь восстановлена.

– Это молодой господин!

– Молодой господин!

Толпа внизу разразилась криками ликования, кое-кто даже заплакал от радости. В схватке с глазом Демонического Владыки Чу Сюнь ничем ему не уступал: его удары сыпались градом, и противник больше не мог приблизиться к завесе и на полцуня.

– Чу Сюнь, – хмуро обратился к нему из пустоты тот же жуткий голос, – такой мастер, как ты, легко мог бы спастись, и никто бы не стал тебе мешать. Зачем ты суешь нос в чужие дела и идешь против царства демонов?

– Вы, немилостивый господин, желаете причинить вред жителям моего родного Линьаня. Разве для меня это чужие дела?

– Нелепость! Демоны испокон веков питались людьми и их душами. Мы поглощаем их так же, как вы поглощаете мясо и овощи. Разве между нами есть разница? Сам все поймешь, как только сдохнешь!!!

– Давайте же посмотрим, хватит ли немилостивому господину мастерства, чтобы заполучить мою голову, – спокойно ответил ему Чу Сюнь, ни на миг не переставая играть на своей кунхоу.

Пока он говорил, струны под его пальцами пели все пронзительнее, все мощнее, все выше. В конце концов под куполом завесы разлилось яркое сияние, и поток чистого света, пронесшись сквозь тьму дождливой ночи, вонзился прямо в злобное кровавое око!

– А-а-а!!!

Ужасающий надрывный рев сотряс, казалось, и небо, и землю.

Из глаза, обожженного ударом Чу Сюня, во все стороны брызнула зловонная кровь. Алые брызги полетели на землю вместе с дождем, и ночная тьма вокруг наполнилась отвратительным воем. В порыве гнева Демонический Владыка сотканным из пламени клинком нанес Чу Сюню новый удар, во много раз превосходящий по силе все предыдущие. Взмахнув рукавами, Чу Сюнь попытался отразить его атаку, но то был жестокий удар самого Демонического Владыки. Силы противников были примерно равными, но под ударом воздушной волны Чу Сюнь отступил на несколько шагов назад. Струны под его пальцами затихли.

– Молодой господин!

– Трещина, там трещина! Завеса вот-вот будет уничтожена!

– Мама, мамочка...

Людей внизу охватила паника. Те, у кого еще остались родственники, обнимались с ними, плача навзрыд; одинокие же попрятались по углам, сжавшись в комок и дрожа от ужаса.

Чу Сюнь до боли стиснул зубы. Его глаза сверкали свирепой решимостью – он не собирался сдаваться. Однако в этот тяжелый момент по обе стороны от него внезапно полыхнули две вспышки света. Скосив глаза, Чу Сюнь увидел ринувшихся вперед Мо Жаня и Чу Ваньнина. Золотистый и алый лучи, вспыхивая, устремились к созданному Чу Сюнем световому потоку, слились с ним в одно целое и восстановили завесу.

По небу вновь пронесся свирепый рев.

Призрачный глаз исчез.

Они трое плавно опустились на землю. Какое-то время сверху еще лил зловонный кровавый дождь, но постепенно капли вновь стали прозрачными.

Бледный Чу Сюнь повернулся к Мо Жаню с Чу Ваньнином и отвесил им учтивый поклон со словами:

– Премного благодарен вам двоим за помощь.

– Не стоит благодарности, – отмахнулся Мо Жань. – Вам нужно пойти отдохнуть: выглядите неважно.

Чу Сюнь согласно кивнул, он и в самом деле потратил слишком много духовных сил. Когда Мо Жань довел его до крытой галереи, где тот мог прилечь, молодого господина тут же окружил народ. Совсем недавно эти люди были едва живы от страха, но теперь, когда они увидели, что молодой господин Чу вновь заделал брешь в завесе и спас их жизни, их сердца переполняла благодарность. Они хлопотали вокруг Чу Сюня, то передавая ему воду, то пытаясь накинуть ему на плечи теплый плащ.

– Молодой господин Чу, – произнес кто-то, – вы промокли насквозь. Идите поближе к костру, погрейтесь.

Чу Сюнь благодарил за заботу всех и каждого, но он и в самом деле был ужасно измотан, и идти куда-то у него не было ни малейшего желания, поэтому он вежливо отказался от приглашения. Ничуть не смущенные отказом люди притащили охапки сосновых веток и поленьев и развели костер рядом с Чу Сюнем.

Постепенно гул голосов вокруг стих. Лишь дрова тихо потрескивали в пламени костра.

Кто-то из людей вдруг спросил у Чу Сюня:

– Молодой господин, а как Демонический Владыка разгадал наш замысел, если мы все так тщательно подготовили? Эх, и что же нам теперь делать?

– Верно говоришь!

– Как он узнал, что мы все собирались бежать из города? Молодой господин ведь ясно сказал, что чудища не смогут отличить кукол-подделок от живых людей. Как же так вышло?.. Неужели?..

Говоривший умолк и украдкой покосился на Чу Сюня. Очевидно, он хотел спросить: а не ошибся ли молодой господин в расчетах? Может, в глубине души он не был уверен в правильности своего замысла?

Один из стражников заметил его косой взгляд, немедленно нахмурился и сердито сказал:

– Что за мысли? Наверняка кто-то, кто не умеет держать язык за зубами, взял и проболтался обо всем Демоническому Владыке!

– Да кто бы стал выбалтывать демонам наш секрет? – негромко пробормотал кто-то. – От этого все равно никакой выгоды...

Поймав на себе гневные взгляды окружающих, он тут же надулся и замолк.

После краткого молчания кто-то вновь заговорил:

– Молодой господин, этот демонический старикашка точно не оставит нас в покое. Что нам делать дальше?

Чу Сюнь так устал, что не открывал глаз, но его голос по-прежнему звучал спокойно и уверенно:

– Главное – продержаться до рассвета. Как только небо посветлеет, мы отправимся в путь. Днем нечисть не сможет на нас напасть.

– Но нас так много, есть и дети, и старики, а еще раненые. Сможем ли мы добраться до горы Путошань всего за один день?

– Не беспокойтесь, – мягко заверил Чу Сюнь. – Идите и отдыхайте. Завтра вам нужно будет лишь двигаться вперед, об остальном позабочусь я.

Молодой господин всегда защищал этих людей, поэтому его слова их успокоили. Чей-то ребенок притопал к Чу Сюню с кусочком кунжутной конфеты-колбаски, желая его угостить. Тот слегка приподнял веки, слабо улыбнулся и погладил малыша по голове. Он хотел было что-то сказать, но откуда-то вдруг прибежал один из стражников и в ужасе закричал:

– Молодой господин! Молодой господин, беда!

– Что случилось?

– Маленький господин, он... и Сяо Мань... Там, снаружи, в храме покровителя Линьаня...

Стражник был так взволнован, что запинался и не мог договорить фразу. Потом он и вовсе бухнулся на колени и разрыдался.

Чу Сюнь резво вскочил на ноги и, побледнев еще сильнее, кинулся во тьму под проливной дождь.

Глава 67

Этот достопочтенный скорбит

Храм находился на самой границе волшебной завесы Чу Сюня: для его полноценной защиты сил молодого господина уже не хватало. Ступени были защищены куполом, но само здание оставалось за его пределами.

В главном зале храма горел тусклый свет.

Внутри вдоль стен тянулись ряды застывших демонов, примерно по десять с каждой стороны, а в центре спиной к дверям стояла связанная женщина в алых одеждах и, запрокинув голову, глядела на расставленные внутри статуи божеств.

Подле нее, уставившись себе под ноги, стоял Сяо Мань, который удерживал за плечи ребенка.

– Лань-эр! – закричал Чу Сюнь.

Этим ребенком был не кто иной, как Чу Лань, маленький сын Чу Сюня. Сердце Мо Жаня сжалось, и на миг ему показалось, будто он вновь ощутил во рту вкус той половинки пирожного. Видя, что малыша удерживают против его воли, Мо Жань бросился было вперед, но Чу Ваньнин преградил ему путь.

– Не надо.

– Но почему?

Чу Ваньнин взглянул на него и тихо ответил:

– Все они, как нам известно, умерли двести лет назад, но теперь этот иллюзорный мир реален, и я боюсь, что ты можешь пострадать.

Лишь тогда Мо Жань вспомнил, где именно они находились. Что бы он сейчас ни предпринял, эти люди были уже давно мертвы и ничто не могло этого изменить.

Тем временем малыш за завесой заливался плачем и неразборчиво кричал:

– Папа! Спаси меня, папа! Папа, спаси Лань-эла!

У Чу Сюня задрожали губы, и он резко крикнул Сяо Маню:

– Что ты делаешь? Разве я хоть раз обидел тебя или был к тебе несправедлив? Отпусти его!

Сяо Мань продолжал стоять с опущенной головой, словно ничего не слышал. Лишь по рукам, удерживающим Чу Ланя на месте, было видно, что в душе он колебался: на тыльных сторонах его подрагивающих ладоней вздулись вены.

К тому моменту до входа в храм добежали все горожане, которые прятались в поместье от нечисти. Увиденное в храме напугало и разозлило людей, и они принялись беспокойно перешептываться.

– Это ж сын молодого господина...

– Как же такое могло случиться?..

Сяо Мань тем временем быстро развязал веревки на женщине в красном, и та, будто очнувшись, медленно обернулась. Она оказалась изящно сложенной красавицей, прекрасной, как цветущий лотос. Ало-красные губы ярко выделялись на ее неестественно бледном лице. Когда она повернулась к Чу Сюню и улыбнулась, ее лицо никому не показалось очаровательным: оно вызвало у присутствующих лишь страх.

В миг, когда тусклые отблески пламени свечей упали на ее прелестные черты, давая возможность внимательнее рассмотреть ее лицо, Чу Сюнь вместе с горожанами постарше возрастом разом замерли, затаив дыхание. Улыбка женщины стала печальной, и она нежно позвала:

– Супруг мой!

Мо Жань с Чу Ваньнином застыли в потрясении.

Эта женщина была покойной женой Чу Сюня!

Госпожа Чу перевела ласковый взгляд на маленького Чу Ланя и протянула руки, чтобы забрать ребенка у Сяо Маня. Тот поначалу пытался ей воспротивиться, но силы освобожденной от пут госпожи Чу, ставшей демоницей, намного превосходили его собственные. Ей было достаточно слегка потянуть мальчика за плечи, чтобы привлечь его к себе. К сожалению, она скончалась от болезни, когда ее сыну еще не исполнилось и месяца, так что малыш, который ни разу в жизни не видел матери, в ее руках лишь плакал и звал папу, прося, чтобы тот его спас.

– Не плачь, мой мальчик, будь умницей. Мама отведет тебя к папе.

Госпожа Чу обхватила сына своими нежными, тонкими, как осенний тростник, руками, подхватила и, покинув храм, стала неторопливо спускаться по мокрым от дождя каменным ступеням. Подойдя вплотную к завесе Высшей Чистоты, она встала прямо напротив Чу Сюня. Радость на ее лице смешивалась с глубокой печалью.

– Мы так давно не виделись, драгоценный супруг. Вы... Все ли у вас хорошо?

Но Чу Сюнь не находил в себе сил произнести ни слова в ответ. Пальцы его повисших вдоль тела рук дрожали; он смотрел на женщину по другую сторону завесы своими красивыми раскосыми глазами, и они мало-помалу краснели от сдерживаемых слез.

– Лань-эр уже такой большой, – тихо продолжала госпожа Чу. – Да и вы стали очень серьезны. Теперь вы совсем не тот, каким представали в моих думах... Дайте же мне как следует вас рассмотреть.

С этими словами женщина протянула руку и приложила ладонь к поверхности завесы, которая, однако, не пропускала внутрь существ с демоническим нутром, а потому госпоже Чу оставалось лишь стоять и молча смотреть в лицо человеку, отделенному от нее сияющей золотистой преградой.

Чу Сюнь закрыл глаза. Его ресницы были мокрыми от слез.

Затем он тоже поднял руку, приложил ладонь к завесе в том же месте, где снаружи ее касалась рука супруги, и вновь открыл глаза. Двое людей, разделенные жизнью и смертью, вновь глядели друг на друга, как когда-то в прошлом.

– Жена моя... – произнес Чу Сюнь, и от волнения у него перехватило дыхание.

Смерть давно разделила супругов, и дни, которые Небо позволило им провести вместе, можно было пересчитать по пальцам.

– Жива ли еще та красная яблоня, что я посадила во дворе в тот год?

– Живехонька. – Чу Сюнь улыбнулся, но по его щекам заструились слезы.

Госпожу Чу обрадовали его слова, и она мягким голосом произнесла:

– Это замечательно.

Чу Сюнь удержал улыбку на лице и в ответ сказал:

– Лань-эру эта яблоня нравится больше всего, и он постоянно резвится под ее ветвями, когда приходит весна. Он, как и ты, любит ее красные цветы, и каждый год... каждый год в Цинмин... – Чу Сюнь больше не мог прикрывать улыбкой обуревавшие его чувства, он прижался к завесе лбом и несколько раз всхлипнул. – Каждый год в Цинмин он срывает самый красивый цветок, чтобы положить его на могилу своей матушки. Ах, Ваньэр, Ваньэр, видела ли ты все это? Каждый год... Ты видела это?

К концу монолога Чу Сюнь совсем утратил облик невозмутимого благородного мужа. Сломленный горем, он плакал навзрыд, не в силах больше вымолвить ни слова.

Глаза госпожи Чу тоже покраснели от подступивших слез, но она стала демоницей, а значит, больше не могла плакать. Однако ее лицо наполнилось такой печалью, что сердце каждого, кто глядел на нее, горело состраданием.

Вокруг стало очень тихо. Никто не издавал ни звука; люди молча наблюдали за этой сценой, кто-то тихо вздыхал.

Внезапно холодный нечеловеческий голос нарушил безмолвие:

– Разумеется, она обо всем знает. Правда, очень скоро позабудет.

– Демонический Владыка! – воскликнул Мо Жань, резко изменившись в лице.

Чу Ваньнин тоже помрачнел и процедил сквозь зубы:

– Ничтожество без стыда и совести! Боится даже показаться в своем истинном теле!

Демонический Владыка разразился хриплым, шипящим смехом. Звук был зловещий, резкий, будто какой-то зверь царапал острым когтем по дну брошенного во дворе котла, – от страха у всех по телу побежали мурашки.

– Линь Ваньэр уже стала одной из нас. Я не желал ей зла, но теперь, когда ты выступил против меня и даже ослепил на один глаз, я намереваюсь разорвать твою душу в клочья, заставить страдать еще больше моего!

Стоило жуткому голосу умолкнуть, как демоны в храмовом зале хором начали читать заклятие:

– Да сгинут мирские страсти, да исчезнет память о прошлом...

Глаза госпожи Чу внезапно широко распахнулись, и она с дрожью в голосе взмолилась:

– Дорогой супруг, Лань-эр... Заберите Лань-эра!

– Да сгинут мирские страсти, да исчезнет память о прошлом...

– Лань-эр, скорее! Скорее иди к папе!

Госпожа Чу попыталась аккуратно втолкнуть малыша под защиту завесы, но тот почему-то не смог сквозь нее пройти. Завеса словно приняла мальчика за демона и не пропустила.

Сяо Мань стоял у храмовой ограды и глядел на них сверху вниз. Тяжесть горя и безумная радость одновременно отразились на его некогда красивом, а теперь уродливо исказившемся лице.

– Это бесполезно, – сказал юноша. – По распоряжению Демонического Владыки я нанес на тело Лань-эра демоническую печать. Он не сможет пройти сквозь завесу Высшей Чистоты, как и всякий демон.

Голоса злых духов за его спиной звучали все громче, раз за разом повторяя:

– Да сгинут мирские страсти, да исчезнет чистота сознания...

– Муж мой! – Госпожа Чу в крайнем ужасе барабанила одной рукой по завесе, другой прижимая к себе ребенка. – Муж мой, прошу, уберите завесу! Уберите ее, впустите Лань-эра внутрь! Защитите его, защитите... Я... я вот-вот...

– Да сгинут мирские страсти, да исчезнут доброта и милосердие...

– Муж мой!!!

Госпожа Чу рухнула на колени. Ее била дрожь, глаза вылезли из орбит, по щекам расползались багряные отметины заклятия.

– Сынок... Лань-эр... Ты обещал мне, что будешь заботиться о нем... Убери... Молю тебя... Убери... Муж!!!

Душа Чу Сюня рвалась на части. Несколько раз он поднимал руку, собираясь убрать завесу, но затем безвольно опускал ее.

За завесой в голос рыдал Чу Лань. Запрокинув кверху заплаканное личико, он тянул к отцу маленькие ручки и кричал:

– Папа, ты больше не любишь... не любишь Лань-эра?.. Папа, обними меня... Забери...

Госпожа Чу обхватила сына руками, осыпая поцелуями его мокрые щеки. Они вдвоем продолжали умолять Чу Сюня убрать завесу и впустить ребенка внутрь: мать – на коленях, а сын – громко плача.

Кто-то из горожан вдруг громко крикнул в толпе:

– Молодой господин, не делайте этого! Нельзя убирать завесу, иначе погибнут несколько сотен уцелевших жителей Линьаня!.. Это все вероломный замысел Демонического Владыки! Молодой господин! Не надо, не убирайте ее!

– Верно, нельзя ее убирать!

Обуреваемые жаждой выжить, люди один за другим опускались на колени и низко кланялись Чу Сюню, горестно выкрикивая сбивчивые мольбы.

– Просим вас, молодой господин, не убирайте завесу! Уберете – и мы все умрем!

Некоторые начали кланяться и госпоже Чу.

– Госпожа, умоляем вас... Госпожа, мы знаем, вы милосердны, у вас душа бодхисаттвы... До конца жизни не забудем вашей доброты... Только, пожалуйста, не просите молодого господина убрать завесу... Будьте снисходительны к нашим страданиям, помогите, умоляем...

За исключением нескольких человек, а также стражников поместья, все жители города в едином порыве, плача, опустились на колени и принялись хором просить, чтобы Чу Сюнь не убирал завесу. Их громкие мольбы в один миг заглушили крики госпожи Чу и ее сына.

Чу Сюню казалось, будто он стоит на острие клинка, пока десятки тысяч кинжалов пронзают его нутро и раздирают внутренности изнутри.

Перед ним – его жена и ребенок, позади – жизни сотен людей.

Его страдания были столь невыносимы, что он чувствовал себя мертвецом, чье тело пожрал бушующий огонь, а кости рассыпались пеплом.

Голоса демонов в храме не умолкали ни на миг, звуча все пронзительнее:

– Да сгинут мирские страсти, да исчезнут все чувства...

– Да сгинут мирские страсти, да исчезнут все желания...

Жутких отметин на лице госпожи Чу становилось все больше. Поднявшись по ее белоснежной шее, они покрыли почти все ее лицо и просочились даже в глаза.

Судя по всему, ей уже было трудно говорить, она с отчаянием смотрела на мужа, отрывисто бормоча:

– Если ты не... Я... Тебя... Возненавижу... Ты... Лань-эра... Я ненавижу... Я...

Печать заклятия целиком заполнила зрачки госпожи Чу. Ее хрупкое тело резко содрогнулось, словно пронзенное острой болью. Затем она плотно смежила веки.

– Я... Ненавижу!!!

Из ее горла вырвался долгий пронзительный крик, который вскоре стал похож на звериный вой!

Потом госпожа Чу резко открыла глаза. Некогда круглые и прекрасные, глядящие на всех с бескрайней нежностью, теперь они лишились белков, целиком окрасились в кроваво-алый цвет, и каждый имел по четыре зрачка.

– Ваньэр!

На мгновение убитый горем Чу Сюнь забыл, что завеса Высшей Чистоты держится лишь до тех пор, пока сотворивший ее заклинатель находится внутри. Все, чего он хотел сейчас всем сердцем, – это шагнуть к любимой жене и оказаться с ней рядом. Однако в миг, когда Чу Сюнь уже собрался сделать шаг за пределы завесы, в воздухе просвистела стрела и безжалостно вонзилась ему прямо в плечо, не давая поднять руку.

Позади со все еще поднятым луком в руках стоял молодой стражник. Ветер яростно трепал перья на его шлеме.

– Молодой господин! – резко обратился он к Чу Сюню. – Образумьтесь! Вы всегда учили нас, что добродетельный муж думает о себе в последнюю очередь, а в первую – о других живых существах. Неужели все это лишь пустые слова? Или как только дошло до дела, вы оказались готовы ради спасения одного человека пожертвовать сотнями жизней?!

Какая-то старушка, что стояла рядом с тем стражником, дребезжащим голосом рявкнула на него:

– А ну, лук-то свой опусти, опусти! Ты чего это удумал – молодого господина ранить? Молодой господин, он это, сам пускай решает. Он к нам и так был добр безмерно, чего вам еще надо-то... Сволочи вы неблагодарные, вот вы кто!

Их перепалку прервал полный ужаса крик.

К этому моменту госпожа Чу обезумела окончательно. Женщина, которая еще недавно нежно обнимала свое дитя, сейчас ничем не отличалась от дикого зверя. Она оглушительно выла, запрокинув к небу разинутый рот с удлинившимися зубами и капая слюной.

Чу Лань, охрипший от рыданий, продолжал беззвучно плакать в ее руках. Внезапно между всхлипами прорвалось пронзительное:

– Мама...

В ответ на его призыв госпожа Чу растопырила свои красные когти и вонзила их ребенку в горло.

Казалось, в тот миг из мира исчезли все звуки.

На землю одна за другой начали падать капли крови. Совсем как яркие лепестки красной яблони той весной, когда госпожа Чу стояла у окна с новорожденным сыном на руках и любовалась деревьями в цвету.

Нежно прижимая младенца к груди, мать качала его и тихонько напевала:

Густо яблоня цветет...

Рука, что когда-то ласково гладила Чу Ланя, теперь безжалостно терзала его плоть, отрывала голову, руки и ноги.

Ветерок в листве поет.

Шел сильный дождь. По земле струились потоки грязной воды.

Детвора умчит играть...

Загнутые углы храмовой крыши величественно вздымались кверху. Торжественные лики статуй одаряли все сущее взглядами, полными сострадания.

В год, когда родился ее сын, молодая мать пришла в храм, опустилась на колени и стала читать молитву, сложив нежные, тонкие, тогда еще теплые ладони. Громкий звон колокола спугнул стайку пташек с крыши. В облачках ароматного дыма благовоний молодая женщина отвешивала земные поклоны, желая своему ребенку долгой, здоровой и счастливой жизни без бед...

Папу с мамой не видать.

Разорвав тело Чу Ланя на части, госпожа Чу достала из кучи ошметков сердце и принялась с жадностью его пожирать...

– А-а-а-а!!!

Вконец сломленный Чу Сюнь упал на колени, обхватил голову руками, стал неистово биться ею о землю и разбил себе лоб до крови.

Он истошно, душераздирающе рыдал, поливаемый дождем, испачканный в крови и в грязи. Он стоял на коленях перед своей женой, перед телом своего ребенка, перед всеми жителями Линьаня, перед бесчувственными статуями божеств.

Стоял на коленях и как преступник, и как святой.

Стоял на коленях, зная, что кто-то был ему безмерно благодарен, а кто-то сгорал от ненависти к нему.

Он стоял на коленях в грязи, сгорбившись. Его разорванная на части душа растворилась без следа.

Прошло немало времени, прежде чем тишину нарушили дрожащие голоса:

– Молодой господин...

– Умерьте свою печаль, молодой господин...

– По гроб жизни будем помнить вашу доброту, молодой господин...

– Молодой господин Чу – великий человек, ему ведомо чувство долга! Поистине великий человек...

Мужчина в толпе, который крепко обнимал собственного ребенка, закрыв ему обзор, чтобы он не видел ту жестокую сцену, лишь теперь решился убрать руки. Повернув к Чу Сюню бледное лицо, мужчина сказал:

– Молодой господин, вы спасли всех нас. Госпожа и маленький господин непременно... непременно вознесутся на небеса...

– Катись куда подальше вместе со своим дитятком! – злобно бросил кто-то. – Не хочешь сам со своим ребенком на небеса вознестись, нет?!

Оробевший мужчина с ребенком отошел.

Весь этот шум казался Чу Сюню очень далеким. Он ощущал себя мертвецом. Голоса людей звучали глухо, словно доносились до него сквозь толщу воды.

Он продолжал стоять на коленях под проливным дождем, отделенный тонкой прозрачной завесой от жены и сына. Он глядел на окровавленные останки, и слезы текли по его искаженному горем лицу.

Наблюдая эту картину, Мо Жань внезапно вспомнил свою прошлую жизнь. Когда он сам убивал невинных людей направо и налево, мало ли он породил таких Чу Сюней, мало ли замучил Чу Ланей и девушек, подобных Чу Ваньэр?..

Мо Жань опустил голову и посмотрел на свои руки.

На миг ему показалось, будто они по локти покрыты чужой кровью.

Однако стоило моргнуть, как он понял, что по его рукам бегут лишь холодные струйки дождевой воды.

Он затрясся крупной дрожью.

Мгновение спустя кто-то взял его за руку.

Словно очнувшись от дурного сна, Мо Жань перевел взгляд в сторону и увидел, что рядом стоит его маленький соученик и с беспокойством смотрит на него. До чего же этот мальчик напоминал покойного Чу Ланя...

Будто преступник, который просит прощения у души невинно убиенного, Мо Жань медленно опустился на колени, чтобы взглянуть Ся Сыни в лицо своими глазами, мокрыми от дождя и слез.

Ся Сыни молча поднял маленькую мягкую ручку и погладил его по голове.

– Все закончилось, – тихо произнес он. – Все уже в прошлом.

– Да.

Надолго повисла тишина. Потом Мо Жань с печальной усмешкой опустил глаза и пробормотал:

– Все это уже в прошлом.

Пусть все злодеяния и остались в прошлом, совершил их именно он. Да, Чу Ланя он не убивал, но сколько подобных ему погибли от его руки?

Чем больше Мо Жань об этом думал, тем сильнее его охватывал ужас и тем сильнее его терзали воспоминания о самом себе в прошлом.

Откуда взялась в нем такая жестокость?.. Почему он никогда ни с кем и ни с чем не считался?..

Глава 68

Этот достопочтенный такого не вынесет

Маленький Чу Лань погиб, но иллюзорный мир продолжал существовать.

До рассвета было еще далеко, и эта страшная, напоминающая дурной сон ночь еще не кончилась. Чудом выжившие горожане вернулись в поместье и стали готовиться к долгой дороге, чтобы на рассвете отправиться к горе Путошань.

Сложно было поверить, что человек, прошедший через чудовищные мучения, сможет неуклонно продолжать свое нелегкое дело. При взгляде на Чу Сюня и впрямь казалось, будто от него осталась лишь телесная оболочка. Она ходила и двигалась, вот только души внутри нее уже не было.

Пройдясь по городу, Мо Жань послушал чужие разговоры и понял, что людей охватила серьезная тревога. Что ни говори, это по их вине Чу Сюню пришлось пережить нечеловеческие страдания. А потому он мог попросту возненавидеть всех жителей Линьаня. Но даже если нет и он по-прежнему намерен вывести их из осажденного города, кто знает, каких бед может натворить в пути молодой господин с повредившимся от горя рассудком.

Впрочем, не все думали только о себе. Пусть и немногие, но все же нашлись люди, которые от всего сердца сочувствовали Чу Сюню.

В страхе сгрудившись в комнатах и коридорах, все ожидали рассвета.

Однако прежде чем солнце показалось над горизонтом, тяжелую ночную тишину разорвал тот самый хорошо знакомый бездушный голос, прокатившись громовым эхом по всему пространству внутри завесы.

На этот раз Демонический Владыка обращался не к Чу Сюню, а ко всем жителям Линьаня.

– Вот-вот рассветет. Этому достопочтенному известно, что вы собираетесь покинуть город под защитой дневного света. Но хорошо ли вы все обдумали? Гора Путошань очень далеко отсюда, и за один день до места вы точно не доберетесь. А когда наступит ночь, вам придется вновь положиться на силу Чу Сюня. Однако станет ли он вас защищать?

– Мама!..

Какой-то ребенок, услышав страшный голос, заплакал от страха и сжался в объятиях матери. Люди запрокинули головы, глядя в небо.

Чу Сюнь же безучастно стоял у входа в поместье, с закрытыми глазами привалившись спиной к стволу той самой красной яблони, будто ничего и не слышал.

– Его жена и ребенок погибли по вашей вине. Думаете, ему по-прежнему искренне хочется вас защитить? Уверен, он думает совсем о другом: как бы заставить вас страдать сильнее, чем он, и отомстить за жизни родных. Так уж устроены люди... Этот достопочтенный и сам когда-то был живым человеком. Конечно, среди людей встречаются праведники, которые якобы радеют за мир и добро, однако они делают это лишь ради славы и почета. Зло заложено в человеческой природе, и те, кого считают хорошими людьми, совершают добрые поступки лишь ради личной выгоды. Разве чужие жизни чего-то стоят, когда тебя самого прижали к стенке?

Зловещий голос Демонического Владыки эхом прокатывался по всем закоулкам поместья.

– Как уже говорилось ранее, этот достопочтенный вовсе не желает убивать вас всех, ведь и живые люди могут быть полезны нам, демонам. Если не верите, поглядите на него...

За пределами завесы, клокоча, сгустилось черное облако. Сверху стоял Сяо Мань, а рядом с ним – мужчина лет сорока пяти с открытым и добрым лицом.

– Это же отец Сяо Маня! – в испуге вскричал кто-то в толпе.

– Это его отец! Но он же погиб, разве нет?

– И мы сожгли его труп, все это видели! Как такое возможно?!

Демонический Владыка вновь заговорил:

– Этот достопочтенный – один из девяти владык демонического царства. Разумеется, жизнью и смертью ведает один лишь верховный владыка Яньло, однако вернуть умершему человеку его прежний вид вполне в моих силах. Если вы станете служить мне, сможете воссоединиться с давно почившими родственниками. Если же проявите неповиновение, то я заставлю вас страдать так же, как вашего молодого господина Чу. Будете собственными глазами смотреть, как ваша жена убивает ваше дитя, будете мучиться всем сердцем, но ничего не сможете сделать.

За завесой повисла мертвая тишина. Затем голос продолжил:

– Вы правда верите этому человеку? Верите, что он не причинит вам вреда, не станет мстить за жену и сына?

Правда верите, что он поможет вам спастись и доведет до горы Путошань?

Некоторые посмотрели в сторону Чу Сюня, и в их глазах заплясали зловещие огоньки.

Одиноко стоящий под деревом Чу Сюнь наконец поднял голову и молча обвел людей взглядом. Очень долго он и в самом деле не знал, что сказать, но затем все же произнес:

– Случившегося не изменить. Зачем мне причинять вам вред?

– Ха-ха-ха! – Эхо жуткого смеха Демонического Владыки прокатилось по поместью. – Превосходно, просто превосходно! Глядите-ка, он не собирается причинять вам вреда! Если верите ему – пожалуйста, идите за ним. Но если поверите мне...

Голос звучал все раскатистее. В конце концов он стал таким громким, что едва не разрывал барабанные перепонки и проникал в самое сердце.

– Если поверите мне, будете немедленно вознаграждены. Я верну вам всех умерших родных, но только при условии, что вы выдадите мне Чу Сюня. Все, что вам нужно сделать, – отдать его мне! Нас с ним связывает непримиримая вражда, но к вам она никакого отношения не имеет. Отдайте мне Чу Сюня, и вам не придется покидать родные места. Отдайте его мне, и ваши семьи вновь соберутся вместе. Как только я получу его, все наконец закончится.

Немного помолчав, Демонический Владыка тихо добавил:

– Я буду ждать в храмовом зале до рассвета.

Затем голос снова умолк, на этот раз окончательно.

Какое-то время люди стояли в оцепенении, но мало-помалу пришли в себя, по толпе побежал возбужденный гомон, и все разом оглянулись на Чу Сюня. Тот посмотрел на них в ответ, и люди мигом притихли.

– Что же нам делать? – беспомощно пробормотал кто-то.

– Как нам быть? Супруг мой, мне так страшно...

– Мама, я боюсь! Не хочу, чтобы меня съели!

Кое-кто, понизив голос, произнес:

– В словах Демонического Владыки есть доля истины... Так называемые праведники и впрямь часто совершают добрые поступки только ради самих себя. Много повидали мы таких чиновников-святош, омерзительных песьих детей. А этот Чу... Молодой господин Чу вроде сделан из другого теста, но вы гляньте на него: кажется, будто его душа уже рассталась с телом. Кто знает, что он может вытворить в таком невменяемом состоянии!

Услышав сказанное, люди не стали возражать. Наоборот, чей-то шепот вторил:

– Ты совершенно прав! Рано или поздно он обязательно все нам припомнит и всех нас погубит! Нет ничего особенного в том, чтобы перед решающей битвой переметнуться на сторону врага, это обычное дело...

Внезапно вперед вышел здоровенный детина и заорал:

– Хватайте его! Только так мы все сможем выжить!

Никто, однако, не откликнулся на этот призыв. Затем из толпы вышла молодая женщина, встала перед здоровяком и мягко, но решительно заявила:

– Достойно ли настоящего мужчины платить за добро черной неблагодарностью?

– Пошла прочь! – Детина ударом ноги повалил женщину на землю и плюнул ей в лицо. – Грязная шлюха без роду и племени! Тебя кто-нибудь спрашивал? У меня большая семья, приходится и о стариках, и о детях заботиться, и я не допущу, чтобы кто-то им навредил! Нижайше прошу прощения, молодой господин Чу!

С этими словами он двинулся было в сторону Чу Сюня, чтобы схватить его, но не успел сделать и пары шагов: кто-то вцепился в его ногу мертвой хваткой. Мужчина посмотрел вниз и злобно выкрикнул:

– Еще и остановить меня пытаешься, шалава? Хочешь, чтобы мы все вместе с тобой подохли?

– Да, я шлюха, но все же отличаю хорошее от плохого! – возмущенно воскликнула женщина. – Раз даже кошки с собаками знают, что такое благодарность, люди и подавно должны это знать!

– Да пошла ты!

Детина еще пару раз пнул женщину по лицу, наградив ее синяками и кровоподтеками. К тому моменту многие уже начали подходить ближе и окружать Чу Сюня со всех сторон. В толпе было несколько человек, которые, как и проститутка, хотели им помешать, но что могли сделать десять человек против ста? В конечном итоге их просто снесло людским потоком, как листья ветром.

– Молодой господин... Скорее уходите, молодой господин! – дрожащим голосом закричала старушка из толпы. – Бегите, молодой господин Чу! Бегите! Не оставайтесь здесь, не тратьте свои силы ради этих скотов! Бегите!

Ей вторил тонкий детский голосок:

– Не надо! Мама, папа, не трогайте молодого господина, не трогайте...

Толпа шумела, бурлила, будто вода в котле.

Чу Сюнь одиноко стоял под дождем и глядел на своих сограждан, которые напоминали ему демонов, выползших из глубин преисподней. На миг ему и правда захотелось убежать.

Потом, однако, его взгляд упал на тех плачущих, что все еще оставались людьми. На ребенка, в слезах умоляющего родителей не трогать молодого господина; на избитую женщину, которая первой встала на его защиту; на промокшую под дождем старуху, чьи седые волосы трепал ветер; на десяток храбрецов, которые, повернувшись к нему спинами, пытались сдержать натиск возбужденной толпы... И он застыл, так и не двинувшись с места.

Если завеса исчезнет, вставшие на его сторону праведные люди погибнут вместе со всеми остальными – вот о чем думал сейчас Чу Сюнь.

На поверку самыми омерзительными существами на свете оказались вовсе никакие не демоны, а эти трусливые обыватели. Не умея ровным счетом ничего, они, чтобы выжить, натянули на себя маску честных, благородных людей и смешались с достойными линьанцами. Такие готовы на что угодно, лишь бы спасти свою шкуру.

А потом, когда у них потребуют ответа за содеянное, они скажут: «Я же просто жить хочу. Меня тоже жалко, поглядите, какой я беспомощный! За что меня винить-то?»

Чу Сюнь полагал, что взял под свое покровительство хороших, просто очень слабых людей. Но он ошибался.

Сегодня эти ничтожества наконец сбросили благопристойное обличье и обнажили уродливые, красные, ехидно улыбающиеся морды...

Хорошо же они прятали свои истинные лица... Слишком хорошо.

Чу Сюню больше не хотелось проливать из-за этих зверей в людском обличье ни кровь, ни слезы. Однако эти коварные твари, нагло улыбаясь, прятались среди хороших людей и злорадно хихикали над бессилием Чу Сюня.

«Тебе придется спасти и нас! Если уберешь завесу, мы утянем за собой в преисподнюю и тех, кто искренне тебе благодарен, тех, кому ты так жаждешь помочь!»

«И ты ничего не сможешь сделать, пусть даже тебя выворачивает от омерзения».

«Ты сам захотел быть образцом благородства, сам захотел быть хорошим человеком».

«Раз уж взвалил на себя эту ношу, изволь пожертвовать своей жизнью ради всеобщего спасения. Если же не сделаешь того, что должен, то получится, что ты – лживая, лицемерная сволочь».

Чу Сюню казалось, будто он и впрямь слышит, как они, издевательски усмехаясь, громко выкрикивают: «Нету у тебя выбора, нету!»

Посреди шума и хаоса ссорящейся толпы Чу Сюнь медленно поднял голову и сквозь пелену дождя взглянул на небо.

Оно вот-вот должно было наконец посветлеть.

Проливной дождь, который шел всю ночь напролет, смыл с каменных ступеней храма кровавые следы. Чу Сюня и тех, кто пытался его защищать, крепко связали по рукам и ногам, а потом потащили в главный храмовый зал.

Эта трагическая сцена в то же время выглядела верхом нелепости. Люди были очень довольны собой: им удалось поймать и крепко связать столь сильного человека! Они, однако, и понятия не имели, что Чу Сюню достаточно прочесть одно короткое заклинание, чтобы превратить веревки в пепел.

Но он ничего не предпринимал. И завесу Высшей Чистоты тоже не убрал.

В Линьане уже и так пролилось достаточно крови. Чу Сюнь не желал, чтобы из-за его стремления отомстить вместе с недостойными лишились жизни и невинные люди.

Тонкая завеса продолжала защищать как его сторонников, так и тех, кто платил ему черной неблагодарностью. Когда он оказался в главном зале храма, Демонический Владыка не стал представать перед людьми в своем истинном теле. Темный дымок одной из чадящих свечей сгустился в плотное облако и, закручиваясь, принял форму размытой человеческой фигуры.

– Почему... ты не убираешь завесу? – В обратившемся к Чу Сюню голосе сквозило явное возмущение. – Убери ее!!!

– Только через мой труп, – спокойно ответил Чу Сюнь.

Сотканная из дыма темная фигура испустила пронзительный вопль и просипела:

– Ты безумен, Чу Сюнь! Эй вы... Убейте его... Убейте, я приказываю вам... Или я заберу ваши жизни, как только опустится ночь!

Наступил рассвет. Слабые лучи едва родившегося солнца погнали прочь безграничную ночную тьму.

При свете дня Демонический Владыка лишался формы, а потому он резво юркнул в спасительный клочок темноты. Пламя чадящей свечи дрогнуло и погасло.

Придя в себя, Чу Сюнь огляделся вокруг. Храм был построен на возвышении, и отсюда можно было разглядеть далекие ленты рек и цепи горных вершин. Сквозь дождевую пелену не было видно ни разрушенных домов, ни погибших деревьев, ни выжженных степей – лишь прекрасные весенние пейзажи старой, мирной Цзяннани.

– Простите, молодой господин Чу.

– Дело не в нас, мы не жестокие. Во всем виноват Демонический Владыка, он очень мстительный. Вы оставили его без глаза, поэтому он затаил на вас глубокую обиду... А мы... нам страшно, мы не можем поступить иначе...

– Чего вы там разболтались? Хватит уже, а то промедлим и будет поздно, а мы всей семьей хотим выжить! Что важнее: его жизнь или жизни всех нас? «Добродетельный муж думает о себе в последнюю очередь, а в первую – о других живых существах», он сам так говорил!

Чу Ваньнин издалека глядел на этого человека, связанного с ним некими узами, о которых он пока ничего не знал, и в его душе кипела целая буря сложных чувств.

Внезапно чьи-то ладони закрыли ему глаза.

– Зачем? – тихо спросил Чу Ваньнин.

– Не смотри.

– Почему?

– Тебе будет больно.

Чу Ваньнин немного помолчал. Его ресницы трепетали, касаясь ладоней Мо Жаня.

– Не будет. Я же говорю: все это – события двухсотлетней давности.

Мо Жань у него за спиной тихонько вздохнул:

– Ну ты и дурачок. А почему тогда у меня ладони вспотели?

Неизвестно, сколько прошло времени, мгновение или целая вечность.

В этом безумном хаосе время текло по своим неясным законам.

Когда Чу Ваньнин вновь открыл глаза, завеса Высшей Чистоты уже исчезла. Чу Сюнь лежал на земле в алой луже, а вокруг него толпились люди вперемешку с демонами, этими чудовищами в человеческом обличье, которые беспокойно принюхивались к запаху свежей крови.

Кто-то радовался тому, что теперь уцелеет, кого-то снедало чувство вины за совершенное злодеяние. В моменты опасности люди мало чем отличаются от диких зверей.

В воздухе витал запах смерти.

И сложно было понять, что их окружало: мир людей или самая настоящая преисподняя.

Толпа демонов мало-помалу рассеивалась, потому что чудовища не выносят дневного света. Они торопились насытиться видом крови, а затем как можно скорее спрятаться до наступления следующей ночи, когда Демонический Владыка явится вновь, увидит посреди храма мертвое тело и заплатит убийцам за работу – вернет с того света их родных.

В конце концов в храме остались лишь те десять горожан, которые смогли сохранить человечность. Они стояли возле тела и горько плакали.

Та самая проститутка, седая старуха, супруги, которых собственный ребенок уговорил не совершать зла, какой-то попрошайка, ученый, уличный сказитель, бывший богач, вдова с младенцем на руках, учитель и крестьянин.

И больше никого.

Однако стоило им, проливая горькие слезы, окружить лежащий в луже крови труп, как у того внезапно легонько затрепетали ресницы, а затем он медленно открыл глаза.

– Молодой господин!

– Молодой господин Чу!

Мо Жань не выдержал и с трепещущим сердцем воскликнул:

– Он не мог ожить! Это же...

В реальном мире эта техника считалась давно утраченной, Мо Жань не ожидал увидеть ее действие своими глазами здесь, в иллюзорном мире.

– Это техника «Последний отголосок». Он уже мертв, но перед смертью успел применить ее к себе. – Чу Ваньнин помедлил. – У него в этом мире еще осталось незавершенное дело.

Взгляд Чу Сюня в самом деле был мертвым и пустым, однако он разомкнул губы и бесцветным голосом произнес:

– Демоны коварны, не стоит верить их словам. Завесы Высшей Чистоты больше нет. Как только наступит ночь, чудища ринутся наружу из всех щелей и убьют всех, кто встретится им на пути. Молю вас, бегите отсюда и направляйтесь к горе Путошань.

– Молодой господин...

– Я уже мертв и не смогу вас сопровождать, но я успел собрать в духовном ядре всю свою силу. Пока мое духовное ядро будет при вас, демоны не осмелятся приблизиться.

Плач стал громче: люди едва не сходили с ума от горя.

Мо Жань с Чу Ваньнином от ужаса переменились в лице. Духовное ядро...

Оно ведь находится прямо в сердце...

Подчиняясь наложенному при жизни заклятию, мертвый Чу Сюнь медленно поднял руку, которая еще не успела окоченеть, сунул ее за пазуху и достал оттуда спрятанный кинжал.

А затем...

– Молодой господин!!! – с неподдельной болью закричали люди срывающимися голосами. – Что же вы делаете?

Мертвец запустил пальцы прямо в рану на груди, затем, разрывая плоть, добрался до сердца, что недавно перестало биться, и неторопливо, цунь за цунем, вытащил его наружу.

Истекающее кровью сердце было охвачено золотисто-красным пламенем.

Это пылала сила духовного ядра Чу Сюня, последний отблеск гаснущей свечи.

– Возьмите... – Он поднял руку с горящим сердцем и вытянул ее вперед, повторяя: – Возьмите... Возь... мите...

Капли крови срывались вниз, превращаясь в цветки красной яблони, пылающие ярким, жизнерадостным огнем.

– Вам предстоит долгий и опасный путь. Моя жизнь подошла к концу, и эта мелочь – все, что я могу для вас сделать. Надеюсь... Надеюсь, вы доберетесь... целы... и... невредимы...

Мо Жань в ужасе глядел на происходящее у него перед глазами и чувствовал, как покрывается холодным потом.

Шрам... Этот шрам!

Он неожиданно вспомнил, что у Чу Ваньнина на груди, прямо напротив сердца... тоже есть шрам!

Императора Мо Жаня никогда не интересовало прошлое учителя, и он до самой смерти так и не спросил Чу Ваньнина, откуда у него шрам.

А в этой жизни он, пусть и хотел, не имел права спрашивать.

Глава 69

Этому достопочтенному стоит у тебя поучиться

Совпадение? Или...

Разумеется, в данный момент у Мо Жаня не было возможности заглянуть учителю под одежду, чтобы проверить, на месте ли шрам. Оставалось лишь полагаться на свою память, из глубин которой тут же всплыли очертания бледного рубца в форме полумесяца. Рубец, без сомнения, тоже остался от удара острым лезвием, но, в отличие от раны мертвеца Чу Сюня, с виду не напоминал чудовищную кровавую дыру, оставленную безжалостно рвущими плоть пальцами.

Только этим шрамы и различались. Подумав так, Мо Жань облегченно выдохнул.

Разные по характеру, Чу Сюнь и Чу Ваньнин внешне были очень схожи, и оба разделяли убежденность в том, что «добродетельный муж думает о себе в последнюю очередь, а в первую – о других живых существах». А тут еще вдобавок ко всему этот шрам на груди... Вполне достаточно, чтобы вызвать некоторые подозрения.

С другой стороны, мягкий, человеколюбивый Чу Сюнь совершенно не был похож на жесткого и своенравного Чу Ваньнина, к тому же у молодого господина были жена и ребенок... Мо Жань и сам не знал почему, но в одном был уверен: если бы Чу Сюнь оказался предыдущим воплощением Чу Ваньнина или даже им самим, Мо Жань не смог бы этого вынести, его душа просто раскололась бы на части.

Рассказ об участи Линьаня, лишившегося защиты Чу Сюня, можно опустить.

Разумеется, Демонический Владыка и не подумал сдержать обещание. Как только опустилась ночь, в обреченном городе началась самая настоящая резня.

Мо Жань с Ся Сыни спрятались в маленьком заброшенном домике. Хозяин, видно, давно почил: мебель и посуду покрывал толстый слой пыли.

Плотно закрыв дверь, Мо Жань затворил все окна в доме, но оставил открытым маленькое окошко на кухне, чтобы через него наблюдать за обстановкой снаружи.

С улицы время от времени доносились душераздирающие вопли и зловещее чавканье.

Подхватив Ся Сыни на руки, Мо Жань усадил его на крошечную поленницу в углу, погладил по голове и сказал:

– Госпожа Восемнадцатая говорила, что мы сможем покинуть это место, как только расправимся с Демоническим Владыкой. Так что будь хорошим мальчиком, сиди пока здесь и жди меня.

Ся Сыни вскинул голову:

– Ты уходишь?

– Не сейчас. Пойду, когда Демонический Владыка предстанет в своем истинном теле.

– Но там очень опасно. Этот иллюзорный мир стал реальным. Справишься ли ты в одиночку?

– Ну не стану же я брать в битву маленького мальчика, правда?

Ся Сыни покачал головой:

– Нет уж. Я пойду с тобой.

– Ха-ха-ха, братец, это очень мило, но ты еще слишком мал. Если пойдешь со мной, будешь только мешаться под ногами. Вот когда подрастешь и снова столкнешься с чем-то подобным, я не стану тебя удерживать, а сейчас будь добр слушаться своего старшего брата.

– Я не буду мешаться под ногами.

– Обычно те, кто так говорит, мешаются под ногами больше всех, – отозвался Мо Жань. – Веди себя хорошо, и давай без капризов, ладно?

Ся Сыни промолчал. Видя, что ребенок больше с ним не спорит, Мо Жань облегченно вздохнул и выглянул в окно. Мало-помалу выражение на его лице сменилось холодной, суровой сосредоточенностью.

Почему иллюзорный мир, который создали для учебного испытания, вдруг стал реальностью? Братец правильно ответил на этот вопрос: кто-то хотел их убить. В прошлой жизни убить Мо Жаня хотело несметное количество людей, но после перерождения он пока не успел причинить зло какой-либо могущественной личности. Пораскинув умом, Мо Жань пришел к выводу, что единственным, кто мог желать ему смерти, был тот самый фальшивый Гоучэнь, которого они повстречали на озере Цзиньчэн.

Но кто скрывается за личиной фальшивого Гоучэня? И почему, столь мастерски владея техникой «Партия Чжэньлун», он до сих пор не приобрел всемирной известности?

Неужели Мо Жань не единственный, кто вновь вернулся к жизни в этом мире?..

Его бросило в дрожь, а глаза сверкнули яростным блеском.

Все, чего хотел вернувшийся с того света юноша, – это как можно глубже похоронить свое прошлое. Если же окажется, что в этом мире есть второй возродившийся, ситуация может стать донельзя запутанной.

Мо Жань хмурился все сильнее. Внезапно рядом раздался голос Ся Сыни:

– Мо Жань, я...

– Что такое?

Стиснув зубы, Чу Ваньнин взвесил все за и против и, набравшись храбрости, решил честно рассказать Мо Жаню о том, кто он такой на самом деле.

– Послушай, на самом деле я могу тебе помочь, потому что я...

Однако стоило Мо Жаню услышать начало фразы, как он подумал, будто мальчик сейчас вновь примется спорить и уговаривать взять его с собой, поэтому тут же перебил:

– Ну хватит, хватит, я сказал, никуда не пойдешь, – значит, никуда не пойдешь. Прекращай хорохориться и не спорь со старшими!

– Да нет же, послушай...

Мо Жань был не в настроении продолжать разговор, поэтому вновь перебил издевательской песенкой:

– Не слушаю, не слушаю, сижу пельмени кушаю!

Ся Сыни с упреком взглянул на него. Мрачное лицо мальчика навело Мо Жаня на мысль о том, что он, возможно, слегка перегнул палку. Он поднял руку, легонько ткнул пальцем в место между бровями ребенка и со смехом добавил:

– Что же ты, малыш, такой обидчивый и упрямый? Послушай-ка, что скажу. Ты назвал меня своим старшим братом, и мы с тобой – ученики одной духовной школы, а значит, в подобных передрягах я должен тебя защищать. Понимаешь?

Ся Сыни закрыл глаза и тихо ответил:

– Понимаю.

– И хорошо, что понимаешь. Тогда...

– Но я беспокоюсь за тебя.

Мо Жань остолбенел и на какое-то время лишился дара речи. Его палец, прижатый ко лбу маленького ученика, едва заметно задрожал. Он жил на свете уже вторую жизнь, но еще ни разу не слышал, чтобы кто-то сказал ему: «Я беспокоюсь за тебя». Даже Ши Мэй, который был к нему очень добр, никогда не выражал свою заботу столь прямо и открыто.

Мо Жань оцепенело глядел на маленького ребенка, который сидел на поленнице напротив него, и чувствовал, что в его душе бушует целая буря чувств. Прошло немало времени, прежде чем его застывший взгляд оживился. Покоившийся на лбу Ся Сыни палец скользнул вверх, к макушке, и ладонь юноши погладила мягкие детские волосы.

– Не надо. Я, твой старший брат, обещаю, что вернусь живым и здоровым.

– Мо Жань, пожалуйста, сперва выслушай меня...

– Ладно, – расплылся в улыбке Мо Жань. – Что ты хотел мне сказать?

– На самом деле я...

Бах! Дверь с грохотом распахнулась, и в дом, пронзительно визжа, ворвался человек с копной спутанных волос. Он был с ног до головы заляпан алыми пятнами, а за ним по пятам неслась стая чудовищ, привлеченных запахом свежей крови.

Подволакивая подранную когтями ногу, он ввалился в комнату, а затем принялся хватать все, до чего мог дотянуться, и швырять в толпу утробно рычащих ходящих трупов, крича:

– Убирайтесь прочь! Не подходите! Прочь! Пошли вон!

Мо Жань тихо выругался и загородил собой Ся Сыни. Его ладонь охватило алое сияние, и через мгновение в ней появилась Цзяньгуй. Выставив лозу перед собой, Мо Жань оглянулся и велел:

– Братец, спрячься где-нибудь и не вздумай вылезать!

С этими словами он взмахнул ивовой лозой и стал наносить жестокие удары по тем чудищам, что уже успели проникнуть за порог. Поначалу дело шло успешно, однако мало-помалу противники начали брать верх. Причина была проста: хотя по силе Цзяньгуй ни капли не уступала Тяньвэнь, в прошлой жизни Мо Жань сражался мечом, а потому понятия не имел, как правильно использовать столь гибкое оружие. Чу Ваньнин еще не успел в полной мере обучить Мо Жаня всем необходимым навыкам.

Пока он бестолково размахивал Цзяньгуй в воздухе, сзади вдруг раздался тоненький, но деловитый детский голосок, который велел:

– Ударь трижды, проворачивая запястье влево, а затем подпрыгни, заведи лозу за спину и нанеси новый удар.

Времени на раздумья у Мо Жаня не было, так что он просто последовал совету маленького соученика и махнул ивовой лозой влево, где как раз топталось одно из чудовищ. Одного удара божественного оружия хватило, чтобы рассечь ему руку до кости. Любой другой на месте Мо Жаня не стал бы наносить еще два бессмысленных удара, но, если братец сказал, что нужно ударить трижды, попробовать точно стоило.

Продолжая следовать указаниям Чу Ваньнина, Мо Жань нанес демону еще два удара, а потом подпрыгнул, перевернулся в воздухе, завел Цзяньгуй себе за спину и ударил снова.

Вжух!

В следующий миг демоны накинулись бы на Мо Жаня всей толпой, но Цзяньгуй, вобравшая в себя силу трех ударов, внезапно запылала жарким алым пламенем и с визгом обрушилась на врагов. Яростное божественное оружие вмиг срубило всем демонам головы, и те, дымясь, попадали на пол.

Пораженный Мо Жань с изумлением воззрился на маленького соученика, который по-прежнему сидел на куче дров с самым невозмутимым видом.

Этот мальчишка... просто потрясающий!

– А дальше что делать? – с воодушевлением спросил вошедший в раж Мо Жань.

Ся Сыни бесстрастно отозвался:

– Дальше... подними левую руку и похлопай себя по правому рукаву.

– Ого, это какой-то сложный и малоизвестный прием?

– Ничего подобного, – сухо ответил мальчик. – Просто ты так резво размахивал оружием, что подпалил себе рукав.

Мо Жань, ойкнув, опустил голову, убедился в том, что малыш сказал правду, и торопливо потушил пламя ладонью. Этот юноша от природы был столь самоуверенным и бесцеремонным, что не испытывал сейчас ни капли неловкости; напротив, он с улыбкой поднял голову и сказал:

– Какой же у меня братец молодец! Я в восторге.

Чу Ваньнин кашлянул и молча отвернулся к запыленной стене. Лишь покрасневшие кончики ушей выдавали его смущение.

В доме осталось всего шесть демонов, которые еще могли двигаться. Чу Ваньнину не хотелось смотреть Мо Жаню в лицо, поэтому он скомандовал, по-прежнему глядя в стену:

– Расслабь запястье и начни вращать ивовую лозу у себя над головой. Сделав шесть кругов, когда соберется достаточно силы, бей.

Мо Жань немедленно послушался. Однако на пятом круге озадачился и спросил:

– А как именно бить-то?

– Точно так же, как ты обычно бьешь мечом.

– А, понятно!

Мо Жань с просветлевшим лицом махнул ярко пылающей Цзяньгуй сверху вниз. Гибкая лоза, за миг будто бы закалившись в полете, превратилась в подобие длинного несокрушимого меча, со свистом рассекла воздух и разрубила всех шестерых демонов одним ударом!

– Ого!

На этот раз Мо Жань был изумлен настолько, что его глаза стали почти идеально круглой формы.

– Ты где такому научился? Мне почему-то кажется, что твое мастерство владения ивовой лозой не уступает в совершенстве моему учителю! Или нет, ты даже ловчее, чем он! Он никогда даже не рассказывал мне о приемах, которым ты меня только что научил.

Ся Сыни промолчал. Мо Жань же, сияя от радости, продолжал:

– Отлично, отлично, просто прекрасно! Теперь я могу больше не зависеть от наставника, а стану учиться у тебя! Разве не здорово?

Ся Сыни пристально взглянул на него и ответил:

– Ты недоволен тем, что приходится учиться у большого мастера, старейшины Юйхэна? И хочешь брать уроки у меня, такого же, как ты, ученика? Это странно.

Убрав Цзяньгуй, Мо Жань вновь запер двери, потом приволок стол и забаррикадировал вход, после чего с улыбкой сказал:

– Учиться у тебя – совсем другое дело. Мы с тобой, можно сказать, вместе прошли огонь и воду, а твой старший братец добро помнит. Впредь буду любить тебя как родного младшего братика. Даже если вдруг разозлишься на меня и в сердцах двинешь пару раз, я не рассержусь.

– Да кому охота становиться твоим младшим братом!

Ся Сыни помрачнел. Не желая больше обращать внимание на Мо Жаня, он спрыгнул с поленницы и пошел осматривать рану человека, который ранее ворвался в их убежище.

Стоило ему взглянуть на раненого повнимательнее, как его глаза тут же округлились от удивления:

– А он здесь откуда взялся?

– А кто это?

Мо Жань повернул голову, взглянул на незваного гостя и тоже обомлел.

– Это... Сяо Мань, что ли?

И правда, на полу в луже крови лежал и непрерывно стенал Сяо Мань. Рана оказалась довольно серьезной. Осмотрев его, Ся Сыни покачал головой:

– Люди и демоны не могут мирно сосуществовать. Не иначе как Демонический Владыка использовал его, а потом просто забыл о нем, когда он стал не нужен. Да, он в самом деле...

–...получил по заслугам, – закончил за него Мо Жань.

Ся Сыни бросил на него короткий взгляд.

Мо Жань натянуто засмеялся и вдруг ощутил укол совести. «Получил по заслугам»? Пожалуй, получать по заслугам здесь должен был как раз он сам.

Решив сменить тему, Мо Жань спросил:

– Кстати, а что ты там хотел мне сказать? «На самом деле я...» Что ты «на самом деле»?

Ся Сыни опустил длинные ресницы и, помедлив, тихо заговорил:

– На самом деле я...

Он вдруг почувствовал за спиной дуновение воздуха. Встревоженный, торопливо обернулся, чтобы защититься, но ловкости в теле маленького мальчика заметно меньше, чем у взрослого, поэтому он не успел увернуться, и крепкие руки схватили его прямо за горло!

Это был Сяо Мань, который в какой-то момент из последних сил поднялся с окровавленного пола и набросился на Ся Сыни!

Одна его рука со вздувшимися от напряжения венами мертвой хваткой вцепилась в шею ребенка, а другая сжимала его заведенные за спину запястья. На грязном лице Сяо Маня плясал всепожирающий огонь помешательства. Безумная жажда жизни исказила его черты, лицо оплыло и искривилось, будто лик восковой статуи, к которой поднесли свечу.

Глядя на Мо Жаня красными глазами, Сяо Мань прошипел:

– Выведи меня... отсюда...

– Отпусти его!

– Выведи меня отсюда!!! – взревел Сяо Мань, яростно тараща глаза. – Или я прикончу его! Пошли!

– Хочешь, чтобы я спас тебя? Хорошо, спасу. Но ребенок-то тебе зачем? Сперва отпусти его...

– Еще одно слово – и ему конец!!! Я уже и так совершил много ужасных вещей, одной больше, одной меньше – роли не играет! Так ты идешь, нет?!

Он так крепко сжимал горло Ся Сыни, что тот не мог издать ни звука. Прелестное маленькое личико побагровело от удушья, и Мо Жань понял, что дело плохо. Конечно, ему бы хватило одного удара, чтобы убить Сяо Маня, но если тот взбесится и решит исполнить свою угрозу в этом ставшем реальным иллюзорном мире, то, пожалуй, успеет навредить братцу прежде, чем Мо Жань нанесет этот самый удар.

– Хорошо-хорошо, как скажешь, – поспешно ответил Мо Жань. – Только не надо нервничать. Сперва ослабь хватку, ия...

Но не успел он договорить, как ситуация вдруг резко переменилась!

Глава 70

Этот достопочтенный возвращается к реальности

Чу Ваньнина можно было обозвать кем угодно, но хлюпиком, который позволяет кому попало собой вертеть, он точно не был. Блеснула золотистая вспышка. Мо Жань успел смутно разглядеть, как в руке у младшего соученика промелькнуло какое-то оружие, но движение было слишком быстрым, чтобы точно определить – какое. А миг спустя обе руки Сяо Маня оказались перерублены в запястьях!

Испустив истошный вопль, Сяо Мань отшатнулся назад. Теперь он не только был ранен в ногу, но и лишен обеих рук.

Обрубки, еще недавно сжимавшие шею мальчика, шлепнулись на пол. Вне себя от ярости, Чу Ваньнин вскочил на ноги. На его небывало разгневанное лицо было страшно смотреть. В какой-то момент он, казалось, хотел что-то сказать, но был так разозлен, что мог лишь беззвучно двигать губами. Так и не произнеся ни слова, он просто отвернулся с бледным от гнева лицом.

Мо Жань подскочил к нему и с беспокойством подхватил его на руки.

– Как ты, братец? Не ранен?

Чу Ваньнин в его объятиях лишь молча помотал головой. Он все еще испытывал такое омерзение, что не мог выдавить из себя ни слова.

Впрочем, этот Сяо Мань был не более чем призраком человека, который жил на свете больше двухсот лет назад, одной из марионеток этого иллюзорного мира, только и всего. Чу Ваньнин стер со щеки капли крови и негромко сказал Мо Жаню:

– Стало ясно, что безопасной эту хибару не назовешь. Лучше я пойду на битву вместе с тобой. А с моими навыками я точно не буду путаться под ногами.

Ранее Мо Жань слышал от Сюэ Мэна об удивительных умениях их маленького соученика, но только сейчас увидел, как он бьется. Только что малец открылся ему с новой стороны.

– Ты невероятно способный, это правда, но...

– Я хорошо знаком с разными видами оружия и всевозможными приемами, – добавил Чу Ваньнин. – Я смогу стоять рядом и подсказывать тебе.

– Но...

Чу Ваньнин поднял на него глаза:

– Просто поверь мне.

Мо Жань молчал.

– Старший брат.

Чу Ваньнин всего лишь хотел добавить своему тону большей убедительности и совсем не ожидал, что эти слова, произнесенные звонким детским голоском, прозвучат так ласково и мило, словно он ластился к Мо Жаню. Услышав самого себя, Чу Ваньнин поразился до глубины души.

Мо Жань обомлел не меньше. Сперва он с глубокомысленным «а-а-а...» поскреб в затылке, потом долго стоял, смущенно пряча лицо в ладонях, и в конце концов произнес:

– Ну, я... В основном я боюсь, что... ты... это...

Впервые за свои две жизни Мо Жань слышал, чтобы ребенок назвал его «старшим братом» так ласково и доверительно. Теперь он еще сильнее ощущал их внутреннее родство, будто они и правда приходились друг другу родными братьями.

Когда господин бессмертный Мо кого-то ненавидел, он ненавидел до мозга костей. К тем же, кто был ему дорог, он проявлял исключительное мягкосердечие. Именно по этой причине он долго ерошил свои волосы, прежде чем наконец опустился на корточки перед Чу Ваньнином и взглянул ему в лицо. Уши горели от смущения.

«Было бы здорово, – подумал он, – если бы у меня и правда был родной младший брат, тогда я не чувствовал бы себя таким одиноким».

Видя, что творится с Мо Жанем, Чу Ваньнин помолчал, а затем снова нерешительно тихо позвал:

– Старший братец...

Это прозвучало еще сердечнее, чем «старший брат».

Мо Жань мученически потер лоб, чувствуя, что сдается.

Чу Ваньнин бросил на него многозначительный взгляд. Теперь он ясно понял, в чем заключалась слабость Мо Жаня. Также он осознал, что, пока находится в теле ребенка и Мо Жань не знает, кто он такой на самом деле, ему стыдиться нечего, а потому тут же вновь позвал сладким голоском:

– Братец...

Мо Жань не отвечал.

– Братик...

Мо Жань снова не ответил.

– Братик Мо Жань...

– А-а-а!!! Ладно, ладно! Идем со мной! Идем, только перестань! – Красный как рак Мо Жань вскочил на ноги и принялся яростно тереть покрытые мурашками руки. – Ты пойдешь со мной, конечно, пойдешь, ты самый сильный, самый-самый. Великое Небо!

Заложив руки за спину, Чу Ваньнин отвернулся в сторону и с едва заметной довольной улыбкой произнес:

– Идем. – И не спеша направился к дверям.

Мо Жань у него за спиной тихо пробубнил:

– И где он этому научился? Ох, чуть меня в могилу не свел этими нежностями...

Все это время после произошедшего с Чу Сюнем на душе у Чу Ваньнина скребли кошки, однако теперь он почувствовал, как тьма на сердце потихоньку рассеивается. Внезапно Мо Жань спросил:

– О, кстати, братец, а что ты сказать-то мне хотел?

Чу Ваньнин обернулся и с крайне равнодушным видом ответил:

– А, это?

– Ну?

– Я уже забыл.

Мо Жань озадаченно промолчал.

– Как вспомню, сразу скажу, братик Мо Жань...

– А-а-а, не надо! Прекрати! Просто зови меня старшим братом, этого достаточно! – Мо Жань замахал руками.

Чу Ваньнин взглянул на него своими похожими на глубокие омуты глазами, улыбнулся краем рта и невозмутимо ответил:

– Хорошо, старший брат, нам пора. Этот иллюзорный мир воссоздан по воспоминаниям выживших, а они уже покинули Линьань. Думаю, иллюзия долго не продержится. Демонический Владыка должен вот-вот появиться.

– Ты прав... Как только победим его, сможем выйти из иллюзии, верно? А как вернемся, я непременно выясню, кто сделал этот иллюзорный мир реальным, чтобы убить нас!

Чу Ваньнин кивнул и продолжил:

– Судя по тому как Демонический Владыка сражался с Чу Сюнем, нам повезло: он отнюдь не самая сильная фигура. Вероятно, мы столкнулись со слабейшим из всех девяти Владык. Конечно, дело усложняется тем, что этот иллюзорный мир – реальный, но зато, как мне кажется, наш тайный враг уверен, будто я обычный шестилетний ребенок, и не учел, что я смогу помочь тебе выбраться из иллюзии.

– Ага, точно, – закивал Мо Жань.

– Так что не совсем верно думать, будто этот засевший в тени недоброжелатель хочет причинить вред нам обоим. Он изначально не принимал меня в расчет, а значит, единственный, кому он желает смерти, – это ты, старший брат, – заключил Чу Ваньнин.

Мо Жань закивал так рьяно, что его кивки стали похожи на поклоны.

– Все, что ты сказал, звучит очень разумно.

– Когда выберемся, тебе, старший брат, непременно нужно будет подробно рассказать обо всем Сюэ Мэну. Боюсь, в Персиковом источнике таится большое зло, и вам всем нужно быть осторожными. Ладно, об этом поговорим позже, а сейчас идем. Обещаю, старший брат, что не буду висеть гирей у тебя на ногах.

Расчет Чу Ваньнина оказался верен, и примерно к часу Тигра^[16] резня в городе закончилась.

Небо прорезала кроваво-алая полоса. Из разлома хлынул темный демонический дым и, достигнув земли, сгустился в сгорбленную мужскую фигуру.

Глаза у мужчины были темно-красного цвета, кожа отливала мертвенной бледностью. Одна половина его тела состояла из плоти и крови, а другая представляла собой иссохший скелет. Облаченный в свисающий до земли черный плащ, он одиноко бродил по усеянным трупами улицам Линьаня, поглощая ненависть и боль недавно погибших людей.

Мо Жань, прижавшись к простенку, внимательно разглядывал его в окно.

– Это он, да? – В голосе Мо Жаня промелькнуло ликование.

Чу Ваньнин прекрасно знал, чему так радуется Мо Жань, но, поскольку он пока не собирался раскрывать свою личность, приходилось придерживаться роли обычного шестилетнего ребенка, который не мог знать некоторых вещей.

Так что Чу Ваньнин сделал вид, будто не понимает его ликования, и сказал:

– Похоже на то.

– Ты все верно понял. Девять Демонических Владык сильно отличаются друг от друга по силе, и слабейший среди них, судя по всему, именно этот.

Мо Жань плотнее припал к окну, глядя на приближающийся силуэт, и тихо добавил:

– Нам здорово повезло.

– Каковы наши шансы на победу, старший брат?

– Примерно девять из десяти. Называть десять как-то неприлично.

Чу Ваньнин улыбнулся.

Разумеется, он знал о Девяти Владыках царства демонов и о том, что Костяной Император самый слабый из них, однако сила и слабость – вещи относительные. Мо Жань еще молод, и опыта у него пока мало. Если он будет противостоять Костяному Императору в одиночку, даже с божественной Цзяньгуй в руке ему придется ой как несладко.

Только вот человек, который замыслил убить Мо Жаня, учел все, кроме одной маленькой детали: беспечного ученика духовной школы в этом испытании сопровождает не какой-нибудь случайный малолетний несмышленыш с пика Сышэн, а сам Чу Ваньнин.

– Помогите... – послышался сзади слабый стон в тот момент, когда Мо Жань с Чу Ваньнином уже готовились выскочить наружу и вступить в бой.

Широко раскрыв глаза от удивления, Мо Жань обернулся и увидел съежившегося на полу Сяо Маня.

– А, он еще живой?

– Я не хочу умирать... Отец... Я не хочу...

Чу Ваньнин взглянул на юношу, который больше напоминал кучу ветхого тряпья, чем человека, и, покачав головой, сказал:

– Он должен был погибнуть, войдя в этот дом, однако он все еще жив. Жив только благодаря тому, что мы прятались здесь и убили всех демонов, которые его преследовали, тем самым изменив ход некоторых событий в иллюзорном мире.

– Эх... Как думаешь, а если бы двести лет назад он не совершил предательства, может, Чу Сюнь бы не погиб и Линьань не превратился бы в руины?..

– Возможно.

Оба, однако, понимали, что прошлое, как ни крути, уже осталось в прошлом. Гораздо важнее в данный момент было победить Костяного Императора и выбраться из иллюзорного мира. Медлить не стоило. Мо Жань с Чу Ваньнином выбежали из своего укрытия и понеслись вперед, убивая демонов направо и налево без капли жалости.

Покинуть иллюзорный мир явно будет проще, чем они себе представляли. Об этом думал Мо Жань, вступая в схватку с Демоническим Владыкой. Однако наблюдавший за яростной битвой Чу Ваньнин почему-то ощущал смутную тревогу.

Тревожился он вовсе не из-за Мо Жаня. Благодаря его чуткому руководству юноша давно перехватил инициативу и теперь уверенно теснил противника. Но чем дальше, тем отчетливее Чу Ваньнин осознавал, насколько хорошо затаившийся в тени враг владеет ситуацией.

Он прекрасно все рассчитал, и, попади Мо Жань в эту иллюзию с каким-нибудь средненьким учеником-напарником, их шансы на спасение были бы ничтожно малы. При этом враг ни разу не напал на Мо Жаня открыто; очевидно, он не желал, чтобы кто-то понял, что это было продуманное убийство, и хотел обставить все так, будто Мо Жань случайно погиб внутри иллюзии в силу непредвиденных обстоятельств.

Но кем же был тот, кто потратил столько усилий, чтобы уничтожить Мо Жаня?

Неужели за этим и в самом деле стоит фальшивый Гоучэнь с озера Цзиньчэн?..

Чу Ваньнин тем временем продолжал следить за жестокой схваткой Мо Жаня с Демоническим Владыкой. Время шло, и Мо Жань одерживал верх. Небо вот-вот должно было посветлеть, поэтому силы Демонического Владыки постепенно убывали. Очень скоро он больше не сможет держать удар и проиграет.

Вдруг Чу Ваньнин увидел в толпе обездвиженных заклятием Мо Жаня демонов лицо живого человека!

– Кто это?!

Тот человек стоял довольно далеко, затесавшись в самую гущу чудовищ. Он был одет в плащ, и капюшон скрывал половину его лица, оставив на виду лишь острый подбородок, яркие губы и плавный изгиб носа.

Чу Ваньнин сразу обратил внимание, что тот человек вел себя совсем иначе, нежели иллюзорные образы людей, живших две сотни лет назад. Не пытаясь никого атаковать, он тихо стоял, скрывая лицо под капюшоном, и глядел в сторону Мо Жаня и Чу Ваньнина. Видя, что Чу Ваньнин его заметил, человек усмехнулся, поднял руку и пару раз провел ребром ладони по своей шее, что на языке жестов означало «убью».

Чу Ваньнин выругался про себя и резко бросился к человеку с намерением его схватить.

Тот, однако, продолжал как ни в чем не бывало улыбаться из-под капюшона своими белоснежными зубами. Затем его красные губы беззвучно произнесли что-то похожее на «до свидания», и он исчез.

– Стой!

Но кричать было бесполезно. Наступил рассвет, и небо окрасилось в грязно-белый цвет, какой бывает у рыбьего брюха.

Бой между Мо Жанем и Демоническим Владыкой тоже подошел к концу. Один взмах – и Цзяньгуй обвилась вокруг шеи противника. Мо Жань затягивал петлю до тех пор, пока голова Владыки не свалилась с плеч. Как только грязная демоническая кровь хлынула на землю, мир перед глазами Мо Жаня и Чу Ваньнина завертелся с бешеной скоростью. Их резко подбросило вверх. Развалины Линьаня двухсотлетней давности, озаренные светом утренней зари, стали стремительно отдаляться и теперь казались не более чем диковинным миражом.

Когда Чу Ваньнин с громким стуком упал на землю, то обнаружил, что он снова находится в пещере для испытаний.

Мо Жань тоже вернулся и теперь лежал рядом. Он был с головы до ног покрыт пятнами крови – следами жаркой битвы; никаких серьезных ран на его теле не наблюдалось. Он прижался щекой к полу пещеры и глядел на Чу Ваньнина своими черными глазами, явно еще не будучи в силах встать.

Через какое-то время Мо Жань поднял руку и кончиком пальца легонько коснулся лба Чу Ваньнина

– Мы выбрались!

Чу Ваньнин угукнул в ответ, но его лицо было мрачным.

– Только что внутри иллюзии я видел живого человека.

– Что?

– Все это крайне подозрительно. Вероятно, именно он и наложил на иллюзорный мир заклятие.

Перекатившись на бок, Мо Жань резво вскочил на ноги и вытаращил глаза.

– Ты его видел? Видел! А разглядел, кто он такой? Как он выглядел?

Чу Ваньнин нахмурился и покачал головой.

– Он был в длинном плаще. Я не смог разглядеть его лицо под капюшоном, но, судя по фигуре, это был мужчина, довольно молодой, очень худой, с острым подбородком...

Конец фразы застрял у него в горле.

Он вдруг понял, что нижняя половина лица того человека выглядела смутно знакомой, словно когда-то давно он встречал кого-то похожего. В то же время Чу Ваньнин понимал, что мог и ошибаться. Такой формы кончик носа, губы и подбородок могут встречаться у многих людей.

Из глубоких раздумий Чу Ваньнина вывел Мо Жань, который похлопал его по плечу и сказал:

– Эй, братец...

– В чем дело?

– Посмотри-ка туда, – глуховатым деревянным голосом произнес Мо Жань.

Чу Ваньнин посмотрел в ту сторону, куда указывал Мо Жань, и увидел Восемнадцатую.

С выпученными глазами она висела над выходом из пещеры. Ее ноги, обутые в шелковые вышитые туфельки, покачивались в воздухе из стороны в сторону.

Она была мертва, а в пещере не было никакого ветра. Следовательно, убийца подвесил ее здесь совсем недавно и вряд ли успел далеко уйти.

Однако гораздо больше Чу Ваньнина с Мо Жанем поразило орудие убийства, плотно стянувшее ее шею. Это была ивовая лоза с острыми, как лезвия, листьями, которая по всей длине пылала ярким алым пламенем. Время от времени огонь громко потрескивал, и вниз срывались снопы искр и капли крови.

Это была Цзяньгуй.

Орудием убийства, которым Восемнадцатую сперва задушили, а потом на нем же подвесили у входа в пещеру, было не что иное, как божественное оружие Цзяньгуй!

Глава 71

Этот достопочтенный несправедливо обвинен

Мо Жань смертельно побледнел. Не в силах поверить в происходящее, он призвал Цзяньгуй, при помощи которой только что сражался с Демоническим Владыкой. Его рука озарилась красными отблесками, и Цзяньгуй, явившись на зов, послушно легла ему в ладонь.

Лоза, которой убили Восемнадцатую, отличалась от настоящей Цзяньгуй только тем, что не имела рукояти. Неужели в этом мире существует вторая Цзяньгуй?!

Задуматься об этом Мо Жань не успел. Внезапно издалека послышался топот: кто-то очень быстро мчался к пещере. Чу Ваньнин, который, в отличие от Мо Жаня, сохранял невозмутимость, на миг замер, а потом грозно сверкнул глазами и скомандовал:

– Мо Жань, убери Цзяньгуй!

– Что?

Однако было поздно.

У входа в пещеру собралась толпа юйминь и совершенствующихся разных духовных школ, прибывших в Персиковый источник для обучения. Среди них мелькнули фигуры Сюэ Мэна, Е Ванси и Ши Мэя... Будто кто-то заметил, что в пещере для испытаний происходит нечто из ряда вон выходящее, и тут же всех туда созвал.

Прибыв на место, толпа обнаружила у входа зверски убитую Восемнадцатую, чью шею стягивала ивовая лоза. Разумеется, стоящие рядом с телом Мо Жань и маленький мальчик выглядели слишком подозрительно. Оба явно только что побывали в жестоком бою, а вымазанный в крови Мо Жань еще и сжимал в ладони Цзяньгуй, на которой угрожающе вспыхивали огоньки...

У пещеры повисла мертвая тишина.

Затем кто-то выкрикнул:

– У... убийца!

Толпа тотчас зашумела. Испуганные возгласы, гневные выкрики и перешептывания слились в единый гул, от которого начинали дрожать барабанные перепонки. «Она мертва!», «Убийца!», «Но зачем?», «Безумец!», «Сумасшедший!»... Отрывистые слова все продолжали сыпаться. Толпившиеся перед пещерой люди так напоминали горластых жителей призрачного Линьаня, что Мо Жань невольно усомнился, действительно ли они покинули иллюзию, или этот кошмар еще не закончился.

Казалось, кровь, пролитая в Линьане двести лет назад, все продолжала и продолжала течь.

– Нет... – У Мо Жаня пересохло во рту, и он отступил на шаг назад. – Это не я...

Он замер на месте. Кто-то крепко схватил его за одежду. Мо Жань растерянно опустил голову и наткнулся на взгляд чистых и ясных глаз Чу Ваньнина.

– Это не я... – повторил он.

Чу Ваньнин кивнул и выдвинулся вперед, заслонив собой Мо Жаня. Но что он мог сделать, будучи в теле маленького ребенка?

Мо Жань внезапно вновь шагнул вперед.

– Хватайте его! – все чаще раздавались крики. – И того ребенка тоже! Схватите и его! Убийцы!

– Не дайте им уйти, они слишком опасны! Быстрее, хватайте их!

Мо Жань схватил Чу Ваньнина за руку и завел его себе за спину, после чего опустил голову и ненадолго замер. Немного успокоившись, он вновь заговорил:

– Госпожу Восемнадцатую убил не я. Позвольте мне все объяснить.

Лица людей сливались в одно расплывчатое месиво, на которое накладывались болезненные воспоминания из прошлой жизни. Мо Жань с трудом отыскал в толпе Сюэ Мэна, по лицу которого было видно, что он не мог поверить в происходящее, затем перевел взгляд на бледного от страха Ши Мэя с округлившимися в изумлении глазами, недоверчиво качающего головой.

Мо Жань опустил веки и потухшим голосом повторил:

– Ее убил не я. И убегать я не собираюсь. Но разве вы не должны выслушать меня, прежде чем хватать?

Тем не менее никто не собирался слушать Мо Жаня – людей переполняли гнев и тревога. Какая-то женщина из совершенствующихся пронзительно выкрикнула:

– Да тебя поймали с поличным! Что тут вообще обсуждать?

– Вот именно!

– Мы в любом случае должны схватить этих двоих! А выпустить, если они окажутся невиновными, всегда успеем!

– Хватайте их, хватайте!

Тут Сюэ Мэн, который уже успел отойти от потрясения, вышел вперед, встал лицом к разгневанной толпе, а к Мо Жаню спиной и громко произнес:

– Пожалуйста, успокойтесь и послушайте, что я скажу.

– А ты еще кто?

– С чего мы должны тебя слушать?

– Погодите, а это, часом, не «маленький феникс»?

– «Маленький феникс»? «Любимец Небес», что ли? Тот самый Сюэ Мэн?

– О, и правда он...

На мертвенно-бледное, почти белое лицо Сюэ Мэна было страшно взглянуть. Он перевел дух и спокойно продолжил:

– Прошу вас выслушать меня. Как и я, эти двое – ученики духовной школы пика Сышэн. Я не верю, что они способны на безжалостное убийство невинного существа. Так что прошу всех для начала успокоиться, а потом мы выслушаем их объяснения.

Толпа на пару мгновений затихла. Затем кто-то вдруг крикнул:

– Почему мы должны тебе верить? Ну и что с того, что они тоже ученики школы пика Сышэн? Разве ты можешь с уверенностью утверждать, что хорошо их знаешь?

– Вот-вот! Всем известно, что чужая душа – потемки! И то, что вы ученики одной духовной школы, еще ни о чем не говорит!

Сюэ Мэн мрачнел все сильнее. Его губы сложились в тонкую линию, а руки неосознанно сжались в кулаки.

Мо Жань, сжимая ладонь Чу Ваньнина, стоял у Сюэ Мэна за спиной и про себя поражался его поведению. Их с младшим двоюродным братом никогда не связывала тесная дружба. Напротив, они всегда глубоко презирали друг друга, и впоследствии, когда, став императором мира людей, Мо Жань творил что вздумается, сжигал города и безжалостно губил чужие жизни, «маленький феникс», конечно, примкнул к лагерю его противников.

Поэтому Мо Жань никак не ожидал, что, когда все кругом начнут осуждающе тыкать в него пальцами, Сюэ Мэн вдруг возьмет и встанет на его защиту.

У Мо Жаня резко потеплело на душе.

– Сюэ Мэн, ты... веришь мне? – спросил он.

– Тьфу, сукин ты сын! Верю? Тебе? Ага, конечно! – раздраженно рявкнул Сюэ Мэн, развернувшись к нему. – Только посмотри на себя, опять во что-то вляпался! Я младше тебя на год, а должен расхлебывать твои пакости!

Мо Жань озадаченно умолк.

Сюэ Мэн же, закончив ругаться, вновь повернулся к толпе и еще злее заорал:

– Кто сказал, что я плохо их знаю? Один из них – мой младший соученик, а другой – мой двоюродный старший брат! Кто из нас лучше их знает, вы или я?

– Сюэ Мэн...

– Что, умрете, если выслушаете их объяснения? Сейчас они и так под вашим наблюдением! Или что, по-вашему, если не поспешить, они отрастят крылья и улетят?

Тут Ши Мэй тоже вышел вперед, но решимости в нем явно было поменьше.

– Уважаемые господа бессмертные, я тоже могу поручиться за этих двоих, – тихо, сбивчиво заговорил он. – Госпожу Восемнадцатую определенно убили не они. Пожалуйста, выслушайте их. Большое спасибо...

Как ни странно, Е Ванси тоже решил подать голос. Он не стал поручаться за Мо Жаня с Чу Ваньнином, но зато не в пример пышущей яростью толпе сохранял похвальное хладнокровие.

– Перед тем как брать их под стражу, все же нужно дать им возможность объясниться, иначе это может сыграть на руку настоящему убийце, не так ли? – заметил Е Ванси. – А вдруг он прячется где-то среди нас?

Стоило ему об этом упомянуть, как все тут же принялись с подозрением оглядывать друг друга.

– Так и быть! Пусть говорят!

– Но схватить их все равно нужно! Осторожность превыше всего!

– Надо хватать любого подозреваемого, чтобы не позволить убийце ускользнуть!

Мо Жань с тяжелым вздохом потер лоб и улыбнулся.

– Вот уж не думал, что, когда все будут против меня, все равно найдутся люди, готовые мне поверить. Ладно, если меня посадят в темницу, на вас троих я не буду сердиться.

Затем Мо Жань кратко рассказал о событиях, которые произошли в ставшем реальным иллюзорном мире, а также о том, как, вернувшись с испытания, они увидели мертвую Восемнадцатую.

К сожалению, всякий раз, когда иллюзия «Мира асур» разрушалась, следующие испытуемые попадали уже в новый, заново воссозданный мир, поэтому подтвердить или опровергнуть слова Мо Жаня было невозможно. Но и допустить, что он смог сочинить столь складную историю за такое короткое время, было довольно тяжело. Поэтому, когда Мо Жань закончил свой рассказ, большая часть толпы начала заметно колебаться.

Какая-то по виду весьма уважаемая юйминь прошептала что-то на ухо своим подчиненным, а потом обратилась к подозреваемым:

– Мо Жань и Ся Сыни! Вы двое дали объяснения, однако у вас нет никаких доказательств. Ради безопасности Персикового источника мы будем вынуждены взять вас под стражу до выяснения всех обстоятельств.

Мо Жань ответил горькой и беспомощной улыбкой.

– Конечно-конечно, я знал, что так и будет. Если вы обеспечите нам еду и питье, я тем более не стану возражать.

– Разумеется. – Юйминь помолчала немного и добавила: – Начиная с этого дня все совершенствующиеся Персикового источника должны быть предельно осторожны, дабы не допустить новых происшествий. Что же касается тех совершенствующихся, которые своевременно не явились на место происшествия, то позднее я велю установить, где они были, и по одному допросить их, чтобы снять подозрения. Кроме того, я уведомлю о произошедшем глав всех духовных школ, а в первую очередь – главу школы пика Сышэн, чьи ученики имеют непосредственное отношение к делу. Также, если возможно, я бы хотела пригласить сюда для разбирательства ваших наставников.

– Наставников?!

Стоило Мо Жаню это услышать, как он мгновенно переменился в лице.

Чу Ваньнин же не произнес ни слова.

– Нет, только не учителя! Пригласите вместо него моего дядю, так можно?

– Обо всех своих бедах и горестях ученик должен докладывать своему наставнику, так исстари повелось в мире совершенствующихся. Неужели у вас на пике Сышэн действуют иные правила?

– Нет, но я...

Мо Жань нервно взъерошил волосы и вздохнул, не зная, что сказать.

Разумеется, так и есть: обо всех своих бедах и горестях ученик должен докладывать своему наставнику.

Однако стоило Мо Жаню вспомнить равнодушное лицо Чу Ваньнина и его ледяной, суровый взгляд, как он тут же представил, какую взбучку задаст ему учитель, если приедет сюда. Разбираться ни в чем он точно не станет. Нет, уж лучше вообще с ним не встречаться.

Однако мнение Мо Жаня на сей счет не учитывалось. Ничего изменить было нельзя.

Их с братцем посадили в темницу.

Темницей в Персиковом источнике служила маленькая пещера. Вход в нее перегораживали древние заросли волшебного колючего кустарника, который повиновался только приказам юйминь. Внутри пещеры царил мрак, но, к счастью, в глубине под сводами был сложен очаг с никогда не затухающим пламенем.

«Камера» была устроена просто: широкая кровать из грубого камня, застеленная мягкой подстилкой из золотисто-красных перьев, каменный же стол, четыре каменных скамьи и бронзовое зеркало, а еще кое-какая посуда и чайные принадлежности.

Здесь Мо Жань с Чу Ваньнином и пребывали в ожидании вердикта.

Пусть их вина еще не была доказана, две юйминь, сторожившие узников, постоянно вымещали на них свою злобу за гибель Восемнадцатой, с которой, судя по всему, они близко дружили. Так что и без того унылое настроение арестантов было испорчено всякими мелкими неприятностями.

Вечером первого дня те стражницы-юйминь принесли им ужин, и пусть еды в тарелках было не очень много, Мо Жаню с братцем хватило, чтобы наесться. Во второй же день они просто-напросто швырнули в пещеру кусок сырого мяса, немного овощей, кульки с рисом, мукой и солью, заявив, что у них нет времени заниматься кормежкой арестантов, поэтому пусть готовят себе сами.

– Сами так сами, тоже мне проблема... Это же просто готовка, такое все умеют.

Мо Жань в крайнем раздражении присел на корточки и принялся собирать разбросанные продукты.

– Эй, братец, что бы ты хотел съесть?

– Что угодно.

– Эх, это самое «что угодно» – самое сложное на свете блюдо! Ладно, поглядим, что тут у нас. Грудинка, капуста...

Тц-тц, ну и скупердяи же эти пернатые! От капусты бросили нам только невкусные нижние части листьев. Зато муки и риса хоть отбавляй. Правда, неизвестно, на сколько это дней, – бубнил Мо Жань, перебирая свертки.

Закончив складывать продукты на стол, он поднял голову и обратился к Ся Сыни:

– Хочешь рис или лапшу?

Мальчик в это время лежал на животе на каменной постели и отдыхал. Услышав вопрос, он ненадолго задумался, а потом ответил:

– Лапшу.

Затем, помедлив, добавил:

– Лапшу с бульоном и свиными ребрышками.

– А-ха-ха, ну и задачку ты мне задал! Где ж я тебе свиные ребрышки возьму?

– Тогда неважно, пусть будет что угодно.

Мо Жань сел на землю, скрестив ноги, положил одну ладонь себе на колено, другой подпер щеку и глубоко задумался.

– Продуктов у нас не так много, – наконец подытожил он. – Сделаю тебе лапшу саоцзымянь, которая с рубленым фаршем, пойдет?

– Саоцзымянь?

– Ты такую любишь?

– Сойдет. А она острая?

Мо Жань со смехом ответил:

– Взгляни сам: среди продуктов, которые нам любезно швырнули пернатые, нет даже намека на острый перец.

После того как они определились с блюдом, Мо Жань принялся замешивать тесто. Чу Ваньнин был мал ростом, большой силой не обладал, да и, честно говоря, не желал делать вид, будто жаждет помочь, поэтому развалился на постели и стал лениво наблюдать за тем, как Мо Жань месит мягкое белое тесто. Мало-помалу взгляд Чу Ваньнина потеплел.

Он вдруг подумал о том, как же это здорово, что Мо Жань не знает, кто он такой. Благодаря этому Чу Ваньнин может вот так запросто находиться рядом с ним. А когда приходит время поесть, Мо Жань даже спрашивает, чего ему хочется. Это и правда замечательно.

Чу Ваньнину даже стало немного неловко. Как будто ему доставалось слишком многое, и все это он крал у маленького мальчика по имени Ся Сыни.

Сварив лапшу, Мо Жань хорошенько прожарил мясной фарш и положил его сверху. Приправ юйминь дали ничтожно мало, так что он не сумел сделать из своего блюда полноценную саоцзымянь. Впрочем, лапша вышла упругой, не твердой, но и не слишком разваренной, а в бульоне плавало восхитительное мясо, пожаренное на срезанном с куска шкворчащем жирке. Оставалось только хорошенько перемешать блюдо, чтобы получилось очень вкусно.

– Братец, садись...

Мо Жань поднял глаза и увидел, что Ся Сыни уже успел уснуть. Он так и лежал на животе, положив локоть под голову. Его лицо было спокойным и безмятежным; длинные и тонкие ресницы мальчика даже не трепетали.

–...к столу, – пробубнил Мо Жань себе под нос окончание фразы.

Затем он подошел к кровати и погладил Ся Сыни по гладким, блестящим, как черный нефрит, волосам.

– Если так посмотреть, ты и вправду очень похож на моего учителя. Понятия не имею, как ты связан с ним, а вы оба – с семейством Чу из Линьаня. И кто хочет меня убить, тоже, увы, не знаю... И тем более не представляю, чем сейчас занимается мой наставник. Станет ли он разбираться, когда узнает о произошедшем, или сразу обвинит во всем меня?

Глаза Мо Жаня потемнели. Он накрутил на палец прядь черных волос Ся Сыни и тихо вздохнул.

– Ты совсем не знаешь, какой он. Чуть что, всегда обвиняет меня... Он меня очень не любит.

К сожалению, Чу Ваньнин крепко спал и ничего не слышал. Слова Мо Жаня заключали в себе всю боль, порожденную круговоротом недоговорок и недоразумений, в котором они с учителем вертелись десятилетиями; и сейчас эти слова растворились в ночной тишине, так никем и не услышанные.

Мо Жань подождал, пока лапша немного остынет, а потом разбудил Ся Сыни.

– Братец, пора поесть.

Мальчик зевнул, прикрыв рот ладошкой, и уставился в пространство заспанными глазами.

– О, поесть...

Мо Жань принес лапшу. Он обожал готовить, зато терпеть не мог мыть посуду, поэтому просто-напросто вывалил лапшу в тот же пропахший жиром котелок, где недавно жарил мясо, справедливо рассудив, что в этом случае придется мыть гораздо меньше.

Чу Ваньнина такой подход Мо Жаня, не любившего связывать себя условностями, потряс до глубины души. С расширившимися от изумления глазами он уставился на котелок с лапшой и спросил:

– А как... это есть?

– Будем есть вместе, и все.

Мо Жань передал ему пару палочек, затем молитвенно сложил ладони и шутливо произнес:

– Торжественно объявляю великое соревнование по вылавливанию лапши из котла открытым! Кто же сумеет съесть больше? Посмотрим, что покажут результаты!

Чу Ваньнин молча смотрел на него.

Закончив объявление, Мо Жань прищурился и весело расхохотался. Чу Ваньнин еще немного понаблюдал за ним, а потом сказал:

– Похоже, надо лишь, чтобы у тебя была еда, и ты сразу очень...

– Очень сильно радуюсь, да?

– Ага.

– Ха-ха, так ведь еда для человека – самое главное!

С этими словами Мо Жань не церемонясь подцепил палочками большой комок лапши и с хлюпаньем всосал его в рот, так, что даже щеки раздулись.

– Жа, выхлядит не ошень кжашыво, но вкушна-а-а.

– Не чавкай, когда ешь, – недовольно буркнул Чу Ваньнин.

– Ха-ха-ха! – засмеялся Мо Жань, хлопнув себя по бедру. – Как же ты все-таки похож на моего учителя! Он тоже вечно требует, чтобы я не чавкал. И знаешь что? Как-то раз мы с ним ели за одним столом, и я нарочно кинул кость ему в тарелку. Ну и кипятился же он, ха-ха-ха...

– Какой же ты наглый! – процедил Чу Ваньнин.

– Во-во, он то же самое сказал! А ты откуда знаешь? Ох, ну до чего вы с ним похожи! Знаешь, братец, думается мне, вы с моим учителем дальние родственники. По правде говоря, я думаю, что, когда он сюда приедет, тебе точно стоит пойти и хорошенько его расспросить! Ой-ой-ой, погоди, не хватай жареное яйцо, я его тоже хотел...

Глава 72

Куриный бульон для этого достопочтенного

Когда наступила ночь, Мо Жань с Чу Ваньнином развалились на просторной каменной постели. Время в темнице текло невыносимо медленно. Они уже и потренировались, и поели, а больше заняться было нечем.

Пещера была крошечной, всего несколько шагов в длину. Чу Ваньнину в этом месте было спокойно, и он чувствовал себя вполне сносно, но Мо Жаню казалось, будто один день в заключении тянется целый год.

– Ой, скукотища какая, скука смертная! Может, поиграем? Во что хочешь?

– Я хочу спать, – ответил Чу Ваньнин, не открывая глаз.

– Да ведь рано еще. – Мо Жань взглянул на водяные часы и покачал головой. – Вон какая рань.

Чу Ваньнин не отреагировал на его слова.

Мо Жань сперва покатался по кровати туда-сюда, а затем вдруг подкатился к Чу Ваньнину и обхватил его лицо ладонями.

– Братец.

Молчание.

– Братец!

Молчание.

– Ну братец!

Чу Ваньнин резко распахнул веки и рявкнул:

– Чего тебе?

Мо Жань перехватил его руки и стал махать ими из стороны в сторону.

– Поиграй со мной.

– И после этого кто из нас младший: я или ты? – Доведенный до белого каления Чу Ваньнин оттолкнул его руки. – Кто вообще станет с тобой тут безобразничать?

Юноша, у которого впрямь не было ни стыда ни совести, довольно улыбнулся и заявил:

– Ты, разумеется, ведь больше здесь никого нет.

Чу Ваньнин не нашелся что ответить.

Мо Жань тем временем вынул из волос свою узкую красную ленту и связал ее концы между собой, а потом вплел в нее пальцы и натянул так, что между его ладоней получился диковинный узор.

Чу Ваньнин сел на постели и раздраженным тоном поинтересовался:

– И что это такое? Как в это играть?

– Это «узорная веревочка». В нее чаще играют девочки. Но я-то вырос в веселом доме, верно? А поскольку там было много девушек, я и выучился.

Чу Ваньнин промолчал.

– На самом деле это очень интересно. Вот, смотри: сперва зацепи пальчиком ленту здесь... Нет, не тут, а у мизинца. Ага, вот так. Потом большими и указательными пальцами подцепи вот так...

Мо Жань негромко, медленно, спокойно и терпеливо давал Чу Ваньнину указания.

Тихо потрескивала горящая свеча, и ее теплый желтоватый свет заливал их почти неподвижные фигуры – большую и маленькую. Они сидели, склонив головы, и сосредоточенно крутили в руках красную ленту для волос. Мало-помалу оба затихли, чувствуя в душе приятный покой и безмятежность.

Под руководством Мо Жаня Чу Ваньнин старательно пытался сплести из ленты красивый узор, но случайно зацепил не тот конец, и в момент, когда он должен был надеть ленту на пальцы Мо Жаня, все внезапно расплелось, и в его руках вместо нового узора осталась просто связанная за концы лента.

Он растерянно посмотрел на свои застывшие в воздухе руки и с недоумением пробормотал:

– Почему все расплелось? Как же так?..

– Ха-ха, опять не так подцепил, наверное.

– Давай еще раз.

– Не-не-не, – со смешком отказался Мо Жань. – Все время играть в одно и то же совсем неинтересно. Давай во что-нибудь другое.

– Ну уж нет!

Чу Ваньнин теперь уже не хотел бросать игру, а потому сурово потребовал:

– Еще раз.

Мо Жаню пришлось молча согласиться.

Так они провели в пещере трое суток. Вечером же четвертого дня Мо Жань, по обыкновению, собрался приготовить Чу Ваньнину что-нибудь вкусненькое. За последние дни он уже в этом поднаторел: Ся Сыни был земляком его учителя, и их вкусовые предпочтения были одинаковыми.

Вечером того дня юйминь принесли им целую курицу и немного грибов. Мо Жань решил сварить куриный бульон со свежими грибами и добавить туда самодельной лапши. На вкус должно было получиться недурно.

– Бульон на ночь?

– Угу, – отозвался Мо Жань, скосив на Ся Сыни глаза.

Этот мальчик от природы обладал редким даром к боевым искусствам, но не мог совладать с игрой в веревочку. Всякий раз, когда ему было нечего делать, он брал ленту для волос Мо Жаня и принимался вновь и вновь крутить ее с упрямством осла. Глядя на насупленное личико маленького упрямца, Мо Жань не мог сдержать улыбки.

– Сиди-сиди, тренируйся, – улыбаясь, произнес Мо Жань. – Правда, боюсь, даже когда курица доварится, ты еще не успеешь разобраться с лентой.

Чу Ваньнин в ответ лишь вызывающе хмыкнул. Помедлив, он с наигранным равнодушием поинтересовался:

– А среди оставшихся продуктов, случайно, нет имбиря?

– Сейчас посмотрю... Ого, есть, и немало. Вчера нам как раз подкинули кучу имбиря.

– Тогда положи побольше, – довольным тоном велел Чу Ваньнин. – Чтобы меньше пахло сырым мясом.

Мо Жань задумчиво потер подбородок:

– Хм... Неужели ты сейчас еще попросишь, чтобы я положил туда ягоды годжи?

Глаза Чу Ваньнина заблестели.

– А что, они тоже есть?

– Пф-ф-ф. Нет, конечно. Просто я подумал о том, насколько сильно схожи твои вкусы и вкусы моего учителя. Он тоже обожает бульон с имбирем и годжи.

– И ты помнишь, какая еда ему нравится?

– Ха-ха, ага, я ведь парень смышленый.

Мо Жаню не хотелось углубляться в объяснения. Не мог же он признаться своему маленькому другу в том, что вернулся с того света и в своей новой жизни сохранил все воспоминания о старой? Поэтому он поспешно добавил:

– Столь почтительного ученика, как я, еще поискать. Жаль только, что учитель не замечает моей душевной чистоты и искреннего преклонения.

Мо Жань болтал что придет в голову, одновременно разделывая курицу, а потому совершенно не заметил странного выражения на личике Ся Сыни. Сперва юноша расторопно ощипал тушку, затем выпотрошил и уже собирался бросить ее в кипяток, чтобы очистить от крови, как вдруг услышал тихий голос братца:

– Он может этого не знать.

– Чего?

Когда Чу Ваньнин заметил, что Мо Жань поднял голову, кончики его ушей заалели. Отвернувшись, он сухо кашлянул и повторил:

– Я говорю, что старейшина Юйхэн вполне может просто не знать о твоем добром отношении.

– А, ты об этом. На самом деле уже не так важно. Я давно привык. Конечно, раньше я порой мечтал о том, чтобы он относился ко мне так же, как остальные наставники к своим ученикам, чтобы мы могли беседовать по душам, чтобы не только я знал, что он любит, но и его интересовало, что нравится мне. Но все это давно в прошлом. Когда я только попал на пик Сышэн, меня ввела в заблуждение его красивая оболочка, и я принял его за мягкого, ласкового человека. Сейчас об этом даже вспоминать смешно... Эх, он же всегда где-то там, на недосягаемой высоте, вечно в заботах. Как я мог даже подумать, будто ему есть до меня дело? Ха-ха, ха-ха-ха.

Его слова сперва рассердили Чу Ваньнина, но затем, задумавшись, он понял, что при всей его заботе о Мо Жане он и впрямь всегда держался холодно и отстраненно. Осознав это, Чу Ваньнин невольно смутился и молча опустил голову. Через какое-то время он спрыгнул с постели и тихо подошел к Мо Жаню.

– Ты чего?

– Несколько дней подряд ты один готовил нам еду. Сегодня блюдо совсем простое, давай теперь я приготовлю.

Мо Жань сперва удивился, а потом рассмеялся:

– Что это ты вдруг? Как ты, такой маленький и низенький, собрался готовить? Ты ведь даже до огня не достанешь. Кроме того, я – твой старший брат, ты сам меня так называешь. Приготовить какие-то пару обедов и ужинов для меня пустяк.

Чу Ваньнин тем временем подволок к очагу скамью, взобрался на нее и уставился на Мо Жаня с молчаливым упрямством.

– Ну и чего ты вытаращился на меня? – поинтересовался Мо Жань.

– Сам погляди, достаю я до огня или нет.

Мо Жань онемел.

– Может, старейшина Юйхэн и не знает, что тебе нравится, но я не такой неблагодарный, как он, – с каменным лицом заявил Чу Ваньнин. – Ты пока отдохни, а я приготовлю для тебя обед.

Чу Ваньнин битый час хлопотал у очага, не позволяя Мо Жаню вмешиваться. Буравя курицу свирепым взглядом, он угрожающе сжал в руке кухонный нож и принялся с остервенением кромсать ее «хладный трупик». Все его внимание было полностью сосредоточено на разделке тушки, и на его неловкие, неумелые движения Мо Жаню было больно смотреть.

Поначалу он порывался помочь мальчику, но тот недовольно шикнул на него, в очередной раз напомнив учителя: как и старейшина Юйхэн, Ся Сыни терпеть не мог, когда кто-то подходил и начинал отвлекать от занятия, на котором он был предельно сосредоточен. Так что после нескольких бесплодных попыток вмешаться обруганному Мо Жаню оставалось лишь озадаченно поскрести затылок, а потом улечься на постель и подремать.

В конце концов курятина попала-таки в котелок. Чу Ваньнин накрыл его крышкой и обернулся к Мо Жаню, собираясь что-то сказать, как вдруг от входа в пещеру донеслось едва слышное:

– А-Жань, младший соученик Ся! Вы тут?

Услышав голос, Мо Жань, будто ужаленный, тут же вскочил и помчался к выходу. Прижавшись к кустарнику, он заглянул было в щель между ветвями, но увидел у входа лишь холодно глядящую на него юйминь. Тогда Мо Жань перевел взгляд немного вбок и наконец увидел за спиной у юйминь грустного Ши Мэя, одетого во все белое.

– Ши Мэй! – Мо Жань не мог сдержать радости. – Ты... ты почему здесь?

– Я должен рассказать тебе кое-что важное, – ответил Ши Мэй. – Получив послание о произошедшем, уважаемый глава немедленно поспешил в Персиковый источник. Сейчас он как раз беседует с юйминь. Как ты? Настрадался, наверное, за эти дни?

– У меня все прекрасно, есть вода, еда и место, где можно размяться, – заверил его Мо Жань и, помедлив, спросил: – А учитель? Где он?

– Говорят, он все еще в затворе, поэтому не приедет.

– А-а-а...

Глаза Мо Жаня тускло блеснули. Он вздохнул и пробормотал себе под нос:

– Ну и хорошо... И хорошо, что не приедет.

– Зато сюда прибыл старейшина Сюаньцзи, чтобы поручиться за своего ученика Ся Сыни. А братец Ся что, уже спит? – спросил Ши Мэй.

– Нет еще, – ответил Мо Жань. – Он там бульон варит. Эй, братец! Иди сюда скорее!

Чу Ваньнин отложил в сторону маленький бамбуковый веер, которым раздувал пламя в очаге, и тоже подошел ко входу в пещеру. Когда он увидел за ветвями кустарника двоих посетителей, то даже не изменился в лице, лишь без интереса спросил:

– В чем дело?

Не успел Ши Мэй ответить, как юйминь громко хмыкнула и бросила:

– Ваши с пика Сышэн приехали. Твой наставник утверждает, что готов за тебя поручиться, и сейчас беседует с нашими старейшинами.

– Мой наставник?

– Ну, старейшина Сюаньцзи.

– О. – Чу Ваньнин помедлил, а затем без всякого выражения продолжил: – Очень хорошо.

Юйминь недовольно поджала губы и процедила:

– Вы двое, выходите. Все уважаемые старейшины с гостями уже собрались в зале Иньлу^[17] и готовы вас выслушать.

Чу Ваньнин оглянулся на котелок с кипящим куриным бульоном и сказал:

– Я останусь. Бульон сварился лишь наполовину, и я пока не могу отойти. Мо Жань, сходи туда и выступи за меня.

Услышав его слова, юйминь подумала: «До чего глупый ребенок, говорит такие неразумные вещи». Она холодно усмехнулась и решила припугнуть мальчика:

– Если не пойдешь, упустишь возможность объясниться. А если все придут к выводу, что ты виновен в убийстве госпожи Восемнадцатой, тебе отрубят голову.

Однако мальчик, к удивлению юйминь, ничуть не испугался. Он лишь с бесстрастным лицом смерил ее ледяным взглядом, а затем повернулся и ушел.

Ши Мэй хотел было позвать его обратно, но Мо Жань с улыбкой покачал головой:

– Оставь его. Я пойду один.

– Но ведь старейшина Сюаньцзи приехал издалека, и, если Ся Сыни его не поприветствует, это, пожалуй, будет очень невежливо...

Мо Жань не успел и рта раскрыть, как сзади донесся голос Ся Сыни:

– Старший брат Мо, поприветствуй наставника от моего имени.

Они с Ши Мэем говорили очень тихо, но он все равно их услышал. Ши Мэю тут же стало неловко. Откашлявшись, он подождал, пока юйминь велит колючим ветвям раздвинуться в стороны, а затем взял Мо Жаня за руку и повернулся, чтобы идти.

В тот момент Ся Сыни неожиданно обернулся и окликнул:

– Старший брат!

– Что, братец, передумал? Хочешь пойти со мной? – с улыбкой спросил Мо Жань.

Но тот взмахнул коротким рукавом и ответил:

– Разумеется нет. Просто хотел сказать, чтобы ты поскорее возвращался, а то бульон остынет, и будет невкусно.

Мо Жань сперва оцепенел, а потом расплылся в улыбке:

– Хорошо, дождись меня.

– Ага.

Лишь после того как Мо Жань отошел достаточно далеко и его фигура пропала за поворотом, Чу Ваньнин наконец повернулся обратно к котелку и продолжил сосредоточенно варить бульон.

Зал Иньлу находился недалеко от темницы. По дороге Ши Мэй как бы невзначай заметил:

– А-Жань, кажется, за последние дни ты вновь сблизился с младшим соучеником Ся?

– Верно, мы ведь столько пережили вместе, – улыбаясь, согласился Мо Жань. – А что? Неужели ты, Ши Мэй, ревнуешь к маленькому мальчику?

– Что за вздор.

– Ха-ха-ха, не волнуйся, Ши Мэй, ты по-прежнему для меня на первом месте, и этого не изменить.

– Не болтай чепухи. Просто младший соученик Ся кажется мне каким-то странным...

– Странным? О-о-о... – Мо Жань ненадолго задумался, а затем кивнул. – Да, он очень странный.

– Ты тоже заметил?

– Ага, – со смешком подтвердил Мо Жань. – Такой маленький, а разговаривает как взрослый, да и силен не по-детски. А вот внутри иллюзорного мира мы столкнулись кое с чем еще более странным, но я еще не успел вам с «маленьким фениксом» об этом рассказать. Знаешь что? Я подозреваю, что Ся Сыни – дальний родственник нашего учителя.

В глазах Ши Мэя промелькнуло недоумение.

– Почему ты так решил?

– Внутри иллюзии мы наткнулись на одного человека, который жил в Линьане двести лет назад и был сыном начальника округа. Он тоже носил фамилию Чу и был очень похож на нашего учителя. У него был маленький сын, и его лицо...

Он собирался рассказать Ши Мэю о самом главном, но тут до них донеслась громкая брань. Мо Жань поднял голову и увидел, что навстречу шагает разъяренный Сюэ Мэн.

– Скотина! Тварь! – безостановочно выкрикивал он. – Бессовестный сукин сын!

Глава 73

Этот достопочтенный совсем запутался

Внезапно столкнувшись с рассерженным Мо Жанем, Сюэ Мэн остолбенел; это была их первая встреча после того, как Мо Жаня посадили под замок.

Мо Жань вспомнил, как Сюэ Мэн встал на его защиту перед лицом разъяренной толпы, и, не удержавшись, широко ему улыбнулся. Сюэ Мэна его улыбка, однако, здорово напугала. Он тут же с отвращением скривился, словно у него разом заныли все зубы, и спросил:

– Ты чего это? Чего вылупился? Не на что тут смотреть! А лыбишься чего? Нечему тут радоваться!

– Да я просто поздороваться с тобой хотел!

– Тьфу!

Мо Жань растерянно прикусил язык.

Встреча с Сюэ Мэном прервала их разговор с Ши Мэем, который ненадолго задумался, но не стал расспрашивать Мо Жаня дальше. Вместо этого он улыбнулся Сюэ Мэну и спросил:

– Молодой господин, кто вас так разозлил?

– Да кто, кто еще это может быть, если не тот бесстыжий!!! Бессовестный наглец! Подонок и подлец! Зараза, дрянь, скотина! Бессовестная псина!

– Повторяешься. И рифмы, честно говоря, не блестящие, – со вздохом отметил Мо Жань.

– Тоже мне умник выискался! Сочиняй сам, если такой талантливый!

– Нет у меня никакого таланта, я вообще необразованный, – со смехом ответил Мо Жань. – Говори уже, из-за кого кипятишься?

– Думаю, снова из-за Старшего Брата, – с улыбкой предположил Ши Мэй.

– Вздор! Какой еще Старший Брат? Скотина! Бабник! И как он, гуляка, еще не подхватил никакой заразы?! Да я готов десять лет собственной жизни отдать, лишь бы все его лицо покрылось язвами, ноги загноились, нос сгнил и провалился, а глаза воспалились! Вот тогда посмотрел бы я, кому бы он понравился, этот бессовестный наглец, подонок и подлец, зараза, дрянь...

Мо Жань красноречиво молчал.

Ши Мэй же, поняв, что Сюэ Мэн вот-вот снова увязнет в бесконечном круговороте ругани, торопливо перебил его.

– Тсс! – сказал он, указывая куда-то за спину Сюэ Мэну. – Гляди-ка, там идут девушки – обожательницы Старшего Брата...

– Ха! – Сюэ Мэн вздрогнул от страха, и на его всегда заносчивом лице неожиданно проступило замешательство. Затем он вполголоса выругался еще разок, обозвав Старшего Брата «грязным развратником», и, поджав хвост, помчался прочь без оглядки, точь-в-точь как бегущий от побоев дворовый пес. Правда, напоследок, чтобы не потерять лицо, он успел крикнуть им двоим: – Я тут вспомнил об одном важном деле, так что мне пора!

Мо Жань посмотрел вслед Сюэ Мэну, которого уже и след простыл, и потрясенно произнес:

– Ого, ай да Старший Брат! Даже Сюэ Мэна сумел запугать!

Ши Мэй ответил, сдерживая смех:

– Он такой еще с позавчера, когда случайно наткнулся на Старшего Брата в питейном доме и повздорил с ним. Вернулся с таким видом, будто повстречал смертельного врага.

– Ну все, я проникся к этому человеку безмерным уважением! Обязательно сведу с ним знакомство, как представится возможность.

Что бы ни говорил Мо Жань вслух, он давно понял, что Старший Брат, от которого прятался даже Сюэ Мэн, был тем самым человеком, о котором он сразу подумал и которого хорошо знал.

Однако сейчас было не время для насмешек над Сюэ Мэном: Сюэ Чжэнъюн со старейшиной Сюаньцзи уже сидели в зале Иньлу и мирно обсуждали с Верховной бессмертной юйминь, владычицей Персикового источника, обстоятельства убийства госпожи Восемнадцатой.

Верховная бессмертная была близка к тому, чтобы наконец получить божественное тело. Ее фигура была с головы до ног окутана таинственным искрящимся сиянием. Выглядела она как юная дева, и никто не взялся бы сказать, сколько ей лет на самом деле.

Она как раз неторопливо и обстоятельно рассказывала Сюэ Чжэнъюну все обстоятельства дела, когда в зал вошла одна из приближенных прислужниц и негромко сообщила:

– Госпожа Верховная бессмертная, мы привели его.

– Пригласите его сюда.

Мо Жань вслед за Ши Мэем вошел в зал и огляделся вокруг. Увидев Сюэ Чжэнъюна, который беседовал с правительницей и обмахивался своим знаменитым веером, Мо Жань тут же закричал:

– Дядя!

– Мальчик, мальчик мой! – Сюэ Чжэнъюн повернул голову на звук голоса юноши, и его глаза зажглись радостным блеском. Взмахом руки он подозвал племянника к себе и звучно хлопнул его по плечу. – Давай-ка, садись рядом...

– Я никого не убивал...

– Разумеется, это был не ты, конечно же, не ты. – Сюэ Чжэнъюн печально вздохнул. – Не понимаю, как могло произойти столь досадное недоразумение. Госпожа Верховная бессмертная только что мне обо всем рассказала. Но я здесь, и я обязательно найду способ снять с тебя все обвинения. Ох, Небеса свидетели, до чего же измученным ты выглядишь!

Сюэ Чжэнъюн взял Мо Жаня за руку и сочувственно ее сжал. Верховная бессмертная юйминь лишь равнодушно наблюдала за его действиями.

Мо Жань поздоровался со старейшиной Сюаньцзи и сел рядом с Сюэ Чжэнъюном. Юношу весьма удивило, что старейшина Сюаньцзи просто приветливо кивнул ему в ответ и, кажется, даже не заметил отсутствия своего ученика Ся Сыни. Зато Верховная бессмертная тут же спросила:

– Э, а где же второй ребенок? Тот, по фамилии Ся.

– А, точно, – наконец опомнился старейшина Сюаньцзи. – Где же мой ученик?

Видя, что Ся Сыни совершенно его не волнует, Мо Жань недовольно ответил:

– Мой младший соученик все еще в темнице. Он попросил меня поприветствовать вас от его имени.

– Вот как, – кивнул старейшина Сюаньцзи. – Но почему же он не пришел?

– Варит бульон, – раздраженно буркнул Мо Жань.

Все пораженно молчали.

Сюэ Чжэнъюн сперва опешил, а потом со смехом спросил:

– Неужели готовка для него важнее возможности оправдаться и освободиться от обвинения в преступлении?

Старейшина Сюаньцзи тоже расплылся в улыбке.

– Опять свой нрав показывает. Ладно, после нашего собрания я сам его навещу.

– Не стоит. После собрания мы будем ужинать, – произнес Мо Жань. – Так как вы собирались расследовать это дело? Пожалуйста, разберитесь во всем поскорее.

Тут вновь заговорил Сюэ Чжэнъюн:

– Госпожа Верховная бессмертная, продолжая нашу с вами беседу, хочу предложить следующее. Один из старейшин нашей духовной школы весьма искусен в изготовлении всевозможных лекарственных пилюль, и перед отъездом сюда я попросил его сделать несколько пилюль искренности.

– Пилюли искренности? – Юйминь изумленно коснулась верхней губы накрашенным ногтем. – Те самые, которые заставляют простых смертных говорить только правду?

– Совершенно верно.

Верховная бессмертная удивленно продолжила:

– Эти пилюли чрезвычайно сложны в изготовлении, и для них требуется немало редких ингредиентов. Даже у нас в Персиковом источнике на создание одной такой пилюли уходит не меньше полумесяца. Удивительно, что среди последователей вашей духовной школы есть столь искусный мастер. Почему же он не приехал вместе с вами?

– У него непростой нрав, и он не любит путешествовать с компанией, – объяснил Сюэ Чжэнъюн. – Он уже делает пилюли, и в течение десяти дней их пришлют в Персиковый источник голубиной почтой. Когда пилюли будут здесь, вы, уважаемая Верховная бессмертная, сможете лично удостовериться в их действенности, а затем дать нашим двоим ученикам, и правда тут же станет известна.

Верховная бессмертная на миг задумалась, а затем кивнула.

– Этот способ вполне подходит.

Сюэ Чжэнъюн вздохнул с облегчением и улыбнулся:

– В таком случае я немедленно отправлюсь в темницу и заберу оттуда второго ученика.

– Погодите.

– Что такое?

– До тех пор, пока обстоятельства дела не прояснятся, Мо Вэйюй и Ся Сыни все еще остаются подозреваемыми, – пояснила юйминь. – Даже если вы, уважаемый глава, готовы за них поручиться, Мы все равно не можем выпустить их двоих на свободу.

Услышав ее слова, Сюэ Чжэнъюн с громким хлопком сложил веер.

– Вы, уважаемая Верховная бессмертная, поступаете не совсем по совести, – сказал он с улыбкой, однако его взгляд излучал холод.

Верховная бессмертная юйминь подняла голову и уставилась на него своими темно-красными глазами.

– Уважаемый глава Сюэ, вы недовольны Нашим решением?

– Так и есть. Вина двоих учеников нашей духовной школы пока не доказана, к тому же мы со старейшиной Сюаньцзи поручились за них. Какие, госпожа Верховная бессмертная, у вас есть причины настаивать на их заключении?

– Это даже заключением не назовешь, – холодно откликнулась Верховная бессмертная. – С ними не обходятся жестоко, им каждый день приносят еду. Единственное, в чем их ограничивают, – это в передвижении. Мы не переходим границ.

Сюэ Чжэнъюн продолжал улыбаться, однако его улыбка стала совсем кривой.

– Не переходите границ? Насколько мне известно, ваша темница – это пещера, в которую не проникает свет ни солнца, ни луны; в таком месте уместнее содержать отъявленных преступников, чья вина уже доказана! Вы меня удивляете, госпожа Верховная бессмертная. На голубом глазу произнести: «Не переходим границ» – это сильно.

Одна из стражниц-юйминь тут же попыталась сурово одернуть его:

– Уважаемый глава Сюэ, прошу вас следить за своими словами!

– А что такое? Разве я произнес нечто неподобающее? Я лишь сказал чистую правду и ни словом не оскорбил вашу Верховную бессмертную. Да, я был слегка неучтив, однако не переходил границ.

Словесный выпад Сюэ Чжэнъюна разозлил юйминь еще больше.

– Послушайте, вы!..

Изящная белая рука преградила стражнице путь. Верховная бессмертная подняла голову и одарила Сюэ Чжэнъюна ледяной улыбкой.

– До Нас доходили слухи о том, что уважаемый глава духовной школы пика Сышэн Сюэ Чжэнъюн – весьма выдающаяся личность, чья духовная сила велика, однако его воспитание оставляет желать лучшего, а образование – тем более. Сегодня, однако, Мы убедились в том, все эти слухи – ложь. В ваших словах, уважаемый глава Сюэ, и впрямь есть здравое зерно.

Сюэ Чжэнъюн улыбнулся ей в ответ, хоть в его глазах не было и намека на торжество.

– Прошу вас, госпожа Верховная бессмертная, не обижаться на меня, грубияна.

Верховная бессмертная юйминь снова улыбнулась ему. Затем взяла мандарин, очистила его и передала Сюэ Чжэнъюну со словами:

– В таком случае нам стоит пойти на взаимные уступки. Отпустить тех двоих на свободу решительно невозможно, однако и продолжать держать их в темнице тоже неправильно. Мы тотчас велим выпустить Ся Сыни, после чего их с Мо Вэй-юем переселят в павильон Линсяо^[18] где мы обычно размещаем гостей. Правда, Мы обязательно приставим к ним надзирателей, чьей задачей будет приглядывать за ними и не позволять покидать пределы павильона. Что вы на это скажете?

Сюэ Чжэнъюн немного помолчал, а затем поднял руку. Его ладонь на пару мгновений застыла в воздухе, но в конце концов он все-таки взял протянутый ему мандарин.

Хотя павильон Линсяо и называли гостевым, в Персиковом источнике гости бывали совсем нечасто, поэтому внутренние помещения давно пришли в запустение. Раз уж Верховная бессмертная согласилась переселить их туда, Мо Жань решил сперва сходить в павильон и навести там порядок. За Ся Сыни он намеревался отправиться лишь после того, как хорошенько приберется в новой «тюрьме».

Сюэ Чжэнъюну со старейшиной Сюаньцзи еще нужно было обсудить кое-какие важные дела, так что Мо Жань под конвоем из нескольких юйминь отправился к павильону Линсяо в сопровождении Ши Мэя.

Павильон располагался в северо-западной части Персикового источника, в гуще пышно цветущих деревьев. Залитое светом вечерней зари здание казалось вытканным золотыми нитями на куске парчи.

– Какое славное место. Не обидели нас, это точно, – со смешком отметил Мо Жань.

Ши Мэй вздохнул в ответ.

– Как же не обидели? Ясно ведь, что вы с Ся Сыни не убивали Восемнадцатую, а они взяли и возвели на вас напраслину. Жаль, что учитель не смог приехать. Будь он здесь, просто провел бы допрос с помощью Тяньвэнь, и никакие пилюли искренности не понадобились бы: правда тут же стала бы известна.

– Ха-ха, Ши Мэй, ты рассуждаешь слишком наивно. Да, Тяньвэнь – божественное оружие, которое любого заставит говорить правду, но слушается-то она лишь своего владельца, а значит, результаты допроса зависят только от него одного. А теперь подумай, разве пернатые допустили бы, чтобы меня допрашивал мой собственный учитель? Поверили бы они ему?

– И то верно.

Видя, что вот-вот опустятся сумерки, Мо Жань принялся торопливо прибирать павильон, а Ши Мэй ему помогал.

Когда же Мо Жань, закончив уборку, присел отдохнуть и глотнул чаю, к нему внезапно пришло осознание: он с удивлением понял, что, оставшись наедине с Ши Мэем, почему-то не ощутил особенной радости по этому поводу. Более того, он вдруг осознал, что в компании Ши Мэя чувствует себя ничуть не более вольготно, чем в компании Ся Сыни. От этой мысли Мо Жань невольно поперхнулся и едва не выкашлял весь выпитый чай.

– Что такое? – с испугом спросил Ши Мэй.

– Ни... ничего, – отмахнулся Мо Жань, но его душа разрывалась от боли.

Что это с ним происходит в последнее время?

Не должно же такого быть...

Мо Жань озадаченно поскреб затылок.

Ши Мэй только моргал, ничего не понимая.

Они переглянулись. Мо Жань добродушно улыбнулся, и на его щеках вновь появились очаровательные ямочки.

– Персиковые деревья снаружи так красиво цветут. Давай я сорву для тебя веточку.

– Растения живые, – покачал головой Ши Мэй. – Пусть лучше цветы цветут на деревьях, не надо ломать их ветви.

– Угу... Ты прав. Тогда... тогда не буду срывать!

Они еще немного посидели молча. Мо Жань ломал голову, пытаясь придумать новую тему для разговора с Ши Мэем, но понял, что, хотя виделись они очень редко, поговорить им совершенно не о чем.

Мо Жань поднял голову, посмотрел на Ши Мэя и вдруг заметил, что лоб утомленного уборкой юноши весь покрыт бисеринками пота. Чувствуя в душе нестерпимую жалость, Мо Жань достал из-за пазухи и протянул Ши Мэю платок.

– Вот, вытри пот.

Опустив глаза, Ши Мэй бросил короткий взгляд на пальцы Мо Жаня, нервно сжимающие платок, и невольно улыбнулся.

– Спасибо, – тепло поблагодарил он, после чего взял платок и легонько промокнул лоб.

Платок был соткан из шелковых нитей превосходного качества, а потому оказался невероятно мягким и приятным на ощупь. Закончив вытирать лицо, Ши Мэй сказал:

– Я заберу платок с собой и постираю, а потом тебе верну.

– Да-да-да, конечно, – закивал Мо Жань. Привычка во всем соглашаться с Ши Мэем так глубоко въелась ему под кожу, что почти превратилась в инстинкт. – Если он тебе нравится, то можешь вообще не возвращать.

– Нет, так нельзя, – с улыбкой отказался Ши Мэй. – Надо же, какой чудесный у тебя платок...

С этими словами он развернул платок у себя на ладони, намереваясь сперва разгладить все складочки, а потом снова аккуратно сложить. Однако, как только тонкий белый палец Ши Мэя вновь коснулся платка, юноша внезапно застыл в изумлении, а потом еле слышно охнул.

– Что такое?

Ши Мэй, помедлив, поднял на Мо Жаня глаза и с улыбкой ответил:

– А-Жань, ты и правда готов подарить мне этот платок?

– Конечно, нравится – забирай. Все мое – твое, – щедро предложил Мо Жань.

Глаза Ши Мэя заискрились смехом.

– Передариваешь чужой подарок? Не боишься, что учитель накажет тебя, если узнает?

– Чего? – Настала очередь Мо Жаня изумляться. – С чего ты взял, что я его передариваю? И при чем тут учитель?

– Сам посмотри! – В голосе Ши Мэя появились какие-то странные, новые нотки. – Вот, здесь вышит огромный цветок красной яблони! Когда это учитель успел подарить тебе свой платок?

Глава 74

Этот достопочтенный виноват

Пораженный Мо Жань попросту окаменел.

Прошло немало времени, прежде чем он наконец отмер и, залившись краской, торопливо замахал руками.

– Нет, это не... Я... я понятия не имею! Это не мой платок! А где же мой, мой-то где?.. Я, я... Ох, и как я теперь это объясню?..

Мо Жань вгляделся в тонкий шелковый платок с вышитым бледным цветком красной яблони в попытке вспомнить, откуда эта вещь вообще у него взялась. Он долго лихорадочно копался в памяти, а потом хлопнул себя по лбу.

– А!

– Что?..

– Вспомнил! – Мо Жань облегченно вздохнул, забрал у Ши Мэя платок и улыбнулся. – Прости, этот платок и правда не мой, так что я не могу его тебе отдать.

Ши Мэй промолчал.

Вообще-то, он и не просил.

– Но учителю он тоже не принадлежит. Не думай, что если на чем-то есть цветок яблони, то это обязательно вещь учителя. – Мо Жань сложил платок и сунул за пазуху. Мысль о том, что он точно не забрал по ошибке платок учителя, явно принесла ему ни с чем не сравнимое облегчение. – Это платок братца Ся.

– Братца Ся? – задумчиво переспросил Ши Мэй.

– Ага. Мы же в последнее время неразлучны, живем в одной пещере. Наверное, он его постирал, а я утром случайно схватил. Ха-ха, прости, мне правда неловко.

– А, да ничего страшного, – ответил Ши Мэй все с той же мягкой улыбкой.

Затем он поднялся на ноги и сказал:

– Время уже позднее. Пойдем заберем младшего соученика Ся.

Двое друзей покинули гостевой павильон и направились к пещере-темнице.

Однако не успели они далеко отойти, как Ши Мэй стал понемногу отставать. Поначалу это было не так заметно, но потом он вдруг споткнулся о камень и едва не упал. К счастью, Мо Жань шел рядом и успел его подхватить.

Заметив, что лицо Ши Мэя стало белее бумаги, он испуганно спросил:

– Что с тобой?

– Ничего серьезного, – отмахнулся Ши Мэй, пытаясь отдышаться. – В обед съел немного меньше обычного, поэтому сил недостает. Немножко отдохну, и все будет в порядке.

Внимательно приглядываясь к другу, Мо Жань сощурил глаза. Ши Мэй явно что-то недоговаривал, старался отвести разговор от себя. Так, так... Ши Мэю всегда плохо давался цингун, а в Персиковом источнике за еду платили перьями... Раньше перьями его обеспечивал сам Мо Жань, но в последнее время по понятным причинам он не мог ему помочь, а безмозглый Сюэ Мэн совсем не умеет заботиться о других...

Чем дольше Мо Жань об этом думал, тем сильнее тревожился.

– Ты и на пике Сышэн часто не обедал, но я никогда не видел, чтобы ты настолько ослаб, – заметил он. – Говоришь, один раз недобрал? Не рассказывай мне сказки! Признавайся, как долго ты уже голодаешь?

– Я...

Видя, что Ши Мэй лишь беспомощно шевелит губами, не зная, что ответить, Мо Жань помрачнел, а потом решительно схватил его за руку и потащил в обратную сторону.

– А-Жань, ты... ты куда? – поспешил спросить Ши Мэй.

– Поесть тебя веду! – Голос Мо Жаня прозвучал грубо и зло, но, когда он обернулся, его взгляд был полон жалости. – Тебя нельзя оставить одного. Ты не можешь о себе позаботиться. Но почему? Сам всегда переживаешь о других, постоянно думаешь обо всех! А как же ты сам? О себе ты хоть раз подумал?

– А-Жань...

Так Мо Жань дотащил друга до ближайшего кабачка. Ши Мэй совершенствовался на пути исцеления и не имел пропуска-дощечки, поэтому ему не дозволялось посещать территории, предназначенные для совершенствующихся на пути нападения, где жили Мо Жань с остальными. Однако после убийства госпожи Восемнадцатой все кругом были так напуганы, что юйминь решили пока снять запреты на пересечение границ, дабы не усугублять ситуацию.

– Что будешь? Закажи сам.

– Что угодно подойдет. – Ши Мэй выглядел виноватым. – Прости, я хотел тебе помочь, а в результате доставил тебе хлопот...

– Зачем извиняешься? Какие у нас могут быть счеты? – Мо Жань щелкнул друга по лбу и медленно продолжил: – Заказывай что хочешь, я все оплачу. Поешь тут как следует, не торопясь.

Ши Мэй недоверчиво застыл:

– А ты?

– А я должен забрать братца Ся. Убийцу еще не схватили, и, пусть темницу хорошо охраняют, мне все равно неспокойно.

Когда Ши Мэй узнал, что Мо Жань собирается уйти, его глаза на мгновение сверкнули мрачным блеском. Он, однако, быстро опомнился и сказал:

– Тогда мне достаточно парочки паровых пирожков. Я пойду с тобой и поем по дороге.

Мо Жань хотел было его отговорить, но снаружи внезапно послышалось громкое девичье щебетание, и спустя миг в кабачок, хихикая, ввалилась ватага из десятка с лишним разряженных в пух и прах юных девиц-совершенствую-щихся.

– Эй, хозяин! Хочу узнать у вас кое-что, – с обворожительной улыбкой произнесла главная в компании. – Старший Брат... сегодня вечером устраивает здесь пиршество, не так ли?

– Верно, верно, – ответил хозяин, сияя ответной улыбкой.

За последние дни местные юйминь успели узнать, что Старший Брат любит хорошо выпить и послушать музыку, а потому вечера проводит в кабачках. И как только становилось известно, в каком именно Старший Брат появится, туда немедленно устремлялась толпа гомонящих девиц, желающих заранее застолбить себе местечко.

Как и следовало ожидать, девицы тут же взбудоражились еще больше и кинулись занимать столы. До ушей Мо Жаня долетала их болтовня.

Говорили примерно об одном и том же:

– Сяо Фан, посмотри-ка, красиво ли я сегодня подвела брови? Понравится ли Старшему Брату?

– Очень, очень красиво! А ты погляди, как я сегодня глаза накрасила: ярче, чем всегда. Как думаешь, он ведь не решит, что я легкомысленная?

Или даже:

– Ты такая красавица! Конечно же, ты нравишься Старшему Брату. Вчера я видела, что он аж несколько раз смотрел в твою сторону.

– Ой, какой кошмар, ты что! Нет, сестрица, ты чересчур добра. Старшему Брату непременно нравятся только такие талантливые и начитанные девушки, как ты.

Мо Жань слушал и поражался.

Даже в такое непростое время эти девицы только и могут, что сходить с ума по какому-то парню! Уголки рта Мо Жаня презрительно дернулись. Он повернулся к Ши Мэю и согласно произнес:

– Хорошо, пирожки так пирожки. Тогда купим и сразу уйдем. Если оставлю тебя одного в этом курятнике, мне тоже будет неспокойно.

Ши Мэй взглянул на него, невольно улыбнулся и покачал головой.

Самым вкусным блюдом в этом кабачке как раз были большие паровые пирожки с мясом, от одного названия которых текли слюнки. Мо Жань купил сразу десять штук и все отдал Ши Мэю. По дороге он изредка поглядывал на юношу, который с аппетитом уплетал пирожки, и чувство тревоги за друга проходило.

Однако Мо Жань даже предположить не мог, что из-за этих самых пирожков у Ши Мэя начнутся нешуточные проблемы с желудком.

С пищеварением у него и без того было не все в порядке, ведь он уже давным-давно и рисового зернышка во рту не держал, а тут взял и разом заглотил аж десять жирных пирожков. Очень скоро у Ши Мэя скрутило живот, и начались жуткие колики.

Так и не дойдя до пещеры, Мо Жань поспешил отвести бледного, вспотевшего от боли Ши Мэя обратно в павильон Линсяо. Там он уложил его на постель в недавно прибранной спальне и немедленно помчался за лекарем.

Дав Ши Мэю лекарство и напоив его горячей водой, Мо Жань присел рядом на край постели и вгляделся в его изможденное лицо.

– Все еще болит? – спросил он, чувствуя угрызения совести. – Давай я помассирую.

– Не надо... – ответил Ши Мэй слабым, едва слышным голосом. – Все в порядке...

Но большая рука Мо Жаня с длинными пальцами и крупными выступающими суставами уже опустилась на живот Ши Мэя примерно в том месте, где располагался желудок, и принялась мягко массировать его через одеяло.

Наверное, Мо Жань правильно рассчитывал силу, потому что массаж и правда снимал боль. Под мягкими прикосновениями дыхание Ши Мэя постепенно выровнялось, и вскоре он провалился в глубокий сон.

Мо Жань сидел рядом до тех пор, пока не убедился, что друг уснул достаточно крепко, и лишь после этого собрался наконец уйти.

Однако прежде чем он успел встать, кто-то схватил его за руку.

Глаза Мо Жаня расширились от изумления, и в их иссиня-черных глубинах сверкнули лиловые искры.

– Ши Мэй?

– Больно... Не уходи...

Глаза лежащего на постели юноши по-прежнему были закрыты. Похоже, он разговаривал во сне.

Мо Жань оторопело застыл на месте. Ши Мэй никогда никого ни о чем не просил: он всегда сам помогал другим, не ожидая за это никакой благодарности. Лишь в глубоком сне он мог так искренне попросить Мо Жаня не оставлять его.

Так что Мо Жань сел обратно на кровать и продолжил неторопливо массировать Ши Мэю живот, внимательно вглядываясь в его лицо. В воздухе за створками широко распахнутого окна парили персиковые лепестки. Совсем стемнело.

Когда Мо Жань наконец вспомнил о том, что обещал маленькому братцу вместе поужинать, было уже за полночь.

– Плохо дело! – Мо Жань резко вскочил и хлопнул себя по лбу. – Ужас, ужас, ужас!

Ши Мэй уже давно спал беспробудным сном, поэтому Мо Жань выбежал из павильона и стрелой понесся по улице, намереваясь бежать прямо к темнице. Однако небо над его головой внезапно озарилось голубоватым сиянием, и сверху спустился старейшина Сюаньцзи с маленьким мальчиком на руках, который, в свою очередь, держал глиняный горшочек.

– Старейшина!

Старейшина Сюаньцзи взглянул на Мо Жаня с укором:

– Что случилось? Ты же говорил, что сам за ним придешь! Если бы я не забеспокоился и не сходил в темницу, Юй... кхм, мой ученик, чего доброго, до утра просидел бы в той пещере.

– Неразумный ученик виноват.

Мо Жань опустил голову и немного помолчал, после чего, не сдержавшись, вскинул глаза на Ся Сыни:

– Братец...

Старейшина Сюаньцзи опустил мальчика на землю. Тот, по-прежнему сжимая в руках горшочек, спокойно взглянул на Мо Жаня и спросил:

– Ты ужинал?

И это первое, о чем он спросил после произошедшего?

– Не-не-нет еще... – растерянно пробормотал Мо Жань.

Чу Ваньнин подошел ближе, протянул ему горшочек и ровным тоном произнес:

– Еще горячий, поешь.

Мо Жань еще долго не мог сдвинуться с места. Когда же он наконец пришел в себя, то тут же заключил мальчика в объятия вместе с его горшочком.

– Конечно, обязательно поем.

Этот маленький дурачок так боялся, что бульон остынет, что даже снял верхнюю рубашку и завернул в нее горшок. Обняв мальчика, Мо Жань почувствовал, каким холодным было его тельце.

Мо Жань легонько потерся лбом о его лоб, и у него вдруг вырвались искренние слова, которые он за обе жизни еще ни разу не произносил:

– Прости меня, я очень виноват.

Попрощавшись со старейшиной Сюаньцзи, Мо Жань с Ся Сыни добрались до павильона.

Верхняя рубашка мальчика так измялась, что носить ее уже было нельзя. Боясь, что братец замерзнет, Мо Жань пошел в комнату за одеялом.

Чу Ваньнин тем временем зевнул, забрался на скамейку, не выпуская горшка из рук, и уже собрался наполнить бульоном пару пиал, как вдруг его взгляд упал на остатки пирожков, которые ранее ел Ши Мэй.

Чу Ваньнин молча спрыгнул со скамьи, добрел до спальни и с каменным лицом воззрился на юношу, лежащего на постели. Он не разозлился, даже слова не произнес; ему лишь почудилось, будто меж его костей поползли пронизывающие морозные струйки и враз уничтожили все тепло, превратив сердце в неподвижный кусок льда.

Когда Мо Жань вернулся на кухню, Ся Сыни по-прежнему сидел за столом возле окна, сложив руки перед собой. Одна его нога покоилась на скамье, а другая свободно свисала вниз.

Услышав сзади шорох, он обернулся и окинул Мо Жаня равнодушным взглядом.

– Вот, держи, я нашел одеяло на лисьем меху. Накинь, а то ночью холодно.

Ся Сыни ничего не ответил.

Мо Жань подошел ближе и протянул ему одеяло, но мальчик его не взял. Только молча покачал головой и медленно смежил веки, словно решил вдруг немного подремать.

– Что такое? Оно тебе не нравится?

Ся Сыни молчал.

– Тогда пойду еще поищу. Может, найду какое-нибудь другое.

Мо Жань с улыбкой погладил мальчика по волосам и уже повернулся, чтобы отправиться на поиски другого одеяла, как вдруг понял, что стол пуст, а горшок с бульоном куда-то пропал.

– А где мой ужин? – вырвалось у изумленного Мо Жаня.

– Кто сказал, что он твой? – наконец разомкнул губы Ся Сыни, его голос был холодным как лед. – Он мой.

Мо Жань сжал губы, стараясь сдержать смех: он решил, что мальчик просто решил снова показать характер.

– Конечно-конечно, твой он, твой. И где же твой ужин?

– Я его выкинул, – бесстрастно отозвался Ся Сыни.

– Вы... выкинул?

Ся Сыни вновь отвернулся. Проворно спрыгнув со скамейки, он подошел к двери, толкнул ее и вышел на улицу.

– Э? Братец? Братец, ты куда?

Мо Жань тут же позабыл об одеяле и бросился следом. Убийца все еще разгуливал на свободе, и снаружи было небезопасно.

Под одним из персиковых деревьев Мо Жань обнаружил-таки злосчастный горшочек с бульоном. Оказалось, что братец не выкинул его, а просто кое-как приткнул у ствола. Мо Жань вздохнул с облегчением, подумав, что виноватый здесь именно он и в том, что братец все-таки рассердился, нет ничего удивительного. Он и так, должно быть, изо всех сил сдерживал злость, но в конце концов не выдержал и вспылил.

Мо Жань подошел и опустился на землю возле Ся Сыни.

Мальчик сидел под персиковым деревом с горшочком в обнимку. Не обращая внимания на Мо Жаня, он снял крышку, взял лежащую рядом поварешку размером, пожалуй, больше его собственной головы и хотел было зачерпнуть ею бульон, но обнаружил, что она не пролезает в маленькое горлышко. Это разозлило его еще пуще. Он швырнул поварешку на землю, вновь обхватил руками горшочек и замер, глядя в никуда.

Подперев подбородок рукой, Мо Жань повернулся к Ся Сыни и посоветовал:

– А ты пей прямо из горшка. Здесь только мы с тобой, стыдиться нечего.

Мальчик промолчал.

– Не хочешь? Тогда давай мне. Все-таки этот бульон впервые сварил для меня мой младший братец, нельзя, чтобы он пропал.

Желая развеселить Ся Сыни, он со смехом протянул руку, будто бы собираясь отнять горшочек, но мальчик внезапно со всей силы ударил его по руке.

– Прочь!

Мо Жань озадаченно заморгал. Кажется, у него когда-то с кем-то уже происходил похожий разговор, но он не стал копаться в памяти и с наглой улыбкой привалился к плечу ребенка.

– Братец, да, я виноват. Ну не сердись. Я хотел за тобой сходить, но братишка Минцзин вдруг почувствовал себя плохо, поэтому мне пришлось задержаться. Я не нарочно заставил тебя столько ждать.

Ся Сыни продолжал молча сидеть, опустив голову.

– Сам видишь, я был так занят, что даже поужинать не успел, и сейчас жутко голоден. – Мо Жань жалобно потянул его за рукав. – Братец, добрый, хороший мой братец, умоляю, угости своего старшего брата бульоном, а?

Ся Сыни молча отодвинулся, поставил горшочек на землю, слегка дернул в его сторону подбородком и тут же отвернулся, показывая, что если Мо Жань хочет поесть, то пусть справляется сам.

Мо Жань тут же расплылся в улыбке:

– Спасибо тебе, братец.

Горшочек оказался полон до краев: с первого взгляда было ясно, что мальчик съел совсем немного и оставил большую часть мяса Мо Жаню, из-за чего мяса теперь было очень много, а вот бульона – совсем чуть-чуть.

Какое-то время Мо Жань разглядывал содержимое горшочка, изумленно изогнув брови, а потом ласковым голосом заметил:

– Какой же это бульон? Очевидно, это горшочек тушеного мяса. Ты такой добрый, братец.

Мальчик лишь промолчал в ответ.

По правде сказать, Мо Жань полдня хлопотал вокруг Ши Мэя и здорово проголодался; кроме того, он действительно не хотел, чтобы столь заботливо приготовленная братцем еда пропала. Отломив пару тонких персиковых веточек, он собрал в кончиках пальцев духовную энергию и с ее помощью соскоблил кору и срезал лишние сучки с самодельных палочек, после чего подцепил ими и отправил в рот кусочек курицы.

– Ого, вкуснятина.

Глаза жующего Мо Жаня затуманились от удовольствия.

– Правда очень вкусно, – с улыбкой похвалил он. – До чего способный у меня братец.

На самом деле мясо было невкусным и пересоленным, но Мо Жань продолжал усердно жевать, желая порадовать младшего соученика, и очень скоро почти все съел. Ся Сыни молча сидел рядом и даже не смотрел в его сторону.

Затем Мо Жань с бульканьем глотнул бульона. Он оказался солонее, чем курица, и во рту даже появилась какая-то горечь, но вполне терпимая. Мо Жань выловил из горшка еще одну куриную ногу и уже хотел сунуть ее в рот, как вдруг пораженно замер:

– Погодите-ка... А сколько у одной курицы ног?

Разумеется, никто не собирался ему отвечать, поэтому он ответил сам себе:

– Две.

Мо Жань взглянул на зажатую меж палочек куриную ногу, а потом перевел взгляд на кость от другой ноги, которую он только что съел.

Повисла тишина.

В конце концов этот не отличавшийся сообразительностью юноша поднял голову и растерянно проговорил:

– Братец, ты... ты что?..

Но у него так и не хватило смелости произнести вторую половину фразы.

«Ты что, все это время ждал меня и даже не поел?»

«А этот горшок доверху полон мяса не потому ли, что ты ждал, ждал меня, и бульон почти весь выкипел, в результате чего осталась только курятина, а жидкости – на донышке?

А я думал...»

«Я думал, ты поел... и немножко оставил мне... Еще и посчитал тебя неумехой, который взял и превратил прекрасный бульон в тушеную курятину...»

Мо Жань молча опустил горшок на землю.

Он все понял слишком поздно: внутри уже почти не осталось мяса.

А Ся Сыни наконец заговорил.

Его тонкий, звонкий детский голосок был таким же спокойным и мелодичным, как и всегда.

– Ты сам сказал, что вернешься и поешь, поэтому я тебя ждал, – медленно проговорил он бесстрастным тоном. – Если ты не собирался ужинать, мог, по крайней мере, попросить кого-нибудь меня предупредить, чтобы я не ждал как дурак, да?

– Братец...

Мальчик по-прежнему не смотрел на него. Он сидел отвернувшись, и Мо Жань не мог видеть его лица.

– Мог бы передать через кого-нибудь, что ты остался с... Передать, что ты остался с братом Минцзином. Неужели это было так сложно?

Мо Жань виновато молчал.

– Ты взял мой горшок и долго чесал языком, но перед тем, как начать есть, даже не додумался спросить, поел ли я. Неужели это было так сложно?

Мо Жаню нечего было ответить.

– А перед тем, как все съесть, можно было проверить, сколько в горшке куриных ног. Неужели это было так сложно?

Последняя фраза невольно прозвучала смешно. Конечно, Мо Жаню было очень стыдно, но он все же не смог сдержать улыбки. Однако не успели пропасть ямочки на его щеках, как он замер, не веря своим глазам.

Маленький братец плакал.

Будь он в своем взрослом теле, Чу Ваньнин ни за что бы не стал ронять слезы из-за такой ерунды. Этого никто не знал, но Чжайсинь Лю не только уменьшил его тело: на разум волшебство тоже повлияло, и теперь всякий раз, когда ему недоставало духовной энергии или случался упадок сил, детское начало мигом брало верх.

Ни госпожа Ван, ни старейшина Таньлан не обнаружили эту особенность при осмотре.

– Я тоже могу быть голодным, мне тоже может быть плохо, я же тоже человек...

Даже когда ребенок внутри него одержал верх, Чу Ваньнин по привычке пытался подавить свои чувства, а потому почти беззвучно задыхался от слез; однако его плечи безостановочно дрожали, а из красных глаз градом катились слезы.

Все эти годы старейшина Юйхэн никому не показывал своих чувств. Его никто не любил, никто не хотел быть рядом с ним, и он неизменно делал вид, будто и ему нет никакого дела до окружающих. Возвышенный и равнодушный, он продолжал шагать по жизни в стороне от людей, которым внушал лишь благоговейный трепет.

Лишь когда в нем победил ребенок, он наконец смог сказать правду, смог дать себе слабину, смог выплеснуть всю печаль, что так долго копилась в душе.

Не то чтобы он плохо относился к другим, просто очень многие вещи он совершал молча. А когда он делал что-то молча, так тихо, что этого никто не замечал и не придавал этому значения, ему тоже становилось мучительно больно.

Мо Жань видел, как трясутся плечи мальчика, и от этой картины его сердце обливалось кровью. Он протянул руку, чтобы коснуться его плеча, но не успел: вновь получил кулачком по ладони.

– Братец...

– Не трогай меня.

Неважно, взрослый или маленький, Чу Ваньнин в любом обличье хотел быть сильным. Он яростно вытер слезы и быстро вскочил на ноги.

– Я пошел спать, а ты можешь идти стеречь сон своего младшего товарища. Прочь с глаз моих.

Мо Жань продолжал молчать.

В порыве гнева Чу Ваньнин забыл, что Ши Мэй, вообще-то, был старше Мо Жаня.

Юноша открыл было рот, собираясь что-то сказать, но Чу Ваньнин в мгновение ока унесся в спальню и с грохотом захлопнул за собой дверь.

А спален в павильоне Линсяо было всего две.

Изначально Мо Жань собирался ночевать с братцем в одной, пока Ши Мэй спит в другой, но теперь, похоже, это было невозможно: мальчик был слишком зол на него и запер дверь на ключ.

Спать на одной постели с Ши Мэем Мо Жаню не хотелось, особенно после слез и упреков маленького братца. Мысли у него в голове перепутались. Застыв без движения, он со злосчастным горшком в руках долго сидел во дворике, полном цветущих персиковых деревьев.

Прошло немало времени, прежде чем он наконец вздохнул, поднял руку и отвесил себе оплеуху, тихо выругавшись:

– Ну и дрянь же ты.

В итоге Мо Жань решил, что, пожалуй, небо вполне сойдет за одеяло, а земля – за удобную циновку. Он улегся на траву, усыпанную персиковыми лепестками, и бездумно уставился в небосвод.

Братец... Ши Мэй... Учитель... Сюэ Мэн... Фальшивый Гоучэнь с озера Цзиньчэн, убийца, так и не показавший своего лица... Чу Сюнь с маленьким сыном из иллюзорного мира...

Десятки размытых образов мелькали перед его глазами. Что-то в них казалось Мо Жаню неправильным, но это ощущение было настолько слабым, смутным, что он не сосредоточил на нем внимание. Мелькнуло – и тут же пропало.

Вскинув руку, Мо Жань поймал опавший лепесток и посмотрел сквозь него на луну. Холодный белый свет подсветил лепесток изнутри, и казалось, будто в ладони горит малиновый огонек чьей-то бесплотной души.

На миг Мо Жаню почудилось, будто он вернулся в прошлое и вновь лежит в гробу, который заранее приготовил сам для себя. В тот день с деревьев на горном склоне тоже осыпались лепестки и беззвучно падали на землю, распространяя кругом чудное благоухание.

Правда, тогда это были лепестки красной яблони.

Красная яблоня...

Почему же Мо Жань, который больше всех на свете любил Ши Мэя, ни с того ни сего решил похоронить себя под красной яблоней перед пагодой Тунтянь, в месте, где он впервые встретил Чу Ваньнина?

Многое из того, что Мо Жань совершал в прошлой жизни, теперь пугало его нынешнего. И чем дольше он жил свою новую жизнь, тем меньше понимал, почему творил столько зверств в прошлом.

Вырезал целые города, унижал своего учителя и в конце концов убил его... Но перед этим еще и принуждал Чу Ваньнина делать такое...

Мо Жань выронил лепесток, положил ладонь на лоб и медленно закрыл глаза.

Недавние слова братца все еще звучали у него в ушах.

«Я тоже могу быть голодным, мне тоже может быть плохо, я же тоже человек...»

Это произнес его младший соученик, но в тот миг перед глазами Мо Жаня вспыхнул образ совсем другого человека.

Сперва это был мужчина в снежно-белых одеждах. А мгновение спустя его белое одеяние превратилось в кроваво-красный свадебный наряд, точь-в-точь как тот, что был на нем в иллюзии призрачной распорядительницы, во время обряда «посмертного брака».

«Я же тоже человек...»

«Мне тоже может быть плохо, тоже может быть больно».

«Мо Жань...»

«Мне тоже может быть больно».

Мо Жань внезапно ощутил, что его сердце сильно-сильно сжалось, будто что-то изо всех сил рвалось наружу. Лоб покрылся холодной испариной.

Он медленно выдохнул, не открывая глаз.

– Прости меня... – едва слышно пробормотал он.

Мо Жань и сам не знал, перед кем именно извинялся: перед маленьким братцем или старым знакомым в алом свадебном наряде...

Тем временем в одной из спален Ши Мэй сел на постели. Он не стал зажигать лампу. Тихо ступая по полу босыми изящными ногами, он подошел к окну и через щелку всмотрелся в фигуру Мо Жаня, лежащего вдалеке в окружении опавших лепестков, все с тем же горшком под боком. Темные глаза Ши Мэя глядели на спящего юношу, и по их взгляду невозможно было понять, о чем их обладатель думал в тот момент.

На рассвете следующего дня Мо Жань, который всю ночь проспал на траве, наморщил нос, вдохнул в легкие свежий утренний воздух и стал лениво потягиваться, собираясь подняться. Однако не успел он хорошенько потянуться, как тишину двора павильона Линсяо внезапно прорезал пронзительный крик.

– А-а-а!!!

Мо Жань резко распахнул глаза, перекатился на живот и вскочил на ноги. От открывшейся его взгляду картины кровь застыла в жилах, он замер с вытаращенными глазами и разинутым ртом.

Оказалось, что ночью кто-то безжалостно задушил пятнадцать лучших воительниц юйминь, чьей задачей было охранять павильон Линсяо. Их убили тем же способом, что и Восемнадцатую: вокруг шеи каждой обвилась переливающаяся алыми огоньками ивовая лоза.

Цзяньгуй!

Трупы пятнадцати стражниц были подвешены на ветвях пышно цветущих персиковых деревьев во дворе павильона. Пробегавший по рощице легкий ветерок раскачивал мертвые тела в свисающих до самой земли длинных юбках и колыхал их алые рукава. Издалека они напоминали пятнадцать срезанных цветков, которые кто-то вывесил сушиться на солнце, и в этом была некая мрачная красота.

Кричала одна из юйминь более низкого ранга, которая принесла гостям завтрак. Едва живая от страха, она дрожала всем телом; рядом на земле валялась бамбуковая корзинка, из нее вывалились миски с кашей и сладостями.

Заметив стоящего посреди двора Мо Жаня, прислужница затряслась еще сильнее. Она завела дрожащую руку себе за спину и принялась что-то там нашаривать.

– Нет, это не я, послушайте... – начал Мо Жань, невольно сделав шаг к юйминь.

Но было поздно: она уже коснулась строки заклинания, располагавшегося на ее пояснице в виде татуировки. С помощью таких татуировок юйминь могли мгновенно сообщать друг другу о серьезных происшествиях. Уже через миг в рощу у павильона стали слетаться юйминь со всего Персикового источника, и все кругом покраснело от множества трепещущих багряных крыльев.

Однако стоило юйминь увидеть тела мертвых стражниц, как они тут же застыли от потрясения.

– Сестрица!!!

– Сестра...

Мертвая тишина взорвалась истошными криками и рыданиями юйминь. Ужасный шум немедленно привлек к павильону совершенствующихся со всего Персикового источника. Вскоре павильон Линсяо со всех сторон окружила разгневанно галдящая толпа.

– Мо Жань! И что же ты скажешь на этот раз?

– Убийца! Помешанный!

Разъяренные юйминь громко плакали и вторили им:

– Жизнь за жизнь! Убейте его! Убейте!

У Мо Жаня действительно не было слов для оправдания. Он смог произнести лишь одно:

– Будь я убийцей, разве стал бы я сидеть у павильона Линсяо и ждать, пока вы придете и схватите меня?

Юйминь с огненно-рыжими волосами повернула к нему заплаканное лицо и презрительно сплюнула:

– Тьфу! Та-такое натворил, а еще, еще смеешь...

Кто-то из толпы гневно крикнул:

– Если убийца не ты, а кто-то другой, то почему он убил всю стражу, а тебя не тронул?

– Вот-вот!

– Да уж, правду говорят, чужая душа – потемки!

– Даже если убийца не ты, он все равно наверняка как-то с тобой связан! Иначе зачем ему оставлять тебя в живых?! Скажи нам!

– Пусть заплатит кровью!

Мо Жань был очень зол, но в то же время ему стало смешно.

Некогда он косил людей, как траву, и никто не осмеливался даже пикнуть о том, что он должен заплатить за это кровью. Теперь же он был совершенно невиновен, но все хором кричали, что его следует покарать. М-да, ох уж эта новая жизнь... Мо Жань прикрыл глаза, собираясь еще что-то сказать, но в небе вдруг промелькнула алая вспышка.

Из поднебесья появилась Верховная бессмертная юйминь, плавно опустилась на землю и обвела место преступления ледяным взглядом. На ее лицо было страшно смотреть.

– Мо Вэйюй.

– Верховная бессмертная, – кивнул ей юноша.

Пару мгновений она молча смотрела на него, затем подошла к мертвой стражнице и приподняла за краешек окровавленную лозу, обвитую вокруг ее шеи.

– Где ваше оружие? Предъявите его.

Мо Жань молчал.

– Не желаете?

Мо Жань тяжело вздохнул. За время, что он занимался совершенствованием в Персиковом источнике, его Цзяньгуй видели многие. Кроме того, после убийства Восемнадцатой он показал ее целой толпе. Если он сейчас достанет Цзяньгуй, то будет достаточно лишь сравнить ее с обрывками лозы на шеях мертвых стражниц, чтобы выдвинутые против него обвинения стали еще более тяжелыми. С другой стороны, если он откажется показать оружие, это также будет расценено не в его пользу.

Что-то со свистом рассекло воздух. Ладонь Мо Жаня озарилась ярким алым сиянием, и в ней появилась Цзяньгуй, по которой с шипением и треском пробегали багряные искры.

– Госпожа Верховная бессмертная желает взглянуть? Пожалуйста, смотрите.

Глава 75

Этот достопочтенный – неграмотный и несдержанный

Все присутствующие сперва уставились на Цзяньгуй, а затем перевели взгляды на обрывки багряной лозы, стягивавшие шеи покойниц, и возмущение юйминь сразу возросло.

– Это был ты! И Восемнадцатую ты убил точно так же!

– Откуда в тебе эта жестокость?

– Убейте его!

От шума у госпожи Верховной бессмертной, казалось, разболелась голова. Потирая виски, она холодно произнесла:

– Мо Вэйюй, спрашиваю в последний раз. Ты убил их?

– Нея.

– Хорошо, – кивнула она.

Мо Жань решил было, что Верховная бессмертная сейчас отпустит его, и уже выдохнул с облегчением, собираясь ее поблагодарить за столь разумное решение, но в следующий миг она с бесстрастным лицом вскинула руку и ледяным тоном объявила:

– Сей человек сотворил немало зла и еще смеет это отрицать. Схватить его!

Тут из павильона вышел умытый и аккуратно одетый Ши Мэй. Едва он перешагнул порог, как в глаза ему бросился связанный волшебными путами Мо Жань, которого обступила толпа юйминь. Одна из них связывала его запястья особой веревкой.

– Что вы делаете?!

С лица Ши Мэя мигом сошла вся краска. Он подбежал к Мо Жаню и спросил:

– Что здесь произошло?

Никто не ответил на его вопрос, но мертвые тела, колыхавшиеся на ветру в персиковой роще, были красноречивее любых слов. Ши Мэй ахнул и, попятившись, врезался прямо в грудь Мо Жаня.

– А-Жань...

– Не надо паниковать, успокойся, – приглушенным голосом сказал ему Мо Жань, пристально наблюдая за Верховной бессмертной. – Скорее беги и приведи сюда дядюшку со старейшиной Сюаньцзи.

На то, что юйминь в подобной ситуации сохранят здравомыслие, надеяться явно не приходилось; а если они сейчас попросту бросятся на него и попытаются разорвать на части, против них он точно не выстоит. Нужно было немедленно звать на помощь Сюэ Чжэнъюна и Сюаньцзи.

Ши Мэй убежал, а Мо Жань остался стоять, окруженный разъяренными юйминь. Его тяжелый взгляд переходил с одного перекошенного гневом лица на другое.

– Тьфу!

Мо Жань попытался увернуться, но плюнувшая в него юйминь стояла слишком близко, и плевок все же попал в цель.

Он медленно повернул голову и наткнулся на взгляд темно-красных глаз.

– Ты стольких убил, а еще просишь, чтобы к тебе пришли на помощь? Да я прямо сейчас лишу тебя жизни!!!

Едва она произнесла это, как в ее ладони появился сгусток обжигающего пламени, и она тут же метнула его в Мо Жаня!

Он отпрыгнул на шаг назад, и огонь, опалив ему волосы на виске, врезался в одно из персиковых деревьев позади и вмиг пережег его крепкий ствол.

Бум!

Дерево с грохотом рухнуло на землю, и в воздухе закружилась метель из лепестков.

Мо Жань взглянул на упавшее дерево, а потом вновь повернулся к той юйминь.

– Повторяю еще раз: их убил не я. Если хочешь драки, вполне можно будет устроить ее через десять дней, когда сюда привезут пилюли искренности.

– Через десять дней? Да за это время ты перебьешь всех в Персиковом источнике! – в ярости взревела юйминь. – Ты заплатишь за жизнь моей сестры!

И с этими словами она вновь бросилась на Мо Жаня.

Он опять уклонился от удара, но его взгляд при этом был устремлен на Верховную бессмертную, которая стояла в стороне и безучастно наблюдала за происходящим, даже не пытаясь вмешиваться. Гнев сдавил сердце Мо Жаня, и он прокричал ей:

– Эй ты, дряхлая птица! Ты уймешь своих подданных или нет?!

Верховная бессмертная не отреагировала.

Видя, что она не собирается останавливать юйминь, Мо Жань потерял терпение и принялся говорить что думал:

– И в такой момент тебе не пришло в голову ничего лучше, чем прикинуться слепой и глухой? Хочешь посмотреть, как я сгорю заживо? Знай я раньше, что ваше вонючее птичье племя совсем не умеет отличать добро от зла, в жизни бы не отправился совершенствоваться в ваш треклятый Персиковый источник, чтобы меня тут еще и незаслуженно оскорбляли!

От этих слов Верховная бессмертная наконец изменилась в лице. Взмахнув рукавом, будто танцовщица лентой, она с громким хлопком отвесила Мо Жаню меткую, безжалостную пощечину.

Пусть юйминь внешне были похожи на людей, их мышление все же значительно отличалось от человеческого.

В мире совершенствующихся ни один глава – ни в крохотных, ни тем более в крупных духовных школах – не выносил обвинительного приговора, если не располагал неопровержимыми доказательствами вины. В жилах юйминь, однако, текла кровь диких зверей, и жестокость была частью их сущности.

Волосы Верховной бессмертной из черных сделались ярко-красными; казалось, каждый волос испускал волны палящего жара. Она широко распахнула свои красивые глаза и глухим от злобы голосом произнесла:

– Кто твой наставник? Ну и дерзкого же ученика он воспитал! Вымой свой грязный рот!

Стоило ей это сказать, как среди юйминь тут же поднялся громкий щебет, перешедший в оглушительный гвалт. Множество пар алых глаз, сверкающих ненавистью, уставились на Мо Жаня.

Послышался свист рассекаемого воздуха: прямо в грудь юноше устремилась оранжевая стрела сгустившегося пламени.

Мо Жань не зевал – вскинул светящуюся Цзяньгуй и отшагнул в сторону, чтобы отразить удар, но огненная стрела оказалась не более чем отвлекающим маневром: в тот самый момент юйминь, потерявшая сестру, извлекла из ножен меч, сверкнувший, будто струя воды, и направила клинок ему в спину!

Спереди на него неслась пламенная стрела, сзади – острый клинок. Бежать было решительно некуда.

Мо Жань понимал, что эти полузвери твердо вознамерились его убить, поэтому набрался решимости и, вспомнив приемы, которые использовал Чу Ваньнин, когда орудовал Тяньвэнь, поднял руку с Цзяньгуй и начал быстро-быстро вращать запястьем. Ярко-красная лоза вдруг вытянулась в длину и, раскручиваясь все стремительнее, стала размываться в смазанную тень. В следующее мгновение Цзяньгуй превратилась в могучий вихрь. Растущие на лозе листья вмиг обернулись острыми лезвиями и теперь безжалостно разрубали все, что затягивало внутрь вихря.

Это была одна из сильнейших техник Чу Ваньнина – «Смерч»!

Благодаря духовной энергии ивовая лоза не только создавала смертоносный вихрь, но и утягивала внутрь него все, что только оказывалось поблизости, после чего размалывала в порошок и рассеивала по ветру, так что от жертвы смерча даже следа не оставалось!

– А-а-а!!! – пронзительно закричала атаковавшая Мо Жаня юйминь.

Огненная стрела, которую она только что метнула в юношу, исчезла в вихре Цзяньгуй. Ее меч находился слишком близко, поэтому втянуло и его.

Дзынь! Звон ломающегося металла резанул по ушам. Не успела юйминь опомниться, как за алую границу «смерча» начало засасывать и ее саму.

– Отпусти меня! – зашипела она. – Сумасшедший! Ты просто сумасшедший!

Видя, что соплеменнице грозит страшная опасность, Верховная бессмертная пришла в ярость. Ее алые одежды всколыхнулись от порыва ветра, и она плавно взмыла вверх.

В ее ладони появился ярко-красный прозрачный кристалл. Стоило ей влить в него свою духовную силу, как по Персиковому источнику тут же пронесся шквал ураганного ветра, пригнувший деревья и травы.

На зов Верховной бессмертной явился огненный феникс; его призрачный размытый силуэт маячил в воздухе у нее за спиной. Глаза Верховной бессмертной стали такими красными, что казалось, будто из них вот-вот брызнут кровавые слезы, а ее лицо, недавно блиставшее красотой, теперь напоминало уродливую маску.

– Негодяй, – прошипела она. – Все никак не успокоишься?

– Хочешь, чтобы я сложил оружие после того, как ты призвала призрачного феникса? Мне что, по-твоему, жить надоело? – Огромная тень феникса накрыла лицо Мо Жаня, и по нему побежали причудливые световые пятна. – Сперва сама остановись, тогда и я перестану!

– У тебя...

Верховная бессмертная юйминь медленно воспарила еще выше.

–...нет...

Она чеканила слова, сосредоточив на Мо Жане пристальный взгляд кровавых глаз.

–...никакого права... ставить мне... условия!

Едва она договорила, как раздался страшный грохот, и призрачный феникс, испустив протяжный крик, заложил крутой вираж и спикировал прямо на Мо Жаня!

Бум!

Вновь раздался грохот, еще страшнее предыдущего. Казалось, сам Зеленый дракон Цанлун, покровитель востока, очнулся от своего вечного сна и вырвался из земных глубин.

Огненный феникс столкнулся в небе с ярким лучом золотистого света, и по всему Персиковому источнику прокатилась ураганная волна. Обычные юйминь, не обладавшие большой силой, одна за другой с криками попадали на землю. У некоторых изо рта хлынула кровь, и их отбросило на несколько десятков чжанов.

В воздух вокруг павильона Линсяо взметнулся песок с мелкими камнями, и шквал яростного ветра мигом уничтожил здание вместе со всеми насаждениями вокруг!

Когда же пыль улеглась, Мо Жань увидел в воздухе хорошо знакомый стройный силуэт человека, который закрыл его от удара.

– Учи... учитель?!

Рукава его белоснежных одежд яростно трепал ветер. Он слегка повернул на звук голоса Мо Жаня свое красивое холодное лицо и обвел стоящего на коленях юношу взглядом раскосых глаз.

Голос Чу Ваньнина казался таким же ледяным, как ключевая вода из колодца в середине лета.

– Ты ранен?

Мо Жань не смог выговорить ни слова в ответ, лишь с открытым ртом глядел на учителя вытаращенными глазами.

Чу Ваньнин тем временем внимательно оглядел его и, не увидев никаких ран, повернулся обратно к юйминь.

– Кажется, вы хотели узнать, кто его наставник?

Он рассеял свою пугающе мощную духовную силу и плавно опустился на землю.

Ему совсем не хотелось разговаривать с этими существами, поэтому он ограничился лишь одной сухой фразой:

– Чу Ваньнин с пика Сышэн, к вашим услугам.

– Ч-что?

Чу Ваньнин нахмурился и посмотрел на них своими темными, как черный нефрит, глазами.

Судя по всему, эти пернатые были глухи к учтивым речам. Что ж, тем лучше, его терпение и так истощилось до предела.

– Я говорю, что его наставник – это я. – Он помедлил. – Вы навредили моему ученику. Но было ли у вас на то мое согласие?

Несмотря на уважительный титул, Верховная бессмертная юйминь называлась так лишь благодаря своему высокому происхождению, до настоящей бессмертной ей было еще очень далеко. Своим могучим ударом Чу Ваньнин не только уничтожил ее призрачного феникса, но и ранил в руку ее саму. С перекошенным от злобы лицом Верховная бессмертная зажимала ладонью рану, и меж ее пальцев струилась черная вязкая кровь.

– Ты, ты, жалкий смертный! Как ты посмел так себя вести? Кто дал тебе право врываться в Персиковый источник без разрешения? Как ты сюда проник?! – Юйминь, казалось, была на грани безумия. – Ты, невежественный и заносчивый...

Шух!

Откликнувшись на зов хозяина, Тяньвэнь ринулась к Верховной бессмертной и хлестнула ее по лицу. В уголке рта юйминь тотчас появился кровоточащий порез.

– «Невежественный и заносчивый» – это я? – холодно усмехнувшись, уточнил Чу Ваньнин и разгладил слегка примятый рукав, после чего другой рукой схватил Мо Жаня за шиворот и рывком поднял его с земли. Все это время, однако, Чу Ваньнин не отрывал взгляда от Верховной бессмертной. – Давайте, скажите мне. «Невежественный и заносчивый» – это я?

– Ты, ты! Да как ты смеешь творить подобное!..

– А почему нет? – Чу Ваньнин равнодушно взглянул на нее. – Почему нет?

Помедлив, он вновь слегка потянул Мо Жаня за ворот.

– Слушайте внимательно: этот человек – мой, и я его забираю.

Мо Жань еще не успел опомниться от внезапного появления Чу Ваньнина, подобного пришествию божества, как слова «этот человек – мой» нанесли по его рассудку еще один удар.

– У-учитель...

– Закрой пасть. – Лицо Чу Ваньнина оставалось бесстрастным, но Мо Жань отчетливо видел, что его глаза горят яростью. – Толку от тебя никакого, зато проблем – с избытком. Сколько же с тобой возни.

С этими словами он отвесил Мо Жаню затрещину, а потом взмыл вместе с ним в небо. Одним скачком они преодолели расстояние в несколько десятков чи. Когда Мо Жань опомнился, они уже находились где-то в глухом пригороде Персикового источника.

– Учитель, постойте! Мой младший братец все еще там...

Чу Ваньнин покосился на него и, заметив на лице юноши искреннее беспокойство, холодно хмыкнул:

– Младший братец? Тот, по фамилии Ся?

– Да-да-да, он остался в павильоне Линсяо, и я должен спасти его...

Чу Ваньнин поднял руку, прерывая поток слов.

– Я уже давно переместил его к старейшине Сюаньцзи с помощью заклинания. Не тревожься за него.

Вздохнув с облегчением, Мо Жань поднял на Чу Ваньнина свои черные глаза и спросил:

– Учитель, а как вы... тут оказались?

Вообще-то, Чу Ваньнина разбудил доносящийся снаружи шум, и тот, поняв, что положение стало опасным, принял пилюлю старейшины Таньлана, которая на время могла вернуть ему прежний облик. Сейчас, однако, было неподходящее время для объяснений, поэтому он лишь сухо ответил:

– А кто бы мне помешал прийти?

Он поднял руку, и духовная сила на кончике его пальца сгустилась в золотистый бутон яблони.

– Занавеси убраны цветами, бриз ночной доносит дух весны.

Опустив пушистые ресницы, Чу Ваньнин легонько подул на бутон, и он тут же раскрылся, сияя жизнерадостным светом. Затем Чу Ваньнин щелкнул по нему кончиком длинного белого пальца и тихо приказал:

– Ищи.

В тот же миг цветок яблони унесся прочь, подхваченный порывом ветра, и вскоре исчез вдали среди зеленых лесов.

– Учитель, а как называется эта техника? – с любопытством спросил Мо Жань.

– «Разбрасывание цветов».

– Чего?

– «Разбрасывание цветов». – По серьезному лицу Чу Ваньнина было видно, что он не шутил. – У нее не было названия. Я придумал его только потому, что ты спросил.

Ошеломленный Мо Жань промолчал.

Неужели его учителю было лень придумать что-то получше?

– Глава Сюэ уже рассказал мне о том, что с тобой произошло, – продолжал Чу Ваньнин, глядя вдаль в направлении, куда улетел цветок яблони. Как и всегда, его голос был чист и холоден, как драгоценный нефрит, опущенный в воду горного ручья. – В этом деле прослеживается знакомый почерк. Преступления явно совершил тот же самый человек, с которым мы ранее столкнулись на озере Цзиньчэн. Боюсь, весь Персиковый источник уже давно стал доской для «партии Чжэньлун».

– Как такое возможно? – в изумлении воскликнул Мо Жань.

В прошлой жизни он в совершенстве овладел техникой «Партия Чжэньлун». Поскольку результатом применения этой запрещенной техники было кровавое смертоубийство, после происшествия с Восемнадцатой Мо Жань сразу же попытался проверить, не было ли на месте преступления каких-либо следов применения «Партии Чжэньлун». Когда кто-то использовал эту технику, вокруг неизбежно начинали гибнуть люди; и если после тщательной проверки где-нибудь обнаруживался неизвестно откуда взявшийся сгусток энергии ненависти, можно было с уверенностью сказать, что кто-то из окружающих играет «партию Чжэньлун». Если таинственный злодей и правда снова использовал эту запретную технику, выходит, он тоже владел ею в совершенстве, иначе Мо Жань непременно бы что-то почувствовал.

Видя, что Чу Ваньнин разглядывает его с некоторым подозрением, Мо Жань поспешил объяснить:

– Я имел в виду, что... что Персиковый источник все-таки населен полубогами. Разве кто-то сумел бы с легкостью применить в их обители запретную технику, притом так, чтобы юйминь ни о чем не узнали?

Чу Ваньнин в ответ покачал головой.

– В прошлый раз таинственный злодей смог подчинить себе все дно озера Цзиньчэн вместе с населявшими его древними существами. Конечно, по силе они не были равны, к примеру, бессмертным мифическим зверям, но уж точно не уступали местным полунебожителям. Если ему удалось оккупировать озеро Цзиньчэн, он вполне мог провернуть тот же трюк и с Персиковым источником.

– Вот как...

– Угу.

Мо Жань поднял голову. Его лицо осветила застенчивая улыбка, от которой на щеках тут же проявились ямочки.

– Учитель, а чего это за слово такое – «оккупировать»? Чу Ваньнин лишь промолчал в ответ.

Глава 76

Этот достопочтенный вновь увидел того типа

Чу Ваньнин никогда не относился к тому типу наставников, которые готовы терпеливо и последовательно что-то объяснять; да и Мо Жань уже не был шестилетним юнцом, который только начал обучение и имеет привычку задавать кучу вопросов, чтобы подразнить учителя и привлечь к себе внимание. Чу Ваньнину было лень отвечать на его вопрос, и он промолчал, равнодушно опустив взгляд.

На брошенный Чу Ваньнином золотистый цветок яблони было наложено дополнительное заклинание сильного попутного ветра, поэтому он очень быстро облетел весь Персиковый источник и опустился хозяину на ладонь.

– В Бездне Первопредка?

Именно оттуда каждый день вылетали на охоту нусяо, которых ощипывали нуждавшиеся в деньгах совершенствующиеся. По рассказам юйминь, дно Бездны было покрыто вечным алым пламенем истинного огня, в котором могли существовать лишь те нусяо, что издревле там гнездились. Любого другого упавшего в Бездну ждало лишь одно – полное испепеление, даже косточек не оставалось.

Чу Ваньнин покрыл себя и Мо Жаня волшебной завесой, которая должна была скрыть все их следы и помешать юйминь обнаружить их присутствие.

Когда они добрались до Бездны Первопредка и заглянули в нее, то увидели лишь бездонную пропасть, освещенную причудливыми красными бликами. Обрывистый склон был усеян бесчисленными нусяо: они были везде, насколько хватало глаз, и даже самая дальняя стена была усыпана крошечными точками их тел. Все птицы крепко спали, сунув голову под крыло.

По мнению Чу Ваньнина, если «партию Чжэньлун» в Персиковом источнике разыгрывал кто-то спрятавшийся на дне Бездны Первопредка, это означало, что все россказни юйминь об истинном огне и его испепеляющем жаре, способном уничтожить все живое, были не более чем выдумками.

– Но как нам убедиться в том, что мы не сгорим заживо, если спустимся туда? – пробормотал Мо Жань, который лежал на животе у самого края Бездны и вглядывался в тусклые алые отсветы. – Как ни посмотри, а огонь выглядит вполне себе истинным.

– Сперва стоит что-нибудь сбросить вниз на пробу.

– Тогда я пойду поймаю зайца.

– Нет необходимости.

Белые одежды Чу Ваньнина взметнулись в стороны, когда он пронесся мимо Мо Жаня и умчался вдаль, в сторону ближайшей рощи персиковых деревьев. Не прошло и пары мгновений, как он вернулся, плавно спустившись сверху, будто небожитель, изгнанный в мир смертных. В руках он держал цветущую ветвь персика.

Мо Жань сразу понял его замысел. Цветы персика намного нежнее какого-нибудь зайца, и если уж они смогут пережить жар так называемого истинного пламени, то человек и подавно.

Проведя по ветке кончиками пальцев, Чу Ваньнин произнес заклинание, и каждый цветок в тот же миг засиял мягким голубым светом. Затем он занес ветвь над Бездной и тихо велел:

– Иди.

Персиковая ветвь медленно полетела вниз. Один чи, два чи, десять чи, сто...

Ветка давно пропала из виду, но наложенное Чу Ваньнином заклятие позволяло ему ощущать все, что происходило с цветами. Он немного постоял с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям, а потом поднял густую занавесь ресниц и объявил:

– Ветка цела и невредима. Мы можем спускаться.

Поскольку Чу Ваньнин был уверен в успехе, дальнейшие обсуждения не требовались, и Мо Жань вслед за ним начал спуск на дно Бездны Первопредка. Оба прекрасно владели цингуном, поэтому оказались в самом низу очень быстро и без происшествий. Когда же они увидели, что ждало их на дне Бездны, Мо Жаня, хоть в душе он и был готов к подобному, все равно прошиб холодный пот.

Теперь он понял, что за красное свечение они видели сверху.

Все дно Бездны было густо уставлено тысячами деревянных каркасов, и на каждом висел обнаженный труп юйминь, залитый кровью. Изо ртов убитых торчали плоды линчи, испускающие яркое красное свечение. Тысячи плодов, собранные в одном месте, источали довольно яркий свет, поэтому, глядя в Бездну сверху, легко было поверить в существование «истинного огня».

Чу Ваньнин был мрачнее тучи. Как человек начитанный, он, разумеется, прекрасно знал об этом запретном плоде мира совершенствующихся, а также о том, что, если положить его в рот умирающему, можно продлить его последний вздох на целых триста шестьдесят пять дней.

Иными словами, человек, который мог вот-вот освободиться от страданий, был вынужден испытывать невыносимо долгую и тягостную предсмертную муку. Тот, у кого должно было остановиться сердце, терпел непрекраща-ющуюся пытку, и это вполне оправдывало название плода – «линчи»: точно так же называлась печально известная медленная казнь «тысячи надрезов».

– «Оковы души» во всем своем безобразии, – пробормотал Мо Жань, глядя на лес живых мертвецов.

Таинственный злодей сумел запечатать ненависть мертвых юйминь внутри их тел и построил из них опору для своей «партии Чжэньлун». Именно из-за того, что все они не были абсолютно мертвы, Мо Жань не смог ничего почувствовать, хотя «игровых камней» насчитывалось несколько десятков тысяч!

Мо Жаню стало жутко.

«Неужели, – размышлял он, – тот фальшивый Гоучэнь с озера Цзиньчэн и злодей Персикового источника – один и тот же человек?»

Тогда, на озере Цзиньчэн, фальшивый Гоучэнь показался Мо Жаню не более чем любителем, потому что своей «Партией Чжэньлун» всего лишь управлял мертвыми телами подводных духов. Однако на этот раз он смог населить Персиковый источник фальшивыми юйминь, которые, за исключением редкой тупоголовости и неспособности распознавать эмоции, ничем не отличались от подлинных; более того, они даже были способны практиковать настоящее учение юйминь. Это означало, что уровень владения техникой у злодея уже был намного выше среднего. Неужели фальшивый Гоучэнь совершенствовался настолько стремительно?

Чу Ваньнин прошел к самому центру построения «оков души», туда, где посередине возвышалась колонна из полупрозрачного камня.

К верхней части колонны тоже было привязано тело юйминь, которая, в отличие от других, была абсолютно мертва. Плод линчи у нее во рту давно засох и съежился, а тело уже начало разлагаться. Впрочем, по ее ярко-желтому одеянию с вышитыми золотом фениксами и магической метке в виде звезды со множеством лучей посреди лба сразу становилось ясно, кем она была при жизни.

– Это же...

– Настоящая Верховная бессмертная? – испуганно воскликнул Мо Жань.

– Верно, – ответил Чу Ваньнин, едва разомкнув тонкие губы. Все его внимание было приковано к каркасной конструкции с мертвецами. – «Оковы души» состоят если не из тысячи, то, по крайней мере, из восьмисот живых трупов. Если бы Верховная бессмертная была жива, разве смогла бы она мириться с существованием такого сгустка ненависти? Кроме того, когда я недавно сражался с фальшивой Верховной, то сразу почувствовал, что по силе она уступает даже призрачной распорядительнице из Цайде. Думаю, буду прав, если предположу, что... юйминь, населяющие Персиковый источник, были истреблены все до единой, а те, кого мы видели там, снаружи – не более чем призраки, подчиняющиеся воле игрока «партии Чжэньлун».

Вот оно что!

Выходит, они с Чу Ваньнином, не сговариваясь, пришли к одинаковым выводам!

Изумленный Мо Жань уже развернулся было, чтобы подняться обратно, но Чу Ваньнин остановил его взмахом широкого рукава.

– Ты куда?

– Хочу рассказать обо всем дяде и остальным. Если все именно так, как вы описали, то они в большой опасности.

Чу Ваньнин покачал головой.

– Воздержимся от опрометчивых поступков. Сейчас мы на виду у нашего врага, в то время как сам он таится в тени. В Персиковом источнике находится очень много совершенствующихся из разных школ, и мы понятия не имеем, кто из них наш противник. Поспешные и необдуманные действия лишь усложнят обстановку.

– Хи-хи, давно не виделись, уважаемый наставник Чу. Вы, как всегда, просто образец осмотрительности, – вдруг донесся до них насмешливый детский голосок.

В тишине Бездны Первопредка этот лукавый голос прогремел громовым раскатом. Учитель с учеником напряглись, повернули головы на звук и увидели истерзанное тельце маленькой юйминь, которая сидела на ветке росшего прямо из скалы дерева и болтала ногами. Видя, что они смотрят в ее сторону, мертвая девочка наклонила голову. Кровоточащие глазные яблоки трупа несколько раз провернулись в орбитах, а губы растянулись в ехидной улыбке.

– Очередной ход в «партии Чжэньлун»! – встревоженно воскликнул Мо Жань.

Чу Ваньнин же негромко выругался и мрачно подтвердил:

– Да, и она – очередной «белый камень».

– Хи-хи, все верно, «белый камень»! – Маленькая юйминь захлопала в ладоши. – Неужели вы думали, что я буду вести игру в своем истинном теле? Не настолько я глуп.

– Ты и впрямь тот самый фальшивый Гоучэнь с озера Цзиньчэн! – воскликнул Мо Жань. – Чего тебе надо, безумец?

– Хи-хи-хи, а ты кто такой? Ничтожный ученик, который едва начал изучать основы? Думаешь, ты имеешь право задавать мне вопросы? Пусть меня расспрашивает твой наставник.

– Ты!..

Чу Ваньнин вновь взмахнул рукавом, вытянул руку и удержал на месте Мо Жаня, который чуть ли не дымился от ярости. Затем он поднял глаза и холодно спросил:

– Чего же вы, таинственный господин, в конце концов добиваетесь?

Девочка продолжала болтать ногами. Очевидно, она уже давно была мертва, но запретная техника управляла ею, как марионеткой, и заставляла вертеться без остановки.

– То, чего я добиваюсь, на самом деле не настолько и значительно.

Голос Чу Ваньнина похолодел еще больше:

– Тогда почему вы раз за разом пытаетесь отнять жизнь у моего ученика?

– Пусть моя цель и незначительна, так вышло, что для ее достижения мне требуется духовное ядро вашего маленького ученика, – с улыбкой пояснила девочка. – Поистине удивительно, но его ядро просто превосходно. На озере Цзиньчэн я узнал, что он является прекрасным воплощением древесной духовной сущности. Если бы не это, я бы, конечно, предпочел вас, уважаемый наставник.

От всех этих мерзких рассуждений явно взрослого человека, произнесенных нежным голоском, Мо Жань невольно ощутил ненависть.

– Если мне настолько сильно не повезет, что ты сумеешь меня схватить, я уничтожу свое духовное ядро! – в ярости крикнул он. – Только попробуй меня тронуть!

– Я и не собирался тебя трогать, – ответила девочка все тем же тошнотворно-сладким голоском. – Я бегаю за тобой только из необходимости.

– Ты!!! – Мо Жань был так зол, что, будь он псом, у него бы вся шерсть встала дыбом. – Ты, мерзкая тварь! Боишься показаться на глаза, подсовываешь вместо себя марионетку – «белый камень» – и после этого думаешь, что достоин коснуться моего учителя?

Маленькая юйминь лишь окинула Мо Жаня презрительным взглядом, давая понять, что не желает продолжать с ним разговор, и вновь повернулась к Чу Ваньнину.

– Уважаемый наставник Чу, помнится, на озере Цзиньчэн я советовал вам не лезть в это дело. Вы, однако, меня не послушали, и это ранило меня в самое сердце.

– Поскольку я уже обо всем знаю, то продолжу докапываться до истины, даже если вы, таинственный господин, оставите моего ученика в покое. Не надейтесь, что я отступлюсь.

– Пф-ф! Так и знал, что услышу от вас именно это. – Девочка немного помолчала, а затем снова улыбнулась. – И почему вы, наставники, вечно такие упертые? Ладно, не хотите – не слушайте добрых советов. Однако мы с вами еще посмотрим, что сильнее: ваша Тяньвэнь или мои запретные техники.

Брови Чу Ваньнина гневно сошлись на переносице, и он мрачно поинтересовался:

– Вы в самом деле намереваетесь убить множество невинных людей?

– Люди – не более чем мандарины, выросшие на неблагодатной почве.

– Что это значит?

– Кислые, – захихикала девочка. – Кислые, невкусные и бесполезные! Эти мерзкие, дрянные людишки мне противны. Хотел бы я сжать их в ладони и выдавить из них весь сок, расплющить их всех разом.

Пораженный Мо Жань молчал.

– Вы в самом деле неизлечимы. – В голосе Чу Ваньнина сквозила холодная ярость.

– Вы, уважаемый наставник, считаете неизлечимым меня, а я – вас. А если мы настолько по-разному воспринимаем действительность, то к чему все эти терзания? – Девочка помотала головой. – Можете думать, что просто играете со мной в вэйци. Партия на озере Цзиньчэн выиграна вами. Партия же Персикового источника... Получается, вы и здесь выходите победителем, учитывая, что вы спустились в Бездну Первопредка и нашли мой «белый камень», а я, исчерпав все средства, так и не смог заполучить духовное ядро вашего ученика.

Девочка вроде бы о чем-то задумалась, а потом вдруг смешливо прищурилась, и из ее глаз опять потекла кровь.

– Впрочем, вам придется и дальше старательно его защищать. Вы спасли этого несмышленыша на сей раз, но интересно, сможете ли оберегать его всю жизнь?

Чу Ваньнин молчал.

– Что же до маленькой тайны Бездны Первопредка... Вам, уважаемые, лучше никому о ней не рассказывать.

В пальцах мертвой юйминь невесть откуда возникло золотистое перо.

Увидев его, Мо Жань изумленно воскликнул:

– Это же перо из тех, что в Персиковом источнике используют вместо денег!

– Оно самое, – с улыбкой подтвердила девочка. – Такие перья уже разбросаны по всему Персиковому источнику. Если вы сохраните мою тайну и тихо уйдете, никто не пострадает. Если же не послушаетесь и решите рассказать обо мне, то всем будет плохо, ибо эти перья заряжены ненавистью убитых юйминь. Конечно, уничтожить всех совершенствующихся они не смогут, но вполне способны рассеять большую часть их духовных сил.

– Так ты задумал это с самого начала?! – вскричал вконец разъяренный Мо Жань.

– А как же иначе? Или думаешь, что все вокруг такие же глупые и неосторожные, как ты?

Мо Жань задохнулся от возмущения.

Ух, до чего же он его бесил!!! Да, Мо Жань был готов признать, что никогда не умел ходить вокруг да около и не понимал, зачем нужны всякие тонкие расчеты и хитроумные замыслы. Однако слышать об этом из уст какого-то негодяя, который открыто указывал на его недостатки, да еще при учителе, было, мягко говоря, неприятно. Мо Жаню в тот же миг захотелось призвать Цзяньгуй и от души отхлестать подлого засранца по лицу, чтоб он понял, кто тут глупый и неосторожный.

– Думаю, вы, уважаемый наставник Чу, и сами все прекрасно понимаете. Даже если вы расскажете людям всем правду, они вряд ли оценят ваше желание во что бы то ни стало искоренить зло после того, как их духовному развитию будет нанесен огромный ущерб.

– Уверен, вы подслушали мои недавние слова и знаете, что я как раз не собирался пока тревожить их новостями, – ледяным тоном отозвался Чу Ваньнин.

– Пока? Ха-ха, судя по всему, вы все-таки намереваетесь рассказать им, но потом. Впрочем, потом это уже не будет иметь никакого значения, – расплылась в улыбке девочка. – Когда последний из совершенствующихся покинет Персиковый источник, я уничтожу это место точно так же, как царство озера Цзиньчэн, а мертвые, как известно, не болтают. Посмотрим, поверит ли вам хоть кто-нибудь.

– Избрав такой путь, вы еще смеете называть Мо Жаня глупым и неосторожным? – Взгляд Чу Ваньнина блеснул холодным блеском.

Девочка спрыгнула с ветки, несколько раз повернулась на месте вокруг себя, и под ее ногами вдруг вспыхнуло пламя, которое принялось медленно пожирать ее плоть.

– Скажете мне это снова, когда поймаете. Уважаемый наставник Чу, я уважаю вас как благородного мужа, но это мое последнее предупреждение. Не вмешивайтесь, иначе мы... В любом случае еще увидимся...

Пых! Пламя с треском взметнулось вверх.

Когда тело юйминь-марионетки сгорело дотла, на землю упал блестящий белый камень для игры в вэйци, подскочил пару раз и замер.

Надолго повисла мертвая тишина.

Мо Жань понимал, что скрывавшийся под разными личинами злодей, угрожая, вряд ли бросался пустыми словами, и никак не мог смириться с таким положением дел.

– Учитель, неужели мы и впрямь просто уйдем? Нет ли другого пути?

– Осторожность превыше всего. Сперва нам нужно покинуть Персиковый источник. – Чу Ваньнин тоже выглядел подавленным. – Раз этот человек потратил столько сил на сотворение печати «оков души» с целью скрыть от других свою «партию Чжэньлун», это, во всяком случае, означает одно: он пока не хочет, чтобы кто-то узнал о его замыслах. Я пошлю весточку главе Сюэ, попрошу его как можно скорее и как можно незаметнее вывести отсюда Сюэ Мэна с Ши Мэем, дабы не спугнуть негодяя. Что же до тебя...

Чу Ваньнин ненадолго умолк, а затем продолжил:

– И на озере Цзиньчэн, и в Персиковом источнике его целью был именно ты. На этот раз он задумал подставить тебя, надеясь, что ты останешься совсем один, без поддержки. Впрочем, можешь пока не беспокоиться на сей счет. Уважаемый глава обо всем позаботится.

– А что делать мне? – спросил Мо Жань. – Не могу же я бездействовать, пока другие трудятся за меня.

– К чему эта бравада? Что, по-твоему, ты можешь сделать? Намерения этого человека очевидны. С тех пор как дух ивы из озера Цзиньчэн пал, он постоянно ищет духовную сущность ему на замену. Ты – воплощение древесной духовной сущности, а потому подходишь ему лучше всего. Однако, раз у него опять не вышло тебя заполучить, он будет вынужден отправиться на поиски другой духовной сущности.

Помедлив, Чу Ваньнин добавил:

– И если его поиски увенчаются успехом, все снова закончится кровопролитием. Его нужно остановить.

– Учитель, вы, безусловно, правы, но найти воплощение духовной сущности элемента вовсе не так легко. И если его цель в этом, то ему придется...

Мо Жань внезапно осекся. Подняв голову, он обвел Чу Ваньнина мягким пристальным взглядом своих черных глаз, а потом продолжил:

– Если этот гад хочет найти кого-то мне на замену, ему придется обыскать все духовные школы. Но совершенствующиеся не проявляют свою духовную сущность в обыденной жизни – только при выборе оружия или при использовании усиливающих камней. Получается, обнаружить чью-то духовную сущность и измерить ее мощь проще всего там, где продают оружие и духовные камни. Значит, нужно отслеживать ближайшие оружейные базары на территориях крупных духовных школ, и мы наверняка выйдем на след мерзавца.

Договорив, Мо Жань вдруг заметил, что Чу Ваньнин уже какое-то время разглядывает его с некоторой задумчивостью, и невольно оробел.

– Э-э-э... Ну, это лишь мое предположение.

– И весьма неплохое, надо сказать, – медленно проговорил Чу Ваньнин.

Он внезапно осознал, что его ученик подозрительно много знает, а потому, прищурившись, спросил:

– Мо Жань, ты что-то скрываешь от меня, да?

– Я? Да что я могу скрывать от собственного учителя?

Мо Жань ощутил, как все волоски на его спине встали дыбом под взглядом темных и блестящих, как стекло, глаз Чу Ваньнина. Казалось, взгляд учителя вот-вот проникнет под его телесную оболочку и разглядит его истинную душу.

К счастью, Чу Ваньнин не стал продолжать расспросы.

Опустив глаза, он хмуро подытожил:

– С этого дня мы с тобой вместе будем посещать духовные школы одну за другой и проверять обстановку. На пик Сышэн мы пока не вернемся.

Глава 77

Этому достопочтенному очень неловко

Покинув Персиковый источник, Чу Ваньнин с Мо Жанем немедленно отправились в путь, по дороге расспрашивая всех встречных об оружейных базарах. Однажды вечером несколько дней спустя они остановились переночевать на постоялом дворе в каком-то маленьком городке.

Впервые после событий в Персиковом источнике они наконец-то могли немного передохнуть. Мо Жань давно ушел к себе, а Чу Ваньнин сидел в своей комнате за столом и при теплом желтом свете свечи внимательно разглядывал белую фарфоровую бутылочку у себя в руках.

Внутри лежало около тридцати искрящихся золотистых пилюль.

Бутылочку ему в пещере передал старейшина Сюаньцзи, и весьма вовремя, иначе одно Небо знает, как бы Чу Ваньнин выкрутился.

– Вот новое снадобье от старейшины Таньлана, примерно тридцать пилюль, – объяснил ему Сюаньцзи. – Он обратился к некоторым древним книгам и слегка изменил состав. Теперь одна пилюля поможет вам сохранять прежний вид в течение семи дней, так что этого количества хватит надолго. Берите.

– Поблагодарите Таньлана от моего имени.

– Да не стоит, – с улыбкой отмахнулся Сюаньцзи. – Думается мне, хоть внешне он и старается выглядеть суровым, на самом деле его, вероятно, очень заинтересовал ваш недуг. Кстати, он также велел передать, что действие снадобья все еще не очень устойчиво и вам нужно избегать сильных потрясений, иначе оно может утратить силу. Не забывайте об этом.

Пока Чу Ваньнин обдумывал слова старейшины Сюаньцзи, кто-то постучал к нему. Он спрятал бутылочку, потушил воткнутую в фарфоровую курильницу палочку благовоний и лишь тогда медленно проговорил:

– Войдите.

В комнату, приглаживая влажные черные волосы, вошел Мо Жань в тонком купальном халате. Очевидно, он только что закончил мыться.

Чу Ваньнин лишь негромко кашлянул – к счастью, ему удалось сохранить бесстрастное выражение.

– В чем дело?

– Моя комната не очень хорошая, она мне не нравится. Учитель, можно я сегодня посплю у вас на полу?

Юноша так расплывчато обрисовал причину, что Чу Ваньнин, который отнюдь не был дураком, сразу заподозрил неладное.

– И что тебе в ней не нравится? – спросил он.

– Ну, она... она просто не очень удобная. – Мо Жань украдкой взглянул на Чу Ваньнина и продолжил шепотом: – Слишком хорошо слышно соседей...

Возвышенный и чистый разумом Чу Ваньнин так и не понял, о чем именно говорил Мо Жань. Нахмурившись, он накинул на плечи верхнее одеяние и босиком направился в комнату ученика. Мо Жаню оставалось лишь последовать за ним.

– Обставлена комната, конечно, скромно, но это никак не мешает хорошему сну, – с укором подытожил Чу Ваньнин, обведя комнату взглядом. – Откуда в тебе эта избалованность?

Однако едва он договорил, как сквозь тонкую стену послышался грохот, как будто в соседней комнате на пол упало что-то тяжелое.

Мо Жаню было настолько стыдно, что он, не дожидаясь, пока станет еще хуже, поспешил схватить учителя за рукав и умоляюще протянул:

– Учитель, лучше скорее идемте отсюда.

Чу Ваньнин нахмурился:

– Да что с тобой такое? Что не так?

Мо Жань открыл было рот, но прежде, чем он успел подобрать подходящие слова, за стеной раздался взрыв скабрезного хохота.

Поначалу Чу Ваньнин ничего не понимал, но постепенно до него все-таки дошел смысл происходящего. Его красивые глаза внезапно широко распахнулись; лицо сперва покраснело, затем позеленело, а в конце концов побледнело до синюшного оттенка.

– Ни стыда ни совести! – процедил он, гневно взмахнул рукавами и вышел.

– Пф-ф!

Мо Жань, не выдержав, захихикал у него за спиной. К счастью, сконфуженный Чу Ваньнин так спешил покинуть комнату, что не услышал язвительного смеха юноши.

Вернувшись к себе, Чу Ваньнин залпом опрокинул чашку чая. Лишь после этого он кое-как смог вернуть себе подобие невозмутимости и кивнул Мо Жаню.

– Подобные непристойности и впрямь вредны для совершенствования. Сегодня переночуешь у меня.

– Угу.

На самом деле Мо Жань очень обрадовался неожиданному появлению Чу Ваньнина в Персиковом источнике, а также тому, что учитель не только не стал ни в чем его обвинять, но и защищал всеми возможными способами. И теперь, когда они устроились на ночлег в одной комнате, Мо Жань пришел в прекрасное расположение духа. Даже вечно равнодушное лицо Чу Ваньнина при свете свечи казалось ему приветливым.

Мо Жань сидел на полу со скрещенными ногами и, подперев подбородок рукой, прищуренными глазами глядел на Чу Ваньнина.

– Чего смотришь?

– Я так давно вас не видел, учитель. Хочу насмотреться вдоволь.

Лицо юноши сияло довольной улыбкой, а взгляд лучился теплом.

А ведь если присмотреться, Чу Ваньнин... правда очень похож на братца Ся.

Наставник пристально взглянул на него и сказал:

– Чем таращиться на меня, лучше возьми и высуши волосы. Или ты собираешься спать с мокрой головой?

– Полотенце осталось в той комнате, – с улыбкой ответил Мо Жань. – Учитель, не поможете мне?

Однажды Сюэ Мэн был ранен в руку и очень долго не мог ее даже поднять. Тогда, помыв голову, он всегда обращался к Чу Ваньнину с просьбой высушить ему волосы. Учитель всегда очень быстро справлялся с этой задачей: он хорошо владел своей духовной силой и идеально нагревал полотенце, благодаря чему влага с волос испарялась почти мгновенно.

Опустив глаза, Чу Ваньнин обвел взглядом целого и невредимого Мо Жаня и хмыкнул:

– Ты не болен и не ранен. С чего я должен тебе помогать?

И тем не менее он поманил Мо Жаня рукой, чтобы тот подошел ближе.

Спустя мгновение теплый свет горящей свечи озарял прекрасное юное лицо сидящего на постели ученика.

За последние несколько месяцев он заметно вытянулся и почти догнал в росте учителя. Из-за этого Чу Ваньнину было неудобно сушить ему волосы. Чтобы облегчить наставнику задачу, Мо Жань убрал руки за спину и наклонился. Чу Ваньнин стоял у края кровати и тер его длинные волосы с таким выражением на лице, будто все это его ужасно утомляло.

Мо Жань же несколько раз довольно зевнул и сощурил глаза, наслаждаясь редким моментом покоя.

Изредка за окном раздавалось кваканье лягушек.

– Учитель.

– М?

– Знаете, когда я попал в иллюзорный мир юйминь, я вернулся на двести лет назад и оказался в древнем Линьане. А там я встретил знаете кого? Человека по имени Чу Сюнь.

– Откуда ж я могу это знать? – ответил Чу Ваньнин, продолжая вытирать волосы.

Мо Жань потеребил кончик носа и улыбнулся.

– Он был очень похож на вас.

– В Поднебесной великое множество похожих друг на друга людей. Чего тут удивительного?

– Нет-нет, – серьезным тоном возразил Мо Жань. – Он выглядел почти в точности как вы. Учитель, а он не мог быть вашим предком?

– Не исключено, – равнодушно отозвался Чу Ваньнин. – Однако с тех пор прошло уже двести лет. Кто может сказать наверняка?

– А еще у него был сын, вылитый младший братец Ся, – задумчиво продолжал Мо Жань. – Мне кажется, многовато совпадений. Учитель, как думаете, братец Ся не может быть каким-нибудь вашим неизвестным родственником?

– У меня нет родственников.

– Я же сказал «неизвестным»... – пробурчал Мо Жань.

Он сидел близко к Чу Ваньнину и ощущал исходящий от него слабый аромат цветов яблони. Запах был очень приятным и успокаивающим. В той ли жизни, в этой ли, общество Чу Ваньнина всегда помогало Мо Жаню восстановить душевное равновесие. В прошлом, когда Мо Жань возвращался с полей кровавых битв, он мог получить долгожданную передышку лишь рядом с Чу Ваньнином, от общения с которым отвыкнуть у него уже вряд ли получится.

Юноша закрыл глаза. В знакомой спокойной обстановке его сознание постепенно опустело, и он потерял счет времени.

Когда-то давно, убив множество людей, он вернулся в просторный и безлюдный павильон Ушань. Проливной дождь промочил его до нитки. Накануне он совершал ужасные злодеяния, а теперь, мокрый и несчастный, выглядел жалким, будто бездомный пес.

Мо Жань сидел рядом с Чу Ваньнином, как дворняга, которая жалобно жмется к человеку. Лишь так он мог успокоить свою близкую к безумию душу.

Все эти воспоминания остались в прошлом, а былое растаяло как дым. Однако сейчас он мог закрыть глаза и вновь ощутить себя в том давно ушедшем дне.

Заметив, что ученик, который все время о чем-то трещал, уже давно молчит, Чу Ваньнин опустил взгляд на спокойное лицо юноши, залитое тусклым светом свечи.

В его чертах все еще сквозила юношеская незрелость, но уже ощущалась и зарождающаяся мужественность. Она расцветала на его мальчишеском лице подобно бутону, едва различимому в туманном свете утренней зари, и придавала ему свежий, бодрый вид сильного молодого человека.

Рука Чу Ваньнина замерла, и он вдруг тихонько позвал:

– Мо Жань...

– М-м?..

Забывшийся Мо Жань так невнятно промычал что-то в ответ, словно умирал от усталости.

Чу Ваньнин застыл.

Чу Ваньнин сжал губы. Не зная, как следует поступить, он просто продолжал вытирать волосы юноши до тех пор, пока с них не испарились остатки влаги.

Это заняло немало времени. В конце концов Чу Ваньнин отбросил полотенце, убрал со лба Мо Жаня несколько разметавшихся прядок и негромко сказал:

– Готово. А теперь иди спать.

Мо Жань открыл свои черные с лиловым отливом глаза. Затуманенный дремотой взгляд постепенно прояснился.

Окончательно придя в себя, он замер на месте с выпученными глазами, похожий на ошалевшего пса.

Чу Ваньнину все еще было как-то неспокойно, но стоило ему увидеть лицо своего ученика, как он не выдержал и улыбнулся.

Улыбка была едва заметной, и все же он, без сомнений, по-настоящему улыбался. От этого зрелища Мо Жань выпучил глаза еще сильнее. Он сел ровно, провел рукой по взлохмаченным волосам и вдруг серьезно сказал:

– Учитель, вы очень приятно пахнете.

Чу Ваньнин не нашелся что на это ответить.

Мо Жань тем временем наморщил лоб, словно усердно пытался что-то вспомнить. Когда же ему удалось вытащить из памяти нужное воспоминание, он недоуменно пробормотал:

– Как странно. А почему Ся Сыни... пахнет точно так же?

Чу Ваньнин резко изменился в лице.

Прежде чем ученик успел что-то сообразить, он набросил полотенце ему на голову, спихнул его с постели и ледяным тоном заявил:

– Я притомился. Проваливай на пол и спи.

Какое-то время оторопевший Мо Жань лежал на полу на спине, обхватив ноги руками и ничего не понимая, а потом резко сел и потер нос. На учителя он совершенно не злился, поэтому как ни в чем не бывало встал и пошел устраивать себе спальное место.

Глава 78

Учитель этого достопочтенного видит кошмарный сон

Той ночью Чу Ваньнин с Мо Жанем ночевали в одной комнате. Лежавшего на полу Мо Жаня не тревожили никакие думы, и он заснул очень быстро; зато Чу Ваньнин был сам не свой и долго ворочался с боку на бок, прежде чем провалился в сон.

Стоило ему смежить веки, как в уши ему ворвался яростный рев метели.

Чу Ваньнин открыл глаза и понял, что стоит на коленях в снегу.

Сон?

Но почему все вокруг выглядело таким реальным, будто подобное уже некогда с ним случалось?

Стояла середина зимы. Небо было затянуто плотными свинцово-серыми тучами, как будто медленно сползавшими на землю по склонам гор. Снега выпало с целый чи, ноги утопали в нем по лодыжки, а от трескучего мороза не спасала даже зимняя одежда.

Чу Ваньнин опустил голову и оглядел свой небесно-голубой плащ с узором в виде листьев и трав, искусно вышитых серебряными нитями. Плащ показался ему смутно знакомым, однако эта мимолетная мысль быстро исчезла из головы.

Не понимая, с чего вдруг ему снится такой мучительный сон, Чу Ваньнин хотел было подняться с земли, но тело было будто чужое и отказалось подчиниться. Он все стоял и стоял на коленях, не двигаясь с места, даже когда плечи полностью засыпало снегом, а ресницы отяжелели от застывших морозных слез.

– Уважаемый наставник Чу, солнце уже село. Сегодня его величество вас не примет. Давайте вернемся, – донесся сзади чей-то старческий надтреснутый голос.

Чу Ваньнин даже не повернул головы. За спиной раздался тихий скрип снега под чьими-то ногами, и незнакомец, подойдя совсем близко, раскрыл зонт у него над головой.

Затем Чу Ваньнин как будто со стороны услышал собственный голос:

– Спасибо, господин Лю. Вы уже немолоды, возвращайтесь в павильон и отдыхайте. Я выдержу.

– Уважаемый наставник...

Обладатель старческого голоса хотел сказать что-то еще, но Чу Ваньнин повторил:

– Возвращайтесь.

Его собеседник с тяжелым вздохом повернулся и, подволакивая ноги, сделал несколько тяжелых шагов, но почти сразу вернулся и вновь накрыл Чу Ваньнина своим зонтом.

– Ваш старый слуга останется с вами, уважаемый наставник.

Чу Ваньнин прикрыл глаза и промолчал.

Сон волей-неволей вызывал у него все большее недоумение. Что за бред? О чем вообще они говорят с этим стариком?

Какой «его величество»? Что за «господин Лю»? Да и окружающая обстановка совершенно не напоминала ему знакомый мир совершенствующихся, скорее внутренний двор какого-то дворца.

Усилием воли Чу Ваньнин попытался вернуть себе власть над телом и рассмотреть сквозь полуприкрытые веки место, в которое его забросил сон. Похоже, он находился на пике Сышэн, но этот пик несколько отличался от привычного.

Здания в большинстве своем выглядели по-старому, если не считать того, что на фасадах появилось немало роскошных украшений. Окружавшая двор галерея была завешена сиреневыми занавесями с вышитыми звездами и привязанными восьмиконечными ребристыми колокольчиками, на которых были отлиты мифические звери с жемчужинами в зубах. Малейшее дуновение ветерка приводило колокольчики в движение, и воздух тотчас наполнялся мелодичным звоном, тихим, словно долетающим откуда-то издалека.

Сам он стоял на коленях перед дверями главного зала, которые стерег отряд стражников. Одежда на них была Чу Ваньнину незнакома, и он не мог определить, к какой духовной школе они принадлежали.

Когда совсем стемнело, из боковой двери гуськом вышли несколько прислужниц с высокими прическами и своими нежными тонкими ручками зажгли бронзовые светильники по обе стороны от главного входа. Каждый светильник был высотой с человеческий рост и состоял из девяти уровней; каждый уровень составляли сорок девять расходящихся во все стороны бронзовых веточек с цветами яблони, и в сердцевинке каждого цветка горел яркий огонек свечи. Огоньки, сливаясь воедино, сияли, будто Млечный Путь, и освещали весь двор.

Когда прислужницы закончили зажигать светильники, старшая окинула Чу Ваньнина взглядом и с ехидной усмешкой сказала:

– Эта ночь обещает быть очень холодной. И перед кем вы разыгрываете эту жалостливую сцену? Его величество сейчас наслаждается обществом госпожи императрицы. Можете стоять здесь хоть целую вечность – никто вам не посочувствует.

Какая наглая!

Еще никто не осмеливался разговаривать с Чу Ваньнином подобным тоном. Он немедленно разгневался и открыл было рот, чтобы высказать все, что он о ней думает, однако его собственный голос не подчинился ему и произнес совсем иное:

– Я прибыл не для того, чтобы мешать его времяпрепровождению. Есть важное дело, которое я хотел бы обсудить. Прошу вас доложить ему о моем приходе.

– Да кем вы себя возомнили? С какой стати я должна о вас докладывать? – презрительно бросила старшая прислужница. – Кто посмеет нарушить уединение его величества с госпожой императрицей, когда они так заняты друг другом? Хотите увидеть его величество – так и продолжайте стоять тут на коленях. Возможно, завтра, после пробуждения, его величество согласится принять вас. Хм!

Старый слуга подле Чу Ваньнина больше не мог этого слышать и дрожащим голосом воскликнул:

– Да, твоя госпожа пользуется благосклонностью его величества, но неужели ты не видишь, с кем говоришь? Совсем забыла о приличиях?

– А с кем я говорю? Всем и каждому на пике Сышэн прекрасно известно, что именно этого человека его величество ненавидит больше всех! С чего это мне проявлять к нему почтение? И ты, старый хрыч, еще имеешь наглость меня учить?

Старшая прислужница широко распахнула красивые глаза и сердито закричала:

– Эй, кто-нибудь!

– Что ты задумала?

Сгорбленный седой старик инстинктивно сделал два шага вперед и загородил собой Чу Ваньнина.

Прислужница бросила на него пристальный взгляд, а потом сладким голоском приказала подбежавшим слугам:

– Потушите обе жаровни во дворе.

– Слушаемся!

Слуги немедленно кинулись к стоящим во дворе жаровням и залили угли водой.

«А эта девица, – подумал Чу Ваньнин, – хоть и остра на язык, но отнюдь не глупа». Учитывая, какой на улице мороз, ей вовсе не обязательно измываться над ними самой: достаточно лишь потушить жаровни, и во дворе мигом станет холодно, как в ледяной полынье. Пожалуй, даже крепкий здоровьем человек и тот не продержится даже до половины ночи.

Время шло. Наступила глубокая ночь, но обитатели дворца еще не спали. Главный зал был наполнен теплом, светом и незатихающей музыкой.

Чу Ваньнин по-прежнему стоял на коленях, хотя его ноги уже потеряли чувствительность.

– Уважаемый наставник... давайте вернемся... – Старик начал всхлипывать. – Пойдемте домой. Стоять здесь опасно для вашего здоровья, а вы знаете его величество: если заболеете, он не пришлет лекаря. Вам следует поберечь себя.

– Это всего лишь тело, – тихо возразил Чу Ваньнин. – Не стоит так трястись над ним. Ради того, чтобы помешать ему напасть на дворец Тасюэ в горах Куньлунь, мне не жаль даже умереть.

– Уважаемый наставник! Но почему, почему вы это делаете?..

Последние силы оставляли Чу Ваньнина. Он закашлялся, но его взгляд по-прежнему был тверд и ясен.

– В том, что он стал таким, виноват один лишь я. Я... Кхе-кхе!

Договорить не дал приступ жестокого кашля. Чу Ваньнин прикрыл рот рукавом, чувствуя в горле солоноватый привкус. Когда же он опустил руку, стало видно яркое пятно крови, обагрившей ткань.

– Уважаемый наставник Чу!

– Я...

Чу Ваньнин хотел сказать еще что-то, но в глазах у него внезапно потемнело, и он, не устояв, рухнул на снег.

В ушах стоял такой шум, словно вокруг поднялась бешеная суматоха, но в то же время звуки как будто пробивались сквозь плотную завесу или толщу воды, так что он почти ничего не мог разобрать в этом гомоне.

До него доносились обрывки криков перепуганного старика:

– Ваше величество! Ваше величество, умоляю вас...

– Уважаемый наставник Чу, он совсем плох, прошу, выслушайте его, я с радостью отдам жизнь...

Начался настоящий хаос. Двор наполнился топотом ног, повсюду зажглись яркие огни.

Громкая музыка и слащавое женское пение резко стихли. Двери главного зала распахнулись, выпустив наружу теплый воздух и одуряющую смесь ароматов. Чу Ваньнин почувствовал, как кто-то подхватил его на руки и внес в протопленный зал. Чья-то широкая ладонь быстро коснулась его лба и тут же отдернулась, будто обжегшись.

Вслед за тем хорошо знакомый низкий мужской голос угрожающе прорычал:

– Почему не доложили этому достопочтенному?

Ответом было молчание.

Мужчина тотчас впал в ярость и, судя по грохоту, опрокинул на пол целую кучу каких-то тяжелых предметов. Он гневно ревел, и его раскатистый голос сотрясал зал:

– Решили пойти против Нас? Этот человек – хозяин павильона Хунлянь и учитель этого достопочтенного! Столько часов он стоял там на коленях, и никто из вас даже не подумал об этом доложить? Почему никто не доложил?!

Кто-то со стуком пал ниц перед кричавшим. Это была та самая старшая прислужница, что еще недавно дерзко язвила Чу Ваньнину, а теперь вся дрожала от ужаса.

– Ваша ничтожная служанка заслуживает смерти! Видя, в каком чудесном расположении духа пребывали ваше величество и госпожа императрица, я не осмелилась побеспокоить...

Император стремительным шагом покружил по залу, но его гнев не только не уменьшался, а, наоборот, разгорался лишь сильнее. Он все ходил и ходил туда-сюда, и его черное одеяние с золотой каймой грозовой тучей летало над полом. Наконец он остановился и произнес изменившимся голосом:

– У него слабое здоровье, и он не переносит холода. Ты не только не доложила Нам и вынудила его в ожидании стоять на коленях в снегу, но и... но и потушила жаровни во дворе...

Его голос дрожал от еле сдерживаемой ярости. Он помедлил, сделал глубокий вдох, и из его горла вырвались страшные слова, совсем негромкие, но в них было столько убийственной ярости, что все присутствующие разом покрылись холодным потом.

– Ты желала ему смерти.

Прислужница побледнела от страха и принялась с громким стуком бить челом с таким усердием, что на лбу у нее появился кровоподтек.

– Нет! Нет! – пронзительно вскричала она дрожащими губами. – Ваша ничтожная служанка никогда бы не посмела и подумать о подобном! Ваше величество! Это обвинение несправедливо!

– Отведите ее на террасу Шаньэ и казните.

– Ваше величество! Ваше величество...

Ее крики резали слух, будто скрежет острых когтей. Под эти надрывные вопли ужаса происходящее начало размываться, рассыпаться на части, и вся картина сна, казалось, разлеталась сотнями тысяч снежинок.

– Этот достопочтенный потратил уйму времени и сил, чтобы вытащить его с того света, и никому, кроме этого достопочтенного, не дозволяется даже пальцем его трогать...

В сдавленном голосе звучал металл, и каждый, кто его слышал, мог с легкостью уловить в нем нотки свирепого безумства.

Чу Ваньнин почувствовал, как этот человек приблизился, встал рядом с ним и схватил его рукой за подбородок.

Чу Ваньнин открыл глаза и попытался разглядеть лицо перед собой. В глазах тут же зарябило от бешеной пляски света и тени, но глаза смогли разглядеть размытые черты. У этого человека были густые, черные как смоль брови, прямой нос и глаза оттенка черного атласа, едва заметно отливавшие лиловым в свете свечей.

–...Мо Жань?

– Учитель!

Голос прозвучал очень отчетливо.

Чу Ваньнин резко распахнул глаза и понял, что по-прежнему лежит на постели в комнате на постоялом дворе. За окном все еще было темно, на столе подрагивал огонек одинокой свечи.

Мо Жань сидел рядом, одной рукой опираясь на кровать, а другую приложив ко лбу Чу Ваньнина, и с беспокойством смотрел на него.

– Почему я?..

Первые мгновения все кругом казалось Чу Ваньнину каким-то размытым и нечетким: слишком уж реальным был его сон, и требовалось немало времени, чтобы окончательно прийти в себя.

– Вам снился кошмар, и вы дрожали. – Мо Жань повыше натянул тонкое одеяло. – Мне показалось, вы замерзли, и я испугался: вдруг у вас жар. Хорошо, что ошибся.

Чу Ваньнин угукнул в ответ и повернул голову к приоткрытому окну. Небо все еще было мрачного темно-серого цвета: стояла глубокая ночь.

– В моем сне шел сильный снег, – пробормотал он.

Сев на постели, он спрятал лицо в ладонях и какое-то время сидел так, после чего со вздохом сказал:

– Должно быть, я просто устал.

– Давайте я сбегаю и заварю вам чаю с имбирем. – Мо Жань с тревогой разглядывал его бледное лицо. – Учитель, вы выглядите просто ужасно.

Чу Ваньнин ничего не ответил. Мо Жань вздохнул и, не задумываясь о последствиях, инстинктивно, будто по привычке, прикоснулся к его лбу, холодному и покрытому испариной.

– Если вы продолжите молчать, я приму ваше молчание за знак согласия.

Опешив от столь внезапной заботы, Чу Ваньнин отпрянул.

– Ладно.

Мо Жань, также не очень хорошо соображавший спросонья, оделся и убежал на кухню этажом ниже. Вскоре он вернулся с буковым подносом.

Сердце Мо Жаня вовсе не было каменным. Неважно, насколько сильно он недолюбливал учителя раньше, – то, что Чу Ваньнин примчался в Персиковый источник, чтобы вырвать его из лап пернатых призраков, тронуло Мо Жаня до глубины души.

На подносе стоял чайничек круто заваренного чая с имбирем и маленький горшочек с бурым сахаром. Юноша помнил, что Чу Ваньнин не любил есть или пить то, от чего потом першит в горле, зато обожал сладкое.

Помимо чая, Мо Жань позаимствовал на кухне паровую булочку, которую нарезал ломтями, замочил в молоке и обжарил в масле. Когда ломтики стали совсем мягкими, он переложил их на тарелку и посыпал сахаром – получилось очень простое, но весьма съедобное лакомство к чаю.

Чу Ваньнин взял в руки чашку и стал медленно пить. Мало-помалу кровь снова прилила к его щекам. Затем своими белыми, словно фарфоровыми, пальцами подцепил ломтик обжаренной паровой булочки, долго разглядывал его со всех сторон, после чего поинтересовался:

– Что это такое?

– Да так, походя приготовил. Никак не называется. – Мо Жань поскреб в затылке. – Попробуйте, учитель. Оно сладкое.

Чу Ваньнин не любил жареную пищу, потому что терпеть не мог все жирное и масляное, но стоило ему услышать слово «сладкое», как он, поколебавшись, все же поднес ломтик ко рту и откусил.

– М-м-м...

– Вкусно? – осторожно спросил Мо Жань.

Чу Ваньнин молча взглянул на ученика, потом взял еще ломтик и съел его, запив имбирным чаем.

Очень скоро чайник с тарелкой опустели, и воспоминания о кошмарном сне тоже растаяли без следа. Чу Ваньнин зевнул, улегся обратно в постель и заявил:

– Я спать.

– Погодите.

Мо Жань поднял руку и что-то смахнул пальцем с губы Чу Ваньнина.

– У вас там были крошки.

Глядя на спокойную улыбку юноши, Чу Ваньнин ощутил, как у него запылали уши. Он негромко хмыкнул и тут же отвернулся, решив больше не обращать на ученика внимания.

Мо Жань собрал посуду и отнес ее вниз. Когда он вернулся, Чу Ваньнин тихо лежал лицом к стене, и было непонятно, спит он или нет.

Тихонько подойдя к окну, Мо Жань опустил занавеску. Сзади вдруг раздался голос Чу Ваньнина:

– Ночь холодная. Не спи на полу.

– Но тогда...

Чу Ваньнин опустил длинные пушистые ресницы. Кончики его ушей пылали все сильнее. Ему очень хотелось, чтобы Мо Жань остался рядом, но, даже протерзавшись уйму времени, он так и не нашел в себе сил сказать: «Можешь поспать возле меня».

Ему было очень жалко своего ученика, и он не хотел, чтобы тот продолжал спать на холодном полу, но сказать об этом стеснялся. Чу Ваньнин был уверен, что Мо Жань тут же поспешит отказаться от его предложения, и тогда он окончательно потеряет лицо. При одной мысли об этом Чу Ваньнину становилось тоскливо.

Все-таки быть Ся Сыни гораздо лучше. В облике маленького ребенка можно было позволить себе намного больше искренности.

Сегодня Мо Жань был к нему внимателен, даже вспомнил, что он любит подслащивать имбирный чай бурым сахаром. Как можно расценивать эту заботу?

При этой мысли Чу Ваньнин невольно ощутил жар в груди. В голове помутилось, и он неожиданно для самого себя буркнул:

– Иди сюда.

– Тогда я схожу в ту комнату и проверю, стало ли у соседей потише. Если да, то посплю у себя.

Обе фразы они произнесли одновременно, и Мо Жань осознал, что именно сказал Чу Ваньнин, лишь когда договорил. От удивления его глаза округлились.

– Это было бы замечательно, – поспешно согласился Чу Ваньнин. – Возвращайся к себе.

– Учитель, вы...

– Я устал. Иди.

– Ладно. Хороших снов, учитель.

Юноша вышел и со скрипом закрыл за собой дверь.

Чу Ваньнин таращился в непроглядную тьму широко открытыми глазами. Его сердце стучало как загнанное, а ладони взмокли от пота. Ему было ужасно неловко.

Он так долго был одинок, что, как полный идиот, кроху чужой заботы был готов принять за проявление к себе редкого душевного тепла.

Чу Ваньнин раздраженно перевернулся и уткнулся лицом в подушку, испытывая сильнейшее презрение к самому себе. Лицо человека из сна вновь отчетливо всплыло перед его глазами. Тот Мо Жань был точь-в-точь как настоящий, разве что выглядел несколько старше. В тот миг, когда он во сне посмотрел на Чу Ваньнина, на его лице отразилась жестокость и безумная одержимость, а глаза были такими темными, что в их глубине невозможно было ничего разглядеть.

Раздался скрип – дверь вновь открылась.

Чу Ваньнин тут же замер. Его спина напряглась, будто до предела натянутый лук.

Кто-то подошел к кровати и молча встал рядом. Затем Чу Ваньнин ощутил, как пришелец сел на постель, ноздри уловили весьма знакомый запах.

– Учитель, вы спите?

Ответа не последовало.

Мо Жань продолжил как ни в чем не бывало:

– Соседи все еще шумят.

Юноша тихонько хихикнул и лег с краю, подперев подбородок рукой. Его взгляд скользнул по окаменевшей спине учителя.

– Недавно вы предложили мне поспать рядом с вами. Предложение все еще в силе?

Ответа не последовало.

– До чего же вы, учитель, любите не обращать на других внимания. Если продолжите молчать, я опять решу, что вы согласны.

– Хм...

Когда Мо Жань услышал глухое хмыканье учителя, его черно-лиловые глаза сощурились от радости.

Если забота о Ши Мэе уже вошла у него в привычку, то поддразнивание учителя было веселой игрой, которая никогда ему не надоедала.

Мо Жань до конца не понимал своих чувств к Чу Ваньнину. Он знал лишь, что иногда при виде этого человека все его нутро начинало зудеть от желания оскалить клыки и вцепиться в него, довести его до слез, а может, до безудержного хохота. Впрочем, все это было лишь несбыточной мечтой.

Однако, как только выражение обычно холодного и бесстрастного лица учителя хотя бы чуточку менялось, и притом из-за его поведения, в душе у Мо Жаня тут же поднималась настоящая буря.

– Учитель...

– М?

– Нет, ничего. Просто захотелось позвать вас.

Чу Ваньнин промолчал.

– Учитель...

– Хочешь что-то сказать – говори, нет – отцепись.

– Ха-ха-ха!

Мо Жань рассмеялся, но внезапно о чем-то вспомнил и полушутя-полусерьезно сказал:

– Я тут подумал... Мне кажется, Ся Сыни просто жутко похож на вас, учитель. Может, он ваш сын?

Пожалуй, у Чу Ваньнина той ночью слишком сильно скакало настроение. Поначалу он, как обычно, сердито отмалчивался, но последние слова Мо Жаня, сказанные с явным намерением потешиться над ним, по-настоящему его разозлили.

– Пф-ф, учитель, я ж это в шутку, вам вовсе не обязательно...

– Ты прав, – ледяным тоном произнес Чу Ваньнин. – Он мой сын.

Мо Жань смешливо прищурился:

– О-о-о, ого! Выходит, он и впрямь ваш сы... Погодите-ка! Сын?!

Юноша почувствовал себя так, будто его поразила молния. Он вытаращил глаза и открыл рот.

– Сы-сы-сы... Сын?

– Ага.

Чу Ваньнин резко повернулся к Мо Жаню лицом и с самым серьезным видом уставился на него, показывая, что все сказанное – правда.

Нынешней ночью он и так уже совершил множество глупостей, которые могли серьезно подорвать его авторитет. Раз уж Мо Жань хочет пошутить, нелишне будет подыграть ему и наврать с три короба – что угодно, только бы он не понял, что на самом деле творилось в голове у Чу Ваньнина.

Рассуждая таким образом, наставник принялся поднимать свое уроненное достоинство, твердым тоном заявив:

– Ся Сыни – мой незаконнорожденный сын. Об этом не знает даже он сам, так что сейчас этот секрет известен лишь нам с тобой. Расскажешь кому-нибудь – мигом лишу тебя твоей жалкой собачьей жизни.

Остолбеневший Мо Жань прикусил губу.

Глава 79

Учитель этого достопочтенного – гений сцены

Если бы Мо Жань не знал Чу Ваньнина как облупленного, то, глядя на его серьезное лицо, мог бы, чего доброго, и впрямь поверить этой нелепице.

Ся Сыни – сын Чу Ваньнина?

Ну и шуточки! Чу Ваньнин что, держит его за дурачка?

Впрочем, открыто ставить под сомнение слова учителя и унижать его достоинство явно не стоило, поэтому следующие несколько дней Мо Жань, подыгрывая Чу Ваньнину, время от времени устраивал сценки, восклицая что-нибудь вроде: «Великое Небо!», «Вот оно как, оказывается!» или «Не думал, что вы, учитель, такой распущенный!»

Пусть Мо Жань и не понимал, зачем Чу Ваньнин ему подыграл, но, надо сказать, участвовать в такой комедии ему было интересно.

Он продолжал дразнить учителя, и притом делал это довольно часто. Как-то раз, когда они остановились передохнуть в чайной, Мо Жань подпер щеки ладонями и, глядя на Чу Ваньнина блестящими круглыми глазами, позвал:

– Учитель, а учитель!

Чу Ваньнин сделал глоток чая янсянь^[20] поднял глаза и одарил юношу равнодушным взглядом.

– М?

– А почему вы не желаете встретиться с братцем Ся?

– Дело вовсе не в моем желании, – ответил Чу Ваньнин. – Уготованное судьбой время нашей встречи еще не пришло.

– А когда оно придет?

– Как повезет.

Мо Жань видел, с каким глубокомысленным выражением лица наставник это говорил, и у него даже ребра заболели от сдерживаемого хохота, однако пришлось изображать глубокое сочувствие.

– Как же мне жаль братца Ся!

Затем как-то раз, уже в дороге, Мо Жань отломал ветку ивы и долго баловался, стуча ею по всему, что попадалось под руку, а когда заскучал, снова принялся звать Чу Ваньнина:

– Учитель, а учитель!

– Что?

– Хочу тихонечко вас кое о чем спросить, – сказал Мо Жань, пряча улыбку. – А какая она... ваша возлюбленная? Красивая, наверное?

Чу Ваньнин поперхнулся было, но успел замаскировать это легким покашливанием.

– Сносной внешности.

– Что, и все? – изумился Мо Жань. – А я думал, что завоевать ваше сердце могла лишь несравненная красавица.

Чу Ваньнин ничего не ответил.

Натянув поводья, Мо Жань заставил своего вороного скакуна приблизиться к белому коню Чу Ваньнина и, наклонившись ближе к учителю, коварно спросил:

– А вы с ней все еще поддерживаете отношения?

– Какие отношения? – Чу Ваньнин окинул Мо Жаня угрюмым взглядом и сжал губы. – Она мертва.

Взял и парой слов безжалостно убил свою возлюбленную! Мо Жань едва не поперхнулся собственной слюной.

– У-умерла? От чего?

– Трудные роды, – отозвался Чу Ваньнин с каменным лицом.

«Ха-ха-ха!»

Если бы ситуация позволяла, Мо Жань от хохота свалился бы с лошади.

Конечно же, он не мог просто взять и оставить столь интересную тему. На другой день перед дорогой юноша намыл мешочек свежих, спелых вишен и положил его в переметную суму в расчете, что, когда Чу Ваньнину по пути захочется поесть ягод, ему волей-неволей придется перекинуться с учеником парой слов.

– Учитель, а можно узнать, кем была ваша возлюбленная? Как ее звали?

Чу Ваньнин взял сочную, сладкую вишенку и невозмутимо ее съел и лишь после этого сухо отозвался:

– Ее уже давно нет в живых. Какой тебе прок от ее имени?

Мо Жань продолжил изображать из себя образцового ученика.

– Уважаемый глава учил меня быть почтительным к старшим. Как и многих красавиц, вашу возлюбленную постигла горькая участь, и я, как ваш ученик, обязан хранить ее имя в своем сердце, дабы я мог должным образом почтить ее память в праздники Дунчжи^[21] и Цинмин^[22]

– В этом нет необходимости, – бесстрастно ответил Чу Ваньнин, жуя следующую ягоду. – Она не была обыкновенной мирянкой и никогда не любила ни обрядов, ни запаха благовоний.

Мо Жань скорчил гримасу и, мысленно закатив глаза, подумал: «Ясно как день, что он не способен придумать на ходу какие-нибудь подробности о своей возлюбленной. Фантазии хватило лишь на то, чтобы с серьезным видом заявить, будто она просто отринула мирскую суету!»

Вслух же он с улыбчивым прищуром «предположил»:

– Тогда, наверное, она тоже была совершенствующейся?

Помедлив, Чу Ваньнин белоснежными пальцами взял из мешочка еще одну ягоду и неспешно ее прожевал.

– Верно, – наконец произнес он.

Мо Жань с любопытством захлопал глазами.

– А из какой она была духовной школы?

Чу Ваньнин быстро прикинул возраст Ся Сыни, отнял его от нынешней даты, понял, что на момент «рождения мальчика» все еще жил в Линьи, и с ледяным спокойствием ответил:

– Из духовной школы Жуфэн.

– О-о-о... – Мо Жань слегка приподнял брови.

Чу Ваньнин нашел для себя весьма удобную лазейку. Дело в том, что в духовной школе Жуфэн всегда больше ценили учеников мужского пола. Конечно, девушек-учениц также обучали боевым искусствам и ни в коем случае не притесняли, однако возможности открыто проявить себя им не предоставляли, поэтому снискать себе славу за пределами школы они не могли.

Таким образом, хоть в школе Жуфэн и училось довольно много способных учениц, люди во внешнем мире знали их лишь как безликих «заклинательниц из Жуфэн», без имен и жизненных историй. Так что Чу Ваньнин мог наплести о своей возлюбленной все что душе угодно: сведения все равно нельзя было проверить.

Впрочем, и Мо Жань был не из тех, кто легко сдается. Быстро сориентировавшись, он принялся настойчиво засыпать учителя вопросами:

– А когда вы с ней познакомились? И как?

– Ну...

Чу Ваньнин не смог ничего придумать вот так с ходу. В нерешительности он взглянул в ясные блестящие глаза Мо Жаня и вдруг осознал, что, вообще-то, вовсе не обязан отвечать на его вопросы. Его губы тут же сжались в тонкую линию, и он, сердито тряхнув рукавами, строго одернул юношу:

– С чего вдруг столько вопросов о моих личных делах?

С этими словами он подхлестнул коня и в мгновение ока унесся вперед в своих развевающихся белых одеждах, оставив Мо Жаня далеко позади.

За более чем десять дней пути они посетили множество мелких духовных школ и расспросили немало торговцев оружием и духовными камнями, однако так и не обнаружили никаких зацепок.

В один из дней, после того как Чу Ваньнин, по обыкновению, сообщил Сюэ Чжэнъюну о последних новостях с помощью цветка яблони, они с Мо Жанем покинули очередной постоялый двор и отправились проверять ярмарку, которая проходила по территории, подвластной духовной школе Гуюэе.

По части изготовления лекарственных снадобий Гуюэе была первой во всей Поднебесной. Мать Сюэ Мэна, госпожа Ван, когда-то была ученицей этой духовной школы.

Гуюэе располагалась в океане, на так называемом острове Линьлин^[23] который на самом деле островом не был: духовная школа располагалась на спине гигантской черепахи Сюаньу возрастом в миллион лет. Когда-то основатель Гуюэе заключил с этой черепахой договор на крови, и с тех пор она странствовала по океанским водам с целой духовной школой на спине; а благодаря большой духовной силе Сюаньу и влажному климату у нее на спине росло множество деревьев и цветов.

Ученики Гуюэе почти не общались с людьми из внешнего мира и были окружены ореолом загадочности. Сама школа почти не имела никаких связей с материком, и лишь первого и пятнадцатого числа каждого месяца, когда Сюаньу^[24] приплывала в гавань Янчжоу, последователи других духовных школ могли подняться на ее спину, чтобы закупить всевозможных снадобий. Последователи Гуюэе, в свою очередь, получали возможность приобрести у торговцев оружие и духовные камни, а также некоторые другие вещи, которые на «острове» было не достать.

Самой знаменитой достопримечательностью острова Линьлин была вовсе не школа Гуюэе, а принадлежащая ей палата Сюаньюань – известнейший торговый дом мира совершенствующихся.

Два раза в месяц палата открывала двери для всех желающих приобрести первосортные лекарства или другие редкие ценности.

Несмотря на то что там нередко продавались вещи, которые в мире совершенствующихся были под запретом, ссориться со школой Гуюэе никому не хотелось, так что все закрывали на это глаза: все-таки именно там изготавливалась большая часть всех существующих чудодейственных снадобий. С определенной точки зрения по силе и влиянию духовная школа Гуюэе ничуть не уступала крупнейшей на тот момент школе Жуфэн.

Все больше и больше посетителей прибывало на остров Линьлин. Натянув до бровей капюшон, Чу Ваньнин тихо сказал Мо Жаню:

– Здесь слишком много лишних глаз. Надень капюшон.

В знак уважения к высоким гостям из крупных духовных школ в палате Сюаньюань были обустроены отдельные приватные ложи, сидя в которых благородные господа могли участвовать в торгах. Правда, из-за того, что в палате процветала подпольная торговля, а на этих самых торгах с молотка обычно уходили товары, добытые не совсем законным путем, заклинатели предпочитали скрывать свои лица и настоящие имена, опасаясь случайно раскрыть детали тайной сделки и подвергнуть себя смертельной опасности.

Мо Жань с Чу Ваньнином вошли внутрь трехэтажного здания палаты Сюаньюань. На первом этаже, в самом центре, возвышался большой помост в виде цветка лотоса с девятью лепестками, выложенный белым нефритом и окруженный девятислойной нерушимой защитной завесой. Именно здесь во время торгов выставляли товар.

В четыре стороны от помоста – на север, юг, запад и восток – тянулись ряды из сотен длинных палисандровых скамеек, предназначенных для обычных зрителей.

На втором этаже располагались вышеупомянутые приватные ложи. В каждой было большое окно с рамой из золотистого лавра, завешенное серебристой газовой шторой, через которую гость прекрасно видел все, что происходило снаружи, оставаясь надежно скрытым от посторонних взглядов. Стоила такая ложа, конечно, недешево: за одну стражу пришлось бы выложить девять тысяч золотых.

Чу Ваньнин, однако, очень не любил находиться в толпе незнакомых людей, поэтому без лишних раздумий достал кусочек листового золота, подаренный Сюэ Чжэнъюном, и оплатил отдельную ложу.

Все прислужники заключили с главой палаты Сюанью-ань строгий договор, который запрещал им чуть ли не под страхом смерти разглашать любые сведения, касающиеся гостей. Однако Чу Ваньнин все равно нервничал. Он потребовал приватную ложу с наилучшим расположением, попросил принести туда два чайника холодного чая «Сюэ-ди», свежих и засахаренных фруктов, пирожных и других сладостей и лишь после этого отпустил слуг.

Когда они остались вдвоем, Чу Ваньнин скинул капюшон, встал у окна и принялся разглядывать толпившихся внизу людей.

– Глава школы упомянул, что на эти торги выставят какое-то оружие под именем Гуйлай^[25].

– Гуйлай? – Мо Жань покачал головой – Никогда о таком не слышал.

– Это божественное оружие.

– Божественное? – изумленно переспросил Мо Жань. – Но ведь озеро Цзиньчэн уже...

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Но, по слухам, этот Гуйлай нашли в безымянной могиле на хребте Ваныпэнь. Наверное, у его хозяина не было потомков, которым он мог бы передать свое оружие, поэтому Гуйлай похоронили вместе с ним.

– Хм... Вот как.

Божественное оружие, однако, слушается лишь своего хозяина, который дал ему имя. После его смерти оружие еще может признать его потомков, но не чужих людей. Даже если кому-то из посторонних достанется чье-то божественное оружие, он не сможет использовать и десятитысячную долю его силы. С точки зрения Мо Жаня покупать такое оружие не имело смысла.

Догадавшись о ходе мыслей юноши, Чу Ваньнин произнес:

– Даже если божественное оружие не признает человека своим хозяином и не проявит истинную силу, оно так или иначе будет в несколько раз сильнее обыкновенного оружия. Уверен, все эти люди жадно набросятся на Гуйлай.

– А, кажется, я вас понял, учитель! – осенило Мо Жаня. – Обычным людям редко удается увидеть божественное оружие. А поскольку про Гуйлай говорят, что его нашли в чьей-то безымянной могиле, где он пролежал, возможно, много веков, каждый из покупателей, видимо, надеется оказаться дальним потомком прошлого хозяина и рассчитывает, что оно откликнется на его духовную силу! Попробовать, во всяком случае, стоит.

– Именно так.

Подумав, Мо Жань добавил:

– Но божественное оружие – большая редкость, а тут вдруг откуда-то берется чье-то бесхозное и притом выставляется на торги. Как ни посмотри, а все это слишком смахивает на очередную уловку фальшивого Гоучэня. Уверен, он собирается подложить качественную подделку и обманом заставить присутствующих проявить свою истинную духовную силу. Так он с легкостью узнает, есть ли здесь заклинатели с подходящей ему духовной сущностью.

Чу Ваньнин неторопливо прошествовал обратно к своему креслу, опустился в него, налил себе чаю и медленно опорожнил чашку.

– Неважно, – негромко произнес он, глядя на толпу внизу, – настоящее ли это божественное оружие, поддельное ли или же все это лишь спектакль, затеянный фальшивым Гоучэнем... Проверить явно будет нелишним.

Стоило затихнуть его словам, как с нижнего этажа внезапно послышался шум.

Чу Ваньнин с Мо Жанем посмотрели вниз и оба застыли, в изумлении.

Позолоченные двери палаты Сюаньюань распахнулись, и в зал чинно вошли две колонны молодых людей в развевающихся голубых одеждах и с нефритовыми венцами на головах. Во главе, даже не пытаясь скрыть свое лицо под капюшоном, шел стройный высокий молодой человек необычайной красоты.

– Е Ванси? – пораженно воскликнул Мо Жань.

Глава 80

Бывшая супруга этого достопочтенного... появилась

Вошедшим и впрямь оказался тот самый скромный и благородный юноша Е Ванси, который жил по соседству с Мо Жанем в Персиковом источнике. На нем был синий теплый плащ с подкладкой, расшитый серебряными нитями, – такие носили все последователи духовной школы Жуфэн. Волосы молодого человека были подхвачены ярко-синей лентой, а на поясе у него висел мешочек для благовоний с вышивкой в виде зверей – счастливых талисманов. Е Ванси снял свой боевой наряд, но по-прежнему выглядел очень мужественно, пожалуй, к его образу добавилась некая утонченность.

Навстречу ему вышел сам управляющий палаты Сюа-ньюань и сказал, почтительно склонив голову:

– Приветствую вас, господин бессмертный Е.

Е Ванси кивнул ему и произнес:

– Я прибыл на торги по велению моего названого отца. Пожалуйста, проводите меня наверх.

– Глава палаты ждал вас. Ложу духовной школы Жуфэн уже давно подготовили. Прошу, следуйте за мной.

Как только Е Ванси вместе с сопровождающими его учениками школы Жуфэн ушли наверх, оставшиеся в зале гости в капюшонах принялись шушукаться друг с другом.

– Представители духовной школы Жуфэн тоже будут на сегодняшних торгах?

– А кто этот господин? Я его раньше не видел...

«Если вы его никогда не видели, – подумал Мо Жань, – то на это, безусловно, есть свои причины». В то же время он сам сгорал от любопытства и неотрывно следил взглядом за удаляющейся спиной Е Ванси. Когда же молодой человек скрылся из виду, Мо Жань повернулся к Чу Ваньнину и спросил:

– Учитель, вы ведь когда-то жили в духовной школе Жуфэн, верно? Вы знаете этого господина Е?

– Не знаю. – Чу Ваньнин слегка наморщил лоб. – Но его лицо почему-то кажется мне знакомым...

Он закрыл глаза и задумался ненадолго, но в конце концов все же покачал головой.

– Не могу вспомнить.

Мо Жань почесал в затылке.

– В Персиковом источнике мы с этим господином бессмертным Е жили в одном дворе. Он весьма силен, и раз сегодня пришел на торги от имени школы Жуфэн, думаю, он занимает там довольно высокое положение. Учитель, неужели вы и впрямь с ним незнакомы?

– Под покровительством духовной школы Жуфэн находятся целых семьдесят два города, и ее последователи рассредоточены по обширной территории. Путешествий я не люблю, а идти расспрашивать о внутренних делах школы у меня не было никакого желания, так что вовсе неудивительно, что я его не знаю.

Пока они беседовали, в ложе Жуфэн на третьем этаже загорелся свет: видимо, Е Ванси с сопровождающими уже заняли свои места. Самый верхний этаж палаты Сюаньюань предназначался для гостей из крупных духовных школ, но расположенные там ложи использовались крайне редко, поэтому посетители, задрав головы, глядели на желтый огонек с крайним изумлением.

Теперь, когда представители школы Жуфэн, не скрывая лиц, почтили палату Сюаньюань своим присутствием, интерес рядовых покупателей к торгам заметно вырос. Спустя время, достаточное, чтобы гости успели выпить чашку чая, центральный помост в виде цветка лотоса внезапно засиял ярким светом, и с самого верха, с купола палаты, вниз упала широкая лента из струящегося алого шелка. По ней спустилась миловидная девочка лет одиннадцати-двенадцати, босоногая, в легкой накидке из белоснежного переливающегося газа, и проворно спрыгнула прямо на холодный белый нефрит.

– Господа бессмертные, прошу прощения за ожидание. Я – вторая глава палаты Сюаньюань, – с обворожительной улыбкой представилась девочка. – Вы прибыли к нам со всех уголков Поднебесной, и мы премного благодарны вам за доверие. Палата Сюаньюань, в свою очередь, останется верной своим принципам и предложит вам только лучшие редкости.

Обладавший неплохим слухом Мо Жань услышал, как кто-то внизу недовольно воскликнул:

– Что? Вторая глава палаты Сюаньюань – девчонка, у которой еще молоко на губах не обсохло?

– Ох, братец, ну ты и невежда. Да ты хоть знаешь, сколько этой «девчонке» лет?

– Десять? Пятнадцать? Ну уж двадцати ей точно нет, верно?

– Ха, сейчас в обморок упадешь! Ей уже больше ста! Так что лучше зови ее «почтенной бабушкой».

– Чего?! Брат Лю, да ты шутишь надо мной! Как такой малявке может быть сто лет?!

– Она ведь из духовной школы Гуюэе, которая славится своими снадобьями на всю Поднебесную. Разве для них есть что-то невозможное? Приняла какую-нибудь пилюлю вечной молодости, и всего делов.

– Ого!..

Этот восхищенный посетитель наверняка был в палате Сюаньюань впервые. После разговора с соседом он с любопытством вытянул шею и уставился на помост, взвешивая на ладони свой кошель: ему явно не терпелось увидеть, что за чудодейственные снадобья будут выставлены на торги.

Вторая глава не разочаровала. Как только она щелкнула пальцами, в сердцевине нефритового лотоса появилось небольшое отверстие, из которого вверх медленно выдвинулась небольшая платформа, по виду напоминавшая пестик. На платформе стояли пять вышитых бархатных коробочек размером примерно с ладонь; у каждой была откинута крышка, и взорам зрителей открывались блестящие, будто жемчуг, лежащие на подушечках пилюли.

Кто-то в толпе тут же со смешком закричал:

– Это же просто приворотные пилюли! Чего в них необычного?

– Вот-вот! Даже если вы не планировали начинать торги с настоящей редкости, все равно могли бы положить что-нибудь поприличнее!

Ведущую торгов отнюдь не смутили выкрики из зала. Напротив, она широко улыбнулась и звонко произнесла:

– У вас острый глаз, уважаемые господа! Это и в самом деле приворотные пилюли. Всем, однако, известно, что такие пилюли, хоть они и непросты в изготовлении, все равно не так уж редки. Однако палата Сюаньюань никогда бы не предложила своим гостям заурядную вещь.

С этими словами она взяла одну из коробочек и со щелчком закрыла ее.

Зрители сидели на разном расстоянии от помоста, но перед каждым стояло особое зеркало, усиленное духовной энергией, благодаря которому каждый покупатель мог рассмотреть выставленный на торги товар до мельчайших подробностей. В тот миг в этих зеркалах все наконец смогли разглядеть на крышке коробочки отличительный знак в форме змеи.

– Мастер Ханьлинь?! – пораженно выдохнул кто-то.

– Совершенно верно, – улыбнулась ведущая. – Каждая из приворотных пилюль в этих коробочках изготовлена старейшиной нашей духовной школы, мастером Ханьлинем. Обычная приворотная пилюля может заставить того, кто ее примет, полюбить вас без памяти, однако действовать она будет лишь полгода, и подобрать к ней противоядие не составит труда. А каждая из этих пяти пилюль... – Она подняла повыше руку с зажатой в тонких пальцах коробочкой, и ее тон стал серьезным: – Каждая будет действовать целых десять лет, и противоядия от нее не существует.

– Что?

– Великое Небо, как такое возможно?..

– Мастер Ханьлинь – страшный человек...

Ведущая подождала, пока крики возбужденной толпы немного утихнут, и, улыбнувшись, продолжила:

– Дабы отличать эти приворотные пилюли от обычных, мастер Ханьлинь назвал их «пилюлями пылкой любви». Достаточно приобрести одну, растворить в воде и дать выпить раствор вашему избраннику или избраннице. Можете быть уверены: в ближайшие десять лет он или она будет пылко любить вас и ничто не изменит его чувств.

Какая-то девушка-совершенствующаяся из толпы громко спросила:

– И от нее правда нет противоядия? А если за эти десять лет я разлюблю своего избранника? Что, он так и будет продолжать таскаться за мной?

Со всех сторон послышалось хихиканье. Ведущая вежливо улыбнулась и ответила:

– Вы совершенно правы, госпожа. Именно поэтому хочу напомнить всем присутствующим о том, что от пилюль пылкой любви не существует противоядия и чувства вашего избранника иссякнут либо по прошествии десяти лет, либо в случае его смерти. Используйте эту пилюлю лишь в том случае, если мучительно страдаете от неразделенной любви.

Как только она закончила описывать товар, начались торги. Мо Жань поглядел вниз на покупателей, которые один за другим выкрикивали ставки, понял, что большинство из них – женщины, и невольно опешил.

– Просто жуть.

– Именно. В любви, которую обрели подобным способом, нет никакого смысла.

Мо Жань обернулся на голос Чу Ваньнина, взглянул на него и со смешком сказал:

– Учитель, вам с вашей красотой следует быть крайне осторожным. Если среди покупателей есть какая-нибудь ученица с пика Сышэн, она непременно купит такую пилюлю, вернется в школу и попытается тайком бросить ее в вашу чашку с водой, чтобы влюбить в себя. Но вы ведь до сих пор в трауре по возлюбленной, вам пока рано сходиться с кем-то другим.

Чу Ваньнин нахмурился и промолчал.

Он знал, что Мо Жань смеется над ним, и хотел было вспылить, но не смог: ученик впервые в жизни назвал его красивым, и это подкупало. Так что Чу Ваньнин лишь сжал губы в тонкую линию и отвернулся, показывая, что не желает опускаться до бесед на эту тему.

– С другой стороны, если ты готов дать кому-то подобное снадобье, это означает, что ты без памяти любишь того человека и страдаешь от его безразличия, – пробормотал Мо Жань, наблюдая за торгами.

Все пять коробочек купили очень быстро. Юноша вздохнул и покачал головой.

– Мне их жаль.

Некоторое время Чу Ваньнин молча разглядывал белоснежную стену ложи, а затем спокойно заметил:

– Если бы они по-настоящему любили своих избранников и избранниц, разве стали бы давать им эти пилюли? Ты еще слишком юн, а потому просто не понимаешь некоторых вещей.

«Это я-то слишком юн?»

Мо Жань повернулся к наставнику и улыбнулся так широко, что на его щеках появились глубокие ямочки.

– Раз я не понимаю, выходит, вы, учитель, понимаете? Неужели вы желаете снова побеседовать со мной о своей возлюбленной?

– Отцепись.

– Ха-ха-ха-ха!

Пока Мо Жань хохотал, на помост выложили следующий товар.

– «Мосянлу»! – звонко объявила ведущая. – Также изготовлен мастером Ханьлинем. Одно из его новейших снадобий. Ученики школы Гуюэе уже успели опробовать это чудо-средство на себе и могут подтвердить его невероятную действенность.

– «Сянлу» означает «нектар», это я понял, – произнес какой-то в высшей степени образованный посетитель. – А «мо» – «черный»? То есть «Черный нектар»?

– Может, «мо» – «жареная лепешечка»? – предположил какой-то голодный господин. – «Нектар из жареной лепешки»? А что, звучит неплохо.

– А если «мо» значит «щупать», то получится «Нектар пощупываний», – высказался какой-то похотливый зритель.

Ресницы Чу Ваньнина дрогнули, когда он устремил взгляд на пять фарфоровых бутылочек, выставленных на подставку, и на миг задумался.

– «Мосянлу»... «Нектар зверя, пожирающего сны»!

Ведущая вовсе не намеревалась таким образом разжечь интерес публики. Заметив всеобщее недоумение, она поспешила объяснить:

– Это снадобье зовется «Мосянлу», поскольку для его изготовления используется кровь редкого зверя мо, который питается чужими сновидениями. Добавьте в чай всего каплю, выпейте – и целая неделя здорового сна вам обеспечена. Рядовым совершенствующимся «Нектар мо» вряд ли понадобится, но некоторые из тех, кто уже далеко продвинулся в духовном развитии и ощущает на себе всю тяжесть знаний, могут страдать от ночных кошмаров и недостатка сна, а это со временем может привести к острым приступам безумия. В таких случаях наилучшим решением проблемы будет «Мосянлу».

Слушая ее, Чу Ваньнин вдруг вспомнил свой недавний чересчур реальный сон. Конечно, он не был кошмаром, но Чу Ваньнин тем не менее до сих пор испытывал из-за него смутную тревогу...

Ведущая тем временем из кожи вон лезла, расхваливая товар:

– Помимо всего прочего, «Нектар мо» гармонизирует течение духовной энергии и помогает в совершенствовании.

Чу Ваньнин по-прежнему молча размышлял, не проявляя особого интереса к лоту.

– Если в вашей семье есть дети, которые ступили на путь совершенствования, нектар будет полезен и для них. Мастер Ханьлинь предположил, что «Мосянлу» может купить какой-нибудь наставник для своих маленьких учеников, поэтому изготовил нектар с пятью разными вкусами. В красной бутылочке находится нектар со вкусом личи, в желтой – со вкусом мандарина, в белой – сладкого молока, в фиолетовой – винограда, а в черной – тутовника. Каждый вид нектара обладает ярким вкусом и в сотни раз слаще обычных сладостей. Один глоток – и чудный вкус останется у вас на губах на целый день. Согласитесь, превосходное ощущение.

Едва она успела договорить, как из окна ложи на втором этаже выпала серебряная табличка.

Ложи на втором и третьем этажах находились слишком далеко от помоста, и выкрикивать оттуда ставки было неудобно, поэтому гости записывали их на серебряных табличках, которые затем бросали вниз, чтобы таблички, благодаря наложенному на них заклинанию, приплыли по воздуху точно в руки ведущей.

Поймав табличку, ведущая коротко взглянула на нее и на миг потеряла дар речи.

В тот же миг невозмутимый Чу Ваньнин отложил в сторону кисть и сделал глоток из чашки. Мо Жань искоса взглянул на него и невольно усмехнулся уголком рта.

С первого этажа донесся звонкий голос ведущей:

– Гость из Небесной ложи на втором этаже предлагает пятьсот тысяч золотых. Кто больше?

В зале поднялся жуткий гвалт.

Бесспорно, «Нектар мо» был неплохим снадобьем, однако явно не таким желанным, как, например, пилюли пылкой любви. Все пять коробочек с теми пилюлями были выкуплены всего за триста тысяч, а тут объявился желающий выложить за пять бутылочек все пятьсот! Ставка была неоправданно высока.

– Наверное, богатенькие родители решили купить их для своего сынка, – прошептал кто-то.

– Само собой, их покупают для юного совершенствующегося из обеспеченной семьи.

Какой-то заклинатель из толпы, явно испытавший на себе всю тяжесть приступов безумия, с ожесточением заявил:

– Заверните мне все пять, даю пятьсот пятьдесят тысяч.

– Пятьсот пятьдесят тысяч! Кто боль...

Ведущая не успела договорить – в руки ей прыгнула другая серебряная табличка, отправленная все из той же Небесной ложи на втором этаже. Она взглянула на табличку, и ее глаза невольно расширились от изумления.

– Прошу прощения, господа бессмертные, ранее я неверно поняла гостя из Небесной ложи. Господин со второго этажа имел в виду, что готов заплатить пятьсот тысяч за одну бутылочку нектара, а за все пять – два миллиона пятьсот тысяч золотых...

После такого только полный идиот стал бы перебивать ставку Чу Ваньнина. Когда слуги принесли в их ложу пять бутылочек «Нектара мо», Мо Жань понял, что ему сейчас станет плохо.

Два с половиной миллиона...

Чу Ваньнин готов столько потратить на сладкое?..

Поймав на себе ошеломленный взгляд Мо Жаня, Чу Ваньнин равнодушным тоном поинтересовался:

– В чем дело?

– Ха-ха-ха, да нет, ничего. Просто не ожидал, что вам понравится подобная вещь.

– Как мне могло понравиться детское лекарство? – спокойно возразил Чу Ваньнин. – Я купил его для Ся Сыни.

Мо Жань растерял все слова.

«Все продолжаешь ломать комедию? Хорошо, – подумал наморщивший лоб юноша, – посмотрим, сколько еще ты сможешь прикидываться!»

Новые товары один за другим появлялись на помосте, однако редкие сокровища и чудодейственные снадобья для Мо Жаня с Чу Ваньнином не представляли никакого интереса. Они коротали время за чаем и ожидали появления божественного оружия Гуйлай.

Мо Жань в черном одеянии, выгодно подчеркивающем его стройный стан, широкие плечи и длинные ноги, стоял, опираясь локтями на подоконник, и наблюдал за суматохой внизу. В какой-то миг он поднял голову и устремил взгляд на ложу духовной школы Жуфэн.

– Кстати, учитель, а как дядя уладил все вопросы с Персиковым источником? Вы мне так ничего и не рассказали.

– Не сказать чтобы прямо «уладил». Поскольку мы не хотим спугнуть нашего противника, предавать это дело огласке ни в коем случае нельзя. Так что уважаемый глава, узнав правду, не стал особенно распространяться о произошедшем. Он просто взял и рассорился с юйминь, после чего забрал Ши Мэя с Сюэ Мэном обратно на пик Сышэн. Правда, он так расшумелся, что ситуация привлекла внимание учеников из других духовных школ, и некоторые из них тоже покинули Персиковый источник, усомнившись в благонадежности этого места. Видимо, в их числе был и Е Ванси. – Чу Ваньнин дожевал османтусовое пирожное и потянулся за следующим. – О тебе же глава сказал всем, что после стольких злоключений ты был вынужден уйти в затвор на пике Сышэн для восстановления сил. Эта хитрость поможет на какое-то время скрыть твое местонахождение.

Мо Жань поскреб затылок.

– Бедный дядя, сколько забот...

Его бормотание потонуло в громком покашливании ведущей, усиленном заклинанием, после чего по всей палате Сюаньюань разлился ее голосок, мелодичный, будто звон осколков куньлуньского нефрита:

– Следующий товар – крайне редкое сокровище высочайшего качества, достойное войти в первую десятку диковин иллюстрированного каталога нашей палаты за последние три года.

Над рядами посетителей повисла мертвая тишина.

А затем зал вдруг взорвался гомоном, словно раскаленная сковорода, на которую плеснули ложку воды. Глаза людей загорелись от любопытства, и все принялись громко переговариваться.

Что же это было за сокровище, раз его занесли в список десяти лучших товаров палаты Сюаньюань за три года? Для большинства не то что купить – хотя бы увидеть подобный предмет собственными глазами уже было величайшей удачей. Покупатели распалялись все сильнее; воздух вибрировал от сильного напряжения – казалось, он стал осязаемым.

Сидевшие вокруг помоста люди в возбуждении вытянули шеи, гости в ложах на втором этаже откинули занавеси; взгляды всех присутствующих устремились к «цветку лотоса».

– Сейчас вылезет божественное оружие Гуйлай? – тихо спросил Мо Жань.

Чу Ваньнин ничего не ответил.

В центре помоста вновь появилось отверстие. По залу эхом разнесся звонкий голос ведущей:

– Внимание, господа! Великолепная демоница-бабочка!

– Что? – Пораженный Мо Жань вцепился пальцами в оконную раму. – Не божественное оружие?!

Чу Ваньнин тоже не ожидал подобного. Молниеносно вскочив с кресла, он подошел к Мо Жаню и вместе с ним посмотрел вниз. Из центра нефритового помоста вверх медленно поднималось каменное ложе, опоясанное восемью цепями толщиной с запястье. Цепи сковывали барахтающееся живое существо, скрытое от взглядов зрителей плотным слоем войлока.

Впрочем, то, что «товар» пока скрывали от зрителей, никак не повлияло на бурлящую возбуждением атмосферу торгов.

Людям необязательно было видеть демоницу-бабочку: они и так знали, как выглядело то, что скрывалось под войлоком.

Легенды гласили, что во времена первозданного хаоса, когда земля еще не отделилась от неба, демоны и люди жили бок о бок на большом материке. В ту эпоху существовало племя демонов с сутью бабочек, которые не были особенно сильны, однако в их телах был заключен огромный объем духовной энергии. Поедание плоти «бабочки» или совокупление с ней могло помочь ощутимо продвинуться в совершенствовании: даже те, у кого изначально не было духовного корня, могли в один миг заложить основу для взращивания ядра, а те, у кого он был, сразу переходили на ступень старейшины. По этой причине после победы над демонами племя «бабочек» было почти полностью истреблено: их либо ловили и силой совокуплялись с ними, либо убивали, чтобы съесть их плоть и выпить кровь.

В нынешнем мире уже давно не осталось истинных, чистокровных демонов-бабочек, но среди множества населявших Поднебесную людей все еще попадались их далекие потомки. От плоти большинства из них не было никакого проку, и они ничем не отличались от обычных совершенствующихся, однако у некоторых она, даже не будучи такой же действенной, как у их далеких предков из эпохи первозданного хаоса, все же обладала достаточным количеством энергии, чтобы заметно усилить способности того, кто ее съест.

Вот кого именовали демонами-бабочками, и за этим названием скрывалось лишь два значения: «любовники», навсегда прикованные к хозяйской постели, либо «еда», которую подавали на стол. Все зависело исключительно от предпочтений владельца.

В мире совершенствующихся потомков демонов-бабочек не держали за людей. Пусть они ничем особенно не отличались, люди, для которых важнее всего было потворствовать собственным желаниям, считали их не более чем товаром. Какой бы негуманной ни была торговля демонами-бабочками, закон ее не запрещал.

Кривились лишь честные и совестливые люди вроде Чу Ваньнина.

– Эта демоница-бабочка не является собственностью духовной школы Гуюэе, палата Сюаньюань выполняет роль посредника. А потому после заключения сделки мы возьмем комиссионный сбор в размере трех десятых частей от общей суммы. Прошу господ бессмертных учесть это при объявлении ставок и соизмерять свои возможности.

Договорив, ведущая звонко щелкнула пальцами, и войлочное покрывало соскользнуло с ложа.

На мгновение палата затихла.

Присутствующие с такой сосредоточенностью вглядывались в изгибы скованного цепями тела, что из любого уголка огромного зала можно было услышать чье-то дыхание или сердцебиение.

На каменном ложе лежала стройная молодая девушка с кожей белее снега и длинными шелковистыми волосами, в беспорядке разметавшимися по плечам. Ее наготу прикрывала лишь накидка из полупрозрачной газовой ткани. Округлое, налитое тело девушки под газовой вуалью сотрясала легкая дрожь, и от ее глянцевой кожи, блестевшей, словно свежевыпавший снег или смоченный водой кусок белого нефрита, в свете свечей исходило необычное мягкое сияние.

Она продолжала из последних сил барахтаться на своем ложе, и восемь толстых цепей, крепко сковывавших ее хрупкую фигурку, позвякивали в такт ее движениям. Любой повидавший на своем веку немало самых разных женщин без колебаний признал бы, что эта девушка была редкой красавицей.

– Товар высшего сорта: совсем юный демон-бабочка женского пола, – с обворожительной улыбкой объявила ведущая.

Затем она подошла ближе и отстегнула одну из цепей. Прежде чем девушка успела дернуться, ведущая молниеносно сцапала ее запястье и вздернула вверх.

– Мастер Ханьлинь лично нанес на ее руку «гекконову киноварь»^[26]. Прошу всех присутствующих убедиться: эта девушка – девственница.

Изо рта девушки, завязанного белоснежной лентой, вырывались жалобные всхлипы, но невозможно было разобрать ни одного слова. По ее щекам одна за другой бежали крупные золотистые слезы, что лишний раз доказывало родственную связь этой девушки с настоящими демонами-бабочками.

Кто-то шумно дышал, кто-то жадно сглатывал слюну. В те мгновения казалось, будто в палате Сюаньюань сидят не благородные совершенствующиеся, а стая изголодавшихся волков, раззявивших слюнявые пасти и пожирающих глазами свою добычу.

Раздался громкий треск. Чу Ваньнин перевел холодный взгляд на бледного Мо Жаня и увидел, как тот сжимает в пальцах обломок деревянной рамы.

– В чем дело?

– Ни... ни в чем.

Мо Жань глубоко вдохнул и усилием воли заставил себя успокоиться, после чего повернулся к Чу Ваньнину и покачал головой.

– Я лишь подумал, что торговать людьми... это просто отвратительно.

Так и не сказав учителю правды, он вновь взглянул краем глаза на распростертое тело девушки.

В прошлой жизни, после того как Мо Жань провозгласил себя императором, он взял в жены первую красавицу мира совершенствующихся, и ею была именно эта девушка.

Сун Цютун!

Глава 81

Бугуй этого достопочтенного

В то же самое время в ложе духовной школы Жуфэн на третьем этаже стройный и изящный Е Ванси, стоя возле резных перил с узором в виде тунговых цветов, тоже нахмурился и недовольно сжал губы.

– Молодой господин Е, старейшина Сюй велел нам купить Гуйлай, и, если вы правда собираетесь соперничать с другими за эту демоницу-бабочку, боюсь, нам не хватит средств на божественное оружие...

– Ничего страшного, я заплачу из своих.

Видя решимость Е Ванси, его товарищи украдкой переглянулись и больше не проронили ни слова.

Вторая глава палаты Сюаньюань тем временем громко объявила:

– Начальная ставка за демоницу-бабочку составляет десять миллионов золотых. Господа бессмертные, кто-нибудь желает предложить больше?

– Одиннадцать миллионов!

– Двенадцать!

Шум на первом этаже становился все громче, ставки росли с невероятной скоростью.

– Девятнадцать миллионов!

– Даю двадцать пять миллионов!

После резкого повышения ставки сразу на шесть миллионов многие заклинатели поняли, что дальнейшая борьба им не по карману, и, качая головой, уселись обратно на свои места. Тем временем из лож на втором этаже вылетело несколько серебряных табличек и одна за другой подплыли по воздуху к ведущей. Та проворно поймала их и уложила в руке веером, после чего развернула к себе, чтобы прочитать ставки.

– Самую высокую цену на данный момент... – отчетливо проговорила она, – предложил гость из Северной ложи, и она составляет тридцать пять миллионов.

– Тридцать пять?!

Все в зале ахнули и разом задрали головы, глядя на окно Северной ложи второго этажа, но свет внутри горел слишком тускло, и сквозь колышущуюся серебристую занавесь было не разглядеть, кто там сидел.

– Да за тридцать пять миллионов золотых вполне можно купить себе дворец в обители бессмертных!

– Кто-то готов столько выложить за какую-то демоницу? Это безумие...

– Раз такой богатый, значит, наверняка принадлежит к одной из десяти крупнейших духовных школ. Интересно, к какой именно?

Когда сидевший с закрытыми глазами Чу Ваньнин услышал последнюю ставку, он спросил у Мо Жаня:

– У тебя при себе есть достаточная сумма?

– Нет!

Мо Жань, не ожидавший увидеть здесь Сун Цютун, пережил сильное душевное потрясение и пришел в себя лишь после того, как к нему обратился наставник.

– А что вы собираетесь делать? – настороженно спросил юноша.

– Купить ее.

Мо Жань выпучил глаза и замахал руками.

– Не надо, не надо ее покупать! Эта женщина будет нам обузой! Куда мы ее денем? К тому же, когда снова отправимся в путь, придется покупать для нее еще одну лошадь и вдобавок платить еще за одну комнату на постоялом дворе. Не надо, учитель.

– Кто сказал, что мы возьмем ее с собой? После того как выкупим, отпустим ее на свободу, и все. – Чу Ваньнин открыл глаза и с бесстрастным лицом протянул руку. – Доставай деньги.

Но Мо Жань крепко сжал в руке кошель и воскликнул:

– У... у меня нет столько!

– Когда вернемся, я тебе все отдам.

– Но это деньги на покупку божественного оружия!

– У тебя же уже есть Цзяньгуй, зачем тебе еще одно божественное оружие? Давай их сюда!

У Мо Жаня голова шла кругом. Когда он в прошлой жизни впервые встретил Сун Цютун, она уже была ученицей духовной школы Жуфэн. Мо Жань тогда как раз уничтожил целый город. Но когда он увидел, как сильно она внешне была похожа на Ши Мэя, его сердце дрогнуло, и он пощадил ее. Позднее он обнаружил, что она была покорной и смышленой, сильно напоминала Ши Мэя и своим кротким нравом, а потому в конце концов он сделал ее своей императрицей.

Однако этот поступок был в числе тех, о которых Мо Жань впоследствии больше всего жалел.

Разве мог он согласиться, чтобы Чу Ваньнин, этот суровый с виду, но добрый в душе человек, выкупил эту девушку? Какие там сорок миллионов – она и четырех медяков не стоила.

Впрочем, он бы не стал забирать Сун Цютун, даже если бы ему эти сорок миллионов за нее приплатили!

Пока Мо Жань с Чу Ваньнином упрямо спорили, с третьего этажа внезапно спустилась новая табличка, на этот раз золотая.

«Заключительная табличка»!

Подобная золотая табличка означала на торгах в палате Сюаньюань самую высокую ставку. На ней не нужно было ничего писать: она сама по себе означала ставку в пятьдесят миллионов. Как только кто-то из гостей предлагал такую цену, остальные обычно уже не могли предложить больше, потому табличка и называлась заключительной.

Все зрители сперва остолбенели, а затем разразились криками:

– Школа Жуфэн!

– Гость из школы Жуфэн показал «заключительную табличку»!

Чу Ваньнин мигом позабыл о кошеле, в который Мо Жань вцепился мертвой хваткой, и повернул голову, выглянув в зал. С места, где он стоял, было отлично видно окно ложи на третьем этаже. Е Ванси, не считавший нужным ничего скрывать, давно откинул в сторону серебристую занавесь и теперь стоял у резных перил, заложив руки за спину.

Его красивое, с правильными чертами лицо не отражало никаких чувств. Он словно бы с сожалением взглянул вниз, на возбужденную толпу, а потом повернулся и отошел вглубь ложи.

Мо Жань вздохнул с облегчением и сказал Чу Ваньнину:

– Вы можете быть спокойны, учитель. В Персиковом источнике мы с молодым господином Е жили по соседству, и я знаю его как доброго и порядочного человека. Он не причинит демонице-бабочке зла.

Тем временем в ложе духовной школы Жуфэн Е Ванси присел за стол, застеленный атласной скатертью с золотой и серебряной вышивкой, и налил себе чашку ароматного чая. Когда чашка опустела, кто-то вдруг постучал в дверь.

– Войдите, – мягко и вежливо произнес Е Ванси.

– Господин бессмертный Е, я привела к вам демоницу-бабочку. Прошу вас, взгляните.

– Благодарю за труд. Вы можете идти.

Прислужница палаты Сюаньюань удалилась, и какое-то время в ложе было совсем тихо. Демоница-бабочка стояла на коленях, связанная заклинанием по рукам и ногам. Она дрожала от страха, и взгляд ее прекрасных, покрасневших от слез глаз, в которых читался ужас, не мог не взволновать сердце мужчины.

Однако в чистых глазах смотревшего на девушку Е Ванси не мелькнуло ни единой неблагонравной мысли. Он вскинул руку и одним взмахом убрал все сковывающие заклинания.

– На полу холодно. Вы многого натерпелись, милая девушка. Прошу, присядьте и выпейте чаю.

Демоница-бабочка, дрожа, лишь глядела на него своими широко раскрытыми, блестящими, будто стеклянными глазами. Она так и сидела на полу, сжавшись в комок, боясь издать хоть какой-нибудь звук или пошевелиться.

Е Ванси вздохнул. Знаком попросив у своих приближенных плащ, он подошел и протянул его девушке.

– Прошу, милая девушка, не тревожьтесь. Я, недостойный Е, выкупил вас не для того, чтобы продвинуться в совершенствовании. Для начала наденьте это. Мы сможем обсудить все позже.

– Вы... Вы...

Видя, что девушка не собирается двигаться с места, а по-прежнему сидит, запрокинув голову, и жалобно смотрит на него, Е Ванси с горькой усмешкой покачал головой и опустился на одно колено, оказавшись с ней вровень.

– Меня зовут Е Ванси. А вас, уважаемая?

– Моя... моя фамилия Сун. – Девушка нерешительно взглянула на него, и в глубине ее взгляда мелькнула неясная обида. – Эту недостойную зовут Сун Цютун, и она благодарит молодого господина Е...

Этажом ниже Мо Жань погрузился в раздумья о Сун Цютун. В прошлой жизни, когда он ее встретил, она уже была ученицей духовной школы Жуфэн. Судя по всему, тогда Е Ванси точно так же выкупил ее на торгах в палате Сюаньюань, как сейчас.

К демонице-бабочке никогда бы не стали относиться как к человеку. Другое дело, если ее примут в крупную духовную школу и она станет ученицей.

Мо Жань не понимал поступка Е Ванси, но знал, что он человек в высшей степени честный и справедливый. Кроме того, в прошлой жизни Е Ванси был сильнейшим воином во всей Поднебесной после Чу Ваньнина. Когда Мо Жань уничтожал один за другим семьдесят два города, бывших под покровительством школы Жуфэн, ему пришлось сойтись с этим человеком в бою, и он навсегда запомнил его благородную осанку и бурный натиск атак.

Шестьдесят пять городов из семидесяти двух Мо Жань взял без малейшего труда. Охранявшие их прославленные заклинатели духовной школы Жуфэн с длинными многословными титулами в его глазах были не более чем надоедливыми сорняками.

Один лишь Е Ванси, один-единственный Е Ванси ни в какую не уступал Мо Жаню свои семь городов. Даже когда последний из городов все-таки пал, а этот человек, весь в крови, стоял на коленях среди гор трупов, его взгляд оставался чист и ясен, а убеждения тверды и нерушимы.

Тогда глава духовной школы Жуфэн, господин Наньгун, уже сбежал, а все остальные истово отвешивали Мо Жаню земные поклоны, умоляя простить их и пощадить.

Один Е Ванси, нахмурив длинные брови, сидел с закрытыми глазами, отстраненный и несгибаемый.

Мо Жань помнил, что перед тем, как убить его, намеренно спросил:

– Сдаешься?

– Никогда.

Мо Жань усмехнулся. Сидя на позолоченном кресле главы школы Жуфэн, он поднял трепещущие ресницы и обвел взглядом толпу внизу. Что там заурядные ученики – даже почтенные градоначальники и старейшины ползали перед ним в грязи, дрожа от страха.

В свинцово-серых небесах над развевающимися кровавыми знаменами, крича, кружили галки. Мо Жань поднял руку и сказал:

– Убейте-ка их всех.

Перед смертью Е Ванси произнес:

– В семидесяти городах блистательной школы Жуфэн не оказалось ни одного мужчины.

Кровь хлынула рекой, и брызги, казалось, запятнали даже небеса.

Мо Жань меж тем сжал в объятиях красавицу Сун Цютун. Бледная как смерть, девушка глядела на разворачивающуюся перед глазами картину, достойную самой преисподней, и ее нежное гибкое тело бил озноб.

– Хорошая девочка, не бойся, не бойся. Отныне ты будешь с этим достопочтенным, – с улыбкой произнес Мо Жань, погладив ее по волосам. – Давай-ка, скажи еще раз: как тебя зовут и что ты делала в школе Жуфэн? Ты уже говорила, но я, признаться, не запомнил.

– Эту недостойную... зовут Сун Цютун, – сбивчиво ответила она. – Раньше... раньше я была... служанкой ученика Е Ванси...

Служанкой ученика Е Ванси.

Вот что она тогда сказала Мо Жаню.

Однако он так и не узнал ни о том, что она была демоницей-бабочкой, ни о том, зачем она стала ученицей в духовной школе Жуфэн, ни о том, как она превратилась в служанку Е Ванси. Лишь теперь растерянный Мо Жань понял, что Е Ванси пришлось выложить кругленькую сумму, чтобы спасти ее от этих звероподобных людей.

Лишь некоторым, однако, было известно, что Е Ванси проиграл Мо Жаню исключительно из-за предательства Сун Цютун.

Подумав об этом, Мо Жань невольно нахмурился, и его отвращение к этой девушке усилилось во сто крат. Должно быть, он сам в то время был одержим безумным духом, раз решил, что она обладает кротким и послушным нравом.

Поток мыслей юноши прервала ведущая, которая продолжала неутомимо вещать:

– Последним товаром нынешних торгов станет божественное оружие без хозяина. Оно также не принадлежит духовной школе Гуюэе, поэтому палата Сюньюань возьмет со сделки причитающуюся ей часть.

Перед любыми торгами всегда ходили слухи о том, какое именно сокровище будет выставлено последним, поэтому на новое объявление ведущей заклинатели в зале, пусть и ждали этого товара с нетерпением, откликнулись куда как холоднее, чем на демоницу-бабочку.

В середине нефритового помоста в виде цветка лотоса вновь появилось отверстие, и изнутри медленно выдвинулась подставка, на которой лежал узкий и длинный футляр из серебристого атласа, покрытый искусно вышитыми изображениями солнца, луны, гор и рек.

Человек понимающий с первого взгляда узнал бы в переплетениях золотых нитей руку вышивальщиц из терема Сяньюнь, самой знаменитой мастерской Гусу^[27]. Один этот футляр стоил целое состояние.

– Это божественное оружие обнаружили в безымянной могиле на горе Цзюныпань. Его предыдущий владелец давно скончался, и палата Сюаньюань может подтвердить, что после его смерти оружие ни разу не признавало нового хозяина. – Ведущая помедлила, а затем продолжила: – Как известно, на божественном оружии всегда выгравировано его имя. Однако хозяин этого оружия скончался так давно, что надпись почти стерлась. Единственное, что еще можно различить, – иероглиф «гуй».

– Сколько же болтовни, – пробурчал кто-то. – Может, уже откроете футляр?

– Ой, ладно тебе. Давно пора привыкнуть, что здесь всегда так: сперва долго ездят по ушам и лишь потом дают взглянуть на товар.

– Вот-вот, именно так.

Мо Жаню этот разговор показался забавным. Он обернулся к Чу Ваньнину, собираясь поделиться с ним весельем, но внезапно увидел, что его учитель сидит нахмурившись, лицо его побледнело, а длинные и белые, будто нефритовые, пальцы сжимают виски. Мо Жань перепугался и поспешил спросить:

– Учитель, что с вами?

– Мне... стало нехорошо.

– Отчего это вдруг? Вы опять простудились? – Мо Жань приблизился и потрогал его лоб. – Совсем не горячий.

Чу Ваньнин молча покачал головой. Выглядел он крайне болезненно.

Мо Жань понятия не имел, как ему следует поступить, и сказал что пришло в голову:

– Давайте я налью вам чаю.

Он наполнил чашку горячим чаем, а потом, подумав, добавил туда немного «Нектара мо», который они недавно приобрели.

Мастер Ханьлинь не зря славился на всю Поднебесную своими снадобьями: стоило Чу Ваньнину выпить чая с подмешанным «Нектаром мо», как ему и впрямь тут же стало лучше. По крайней мере, теперь он выглядел намного здоровее и нашел силы снова поднять голову, чтобы посмотреть на происходящее внизу. Мо Жань тем временем забрал у него чашку и снова ее наполнил.

– Палата Сюаньюань не смогла выяснить полное имя этого божественного оружия, но, поскольку на нем сохранился иероглиф «гуй», который значит «возвращаться», и оно по воле случая вернулось в наш мир, мы решили на первое время дать ему имя Гуйлай, «возвратившийся».

Тут какой-то нетерпеливый гость не выдержал и крикнул:

– Глава, довольно распинаться, вы уже достаточно подогрели наш интерес! Скорее откройте футляр и дайте нам взглянуть на эту диковинку!

Вторая глава едва заметно улыбнулась:

– Прошу, не спешите, господин бессмертный. Согласно законам мира совершенствующихся, после смерти предыдущего владельца божественное оружие может признать хозяином его кровного родственника или потомка. Гуйлай был обнаружен в безымянной могиле, и нам не удалось установить, кто именно был его прежним хозяином. Однако после того, как футляр будет открыт, каждый из уважаемых гостей сможет высвободить свою духовную силу и коснуться божественного оружия. Если оно откликнется на чей-то призыв, значит, тот человек связан с его предыдущим владельцем кровным родством. В этом случае в торгах не будет необходимости: мы сразу же вручим Гуйлай этому гостю.

– Ха-ха-ха, да разве возможно столь удачное совпадение?

Почти все присутствующие в зале заклинатели покатились со смеху.

– Верно, это почти невозможно.

– Но попробовать все же стоит. Хоть счастья попытаем.

Ведущая, сияя с помоста широкой улыбкой, обвела взглядом толпу внизу и звонко произнесла:

– Совершенно верно, попробовать всегда стоит. Внимание, господа бессмертные: футляр вот-вот откроется.

Стоило ей щелкнуть пальцами, как на лотосовый помост вскочила пара учениц Гуюэе, миловидных девушек лет пятнадцати-шестнадцати с изящными хрустальными ключами в руках. Затем они подняли вышитый футляр своими тонкими, будто побеги молодого лука, нежными ручками и осторожно вставили ключи в замочные скважины на крышке.

Замок пару раз щелкнул и открылся.

Наблюдая за этой сценой, Мо Жань почему-то вспомнил тот миг на озере Цзиньчэн, когда он получил Цзяньгуй. Тогда ему ясно было сказано: «Во всем мире существует лишь один человек, который может открыть „Чансянсы“. Этим человеком является тот, кто чрезвычайно важен для тебя. Ваши с ним судьбы должны быть глубоко и неразрывно связаны». Однако он так и не понял, почему парчовый ларец открылся в руках Чу Ваньнина.

Все присутствующие затаили дыхание, и множество пар скрытых под капюшонами глаз сосредоточенно вгляделись в узкий футляр. Расшитая золотом и серебром крышка медленно отъехала в сторону. В воздухе повисло тугое, будто натянутая тетива, напряжение. Несмотря на то что в зале палаты сидели тысячи человек, повисла такая тишина, что, казалось, упади волосок – и то будет слышно.

Каждый из собравшихся неотрывно глядел на показавшийся из-под крышки древний меч: кто-то – алчно, кто-то – с любопытством, а кто-то – с восхищением...

И лишь Мо Жань, бросив взгляд на оружие, вдруг побледнел как полотно и в изумлении широко распахнул глаза.

За свои две жизни он успел подержать в руках два божественных оружия и сойтись в схватке как минимум с десятью владельцами подобных вещей. Мо Жань был уверен, что оружие, выставленное на торги в палате Сюаньюань в тот день, ничем не сможет его привлечь.

Но он ошибался.

– Божественное оружие Гуйлай! – разорвал тишину звонкий голос ведущей. – Модао длиной в четыре чи и шириной три цуня. Ножны отсутствуют. Лезвие черное и совсем не отражает свет.

У Мо Жаня задрожали пальцы. Имя, вертевшееся у него на языке, наконец вырвалось наружу:

– Бутуй...

«Без возврата»...

– Мо Жань, почему, получив божественное оружие, ты не хочешь дать ему имя и просишь меня запечатать его сознание?

– Отвечаю учителю: имя можно выбрать лишь однажды, а ваш ученик чересчур невежественен. Боюсь, что дам ему некрасивое или неудачное имя.

– А-Жань, почему ты до сих пор не придумал своему модао имя? Не можем же мы вечно звать его просто «меч».

– Ничего страшного, пусть пока так, мне нужно еще подумать. Божественное оружие все-таки. Я хочу придумать ему лучшее имя на свете, такое, какого он достоин, ха-ха-ха.

А потом Ши Мэй погиб.

Тогда Мо Жань попросил Чу Ваньнина снять печать, потому что хотел дать своему мечу имя Минцзин.

Чу Ваньнин, однако, сказал, что сражение с армией демонов серьезно подорвало его силы и он не способен даже снять наложенное на меч заклинание. Так вопрос с именем божественного оружия был вновь отложен.

Впоследствии Мо Жань окончательно порвал все связи с Чу Ваньнином и не желал больше ни о чем его просить, поэтому долгие годы его модао, до рукояти напоенный кровью, оставался безымянным. Впрочем, это было уже неважно. В Поднебесной не осталось ни одного человека, который бы не знал Мо Вэйюя и его клинок, жадно пьющий кровь невинно убиенных, – клинок, который все звали Сюлодао, «меч асуры».

В конце концов Чу Ваньнин тоже погиб.

А вместе с ним исчезла и печать, из-за которой модао больше десяти лет оставался безымянным.

В тот вечер Мо Жань напился вина «Лихуабай». Он сидел, поглаживая пальцами холодное лезвие, и не мог понять, радостно ему или грустно.

Он щелкнул пальцем по лезвию и прислушался к его жизнерадостному звону. Ту ночь Мо Жань провел на крыше павильона Ушань, где он лежал под ветвями красной яблони, не чувствуя холода, и радостно смеялся, но радость его была сродни помешательству.

Он не помнил, лил ли слезы той ночью. Однако утром, проснувшись, Мо Жань обнаружил на клинке доселе безымянного модао свежую гравировку из двух иероглифов – Бугуй.

«Вы ушли бесследно, без возврата».

И больше не вернетесь.

Но откуда этот демонический клинок, который некогда прошел вместе с ним сотни битв, вдруг взялся в его новой жизни, на торгах в палате Сюаньюань?!

Не успел Мо Жань задуматься об этом, как тысячи заклинателей разом стали высвобождать духовную силу, стараясь опередить остальных и первыми попытаться призвать Бугуй.

Мо Жань спокойно наблюдал за ними, прекрасно понимая, что они зря тратят силы. Поскольку это и впрямь был Бугуй, а он, Мо Жань, тоже присутствовал в этом мире, никто, кроме него, не мог отдавать приказы этому модао.

Имеет ли появление его меча какое-то отношение к тому мерзавцу, что до сих пор прячется в тени? Если да, то это означает лишь одно: он прекрасно осведомлен о том, что Чу Ваньнин с Мо Жанем его ищут. В таком случае его целью было вовсе не заставить заклинателей высвободить свою духовную силу, чтобы среди них найти духовное воплощение элемента, а нечто другое.

Да что же ему, в конце концов, нужно?!

И вообще, настоящий ли этот Бугуй? А может, это просто приманка, очередная подделка, как те, что они видели на озере Цзиньчэн?

Поглощенный этими тревожными мыслями, Мо Жань тоже стал потихоньку высвобождать духовную силу.

Если Бугуй настоящий, то он непременно откликнется на его зов. Нужно, однако, чтобы отклик был очень слабым, иначе кто-нибудь непременно заметит настоящего хозяина меча...

Однако как только Мо Жань выпустил совсем тоненькую струйку, сзади внезапно послышался тихий стон.

– Учитель?!

Обернувшись, Мо Жань увидел на полу у стола лежащего ничком Чу Ваньнина в разметавшихся белых одеждах. Его красивое лицо побледнело так, что даже свежевыпавший снег рядом с ним выглядел бы желтым. Его брови страдальчески сошлись на переносице, губы позеленели, а глаза был плотно зажмурены. Казалось, его вдруг сразил приступ какого-то застарелого недуга, из-за которого он именно в этот самый миг внезапно потерял сознание.

Мо Жань такого не ожидал. Перепугавшись, он тут же обратно втянул в себя духовную силу, которой собирался призвать Бугуй, и ринулся к Чу Ваньнину. Приподнял его и воскликнул:

– Учитель, что с вами?!

Глава 82

Этот достопочтенный не может поверить своим ушам

В это время на острове Линьлин в дверях постоялого двора «Нинсян» стояла, привалившись к косяку, разряженная в пух и прах стройная красивая хозяйка с позвякивающими на белоснежных запястьях жемчужными браслетами и лузгала тыквенные семечки.

Всякий раз, когда в палате Сюаньюань проходили торги, именно на ее постоялом дворе было больше всего постояльцев. Во-первых, она была красива, а во-вторых, весьма умна и умела угодить своим гостям: ее прекрасные глаза мигом прочитывали на лицах постояльцев их невысказанные желания.

Перевалило за полдень, солнце висело высоко в небе. Хозяйка сплюнула шелуху и прикинула, что торги закончатся примерно стражу спустя, а так как цены на жилье на острове Линьлин кусаются, обычно все заклинатели по окончании торгов торопятся уехать, – значит, за сегодня ей много не заработать. Впрочем, это ее не особенно заботило: бравые воины господа бессмертные никогда не уедут не отобедав, так что какую-никакую выгоду извлечь все же удастся.

Стряхнув с подола юбки шелуху, хозяйка обернулась и крикнула одному из работников:

– Эрфу, протри-ка еще разок столы в главном зале, а потом поставь на каждый по тарелке и насыпь в них жареных семечек из корзинки. Пора готовиться к приходу вечерних посетителей.

– Слушаюсь, хозяйка, уже иду.

Довольный работник тут же убежал трудиться.

Хозяйка удовлетворенно улыбнулась. Она вдоволь погрелась на солнышке, полузгала семечки и уже собралась вернуться на постоялый двор к работе, как вдруг увидела вдалеке, в самом конце дороги, странное черно-белое пятно, которое стремительно приближалось. Вскоре хозяйка смогла разглядеть, что это был красивый молодой заклинатель в черном, несший на руках человека. Не прошло и пары мгновений, как этот юноша вломился на ее постоялый двор и с порога закричал:

– Комнату, комнату, комнату, скорее!

Молодой заклинатель появился так внезапно и вел себя так странно, что протиравший столы служка открыл рот от испуга и долго не мог выговорить ни слова.

– Мне нужна комната! – сердито повторил Мо Жань. – Ты что, оглох? Где хозяин?!

– Ох, господин бессмертный, – раздался позади него женский голос, явно принадлежавший молодой девушке. Голос звучал приветливо и в то же время несколько виновато, как будто его обладательница пыталась успокоить посетителя и уговорить его не сердиться.

Мо Жань быстро обернулся, и его взгляду предстало улыбающееся лицо сметливой хозяйки.

– Прошу прощения за мою неучтивость. Он служит здесь недавно, так что лучше обращайтесь ко мне, ведь я и есть хозяйка.

Мо Жань вскинул красивые черные брови и нетерпеливо повторил:

– Мне нужна комната!

Хозяйка мельком оглядела гостя, отметив, что он одет в плащ с капюшоном – судя по всему, ходил на торги в палату Сюньюань. Из-за спешки, однако, капюшон сполз и обнажил юное нежное лицо. Впрочем, не это было для нее самым важным наблюдением. Важнее всего было то, что у него на руке болтался парчовый мешочек цянькунь^[28] с вышитым изображением Сюаньу: именно в такие в палате Сюаньюань упаковывали проданный товар, прежде чем отдать покупателю.

Богатый.

Глаза хозяйки зажглись алчным огнем.

Очень богатый.

Затем она перевела взгляд на человека у него на руках. Тот был закутан в плащ и полулежал, уткнувшись лицом в грудь спутника, из-за чего невозможно было рассмотреть его лицо, однако от острого взгляда хозяйки не ускользнул белоснежный шелк, из которого были сшиты его одежды, и выглянувшая из широкого рукава рука, длинная, тонкая, с белой, будто фарфоровой, кожей и узкими пальцами с выступающими суставами.

Красавица?

Хозяйка тут же все поняла.

– Эрфу, проводи господина, – щелкнув пальцами, без лишних вопросов распорядилась хозяйка. – В самую лучшую комнату – в «Солнце и Луну».

Приступ таинственной болезни свалил Чу Ваньнина с ног чересчур внезапно, его приближения ничто не предвещало. К счастью, постоялый двор находился на землях духовной школы Гуюэе, где найти хорошего лекаря не составляло труда, так что Мо Жань немедленно вызвал одного, чтобы тот послушал пульс Чу Ваньнина.

Уважаемый мастер-целитель, явно достигший в совершенствовании невероятных высот, сел у постели Чу Ваньнина, положил ему на запястье свои тонкие мозолистые пальцы, закрыл глаза и долго сидел, не говоря ни слова.

В конце концов Мо Жань не выдержал:

– Господин целитель, что с моим учителем?

– Ничего серьезного, однако...

Больше всего на свете Мо Жань терпеть не мог людей, которые, вместо того чтобы говорить прямо и по делу, начинали ходить вокруг да около.

– «Однако» что? – воскликнул он, раздраженно вытаращив глаза.

– Однако эта болезнь кажется мне крайне странной. Ваш учитель продвинулся в совершенствовании очень далеко – такой уровень мастерства редко встретишь. Но когда я послушал его пульс, то обнаружил, что его духовное ядро почему-то очень хрупкое и слабое, даже слабее, чем у едва заложившего основу ученика.

Если духовную силу человека уподобить воде, то духовное ядро можно считать вмещающим ее сосудом.

Духовное ядро давалось человеку от природы, в отличие от духовных сил, которые нужно было медленно и терпеливо взращивать, поэтому тем, у кого духовное ядро изначально было крепче, гораздо легче давалось совершенствование. В свою очередь, когда человек доходил в совершенствовании до определенных пределов, он мог укрепить свое духовное ядро, так что, в сущности, духовное ядро и духовные силы в равной степени зависели друг от друга.

У такого признанного мастера, как Чу Ваньнин, духовное ядро просто обязано было быть очень сильным и крепким, так что ни один целитель даже не стал бы его проверять.

В ответ на его слова Мо Жань испуганно спросил:

– Как такое возможно?!

– Мне тоже показалось это невозможным, потому я несколько раз перепроверил свои ощущения, однако вывод остается прежним.

– Духовное ядро моего учителя слабее, чем у какого-нибудь ученика? Это где такое видано? Просто чепуха какая-то! Господин целитель, пожалуйста, внимательно проверьте еще раз. Может, вы где-то ошиблись?

– Я всегда внимателен, когда дело касается врачевания, и раз уж я сказал подобное, значит, я точно в этом уверен. Если не верите мне, юный бессмертный, обратитесь к другому целителю, пусть он проверит духовное ядро вашего учителя. Но поверьте, ничего нового вы не услышите.

Мо Жань остолбенел.

– Должно быть, хрупкое духовное ядро вашего наставника пострадало из-за близости некоего сильного оружия, – продолжал целитель. – Судя по всему, сила этого оружия встретила в нем некий отклик, но, поскольку он не являлся его владельцем, оно тут же восстало против него. Духовное ядро оказалось не в силах вынести этот удар, и в результате ваш учитель потерял сознание. Я скажу, какой лекарственный отвар ему поможет. После того как ваш учитель его примет, ему следует побольше отдыхать, и тогда он быстро восстановит силы.

Проводив лекаря, Мо Жань присел на край постели Чу Ваньнина, подпер щеку ладонью и надолго задумался, уставившись прямо перед собой.

Слабое духовное ядро?

И как такое возможно?..

Старикан-целитель ничего не знал о произошедшем в палате Сюаньюань и все же очень точно описал встречу Чу Ваньнина с могучим оружием. Непохоже, что он соврал насчет слабого ядра.

Еще этот Бугуй... В палате Сюаньюань Мо Жань высвободил немного духовной силы, но так и не успел понять, правда ли это был его собственный модао: едва он потянулся своей энергией к мечу, как Чу Ваньнин внезапно начал странно себя вести, а потом и вовсе рухнул в обморок. А если это и впрямь был настоящий Бугуй, то почему вдруг меч откликнулся на присутствие Чу Ваньнина да еще и атаковал его?

В голове у Мо Жаня хаотично роились самые разные мысли, пока он сидел и растерянно глядел на Чу Ваньнина. Какое-то время спустя лежащего на постели наставника, казалось, вновь начали одолевать кошмары. Он нахмурил красивые ровные брови, и его ресницы беспокойно затрепетали.

Мо Жань ни с того ни с сего, сам не зная почему, протянул руку, легонько погладил Чу Ваньнина по лбу и позвал:

– Учитель...

Тишина.

– Учитель... Чу Ваньнин... Я знаю тебя уже две жизни. Неужели у тебя еще остались от меня какие-то секреты?

Хозяйка постоялого двора быстро приготовила на кухне лечебный отвар и принесла Мо Жаню. Первым делом юноша сам попробовал отвар и скривился: тот был ужасно горьким, а Чу Ваньнин ненавидел горькое больше всего на свете. Так что Мо Жань вздохнул и окликнул хозяйку, которая уже собиралась уходить.

– Хозяйка, не найдется ли у вас каких-нибудь сладостей?

– Ох... У нас на постоялом дворе уже все закончились. Но если вы желаете, господин бессмертный, я немедленно пошлю кого-нибудь в лавку.

Мо Жань с тоской взглянул на дымящийся отвар и покачал головой.

– Не нужно. Это займет много времени, отвар остынет, и от него не будет никакого проку. Большое спасибо.

– Ой, не стоит благодарности, господин бессмертный. Зовите меня, если что-нибудь понадобится, – с этими словами хозяйка закрыла за собой дверь.

Мо Жань поставил отвар возле изголовья и сел обратно на постель. Поставив одну руку себе на колено, другую он подложил под спину Чу Ваньнина и стал потихоньку его приподнимать.

– Учитель, нужно принять лекарство.

В прошлой жизни Мо Жаню частенько приходилось поить Чу Ваньнина целебными отварами. Выверенным движением приподняв учителя, он усадил его прямо и прижал его голову к своему плечу. Затем набрал в ложку отвар и подул, остужая, после чего медленно поднес ее ко рту Чу Ваньнина.

Уже во второй раз после перерождения ему приходилось заботиться об учителе. Мо Жань сам не мог понять, в чем дело, однако, как бы он ни ненавидел этого человека, почему-то всякий раз, когда тот заболевал, у него в душе поселялась тревога.

– Горько...

Даже в полузабытьи Чу Ваньнин ощутил вкус лекарства, нахмурился и тут же отвернулся, отказываясь пить дальше.

Все это было знакомо Мо Жаню до боли. Отведя ложку в сторону, он повернул голову учителя обратно и стал терпеливо уговаривать:

– Ну, еще один глоточек, и все. Давай-давай.

И он вновь поднес ложку к его губам.

Чу Ваньнин выпил половину, а другую выкашлял. Его брови сдвинулись на переносице еще суровее.

– Ужасно горько...

– Нет-нет, сладко, следующая ложка будет сладкая, вот, выпей.

– Бе...

– Следующая точно будет! Ручаюсь! Такая сладкая, что даже поверить трудно какая! Этот достопочтенный приказал найти для тебя самый сладкий сироп во всей Поднебесной! – Продолжая уговаривать Чу Ваньнина, Мо Жань уже сам забыл, кто он такой, и невольно стал использовать словечки из прошлой жизни. – Очень вкусно! Не откроешь рот – всю жизнь будешь жалеть.

Так, с уговорами и хитростью, Мо Жаню удалось споить Чу Ваньнину всю плошку. Когда учитель проглотил последнюю ложку настоя, юноша облегченно вздохнул и собрался уложить больного обратно на подушку, чтобы встать с постели и убрать посуду. Внезапно перед его глазами мелькнула белая тень, так быстро, что он даже не успел ничего сообразить. Хлоп! Ему влепили звонкую пощечину.

– Проваливай, мерзкий обманщик! – сурово произнес Чу Ваньнин.

Затем его голова склонилась набок, и он вновь провалился в сон.

Мо Жань, ни с того ни с сего получивший по лицу, еще долго сидел с приоткрытым ртом, прежде чем наконец с обидой прижал к щеке ладонь, готовый вспылить. Но тут наставник глухо застонал, словно увидел во сне что-то особенно неприятное, и его лицо исказила гримаса боли.

Стоило Мо Жаню взглянуть на него, как вся злость тут же испарилась как дым. Под рукой не было ничего сладкого, но взгляд юноши случайно упал на лежащий у изголовья парчовый цянькунь. Его сердце дрогнуло, и он извлек оттуда «Нектар мо», после чего легонько хлопнул Чу Ваньнина по щеке в ответ – так, небольшая месть.

– Полежи тут пока, а я схожу за водой. Как вернусь, разведу в ней «Нектар» и сделаю тебе сладкое питье.

Убедившись, что Чу Ваньнин в глубоком забытьи, Мо Жань наклонился, чтобы его уложить. Однако стоило ему приблизиться, как он услышал сперва хриплый вздох, а затем тихое бормотание:

– Я... был несправедлив к тебе...

Мо Жань замер.

– Что?

Глаза Чу Ваньнина были закрыты. Его густые ресницы, похожие на два веера, дрожали, словно ему приходилось переживать мучительные страдания, а с лица медленно сходила краска. Похоже, он упал в бездну другого, еще более страшного и жестокого кошмара. Чу Ваньнин едва заметно качнул головой, и на его холодном, благородном, всегда бесстрастном лице вдруг проступила глубокая печаль.

– Я... Это все я...

В тот миг Мо Жань вдруг ощутил, что его сердце забилось как бешеное, а в груди волной поднялось какое-то странное чувство, словно прямо перед ним находилась разгадка некоей тайны и стоит ему откинуть последний тонкий кусочек шелка, как он тут же узнает ответ. Мо Жань невольно впился взглядом в лицо Чу Ваньнина и шепотом спросил:

– Что – ты?

– Я был... несправедлив... к тебе...

В тот миг сознание Мо Жаня помутилось. Может, ему просто померещилось в тусклом свете свечи, но он будто бы заметил в уголках глаз учителя блеснувшую влагу.

– Я был несправедлив к тебе.

Эти слова сорвались с языка Чу Ваньнина легким туманом, но в ушах Мо Жаня грянули раскатом грома.

Юноша резко вскочил с постели и застыл как вкопанный, изменившись в лице. Его сузившиеся зрачки недоверчиво разглядывали прекрасное лицо учителя, а его сердце бухало в груди, будто боевой барабан. Руки сами собой сжались в кулаки; кровь же то вскипала, то покрывалась толстым слоем льда.

– Что ты сказал? Ты...

Отойдя от первого потрясения, Мо Жань внезапно схватил Чу Ваньнина за горло. Взгляд стал жестким, и от юношеской невинности, которую он столь старательно изображал все это время, не осталось и следа:

– Чу Ваньнин! Что ты только что сказал? Повтори! Повтори еще раз!

«Я был несправедлив к тебе, и не буду винить тебя, несмотря ни на что».

Это было настоящим проклятием Мо Жаня, кошмарным сном, что изводил его на протяжении обеих жизней.

Сколько бы раз Мо Жань ни смыкал глаза, у него в ушах начинали звучать эти самые слова. Правда, того, кто некогда их произнес, уже не было в живых.

Однако Мо Жань точно помнил, что эти слова Чу Ваньнин произнес перед самой смертью. Почему же он сейчас?.. Почему он?.. Неужели Чу Ваньнин тоже переродился?!

Глава 83

Этот достопочтенный хочет кое о чем спросить

От этой безумной мысли глаза Мо Жаня налились кровью. Он затрясся всем телом. Будто лишившись рассудка, он еще крепче сжал горло Чу Ваньнина и принялся снова и снова задавать ему один и тот же вопрос низким рычащим голосом.

Мо Жань хотел, чтобы он договорил вторую часть фразы. Если он вновь скажет: «И не буду винить тебя, несмотря ни на что», совсем как тогда, в прошлом, то он наверняка... Наверняка тоже...

– М-м-м!..

Чу Ваньнин глухо застонал. От недостатка воздуха в легких его лицо начало багроветь, однако у него совсем не было сил сопротивляться.

Мо Жань на миг застыл, и неистовый взгляд его покрасневших широко распахнутых глаз несколько просветлел. Придя в себя, он разжал руки, Чу Ваньнин тяжело рухнул обратно на постель. Мо Жань увидел на его шее пять четких следов от собственных пальцев, и от этого жуткого зрелища его рассудок постепенно прояснился.

Он открыл было рот, собираясь позвать: «Учитель!» – но не смог произнести это вслух. Потом он решил позвать его по имени: «Чу Ваньнин!» – но тоже не смог издать ни звука. В конце концов после долгих колебаний юноша хрипло начал:

– Ты...

В горле было так сухо, будто у него в груди кто-то развел жаркий костер. Мо Жань с усилием сглотнул слюну и стал припоминать события ушедших дней. В его новой жизни Чу Ваньнин вел себя как обычно и никак не мог оказаться таким же переродившимся.

Но почему тогда сейчас он произнес те же самые слова, что когда-то сказал перед смертью: «Я был несправедлив к тебе»?

Неужели эти слова не были просто жалкой ложью, которую Чу Ваньнину пришлось выдавить из себя ради спасения Сюэ Мэна и всех тех лицемерных заклинателей?

Мо Жань никогда не хотел верить в то, что Чу Ваньнин способен открыто признаться ему в своих ошибках, что он правда мог сказать ему что-то доброе и сердечное. Он был уверен, что Чу Ваньнин просто дурачит его, а на самом деле терпеть не может. В конце концов, учитель всю жизнь презирал его, не выказывал ни капли искренней любви.

Мо Жань нисколько не жалел о том, что убил собственного учителя.

Нисколько...

Он отвернулся и медленно опустил веки. На миг ему захотелось исчезнуть из этой комнаты. Какое ему дело до того, умрет Чу Ваньнин или нет!

Мо Жань повернулся, чтобы уйти, но его ноги почему-то отказывались слушаться.

«Я был несправедлив к тебе».

В памяти всплыло покрытое кровоподтеками красивое холодное лицо, на котором в самом конце все же отразилась толика нежности. Все происходило на хребте Куньлунь, на берегу озера Тяньчи. Этот человек, лежавший в луже крови, медленно поднял руку и коснулся лба Мо Жаня. Кончики его пальцев уже заледенели, но красивые раскосые глаза лучились теплом. Правда, Мо Жань тогда посчитал, что ему просто показалось.

«И не буду винить тебя, несмотря ни на что».

Чу Ваньнин произнес это совсем тихо, и по его щекам побежали дорожки кровавых слез.

– Мо Жань...

Лежащий на постели человек лишь пробормотал во сне его имя, но Мо Жань весь встрепенулся. Придя в себя, юноша обнаружил, что его рука опирается на деревянную стену у изголовья, а сам он низко склонился над кроватью и пристально вглядывается в бледное лицо Чу Ваньнина.

Побелевшие губы учителя приоткрылись, и вновь прозвучал тихий зов:

– Мо Жань...

Юноша закрыл глаза, нахмурил брови и впился пальцами в прохладные твердые доски, будто изо всех сил хотел сдержать нечто рвущееся наружу. В конце концов он не выдержал и хрипло проговорил:

– Чу Ваньнин, ты это искренне? Все твои слова... Искренни ли они?..

Его грудь, казалось, вот-вот разорвется от боли. Поскольку Чу Ваньнин мало походил на переродившегося, выходит, сейчас он покаялся вслух потому лишь, что правда осознал, насколько плохо обращался со своим учеником, и его мучило чувство вины.

Искренен ли был Чу Ваньнин?

Он разговаривал во сне и, разумеется, не мог ответить Мо Жаню, но тот упрямо ждал его ответа.

Он стоял с закрытыми глазами и ждал, ждал, ждал, однако с постели больше не доносилось ни единого звука. В конце концов Мо Жань с тихим недовольным вздохом поднял веки, но оказался не готов к тому, что произошло дальше: к столкновению с затуманенным взглядом раскосых глаз, уже наполовину открытых и все еще подернутых пеленой сна.

Мо Жань понятия не имел, когда учитель успел открыть глаза, однако по его виду было ясно, что его разум еще не до конца прояснился. Чу Ваньнин очнулся ото сна лишь на время, и его взгляд был пустым и отрешенным, словно он глядел куда-то в вечность.

Юйхэна Ночного Неба, всегда резкого, яростного и стремительного, будто удар молнии, редко можно было увидеть таким беззащитным.

Пусть его черты утратили привычную ледяную красоту, лежавший на постели человек по-прежнему был невыразимо прекрасен. Он глядел прямо на Мо Жаня из-под порозовевших спросонья век, пусть замутненным, но в то же время смелым и твердым взглядом.

Сердце Мо Жаня пропустило удар, и он прошептал, чувствуя, как сжалось от напряжения горло:

– Ты...

Мысли в голове юноши спутались, и на миг ему почудилось, будто он снова в павильоне Ушань, а Чу Ваньнин – его узник.

Мо Жань все так же нависал над учителем, упираясь ладонью в стенку над изголовьем, и неотрывно глядел на него. Длинные шелковистые пряди собранных в хвост волос разметались по плечам Чу Ваньнина и накрыли подушку черной пеленой.

Поначалу учитель лежал не двигаясь, будто неживой, но пару мгновений спустя в его зрачках появилось отражение Мо Жаня. Чу Ваньнин на миг застыл, а затем, словно все еще пребывая во власти сна и слабо понимая, где находится, медленно протянул руку и, помедлив, коснулся лба юноши.

– Я был несправедлив к тебе...

Он произнес эти слова таким же непривычно ласковым тоном, как и тогда, в прошлом.

В голове Мо Жаня что-то вдруг обрушилось с громким грохотом.

Целая буря чувств разыгралась в его душе, они нахлынули на его бешено колотящееся сердце жарким приливом, и в разгоряченном разуме воцарился такой хаос, что Мо Жань вмиг опять лишился ясности сознания. Ему казалось, будто он тонет в бездонном, беспокойном океане воспоминаний. Окружающая обстановка комнаты расплылась, растаяла, как снег по весне, и Мо Жань вновь увидел вокруг красные стены просторного павильона Ушань, освещенного огоньками алых свечей.

– Чу Ваньнин... – хрипло пробормотал он, барахтаясь в трясине воспоминаний.

Мо Жань думал, что после возвращения к жизни его связь с учителем была разорвана навсегда. Мог ли он предположить, что всего лишь от одной его фразы?..

Вдруг из рукава Чу Ваньнина что-то выпало.

Шурх!

Какая-то металлическая вещица скатилась на подушку, перевернулась пару раз и неподвижно застыла на простынях.

Поначалу юноша не обратил на нее внимания, но мгновение спустя в его затуманенном, разгоряченном мозгу промелькнула искра озарения.

Мо Жань замер, затем резко повернул голову и бросил на вещицу еще один взгляд.

Это была та самая золотистая заколка с разноцветной бабочкой, которую на скопленные перья он купил в подарок Ся Сыни в Персиковом источнике.

Тогда Мо Жань собственноручно заколол ею высокий хвост мальчика и заверил, глядя на его недовольное личико: «Детям нужно носить золотое с красным. Гляди, как живенько смотрится».

Мо Жань взял в руку заколку, чувствуя себя так, словно ему на голову вылили таз ледяной воды. Сказать, что он был потрясен, – ничего не сказать.

Не может быть... Что все это значит?

Как его подарок для Ся Сыни оказался за пазухой у Чу Ваньнина?!

Неужели?..

В голове Мо Жаня возникла пугающая мысль. Он медленно повернулся и опустил глаза на Чу Ваньнина, который к тому времени уже снова провалился в сон. Мо Жань вгляделся в лицо спящего учителя и вдруг ощутил, как его сердце пропустило несколько ударов.

Невозможно. Совершенно невозможно.

Он точно сошел с ума...

Неужели Чу Ваньнин не солгал ему?

Неужели... Неужели Ся Сыни и правда его сын?

От этой мысли у Мо Жаня пробежали мурашки по коже, а голова заболела так, будто вот-вот лопнет!

Глава 84

Этот достопочтенный не понял, зачем вам понадобилось выучить наизусть поваренную книгу

Проснувшись, Чу Ваньнин увидел Мо Жаня, который, подперев щеку рукой, сидел за столом в глубокой задумчивости. В его черных глазах отражался одинокий огонек свечи, и от этого взгляд казался совсем пустым.

Чу Ваньнин хотел было сесть на постели, но у него не нашлось на это сил, так что пришлось оставить попытки.

Над кроватью легонько колыхался сиреневый узорчатый полог. Чу Ваньнин повернул голову и стал молча смотреть на Мо Жаня, но этот дурень был так погружен в себя, что даже не заметил пробуждения своего учителя.

Впрочем, не стоит его винить. Кто угодно был бы потрясен новостью о том, что у его благородного, непогрешимого наставника, оказывается, есть сын от какой-то неизвестной женщины.

Ся Сыни и впрямь был внебрачным сыном Чу Ваньнина? Возможно ли это?.. Неужели в Поднебесной существует женщина, которая смогла очаровать такого закоренелого праведника, как его учитель?

Кроме того, если у него есть внебрачный сын здесь, в этой жизни, значит, в прошлой жизни он тоже должен был быть. Но Мо Жань провел рядом с ним много лет, и, на его взгляд, Чу Ваньнин мог быть кем угодно, но только не чьим-то возлюбленным.

А как тогда объяснить появление заколки?

Мо Жаня так измучили эти мысли, что он с размаху ударился лбом о столешницу. Он был уверен, что вот-вот окончательно лишится рассудка!

Этот юноша никогда не был шибко умным, и хуже всего ему удавались сложные, запутанные рассуждения. Чем дольше он думал, тем сильнее пухла голова. В конце концов он попросту с воем схватился за волосы, упал грудью на стол и замер.

– Мо Жань, чем ты там занимаешься? – прорезал тишину комнаты низкий, мелодичный, будто перезвон нефритовых пластинок, но в то же время слегка сиплый голос.

Мо Жань немедленно встрепенулся и изумленно воскликнул:

– Учитель, вы проснулись?

– Угу. – Чу Ваньнин негромко кашлянул несколько раз и поднял глаза на юношу. – Это... постоялый двор на острове Линьлин?

– Д-да.

Мо Жань встал из-за стола и подошел к кровати. Его лицо густо заливал румянец. Заметив, что ученик опять о чем-то задумался, Чу Ваньнин спросил:

– Что такое?

– Ничего-ничего, – отмахнулся Мо Жань и тут же сменил тему: – Дело было так: когда вы, учитель, вдруг потеряли сознание в палате Сюаньюань, я вас... Кхм, я помог вам добраться сюда, чтобы вы могли отдохнуть и набраться сил. Потом я нашел лекаря, который сказал, какое снадобье вам нужно, а затем...

«А затем я услышал, как вы разговариваете во сне, и начал вспоминать прошлое».

Но это Мо Жань, разумеется, ни за что бы не произнес вслух. Его голос постепенно затих, а во взгляде отразилось невиданное доселе смятение, которое с каждым мгновением лишь усиливалось.

Когда Чу Ваньнин услышал о лекаре и заметил, как странно ученик себя ведет, в сердце кольнуло от тревоги. Он испугался, что Мо Жань уже знает о его отравлении и о том, что его тело может уменьшиться в любой момент, и, невольно сжав пальцами тонкое одеяло, хрипло спросил:

– И что сказал лекарь?

– Сказал, что на вас слишком сильно подействовало то божественное оружие и вы просто не выдержали. – Мо Жань на миг замялся, а затем продолжил: – Учитель, ваше духовное ядро...

– Ничего страшного. Всего лишь более хрупкое, чем у обычных людей, только и всего.

Мо Жань опешил. Он вспомнил о Чу Сюне, о том, как увидел у него на груди точно такой же шрам, как у Чу Ваньнина, и решил, что между этими людьми непременно есть какая-то связь; но слова учителя заставили его переменить свое мнение.

– Но как же так? – не удержался от вопроса Мо Жань. – Учитель, вы ведь очень сильный! Не может быть, чтобы ваше духовное ядро от природы было столь хрупким! Когда же оно успело так ослабнуть?

– Очень давно. Много лет назад я был серьезно ранен, и с тех пор живу со слабым ядром. – Чу Ваньнин с безразличием махнул рукой: его волновало совсем другое. – А целитель сказал еще что-нибудь?

Мо Жань покачал головой:

– Больше ничего.

Чу Ваньнин пристально посмотрел ему в лицо, освещенное тусклым светом свечи, и поинтересовался:

– Тогда почему ты сидел и бился головой об стол?

Мо Жань изо всех сил пытался обуздать свои чувства, но не преуспел в этом, а потому решил пойти напролом. Достав из рукава ту самую золотистую шпильку с бабочкой, он положил ее на ладонь и сказал:

– Я обнаружил вот это.

Чу Ваньнин промолчал.

– У вас.

Заколка на ладони жизнерадостно искрилась золотом, сердце же Чу Ваньнина будто ухнуло куда-то во мрак. Выходит, Мо Жань все-таки знает. «Что ж, все равно не получилось бы скрывать это вечно», – подумал Чу Ваньнин и тихо вздохнул. Надолго повисла тишина. Никто не произносил ни слова.

В конце концов Чу Ваньнин закрыл глаза и уже собрался было сказать ученику правду, как вдруг Мо Жань прошептал:

– Учитель, младший соученик Ся... правда ваш сын?

Чу Ваньнин вскинул брови, чувствуя, как кровь, застывшая было в его жилах, оттаяла и вновь побежала по венам. Не находя слов, он уставился на Мо Вэйюя, который с растерянным лицом сидел на краешке постели, и постепенно в его взгляде проступило ясно читаемое: «Идиот».

– Да. – Чу Ваньнин протянул руку и забрал с ладони Мо Жаня шпильку прежде, чем тот успел среагировать. – Я уже давно тебе об этом сказал. Почему опять спрашиваешь?

Ученик прижал ладонь ко лбу и пробормотал:

– Просто хотел... еще разок удостовериться...

Как бы то ни было, Мо Жань по-прежнему не вполне верил словам учителя, а потому, пытаясь одновременно справиться с сильнейшим беспокойством, которое ему причинила эта новость, про себя решил при встрече с Ся Сыни обязательно его обо всем этом расспросить. Пожалуй, он поверит в историю про отца и сына, только если они подтвердят свое родство на крови!^[29]

К Чу Ваньнину постепенно возвращались силы, и он наконец смог встать с кровати.

– Почему моя одежда... – он пригладил складки своего одеяния, замер на миг, а потом нахмурился, – в таком беспорядке?

Мо Жань только кашлянул в ответ.

Опасаясь, что наставника захлестнут воспоминания о кое-каких незначительных эпизодах прошлой ночи, юноша поспешил заговорить о другом:

– Учитель, вы не голодны? Я слыхал, на этом постоялом дворе неплохо готовят, особенно суп «Вэньсы» с мелко нарезанным тофу. Может быть, спустимся и отведаем? Я угощаю.

– На деньги, которые я же тебе и дал? – Чу Ваньнин одарил его холодным взглядом.

Поворчав еще, он все же взмахнул широкими рукавами, вышел из комнаты и направился к лестнице, ведущей вниз.

Кухня острова Линьлин напоминала кухню Янчжоу: все блюда отличались свежим, своеобразным, несколько сладковатым вкусом, что особенно нравилось Чу Ваньнину.

К тому времени торги в палате Сюаньюань уже закончились, и большинство заклинателей уехали. Мо Жаня с Чу Ваньнином разместили в огороженном закутке, так что не было никакой нужды снова надевать плащи и скрывать лица. Когда они заняли места за столом, служка подал им по чашке ароматного чая сорта билочунь, оставил на столе список блюд и удалился.

– Выбирайте вы первым, учитель.

– Лучше ты. Я ем блюда из любых уголков Цзяннани.

С этими словами Чу Ваньнин поднял чашку и сделал маленький глоток.

Однако стоило горячему чаю коснуться его губ, как он внезапно нахмурился.

– В чем дело? – спросил Мо Жань. – Вы обожглись?

– Нет, ничего. Должно быть, погода стоит слишком сухая, и поэтому губы слегка потрескались.

Пока на кухне готовили заказанные ими блюда, Чу Ваньнин с Мо Жанем обсудили произошедшее в палате Сюаньюань. Покинув торги до их окончания, они не узнали, кому в конце концов досталось божественное оружие. Впрочем, это никак не мешало их расследованию. Когда понадобится, они без труда разузнают, кто же стал новым владельцем меча.

Они продолжали беседовать, а на столе тем временем появлялись все новые и новые великолепные янчжоуские яства. Чу Ваньнин понял, что дальше расспрашивать ученика смысла нет, ничего нового он не услышит, так что пора было приниматься за еду. Обведя взглядом заставленный мисками и тарелками стол, Чу Ваньнин вдруг замер, а затем, помедлив, поднял глаза и внимательно посмотрел через стол на робко улыбающегося юношу.

– Ты раньше бывал в Цзяннани? – спросил Чу Ваньнин.

До перерождения Мо Жань, разумеется, посещал «родину цветущих абрикосов и моросящих дождей»^[30], но он не забыл, что в нынешней жизни ему не тридцать и на пик Сышэн он попал лишь пару лет назад, так что немедленно замотал головой в ответ:

– Никогда не бывал.

Чу Ваньнин вновь опустил взгляд на тарелки и спокойно, четко произнес, сохраняя на лице невозмутимое выражение:

– И тем не менее ты выбрал самые вкусные из местных блюд.

Стоило Мо Жаню это услышать, как он тут же понял, что выбрал из списка самые любимые блюда Чу Ваньнина. Юноша и правда хотел, чтобы учитель хорошо поел и восстановил силы, но при этом совершенно не подумал о том, что, вообще-то, не должен так хорошо разбираться в янчжоуской кухне.

– В детстве я был на побегушках у поваров нашего веселого дома и много знаю о разных блюдах, которых никогда не пробовал.

Чу Ваньнин не стал углубляться в тему и пригласил:

– Приступай.

Цзяннань кормилась как из вод реки Янцзы, так и из моря, поэтому прилавки торговцев острова Линьлин были заставлены тростниковыми корзинами с крабами, бамбуковыми мисками с креветками и поддонами с нанизанными на ивовые прутья карпами. Стол, за которым сидели Чу Ваньнин с Мо Жанем, также ломился от всевозможных морских и речных деликатесов. Здесь были и хрустящие угри, зажаренные в масле и политые соевым соусом, и нежное кисло-сладкое мясо окуня, и огромные тигровые креветки, и моллюски в витых раковинах, и тушеные головы толстолобиков – все эти яства наполняли комнатку великолепными ароматами.

Помимо морепродуктов и сладких кушаний, на столе стояли блюда из мяса и овощей, холодные закуски, которые выглядели не менее аппетитно и изысканно: тушеные мясные тефтели с крабом под названием «львиные головы», прозрачный, будто хрустальный холодец из свиных ножек, мелко нарубленный тофу, сваренный в курином бульоне, суп с крошечными мясными булочками баоцзы на тонком тесте, суп «Вэньсы» с мелко нарезанным тофу... Всего и не перечесть.

Мо Жань, подперев щеку рукой, проследил взглядом за тем, как служка опускает на стол последнюю тарелку с османтусовыми пирожными, а затем незаметно бросил взгляд на Чу Ваньнина, гадая, к какому же блюду среди всего этого великолепия в первую очередь потянется рука учителя.

Подумав немного, Мо Жань сам с собой заключил пари, что учитель наверняка примется за «львиные головы», свое любимое блюдо в кухне Янчжоу.

И правда, как только служка закончил расставлять тарелки, Чу Ваньнин тут же нацелил палочки именно на «львиные головы».

Мо Жань лишь вздохнул про себя. До чего же предсказуем его учитель: что за столом, что в повседневной жизни, – всегда все одно и то же, никаких...

Шлеп! Аппетитная кругленькая «львиная голова» упала в тарелку Мо Жаня.

...перемен?

Пораженный ученик вскинул на наставника взгляд, и на его лице проступило выражение приятного удивления.

– У-учитель?

– Спасибо, что эти несколько дней заботился обо мне, пока я болел.

Ему это не послышалось? Мо Жань почувствовал, как его медленно охватывает ужас.

Неужели Чу Ваньнин только что взял и... поблагодарил его за заботу?

Да его учитель в жизни не говорил ничего подобного!!!

Чу Ваньнин увидел, как лицо юноши залил густой румянец. Нахмуренный лоб Мо Жаня разгладился, глаза округлились, а стоящая колом прядка надо лбом легонько затрепетала. Уважаемый наставник Чу не вполне понимал, что происходило с его учеником, но из гордости не подал виду и невозмутимо пригубил чай.

Как же больно губам...

На самом деле еще в то время, когда Чу Ваньнин проводил дни бок о бок с Мо Жанем в теле Ся Сыни, его уже начали одолевать смутные угрызения совести. Ворочаясь как-то ночью в постели, он вдруг осознал, что, пожалуй, и впрямь всегда был чересчур суров с Мо Жанем. Тогда же он твердо пообещал себе, что, как только вернет себе прежнее тело, обязательно постарается измениться хотя бы немного и начать вести себя иначе.

В день, когда в Персиковый источник приехал старейшина Сюаньцзи, Чу Ваньнин подошел к нему, долго-долго мялся и покашливал в кулак, прежде чем смог пересилить себя и спросить совета о том, что ему следует сделать, чтобы ученики перестали так сильно его бояться.

Поначалу старейшина Сюаньцзи здорово опешил, а затем ответил:

– Прежде всего вам следует надлежащим образом выказывать ученикам свою любовь и заботу.

Выказывать любовь и заботу...

Чу Ваньнин подумал, что Мо Жань, вероятно, никогда не пробовал «львиные головы».

– Эти мясные тефтели называются «львиными головами», – бесстрастным тоном заговорил он. – Для их приготовления мелко рубят отборную грудинку, смешивают фарш с мясом краба и икрой, в том числе икрой креветок, а затем катают ровные шарики, которые потом прокладывают кусочками сала и тушат в посыпанном зеленью бульоне в горшочке из красной глины, благодаря чему блюдо являет собой прекрасное цветовое сочетание.

Мо Жань застыл в изумлении.

Они вроде бы просто сели пообедать. Зачем Чу Ваньнин зачитывает ему по памяти поваренную книгу?

Ему было невдомек, что Чу Ваньнин искренне считал терпеливые и подробные разъяснения наилучшим способом выразить по отношению к ученику любовь и заботу. А посему во время совместного обеда Мо Жаню не только предстояло попробовать все блюда, но и выслушать о каждом обстоятельный рассказ, звучавший как зазубренный отрывок из какой-нибудь главы «Записок о кушаньях Цзяннани».

Если бы не спокойный и мелодичный голос, которым Чу Ваньнин все это рассказывал, Мо Жань бы уже давно в ярости опрокинул стол и ушел.

– Эй, слышали новости? Последний товар с торгов палаты Сюаньюань достался кому-то из школы Жуфэн!

Приватные закутки для гостей отгораживались от общего обеденного зала лишь тонкими бамбуковыми занавесями, так что Мо Жань с Чу Ваньнином могли ясно слышать громкий голос человека в соседней комнатке.

Чу Ваньнин прервал лекцию о холодце из свиных ножек и, переглянувшись с учеником, внимательно прислушался.

– Да как я могу не знать? – ответил первому грубый мужской голос. – Ты ведь говоришь о том божественном оружии, за которое отдали триста миллионов золотом, да еще и расплатились прямо на месте? Ох, цена просто-напросто заоблачная. В жизни не видел таких денег.

– Что, думаешь, это все? Представь себе, духовная школа Жуфэн к тому же выложила пятьдесят миллионов за демоницу-бабочку.

– Великое Небо, да ведь демонов-бабочек либо едят живьем, либо насильно укладывают к себе в постель! Кто бы мог подумать, что последователи крупнейшей во всей Поднебесной духовной школы пользуются столь постыдными методами для продвижения в совершенствовании, да еще и не стесняются открыто об этом заявлять? Какой позор!

– Ну нет, брат Су. Поедание демонов-бабочек или совокупление с ними – вполне приемлемые методы для продвижения по пути совершенствования, а вовсе не какие-то запрещенные техники. Пусть внешне «бабочки» и выглядят как мы с вами, они все-таки не люди. Употребить такую в пищу – все равно что съесть какой-нибудь волшебный плод. Для возмущения нет никаких причин.

– Хм, прошу прощения, но не могу согласиться...

– «Бабочку», кажется, купил какой-то нелюдимый молодой ученик Жуфэн по фамилии Е. Имя не помню, но заканчивается на «си», – с насмешкой произнес другой голос. – Слышал, он корчит из себя святошу, но на деле... Не думал, что он тоже предпочитает продвигаться в совершенствовании через постель. Думается мне, слава духовной школы Жуфэн движется к своему закату.

Рядом кто-то хохотнул:

– И что в этом такого? Любовь к красавицам присуща всем, разве нет?

Далее собеседники завели спор о моральных принципах и нравственных основах, но он точно не стоил того, чтобы к нему прислушиваться.

– Божественное оружие выкупил кто-то из школы Жуфэн? – негромко повторил Чу Ваньнин.

– Судя по всему, именно так.

На лице Чу Ваньнина появилась обеспокоенность.

– Плохо. Если мы хотим продолжать расследование, нам придется наведаться в школу Жуфэн...

Его слова побудили Мо Жаня кое-что вспомнить.

– А, точно! – тихонько воскликнул он. – Вы ведь раньше жили там.

– Угу.

– Не хотите туда возвращаться?

Как только Мо Жань упомянул о возвращении в школу Жуфэн, Чу Ваньнин тут же нахмурился и ответил с выражением смертельной скуки на лице:

– Пусть это и именитая духовная школа Верхнего царства, некогда я...

Договорить он не успел. Со стороны главного зала вдруг донесся шум, а затем кто-то громко крикнул:

– Эй, хозяйка! Даю пятьсот золотых, если немедленно выгонишь всех постояльцев! Сегодня наш молодой господин проведет здесь ночь!

Глава 85

По-вашему, этот достопочтенный похож на человека, которого можно прогнать за полторы тысячи золотых?

Затем до их слуха донесся голос явно виновато улыбающейся хозяйки:

– Ох! Вы весьма щедры, господин, раз готовы заплатить целых пятьсот золотых. Ваши слова доставили мне, ничтожной, невыразимую радость. Однако если я хочу, чтобы мой маленький скромный постоялый двор и дальше приносил доход, то, при всем уважении, разве я могу выгнать других постояльцев? Хотела бы предложить вам другой вариант – зал Гуйу^[31] самый большой на моем постоялом дворе, как раз предназначенный для размещения высоких гостей, подобных вам, господин. Прошу, идемте, я покажу...

Прежде чем она успела договорить, раздался жуткий грохот падающей мебели.

– Не буду я ничего смотреть! Плевать я хотел, Гуйу он там или Тьфуйу... Мать твою, ну и название подобрала! Не желаю. Даю тысячу золотых – и ты вышвыриваешь их всех отсюда немедленно!

– Прошу вас, господин, не просите у вашей покорной служанки невозможного. Я сразу поняла, что вижу перед собой в высшей степени мудрого и понимающего человека, – не моргнув глазом подольстилась хозяйка и звонко рассмеялась. – Все присутствующие – также мои гости. Если вам не по вкусу зал Гуйу, я могу проводить вас в другой, поменьше, но изысканнее обставленный, а также за счет заведения прислать к вам музыкантов и танцовщиц. Устроит ли это вас?

– Нет! Не устроит! Полторы тысячи, и гони их взашей! – взревел грубый голос. – Хватит лопотать! Скоро прибудет молодой господин, а его лучше не злить!

– Ого... – протянул кто-то из постояльцев.

Возможно, для кого-то тысяча золотых и была крупной суммой, но Мо Жаня, который успел побывать владыкой всего мира совершенствующихся, эта цифра лишь развеселила. В былые годы император Тасянь-цзюнь осыпал Сун Цютун безделицами, которые стоили во много раз дороже. Так что сейчас юноша куснул палочки для еды, закатил округлившиеся глаза и шепотом весело сказал Чу Ваньнину:

– Учитель, учитель, гляньте на него. Он хочет прогнать нас за полторы тысячи золотых.

Чу Ваньнин отдернул бамбуковую занавесь и посмотрел вниз, в общий зал. Там толпились какие-то люди. По одежде невозможно было понять, к какой именно духовной школе они принадлежали, однако за поясами у них висели мечи превосходной работы, и каждый держал на привязи скалящего зубы демонического волка. Определить ценность оружия на глаз было сложно, но наличие демонических волков само по себе говорило о том, что эти заклинатели – люди непростые. Животные у них на поводках были такими ценными, что рядовая духовная школа могла позволить себе, и то с трудом, содержать лишь одну особь, а здесь по волку было у каждого.

Мирно обедавшие постояльцы замерли с палочками в руках и в страхе уставились на пришельцев. Вмиг воцарилась мертвая тишина.

Внезапно на постоялый двор влетела исполинская белоснежная тень. В первый момент все присутствующие застыли, а затем, приглядевшись, загрохотали стульями и кинулись наутек, трусливо вопя:

– Чудовище! Здесь чудовище!

«Чудовищем» оказался огромный волк вышиной в три человеческих роста с кроваво-красными глазами. Его белая шесть переливалась на свету, будто шелковая, а в пасти холодно сверкали клыки длиной с руку взрослого мужчины.

На спине у этого гигантского свирепого зверя, лениво закинув одну ногу на другую, полулежал красивый юноша и высокомерно взирал на людей внизу. Он был облачен в превосходный легкий доспех, из-под которого проглядывало алое одеяние с вышитыми золотом рукавами. На голове у юноши красовался шлем со свисающим пучком мягких алых перьев и с серебряной эмблемой в виде пожирающего солнце льва. На коленях у него лежал драгоценный нефритовый лук.

Увидев юношу, кичливые заклинатели из его свиты тут же разом опустились на одно колено и, прижав ладонь к груди, хором воскликнули:

– Приветствуем молодого господина!

– Будет вам, – нетерпеливо махнул рукой юноша. – Я велел вам сделать простую вещь, а вы тут языками чешете. Рассыпаетесь в приветствиях? К псам ваши приветствия!

– Пф-ф, – прыснул Мо Жань и вновь шепотом обратился к Чу Ваньнину: – Если он сказал, что их приветствия «к псам», то он и себя псом считает, что ли?

Чу Ваньнин промолчал.

Юноша тем временем перегнулся через гибкую шею волка и раздраженно поинтересовался:

– Кто хозяин этого убогого постоялого двора? Где он?

Переборов страх, хозяйка шагнула вперед и с заискивающей улыбкой ответила:

– Хозяйка постоялого двора, осквернившего чистый взор многоуважаемого господина бессмертного своей убогостью, – это я.

– О, вот как. – Юноша посмотрел на нее. – Я желаю остановиться на твоем постоялом дворе, но не выношу людского шума и толкотни. Скажи им, что, если они уйдут, я возмещу все их расходы серебром.

– Но, господин бессмертный...

– Мне понятно твое замешательство. Возьми и раздай им в качестве извинения от моего имени. Если все равно не пожелают уйти, то и ладно.

С этими словами юноша бросил женщине парчовый мешочек. Внутри оказалась целая пригоршня блестящих золотистых пилюль Девяти циклов обращения ци. Одна такая пилюля могла помочь значительно продвинуться в совершенствовании всего за десять дней, поэтому стоила она по меньшей мере две тысячи золотых. Заглянув в мешочек, хозяйка сперва изумилась расточительности нового гостя, а затем тайком вздохнула с облегчением.

Ни один совершенствующийся не откажется от такого дара, так что подобный способ спровадить постояльцев можно было считать вполне приемлемым.

Когда хозяйка отправилась извиняться перед гостями и раздавать пилюли, юноша зевнул, опустил голову и, с презрением взглянув на свою свиту, произнес:

– Вот же ничтожества. Все приходится делать самому.

Заклинатели переглянулись между собой и затараторили:

– Молодой господин так мудр, молодой господин так могущественен...

Очень скоро все гости собрали вещи и безропотно покинули постоялый двор в поисках нового места для ночлега. Остались лишь Мо Жань с Чу Ваньнином, не заинтересованные ни в деньгах, ни в чудесных пилюлях.

– Молодой господин, – вновь обратилась к важному гостю хозяйка. – Все постояльцы ушли. Лишь двое отказались: время уже позднее, а один из них болен, и они не желают искать на ночь глядя другое подворье, так что...

– Ладно-ладно, демон с ними. Незачем связываться с задохликами. – Юноша великодушно махнул рукой. – Пусть не тревожат меня, и этого будет довольно.

«Задохлик» Чу Ваньнин предпочел промолчать.

Хозяйка же просияла и пылко воскликнула:

– До чего же вы великодушны, молодой господин! Но время уже позднее. Вы желаете отправиться отдыхать или сначала отведаете чего-нибудь?

– Я голоден, – ответил юноша. – Спать пока не пойду, сперва поем.

– В таком случае мы непременно попотчуем вас самыми лучшими блюдами. Наш повар прекрасно готовит «львиные головы» с крабом, холодец из свиных ножек...

– Злобные львиные головы? – Очевидно, юноша был не с юга и не любил южную кухню. Стоило ему услышать названия местных блюд, как он сперва поднял, а потом нахмурил брови и махнул рукой. – Не надо мне этого, ничего не понимаю. Что за чушь!

Поначалу он казался сыном какого-то богатея, а теперь стал больше похож на внезапно разбогатевшего торгаша.

– Чего же вы хотели бы отведать, молодой господин? – не растерялась хозяйка. – Мы выполним любое ваше желание, если это будет в наших силах.

– Прекрасно. – Юноша указал на свою свиту. – Подайте каждому по пять цзиней говядины, мне – десять, а еще кувшин крепкой водки и две бараньих ноги. Этого, пожалуй, хватит. Все-таки час уже поздний, а на ночь не стоит сильно наедаться.

– Во дает... – протянул Мо Жань.

Он обернулся и хотел было поглумиться вместе с Чу Ваньнином над аппетитом гостя, мол, кладет еду в рот, как в погреб, но заметил, что наставник вперил в юношу немигающий взгляд и его глаза будто бы затянулись некоей загадочной дымкой.

– Учитель, похоже, он вам знаком? – непроизвольно вырвался у Мо Жаня вопрос.

– Ага.

Мо Жань лишь предположил и совсем не ожидал, что Чу Ваньнин и правда его знает, поэтому в изумлении выпалил:

– Что? И... и кто он?

– Единственный сын главы духовной школы Жуфэн, – тихо ответил Чу Ваньнин. – Его зовут Наньгун Сы.

«Тогда немудрено, что Чу Ваньнин его знает», – подумал Мо Жань. Все-таки раньше он был приглашенным старейшиной школы Жуфэн и наверняка не раз встречал сына главы. Немудрено также, что сам Мо Жань никогда его не видел: к тому времени, как он устроил резню в духовной школе Жуфэн, этот Наньгун Сы уже давно был мертв. Скончался от какого-то недуга.

Тогда о сыне главы школы Жуфэн говорили, что он был слабым и болезненным калекой. Сегодня же Мо Жань увидел вполне себе здорового, резвого и высокомерного юношу... Отчего же он умер? Может, его внезапно поразила какая-то страшная болезнь?

Тем временем Наньгун Сы наслаждался едой, сидя в закутке наверху. Он вмиг обглодал обе бараньих ноги, смел все десять цзиней говядины и выпил немало водки. Ошеломленный Мо Жань наблюдал за ним, открыв рот.

– Учитель, разве последователи школы Жуфэн не славятся своими изысканными манерами? Что не так с их молодым господином? Ведет себя неприличнее нашего Мэнмэна.

Чу Ваньнин вдавил высунувшуюся голову ученика обратно в плечи и сказал, продолжая глядеть на происходящее в зале:

– Не надо придумывать прозвища своим товарищам по школе.

Мо Жань хихикнул и уже хотел что-то ответить, но стоило пальцам Чу Ваньнина коснуться его лба, как ему на лицо следом упала струящаяся, будто дым, ткань его рукава. Она была столь тонкой и легкой, словно и не была тканью вовсе, не напоминала ни шелк, ни атлас, а на ощупь оказалась одновременно теплой и прохладной, как вода. Мо Жань застыл, в тот самый миг кое-что осознав.

Это был «шелк ледяного тумана», который ткали во дворце Тасюэ в горах Куньлунь.

Куньлуньский дворец Тасюэ был самой уединенной и неприступной духовной школой во всем Верхнем царстве. Обычно туда в ученики принимали детей примерно пятилетнего возраста, которых год спустя отправляли в затвор в священные земли хребта Куньлунь. Вернуться ученики могли лишь после того, как у них появится духовное ядро. Конечно, оно есть у каждого с рождения, однако на то, чтобы пробудить его с помощью методов совершенствования, требуется немало времени: от десяти до пятнадцати лет. Дети не должны были сталкиваться с другими людьми, а потому возникал насущный вопрос о еде и одежде для них. Проблему пищи еще можно было как-то решить: на границе со священными землями Куньлуня располагалось озеро Ванму^[32] в котором ученики школы дворца Тасюэ могли ловить рыбу. Но ткать себе одежду они точно не могли.

Так появился «шелк ледяного тумана».

Одежда, сшитая из этой тончайшей ткани, не только была легче и нежнее пуха, но еще и совсем не пачкалась: благодаря наложенному заклинанию ничего, кроме крови, не оставляло на ней пятен, так что стирать такие вещи не было необходимости.

Особая ценность одежды из «шелка ледяного тумана» была в том, что она меняла форму, подстраиваясь под изменения в теле хозяина. Для учеников дворца Тасюэ такая одежда была просто незаменима, ведь обычно они отправлялись в священные земли совсем детьми, а покидали их, только когда им было пятнадцать, а то и двадцать. За эти десять с лишним лет крошечные ребятишки превращались в статных молодых людей, и одежда из «шелка ледяного тумана» росла вместе с ними, избавляя от множества неудобств.

Но почему Чу Ваньнин носит одежду из такой ткани?

Мо Жань прищурился. В его голове вдруг мелькнула яркая вспышка; он резко почувствовал неладное, словно нащупал нечто, в чем ошибался с самого начала. Но в чем же?..

Ход мыслей Мо Жаня прервал чей-то зычный, но доброжелательный и вежливый голос:

– Прошу прощения, кто хозяин этого постоялого двора?

Взглянув вниз, Мо Жань, к своему удивлению, увидел толпу тех самых учеников школы Жуфэн, что присутствовали на торгах. Их главный, одетый в теплый плащ с подкладкой, как раз вскинул руку с зажатым в ней мечом и, отодвинув рукоятью входную занавеску, заглянул в дверной проем.

– Это же те, кто был с Е Ванси, верно? – мгновенно очнулся Мо Жань.

Последователи школы Жуфэн обитали в семидесяти двух городах, поэтому многие ученики не были знакомы друг с другом. Наньгун Сы ужинал один в отдельной комнатке наверху, к тому же сидел спиной ко входу, так что новопришедшие лишь скользнули взглядом по расположившимся в зале братьям по школе, одетым в обыкновенную одежду, и не обнаружили ни одного знакомого лица.

Если Е Ванси тоже прибыл, его встреча с Наньгун Сы обещала стать интересным зрелищем.

– Нижайше прошу прощения, но сегодня все комнаты на нашем постоялом дворе выкуплены, и мы больше не принимаем постояльцев, – ответила поспешившая навстречу гостям хозяйка, мысленно ругая себя за то, что не заперла дверь. – Вам, господа бессмертные, лучше отправиться на поиски другого места для ночлега. Мне правда очень неловко, извините.

Расстроенный молодой человек воскликнул:

– Эй, как же так? Мы уже были на других постоялых дворах, но везде людей пруд пруди. С нами девушка, она до крайней степени измождена. Мы ищем место получше, где она могла бы поспать. Хозяйка, буду очень обязан, если вы сходите к господину, который выкупил все места, и спросите у него, не уступит ли он нам парочку комнат.

– Видите ли... Боюсь, вам не стоит на это надеяться.

Молодой человек поклонился и вежливо, но настойчиво повторил просьбу:

– И все же спросите. Не пожелает уступить – так тому и быть.

Хозяйка не успела ничего ответить, так как кто-то из свиты Наньгун Сы, сидевший за столом возле двери, резко встал, хлопнул ладонью по столешнице и злобно выкрикнул:

– Нечего спрашивать! Убирайтесь, убирайтесь! Не беспокойте нашего молодого господина во время трапезы!

– Вот-вот! Носят одежду учеников школы Жуфэн, а еще хватает наглости притащить на постоялый двор девицу, чтобы с ней спать! Да вы попросту позорите родную духовную школу!

Молодой человек не ожидал, что его настолько неправильно поймут. Его лицо вмиг приобрело пунцовый оттенок, и он возмущенно ответил:

– И зачем собратья по совершенствованию поливают нас грязью? Ученики школы Жуфэн славятся благочестием. Само собой разумеется, что никто из нас и не думал совершить столь низменный поступок! Эту девушку по доброте душевной спас наш молодой господин. Как вы смеете болтать подобный вздор?

– Ваш молодой господин? – Человек мельком взглянул наверх и, видя, что Наньгун Сы по-прежнему пьет водку и не делает никаких попыток вмешаться, принял это за молчаливое разрешение прогнать непрошеных гостей. Расслабившись, он с холодной усмешкой добавил: – Всем известно, что в духовной школе Жуфэн есть только один молодой господин. О ком, интересно, ты говоришь?

– Позвольте представиться: Е Ванси, ученик духовной школы Жуфэн, – раздался из-за двери любезный голос.

Новоприбывшие разом повернули головы и воскликнули:

– Господин Е!..

В зал, заложив руки за спину, вошел одетый во все черное Е Ванси, чье красивое лицо в свете свечей выглядело еще прекраснее. За ним следовала девушка, чье лицо почти целиком закрывала вуаль, сквозь которую, однако, сияли кроткие, полные тревоги глаза. Это, разумеется, была Сун Цютун.

Стоило Мо Жаню ее увидеть, как у него на лбу вздулась жила.

До чего тесен мир, опять она...

Поняв, что перед ними действительно Е Ванси, молодые люди из свиты Наньгун Сы сперва оторопели, а затем на их лицах проступило плохо скрываемое отвращение.

Е Ванси, приемный сын первого старейшины духовной школы Жуфэн, был уроженцем Тайного города, одного из семидесяти двух подначальных школе. Как понятно из названия, в Тайном городе обитали и тренировались воины «тайной стражи». Поначалу глава школы Жуфэн хотел назначить Е Ванси следующим главой Тайного города, но юноша не обладал задатками для продвижения по пути тайных стражей, поэтому со временем переехал в главный город и стал правой рукой главы.

Поскольку он происходил из Тайного города, ему приходилось держаться в тени, и совсем немногие знали его имя. Тем не менее глава всегда был высокого мнения о способностях Е Ванси и очень его ценил. По школе даже поползли беспочвенные слухи о том, что Е Ванси якобы внебрачный сын главы. Возможно, именно поэтому истинный «молодой господин» Наньгун Сы никогда с ним не ладил.

А раз молодой господин недолюбливал Е Ванси, то разве его свита могла относиться к этому воину иначе?

Будучи гораздо младше Е Ванси, приближенные Наньгун Сы не могли открыто его оскорблять, и потому в воздухе сейчас ощущалось скрытое напряжение. В конце концов кто-то из юношей позадиристей заявил с усмешкой:

– Вам, господин Е, лучше уйти. Боюсь, сегодня на этом постоялом дворе для вас не найдется места.

– Господин, раз они говорят, что свободных комнат нет, то давайте... Давайте пойдем и поищем другой трактир, – сбивчиво попросила Сун Цютун, схватив Е Ванси за рукав нежными тонкими пальчиками. – Кроме того, ночлег здесь стоит недешево, а я не могу допустить, чтобы вы так тратились...

Слушая ее речи, Мо Жань раздраженно закатил глаза, подумав о том, что эта особа, видимо, всегда заводит одну и ту же жалобную песню, где бы ни находилась. Сперва поймала на этот крючок его самого, а теперь вот обворожила Е Ванси.

Е Ванси собрался было что-то ей ответить, как вдруг из комнатки выскочила громадная белая тень и понеслась прямо к нему.

– Господин, осторожно! – испуганно закричала Сун Цютун.

– Ау-у-у! У-у-у!

Белоснежный демонический волк высотой в три человеческих роста с громким воем подбежал к Е Ванси и принялся бешено кружить вокруг него.

В зале повисла гробовая тишина. Е Ванси опустил глаза на белого волка, который теперь повалился на пол и стал кататься на спине.

– Наобайцзинь? – удивленно произнес Е Ванси.

Он сразу узнал ездового волка Наньгун Сы. Глаза у зверя были красные, как агаты, шерсть белая как снег, а кончики когтей отливали золотистым блеском, поэтому его и назвали Наобайцзинем, что означало «Агатовый, белый и золотой».

Раз уж Наобайцзинь был здесь, значит, Наньгун Сы почтил этот постоялый двор своим вельможным присутствием. Наклонившись, Е Ванси погладил волка по белоснежному мохнатому лбу и огляделся по сторонам.

Чья-то рука в расшитом золотом алом рукаве откинула занавеску в сторону.

На пороге, скрестив на груди руки и лениво прислонившись к косяку, с недовольным лицом стоял Наньгун Сы, сжимая в пальцах кувшин с водкой. Взглянув на Е Ванси, он усмехнулся и сказал:

– Забавно. И почему, куда бы я ни пошел, везде натыкаюсь на тебя? Ты так настойчиво преследуешь меня, что скоро, пожалуй, о нас слухи какие-нибудь пойдут. И как после этого прикажешь людям в глаза смотреть, а?

Глава 86

Бывшая супруга этого достопочтенного не пальцем делана

Его слова явно задели Е Ванси, но он сдержал гнев и ответил:

– Это недоразумение. Я вовсе тебя не преследую, лишь следую приказам уважаемого главы, который велел мне кое-что купить на торгах в палате Сюаньюань.

Услышав это, Мо Жань с Чу Ваньнином переглянулись.

Он говорил о божественном оружии.

Наньгун Сы поболтал красным глиняным кувшином в воздухе и спросил, еще больше помрачнев:

– Если отец хотел что-то купить, почему послал тебя? У меня что, нет рук или ног, чтобы выполнить его поручение?

– А-Сы, все не так.

– Кто разрешал тебе так меня называть? – Наньгун Сы сурово сдвинул брови, и его глаза сверкнули злобой. – Не думай, господин Е, что раз мой отец слепо доверяет тебе, то ты можешь вести себя так бесцеремонно в моем присутствии... Самому-то не противно?

– Я называю тебя так, как велел мне уважаемый глава. Если тебе это неприятно, обсуди это с главой сам. – Е Ванси помолчал немного, а затем добавил: – Что толку злиться на меня?

– Нечего давить на меня, прикрываясь моим отцом!

Наньгун Сы глубоко вдохнул, пытаясь сдержать вспышку гнева. Лишь его черные глаза озарял яростный блеск, холодный, как свет луны, и пронзительный, как огонек сигнального костра.

– Господин Е, – заговорил он, снова выделив голосом обращение, – мой отец велел тебе называть меня А-Сы, потому что строит какие-то иллюзии насчет твоего положения в нашей духовной школе, но ты-то сам все прекрасно понимаешь. С тремя жалкими ведрами краски нечего метить во владельцы красильни. Знаешь, даже облейся ты краской с ног до головы, да хоть родись ты в чане с краской, тебе все равно никогда не встать рядом со мной.

По благородному лицу Е Ванси пробежала едва заметная тень. Он опустил густые ресницы и тихо сказал:

– Вы совершенно правы, молодой господин. Однако ваш ничтожный слуга Е... никогда и не думал о том, чтобы стоять рядом с вами.

Переход Е Ванси к более формальному обращению слегка утихомирил еще не захмелевшего Наньгун Сы. Вскинув кувшин, он с бульканьем залпом глотнул обжигающей водки, после чего снова уставился на Е Ванси и какое-то время молча разглядывал его, а потом насмешливо выдохнул через нос и пренебрежительно махнул рукой.

– Охотно верю, что не думал. Только посмотри на себя. Разве сможешь ты стать?..

Тут Наньгун Сы вдруг вспомнил о том, что вокруг много посторонних глаз и ушей. Осознав, что едва не сболтнул лишнего, он поджал губы и умолк.

Е Ванси тоже смолчал. Несмотря на всю тяжесть унижения, он продолжал стоять, опустив глаза в пол, и в его взгляде не было ни следа гнева или обиды. Окружающие не замечали на его спокойном и мягком лице ничего, кроме сдержанной решимости.

Казалось, повисшую в зале неловкость можно было ощутить даже кожей.

Наньгун Сы огляделся по сторонам. Его взгляд упал на девушку позади Е Ванси. В попытке отвлечь всех от своей недоговоренной фразы он кашлянул и, дернув подбородком в сторону незнакомки, спросил:

– Это ее ты спас?

– Да.

– Кто она такая? Нечего спасать всех подряд, да еще с неизвестным происхождением.

– Все в порядке. Я выкупил ее на торгах в палате Сюаньюань.

Наньгун Сы совершенно не волновали торги, и он даже не потрудился что-нибудь о них спросить, однако его очень удивило, что Сун Цютун была куплена. Он вновь уставился на девушку, и его ленивый скучающий взгляд мигом стал острым и пристальным.

Спустившись в зал, он спросил:

– Это «рабыня» или «бабочка»?

В мире совершенствующихся было два типа существ, которыми разрешалось открыто торговать: первыми были демоны-бабочки, а вторыми – демоны-рабы.

Демоны-рабы были полукровками, рожденными от союза человека и демона. Страшась их чужеродной демонической природы, люди, как только обнаруживали их, калечили их истинную сущность, ставили им на лопатку рабскую печать и превращали в своих слуг.

Стоили демоны-рабы недорого и были не такой уж редкостью, поэтому обычно их в качестве прислуги покупали крупные духовные школы либо богатые купцы, а порой и знатные люди – ради развлеченья. Однако если эту девицу продавали на торгах в палате Сюаньюань, значит, она точно была более ценным товаром.

Как и следовало ожидать, Е Ванси ответил:

– Демоница-бабочка.

Наньгун Сы еще сильнее заинтересовался. Зайдя за спину Е Ванси, он обошел Сун Цютун кругом, словно покупатель, который разглядывает товар. В конце концов он нахмурился и спросил:

– А почему она хромает? Порченый товар?

– Ее ранили, когда поймали. Рану смазали мазью, но она еще не до конца зажила. – Е Ванси помедлил. – Именно поэтому мы не можем идти дальше и хотели бы провести ночь здесь.

Наньгун Сы ничего не ответил на его слова. Сощурившись, он внезапно приблизил лицо к шее Сун Цютун и принюхался, будто дикий волк. Девушку до смерти напугало его поведение, внешне кажущееся проявлением сластолюбия. Она побледнела и вцепилась в полы своего одеяния, дрожа от ужаса.

– Пахнет как обычный человек. – Наньгун Сы потер нос и чихнул. – И еще всякими женскими притирками... – Затем он махнул рукой и походя поинтересовался: – Сколько стоила?

– Пятьдесят миллионов.

– Серебром?

– Золотом.

Наньгун Сы вытаращил глаза от изумления.

– Е Ванси, да ты с ума сошел! Представляешь, сколько камней нужно превратить в золото с помощью заклятия, чтобы получить пятьдесят миллионов? А ты взял и купил мне какую-то калечную женщину? Или деньги школы Жуфэн для тебя что грязь?

– Я не потратил на нее ни ляна из денег школы. – Помедлив, Е Ванси добавил: – И я купил ее не для тебя.

– Ты! – Едва утихший гнев вновь вспыхнул в душе Наньгун Сы, и он резко изменился в лице. – Хорош, ничего не скажешь!

Он повернул голову и уставился на Сун Цютун. Чем дольше он на нее смотрел, тем сильнее его раздражал ее вид, а особенно тонкая вуаль, скрывавшая ее лицо, – эта вуаль раздражала его прямо-таки до бешенства.

– Эй ты! Снимай с лица эту тряпку, живо! – приказал он.

Сун Цютун в испуге вцепилась в рукав Е Ванси и, сжавшись у него за спиной, жалобно пролепетала:

– Господин Е, я... я не хочу...

Стройный и изящный Е Ванси уступал Наньгун Сы в росте и ширине плеч, поэтому при беседе с ним приходилось слегка задирать голову. И все же в его голосе не было ни намека на страх:

– Она не желает этого делать, так что не заставляйте ее, молодой господин.

– Бу-бу-бу, но, вообще-то, раз ты ее спас, она теперь обязана жизнью школе Жуфэн, а значит, должна меня слушаться. Снимай!

– Я спас ее и вместе с тем вернул ей свободу, – возразил Е Ванси. – Прошу вас, молодой господин, не принуждайте ее.

– А ты порядочная сволочь, Е Ванси! – Наньгун Сы в ярости двинул кулаком по дверному косяку. – Да за кого ты меня держишь? Я уступать не собираюсь! Сказал, пусть снимет вуаль – значит, пусть снимает! Если снимет, позволю вам остаться здесь на ночь. Не послушается – катитесь на все четыре стороны!

Е Ванси едва слышно вздохнул, а потом повернулся к Сун Цютун и сказал:

– Уходим.

Услышав это, едва не поперхнулся не только Наньгун Сы. У Е Ванси было божественное оружие, и ни в коем случае нельзя было позволить ему просто так уйти, поэтому Чу Ваньнин немедленно велел Мо Жаню:

– Иди и останови его.

– Хорошо-хорошо-хорошо. – Мо Жань и сам хотел это сделать, но после третьего «хорошо» вдруг застыл на месте. – Учитель, но если я остановлю его, то где они все будут ночевать? Им ведь нужна комната.

– Уступим половину своей.

– Э-э-э... – На лице Мо Жаня почему-то отразилась крайняя неловкость. – Боюсь, это предложение покажется несколько неподобающим.

Чу Ваньнин поднял на него глаза:

– Почему же?

– Вы, учитель, кое-чего не знаете. Поверьте, нам лучше не ночевать с ним в одной комнате. Да он и сам не согласится, потому что этот Е Ванси на самом деле...

Мо Жаня прервал внезапно раздавшийся снизу грохот: это Наньгун Сы в ярости пнул стол и сбил со стола чашки и тарелки. Затем молодой господин резко подтянул к себе скамью, поставил на нее ногу и заорал:

– Кто разрешал тебе просто развернуться и уйти? Да ты совсем стыд потерял! А ну, вернись!

Тут стало неловко даже приближенным Наньгун Сы.

– Молодой господин, вы же... сами только что велели ему проваливать, разве нет?

Е Ванси, казалось, давно привык к беспричинному буйству Наньгун Сы. Притворившись, будто не слышит его воплей, Е Ванси лишь похлопал Сун Цютун по плечу, показывая, что и ей не стоит обращать внимания на весь этот шум.

– Е Ванси!

В ответ – молчание.

– Е Ванси!!!

В ответ – молчание.

– Е! Ван! Си!

На висках у Е Ванси вздулись вены. В конце концов он не выдержал и обернулся, не ожидая, что в тот самый миг ему в лицо полетит кувшин с водкой. Зрачки Е Ванси сузились, он хотел было уклониться, но тут у него перед глазами что-то промелькнуло.

– Ах!

Все в зале вздрогнули, услышав этот тонкий вскрик боли. Наньгун Сы с Е Ванси от испуга изменились в лице.

Оказалось, что Сун Цютун с быстротой молнии бросилась вперед, заслонила собой Е Ванси и увесистый кувшин из красной глины безжалостно врезался ей прямо в лоб. Из раны тотчас хлынула кровь, и девушка, плача от боли, принялась вытирать ее со лба трясущимися нежными ручками.

– Не трогай. Дай мне взглянуть.

– Со мной все в порядке. Главное, что вы не пострадали, господин...

Е Ванси с укором взглянул на Наньгун Сы и убийственным тоном произнес:

– Хочешь что-то сказать – скажи. К чему швыряться кувшинами?

Затем он обернулся к своим спутникам и велел:

– Принесите снадобье для ран.

– Господин, то, что мы с собой брали, уже закончилось, – тихо ответил один из сопровождавших его юных заклинателей, – но я могу сбегать и купить еще.

Наньгун Сы тоже не ожидал, что все так обернется. Хотя внешне он казался невозмутимым, взгляд у него был виноватым.

– У... у меня есть... – с каменным лицом пробубнил он. – A-Лань, подай мою сумку со снадобьями.

Но Е Ванси был так зол на него, что лишь сжал губы и сделал вид, будто ничего не слышал.

Наньгун Сы долго стоял посреди зала с пузырьком в руке, прежде чем понял, что Е Ванси не считает нужным обернуться и удостоить его хотя бы взглядом. Чувствуя себя неловко, юноша начал грубо совать пузырек в руки Сун Цютун.

– Возьми, можешь помазать.

Девушка в тот момент напоминала напуганного олененка. Дрожа, она тут же оглянулась на Е Ванси. Тот молчал и не подавал ей никаких знаков, поэтому она наконец уступила и приняла пузырек, потом склонила голову перед ранившим ее человеком и тихо сказала:

– Благодарю вас, молодой господин Наньгун.

Тот совершенно не ожидал, что девушка, которой он едва не размозжил голову, вдруг возьмет и поблагодарит его. Сперва Наньгун Сы обомлел, а когда пришел в себя, отмахнулся и сконфуженно кашлянул:

– Кхм, пустяки.

Е Ванси с его свитой все же остались ночевать на постоялом дворе.

Во всех комнатах зажгли свечи, которые мерцали в темноте, будто крошечные звездочки.

Мо Жань, подперев щеку рукой, сидел у окна, поглощенный своими мыслями. Он думал о том, что прошло уже почти два года после его перерождения, а многие события разворачивались иначе, нежели в его прошлой жизни. Все это время он встречал тех же самых людей, которые поступали совсем не так, как раньше, и от этого в душе появлялось странное ощущение.

Сун Цютун, Е Ванси, Бугуй...

Все эти некогда знакомые до боли люди и вещи вновь стали появляться в его жизни. Только вот на этот раз он ни за что не женится на Сун Цютун, а Е Ванси наверняка очень скоро прославится на всю Поднебесную и станет вторым по силе мастером в мире совершенствующихся после Чу Ваньнина.

Ах да, еще Бугуй.

Сердце Мо Жаня невольно дрогнуло, когда он припомнил модао, что всю прошлую жизнь был его верным спутником.

– Учитель, а учитель.

– Что такое?

– Вы уже почти половину стражи расписываете этот талисман. Неужели до сих пор не готово?

– Я закончил. – С этими словами Чу Ваньнин, глядя на бумагу в свете одинокой лампы, приподнял смоченную в киновари кисть и самым кончиком нанес на талисман последние штрихи, завершая крайне сложное изображение парящего дракона.

Мо Жань придвинулся ближе и взглянул на рисунок.

– Это чего такое?

– Завеса Взлетающего Дракона, – ответил Чу Ваньнин.

– А зачем она нужна?

– С ее помощью можно обнаружить как крупные, так и совсем мелкие следы волшебства, сотворенного где-то поблизости. Если наш таинственный противник хотел проверить духовные сущности присутствующих с помощью божественного оружия, на мече непременно должны были остаться следы. Так мы сразу узнаем, было ли появление этого меча случайностью или же все это подстроил он.

– Ого! А почему же вы не использовали такое чудное заклинание в палате Сюаньюань?

– Поймешь, как только я его пробужу.

Чу Ваньнин уколол кончик пальца иглой, а затем провел им по одной из нарисованных чешуек. Рисунок тут же озарился золотистым светом, а глаза и хвост дракона бойко зашевелились.

– Ты настоящий дракон? – спросил Чу Ваньнин.

К удивлению, в ответ со стороны бумажного листа раздался пронзительный возглас:

– Верно-верно, этот достопочтенный – настоящий дракон.

– Чем докажешь?

– Вот же невежественный смертный! Еще не верит!

– Если прямо сейчас спрыгнешь с листа, поверю, что ты настоящий дракон.

– Ну и чего в этом трудного? Просто подожди! Оп!

Мелькнула золотистая вспышка, и с листа бумаги соскочил воинственный дракончик величиной с ладонь. Виляя хвостом, он оскалил зубы и с торжествующим видом облетел вокруг Чу Ваньнина, после чего хвастливо захохотал:

– Ха-ха-ха, ха-ха-ха, я настоящий большой дракон, боль-шо-о-ой дракон, и у меня столько секретов, сто-о-олько секретов! У меня их куча, но я тебе ничего не расскажу, не расскажу, не рас-ска-жу!

Чу Ваньнин смерил этого мелкого угря ледяным взглядом своих чистых, будто родниковая вода, глаз, а потом накрыл его ладонью и бесстрастно обратился к Мо Жаню:

– Теперь понял?

– Понял...

– Отпусти меня! Глупый смертный! Ты запутаешь этому достопочтенному усы!

Чу Ваньнин поднял руку и бесцеремонно ткнул говоруна в ту самую красную от крови чешуйку:

– Хватит болтать, берись за работу.

Глава 87

Этот достопочтенный не хочет, чтобы вы брали новых учеников

Дракончик перемещался весьма проворно. Прошло совсем немного времени – достаточного, лишь чтобы выпить чашку чая, – а он уже со свистом юркнул обратно в окно и во весь голосок застрекотал:

– Я все выяснил, все-все выяснил! На этом постоялом дворе полно следов волшебства! Ха-ха-ха!

– Эй, мелкий угорь, чего верещишь? Боишься, как бы соседи за стенкой не остались в неведении?

Мо Жань лег грудью на стол и провел пальцем по тельцу дракончика. Тот тут же взмахнул хвостом и шлепнул его по тыльной стороне ладони, но поскольку зверь все-таки был бумажным, от его удара не только не было больно, но даже наоборот – щекотно.

– Не трогай этого достопочтенного, доставучий юнец! Этот достопочтенный еще не женат, и если такие, как ты, будут то и дело его трогать, какой из него получится дракон?

Мо Жань захохотал:

– Что? Бумажный дракончик собирается жениться?

– Эй! Тьфу, тьфу на тебя! Сам ты бумажный! Вот же сукин сын!

– И ты тоже зовешь меня сукиным сыном? Твоя фамилия что, Сюэ?

– Сюэ? Ха! Невежественный мальчишка! Этот достопочтенный – древний, неподражаемый, осиянный блестящей славой огнедышащий дракон! Стоит ему открыть глаза, тут же восходит солнце, стоит закрыть их, и наступает ночь. Он выдыхает – приходит лето, вдыхает – наступает зима. Мне скрывать нечего, мое настоящее имя – Чжу Цзюинь, так-то!

– Ничего не понял.

– Ай-яй-яй!

Дракончик сердито закружился на месте и врезался в подсвечник своей маленькой, в два пальца шириной, головой. От удара пламя свечи колыхнулось, и на стол упало несколько капель алого воска.

Мо Жань хотел придержать дракончика, но стоило протянуть руку, как тот тут же взревел и вцепился зубами ему в палец. Однако укус бумажных зубов Чжу Цзюиня не мог причинить никакого вреда, так что Мо Жань просто схватил его за хвостик и отшвырнул в сторону. Взлетев в воздух, дракончик шлепнулся на грудь Чу Ваньнину и вяло повис у него на вороте.

– Чу Ваньнин. – Чжу Цзюинь приподнял усик и обессиленно кольнул им одежду Чу Ваньнина. – Этот песий сын меня ударил!

У Чу Ваньнина не было никакого желания тратить время на всякий вздор, так что он стянул с себя зверька и, прижав его к столешнице, перешел к делу.

– Следы каких заклинаний ты нашел снаружи?

– Хм! А ты назовешь этого достопочтенного «Ваше высочество наследный принц драконов» три раза? Если назовешь, этот достопочтенный сразу же...

Чу Ваньнин смерил его ледяным взглядом.

– Говори.

Дракончик сердито надулся и встопорщил усики. Какое-то время он злобно пыхтел, таращась на Чу Ваньнина своими глазками-бусинками, а потом взял и изрыгнул сгусток туши.

Чу Ваньнин угрожающе прищурился.

– Будешь тратить зазря тушь – сожгу тебя. – Он приподнял дракончика за хвост и притворился, будто сейчас поднесет его к свече. – Тогда станешь истинным «драконом Чжу», светоносным Чжулуном!^[33]

– Ладно-ладно-ладно! Ты сильный, самый сильный и непобедимый! Я скажу! Я все расскажу, отпусти, ладно? Правда-правда!

Дракончик плюнул тушью еще несколько раз и забормотал отнюдь не вполголоса:

– До чего злой и жестокий, просто ужас! Неудивительно, что за все эти годы, что мы знакомы, ты так и не женился!

Сурово сдвинув брови, Чу Ваньнин сердито прикрикнул на дракончика:

– Хватит болтать, пиши быстрее!

– Хм! Вот негодяй!

Чжу Цзюинь плюхнулся на загодя разложенный на столе лист бумаги. Затем с помощью волшебства собрал в когтях тушь и, брюзжа, принялся кое-как зарисовывать на листе какие-то заклинания.

Его бумажных мозгов не хватало, чтобы по одним следам понять, что именно за заклинания он обнаружил, и просто произнести их названия вслух, поэтому и приходилось малевать на бумаге нечто похожее на то, что он видел. К счастью, Чу Ваньнин легко узнавал по рисункам заклинания. Он сидел, опустив глаза на лист, и неторопливо зачитывал вслух названия заклинаний.

Дракончик нарисовал убывающую луну.

– Заклинание успокоения, – определил Чу Ваньнин. – У кого-то бессонница.

Затем Чжу Цзюинь изобразил звезду из двух перекрещивающихся треугольников.

– Заклятие звездной защиты. Кто-то поставил защитную завесу с оповещением.

Далее дракончик нарисовал коробочку румян.

– Заклинание ослепительной красоты.

Мо Жань, хихикнув, поднял руку и заявил:

– О, я такое знаю! Это простенькое заклинание любят использовать по вечерам девушки. Наверное, дело рук демоницы-бабочки.

Чу Ваньнин проигнорировал его комментарий. Он явно был раздражен тем, что Чжу Цзюинь нарисовал подряд несколько ерундовых заклинаний, которые не представляли для них никакого интереса. Постучав по деревянной столешнице тонким длинным пальцем, Чу Ваньнин нахмурился и велел:

– Рисуй дальше.

Дракончик послушно нарисовал сердце.

– А это что значит? – с любопытством спросил Мо Жань.

– Заклятие очищения помыслов, – буркнул Чу Ваньнин. – Нас оно не интересует. Просто кто-то решил помедитировать. Дальше.

Дракон криво, с большим трудом намалевал собачью голову.

– Заклинание приручения... – Чу Ваньнин прижал ладонь ко лбу. – Выбирай более серьезные заклинания.

Не рисуй те, которые люди используют, чтобы прихорашиваться, дрессировать собак, обманывать других или хорошо спать по ночам. Дальше.

Дракончик поднял голову и, пылая злобой, воскликнул:

– Он еще и придирается!

– Рисуй!

Бумажный дракончик не хотел, чтобы его поднесли к подсвечнику и превратили в пылающего Чжулуна, поэтому ему ничего не оставалось, как снова опустить мягкие лапки на бумагу и, сердито сопя, продолжить мазюкать. На этот раз рисунок вышел таким сложным и запутанным, что при одном взгляде на него начинало казаться, будто в нем кроется некая непостижимая тайна.

– Два круга, разветвленная линия и вертикальная черта, которая пересекает весь рисунок... Немного напоминает инь и ян с триграммами вокруг. – Мо Жань удивленно вытаращил глаза. – Учитель, а это не может быть то самое заклятие, что оставил на мече таинственный враг?..

– Нет. – Чу Ваньнин бросил на рисунок всего один взгляд и тут же почувствовал, как заломило виски. – Это техника изменения голоса.

– А? И зачем она нужна?

– Если кто-то с рождения не любит свой голос либо хочет изменить его по какой-либо другой причине, это можно сделать с помощью такой техники. Она не очень сложная.

Помедлив, Чу Ваньнин добавил:

– Однако, если использовать ее слишком долго, это может навредить голосовым связкам, и потом будет трудно вернуть свой первоначальный голос... Это заклинание выглядит подозрительным. Интересно, кто его использует?

Услышав это, Мо Жань почему-то улыбнулся и произнес:

– Вот оно что. Ну, тогда ничего удивительного.

Чу Ваньнин вздохнул и уже хотел было велеть дракону рисовать дальше, как вдруг замер, озаренный неясной мыслью, и быстро перевел взгляд на Мо Жаня.

– Почему «ничего удивительного»? Тебе что-то известно?

– Что такого мне может быть известно? Просто я думаю, что люди очень часто недовольны своим голосом. Может быть, это заклинание использует та самая госпожа Сун. Что, если на самом деле голос у нее сиплый и неприятный и она решила сделать его помелодичнее?

Чу Ваньнин недовольно всплеснул рукавами.

– Только и знаешь, что думать о всякой чепухе.

Затем он опять повернул голову к дракончику и велел:

– Дальше.

Дракон снова изобразил сердце.

– Эх ты, – сказал Мо Жань, – учитель же ясно сказал: больше не рисуй «очищения помыслов», а ты что?

– Тьфу, да что ты понимаешь, мелюзга? – Дракончик одарил его гневным взглядом.

Он поднял хвост и шлепнул им по бумаге, оставив прямо в середине сердца большое чернильное пятно, которое затем старательно размазал, в результате чего сердце целиком окрасилось черным.

– Это чего такое? Заклинание загрязнения помыслов?

Чу Ваньнин, казалось, смутился.

– Нет, – после долгого молчания наконец произнес он. – Очень похоже на заклятие пылкой любви.

– Это еще что такое?

– Оно действует почти так же, как те пилюли пылкой любви, что продавались в палате Сюаньюань, – пояснил Чу Ваньнин. – Затуманивает разум, заставляет полюбить того, кто его применил, и все в этом роде. Обычно его используют женщины.

Глаза Мо Жаня резко округлились.

– Быть не может! Неужели Сун Цютун колдует?

– А мне откуда знать? – Чу Ваньнин взмахнул широким рукавом и с возмущением добавил: – И зачем так настойчиво лезть в чужие сердечные дела? Хотят заниматься непотребствами – на здоровье.

– Погоди, Чу Ваньнин, неужели тебя совсем не заинтересовало это заклятие пылкой любви? – махнув хвостом, веселым голоском спросил дракончик. – Мне кажется, что оно очень важное. Если трижды назовешь меня «Вашим высочеством наследным принцем», я...

Чу Ваньнин опустил взгляд и свирепо процедил:

– Закрой пасть и рисуй дальше.

– Хм! Ты еще пожалеешь!

– Будешь рисовать или нет?

Но дракончик рисовать не стал. Вместо этого он сел и принялся короткими когтистыми лапками скрести себе живот.

– В чем дело? – мрачно поинтересовался Чу Ваньнин. – У тебя тушь закончилась?

– Вот же глупец. Нет больше заклинаний. – Чжу Цзюинь с раздражением закатил глаза. – Я и так нарисовал целую кучу, а тебе все мало? Нету больше, нету! Были только такие. Если не принимать их в расчет, постоялый двор совершенно чист, и никаких других заклинаний здесь не применяли.

Его слова мигом заставили Чу Ваньнина с Мо Жанем измениться в лице.

– Что, больше совсем никаких нет? – уточнил Мо Жань.

– Не-а.

– Ни следа заклинания для изучения духовной сущности? – переспросил Чу Ваньнин.

– Ни малейшего.

Учитель с учеником недоверчиво переглянулись. Если их таинственный противник собирался воспользоваться торгами в палате Сюаньюань, чтобы найти человека с подходящей духовной сущностью, он непременно должен был наложить на клинок божественного оружия заклинание для измерения силы. Однако теперь выяснилось, что меч совершенно чист; вопреки ожиданиям, на нем не было ни следа от каких-либо заклинаний... Неужели они ошибались с самого начала и появление этого модао на самом деле никак не связано с врагом?

Видя, что они оба молчат, дракончик вдруг вновь подскочил и завертелся в воздухе, тараторя:

– Эй, обратите-ка внимание на этого достопочтенного! Между прочим, этот достопочтенный очень устал, пока рисовал кропотливо собранные заклинания. Никто не хочет наградить его рукоплесканиями?

Чу Ваньнин был так раздражен, что даже не стал прислушиваться к его галдежу. Недолго думая, он взмахнул рукой, и из его рукава вылетел вверх к потолку небольшой ярко-желтый бумажный талисман. Увидев его, дракончик сперва испустил истошный вопль, а потом громко зачастил:

– Я не хочу, не хочу, не хочу, не хочу!!!

Однако уже в следующий миг его втянуло внутрь талисмана, и он вновь стал рисунком. Чу Ваньнин коснулся бумаги кончиком пальца, и нарисованный дракон медленно растаял без следа.

Перед тем как исчезнуть, он успел бросить на Чу Ваньнина обиженный взгляд.

– Я позову тебя снова, когда мне потребуется твоя помощь, – пообещал Чу Ваньнин.

Дракончик горько запричитал:

– Зовешь, только когда от меня что-то нужно, а в иное время и не вспоминаешь обо мне! Ох, Чу Ваньнин, какой же ты бессердечный...

– А ну, катись туда, откуда явился!

Потерявший терпение Чу Ваньнин сурово сдвинул черные брови, сложил талисман пополам, пригладил его ладонью и сунул обратно в рукав.

Той ночью Чу Ваньнин спал на постели, а Мо Жань – на полу. На сердце у обоих было неспокойно. Они не ожидали, что на божественном оружии не окажется никаких следов заклинаний. Может быть, их таинственный противник применил какой-то другой способ измерения силы духовной сущности, о котором они не знали? Или же он попросту никуда не спешил, а потому пока не искал человека с подходящим уровнем духовной силы?

– Мо Жань... – позвал в темноте Чу Ваньнин.

– Да? – сонно откликнулся Мо Жань.

– Завтра мы вернемся на пик Сышэн.

Мо Жань тут же открыл глаза.

– Что?

– Раз наш противник готов даже пропустить торги в палате Сюаньюань, нам придется придумать другой способ до него добраться. Иначе, боюсь, если продолжим в том же духе, останемся ни с чем. Сперва вернемся на пик Сышэн, а там я попрошу уважаемого главу направить девяти крупнейшим духовным школам тайные послания, в которых будет изложена просьба проверить, нет ли среди их учеников воплощений духовных сущностей. Если же таковые обнаружатся, нужно будет просто обеспечить им хорошую защиту. Все лучше, чем сторожить пень и ждать, когда заяц сам соизволит в нем застрять.

– Разумно ли это? А вдруг наш враг как раз глава какой-нибудь из десяти великих школ?

– Весьма маловероятно. Но даже если и так, для нас это не имеет значения. Он давно понял, что мы его ищем.

– Но как вы собираетесь убедить глав других школ прислушаться к словам дяди? – с недоумением спросил Мо Жань. – Неужели вы все им расскажете?

– Это ни к чему. Да и вряд ли они бы поверили, – равнодушным тоном ответил Чу Ваньнин. – У меня есть другая мысль.

– Какая же? – с любопытством поинтересовался Мо Жань.

– Взять учеников.

– Что?!

– Я попрошу главу сообщить другим девяти школам, что в завесе, отделяющей наш мир от царства демонов, появилось много брешей, а ее разрушение принесет вред всей Поднебесной. В связи с этим старейшина Юйхэн с пика Сышэн собирается взять новых учеников, но не более пяти, и научить их создавать завесу Высшей Чистоты, завесу Уничтожения и так далее, – спокойно пояснил Чу Ваньнин. – Главы всех школ зазывали меня к себе исключительно из-за этих знаний. Если распространить весть о том, что я сам вознамерился эти знания кому-то передать, можно не опасаться, что главы школ оставят послание твоего дяди без внимания. Но в ученики я возьму лишь тех, чья духовная сущность будет обладать огромной силой. Чтобы отобрать среди своих учеников лучших, главам духовных школ волей-неволей придется хорошенько проверить врожденные способности каждого, и таким образом наша цель будет достигнута.

Мо Жань ответил не сразу. Его скрытое темнотой лицо позеленело от злобы.

– Вы... Вы собираетесь взять новых учеников?

– Если так будет угодно судьбе. – Чу Ваньнин перевернулся на другой бок. Судя по всему, усталость начала брать верх: его голос звучал тише. – Когда главы отберут сильнейших, пусть сначала запишут их имена в список, а потом я отправлю их самостоятельно практиковать какие-нибудь немудреные завесы. А года через три, если среди них и правда окажется кто-то одаренный, так и быть, приму...

Голос лежащего на постели человека постепенно превратился в сонное бормотание, а потом совсем стих. Мо Жань же ощущал, как грудь ему беспощадно жжет огонь ревности.

«Возьмешь новых учеников? В прошлой жизни ты принял всего троих и был жутко придирчив во время отбора. Почему же теперь ты так легко к этому относишься? Да как вообще ты мог додуматься до такого!»

Мо Жань несколько раз порывался поговорить об этом с Чу Ваньнином, но так и не смог открыть рта.

Наставник в конце концов уснул глубоким сном, не догадываясь, какая жгучая ревность терзала сердце его ученика.

Ночь была очень холодной. Мо Жань оделся и, сидя на полу, пару раз тихонько окликнул учителя по имени, но тот не отозвался. Тогда юноша толкнул дверь и неслышно покинул комнату.

В коридорах постоялого двора царила тишина. Мерцающие огоньки красных шелковых светильников ложились бликами на половые доски, отчего казалось, будто по дереву пробегает рыжеватая рябь.

Чу Ваньнин с помощью дракончика проверил меч, но самому Мо Жаню до сих пор не довелось прикоснуться к своему Бугую.

А ведь если хозяин находится не дальше чем в ста чи от божественного оружия, он легко может его призвать. Тогда в палате Сюаньюань Мо Жань не успел проверить, был ли этот меч тем самым оружием из его прошлой жизни. Разве мог он сейчас упустить прекрасную возможность наконец узнать это наверняка?

Кончики пальцев Мо Жаня озарило багряное свечение. Медленно опустив веки, он шепотом позвал:

– Бугуй, ко мне!

Пару мгновений было тихо, а затем вдалеке вдруг раздался печальный лязг клинка. Звук был тихим, но для Мо Жаня он прозвучал как оглушающий звон молота, ударившего по наковальне его тоскующего сердца.

Мо Жань резко открыл глаза:

– Бугуй!

Это и впрямь был он. Модао бился, звенел и горестно лязгал, рвался к хозяину, и тому казалось, будто он слышит его низкий отчаянный рев, доносившийся до него даже сквозь двери и стены. Мо Жань будто наяву слышал плач и сиплые крики своего меча, который никак не мог вырваться из неведомой ловушки.

Клинок чувствовал, что хозяин зовет его, но не мог откликнуться на зов. Что-то неведомое пресекло их связь, протянувшуюся из прошлой жизни в нынешнюю.

И все же меч и хозяина связывало давнее соглашение. Когда-то они вместе повидали красоту самых высоких гор и глубоких рек. Когда-то они вместе лежали и ждали смерти, прощаясь с последней частичкой тепла павильона Ушань.

Человека и божественное оружие продолжали связывать неразрывные узы. Пусть нечто и смогло разорвать их сросшуюся плоть, жилы все еще скрепляли их вместе.

Глаза Мо Жаня покраснели и наполнились слезами.

– Бугуй... – тихо повторил он.

Это ты.

Почему же ты не можешь вернуться ко мне?

Кто не пускает тебя?

Это...

Раздался скрип.

Кто-то открыл дверь. Тихо-тихо, но в непроглядной тьме, где было тяжело даже вздохнуть, этот звук прогремел раскатом грома.

Глава 88

Этот достопочтенный встречает еще одного переродившегося

Мо Жань резко вскинул голову и обернулся на звук. В конце коридора стоял высокий стройный человек, закутанный в длинный, до пола, черный плащ с вышитыми золотом узорами. Его лицо покрывала черная вуаль, за ней угадывались глаза, но в сумраке их невозможно было как следует разглядеть.

В руке незнакомец сжимал узкий меч с черным, как сама эта ночь, клинком – всесокрушающий Бугуй.

– Кто ты?

– Кто я, не имеет значения, – холодно ответил незнакомец, чей голос звучал очень причудливо, будто он намеренно его искажал. – Важно лишь то, что я знаю, кто ты.

Мо Жань напрягся, но поспешил притвориться, будто ничего не понял.

– Но я всего лишь один из учеников духовной школы пика Сышэн. И что с того, что ты меня знаешь? Разве я крупная птица?

– Ученик с пика Сышэн? Ха, ну конечно. Вот только ты позабыл, что ты ко всему прочему еще и Тасянь-цзюнь, владыка мира людей, страшный демон, убивший собственного учителя, злой дух, шедший к Желтому источнику, да вернувшийся с полпути?

От каждого произносимого незнакомцем слова кровь в жилах Мо Жаня леденела все сильнее, и к концу этой фразы он похолодел так, будто с размаху упал в прорубь.

Тасянь-цзюнь... Тот, кто уничтожил семьдесят два города, находившихся под опекой школы Жуфэн.

Владыка мира людей... Тот, кто взял в жены самую красивую девушку на свете, убил своего учителя, разорвал все прежние связи и достиг самых высоких вершин.

Человек в черном равнодушно договорил:

– Ты – Мо Вэйюй.

Мо Вэйюй... Тот, кто совершил столько чудовищных злодеяний, что даже умри он десятки тысяч раз, все равно не смог бы перейти в новое воплощение.

Мо Вэйюй, которому суждено было остаться лежать на пике Сышэн разорванным на части трупом, с вырванным сердцем и выколотыми глазами!

– Кто ты такой?!

Глаза Мо Жаня побагровели от ярости. Всегда невинное юношеское лицо исказилось в бешеной злобе, сделавшись похожим на морду свирепого демона. Он стоял напротив незнакомца в черном и глядел на него так, будто в любой момент был готов вцепиться ему в глотку и разорвать ее, прежде затолкав в нее обратно все эти имена и титулы, которые он не желал слышать больше никогда!

Незнакомец вскинул руку в черной перчатке, и посреди длинного коридора, между ними двумя, внезапно слой за слоем выросла ледяная стена.

– Ты больше не можешь призвать свой меч, не так ли? – Человек в черном медленно подошел ближе и остановился примерно в десяти шагах от Мо Жаня. – Владыка мира людей... Или все-таки лучше называть тебя Мо Жанем? Вот потеха. Ты хоть сам видел, в кого превратился? Твое сердце утратило прежнюю суровость и твердость металла. Теперь ты бегаешь за Чу Ваньнином, как будто и впрямь испытываешь к нему какие-то добрые чувства. Переродился, переродился... А скажи-ка, где сейчас тот, кого ты когда-то поклялся защищать?

Мо Жань резко изменился в лице.

– Ши Мэй?! Что ты с ним сделал?!

Незнакомец лишь холодно усмехнулся в ответ и сказал:

– А знаешь, почему ты больше не можешь призвать Бугуй? – Он медленно провел кончиками пальцев по иссиня-черному клинку. – Только потому, что твой дух претерпел изменения, а твоя ненависть рассеялась... Перед смертью ты жалел о том, как прожил свою жизнь, о том, что не смог спасти брата Минцзина, и поклялся, что в следующей жизни, если она будет... ты больше не подведешь его.

Тут незнакомец вдруг поднял глаза и устремил на Мо Жаня взгляд, полный одновременно ярости и страха:

– И как, Мо Жань, ты сдержал свое слово?!

– Я...

– Завеса между миром людей и царством демоном вновь будет разрушена, и все повторится. Собираешься снова совершить те же ошибки? Снова будешь смотреть, как он умирает, и стоять перед Чу Ваньнином на коленях, умоляя проявить милосердие и спасти его? Ты совершенно не заслуживаешь предоставленной тебе возможности прожить жизнь сначала. И Бугуя ты тоже недостоин.

– Тебя спросить забыл! – огрызнулся Мо Жань. – Нечего совать свой нос в мои с Ши Мэем дела! Сам-то ты кто такой, раз знаешь, что я переродился? Фальшивый Гоучэнь? Или еще какой демон, вернувшийся, как и я, с того света?!

– Хе-хе... – усмехнулся незнакомец. – Демон с того света... Верно, я и есть демон с того света. Или ты думал, что только ты один оказался под покровительством Небес и получил новую жизнь?

Кто же это мог быть?

В памяти Мо Жаня одно за другим замелькали мутные, смазанные лица. Лица людей, которые погибли в той жизни: Сюэ Чжэнъюна, госпожи Ван, Чу Ваньнина, Сун Цютун, Е Ванси...

А также лица тех, кто взял штурмом павильон Ушань и проводил его в последний путь: Сюэ Мэна, Мэй Ханьсюэ, глав десяти великих школ...

Кто?.. Кто же это?!

Кто узнал его тайну и теперь давит на все его болевые точки? Что за злой дух, что за свирепый демон преследует его даже после смерти и перерождения? Кто, как и он, избежал бурных вод Желтого источника и теперь собирается загнать его в угол? Кто же он, в конце концов?!

Пока Мо Жань пребывал в своих тревожных мыслях, стоявшая перед ним темная фигура вдруг ринулась вперед. Темные одежды незнакомца взметнулись в стороны, и тот вмиг оказался совсем рядом. Значит, переродившись, он не утратил прежнюю силу. Это потрясло и испугало Мо Жаня.

Ему в грудь уперся клинок Бугуя. Достаточно было лишь слегка надавить, чтобы он пропорол кожу и пронзил ему сердце.

– Мо Вэйюй, раньше я думал, что между тобой и братом Минцзином существует невидимая связь, глубокая привязанность. Однако парню, вероятно, сильно не повезло. Ты живешь уже вторую жизнь, а он по-прежнему ничего для тебя не значит.

– Вздор, – процедил сквозь зубы Мо Жань.

– По-твоему, я несу вздор? – Незнакомец мрачно усмехнулся, положил руку ему на горло и медленно скользнул ладонью вниз, к груди. – И сколько же здесь, в твоем сердце, осталось для него места? Вероятно, ты давно перестал тосковать по нему, как раньше. Что же там осталось?

– Думаешь, что лучше меня знаешь, кто живет в моем сердце? – гневно отозвался Мо Жань. – Чем чесать языком, лучше сними вуаль и дай мне взглянуть на твое лицо!

– Хочешь увидеть меня? Не торопись. – Голос незнакомца плыл подобно дыму, а в его слегка затуманенном высокомерном взгляде угадывалась насмешка. – Когда ты и в этой жизни будешь умирать, я позволю тебе на себя посмотреть.

– Да ты сам сдохнешь раньше, ты...

Не успев договорить, Мо Жань ощутил у своих ног дуновение пронизывающего холода. Он опустил голову и увидел, что невесть когда сотворенные незнакомцем ледяные шипы успели сковать его стопы и теперь ползли по икрам и выше.

Ледяная стена, ледяные шипы... Они принадлежат элементу воды...

Кто же это? Кто из многочисленных противников Мо Вэйюя пользовался такими заклинаниями?..

В голове Мо Жаня воцарилась полнейшая неразбериха, едва он в спешке начал перебирать их одного за другим.

У Сюэ Мэна был огонь.

У Чу Ваньнина – дерево и металл.

У Е Ванси – земля.

У Сюэ Чжэнъюна тоже земля.

Да кто же это такой? Почему он не может вспомнить никого, кто обладал огромной силой и мог управлять льдом?

– Ты совершенно прав, я тоже сдохну. Однако это, Мо Вэйюй, случится еще очень и очень нескоро.

Лед очень быстро покрыл все тело Мо Жаня.

Сила этого человека поистине ужасала. Мо Жань высвободил немного духовной энергии в попытке противостоять льду, но сразу же почувствовал, как чужая мощная энергия бесцеремонно пресекла на корню все его потуги.

Да он не слабее Чу Ваньнина!!!

Элемент воды.

Кто же он?!

Перед внутренним взором будто промелькнуло чье-то лицо, но сосредоточить на нем внимание Мо Жань не успел: в следующее мгновение незнакомец схватил его за горло.

Пальцы в перчатке поглаживали шею юноши, пока зловещий человек в черном разглядывал его своими темными глазами без малейшего блеска.

– Вашему императорскому величеству не стоит беспокоиться насчет продолжительности моей жизни, – неторопливо проговорил незнакомец. – А теперь все же позвольте мне вернуть вам воспоминания о той глубокой привязанности, чтобы вы вспомнили о своем предназначении и не испортили мои планы.

– М-м!..

Горько крича, Бугуй с чавканьем пронзил тело своего бывшего хозяина.

– Рана совсем неглубокая, я просто возьму немного твоей крови, чтобы сотворить печать.

Человек в черном коснулся рукой раны, вымазал пальцы в свежей крови, а затем поставил на лбу между бровями Мо Жаня красную точку и что-то забормотал.

Виски юноши пронзила острая боль, и он яростно заорал:

– В прошлой жизни я что, порубил тебя в кашу или, может, зарезал всю твою родню до восемнадцатого колена? Чего же ты, мать твою, творишь?!

– Тш-ш, не шевелись. Это всего лишь заклинание доброты.

– Да хоть тошноты, мне плевать! Хватит уже бесить меня! Катись ко всем демонам!!!

– Мо Жа-а-ань, родно-о-ой, – с тихим вздохом протянул незнакомец, медленно выводя у него на лбу магическую печать, – у тебя в твоем положении еще хватает наглости велеть мне катиться прочь?

Помедлив, он продолжил бормотать заклинание:

– Душа не подобна воде, и поток мыслей не остановить. Да распахнутся... врата сердца.

Грудь Мо Жаня резко укололо болью.

– Ты...

Ледяные оковы внезапно исчезли. Мертвенно-бледный Мо Жань, пошатываясь, медленно опустился на колени.

–...не хочешь поблагодарить меня?

Человек в черном опустил глаза и какое-то время с презрением разглядывал Мо Жаня, после чего бесстрастно пояснил:

– Я многократно усилил все твои чувства. Теперь любовь и ненависть станут более явными, и тогда ты наконец сможешь в полной мере познать глубины своего сердца, не так ли? Но если даже после этого ты не пойдешь на все ради Ши Мэя и не отдашь за него жизнь, то, значит, ты... и правда совершенно бесполезен. Не более чем крошечный камень на доске, которым совсем не жалко пожертвовать!

Выходит, это заклинание доброты призвано сделать его чувства более острыми?

И почему этот человек тратит столько сил, пытаясь спасти жизнь Ши Мэю?..

Элемент воды...

Эти обрывки спутанных мыслей были последним, что промелькнуло в голове у Мо Жаня перед тем, как он потерял сознание.

Тяжелые веки с густым занавесом темных ресниц опустились, и Мо Жань рухнул на пол. Какое-то время человек в черном продолжал безучастно разглядывать его, после чего не спеша наклонился и пощупал пульс. Задумавшись на миг, он наконец отнял руку от шеи Мо Жаня, и у него на ладони вспыхнул сгусток голубоватого света.

– Забудь все, – тихо произнес человек в черном.

Голубой свет засиял еще ярче. Нахмуренный лоб Мо Жаня постепенно разгладился.

Когда он проснется, вспомнит лишь то, как вышел из комнаты и безуспешно пытался призвать свой меч. Все остальное позабудет. Включая и то, что, кроме него, в этом мире обитает еще один переродившийся.

Пусть заклинание доброты действует лишь несколько дней, этого времени будет достаточно, чтобы указать верный путь человеку с затуманенным разумом.

– Теперь все твои чувства станут еще глубже. Когда проснешься, ты поймешь, что он для тебя дороже всех на свете. Так дорог, что ты бы с радостью вырвал собственное сердце и отдал его ему, – сухо произнес незнакомец. – До встречи, владыка Тасянь-цзюнь.

Прошла ночь со всеми ее треволнениями. На заре следующего дня Мо Жань открыл глаза и обнаружил, что по-прежнему лежит на полу возле кровати Чу Ваньнина. Повернув голову, он бросил взгляд в сторону окна, которое ночью распахнул порыв ветра. Полуоткрытая створка тихонько покачивалась от утреннего ветерка и поскрипывала, ударяясь о деревянную раму.

В комнате было тихо. Мо Жань даже не посмотрел в сторону кровати: он и так знал, что Чу Ваньнин еще спит.

Оконная рама очертила квадратик грязного серо-зеленого цвета. Солнце еще не успело выйти из-за облаков и подняться достаточно высоко; небо над горизонтом лишь слегка посветлело, отчего оно казалось безжизненным: утренний солнечный свет еще не наполнил его теплом. Мало кто вставал с постели в такую рань, вот и солнцу, видимо, было лень обряжаться в свои сияющие одежды, разогревать свой изможденный, усталый лик.

Влетевший в окно ветерок пах травами и сыростью росы.

Мо Жань полежал так еще немного, давая сознанию немного проясниться после сна. Затем сел и тут же ощутил тупую боль в плече.

Странно, откуда у него в одежде взялась дыра? Из-под нее к тому же проглядывало пятно засохшей крови.

Мо Жань застыл, в задумчивости глядя в пространство перед собой.

Вчера он вышел из комнаты и пошел искать Бугуй, верно? Он помнил лишь, что Бугуй так и не отозвался: должно быть, меч был подделкой. А потом он, кажется...

Ха, надо же, ничего не вспоминалось.

Поглядев по сторонам, Мо Жань заметил торчащий из темно-коричневой половой доски толстый гвоздь. Видимо, им-то он и пропорол себе плечо, когда вертелся во сне. Неужели он настолько крепко уснул? Вообще ничего не почувствовал.

Затем Мо Жань оделся, поднялся на ноги и бросил взгляд на постель.

Чу Ваньнин по-прежнему беззаботно спал на мягких подушках. Мо Жань давно привык к тому, что его учитель стоит выше него и всегда забирает себе все самое лучшее, в то время как ему самому остается лишь довольствоваться остатками, кое-как устраиваться на ночь у изножья или на полу. Сегодня, однако, Мо Жань почему-то ощутил по этому поводу крайнее раздражение. Глядя на спящего наставника, юноша заскрежетал зубами от злости.

– С какого ляда я всегда сплю на полу, а ты – на кровати? Да-да, уважение к старшим, все понимаю, но как насчет любви к младшим?

Мо Жань был сильно не в духе.

А стоило вдобавок вспомнить о торчащем гвозде, который ночью распорол ему кожу, как негодование усилилось.

Час был еще ранний, а Мо Жаню больше не хотелось ютиться на холодном полу, поэтому он взял и лег на кровать рядом с учителем, намереваясь немного вздремнуть.

Кровать была достаточно просторной, чтобы один, лежащий на правом краю, даже не коснулся второго, лежащего слева.

Люди, что некогда засыпали бок о бок как единомышленники, теперь делили противоположные стороны кровати как чужие.

Глава 89

Ваше с этим достопочтенным общее прошлое

Когда Мо Жань снова проснулся, день был в самом разгаре и солнце уже висело высоко над горизонтом.

Юноша повернулся на другой бок, проморгался и понял, что Чу Ваньнин все еще спит.

То ли из-за выпитого перед сном «Нектара мо», то ли потому, что в последнее время ему нездоровилось и он плохо спал, даже в столь поздний час сон учителя был по-прежнему очень крепок. Он лежал, повернувшись к Мо Жаню спиной, и его длинные волосы струились по подушке потоком цвета ночной тьмы.

Мо Жань молча разглядывал его.

Раз учитель еще спит, ученику тем более нет необходимости вскакивать и бежать заниматься делами. Лучше уж подольше поваляться на удобной кровати.

Однако юноше вскоре наскучило просто лежать.

От его волос, мягких, но плотных, будто густой темный туман, всегда исходил слабый цветочный аромат.

Залетающий в окно ветерок колыхал темные узорчатые занавески. Мо Жань принюхался.

Знакомые ощущения медленно вытащили из глубин памяти воспоминания из прошлой жизни.

После возвращения с того света Мо Жань всеми силами старался не вспоминать об их с Чу Ваньнином общем прошлом, но этим утром он почему-то не смог удержаться и нырнул в омут воспоминаний.

Глаза заволокла туманная пелена. Мо Жань словно вновь оказался там, в павильоне Ушань, попал в момент очередной размолвки с учителем.

Ну и времечко тогда было... Мо Жань убивал всех без разбора и все никак не мог остановиться. День за днем он забирал чужие жизни, испытывая при этом извращенное удовольствие. Однако порой по ночам в сонном забытьи ему мерещились улыбающиеся лица старых, давно потерянных друзей, и тогда он просыпался в холодном поту, а потом лежал с вытаращенными глазами до рассвета.

Мо Жань никогда никого не боялся.

Но, должно быть, овладевшая им страсть к убийству тяготила его самого. Пусть он и был Владыкой, попирающим бессмертных, порой и ему на горло давила тьма, не давая сделать и вдоха. Мо Жань лежал в темноте с открытыми глазами, прислушиваясь к шороху листвы под порывами ураганного ветра, и думал о том, что это, вероятно, были мстительные духи павших от его руки людей. Обреченные вечно скитаться по свету, они стучались в его окно, напоминая о своей обиде.

Но Мо Жань их не боялся.

Он даже с некоторым раздражением думал: «И чего вы никак не ворветесь внутрь, чтобы убить меня? Только шатаетесь туда-сюда всю ночь и горестно воете! Почему вы до сих пор не рассеялись?! Трусы!»

«При жизни были трусами и после смерти ими остались!»

«Тревожат его сердце, понимаешь ли... Тревожат сердце...»

Его сердце, казалось, было до отказа наполнено ненавистью покойников, и чем больше он убивал, тем больше сходил с ума, терял человеческий облик, а с ним – и покой.

Как же ему все-таки удалось пережить все те ночи, когда его душу пожирало беспощадное пламя?

Нахмурившийся Мо Жань задумался.

И вспомнил как.

Он неистово, с невероятным упорством требовал, чтобы Чу Ваньнин был при нем, постоянно сидел рядом, проявлял к нему внимание и заботу, которых Мо Жаню не хватало так сильно, что его жажда человеческого тепла переросла в уродливый недуг сердца, побуждающий вырывать дружелюбие и приязнь из своего учителя силой.

На самом деле Мо Жань не хотел попадать в такую зависимость от Чу Ваньнина. В конце концов, он был Тасянь-цзюнем – Владыкой, попирающим бессмертных, – а Чу Ваньнин – всего лишь его поверженным противником, узником, что сидел на цепи у его ног. Удерживать его при себе силой и подобным образом вымогать любовь означало уронить свое достоинство верховного владыки. Тем более что Чу Ваньнин всегда казался ему отвратительным, бесчувственным и непорядочным человеком – холодным, словно глыба льда.

По-хорошему следовало держаться от Чу Ваньнина подальше.

Только вот буйное пламя в душе Мо Жаня пылало слишком ярко, и холодный Чу Ваньнин был единственным лекарством для его обожженного сердца.

Так что в каждую из тех тихих темных ночей Мо Жань заставлял учителя сидеть у его постели. Он крепко стискивал бледное запястье Чу Ваньнина и, не открывая глаз, утробно бормотал: «Будь здесь. Сиди и никуда не уходи. Чу Ваньнин, ты наставник этого достопочтенного, и твое место рядом с ним. Уходить тебе запрещено. Не смей никуда уходить...»

Пустынный павильон Ушань был не более чем роскошной, просторной гробницей, и Мо Жань желал, чтобы Чу Ваньнина погребли в ней вместе с ним, чтобы напоследок тот отдал ему все свое тепло, всю плоть и кровь, чтобы рядом с демоном в его лице тот также потерял рассудок, страдал и мучился, будучи не в силах сбросить оковы узника.

Владыка Тасянь-цзюнь желал этого лишь по одной причине: только от Чу Ваньнина он мог получить хотя бы крупицу утешения.

Как бы сильно император ни ненавидел этого человека, в то время из всей его свиты только Чу Ваньнин мог долго находиться рядом с ним, и только наставник мог помочь Тасянь-цзюню с его истерзанной душой почувствовать, что он все еще существует в этом изменившемся до неузнаваемости, поврежденном мире.

Когда-то и он жил полной жизнью... Был молод и приветствовал белый свет своей душой нараспашку. У него были братья по духовной школе, был наставник, были дядюшка с тетушкой... Когда-то он тоже жил.

Нет, он не был демоном с рождения.

Мо Жань долго пребывал в глубокой задумчивости, и лишь движение Чу Ваньнина, которому вздумалось повернуться на другой бок, резко выдернуло его из сладкой, но в то же время пропахшей кровью пучины воспоминаний. Образы былого в тот же миг испуганно вспорхнули и умчались прочь стайкой желтеньких сутор, оставив в грудной клетке лишь учащенно бьющееся сердце.

Длинная прядь темных волос выскользнула из его пальцев, теперь Чу Ваньнин спал к нему лицом. Оно находилось так близко, что Мо Жань мог даже разглядеть каждую ресницу.

Такой же, как тогда... Так думал Мо Жань.

По правде говоря, Чу Ваньнин был очень красив, но красоту его нельзя было назвать мягкой и женственной. Его точеные, словно вышедшие из-под резца мастера черты выглядели гораздо мужественнее, чем у других мужчин.

Пристально уставившись учителю в лицо, Мо Жань цунь за цунем проходился по нему взглядом.

Вид спящего Чу Ваньнина поневоле снова пробудил в Мо Жане воспоминания о былых днях, и снова он почувствовал тоску по тому времени, когда мог слышать рядом мерное успокаивающее дыхание своего учителя, чувствовать исходящий от него слабый яблоневый аромат с едва уловимым холодком весенних заморозков.

Мо Жаню захотелось получше прочувствовать этот аромат, и он невольно приблизился.

Его кадык судорожно подергивался, пока он придвигался все ближе. Еще, еще...

Внезапно в его мозгу молнией промелькнуло озарение. В тот же миг смертельно побледневший Мо Жань оцепенел.

Он резко сел на постели и уставился на лежащего рядом человека. Это же Чу Ваньнин! Как бы то ни было, лучшие воспоминания об общем прошлом остались, можно сказать, на том свете! Да и тогда учитель сидел с ним рядом только потому, что ему некуда было деваться, ведь император Мо Вэйюй в буквальном смысле приковал его к себе.

В его новой жизни Ши Мэй пока жив-здоров, да и он сам еще никого не убил. Пока он просто Мо Вэйюй, никакой не Владыка, попирающий бессмертных! И ему совершенно не нужны от Чу Ваньнина его жалкие утешения! И вообще, чем дальше он будет держаться от этого хладнокровного и безжалостного монстра, тем лучше!

Зачем вообще он начал обо всем об этом вспоминать?

Или он так долго прикидывался паинькой, что в итоге слишком вжился в роль и не только простил Чу Ваньнина, но и сделал то, чего делать не следовало, – искренне привязался к нему?

Эта мысль вызвала у Мо Жаня такое отвращение, что он побледнел еще больше и глубоко задумался.

В конце концов он сделал глубокий вдох и, спрятав лицо в ладонях, свирепо потер его, после чего тихо выругался, оделся и вышел из комнаты так поспешно, словно пытался от чего-то сбежать.

Глава 90

Этот достопочтенный своеобразно толкует крылатые выражения

Стоял полдень, когда Чу Ваньнин наконец проснулся.

«Нектар мо» и впрямь оказался полезным приобретением: благодаря этому снадобью он наконец смог прекрасно выспаться, за всю ночь не увидев ни одного кошмара. Чу Ваньнин зевнул и сел на кровати.

– Мо Жань?

К его удивлению, ученика, который больше, чем кто-либо, любил поваляться по утрам в постели, не оказалось на циновке. Слегка встревоженный Чу Ваньнин вновь позвал Мо Жаня по имени.

И ему вновь никто не ответил.

Чу Ваньнин поднялся с постели, привел в порядок свое одеяние и, на ходу собирая в косицу облако длинных темных волос, направился к соседней комнатке. Из-за красивой ширмы, на которой руками сучжоуских мастериц были вышиты гуси, парящие в облаках над горными вершинами, к потолку поднимался столб густого пара, будто за ней кто-то совершал омовение.

– Мо Жань? – вновь позвал Чу Ваньнин, не решаясь зайти за ширму.

И снова в ответ молчание.

Невольно заподозрив неладное, Чу Ваньнин постучал по деревянной раме ширмы. Когда и это не принесло результата, он нахмурился и наконец зашел за нее.

За ширмой находилось место, отведенное для омовений, где сейчас стояла большая деревянная бочка, наполненная до краев горячей водой, на поверхности которой плавали лекарственные травы. Не хватало лишь человека.

Оглядевшись по сторонам, Чу Ваньнин обнаружил на полке брошенную как попало одежду своего ученика.

Не мог же Мо Жань после мытья забыть об одежде и голышом убежать в неизвестном направлении?

Чу Ваньнин скривился и постарался поскорее прогнать из головы эту жуткую мысль.

Он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг до его слуха донеслось тихое бульканье.

Обернувшись, он увидел среди плавающих лепестков и травинок несколько пузырьков, поднявшихся со дна бочки.

В бочке кто-то был?

Едва Чу Ваньнин успел об этом подумать, как послышался громкий плеск, и из воды, будто морской дракон, рывком вынырнул Мо Жань. От неожиданности Чу Ваньнин даже отступил на пару шагов.

Судя по всему, юноша сидел под водой, задержав дыхание, поэтому и не слышал, как наставник его звал. Когда же в легких закончился воздух, он вынырнул и, стоя по пояс в воде, принялся остервенело отряхивать с волос воду, словно выбравшийся из реки пес. Летящие во все стороны капли забрызгали Чу Ваньнина с ног до головы.

– Мо Жань!

– Ой! – Юноша тут же перестал трясти головой и, замерев, резко распахнул округлившиеся глаза. Он явно не ожидал, что, вынырнув, столкнется лицом к лицу со своим учителем, оттого и перепугался. – Учитель!

– Ты...

Взгляд Чу Ваньнина скользнул по молодцеватой фигуре Мо Жаня, по его плечам, чей размах впечатлял шириной, а ладные, крепкие очертания дышали молодой свежей силой. Капли воды, ослепительно сияя в лучах солнца, медленно стекали вниз по его мускулистой груди и собирались в крошечные ручейки.

Стоя по пояс в воде, с мокрыми волосами, в которых запуталось несколько цветочных лепестков, юноша смахивал на прекрасного жителя подводного царства.

Мо Жань отер с лица капли, после чего, разведя лопатки в стороны, будто изготовившийся к атаке леопард, положил ладони на край бочки и, запрокинув голову, взглянул на учителя ясными, сияющими глазами.

– Что ты тут делаешь? – буркнул Чу Ваньнин.

– Ну, купаюсь.

– Сутра?

– Хе-хе.

Изначально Мо Жань хотел просто освежиться, а потом решил, что, раз уж все равно разделся, надо бы заодно хорошенько вымыться. В конце концов он увлекся и решил нырнуть на дно бочки, чтобы потренироваться задерживать дыхание. Чего он никак не ожидал, так это внезапно встретиться нос к носу с Чу Ваньнином.

– Что смешного? – нахмурился Чу Ваньнин. Его тон заметно похолодел – так он пытался скрыть свое замешательство. – Ты рано проснулся, но вместо того чтобы разбудить меня, плещешься здесь как ни в чем не бывало, еще и одежду раскидал, ну куда это...

– Учитель, у вас... Вот тут капелька.

Мо Жань с плеском поднял руку и провел ладонью по щеке Чу Ваньнина.

–...годится?..

Юноша хихикнул, как будто невзначай взмахнул рукой – и снова обрызгал Чу Ваньнину лицо.

Учитель застыл на месте, и воздух вокруг как будто похолодел. Мышцы лица Чу Ваньнина заметно напряглись, губы сжались в тонкую линию, и лишь ресницы слегка подрагивали.

Ему казалось, будто он пытается воспитывать молодого и глупого охотничьего пса, а этот хитрый щенок, вместо того чтобы выполнять команды, только и делает, что тычется носом ему в руку, будто подлизываясь.

– Живо одевайся и выходи. Нам пора собираться в обратный путь к пику Сышэн, – в конце концов сухим тоном бросил Чу Ваньнин и, взмахнув рукавами, вышел из-за ширмы. Лишь отойдя подальше, туда, где Мо Жань уже не мог его видеть, он ощутил, как горят кончики его ушей.

Мо Жань глядел наставнику вслед, и во взгляде его смешалось множество самых разных чувств. Этим взглядом, все еще полным безумия, юноша глядел в спину уходящему учителю, пока тот окончательно не скрылся за ширмой.

Задорная улыбка медленно сползла с лица Мо Жаня, сменившись злобной гримасой.

Он с досадой саданул рукой по воде, потом зачерпнул немного в ладони и стал яростно тереть лицо.

– Почему ты так долго одевался? – отвернувшись от окна, с легким упреком произнес Чу Ваньнин. Сквозняк всколыхнул его белоснежные одежды и бросил на бледную щеку выбившуюся прядь.

Мо Жань в ответ сперва закашлялся, а потом с натужным смехом объяснил:

– Я сушил волосы заклинанием, и у меня... У меня не очень хорошо выходило, поэтому я замешкался. Прошу прощения, учитель.

Нечасто можно было услышать от Мо Жаня столь вежливую речь. Чу Ваньнин бросил на него удивленный взгляд и ответил:

– Раз ты закончил с мытьем и привел себя в порядок, иди собирайся. Мы возьмем внаем летучую «лодку бессмертных» и двинемся на ней в обратный путь. Лететь на мече я не желаю, да и поездки верхом меня порядком утомили. Путешествие по воде – самый приятный и спокойный способ добраться до пика Сышэн.

– О, хорошо, – избегая смотреть на учителя, отозвался Мо Жань и тут же вновь закашлялся, будто бы пытаясь что-то скрыть.

Чу Ваньнин нахмурился:

– Что у тебя с горлом?

– Нет, ничего.

Упаковав вещи, Чу Ваньнин с Мо Жанем купили в лавке съестного в дорогу, затем взяли внаем лодку в порту и отправились в путь.

Поначалу их «лодка бессмертных» двигалась по реке Янцзы как обычное судно, но стоило им достигнуть непроходимых порогов, как она тотчас взмахнула деревянными крыльями, движимая силой заклинания, воспарила ввысь и поплыла по воздуху. Пусть подобный способ передвижения и не был быстрым, зато, несомненно, отличался удобством.

Восемь дней спустя они наконец достигли пика Сышэн.

Когда лодка опустилась на землю у подножия горы, Мо Жань откинул бамбуковую занавесь, пропуская вперед Чу Ваньнина, и лишь после него сошел сам. Стояла поздняя ночь, в небе сияла яркая луна. Поскольку в последнем своем послании старейшина Юйхэн просил Сюэ Чжэнъюна не посылать никого встречать их, у главного входа, к которому они с Мо Жанем поднялись по лестнице, стояли лишь четверо учеников, охранявшие ворота этой ночью.

– Старейшина Юйхэн!

– Молодой господин Мо!

При виде их на лицах учеников появилось странное замешательство. Чу Ваньнин с Мо Жанем еще не успели ответить на приветствие, как эти четверо бухнулись на колени и, запрокинув головы, взволнованно затараторили:

– Старейшина, молодой господин, в нашу духовную школу недавно прибыли какие-то люди, которые желают выдвинуть против вас обвинения! Уважаемый глава отправил к вам голубя с посланием, хотел, чтобы вы пока не появлялись здесь и переждали бурю где-нибудь в безопасном месте, но эта жирная птица, похоже, все-таки опоздала! Старейшина, молодой господин, пожалуйста, скорее отправляйтесь в поселок Учан и пока оставайтесь там, ни в коем случае не входите на пик Сышэн!

Чу Ваньнин прищурился и спросил:

– В чем же причина такого переполоха?

– Это люди из Верхнего царства, они утверждают, что вы, старейшина, практикуете темный путь совершенствования, и намереваются отвести вас в узилище Тяньинь^[34] для допроса!

– В Тяньинь? – изумленно переспросил Мо Жань. – Это же общая темница десяти великих школ, в которую сажают самых отъявленных преступников!

– Именно так! Они, они здесь из-за того, что произошло в Цайде! – сбивчиво пояснила одна ученица из четверки. – Старейшина, вы помните? То самое происшествие, из-за которого вы получили наказание!

– Но самое худшее, за что учителя могли привлечь к ответственности, – это превышение полномочий заклинателя и осуществление действий, подвергающих риску простых людей. Кроме того, учитель уже понес наказание. С чего вдруг они опять вспомнили об этом, да еще и приплели сюда узилище Тяньинь? – нахмурившись, спросил Мо Жань. – Да, и что еще за россказни про «темный путь»?

– Подробностей мы сами не знаем, но они сказали, что в Цайде за одну ночь погибли все жители, а убила их какая-то наполовину божественная, наполовину демоническая сущность, которой, судя по всему, кто-то отдал такой приказ. Эта сущность настолько сильна, что никто из рядовых совершенствующихся точно не смог бы ею повелевать, поэтому господа из Верхнего царства и стали подозревать, что... что это злодеяние – дело рук старейшины Юйхэна!

Чу Ваньнин промолчал, не зная, что сказать.

– Пф-ф, – выдохнул Мо Жань. – А я-то думал, что-то серьезное! Нужно просто все им объяснить, и недоразумение тут же разрешится. Зачем прятаться?

Юноша повернулся к Чу Ваньнину и со смехом добавил:

– Учитель, только взгляните на этих болванов! Изгоняете мелкую нечисть – вас упрекают в том, что вы отбираете у молодых возможность прославиться, избавляетесь от зловредного, мощного чудища – начинают подозревать, что вы практикуете темные пути, взращиваете демонические сущности, а потом приказываете им убивать людей. Может, нам вообще не стоит им помогать? В следующий раз лучше просто останемся дома медитировать и продолжать наши духовные практики.

Чу Ваньнин, однако, смеяться над шуткой не стал. Заметно помрачнев, он некоторое время хранил молчание, а затем уточнил:

– В Цайде погибли все жители?

– Говорят, что да. Ни один не выжил.

Чу Ваньнин закрыл глаза.

Заметив на его лице странное выражение, ученица с тревогой спросила:

– В чем дело, старейшина?

– Пусть я и не совершал этого злодеяния, оно могло произойти из-за того, что я в свое время не уничтожил зло окончательно. А если в произошедшем есть моя вина, разве стану я уклоняться от наказания? – Чу Ваньнин медленно поднял веки. – Мо Жань, следуй за мной.

Главный зал павильона Даньсинь освещали стоявшие в два ряда у стен двенадцать бронзовых светильников в виде сплетающихся ветвей. Из каждого бронзового «ствола» примерно десять чи высотой на девяти разных уровнях друг над другом вырастали разновеликие литые «ветки». Всего на светильниках помещалось целых триста шестьдесят пять горящих свечей, и от их пламени было светло как днем.

В конце зала на возвышении в полном боевом облачении недвижимой железной статуей застыл Сюэ Чжэнъюн, свирепо глядевший на людей внизу.

– Глава Ли, последний раз повторяю: сейчас старейшины Юйхэна здесь нет. Кроме того, ваш покорный слуга готов за него поручиться: происшествие в Цайде не имеет к нему никакого отношения. Так что довольно возводить напраслину на него, высасывать обвинения из... из этого самого...

– Из пальца, – шепотом подсказала госпожа Ван, прикрыв рот рукавом.

– Кхм, в общем, хватит пальцы сосать! – махнув рукой, грозно прогрохотал Сюэ Чжэнъюн.

Госпожа Ван досадливо поджала губы.

Помимо учеников духовной школы пика Сышэн, выступавших в роли стражников, в зале находилось еще около тридцати человек. Почти все они были одеты в парчовые халаты цвета зеленого нефрита. На головах у них красовались головные уборы цзиньсяньгуань, какие обычно носят чиновники и ученые мужи, а в руках каждый держал метелку из конского волоса. Судя по внешнему виду, это были ученики духовной школы поместья Битань^[35] восходящей звезды на небосклоне Верхнего царства. Впереди всех стоял мужчина лет пятидесяти, который из-за колыхавшихся на сквозняке длинных усов слегка смахивал на сома. Это был не кто иной, как глава поместья Битань, Ли Усинь.

Он как раз пригладил свои длинные усы и усмехнулся.

– Глава Сюэ, я с глубоким уважением отношусь к вашей духовной школе, которая, так же как и наша, следует истинному пути, поэтому предлагаю вам обстоятельно и объективно рассмотреть произошедшее, как и поступают разумные люди. Несчастье произошло в Цайде после визита вашего старейшины Юйхэна с учениками. Землевладелец Чэнь и его семья больше не обращались ни к каким заклинателям, кроме как к этим троим. Все необходимые доказательства и свидетели у нас есть, так что вам остается лишь признать правду.

Стоявший подле отца Сюэ Мэн не выдержал и разразился негодованием:

– Да что же вы за люди! И как у вас хватает совести такое говорить? И вообще, с каких это пор вас волнуют дела Нижнего царства? Обычно только и знаете, что стоять в сторонке да думать о собственном вознесении! А тут вдруг примчались обвинять моего учителя! И это, по-вашему, разумно?

– Молодой господин Сюэ, – Ли Усинь, казалось, совсем не разозлился, лишь улыбнулся и бросил на юношу многозначительный взгляд, – о вас повсюду ходит добрая слава. Слышал, люди зовут вас «птенцом феникса». Сегодня же я воистину внутренне обогатился, имея возможность лицезреть, хе-хе, ваше умение владеть собой!

– Вы!..

Ли Усинь же невозмутимо перевел взгляд обратно на Сюэ Чжэнъюна и продолжил:

– Глава Сюэ, у нас в Верхнем царстве действуют строгие законы. Поскольку я уже взял расследование этого дела в свои руки, то намерен довести его до конца. Если вы откажетесь выдать мне Юйхэна с Мо Жанем и другим учеником, мне ничего не останется, как обратиться к первой в Поднебесной духовной школе Жуфэн и попросить восстановить справедливость!

Всегда отличавшийся вспыльчивостью Сюэ Чжэнъюн презрительно усмехнулся в ответ:

– Ха! Да, мне известно, что у поместья Битань неплохие отношения со школой Жуфэн. Однако даже если бы сегодня передо мной стоял сам Наньгун Лю, я бы ответил ему то же самое: Юйхэн не имеет к этому делу никакого отношения, и вы его не получите.

– Всего вам хорошего, глава Ли, – вторил отцу Сюэ Мэн, – счастливого пути. Простите, что не провожаем.

– Видите? А я что говорил! Покрывают любые пороки и ни с чем не считаются! – внезапно послышался из толпы дрожащий мужской голос. – Когда в прошлый раз этот их ученичок, по фамилии Мо, обокрал мою подругу, мы пришли к ним на пик Сышэн и вежливо попросили объяснений, но они точно так же грубо выставили нас вон! Теперь убедились, глава Ли? Если позволить пику Сышэн и дальше творить зло, всему Нижнему царству придет конец!

Едва он закончил свою тираду, как со стороны дверей послышался чей-то тихий смех.

Все обернулись и увидели в тени юношу в легком доспехе поверх синего одеяния. Он стоял, прислонившись к красной двери с резными узорами, и лениво наблюдал за происходящим в зале.

Юноша был необычайно красив. В свете свечей его гладкая упругая кожа, казалось, источала сияние.

– Господин Чан, когда это я обокрал вашу подругу? – с очаровательной улыбкой поинтересовался юноша. – Расскажите-ка нам поподробнее об этой Жун Сань... Нет, кажется, Жун Цзю... Я уже не помню. Словом, кем же вам все-таки приходится эта красотка? Вы недостаточно откровенны с нами. Боюсь, неопределенность в ваших словах сильно опечалит бедную девушку.

Оказалось, что плакался и причитал не кто иной, как тот самый богатый купец из Ичжоу по фамилии Чан, который некогда грозился призвать пик Сышэн к ответу.

Господин Чан резко обернулся на голос и, увидев Мо Жаня, мгновенно переменился в лице. Его глаза вспыхнули злым огнем, и он принялся причитать еще горестнее:

– Какая же ты скотина, Мо Вэйюй! Нас с Цзю-эр связывала лишь чистая и непорочная дружба, мы, можно сказать, были неразлучны, как пест и ступка! Но теперь по вашей вине она мертва, а ты... Ты продолжаешь наговаривать на нее и поливать несчастную грязью!

– Что? – Мо Жань вздрогнул и посмотрел на него округлившимися от удивления глазами. – Жун Цзю мертва?

В глазах господина Чана стояли слезы, когда он возмущенно ответил:

– Родители Цзю-эр тоже жили в Цайде, и несколько дней назад она поехала туда их навестить. Там она и встретила свою печальную судьбу! Если бы не ее смерть, я бы не узнал о ваших с наставником злодеяниях и не отправился бы к главе Ли просить справедливости!

Мо Жань, однако, не испытывал к Жун Цзю ни капли жалости. Едва первое удивление прошло, он лишь нетерпеливо отмахнулся:

– Что еще за «пест и ступка»? Ты был пестиком, а она ступкой, что ли? Если вы делали то же самое, что обычно пестик делает со ступкой, то о какой непорочности может идти речь?

– Мо... Мо Жань! – гневно, но в то же время с испугом воскликнул не ожидавший подобного господин Чан. – Ты... ты просто глупый прохвост! Ты... ты...

– Кхм... – стыдливо кашлянула госпожа Ван.

Сюэ Чжэнъюн же лишь молча моргнул. Ему это странное выражение про пестики и ступки тоже изначально показалось не особенно пристойным, и он нашел толкование своего племянника вполне себе разумным.

Откуда-то из темноты вдруг послышался тихий вздох, мелодичный, как звон чистейшего куньлуньского нефрита, напоминавший треск льда на обледеневшем озере, несказанно приятный для уха. Затем взглядам присутствующих явилась тонкая изящная рука и... безжалостно хлестнула Мо Жаня по лицу.

– Что за непристойные речи! Да будет тебе известно, выражение о пестике и ступке отсылает нас к истории бедного юноши Гунша Му, который нанялся к богачу У Ю толочь в ступе зерно, а потом, несмотря на различия в положении, подружился с ним благодаря необычайно тонкому уму, и они назвали свою крепкую дружбу «дружбой у ступы и песта»! – появившись на пороге, раздраженно пояснил мрачный Чу Ваньнин. – Хватит меня позорить! Сам как пестик торчишь в дверях! А ну, быстрее проходи внутрь!

– Учитель!

– Учитель!

Увидев наставника, Сюэ Мэн с Ши Мэем тут же бросились к нему с радостным изумлением.

Сюэ Чжэнъюн, однако, вытаращился на Чу Ваньнина и с бессильной досадой протянул:

– Юйхэн, и почему вы так внезапно вернулись?

– И как долго вы намеревались держаться в одиночку, если бы я не вернулся?

Чу Ваньнин плавно прошествовал по главному залу павильона Даньсинь. В свете свечей его красивое лицо выглядело еще изящнее, напоминая лик небожителя. Остановившись перед позолоченным креслом главы, Чу Ваньнин учтиво кивнул Сюэ Чжэнъюну, а потом проворно развернулся лицом к гостям и тряхнул рукавами.

– Чу Ваньнин с пика Сышэн, имею честь носить титул старейшины Юйхэна. Слышал, у вас, господа, есть ко мне вопросы. Не смею отказать, – сухо произнес Чу Ваньнин, когда его темные раскосые глаза натолкнулись на удивленный взгляд Ли Усиня. – Позвольте узнать ваше драгоценное мнение о произошедшем.

Глава 91

Учитель этого достопочтенного – гениальный человек

Чу Ваньнин в своих белоснежных одеждах с легкой, будто облако, газовой накидкой и свисающими до самого пола широкими рукавами стоял посреди зала, заложив руки за спину. Он выглядел строгим и серьезным, однако его приподнятые брови и опущенные ресницы выдавали скрывавшуюся за внешней учтивостью толику высокомерного пренебрежения.

Ли Усинь, который никак не ожидал, что старейшиной Юйхэном окажется именно этот человек, от ужаса в тот же миг переменился в лице.

– Чу... Чу...

– Давно не виделись, глава Ли, – спокойно отозвался Чу Ваньнин.

– И почему это оказались вы?! – Еще недавно такой красноречивый, на этот раз Ли Усинь долго не мог выговорить ни слова, а его лицо от волнения пошло морщинами, будто оплывшая свеча. – С тех пор как вы покинули школу Жуфэн, от вас не было никаких известий, и мы полагали, что вы отправились странствовать по миру. Кто бы мог подумать, что такую, такую светлую жемчужину, как вы, занесет в эту темную грязную яму!

Чу Ваньнин в ответ коротко хмыкнул, но его взгляд остался холодным.

– Премного благодарен за столь высокое мнение обо мне. Очень рад, что вы считаете меня «светлой жемчужиной».

Ли Усинь сконфуженно замолк.

– Ладно, довольно праздных разговоров, – сказал Чу Ваньнин. – Давайте перейдем к делу. Как я слышал, вы считаете, что я практикую темный путь, а потому взял и истребил пять сотен дворов Цайде. Должен сказать, что вы ошибаетесь, я непричастен к этому злодеянию. Однако вы, глава Ли, вряд ли проделали бы столь долгий путь просто так, поэтому я готов допустить, что возникло некоторое недоразумение. Меня ждут важные дела, так что проследовать на допрос в узилище Тяньинь я не смогу. Если у вас есть какие-то вопросы, задавайте их прямо здесь.

Не желая продолжать разговор стоя, Чу Ваньнин взмахнул рукавами и сел на свое место старейшины. В главном зале у каждого старейшины имелось собственное место. Находившееся по левую руку от Сюэ Чжэнъюна кресло Чу Ваньнина стояло на тонкой циновке из лыка пятнистого бамбука и закрывалось бамбуковой же занавесью, которая обычно была наполовину свернута. По сравнению с соседним местом старейшины Луцуня, пышно убранным свежими цветами, место Чу Ваньнина выглядело прямо-таки нарочито аскетично.

Пусть все эти годы Чу Ваньнин и не скрывал своего настоящего имени, он всегда отличался скромностью и старался не выделяться, поэтому ученики младшего поколения духовной школы поместья Битань, хоть и слышали о нем, совершенно не представляли, насколько он силен на самом деле. В отличие от Ли Усиня, который уже много лет вращался в высших кругах совершенствующихся и прекрасно знал, что за человек носит славное прозвище Бессмертного Бэйдоу.

Его руки, скрытые под рукавами, сами собой сжались в кулаки, и он невольно скользнул взглядом по господину Чану.

Если бы не десять тысяч лянов серебром, которые ему заплатила семья Чан, глава Ли в жизни бы не взялся за такую работенку. Он-то полагал, что старейшина Юйхэн с пика Сышэн – не более чем рядовой, никому не известный совершенствующийся. Кто же мог знать, что им окажется сам Чу Ваньнин, о котором столько лет ничего не было слышно?

Знай глава Ли, чем все обернется, ни за что бы во все это не ввязался, даже если бы ему посулили золотые горы. Теперь же он оказался в совершенно безвыходном положении. Когда скачешь верхом на тигре, рано или поздно оказывается, что и дальше ехать опасно, и слезть тоже равносильно самоубийству. Что же ему теперь делать?

Внешне Ли Усинь сохранял спокойствие, однако мысленно уже сетовал на свою горькую судьбу.

Тут один из его учеников, который, конечно, не догадывался об истинном положении вещей, пришел к выводу, что его дражайший наставник молчит, не зная, что ответить, исключительно по причине грубого и бесцеремонного поведения этого старейшины Юйхэна. Ощущая себя донельзя умным и храбрым, ученик вышел вперед и спросил:

– Старейшина Чу, вы в недавнем времени посещали Цайде с целью усмирения злого духа, не так ли?

Чу Ваньнин покосился на него из-под полуприкрытых век и ответил:

– Верно.

– А тот дух мертвой невесты тоже вы усмирили?

– Ты говоришь о Ло Сяньсянь?

– Я... – Юноша осекся.

Он знал лишь, что всех жителей в Цайде убила какая-то призрачная невеста, но больше ему ничего не было известно. Когда Чу Ваньнин задал ему встречный вопрос, он залился краской и выпалил:

– К чему этот вопрос? Я говорю о некоем духе мертвой девушки! Известно, что она очень молода, на вид ей было пятнадцать или шестнадцать лет. По-вашему, в Цайде могли быть другие бесславно погибшие невесты, которые подходили бы под это описание?

– В Цайде существует обычай проводить «посмертные свадьбы», поэтому призрачных невест в городке могло быть и пятьдесят, и даже сотня, – пояснил Чу Ваньнин со снисходительной усмешкой. – Я лишь желал уточнить, о какой именно идет речь.

– Вы...

– Так, что еще за разговоры? Никакого воспитания! А ну, прочь с глаз моих! – рявкнул на выскочку Ли Усинь, а затем вновь натянул на лицо самое доброжелательное выражение и обратился к Чу Ваньнину: – Уважаемый наставник Чу, прошу вас не держать обиды на моего нерадивого ученика, он впервые покинул духовную школу и пока не знает, как следует себя вести в присутствии достопочтенных. Призрачной невестой, о которой он упомянул, и впрямь была та самая Ло Сяньсянь.

Чу Ваньнин едва заметно нахмурился.

– Дух Ло Сяньсянь обезумел?

– Именно так, – со вздохом подтвердил Ли Усинь. – Дух девушки лишился рассудка и сперва беспощадно убил всех членов семейства Чэнь, а затем устроил в Цайде настоящую резню. К тому моменту, как мои ученики прибыли на место, в городке уже почти не осталось живых людей.

– Как же такое могло случиться? – пробормотал Чу Ваньнин.

– Затем я узнал, что недавно в Цайде побывал некий старейшина Юйхэн с пика Сышэн, который как раз имел дело с той самой призрачной невестой. Эта деталь показалась мне подозрительной, поэтому я решил наведаться в вашу духовную школу. Кроме того, в Цайде я обнаружил кое-что еще. Уважаемый наставник Чу, прошу вас, взгляните внимательно и скажите, имеет ли это какое-то отношение к вам.

С этими словами глава Ли извлек из рукава заляпанный кровью кусок желтого шелка и протянул Чу Ваньнину.

Однако Сюэ Мэн неожиданно шагнул вперед и с раздражением в голосе заявил:

– Отдайте это мне!

– Но...

– Мой учитель не переносит грязи и ненавидит прикасаться к вещам, которые до него трогали посторонние!

На самом деле Сюэ Мэн, разумеется, преувеличивал: Чу Ваньнин вовсе не был брезгливым, просто не любил трогать вещи, которые до этого побывали в руках у неприятных ему людей. Ли Усинь ему не нравился, поэтому он не только не остановил Сюэ Мэна, но и не произнес ни слова: лишь опустил глаза и отпил из поданной Ши Мэем чашки с чаем.

Ли Усинь раздраженно поджал губы. Выбора не было, и ему пришлось с кривой улыбкой передать желтый шелк Сюэ Мэну.

В свете свечей взгляды всех присутствующих были устремлены на Чу Ваньнина.

Тот тем временем развернул отрез шелка, кратко обвел его взглядом и тотчас изменился в лице.

– Заклятие благополучной переправы...

– Истинно так. Уважаемый наставник Чу, согласно тому, что мне удалось узнать, вы временно запечатали дух Ло Сяньсянь и перед отъездом передали кусок шелка с этим заклинанием единственной дочери в роду Чэнь, наказав семье каждый день зачитывать его вслух, а также переписывать от руки на протяжении десяти лет. Правда ли это?

– Правда.

– Тогда выходит, что это заклятие написано вашей рукой, уважаемый наставник Чу?

– Вы совершенно правы.

– Однако, как можно заметить, в конце каждой строки заклинания приписан лишний знак, и вы не хуже меня знаете, что он означает! – Голос Ли Усиня внезапно зазвучал громче и прокатился по залу раскатистым эхом. – Это знак «десяти тысяч волн, обращенных вспять», который способен превратить заклинание в собственную противоположность! Всякий раз, когда члены семьи Чэнь переписывали заклятие благополучной переправы, они копировали и этот знак! В итоге из-за того, что всякий раз оно из прекрасного заклинания освобождения становилось вредоносным, печать постепенно разрушилась, а дух Ло Сяньсянь пришел в неистовство! Никто в семье Чэнь не разбирался в даосском учении, и мне трудно представить, откуда они могли срисовать столь опасное заклятие, если не со свитка, который вы, старейшина Юйхэн, вручили им своими руками!

– Немедленно прекрати клеветать на моего учителя, старый болван! – вдруг яростно закричал Сюэ Мэн. – Да если бы мой наставник хотел их убить, разве стал бы он придумывать такие сложные окольные пути? Настоящее заклинание, ненастоящее... По-твоему, что, почерк нельзя подделать? Подозреваешь, что это заклятие написал мой учитель? Что ж, а я тогда подозреваю, что это ты, ублюдок, по дороге сюда тайком подрисовал в конце строк этот знак, чтобы опорочить моего наставника!

– Молодой господин Сюэ, – с притворной улыбкой обратился к нему Ли Усинь, – разве молодежь должна открывать рот, когда старшие разговаривают?

Тут заговорил Сюэ Чжэнъюн:

– Глава Ли, вы выдвигаете обвинения против Юйхэна, опираясь лишь на этот обрывок шелка. Не слишком ли вы предвзяты? Мой сын совершенно прав: почерк можно подделать. Если кто-то хотел навести подозрения на Юйхэна, то вполне мог, подражая его почерку, добавить к заклинанию пару лишних знаков.

– В таком случае следует поинтересоваться, когда это уважаемый наставник Чу успел завести себе заклятого врага, который готов потратить столько сил, чтобы бросить тень на его имя?

Мо Жань, который все это время молча стоял рядом, внезапно рассмеялся.

Ли Усинь взглянул в его сторону и, припомнив недавнюю беседу о пестиках и ступках, невольно нахмурился.

– Над чем ты смеешься на этот раз?

– Над тем, что вы уже так долго это обсуждаете и все-таки кое-что упустили.

– И что же? – с любопытством спросил Сюэ Чжэнъюн. – Поделись с нами, Жань-эр.

– Хоть я и не могу похвастать большой ученостью, знак «десяти тысяч волн, обращенных вспять» мне как раз таки знаком, и я даже могу его изобразить, – с улыбкой произнес Мо Жань. – Вот, поглядите, это же он, верно?

С этими словами юноша собрал на кончике пальца немного духовной силы, испускавшей слабое сияние, а затем привалился спиной к одной из колонн и принялся что-то рисовать прямо в воздухе. Вскоре над полом, будто прекрасный фейерверк, и впрямь повис изящный сияющий знак «десяти тысяч волн, обращенных вспять».

– Ай да сукин сын! – пораженно воскликнул Сюэ Мэн. – Ничего себе! И когда ты успел научиться?

Мо Жань со смехом ответил:

– Я увидел его в одном из каллиграфических сборников учителя. Он показался мне забавным, и я его запомнил.

И он легонько прикоснулся пальцем к алому символу, заставив его взмыть повыше, повиснуть над головами присутствующих и там и замереть, переливаясь красными мерцающими искорками.

– Ну как? А теперь можете взять и сравнить его со знаком, что изображен на том свитке. Так вы воочию убедитесь в том, что мой знак не отличается от него ни строением, ни почерком.

Ученики духовной школы пика Сышэн скандалов не боялись и всегда были не прочь поучаствовать в какой-нибудь шумихе. Видя, что Чу Ваньнин с каменным лицом швырнул кусок желтого шелка на стол, как бы молчаливо соглашаясь с Мо Жанем, они тут же с шумом собрались вокруг и принялись внимательно сравнивать знаки.

Ученики же духовной школы поместья Битань поначалу пытались делать вид, будто им это совсем неинтересно, но в конце концов – то ли любопытство пересилило, то ли просто захотели найти, к чему придраться, – все-таки тоже окружили стол и присоединились к изучению свитка.

После долгих сравнений и сличений все они пришли к единому выводу: начертанный Мо Жанем знак ни капли не отличался от символа на свитке. Они были так похожи, будто их изобразил один и тот же человек.

Ученик Ли Усиня, тот самый выскочка, вновь решил выступить и, указав на Мо Жаня, с ужасом вскричал:

– Прекрасно! Просто прекрасно! Взял и сам выдал себя с головой! Выходит, это ты убийца!

Мо Жань предпочел промолчать.

– Как зовут этого юного ученика? – вдруг спросил Чу Ваньнин ледяным тоном.

– Хм? Хотите знать мое имя? – Глупый выскочка сперва опешил, а потом гордо выпятил грудь и с некоторой надменностью в голосе заявил: – Позвольте представиться – тринадцатый из личных учеников уважаемого главы, Чжэнь Цунмин.

Поняв, что его имя звучит как словосочетание «жутко умный», Мо Жань тихонько захихикал.

Чу Ваньнин же сделал вид, будто не заметил забавного совпадения – в конце концов, он и сам когда-то выбрал себе имя, которое звучало как «напугаю до смерти», – и лишь сухо упрекнул юношу:

– Молодежь не должна открывать рот, когда старшие разговаривают.

Очевидно, он нарочно повторил фразу Ли Усиня, чтобы вернуть колкость, которую тот ранее позволил себе по отношению к его ученику. Услышав это замечание, Ли Усинь пожелтел от злости, но, несмотря на досаду, лишь хмыкнул и саркастически заметил:

– Ваши ученики, уважаемый наставник Чу, поистине блистают талантами. Например, у этого юноши просто поразительные способности: взял и точь-в-точь повторил символ, изображенный наставником. Вот это да!

– Глава Ли, дело отнюдь не только в моих блестящих способностях. Если вы попробуете изобразить этот знак, у вас он тоже выйдет точно таким же, как у моего учителя.

Ли Усинь непонимающе воззрился на Мо Жаня.

– Что ты хочешь этим сказать?!

– Мало того что символ «десяти тысяч волн, обращенных вспять» сам по себе обладает весьма сложным строением, для его написания важны даже такие мелочи, как нажим кисти и насыщенность туши, – с улыбкой пояснил Мо Жань. – По этой причине совершенно неважно, кто его напишет. Символ в любом случае получится точно таким же, как у создавшего его мастера, так что почерк здесь ни при чем. Малейшее отличие от оригинала – и заклинание уже не сработает.

– Полная чушь! – Вынужденный выслушивать, как его прилюдно поучает какой-то юнец, Ли Усинь не выдержал и вспылил. От сердитого пыхтения его длинные усы принялись мотаться туда-сюда, будто живые. – Да ни одно заклятие в мире не требует подобных усилий! Пусть я никогда не изучал эту технику, моего опыта достаточно, чтобы понять: это просто бред! Так что, мальчишка, нечего тут выдумывать!

– Он не выдумывает.

Тут Ли Усинь окончательно утратил самообладание и с нескрываемым раздражением воскликнул:

– Чу Ваньнин, одними словами ничего не докажешь! Откуда вы знаете? Да и откуда вы можете это знать? Об особенностях и недостатках заклинания может знать лишь его создатель! Или, может, вы беретесь утверждать, что сами создали «десять тысяч волн, обращенных вспять»?!

Чу Ваньнин приподнял веки и смерил его равнодушным взглядом, после чего глотнул еще чая и медленно проговорил:

– А почему бы и нет? Именно это я и берусь утверждать.

На лице Ли Усиня проступило явное недоумение.

– Заклятие «десяти тысяч волн, обращенных вспять» создал именно я.

Ли Усинь лишился дара речи.

Глава 92

Этот достопочтенный вновь отправляется в Цайде

Стоило Чу Ваньнину произнести эти слова, как все присутствующие разом застыли в изумлении, в особенности ученики школы поместья Битань: те стояли с такими лицами, будто их поразило молнией!

Следует пояснить, что в мире совершенствующихся существовало три основных вида заклинателей: те, чей ранг был пониже и кто мог лишь зубрить заклинания; середнячки, которые вникали в суть заклинаний и понимали, как они устроены; заклинатели высокого полета, которые могли изменять заклинания.

Однако, помимо этих трех, существовал еще один тип заклинателей – люди, достигшие таких заоблачных высот в совершенствовании, что им не нужно было учить заклинания, суть всех существующих они давно поняли, а просто изменять имеющиеся им было скучно, поэтому они добрались до самой последней ступени: научились создавать собственные заклинания.

Людей, которые смогли изготовить какие-нибудь особенные волшебные пилюли, выковать невиданное доселе оружие или придумать новое заклинание, называли не иначе как «уважаемыми наставниками».

Рядовые заклинатели знали уважаемых наставников лишь заочно, разглядывая их подписи в углах свитков либо клейма, поставленные на волшебном оружии. Юные ученики школы поместья Битань даже вообразить не могли, что собирались отвести на допрос в узилище Тяньинь как раз одного из таких божественно одаренных людей.

На лбу Ли Усиня выступил холодный пот, но, как глава одной из духовных школ Верхнего царства, он был просто обязан сохранить лицо. Он с трудом выдавил вежливую улыбку и, повернув к Чу Ваньнину свою лоснящуюся физиономию оттенка желтой рисовой шелухи, проговорил:

– Вот это совпадение, кто бы мог подумать... Оказывается, заклинание «десяти тысяч волн, обращенных вспять» создали вы, уважаемый наставник. В таком случае я... я и впрямь заблуждался на ваш счет, уважаемый наставник Чу. Однако должен сказать, что во время визита в Цайде, сражаясь с духом Ло Сяньсянь, я обнаружил еще кое-что. Хотелось бы узнать, не имеет ли и оно к вам какое-то отношение.

– Что это? – нахмурившись, спросил Чу Ваньнин.

Ли Усинь махнул рукой, и его «жутко умный» ученик тотчас поднес обитый парчой ларец.

– Это оружие.

Какое-то время Чу Ваньнин молча разглядывал ларец, а затем вдруг сказал:

– Там лежит обрывок ивовой лозы, не так ли?

На этот раз не то что остальные, даже Мо Жань округлил глаза от удивления, не смея поверить своим ушам.

– Вы... Откуда вы?.. – дрожащим голосом пролепетал Ли Усинь. – Неужели это все-таки были вы? Не может быть... Что же, в конце концов, происходит?!

В ладони Чу Ваньнина вспыхнул сгусток мягкого золотистого света и, удлиняясь цунь за цунем, вытянулся до самого пола, где на глазах у всех присутствующих принял форму ивовой лозы с замершими в покое тонкими веточками и узкими листьями.

В отличие от остальных Чу Ваньнин сохранял ледяное спокойствие. К тому моменту он уже понял, что происшествие в Цайде, а также события на озере Цзиньчэн и в Персиковом источнике были делом рук одного и того же человека.

– Глава Ли, в ларце лежит такое же оружие, верно? – уточнил он.

– В-верно, такое же, – едва сумел выговорить почти онемевший Ли Усинь.

Когда ларец открыли, все увидели, что внутри и правда лежала точно такая же лоза.

Чу Ваньнин сощурил глаза.

Некоторые подозрения возникли у него еще в Персиковом источнике, когда он увидел фальшивую Цзяньгуй, которую использовали для убийства юйминь, а потом подбросили Мо Жаню. Теперь же все сомнения рассеялись.

– Глава Ли, позволите взглянуть на эту лозу?

Ли Усинь про себя решил, что раз ситуация для него и так сложилась неблагоприятная, ему точно не следует лишний раз сердить Чу Ваньнина, поэтому ответил:

– Не нужно церемоний, уважаемый наставник Чу, ведь сюда меня привело желание установить истину. Если вы желаете осмотреть улику, я с радостью предоставлю ее вам. Разве у меня есть основания вам мешать?

Стоящего рядом господина Чана его слова совсем не обрадовали. Он не пожалел средств, чтобы заручиться поддержкой духовной школы поместья Битань и наконец отомстить за свои обиды, а этот старый хрыч взял и перебежал на сторону врага, едва запахло жареным! Недовольный господин Чан сперва подавал Ли Усиню знаки глазами, потом злобно уставился на него, но тот и не думал обращать на него внимание. Мо Жань, однако, прекрасно все видел и язвительно поинтересовался:

– Господин Чан, у вас что, разболелись глаза? Что это вы все моргаете да моргаете?

Чу Ваньнин тем временем вытащил из ларца обрывок лозы и принялся внимательно его осматривать.

Как и следовало ожидать, внешне лоза оказалась как две капли воды похожа на Тяньвэнь и Цзяньгуй, однако, в отличие от них, у которых были хозяева, силы в ней не теплились. Лоза была мертва.

– Чжайсинь Лю...

Сюэ Мэн, обладавший весьма острым слухом, растерянно спросил:

– Что?

– И эта, и та ивовая лоза, которой были убиты юйминь в Персиковом источнике, когда-то были ветвями Чжайсинь Лю, – пояснил Чу Ваньнин.

– Ах! – изумленно воскликнул Ши Мэй. – Но как это возможно?

– Тогда на озере Цзиньчэн старый дракон перед смертью рассказал, что фальшивому Гоучэню для его техник требовались силы могучей духовной сущности элемента дерева. Уверен, перед тем, как уничтожить всё на дне озера Цзиньчэн, он сорвал и унес с собой несколько ветвей божественной ивы. После гибели Чжайсинь Лю духовная сила в ветвях, разумеется, ослабла, но какое-то время они все же хранили ее остатки.

Длинные тонкие пальцы Чу Ваньнина погладили сияющие золотом листочки.

– Наш противник, однако, не потратил впустую даже такие крохи. Где мог навредить с их помощью – навредил, где мог передать их в качестве оружия своим марионеткам – передал.

Пока он говорил, в его руке внезапно вспыхнул огонь. Перекинувшись на лозу, что так сильно напоминала Тяньвэнь, пламя в один миг охватило ее конец и принялось жадно пожирать листья с ветками. Пляшущие огненные языки отразились в глазах собравшихся в зале людей: у кого-то – испуганных, а у кого-то – растерянных.

– Это не мое оружие, – равнодушно заключил Чу Ваньнин, погасил огонь и отбросил остатки лозы в сторону. – Тяньвэнь переполняет духовная сила, и не то что простому огненному заклинанию – даже истинному пламени ее не уничтожить.

Ли Усинь открыл было рот, потом закрыл его, но через пару мгновений, не желая сдаваться, все же заговорил:

– Я слышал о произошедшем в Персиковом источнике. Говорят, молодой господин Мо с пика Сышэн по ошибке убил верховную правительницу юйминь...

– Ой, да не убивал я ее, – отмахнулся Мо Жань.

На лице Сюэ Чжэнъюна проступило явное недовольство, и он решительно возразил:

– Я уже поведал детали этого происшествия главам других духовных школ и объяснил, что мой племянник ни в чем не повинен. И если вы, глава Ли, пожелаете вновь коснуться этого вопроса, потом пеняйте на себя.

Подобное поведение дяди что-то задело в душе Мо Жаня. Юноша вдруг застыл, и в его смешливых глазах на миг мелькнуло нечто сокровенное, обычно тщательно скрытое от чужих глаз.

– Дядюшка... – пробормотал он.

Тем временем вновь заговорил Чу Ваньнин:

– Случившееся в Персиковом источнике было результатом коварного замысла, чьей целью было оклеветать нас и лишить свободы. Тогда, однако, из-за сложившегося положения я не имел возможности обелить имя своего ученика. Но сегодня вы, господа из духовной школы поместья Битань, движимые стремлением установить истину, оказались здесь весьма кстати. Позвольте мне рассказать вам все от начала до конца.

В мерцающем свете свечей Чу Ваньнин вкратце поведал присутствующим о произошедшем на озере Цзиньчэн и в Персиковом источнике. Когда он закончил свой рассказ, ученики школы поместья Битань, застыв, ошарашенно глядели на него, а насквозь пропотевший от ужаса Ли Усинь долго мычал что-то неразборчивое, прежде чем наконец кое-как выговорил:

– То есть, уважаемый наставник Чу, вы хотите сказать, что... в Поднебесной есть некто, почти в совершенстве овладевший одной из трех великих запретных техник, «Партией Чжэньлун»?

– Верно.

– Но как такое возможно? Это же запретная техника! Даже... даже глава величайшей из духовных школ Поднебесной, Жуфэн, так и не сумел заполучить свиток с...

– Я не лгу, – перебил Чу Ваньнин, – но верить мне или нет, решать вам.

– Невозможно! – Ли Усинь смертельно побледнел и вдруг рассмеялся трясущимися губами, словно пытался убедить себя в том, что услышал забавную шутку. – Если бы кто-то и впрямь сумел в полной мере овладеть техникой «Партия Чжэньлун», Поднебесная уже погрузилась бы в хаос, а мир совершенствующихся вместе с Верхним и Нижним царствами изменился бы до неузнаваемости, разве не так?

Мо Жань, который когда-то был Тасянь-цзюнем – Владыкой, попирающим бессмертных, – недовольным голосом возразил:

– Этот тип пока только научился азам техники, а вовсе не «овладел в полной мере». Если бы он и правда ею «овладел», разве в Поднебесной царило бы нынешнее спокойствие?

Усы Ли Усиня беспокойно дрогнули. Он хотел что-то ответить, но в раскрытых дверях блеснул впорхнувший в зал меч, и с него скатился еще один ученик школы поместья Битань, с головы до ног залитый кровью. Сплюнув на пол кровавую мокроту, он поднял залитое слезами лицо и прохрипел, обращаясь к Ли Усиню:

– Беда, уважаемый глава, беда! Волшебная завеса, которую вы сотворили в небе над Цайде, рухнула! Когда свирепые духи вырвались на свободу, братья... Они сотворили временную завесу силой собственной крови и встали у них на пути, пытались задержать их, не дать прорваться из города наружу, но... Их было тридцать, тридцать учеников из поместья Битань, и все они погибли, защищая завесу, лишь я один выжил и добрался сюда, чтобы успеть рассказать вам...

Задохнувшись от переживаний, ученик сделал несколько судорожных вдохов, а потом вдруг во весь голос прорыдал:

– Глава! Скорее расскажите всем духовным школам Верхнего царства! Все мертвецы в Цайде чем-то одержимы, ими кто-то управляет, это какая-то запретная техника, запретная техника!

– Что?!

Ли Усинь в ужасе отшатнулся и уперся спиной в колонну. Он выглядел бледным и иссохшим, будто труп, который только что вынули из гроба.

– В одиночку нам не справиться... – По щекам ученика, размывая пятна крови, струились ручейки слез. – Глава!

Внезапно увидев рядом Сюэ Чжэнъюна, он повернулся к нему и принялся отбивать земные поклоны.

– Глава Сюэ, умоляю вас пойти с нами! Мои братья... Я... Простите меня...

Какое-то время он продолжал что-то сбивчиво бормотать, а потом вдруг закрыл глаза и, запрокинув голову к потолку, горестно вскричал:

– Они все... Все мертвы!!!

Замерший зал взорвался криками.

Сюэ Чжэнъюн, даже в критическом положении сохранявший присутствие духа, немедленно поручил госпоже Ван уведомить о случившемся глав остальных восьми крупных духовных школ Верхнего царства, а Сюэ Мэну – поскорее созвать всех старейшин пика Сышэн.

– Чу Ваньнин?

– Дело не терпит отлагательств. Я отправляюсь в Цайде.

– Но ведь вы не можете лететь на мече...

Чу Ваньнин не успел ничего ему ответить: к нему уже подбежал Мо Жань, которому тоже не терпелось встретиться с этим «овладевшим запретной техникой» типом.

– Дядя, не беспокойтесь, мы с учителем полетим на моем мече.

Чу Ваньнин лишь взглянул на него и ничего не сказал, что можно было истолковать как молчаливое согласие.

Когда они вдвоем покинули зал, бледный Ши Мэй еще некоторое время столбом стоял на месте, а потом, внезапно опомнившись, пробормотал:

– Я, я тоже...

Однако к моменту, когда он выбежал на улицу вслед за Чу Ваньнином и Мо Жанем, те уже были далеко. Потом его позвал обратно Сюэ Чжэнъюн и велел не мчаться в бой в одиночку сломя голову, поэтому Ши Мэю ничего не оставалось, кроме как побежать на поиски Сюэ Мэна, чтобы позднее выдвинуться в Цайде вместе с ним и остальными.

Глава же школы поместья Битань, Ли Усинь, всю свою жизнь проведший в праздности и еще ни разу не сталкивавшийся с подобными серьезными событиями, пребывал в совершеннейшей растерянности. Впрочем, этот старикашка боялся потерять лицо, а потому сделал глубокий вдох и тотчас отдал приказ сперва позаботиться о раненом ученике, а потом послать гонца с печальным известием в поместье Битань и с распоряжением к тамошним старейшинам как можно быстрее собрать лучших воинов и велеть им немедленно отправляться в Цайде, дабы в отважном сражении победить демонов и восстановить доброе имя своей духовной школы.

Вскоре в небо над пиком Сышэн поднялся внушительный отряд заклинателей и сотней падающих звезд устремился вниз, к городку Цайде. Ли Усинь также летел на мече рядом с ними сквозь толщу облаков, украдкой поглядывая на учеников крупнейшей из духовной школ Нижнего царства.

Ли Усиню в страшном сне бы не приснилось, что однажды вместе со своими подчиненными ему придется вести бой бок о бок с этими людьми, которых он всегда презрительно звал «сбродом», поэтому в тот момент он испытывал весьма смешанные чувства.

На мече путь в тысячу ли занимал считаные мгновения, и, когда в просветах между свинцовыми тучами вскоре замелькали отблески рвущегося к небесам кровавого демонического сияния, Ли Усиню стало не до соперничества между Верхним и Нижним царствами...

В небе над городком, блестя и переливаясь алыми всполохами, горела гигантская магическая печать размером с весь Цайде. Полосы кроваво-красного света делили печать на огромные ровные квадраты, благодаря чему та напоминала поле для игры в вэйци, и на каждой из «клеток» неподвижно стоял призрак какого-нибудь горожанина.

Мертвецы с пятисот уничтоженных дворов – более тысячи призраков – полностью покрывали жуткую «доску», словно густой, непроходимый лес человеческих тел.

Ли Усинь не смог сдержать вскрика:

– Это, это и правда... «партия Чжэньлун»!

На лицо Сюэ Чжэнъюна было страшно взглянуть. Повернувшись к Ли Усиню, он произнес:

– Глава Ли, я поведу своих людей в юго-восточную часть города, а вас попрошу направиться в северо-западную. Пока не прибудут воины остальных восьми духовных школ, нам придется надеяться лишь на свои силы.

В данный момент у Ли Усиня не было никакого желания вступать в препирательства по поводу слова «нам», так что он лишь согласно кивнул.

– Конечно, конечно.

Накрыв ладонью одной руки кулак другой, Сюэ Чжэнъюн коротко поклонился главе Ли, а затем первым направил свой меч к земле и помчался вниз. Ученики школы пика Сышэн всем отрядом устремились вслед за ним к юго-восточной части Цайде. К тому моменту защитная завеса, которую соткали из энергии собственной крови те самые тридцать учеников-стражей из школы поместья Битань, уже едва держалась. Ее сила почти иссякла, и сквозь полупрозрачные стенки были видны сонмы бьющихся в них оживших трупов.

– Чу Ваньнин! – крикнул Сюэ Чжэнъюн, завидев вдали мужской силуэт в летящих белых одеждах, а рядом – фигуру юноши в синем. – Что скажешь? Неужели эту завесу никак нельзя залатать?

Чу Ваньнин, уважаемый наставник, лучше которого в волшебных завесах не разбирался никто, прибыл на место уже давно, а завеса все еще была в плачевном состоянии, и это порядком озадачило Сюэ Чжэнъюна.

Чу Ваньнин, однако, не обратил на его вопрос ни малейшего внимания. Глава Сюэ хотел было позвать его снова, но тут Мо Жань внезапно обернулся и приложил палец к губам:

– Тс-с, дядя, не шумите. Подойдите сюда.

Сюэ Чжэнъюн подошел.

– И почему я не должен шуметь? – спросил он.

– Не мешайте ему, – ответил Мо Жань, указав на наставника.

Тот стоял ровно, но его глаза были плотно закрыты, а губы побелели, как у мертвеца.

Встревоженный Сюэ Чжэнъюн приложил палец к его шее в попытке нащупать сердцебиение и в ужасе воскликнул:

– Техника «Блуждающая душа»?

– Да. Там внутри сейчас бродят толпы призраков, их тысячи и тысячи, но Ло Сяньсянь нигде не видно: должно быть, она где-то в глубине города. Пока не до конца ясно, что происходит, и неизвестно, чего именно на этот раз добивается наш противник. Учитель решил отправиться туда и расспросить дух Ло Сяньсянь.

– Да ведь она уже давно обезумела и превратилась в чудовище, о чем ее можно расспрашивать? – Сюэ Чжэнъюн сердито хлопнул себя по бедру. – Сейчас гораздо важнее залатать завесу!

– Этого ни в коем случае нельзя делать! – резко возразил Мо Жань. – С помощью техники «Блуждающая душа» учитель заставил свою душу на время покинуть тело и проник в город незамеченным именно благодаря тому, что внутри одни призраки. Если укрепить завесу сейчас, учитель может погибнуть!

– Что?! – выпалил глава Сюэ. – Тогда, племянник, оставайся с ним, а я пойду и скорее скажу об этом Ли Усиню!

Мо Жань кивнул и добавил:

– Когда душа учителя вернется в тело, я зажгу в небе синюю сигнальную метку, и тогда мы все вместе запечатаем Цайде сразу с четырех сторон. Но дядя, до тех пор, пока в небе не появится сигнал, наши заклинатели ни в коем случае не должны пытаться восстановить завесу, иначе тысячи обезумевших духов набросятся на беззащитную душу учителя и сожрут ее.

– Хорошо, я понял! – уже на лету крикнул Сюэ Чжэнъюн.

Мо Жань поднял голову и устремил взгляд на завесу, готовую рухнуть в любой момент.

– Учитель, времени почти не осталось. Наверное, вы уже отыскали Ло Сяньсянь, да?

Юноша в тревоге повернулся к Чу Ваньнину и невольно схватил его за бесчувственные ледяные руки. Пристально вглядываясь в лицо учителя, Мо Жань тихо повторил:

– Время почти на исходе...

В это время Ши Мэй с Сюэ Мэном и остальными тоже прибыли в Цайде. Стоило Ши Мэю в толпе учеников поднять голову, как он тут же заметил вдалеке, у самой границы завесы, двух крепко держащихся за руки людей. Ши Мэй сперва опешил, а затем, побледнев, прикусил губу и отвернулся.

Глава 93

Никто не смеет трогать учителя этого достопочтенного!

Тем временем душа Чу Ваньнина за завесой летела вперед, лавируя между полчищами разгулявшейся нечисти. Он заметил странную особенность: у каждого мертвеца в груди зияла огромная дыра.

Чу Ваньнин чувствовал в этом нечто подозрительное, но окружавшая Цайде с четырех сторон защитная завеса продолжала истончаться, и он не мог позволить себе задержаться для внимательного осмотра, поэтому, не теряя времени, понесся прямиком к поместью семьи Чэнь. Подлетев к воротам, он увидел четыре треножника высотой в полтора человеческих роста каждый, расставленных по сторонам света вокруг дома. Разгоняемый ветром, над треножниками клубился густой пар, но не белого, а своего определенного цвета: над одним – красного, над вторым – синего, над двумя остальными – бурого и золотистого.

Под треножниками горел огонь, и в каждом бурлила какая-то густая вязкая жидкость. Приблизившись к одному из них, Чу Ваньнин заглянул внутрь и обомлел: он был полон человеческих сердец!

Каждый из четырех треножников был доверху наполнен сердцами, вырванными из тел мертвых жителей Цайде!

– «Башня из песчинок»... – пробормотал Чу Ваньнин себе под нос.

Он вдруг ясно понял, почему они с Мо Жанем потратили столько времени на поиски, но так и не обнаружили следа своего загадочного противника. Они думали, что он будет стремиться найти новое воплощение духовной сущности какого-либо элемента, но этот безумец решил действовать совсем иначе!

Так называемая «Башня из песчинок» была особым ритуалом, который позволял на краткое время получить нешуточную силу, и для его исполнения требовалось собрать в одном месте сотни человеческих сердец. Конечно, с мощью чистого воплощения духовной сущности элемента результат не сравнится, но сосредоточенные в одном месте ненависть и обида сотен безвинно погибших людей также могли послужить неплохим источником силы.

Но почему именно Цайде?

И почему Ло Сяньсянь?..

Когда Чу Ваньнин влетел во двор поместья Чэнь, его взгляду предстала лишь раскиданная мебель. В главном зале, подвешенные к балке, висели тела землевладельца Чэня и его супруги. У обоих также отсутствовали сердца.

Чу Ваньнин нерешительно покружил по залу, но духа Ло Сяньсянь нигде не было видно, и он двинулся дальше, к родовому храму. Там он увидел таблички с именами предков семейства Чэнь, а перед ними – несколько чаш с жутким, отвратительно смердящим содержимым.

Присмотревшись повнимательнее, Чу Ваньнин сперва ощутил ужас, а затем – приступ тошноты. Он уже хотел покинуть это страшное место, но внезапно откуда-то сверху послышался звонкий хохот. Чу Ваньнин резко поднял голову. Качавшиеся на ветру белые бумажные фонари один за другим загорелись сами собой.

Под потолком, на одной из балок, сидела Ло Сяньсянь в алом свадебном наряде, болтала босыми белыми ножками и, склонив голову набок, разглядывала Чу Ваньнина.

– Ой-ой, ты меня нашел, – протянула девушка и вновь звонко рассмеялась.

Внешне она выглядела точь-в-точь как в их прошлую встречу, и все же нынешняя Ло Сяньсянь, лучившаяся злым самодовольством, ничем не напоминала ту робкую, застенчивую девушку, с чьим духом некогда беседовал Чу Ваньнин. В ее призрачной груди, казалось, пылало дерзкое пламя, а в глубине круглых глаз мелькали жуткие кровавые отблески.

Ло Сяньсянь стала демоном.

Тяньвэнь могла допросить призрака лишь единожды. В прошлый раз, прибыв в Цайде для изгнания злого духа, Чу Ваньнин уже допрашивал Ло Сяньсянь с помощью своей лозы. Теперь он мог получить от нее ответы только одним способом: подавив ее демоническую сущность и вернув настоящую Ло Сяньсянь.

– Как же ты до такого докатилась, Ло Сяньсянь? – произнес Чу Ваньнин, а сам спрятанной в рукаве рукой тайком начертил магическую печать и замер, готовый атаковать в любой момент.

– Ха! – громко фыркнула эта хрупкая и изящная девушка. – Тебя забыла спросить! Главное, я счастлива!

Чу Ваньнин покачал головой и еще сильнее нахмурился. Между его бровями пролегла такая глубокая складка, что казалось, будто ее вырезали ножом.

– В тех чашах – останки младшего брата Чэнь Бохуаня?

– Хм, его-то? – с безразличием отозвалась Ло Сяньсянь. – Только там, в левом ряду. А в правом – все, что осталось от той мерзавки с девичьей фамилией Яо.

Чу Ваньнин молчал.

– Никто не просил ее отнимать у меня мужа! Могла бы выбрать кого-то другого, но нет, уперлась рогом и вцепилась в него, пользуясь своим положением дочери начальника уезда! Так что она получила по заслугам: я разорвала ее на куски и превратила в кровавое месиво!

Эта Ло Сяньсянь окончательно утратила рассудок и совсем не напоминала себя при жизни. Она даже не узнала в Чу Ваньнине того самого «братца Яньло», который когда-то оправдал ее и помог восстановить справедливость.

Услышав, что она своими руками расчленила как членов семьи Чэнь, так и урожденную Яо, Чу Ваньнин посуровел еще больше и мрачно поинтересовался:

– А что насчет... младшей дочери господина Чэня?..

– Она хорошо ко мне относилась, поэтому и я хорошо с ней обошлась. – Ло Сяньсянь засмеялась; ее нежные, красиво очерченные губы казались окрашенными кровью. Затем она погладила себя по животу и, осклабившись, добавила: – Она вот здесь. Я ее проглотила. Так сестрица всегда будет со мной, и ее никто не сможет обидеть.

– Ты и правда сошла с ума.

Едва затихли эти слова, как в руке у Чу Ваньнина полыхнула золотистая молния. Яркая вспышка осветила храм. Он взмыл в воздух и впечатал заклинание прямо в лоб визжащей Ло Сяньсянь.

Та тотчас издала еще более оглушительный вопль!

Следуя принципу «в бою главное – стремительность», Чу Ваньнин, двигаясь с быстротой молнии, за пару мгновений создал десяток сияющих золотым светом цепей и опутал ими Ло Сяньсянь.

Кончик длинного белого пальца уткнулся в точку между бровей девушки. Глаза, будто отблески зарницы, ярко горели на хмуром, суровом лице Чу Ваньнина, мрачном, как грозовая туча. Тонкие бесцветные губы едва заметно двигались, беззвучно произнося заклятие.

Глаза Ло Сяньсянь едва не вылезли из орбит, изо рта вытекла нитка слюны. Чем дольше Чу Ваньнин бормотал заклинание, тем свирепее и уродливее становилось ее некогда очаровательное личико.

– Замолчи! Отпусти меня! Я лишь отомстила им, чего в этом такого?

Но Чу Ваньнин, не поднимая равнодушного взгляда, продолжал читать заклинание. Свет на кончике его пальца засиял еще ярче.

– А-а-а! – забилась в истерике Ло Сяньсянь. – Отпусти меня! Отпусти сейчас же!!! Моя голова! Как больно! Я этого не вынесу!!!

Ее душераздирающий вопль вдруг оборвался. В глазах девушки зажглись алые огоньки, уголки ее губ изогнулись в едва заметной улыбке, и с них сорвался лукавый смешок.

– Должно быть, вы надеялись, что именно так я и стану кричать, да, господин бессмертный?

Чу Ваньнин изумленно распахнул свои раскосые глаза и в тот же миг, убрав руку, отскочил от Ло Сяньсянь. В воздухе мелькнула белая тень – Чу Ваньнин едва избежал удара демоницы, который вполне был способен разорвать его душу на части, и опустился на пол крытой галереи. Ло Сяньсянь медленно выпрямилась среди развевающихся траурных занавесей. На ее лице не осталось и следа притворного страдания: на самом деле очищающее заклятие Чу Ваньнина никак на нее не повлияло, а сил у нее, напротив, лишь прибавилось!

– Ты надеялся пришибить меня каким-то ничтожным заклятием очищения? – усмехнулась Ло Сяньсянь. – Я поглотила ци больше тысячи жителей этого города и скоро смогу создать для себя настоящее тело. А когда это случится, я вызволю своего супруга из загробного мира, и мы счастливо заживем вдвоем вдали от этого суетного мира. Разве могу я позволить себе проиграть какому-то даосу сейчас, когда я в шаге от своей цели?!

Ее истинное «я» было уничтожено; единственное, что от него осталось, – желание воссоединиться с Чэнь Бохуанем и больше никогда с ним не разлучаться.

Сердце Чу Ваньнина дрогнуло.

– Кто сказал тебе, что таким способом ты сможешь создать для себя тело? – глухо спросил он.

– Тебя это не касается!

– Тот человек слукавил, – равнодушным тоном продолжал Чу Ваньнин. – Твое настоящее тело давно сгнило, и, если ты хотела снова стать человеком, тебе следовало вернуться в круг перерождений. Вобрать ци тысячи людей и вернуться к жизни? Вздор. Преследуя собственные цели, он обманом заставил тебя убить всех жителей Цайде, чтобы ты собрала для него их сердца и духовные силы.

Ло Сяньсянь вдруг вытаращила глаза:

– Не может быть! Он не мог меня обмануть!

– Кто «он»?

– Он, он... – Не закончив фразу, Ло Сяньсянь издала почти змеиное шипение, а потом обхватила голову руками и пронзительно взвыла: – Я не знаю! Не знаю! Я хочу получить тело! Хочу жить! Не хочу умирать! Он не мог меня обмануть... Не мог... Это ты мне лжешь... Да, ты лжешь!!!

Алые свадебные одежды взметнулись, будто от порыва ветра. Обезумевший дух девушки выпустил острые когти и с режущим уши визгом бросился на Чу Ваньнина!

В тот самый момент сверху вдруг раздался зловещий грохот, похожий на раскат грома. Уклонившись от атаки Ло Сяньсянь, Чу Ваньнин поднял глаза, мельком взглянул на небо и увидел, что по защитной завесе пошла длинная узкая трещина: рвущаяся ввысь из Цайде демоническая ци прорывала ее, будто бумажную. Беснующиеся повсюду чудовища почуяли духовную силу заклинателей снаружи, и улицы наполнились оглушительным воем и ревом.

Завеса вот-вот должна была исчезнуть.

Времени почти не оставалось!

Чу Ваньнин подумал, что если ему не удастся вернуть разум Ло Сяньсянь, то придется убить ее на месте.

И этим самым собственноручно перерезать все ниточки, ведущие к их спрятавшемуся в тени врагу...

Тем временем по другую сторону завесы Ли Усинь увидел в вышине ужасающую трещину и резко крикнул Сюэ Чжэнъюну:

– Почему завеса до сих пор не укреплена? Немедленно латайте! Если она рухнет, наружу вырвется больше тысячи оживших мертвецов! Разве мы с вами сумеем их остановить?

– Подождем немного! – Лицо Сюэ Чжэнъюна тоже выражало тревогу, а на лбу выступили капли пота размером с горошины. – Пока нельзя ее восстанавливать, ведь Юйхэн все еще внутри. Чуть-чуть повременим.

Ли Усинь тихо выругался, наблюдая за тем, как завеса трескается, будто яичная скорлупа. Его сердце от страха пустилось вскачь, и он гневно воскликнул:

– Если завеса рухнет, завяжется жестокий бой, и кровь польется рекой! Посмотрим, как вы потом будете объясняться перед всем миром совершенствующихся!

Затем он повернулся к одному из учеников своей духовной школы и громко поинтересовался:

– Вы разослали послания с просьбой о подкреплении? Когда прибудут остальные восемь школ?

Взмокший от волнения ученик, ответственный за отправку посланий, торопливо доложил:

– Ответили, что дело чересчур серьезное и им сперва нужно обсудить все с главами. Они поспешат на помощь не раньше, чем старейшины и главы школ придут к общему решению.

Лицо Ли Усиня потемнело:

– А духовная школа Жуфэн? Уважаемый глава Наньгун всегда слыл человеком решительным. Почему же и он медлит, как трусливая баба?

– Э-э-э... – Ученик понятия не имел, что на это ответить.

Внезапно на передающем талисмане у него в руках вспыхнули ряды иероглифов. Пробежав строчки глазами, ученик просиял и затараторил:

– Школа Жуфэн идет на подмогу! Они только что передали послание, что немедленно выдвигаются на борьбу со злом!

И в самом деле очень скоро, настолько, что за это время даже не успеть выпить чаю, на горизонте показалось темное облако, а точнее, армия из более чем тысячи заклинателей, одетых в сине-зеленые накидки с пуховой подкладкой. Они летели на мечах в строгом порядке, издалека напоминавшем гусиный клин.

Возглавляли отряд Наньгун Сы и Е Ванси.

Наньгун Сы восседал на своем демоническом волке Наобайцзине. В руках он держал драгоценный нефритовый лук, а за спиной у него болтался колчан со стрелами. Он изо всех сил старался выглядеть грозно, однако на лице этого юноши отражались лишь заносчивость и легкомыслие.

Е Ванси же, по-прежнему весь в черном, накинул сверху плащ с вышитым символом духовной школы Жуфэн – журавлем, на котором обычно летали небожители. Точеное лицо юноши излучало мудрость и спокойствие.

– Это что такое?!

Видя, что защитная завеса едва держится и вот-вот рухнет, Наньгун Сы опустил мечущий искры взгляд на толпу внизу. Он оглядел всех присутствующих и, оставив без внимания учеников духовной школы Нижнего царства, пика Сышэн, уставился на единственного, кто, по его мнению, был достоин беседовать с ним, – на главу духовной школы поместья Битань.

– Ли Усинь! Завеса рушится, а вы стоите и, как бараны, ее разглядываете? Вы что, не сообразили ее восстановить?!

Наньгун Сы все-таки был единственным сыном главы величайшей из духовных школ Верхнего царства, так что старик Ли Усинь в ответ на упреки гневно покраснел, но сдержался и даже умудрился натянуть на лицо улыбку.

– Молодой господин Наньгун, видите ли, мы не восстанавливаем завесу из-за главы Сюэ...

Сказав это, он с облегчением переложил всю ответственность на Сюэ Чжэнъюна.

– Пик Сышэн?

Наньгун Сы коротко взглянул в сторону Сюэ Чжэнъюна и хмыкнул, то ли усмехнувшись, то ли желая выразить этим «хм» что-то еще.

А затем махнул рукой и отдал свите приказ:

– Идите и залатайте этот дырявый котел. Столько болтовни развели, как будто что-то серьезное.

Е Ванси попытался было остановить его:

– Молодой господин...

Однако Наньгун Сы даже не посмотрел в его сторону. Удивительно, но Сун Цютун тоже была здесь. Правда, теперь она почему-то стояла не рядом с Е Ванси, а возле Наньгун Сы. Ее лицо, как и прежде, было скрыто за белой полупрозрачной вуалью. Девушка стояла, опустив глаза в землю, и всем своим видом выражала полную покорность.

Ученики школы Жуфэн не привыкли тянуть кота за хвост. Едва услышав приказ, они тут же всей толпой ринулись его исполнять: как один шагнули вперед, встали по местам и начали складывать из пальцев печати, не собираясь слушать ничьих увещеваний. Особенно, конечно, старались юные заклинатели из близкого круга Наньгун Сы.

– Остановитесь!

Сюэ Чжэнъюн смог помешать нескольким ученикам закончить печати, но, обернувшись, увидел, что один все-таки успел: к трещине в завесе устремился узкий голубой луч света.

– Юйхэн!!! – закричал резко побледневший Сюэ Чжэнъюн.

Внезапно раздался грохот, и во все стороны брызнули огненные искры.

В тот момент, когда жизнь Чу Ваньнина повисла на волоске, багряная молния ударила в синий восстанавливающий луч и перерубила его на расстоянии цуня от трещины!

Все разом подняли головы и увидели юношу, который стоял на парящем мече с ивовой лозой в руке и заслонял собой завесу. На его красивом лице, от рождения мягком и дружелюбном, будто созданном для того, чтобы дарить окружающим теплые улыбки, сейчас застыло жесткое выражение. Его глаза горели, будто факелы, а каждый листок переливающейся алым сиянием ивовой лозы в его поднятой руке разбрызгивал яростные искры.

Грозно насупив брови, Мо Жань резко выкрикнул:

– Я же сказал, что никому не позволено прикасаться к завесе! Эй вы, которые только что прибыли! Вы что, глухие? Человеческую речь не понимаете?!

Да, он ненавидел Чу Ваньнина, но к происходящей в Цайде катастрофе его личные счеты отношения не имели.

В той ли жизни, в этой ли, Мо Жань был готов прикончить любого, кто посмеет тронуть хотя бы волосок на голове этого человека.

Никто, кроме него самого, не имеет права обижать, калечить и убивать тех, кто ему ненавистен.

Мо Жань был в такой ярости, что сквозь облик беззаботного юноши волей-неволей проглянула его жестокая натура из прошлой жизни. И куда только подевались его смешливость, озорные остроты и нерасторопность, способные кого угодно довести до белого каления?

Не то что ученики школы Жуфэн – даже Сюэ Чжэнъюн с Сюэ Мэном и Ши Мэем потрясенно смотрели на Мо Жаня и не узнавали его.

Глава 94

Этот достопочтенный вновь видит раскол неба

На лице Наньгун Сы отразилось явное недовольство. Его взор потемнел, и где-то в глубине глаз, будто расплавленный металл, забурлило раздражение.

Он на миг задержал взгляд на божественном оружии Мо Жаня, испускающем алое сияние, и тут же отвернулся.

– Это кто такой?

– Молодой господин с пика Сышэн, – пояснил Е Ванси. – Носит фамилию Мо.

– Мо? – наморщил лоб Наньгун Сы. – Тот самый, которого только несколько лет назад забрали на пик Сышэн?

– Верно.

Наньгун Сы мельком покосился на Е Ванси и спросил:

– Ты знаком с ним?

– В Персиковом источнике мы были соседями.

Губы Наньгун Сы тронула непонятная усмешка. Стоило Е Ванси ее заметить, как его красивое строгое лицо тут же слегка побледнело, ресницы опустились к щекам, а губы сжались в тонкую линию.

– Ладно, раз он хочет подождать еще, не станем ему мешать, – продолжал Наньгун Сы. – Заполучил божественное оружие в столь юном возрасте... Мне бы хотелось взглянуть, каков он в деле.

Что касается Мо Жаня, то сейчас ему было не до учеников духовной школы Жуфэн, и он повернулся к ним спиной. Завывающий ветер яростно трепал его рукава. Завеса уже раскололась, и времени осталось совсем мало...

Чу Ваньнин, скоро он там?

Вжух! Когти Ло Сяньсянь полоснули по одной из тонких занавесей. Во все стороны, будто снежные хлопья, полетели клочья белой ткани.

Во время ее атаки Чу Ваньнин вдруг ощутил совсем рядом дуновение крайне знакомой ауры. В тот же миг его посетило озарение, и он, широко распахнув глаза, воскликнул:

– Тяньвэнь?!

Нет.

Это была не Тяньвэнь.

Однако, сражаясь с Ло Сяньсянь, он ощущал исходящую от тела девушки духовную силу, которая чрезвычайно напоминала силу его собственного божественного оружия.

Все поместье семьи Чэнь, казалось, заволокло туманной дымкой. Чу Ваньнин с Ло Сяньсянь обменялись еще десятком ударов, и постепенно он догадался, в чем было дело. Наступившее прозрение подсказало:

– Чжайсинь Лю...

Ло Сяньсянь давно была мертва, а ее тело превратилось в горстку праха. В свое время она могла использовать лишь тело старой госпожи Чэнь, чтобы вредить их семейству, но вернуть себе свое настоящее тело ей, конечно, не удастся.

Их таинственный противник взял погибающую лозу Чжайсинь Лю и сделал из нее временное вместилище для духа Ло Сяньсянь.

Дым над треножниками снаружи... Металл, вода, огонь и земля. Не хватало лишь «дерева» – Ло Сяньсянь во временной оболочке из древесной сущности Чжайсинь Лю.

Какую же цель преследовал враг?

Неужели он и впрямь потратил столько усилий именно для того, чтобы Ло Сяньсянь смогла вновь обрести тело, вытащила Чэнь Бохуаня из загробного мира и зажила с ним долго и счастливо? Но кто бы совершил подобное ради нее?

Все ее родные давно умерли.

Родные...

Родные!!!

Сердце Чу Ваньнина пропустило удар, а кровь едва не закипела в жилах. Он вдруг вспомнил, что рассказывала ему Ло Сяньсянь в их первую встречу...

У нее был старший брат, который пропал без вести много лет назад...

Неужели это все он?

– Все, кто стоит у меня на пути, должны умереть!

Ло Сяньсянь была гораздо слабее Чу Ваньнина, но очень метко целилась в уязвимые места его призрачного тела, так что какое-то время невозможно было предсказать, кто же в итоге одержит верх.

Мгновение – и ее кроваво-алые когти вновь устремились к его груди. Опасаясь, что она повредит его душу, Чу Ваньнин резко уклонился и ткнул ее пальцами в висок.

– Это бесполезно! Сколько ни пытайся – исход будет одинаковым! Твое заклятие очищения не сможет мне навредить!

Зло усмехнувшись, она запрокинула голову и громко закричала, призывая к себе нечисть со всего Цайде:

– Эй вы, слушайте мой приказ! Ступайте сюда, убейте его и утолите свою жажду крови!

Воздух резко наполнился ужасающим воем, и Цайде погрузился в хаос. Услышав призыв Ло Сяньсянь, мертвецы толпами устремились к поместью Чэнь.

Ревущая толпа нечисти хлынула во двор страшной волной, уничтожающей все на своем пути. Их жуткий вой, от которого кровь стыла в жилах у любого, кто его слышал, в мгновение ока разнесся по округе, будто боевой клич войска перед сражением. Его слышали все: как те, кто находился внутри завесы, так и те, кто стоял снаружи.

Заклинатели снаружи завесы затрепетали от ужаса.

Внутри же Чу Ваньнин был один, и ему не оставалось ничего другого, кроме как принять бой.

Одинокий, одетый в белое бесплотный дух стоял напротив Ло Сяньсянь, которая заливалась зловещим хохотом. Ее глаза горели безумием и злобой. Будучи благородным мужем, гибким и стойким, будто стебель бамбука, Чу Ваньнин при звуках приближающихся полчищ нечисти почти не изменился в лице, лишь сильнее нахмурился. Его глаза на миг подернулись туманной пеленой.

– Ло Сяньсянь, ты помнишь, что сказала мне когда-то?

– А? – Девушка невольно опешила. Похоже, она не ожидала услышать подобного вопроса.

Пока Ло Сяньсянь пребывала в замешательстве, белые одежды Чу Ваньнина уже взметнулись вверх. Подпрыгнув, он устремился к крыше поместья, и миг спустя подошвы его белоснежных сапог коснулись черной черепицы.

– Ты сказала, что не желаешь никому зла.

Едва затихли его слова, как вокруг поднялся ураганный ветер.

Чу Ваньнин окинул взглядом напирающие со всех сторон толпы живых мертвецов. Слегка нахмурившись, он молниеносно взмахнул рукавом, и порыв зловеще завывающего ветра, дышавшего вредоносной энергией, всколыхнул полы его одежд.

В его руках вспыхнул золотистый свет.

– Прошу прощения.

В тот же миг в залитой кровью и усеянной трупами земле Цайде разом разверзлись десятки тысяч отверстий, и оттуда одна за другой пробились наружу тысячи крепких ивовых ветвей, быстро разрастающихся в целые деревья! Разливая вокруг ослепительный золотой свет, они, словно живые цепи, стали оплетать призрачные тела мчавшихся к поместью демонов!

Глаза Чу Ваньнина были плотно зажмурены. Ветер трепал его длинные волосы, то и дело швыряя на его холодное белое лицо спутанные пряди.

– Тяньвэнь, «Десять тысяч гробов», – резко скомандовал он.

Внезапно Чу Ваньнин распахнул глаза, в которых сверкали молнии.

Ряды горящих золотым светом деревьев внезапно осветились еще ярче, и из них начали расти бесчисленные ветви, густо усыпанные листьями, которые мгновенно покрыли с головы до ног рычащих и барахтающихся мертвецов. Затем стволы деревьев принялись один за другим раскалываться пополам, после чего каждая ива хватала своего пленника, засовывала его в открывшуюся продольную щель и надежно запечатывала внутри.

Это и были «Десять тысяч гробов».

Ветви самого крупного дерева, выросшего прямо посреди двора поместья Чэнь, со скоростью пущенной стрелы гонялись за уворачивающейся Ло Сяньсянь.

Вместилищем духу девушки служила одна из ветвей Чжайсинь Лю, а тот, как известно, когда-то также был частью другого священного дерева вместе с Тяньвэнь и Цзяньгуй – все три были крохотными саженцами, которые Гоучэнь Шан-гун некогда принес в мир смертных из обители бессмертных. Тяньвэнь, которая только что продемонстрировала технику «Десять тысяч гробов», никак не могла угнаться за проворной Ло Сяньсянь.

Ее расшитый золотыми фениксами алый свадебный наряд столь неистово трепетал на ветру, что казалось, будто по ткани пробегают бурные волны. Огромная ива, пытаясь поймать ее, вырастала все выше и выше, пока ее ветви в конце концов не пронзили завесу и не устремились прямо в небеса.

Увидев гигантское дерево, упирающееся ветвями в небо, заклинатели снаружи завесы от изумления лишились дара речи. Те, кому недоставало духовной силы, не смогли устоять на ногах и попадали на колени под натиском могучей ауры уважаемого наставника.

По мере того как ива, выросшая из духовной энергии Тяньвэнь, устремлялась все выше и выше, едва не царапая ветвями яркую луну, Чу Ваньнин высвобождал все больше силы, пока ее количество не перешло все возможные пределы. У некоторых из присутствующих начали кровоточить глаза. Даже просветленный заклинатель Наньгун Сы почувствовал стеснение в груди; сердце учащенно забилось, стало тяжело дышать.

– Оказывается, в духовной школе пика Сышэн прячется настоящий талант! – процедил Наньгун Сы. – Это и есть старейшина Юйхэн?

Стоявший рядом Ли Усинь сравнительно неплохо держался – как-никак он был главой духовной школы и мог выдержать мощное извержение духовной энергии.

– Молодой господин Наньгун, – обратился он к Наньгун Сы, – этот человек – Чу Ваньнин!

– Что?!

Происходящее не прошло для Наньгун Сы без последствий: он согнулся пополам в приступе кровавой рвоты.

– Это уважаемый... наставник Чу?

– Молодой господин, сейчас вам лучше не разговаривать.

Видя, что Наньгун Сы стало нехорошо, Е Ванси вскинул руки и быстро зажал пальцами пару точек на его теле, передавая часть своих духовных сил. Наньгун Сы, однако, не пожелал принять его помощь. Оттолкнув Е Ванси, он яростно стер с губ кровь и бросил:

– Не трогай меня.

Е Ванси промолчал.

– Господин Е, позвольте мне, – тихо предложила Сун Цютун, грациозно шагнув вперед. Будучи демоницей-бабоч-кой, она почти не чувствовала давления ауры Чу Ваньнина.

Предлагая помощь, она робко подняла глаза на Е Ванси, но тот, похоже, был настроен к ней уже не так дружелюбно, как в их первую встречу, а потому даже не взглянул на нее.

Напоровшись на столь холодный отклик, как иные напарываются на гвоздь, Сун Цютун повернула голову к Наньгун Сы и уставилась на него своими огромными влажными глазами. Тот, судя по всему, относился к ней уже гораздо лучше, чем прежде, но все же отказался:

– Твоя помощь не требуется. Я не настолько слаб, просто удивился, увидев своего старого знакомого, о котором много лет ничего не слышал. Если тебе нечем заняться, иди и помоги другим.

Мо Жань не видел того, что произошло между Сун Цютун и двумя молодыми господами школы Жуфэн.

К тому времени он уже опустился обратно на землю рядом с телом Чу Ваньнина и, запрокинув голову, наблюдал за битвой души учителя и Ло Сяньсянь. В какой-то момент он перевел взгляд ниже, на мертвецов, временно запечатанных внутри нескольких тысяч ивовых стволов, и его сердце невольно кольнула тревога.

На подобную технику и в обычных обстоятельствах уходит весь запас духовных сил заклинателя. Что уж говорить о Чу Ваньнине, чей дух до сих пор находился вне его тела!

Какой же неимоверной силой обладает этот человек...

Ход мыслей оборвал внезапный оглушительный вопль.

В конце концов умирающая ветвь Чжайсинь Лю все-таки проиграла Тяньвэнь. Высоко в небе, возле самой луны ивовые ветви крепко опутали Ло Сяньсянь. Тело девушки стремительно поглотила густая листва, скрыв ее от глаз зрителей, после чего огромная ива втянула ее в образовавшееся дупло и начала медленно уменьшаться, пока не стала вышиной с обычное дерево.

К тому моменту завеса уже исчезла, однако «десять тысяч гробов» Тяньвэнь надежно удерживали чудовищ на месте, благодаря чему те на какое-то время перестали представлять опасность.

Сюэ Чжэнъюн тем не менее не собирался расслабляться и приказал заклинателям из отряда с пика Сышэн на всякий случай встать на страже возле каждого «гроба». Остальные двинулись прямиком к поместью семьи Чэнь. Колебаться в чрезвычайных ситуациях было не в привычках Мо Жаня, поэтому он подхватил на руки остывшее тело Чу Ваньнина и пошел туда же.

К моменту, когда все ступили во двор поместья, поглотившая Ло Сяньсянь ива уже превратилась в настоящий гроб. Девушка лежала внутри, и ее лицо то и дело меняло выражения со свирепого на печальное и обратно.

Глаза Ло Сяньсянь то сверкали ненавистью, то наполнялись слезами скорби; она попеременно кричала двумя разными голосами. Первый, обезумевший, орал:

– Зачем вы держите меня? Отпустите! Вы все должны сдохнуть! Все, сдохните!!!

Другой же, мягкий и слабый, беспомощно лепетал:

– Братец Яньло, это ты?.. Это ты пришел за мной? Прошу... Спаси меня... Я никому не желаю зла... Умоляю тебя...

Два голоса еще долго сменяли друг друга, пока наконец в гробу не воцарилась тишина.

Чу Ваньнин к тому времени исчерпал почти все свои духовные силы и уже едва держался на ногах, но все же собрал волю в кулак и коснулся пальцем лба лежащей в гробу девушки.

– Кто ты?

Демоница медленно подняла веки. Ее глаза по-прежнему горели алым огнем.

– Не надо!!! – закричал Ли Усинь.

Он хотел было атаковать дух девушки и уничтожить его, но Чу Ваньнин резко взмахнул рукой, и ударившая с небес молния преградила старейшине дорогу.

– Чу Ваньнин!..

Но тот не обратил ни малейшего внимания на окрик: не отрываясь, он глядел на хрупкую девушку, которая тем временем медленно села в гробу.

Пусть ее глаза по-прежнему были кроваво-красного цвета, в них больше не было злобы, одна лишь растерянность.

– Вашу покорную служанку зовут Ло Сяньсянь, – едва слышно произнесла она.

Услышав ее ответ, Чу Ваньнин наконец вздохнул с облегчением, закрыл глаза, и его призрачный силуэт растворился в воздухе.

Спустя несколько мгновений наставник на руках у ученика слегка пошевелился. Мо Жань торопливо усадил его на землю, прислонил спиной к одной из колонн галереи и, опустившись рядом на одно колено, чтобы оказаться вровень, спросил:

– Учитель, вы снова с нами?

Чу Ваньнину потребовалось время, чтобы вернуть ясность затуманенному взгляду своих раскосых глаз и взглянуть в лицо ученику.

Обладая слабым духовным ядром, он к тому же потратил слишком много духовных сил в недавней битве, так что после возвращения души в тело выглядел не сильно лучше, чем до этого: его крайне изможденное лицо по-прежнему было белее мела.

– Да... – ответил Чу Ваньнин.

Он еще немного посидел, а затем потихоньку поднялся на ноги, опираясь рукой о колонну.

Затем Чу Ваньнин неспешно подошел к Ло Сяньсянь и внимательно всмотрелся в ее лицо.

Девушка же слегка приоткрыла рот от изумления и, ошеломленно глядя на него, пролепетала:

– Братец Яньло... Почему я оказалась здесь? Что... что произошло?

– О прочем поговорим после. – Пусть Чу Ваньнин был слаб, его взгляд не утратил остроты и проницательности. – Скажи мне, кто поместил твой дух в это тело? – прямо спросил он. – Это очень, очень важно. Ты помнишь, кто это был?

– Я...

Чу Ваньнин ждал ответа, от волнения вцепившись в каменную колонну так сильно, что едва не обломал об нее ногти.

– Я не очень хорошо помню, лишь смутный образ... – забормотала Ло Сяньсянь. – Это был мужчина. Он... Он...

– Давай, подумай еще! – взволнованно крикнул Сюэ Мэн.

Ло Сяньсянь с трудом продолжала вспоминать:

– В то время мое сознание было затуманено, и я правда не разглядела его лица, но зато слышала его голос с заметным северным говорком... Кажется, это был... Кажется...

Она на миг замолкла, а потом внезапно с испугом вскрикнула:

– А! Вспомнила! Это был он! Он! Мандарины! Он без разрешения рвал мандарины!

– Какие еще мандарины? Бред какой-то... – пробормотал Сюэ Мэн.

Чу Ваньнин, однако, сразу все понял. Она говорила о том сумасшедшем из ее детства, который когда-то срубил во дворе у соседей мандариновое дерево!

«Есть в Линьи один человек, ему всего двадцать, но его сердце уже мертво».

Кто же это?..

Линьи? Неужели кто-то из духовной школы Жуфэн?

Может...

Однако в тот самый миг небеса вдруг сотряс оглушительный громовой раскат, и клетки зависшей над Цайде «доски» для «партии Чжэньлун» зажглись алым светом.

– Беда! – закричал Сюэ Чжэнъюн. – Не спускайте глаз с «гробов» рядом с вами! Видимо, тот, кто затеял «партию Чжэньлун», уже узнал о произошедшем и собирается сделать свой ход!!!

Мгновение спустя порыв ураганного ветра накрыл Цайде пылевым облаком.

Заклинатели встали спинами друг к другу и обнажили клинки, готовые отразить любую атаку.

Взгляд Чу Ваньнина потемнел.

– Поднимайся! – сказал он Ло Сяньсянь. – Тот человек оставил в твоем теле белый камень. Прекрати подчиняться ему! Как только я вытащу из тебя этот камень, немедленно уходи из Цайде и из мира смертных!

С этими словами Чу Ваньнин собрал в ладони сгусток света и ударил ею в грудь Ло Сяньсянь, но он был так слаб, что не смог почувствовать исходящую от белого камня силу.

Внезапно Чу Ваньнин похолодел, ощутив, как тревога сковала его сердце ледяными когтями. В его мозгу будто полыхнула вспышка молнии, он понял не умом, а нутром, какая им грозит опасность, и крикнул Ло Сяньсянь:

– Уходи, скорее!

Но было поздно.

– А-а-а!!! – раздался пронзительный вопль.

Вырвавшийся из самого центра «доски» багряный луч ударил в Ло Сяньсянь и расщепил ее сделанное из ивовой лозы тело.

Ба-бах!

Языки пламени взметнулись до самых небес!

– Ло Сяньсянь!

Призрачный силуэт девушки быстро сгинул в море огня. Миг – и ее душа тонкой струйкой утекла в небеса, смешавшись с густым дымом, пахнущим гарью.

Дух растворился в клубах дыма, дым слился с неупокоенной душой.

А из того места, где еще недавно стояла Ло Сяньсянь, внезапно вырвался столб нефритово-зеленого света и ударил прямо в небо...

– Духовная сущность элемента дерева?!

В тот же миг вся кровь отлила от лица Чу Ваньнина, а его взгляд наполнился яростью. Он ошибался... Он ошибался!!! Видимо, еще при жизни Ло Сяньсянь была воплощением сильной древесной сущности, и их таинственный противник собирал «металл», «огонь», «воду» и «землю» вовсе не для того, чтобы подкормить умирающую сущность Чжайсинь Лю. Он ждал, когда скопившаяся на доске ненависть тысяч убитых обратится против Ло Сяньсянь, расколет ее вместилище и превратит ее дух во временный источник жизненных сил для Чжайсинь Лю!

Металл, вода, огонь, земля и дерево. Все пять элементов сошлись воедино.

И теперь он в любой момент сможет совершить то, чего желал...

Чу Ваньнин поднял голову к небу, как, впрочем, и все остальные. На несколько мгновений повисла пугающая тишина, которую нарушал лишь шелест листвы.

А потом вдруг...

Под их ногами затряслась земля!!!

А затем, почти как в том иллюзорном Линьане, который Мо Жань хорошо помнил по испытанию в Персиковом источнике, небо над Цайде прочертила огромная фиолетово-черная трещина, которая медленно разошлась в стороны, раскрываясь, будто демонический глаз, в чьем гигантском зрачке таились лишь кровь, боль и смерть.

Ли Усинь указал пальцем на трещину и дрожащим голосом закричал:

– Завеса... Завеса преисподней... Ра-разрушена! Небеса над Цайде разверзлись, и открылись врата в царство демонов!!!

Глава 95

Бедствие из прошлой жизни этого достопочтенного

Заслон между янским и иньским мирами давно уже не был таким прочным, как в древние времена. Небольшие трещины и проломы появлялись в ней достаточно часто, а потому не вызывали особой тревоги у обитателей мира совершенствующихся: к ним привыкли.

Однако подобный нынешнему колоссальный раскол небес, когда в небесной выси повисал огромный кровавый глаз, облик окружающего мира менялся до неузнаваемости, а ураганный ветер вздымал в воздух даже тяжелые булыги, – такой раскол происходил лишь раз в столетие!

Никому из присутствующих здесь заклинателей, кроме Мо Жаня, еще ни разу не случалось переживать подобное бедствие. Что седовласый Ли Усинь, что прошедший сотни битв Сюэ Чжэнъюн, что ученики духовной школы Жуфэн из Верхнего царства и ученики пика Сышэн из Нижнего – все в ужасе глядели в небо, понятия не имея, что делать.

Мо Жань же стоял как вкопанный, словно молнией пораженный. В ноздри как будто ударил сильный запах крови. Он будто бы опять оказался там, в прошлой жизни, где по земле струились кровавые реки, а кругом сотнями гибли люди...

Это был тот самый раскол небес!

В прошлой жизни именно во время того ужасного бедствия погиб Ши Мэй. Он тогда латал разлом вместе с Чу Ваньнином, но его духовных сил оказалось недостаточно, и десятки тысяч свирепых демонов, вырвавшихся из-за поврежденной завесы, сбросили его вниз...

Однако в нынешней жизни эти события точно должны были произойти лишь через три года!

Мо Жань очень хорошо помнил ту снежную ночь. Канун Нового года уже миновал, но воздух все еще пах пороховым дымом от фейерверков, а на снегу валялись обломки хлопушек и опавшие лепестки. Всю ту ночь Мо Жань вместе с остальными по традиции бодрствовал, наслаждаясь новогодним вином «тусу», которое, по легенде, было способно отогнать от человека любую нечисть на целый год.

Мо Жань тогда был слегка под хмельком. Подняв голову, он встретился взглядом с Ши Мэем, чьи глаза в теплом и ласковом свете свечей казались двумя чистыми озерами. Они были прекрасны, с какой стороны ни посмотри.

На пике Сышэн царило шумное веселье, все ели, пили, смеялись и радовались.

Мо Жань тогда подумал: «Как же все это здорово».

Когда праздник закончился и все ученики стали расходиться по комнатам, Мо Жань с Ши Мэем вместе покинули зал Мэнпо. Улица была усыпана снегом, мягко серебрящимся в лунном свете. Заметив, что Ши Мэй продрог, Мо Жань снял свое верхнее одеяние и без лишних слов накинул его другу на плечи.

– А-Жань.

– А?

– Ты сегодня многовато выпил.

– Ха-ха, ты так считаешь? – засмеялся было Мо Жань, но очень скоро ему расхотелось веселиться.

Ши Мэй мягко обхватил холодными ладонями его лицо. Мо Жань удивленно вытаращил глаза, а его щеки, и без того горячие, запылали еще сильнее.

Ши Мэй улыбнулся и ответил:

– Разве я мог бы считать иначе? Взгляни на себя: выпил целых три чарки подогретого вина, и теперь все лицо красное.

– Да п-просто жарко там было, вот и все.

Мо Жань неловко поскреб затылок, но его лицо стало гореть только сильнее.

Они расстались у дверей его спальни. Перешагнув порог, Ши Мэй еще раз оглянулся, и в отраженном от снега лунном свете блеснула его добрая улыбка.

– А-Жань...

Стоило ему услышать этот тихий оклик, как он тотчас волчком крутанулся на месте и поспешно развернулся к Ши Мэю лицом, боясь упустить хоть слово.

– Я, я тут!

– Спасибо за одежду.

– Всегда пожалуйста! Мне все равно было жарко!

– А еще... – Казалось, еще немного – и лучистые глаза Ши Мэя прогонят даже холодную зиму. – А-Жань, на самом деле я...

Внезапно раздались оглушительные хлопки: где-то вдалеке огненным цветком распустился фейерверк. Мо Жань так и не услышал, что произнес Ши Мэй. А может, он тогда ничего и не сказал?

Но к тому времени, когда вокруг наконец снова воцарилась тишина, Ши Мэй уже закрывал дверь своей спальни. Взволнованный Мо Жань окликнул его:

– Погоди, что ты только что сказал?

Однако Ши Мэй, желая подразнить его, подмигнул и ответил:

– Некоторые слова дважды не повторяют.

– Ши Мэй...

Но он так и не ответил Мо Жаню, лишь наполовину высунул из-за занавеси голову и сказал:

– Уже поздно, я пойду спать. А завтра, если захочу... – помедлив, он опустил свои мягкие ресницы, похожие на тонкие веточки мимозы, – снова скажу...

Однако никто и предположить не мог, что, прежде чем наступит рассвет, небеса расколются пополам. Мо Жань так и не узнал, что тогда сказал ему Ши Мэй, и тот момент их дружбы окрасился кровавыми тонами.

В будущем, в который раз просыпаясь посреди ночи, Мо Жань всегда вспоминал ту самую улыбку Ши Мэя, наполовину скрытую занавесью.

Почти каждую ночь на протяжении последних, самых мучительных лет своей жизни Мо Жань снова и снова видел обманчивый сон, в котором Ши Мэй говорил ему те несказанные слова. Мо Жань просыпался с улыбкой на лице такой счастливый, что даже умудрялся на какое-то время забыть о реальности. О реальности, в которой Ши Мэй давно погиб и которую уже было не изменить.

Мо Жань продолжал радостно улыбаться и размышлять о том, чего бы такого вкусного приготовить для Ши Мэя. Это был для него очень важный вопрос, который стоил того, чтобы хорошенько поломать голову.

Но все его размышления всегда заканчивались одинаково: он улыбался, улыбался, улыбался, а потом у него в горле начинало клокотать от рыданий, и по щекам струились горячие слезы.

И плача, он утыкался лицом в ладони.

Ему так и не было суждено услышать произнесенные в ту снежную новогоднюю ночь слова, которые подхватило и безвозвратно унесло ветром.

Разошлись тяжелые облака, распахнулись врата в преисподнюю, и бесчисленные полчища демонов хлынули из разлома в мир смертных, будто могучее войско в осажденный город. Раздававшиеся вокруг крики ужаса выдернули Мо Жаня из пучины воспоминаний.

Словно обезумев, он метался посреди царившего кругом хаоса и в исступлении кричал:

– Ши Мэй! Ши Мэй! Ши Минцзин! Где ты? Где?

«Я не знаю, почему в этой жизни раскол небес случился на целых три года раньше».

«И понятия не имею, смогу ли я, нынешний, тебя спасти».

«Но я не смогу снова смотреть, как ты страдаешь, смотреть, как ты опять умираешь...»

«Прошу тебя, живи...»

«Я ужасно виноват, я все еще недостаточно силен, чтобы защитить тебя, и я был слишком глуп, не успел все продумать и подготовиться. Где же ты?..»

– А-Жань... – внезапно донесся откуда-то издалека тихий голос, едва слышный среди звона клинков вокруг.

– Ши Мэй!!!

Мо Жань вдруг увидел его. Он стоял рядом с Сюэ Мэном и, сотворив щит с помощью элемента воды, сдерживал натиск демонов и злых духов. Глаза Мо Жаня покраснели от сдерживаемых слез, от волнения перехватило дыхание, и он тут же сломя голову понесся к Ши Мэю, не замечая ничего вокруг.

– Эй, сукин ты сын! Быстрее иди сюда и помоги! – крикнул ему Сюэ Мэн.

В бою он один стоил десятерых, но чудовища всё прибывали и прибывали нескончаемым потоком, поэтому мало-помалу лоб Сюэ Мэна покрылся каплями пота, а зубы были стиснуты так, что, казалось, еще немного – и сотрутся в порошок.

– Сюда, скорее!

Он мог и не повторять: Мо Жань уже ринулся в самую гущу нечисти, на бегу вызвав сверкнувшую алым сиянием Цзяньгуй.

Один взмах лозой – и целая шеренга демонов перед ним вмиг рассыпалась пылью, не устояв перед мощью божественного оружия. Мо Жань повернулся к Ши Мэю и крикнул:

– Не уходи далеко, держись возле меня!

– Но я хотел пойти помочь учителю...

– Не ходи туда!

Слова друга привели Мо Жаня в ужас! Он ни в коем случае не должен был допустить, чтобы посреди этой бойни Ши Мэй вновь оказался рядом с Чу Ваньнином. Перед глазами Мо Жаня замелькали сцены из прошлой жизни. Тогда Ши Мэй произнес точь-в-точь такую же фразу...

«Но я хотел пойти помочь учителю...»

«Хорошо, тогда иди скорее. Рядом с учителем безопасно, так что не отходи от него, пусть защищает тебя».

Какой же бред...

«...Пусть защищает тебя».

Чу Ваньнин, Чу Ваньнин... Мо Жаню казалось, что он все просчитал. Но он совсем забыл, что их учителем был такой человек, как Чу Ваньнин! Хладнокровный, бесчувственный, который всей душой радел за народ Поднебесной, и при этом его совершенно не волновало, что кто-то из его учеников в бою может встретить свою смерть!

– Не ходи к нему! Он и сам справится!

События двух разных жизней наложились друг на друга, и от ужаса у Мо Жаня кровь стыла в жилах. Его глаза налились кровью, и он чуть ли не заорал на Ши Мэя:

– Оставайся здесь и не смей никуда уходить!

– Но ведь учитель недавно потерял столько духовной силы...

– Да не волнуйся ты, не умрет он! Лучше о себе думай!

С этими словами Мо Жань сурово сдвинул брови, развернулся лицом к орде напирающих демонов и продолжил яростно стегать их лозой. Во все стороны полетели брызги крови и куски зловонной плоти.

Пусть в духовной силе Мо Жань сильно уступал себе прошлому, зато сейчас его движения были отточены до совершенства. Кроме того, когда-то ему доводилось сражаться с мастерами вроде Е Ванси и Чу Ваньнина, так что каким-то жалким демонам его было не напугать, навались их хоть миллионы.

Тем временем разлом в небе продолжал расширяться.

Бешеные демоны, столетиями томившиеся в своем царстве, теперь градом сыпались в мир смертных, смешиваясь с толпой живых мертвецов из Цайде, которые благодаря разлившейся кругом иньской ци уже успели освободиться из оков Тяньвэнь. Положение складывалось ужасное: кругом царили безумие и мрак, все бурлило, шумело и трещало, будто вода в котле, в которую подлили кипящего масла, и в целом картина напоминала нашествие саранчи на поля с посевами. Заклинателям с пика Сышэн частенько приходилось биться с демонами из разлома, поэтому они еще держались, в отличие от воинов из Жуфэн и поместья Битань, которые встретились с таким врагом впервые, а потому нередко оглашали окрестности горестными криками и воплями ужаса.

Чу Ваньнин был где-то далеко, и Мо Жань пока не знал, как у него шли дела.

В какой-то момент его блуждающий взгляд случайно выхватил из бушующего людского моря фигуры Е Ванси и Наньгун Сы. Несмотря на то что в обычной жизни эти двое, мягко говоря, не дружили, в схватке они двигались потрясающе слаженно. Мо Жань увидел, как Е Ванси отбросил меч, а затем у него в руках во вспышке голубого света появился длинный лук. Наньгун Сы также достал свой и вскинул его к плечу. Потом они с Е Ванси молча переглянулись, развернулись в противоположные стороны, прижались друг к другу спинами, положили стрелы на натянутые тетивы и направили наконечники в самую гущу врагов.

Фьють! Фьють! Фьють!

Е Ванси с Наньгун Сы принялись пускать стрелы одну за другой. Белое оперение мелькало в воздухе, и со звуком, напоминавшим крик диких гусей, напитанные духовной силой смертоносные стержни быстрее ветра неслись вперед, уничтожая всех врагов на своем пути. Везде, где они пролетали, демоны падали один за другим, пронзенные и разорванные на части...

Довольный Наньгун Сы протянул руку к закрепленному на спине колчану, чтобы достать новую стрелу, но...

Его пальцы неожиданно наткнулись на пустоту.

– Закончились? Вот, держи! – Не дожидаясь, пока Наньгун Сы выйдет из себя, Е Ванси бросил ему пучок стрел. – Вечно ты забываешь взять запас.

– Хм! – фыркнул Наньгун Сы.

Положение, однако, было тяжелым, поэтому он не стал рисоваться перед Е Ванси, а просто сунул стрелы в свой колчан, и они вдвоем продолжили бой.

Заклинатели и моргнуть не успели, как уже миновала половина стражи. Они уже отбили атаки множества демонов, но поток нечисти из разлома не иссякал.

Обезглавив мечом еще несколько чудовищ, Ли Усинь обернулся и крикнул Сюэ Чжэнъюну:

– Так больше продолжаться не может! Мы не выстоим! Закройте разлом, скорее!

Сюэ Чжэнъюн окинул взглядом четыре сиявших золотистым светом завесы, что огораживали Цайде, не пуская демонов наружу, шумно выдохнул и с раздражением ответил:

– Легко сказать! У вас вообще есть хоть кто-то, способный на это?

– Я... – Ли Усинь помрачнел. – Волшебные завесы – не самая сильная сторона последователей нашей духовной школы.

– Ну и молчите тогда! Сколько у нас, по-вашему, Юйхэнов? Всего один, и тот сейчас поддерживает четыре завесы, чтобы эти твари не вырвались из города и не погубили все царство Шу! Раз даже совершенствующиеся не могут с ними справиться, обычным людям точно сразу настанет конец!

– Пусть уж лучше погибнут все жители Шу, чем в мире совершенствующихся начнется хаос. Если никто не заделает этот разлом, боюсь, все это никогда не закончится!

Его слова привели Сюэ Чжэнъюна в ярость. Когда он, взмахнув своим железным веером, послал в толпу демонов убийственную воздушную волну, на щеке Ли Усиня будто случайно появилась глубокая царапина.

– Что, трясетесь только над своим драгоценным Верхним царством, а люди из Нижнего годятся лишь на то, чтобы ради вас умирать?

– Не горячитесь! Я только хотел сказать, что нам стоит пожертвовать меньшим, дабы сберечь большее! Если бы этот разлом появился в небе над нашим поместьем Битань, я бы не колеблясь пожертвовал всем, лишь бы сберечь мир в Поднебесной!

– Горазды же вы трепаться, глава Ли! – криво усмехнулся вконец разозленный Сюэ Чжэнъюн, устремив на него яростный взгляд. – Вас-то все эти хвастливые речи ни к чему не обязывают: вход в царство демонов находится у нас, в землях Шу, и рядом с вашим поместьем Битань он точно никогда не появится. Вас послушать, так пик Сышэн вполне можно хоть тысячу раз отдавать на растерзание врагу ради «мира в Поднебесной»! Да вы краснобай, глава Ли.

Так они продолжали препираться прямо во время боя, не собираясь друг другу уступать. Внезапно горизонт с западной стороны озарила белоснежная вспышка.

Прежде чем кто-нибудь из заклинателей успел понять, были это друзья или враги, сверху обрушились резкие, стремительные звуки громыхающей музыки, которую исполняли сразу на множестве музыкальных инструментов. Яростный перезвон струн ливнем лился с небес, сыпался градом разящих стрел; и пусть никто так и не увидел ни единого клинка, каждому, кто слышал эти звуки, чудилось, будто он оказался в самом центре ожесточенного сражения, посреди пылающих сигнальных костров и мчащейся в бой с громким боевым кличем конницы.

– Куньлуньский дворец Тасюэ!

Сюэ Чжэнъюн вскинул голову и вгляделся в облака. Когда сгусток белоснежного сияния опустился ниже, стало видно, что это был отряд заклинателей в белых одеждах из легчайшего газа. Они летели вперед на своих мечах, и в воздухе вокруг них кружились персиковые лепестки. Как заклинательницы, так и заклинатели из этого отряда обладали нежной, утонченной внешностью, и все они, благодаря особым техникам своей духовной школы, выглядели немногим старше двадцати.

Кто-то из них летел на мече стоя, кто-то – сидя. У одних в руках были пипы, у других – гуцини. Громкие, настойчивые, пронзительные звуки, порождаемые их инструментами, обрушивались с небес на землю и как будто запирали демонов в невидимой клетке, не давая им вырваться и заставляя кричать от боли.

Возглавлял отряд заклинателей из дворца Тасюэ молодой мужчина с точеными чертами лица, зелеными глазами и светлыми золотистыми волосами. Его лоб украшала подвеска, по форме похожая на каплю воды. Как и все остальные, он был одет в белоснежный шелковый халат, из ворота которого, подобно цветку, высовывающемуся из фарфоровой вазы, выглядывала тонкая нежная шея. Поскольку на заснеженном хребте Куньлунь всегда стояли холода, поверх его белоснежного одеяния была также накинута шуба на лисьем меху, придававшая очертаниям его фигуры еще большую мягкость и изящество.

В руках мужчина держал пипу искусной работы. Нахмурив брови, он пощипывал ее струны длинными тонкими пальцами, и персиковые лепестки, подчиняясь ритму мелодии, танцевали в воздухе вокруг него.

Звуки струн стали тише. Мужчина опустил глаза, увидел внизу Сюэ Чжэнъюна с остальными и хотел было что-то сказать, как вдруг откуда-то издали донесся яростный крик:

– Мэй Ханьсюэ! Откуда ты здесь взялся, сукин сын?

Это был Сюэ Мэн. Он подбежал поближе, встал ровно под зависшим в воздухе мечом Мэй Ханьсюэ и, запрокинув голову, продолжил сыпать бранью:

– С какой это стати куньлуньский дворец Тасюэ прислал нам на помощь такого безответственного шалопая, как ты?

Обернувшись на крики, Е Ванси также увидел молодого человека с пипой в ореоле парящих лепестков, и на его лице отразился гнев.

– И правда он?

– А что, – поинтересовался Наньгун Сы, – ты и с ним знаком?

– Не то чтобы знаком. – Е Ванси тоже совсем не был рад видеть Мэй Ханьсюэ, но если Сюэ Мэн открыто начал его оскорблять, то Е Ванси предпочел отвернуться и отойти, бросив: – Как-то бились с ним, и все.

Наньгун Сы заметно оживился:

– О-о-о, и каков он в бою?

– Ха! – холодно усмехнулся Е Ванси. – В бою он обычно прячется за женские юбки. Как тебе такое?

Наньгун Сы не нашелся с ответом.

Глава 96

Ненависть из нынешней жизни этого достопочтенного

Неудивительно, что Е Ванси отзывался о Мэй Хань-сюэ с презрением: этот юноша был тем самым Старшим Братом, из-за которого в свое время в Персиковом источнике перессорились все заклинательницы.

Когда Наньгун Сы, решивший поначалу, что к ним на подмогу прибыл кто-то сильный, понял, что это всего лишь очередной повеса, который привык полагаться лишь на свое смазливое личико, его интерес тут же испарился как дым, и он молча вернулся к битве.

Мэй Ханьсюэ не удостоил Сюэ Мэна словесным ответом, лишь коротко взглянул на него, сказав глазами: «Ох, ну и зануда же ты», и с прежним добродушием на лице тронул струны. Стоило совершенствующимся из дворца Тасюэ услышать эти звуки, как они немедленно рассредоточились по своим позициям.

– Отряд с гуцинями, играйте «Мелодию мерцающего света», отряд с пипами – «Войска Цинь-вана прорывают вражеские ряды».

Повинуясь приказу Мэй Ханьсюэ, заклинатели вновь ударили по струнам и заиграли совсем другие мелодии. В миг, когда поднебесье огласили стремительные мелодичные звуки, все демоны разом прекратили бой, растерянно застыли на месте и, вытянув шеи, принялись бестолково озираться по сторонам.

Удивленно наблюдая за происходящим, Ли Усинь вспомнил, что совершенствующиеся духовной школы дворца Тасюэ не только искусны в музыке, но и прекрасно умеют восстанавливать волшебные завесы. Вне себя от радости, он вскинул голову и крикнул:

– Мэй, дорогой мой, а ты сможешь залатать этот разлом в небесах?

Слух Мэй Ханьсюэ покоробило такое омерзительное фамильярное обращение, но он сделал над собой усилие и ответил:

– К величайшему сожалению, залатать пролом в завесе между миром живых и самой преисподней мне не под силу.

– Ох, но... – Побледневший Ли Усинь недовольно всплеснул рукавом и с досадой вздохнул: – Эх!

– Ханьсюэ, а четырехстороннюю завесу вокруг Цайде удержать сможешь?

Это произнес Сюэ Чжэнъюн. Пик Сышэн с дворцом Тасюэ издавна поддерживали весьма сердечные отношения, так что едва Мэй Ханьсюэ заметил знакомого совершенствующегося из старшего поколения, как тут же сперва отвесил ему вежливый поклон прямо с пипой в руках, и лишь затем ответил:

– Могу попытаться.

– Великолепно! – одобрительно воскликнул Сюэ Чжэнъюн. – Тогда отправляйся поддерживать защитную завесу вокруг города и не дай демонам прорваться наружу, а Юйхэна отправь к нам...

– Старейшину Юйхэна?

– Ох, дырявая моя голова. Совсем забыл, что ты ни разу не видел Юйхэна. Впрочем, это неважно, как только приблизишься к завесе, сразу его увидишь: он-то как раз сейчас и держит эту завесу.

– Хорошо, – спокойно ответил Мэй Ханьсюэ, развернул свой клинок и стремительной падающей звездой умчался на окраину Цайде.

В тот миг Наньгун Сы выпустил сразу три стрелы, и те разлетелись по трем разным сторонам, истребляя нечисть направо и налево. Пока тетива еще пела после выстрела, Наньгун Сы поднял голову и проследил за полетом Мэй Ханьсюэ, который изящно и стремительно исчезал вдали, в то время как остальные заклинатели из дворца Тасюэ теснили врага своей музыкой. В изумлении он обратился к Е Ванси:

– Да ведь этот человек по-настоящему силен! Почему же ты отозвался о нем как о бабнике, который в бою только и делает, что прячется за женские юбки?

Е Ванси промолчал, поскольку также не понимал, что произошло со Старшим Братом, которого он помнил по Персиковому источнику совсем другим. Кроме того, после атаки заклинателей из дворца Тасюэ демоны стали двигаться с такой медлительностью, что не воспользоваться моментом и не уничтожить их как можно больше было бы преступлением. Не желая отвлекаться на посторонние мысли, Е Ванси коротко бросил Наньгун Сы:

– Должно быть, во время нашей схватки он не дрался в полную силу.

К тому времени в сражении участвовали уже четыре из десяти великих школ. Противостоять натиску нечисти из небесного разлома стало гораздо легче, но положение еще нельзя было назвать стабильным.

Демоны на земле оказались скованы атакующей музыкой заклинателей дворца Тасюэ, но из кровавого ока распахнутых врат преисподней со свирепым воем продолжали сыпаться новые. Понимая, что зависшие в воздухе воины из дворца Тасюэ не могли одновременно исполнять боевую музыку и защищать себя, демоны из разлома толпой бросились через облака прямо к ним.

Заклинателям дворца Тасюэ поневоле пришлось разделиться. Часть отряда сменила мотив на защитный, из-за чего мелодия, сковывающая демонов на земле, значительно ослабла, и свирепые духи, вырвавшись на свободу, снова закопошились.

Больше всего страха, однако, вызывали демоны высшего порядка, которые до поры до времени находились в заточении по ту сторону небесного разлома. С расширением трещины они могли вытягивать из мира смертных все больше изначальной янской энергии живых и становиться сильнее. В конце концов набравшись сил, они сорвали оковы и ринулись сквозь врата с оглушительным ревом.

В отличие от нечисти, с которой заклинатели имели дело раньше, у этих демонов мстительный дух слился с мертвым телом воедино, что делало их еще свирепее и могущественнее. Рядовым совершенствующимся было не под силу справиться с подобными тварями; они неслись вперед, одним махом сшибая отбившихся от своих отрядов заклинателей и походя вонзая им в грудь свои острые белые когти...

В рядах защитников Цайде воцарилась страшная паника!

– Держать строй! – кричал Сюэ Чжэнъюн. – Не разбегаться! Не отходить от своих!

И все же находились те, кто не слушал его приказов. Растерянные, до смерти перепуганные, ученики духовных школ плакали и неслись наутек...

Наньгун Сы тем временем целиком отдался битве: то натягивал, то отпускал тетиву. Внезапно одно из чудовищ обхватило его за пояс, и к его груди устремились острые когти.

Е Ванси стоял довольно далеко. Когда он обернулся и увидел, в каком положении оказался Наньгун Сы, его всегда невозмутимое лицо в тот же миг смертельно побледнело...

– А-Сы!!!

– Молодой господин!

В самый опасный момент откуда-то примчалась Сун Цютун с мечом в руках и вонзила клинок демону в плечо. Прежде ей не приходилось сражаться даже с людьми, что уж говорить о подобных свирепых чудовищах. Ее удар заставил демона лишь ослабить хватку, но не убил его. Едва вонзившись в мертвую плоть, меч почти сразу выпал из раны и со звоном стукнулся об землю.

Взбешенный демон развернулся к девушке и размахнулся когтистой лапой, намереваясь снести ей голову, но Наньгун Сы, подхватив меч вместо лука, успел отразить удар.

– Беги и спрячься где-нибудь подальше! – крикнул он Сун Цютун.

Но она подняла на него блестящие от слез глаза и ответила:

– Недостойная Цютун обязана своей жизнью духовной школе Жуфэн. Разве может она сейчас покинуть вас?..

Наньгун Сы совершенно не умел обращаться с женщинами, но стоило ему наткнуться на решительный взгляд этой нежной и хрупкой девушки, как его сердце дрогнуло, и он, тихо выругавшись, позвал:

– Е Ванси! Эй, Е Ванси! Беги сюда, да поживее, и хорошенько ее защищай!

С головы до ног заляпанный кровью Е Ванси с крапинами грязи на благородном лице тотчас примчался, схватил Сун Цютун за руку и сурово велел:

– Найди брата Циня и оставайся с ним, нечего носиться по полю боя.

– Я не уйду, я же могу помочь! – жалобно протянула она. – Молодой господин, я хочу остаться рядом с вами.

– Защищай ее, Е Ванси!

Лицо Е Ванси злобно перекосилось. Его, достойного и благородного мужа, редко можно было увидеть в такой ярости.

– Наньгун Сы, – процедил он сквозь зубы дрожащим от гнева голосом, чеканя каждое слово, – сдается мне, ты совсем утратил рассудок!

С этими словами он отвернулся от этих двоих и, больше не обращая на них внимания, ринулся с мечом наголо в самую гущу врагов.

Демоны высшего порядка всё прибывали. Каждый из них пропарывал толпу заклинателей, как острый поварской нож пропарывает рыбье брюхо, и люди разлетались по сторонам, будто липкие от темной крови блестящие чешуйки.

Теперь каждый был сам за себя. Нечисть окружала живых, желая разорвать их на части, сожрать и затащить в преисподнюю. Стоя спина к спине, Мо Жань, Сюэ Мэн и Ши Мэй пытались сдерживать натиск, но кольцо врагов вокруг только сжималось. Вжух! Взмахом меча Сюэ Мэн отрубил руку одному из демонов.

Поняв, что этот парень ему не по зубам, чудище обошло их маленький отряд по кругу и бросилось на Ши Мэя. Тот попытался было сложить двумя руками защитную печать, но на это ему не хватило духовных сил. Мерцавшая голубым светом печать то вспыхивала, то гасла...

Тут Мо Жань понял, что еще немного, и они падут. Набравшись решимости, он велел:

– Ши Мэй, сотвори защитную завесу и спрячься внутри вместе с Сюэ Мэном.

– Чего? – тут же вспылил Сюэ Мэн. – Хочешь, чтобы я спрятал голову в панцирь, как трусливая черепаха?

– Слушай, что я говорю, и спрячься за завесой! Сейчас не время препираться! По-твоему, мы сможем убивать этих тварей бесконечно?

– А-Жань, а что собираешься делать ты? – спросил Ши Мэй.

– Не надо лишних вопросов, просто делай, как я сказал, – попросил Мо Жань смягчившимся тоном. – Все будет в порядке.

Кольцо врагов мало-помалу сжималось все сильнее, и Мо Жань стал торопить товарищей:

– Скорее! Еще немного – и будет поздно!

Ши Мэй изменил положение рук и изобразил новую печать. Вокруг них с Сюэ Мэном в тот же миг выросла светящаяся синяя завеса.

Когда он закончил, Мо Жань выдернул стрелу из потайного самострела в рукаве, ткнул наконечником в ладонь и обмазал кровью завесу, чтобы оставить на ней след своей духовной силы. В глубине его глаз зажглись яростные огоньки, и он прорычал:

– И долго ты будешь отлынивать?!

Услышав его призыв, Цзяньгуй явилась в яркой вспышке света. Каждый листочек ивовой лозы, острый, будто лезвие, окутывало кроваво-красное сияние духовной силы. Мгновение – и Цзяньгуй вытянулась на чжан в длину. Мо Жань закрыл глаза и стал в мельчайших подробностях вспоминать движения Чу Ваньнина в тот момент, когда он использовал свою знаменитую смертоносную технику. Когда же юноша вновь открыл их, в его зрачках отразились свирепые морды сотен демонов.

Мо Жань резко взмахнул Цзяньгуй. Во все стороны посыпались огненные искры.

А потом он вновь поднял руку с зажатой в ней лозой, не обращая внимания на ветер, полоскавший полы его одеяния.

В тот миг образ Чу Ваньнина из глубин его памяти словно наложился поверх его собственного силуэта: движения ученика и учителя совпадали почти точь-в-точь.

– «Смерч».

«Сокруши их всех! Разгони, как облака в низко нависших небесах!»

Стоявшие у Мо Жаня за спиной Ши Мэй с Сюэ Мэном увидели лишь, как над их головами адским красным лотосом расцвела яркая алая вспышка. В следующий миг над землей пронесся порыв ураганного ветра, словно тысячей невидимых клинков снося все на своем пути. Цзяньгуй танцевала в руках Мо Жаня столь стремительно, что вскоре из виду пропали даже ее смазанные очертания, а полчища чудовищ втягивало в созданный ею яростный вихрь и вмиг перемалывало в пыль!

«Смерч» позволял разить врагов сотнями, и, судя по всему, Мо Жань теперь владел этой техникой почти в совершенстве...

Когда буря наконец стихла, вокруг было пусто. Все демоны исчезли – ни косточки не осталось.

Обернувшись, Мо Жань поймал на себе ошеломленные взгляды Ши Мэя и Сюэ Мэна. Сам он, впрочем, не был сильно горд собой. Проанализировав движения Тяньвэнь, он мысленно отметил, что все это время явно недостаточно тренировался. Если бы он смог вернуть себе тот уровень силы, которого достиг в прошлой жизни, какая-то жалкая трещина во вратах царства демонов не была бы для них большой проблемой.

– Глядите туда! – вдруг закричал кто-то вдалеке.

Заклинатели разом подняли головы и увидели, что к Цайде со всех сторон летят на мечах отряды совершенствующихся. Все они были одеты по-разному, и природа духовной силы у каждого отряда была своя.

Весть о расколе небес наконец достигла всех школ Верхнего царства и серьезно встревожила их. Изящные и утонченные целители с острова Линьлин, суровые и благородные мастера из духовной школы храма Убэй и многие другие направляли сверкающие мечи вниз и спрыгивали с них.

Новоприбывших было столько, что глаза разбегались.

Наконец-то на поле брани собрались представители всех десяти великих школ.

Из-за прорванной завесы между миром смертных и преисподней беспрерывно лезли все более сильные демоны и кидались на ряды защитников Цайде, как туча прожорливой саранчи на поспевающее жито; однако число заклинателей резко увеличилось, поэтому положение мало-помалу перестало быть безнадежным.

Кроме того, Мэй Ханьсюэ наконец занял место Чу Ваньнина, и завеса, закрывавшая город с четырех сторон, сменила цвет с золотистого на синий.

Теперь, когда Мэй Ханьсюэ стоял на страже городских границ, Чу Ваньнин со спокойной душой вознесся в воздух и, подхваченный ветром, устремился в самую гущу боя.

Там он запрокинул голову и окинул взглядом разлом в небесах, который к тому моменту уже открылся полностью. Чу Ваньнин смутно ощущал, что там внутри скрывается мощная, ужасающая, злая сила.

Кажется, он мог даже почувствовать волны безумия, исходящие от источника этой силы... Если трещину в завесе не залатать в ближайшее время, заточенное за вратами демонического царства могучее зло вырвется из оков и нагрянет в мир людей!

Чу Ваньнин невольно задумался: неужели целью их таинственного противника, потратившего столько сил на всяческие ухищрения и прошедшего через множество трудностей, было освобождение из преисподней некоего могучего демона?

Допустим, освободит его – и что дальше?

– Учитель! – окликнул взволнованный Ши Мэй.

Чу Ваньнин обернулся на звук его голоса.

На глазах у Мо Жаня сцены из его прошлой жизни разыгрывались в нынешней реальности.

– Учитель!

Тогда Ши Мэй точно так же окликнул наставника.

А Чу Ваньнин точно так же услышал его и обернулся.

С ног до головы залитый кровью Ши Мэй стоял в снегу и тяжело дышал, но его взгляд был тверд и решителен.

– Учитель, вы собираетесь закрыть этот разлом в небе?

– Да.

– Но ведь... это не какая-то обычная трещина, а разлом, ведущий прямиком в преисподнюю. Учитель, разве вы справитесь в одиночку?

Чу Ваньнин промолчал.

– Я помогу вам, учитель. В Персиковом источнике я более или менее выучился разным защитным техникам, так что не буду вам обузой...

Мо Жаню чудилось, будто тот самый разговор между этими двумя, определивший в итоге судьбу Ши Мэя, вновь звучит у него в ушах.

Юноша так занервничал в предчувствии беды, что уже не мог унять бешено бьющееся сердце. Он резко схватил Ши Мэя за рукав, потянул его и толкнул в сторону Сюэ Мэна с криком:

– Сюэ Цзымин, присмотри за ним! И хорошенько присмотри!

Сюэ Мэн удивленно выпучил глаза:

– Ты куда, сукин сын, собрался?

– Я...

Дул сильный ветер, принося с собой сладковатый запах крови. С неба не падал снег, и в конечном счете все складывалось совсем не так, как в прошлом.

Взгляд Мо Жаня упал на растерянное лицо Ши Мэя, и его сердце сперва сжалось от горя, а затем потеплело, согретое ободряющим ощущением спокойствия.

Эту пробоину невозможно было залатать силами одного лишь наставника.

Но никто, кроме учеников Чу Ваньнина, не имел представления о его техниках создания и восстановления волшебных завес, а значит, помочь ему мог лишь кто-то из них троих. И кто-то непременно должен был это сделать.

Вдруг набравшись решимости, Мо Жань притянул Ши Мэя к себе и прижал к груди. Он впервые обнимал его вот так открыто и смело. Объятие длилось совсем недолго: миг – и он оттолкнул его от себя.

Ши Мэй...

«На этот раз, пожалуй, умру я».

– Я пойду и помогу учителю восстановить завесу между нашими мирами, – звонко и твердо произнес Мо Жань не терпящим возражений тоном, после чего сощурил глаза и вновь бросил на Ши Мэя короткий, но глубокий взгляд. – Ши Мэй, на самом деле я...

Однако именно в тот момент, когда он уже собирался что-то произнести, свирепый рык какого-то демона неподалеку полностью заглушил его голос. Порыв, еще мгновение назад клокотавший в груди Мо Жаня вулканической лавой, сразу остыл.

– А-Жань, что ты хотел сказать?

Перед мысленным взором Мо Жаня вдруг вновь промелькнула картина из прошлого: то самое лицо, наполовину скрытое занавесью, – лицо Ши Мэя, озаренное теплой, доброй улыбкой.

Как жестоко.

Он помнил все. Всю свою жизнь от начала и до конца, от рождения и до самой смерти.

Глаза Мо Жаня слегка покраснели от сдерживаемых слез, и все же он заставил себя улыбнуться.

– Ничего. Некоторые слова дважды не повторяют.

– Но ты... – начал Ши Мэй.

– Я пошел помогать учителю. А когда вернусь... Если захочу... – ямочки на его щеках обозначились еще четче, а взгляд наполнился теплотой, – я снова скажу...

С этими словами Мо Жань развернулся и помчался к Чу Ваньнину.

Ши Мэй не умрет. По крайней мере, не у него на глазах.

Мо Жань внезапно осознал, что это бескрайнее небо с кровавым оком посередине, пустоши кругом и парящая в воздухе фигура в белых развевающихся одеждах станут последним, что он увидит в своей второй жизни.

Его учитель всегда болел душой за народ Поднебесной.

Когда Ши Мэй умирал, Чу Ваньнин сделал выбор вовсе не в его пользу. Чтобы завершить начатое, восстановить завесу и уничтожить остатки нежити, он забыл о своем ученике и бросил его умирать без всякой жалости.

На этот раз на месте Ши Мэя окажется Мо Жань. Чу Ваньнин так сильно презирает его, так сильно ненавидит, что уж и подавно не захочет запятнать свое доброе имя благородного Бессмертного Бэйдоу ради спасения жизни мелкой сошки вроде него.

– Учитель... – Мо Жань встал перед Чу Ваньнином, и Цзяньгуй у него в руках засияла еще ярче. – Эту завесу будет непросто залатать. Я помогу вам.

Положение уже стало критическим, так что Чу Ваньнин не стал возражать, лишь взглянул на ученика, молчаливо принимая его помощь.

Затем он одним прыжком взлетел в воздух и опустился на край крыши поместья семьи Чэнь. Мо Жань последовал за ним.

– Завеса Созерцания! – скомандовал Чу Ваньнин.

Поняв, что задумал учитель, Мо Жань поднял руку и принялся вместе с ним кончиком пальца чертить символы заклятия. В воздух медленно воспарила мерцающая печать.

– Пробуждаем! – глухо велел Чу Ваньнин.

Духовная сила полилась из них обоих бурным потоком. Твердо стоя каждый на своей позиции, учитель и ученик наполнили печать энергией и создали непрерывно расширяющуюся красно-золотую завесу.

Стоило завесе коснуться только-только вырвавшихся из разлома демонов, как те всей толпой отпрянули, будто их обожгло невидимым огнем, и с леденящими жилы воплями бросились обратно в центр «кровавого ока». Завеса тем временем приобретала все более четкие очертания, а исходящий от нее свет все сильнее резал глаза. Чтобы не терять над ней контроль, Чу Ваньнин с Мо Жанем сгустили у себя под ногами духовную силу и создали с помощью заклятия две высокие обвитые драконами колонны, которые вмиг подняли их обоих под самые небеса.

Под давлением красно-золотой завесы демоническое око в небе стало закрываться, но медленно, словно могучий мстительный дух где-то внутри изо всех сил этому сопротивлялся.

Цунь за цунем сокращалось расстояние между краями разлома, и изнутри вырывались рваные потоки все более плотной демонической ци. К моменту, когда между трещиной и Чу Ваньнином с Мо Жанем оставалось всего несколько ли, вихрь демонической ци уже сгустился настолько, что стал почти материальным.

Мо Жаню казалось, будто ему на плечи положили тяжеленную каменную глыбу, которая становилась все тяжелее. Грудь сдавило так, что не получалось даже вдохнуть.

Зато поток духовной силы Чу Ваньнина оставался таким же ровным и сильным. Она неуклонно лилась прямо в завесу, цунь за цунем закрывая врата в преисподнюю.

Тем временем вихрь демонической ци сгустился в одной точке, принял вид облака с узкими острыми лезвиями и стал безжалостно терзать плоть Мо Жаня тысячами надрезов.

– Учитель...

Сознание юноши стало меркнуть. В полузабытьи ему показалось, будто он вновь видит ту самую сцену из прошлого.

Вот Ши Мэй с Чу Ваньнином сообща возводят завесу. В миг, когда разлом между мирами уже почти закрылся, сотни истощенных демонов, заметив, что Ши Мэй ослаб, собрались вместе и понеслись в его сторону.

Хрясь!

Мгновение – и они насквозь пронзили Ши Мэя, который из последних сил поддерживал равновесие завесы!

На этот раз произошло почти то же самое.

Единственное отличие – на месте Ши Мэя теперь был Мо Жань.

Из глубин разлома вырвался черный клинок смертоносной демонической ци и, прошив пелену облаков, пронзил грудь Мо Жаня. Перед глазами юноши заплясали алые росчерки. Придя в себя миг спустя, он осознал, что это были брызги крови, которая горячим потоком хлынула из раны у него в груди.

Не в силах сделать даже крошечный вдох, Мо Жань с усилием повернул голову, глядя на белоснежный силуэт Чу Ваньнина. На лице учителя застыло холодное, сосредоточенное выражение, и он даже краем глаза не взглянул на своего ученика в ответ.

Душу Мо Жаня внезапно наполнила жгучая ненависть. Сейчас стало ясно, что именно это чувство сидело у него внутри глубже всех остальных.

Он соскользнул с вершины увитой драконами колонны. В уголках губ у него пузырилась кровь, а в груди будто бушевало яростное пламя.

Мо Жань летел вниз очень быстро, но ему самому показалось, что падение длилось целую вечность. Он словно тонул в безбрежном океане и постепенно погружался все глубже, на самое дно, куда не доходили звуки надводного мира.

Чу Ваньнин не поднял руки, чтобы защитить его. Не остановил удар. Даже не отвлекся на миг, чтобы хотя бы взглянуть в его сторону.

Когда Мо Жань упал, алый поток духовной силы резко прервался, и Чу Ваньнин, как и в прошлой жизни, предпочел направить всю свою энергию на то, чтобы окончательно закрыть разлом. Золотистая духовная сила ринулась к прорехе, которую Мо Жань не успел залатать до конца, и кровавое око с грохотом захлопнулось!

Оставшиеся в мире смертных демоны лишились подпитки иньской ци, которая раньше поступала к ним прямиком из преисподней, невольно забеспокоились и, как следствие, рассвирепели еще больше. Они вновь вступили с заклинателями в жестокую битву, круша их ряды направо и налево.

В мгновение ока боевые отряды нескольких духовных школ оказались полностью разгромлены.

Чу Ваньнин медленно опустился на землю. Падая, Мо Жань успел создать под рушащейся колонной небольшой светящийся щит, который не дал ему разбиться; однако в его груди зияла огромная рана от жала демонической ци, и кровь лилась нескончаемым потоком, совсем как у Ши Мэя в прошлой жизни.

Резким ударом Чу Ваньнин отшвырнул от Мо Жаня демона, который уже ринулся было на беззащитного юношу, а затем взмахом руки возвел вокруг ученика защитную завесу.

– Учитель... – едва слышно пробормотал Мо Жань у него за спиной, – вы уходите?.. – Он закашлялся кровью, но его лицо осветилось улыбкой. – Вы уходите... снова?..

Наставник за ослепительно сияющей золотом завесой по-прежнему стоял к нему спиной. Мо Жань открыл рот, чтобы еще что-то сказать, но ему помешал кровавый сгусток в горле. Сглотнув, он произнес:

– Чу Ваньнин, ты что, сделан из дерева? И человеческие желания, равно как и горести, тебе чужды, не так ли?.. Чу Ваньнин... Чу Ваньнин...

Перед глазами у Мо Жаня все плыло. Помимо раны в груди, у него на теле было множество порезов: все же он прибыл к учителю на помощь после другой жестокой битвы. Из невесть откуда взявшегося пореза на лбу побежала струйка крови и залила ему глаза. Он лежал, глядя в небо, и громко, беззастенчиво хохотал, а по его щекам бежали кровавые слезы.

– Обернись, Чу Ваньнин! – задыхаясь, умолял Мо Жань. – Взгляни на меня... Неужели ты просто уйдешь?..

Взгляни на меня хотя бы раз.

Я умираю.

В той жизни ты все-таки обернулся и бросил на Ши Мэя короткий взгляд.

Неужели ты... и правда... совсем меня не любишь? Неужели я ни капли тебе не дорог?

Почему ты не хочешь даже взглянуть на меня в последний раз?

Почему, почему ты не желаешь обернуться?

– Учитель...

Последним, что увидел Мо Жань сквозь пелену розовых от крови слез, была золотистая завеса, а за ней – одинокая фигура человека в белом, который уходил все дальше и дальше.

Он шел сражаться со злом.

Правда всегда была в том, что любой человек из живущих в этом мире... дороже его сердцу, чем Мо Вэйюй.

Глава 97

Этот достопочтенный...

– Мо Жань! Мо Жань!

Кажется, кто-то звал его.

Когда Мо Жань поднял тяжелые веки, в его затуманенных глазах отразилась чья-то фигура в белом. На задворках сознания проскочила смутная мысль о том, что этот человек очень похож на Чу Ваньнина, но в то же время в это трудно было поверить. Мо Жань ощутил лишь, как ладони человека в белом легли ему на грудь и он принялся вливать духовную силу прямо в его кровоточащую рану.

Как тепло...

Кто же это?

Мо Жань с усилием моргнул, пытаясь разглядеть, кому принадлежал размытый силуэт.

– Мо Жань...

– У... Учитель? – пробормотал он, сглотнув кровавый сгусток в горле.

На щеку ему упала теплая капля. Мало-помалу зрение Мо Жаня прояснилось, и он увидел перед собой знакомые раскосые глаза, очертаниями напоминавшие лепестки цветов цзяннаньских абрикосов, и мертвенно-бледные скулы в пятнах крови.

Мо Жань оторопело глядел на своего учителя. Еще ни разу в жизни он не видел у Чу Ваньнина на лице подобного выражения.

Наставник всегда был холодным и равнодушным. Но человек, склонившийся над ним, плакал.

Мо Жань протянул руку, желая дотронуться до его лица, убедиться в том, что все это происходило на самом деле, а не было просто предсмертным видением. Однако его пальцы замерли в нескольких цунях от щеки Чу Ваньнина, так ее и не коснувшись.

Порой ненависть к кому-нибудь становится чем-то вроде привычки. Если она внезапно исчезнет, человек тут же теряется и перестает понимать, что происходит.

Мо Жань не осмелился коснуться Чу Ваньнина, потому что боялся, что происходящее окажется правдой. И того, что все это ему лишь чудится, боялся не меньше.

За спиной Чу Ваньнина он видел горы трупов и разлитую повсюду кровь. Они все еще в Цайде, а вокруг – последствия жестокого сражения? Или они угодили в преисподнюю? Мо Жань прекрасно осознавал, что совершил немало злодеяний, вину за которые ему не искупить даже смертью, поэтому ничуть не удивился бы, угоди он после гибели в ад без возможности когда-либо переродиться.

Но Чу Ваньнин...

Он ведь праведник.

Разве он мог провалиться в обитель вечных мук вместе с ним?

– Потерпи еще немного. – Голос Чу Ваньнина звучал глухо, будто пробивался к нему сквозь толщу воды. – Не засыпай, а то...

В уголках губ учителя пузырилась кровь. Золотистое сияние становилось все ярче, в какой-то миг оно окутало фигуру наставника, и тот на глазах у Мо Жаня превратился в ребенка.

–...а то я, Юйхэн, лишусь своего ученика.

– Братец Ся!

Увидев собственными глазами, как Чу Ваньнин взял и превратился в Ся Сыни, Мо Жань так опешил, что невольно дернулся. Рану на груди пронзила острая боль, и он, не успев ничего сообразить, вновь стал проваливаться в беспамятство.

– Мо Жань...

Ласковый, едва слышный, будто слабый вздох, похожий на отголосок воспоминания из прошлой жизни голос успел проникнуть в его уши.

– Прости своего учителя, это была его ошибка...

Вот, опять! Опять эти слова!

Чу Ваньнин, я не хочу, чтобы ты признавал свои ошибки. Я хочу, чтобы ты...

Что?

Ход мысли Мо Жаня резко прервался. Он и сам не знал, чего хотел.

Если извинения Чу Ваньнина ему были не нужны, то что же он хотел от своего учителя?

Мо Жань резко открыл глаза, тяжело и прерывисто задышал. Вся его одежда была насквозь мокрой от пота. Подняв глаза, он понял, что лежит на постели в скромно обставленной, но чисто прибранной комнате.

Комната была одной из ученических спален духовной школы пика Сышэн.

Он по-прежнему жив...

Мо Жань недоверчиво огляделся по сторонам, потом поднял слегка замерзшую руку и ощупал место на груди, куда был ранен. Ладонь наткнулась на толстый слой марлевых повязок, сквозь которые кое-где проступили кровавые пятна. Собственное прикосновение причинило Мо Жаню боль, но он чувствовал там, под повязками, гулкие удары своего сердца. Оно все еще билось, быстро, мощно и уверенно, будто радовалось тому, что ему удалось уцелеть.

Он по-прежнему жив.

Он по-прежнему жив!

Кровь бешено забурлила в его молодом, сильном теле. Его душа затрепетала от восторга, а пальцы от волнения задрожали.

Внезапно Мо Жань услышал, как утепленная занавесь отъехала в сторону. Приподнявшись на кровати, он увидел, как в комнату вошел красивый юноша. Он был одет в отороченный мехом белый плащ – судя по всему, на улице было холодно. Иссиня-черные волосы свободно спадали ему на плечи. Он поднял на Мо Жаня свои сияющие глаза, и тот заметил у него на щеках румянец столь нежного оттенка, что никаким румянам с ним было не сравниться.

Ши Мэй не ожидал обнаружить Мо Жаня в сознании, поэтому сперва изумленно округлил глаза, а потом воскликнул:

– А-Жань? Ты, ты...

– Ши Мэй! Ши Мэй!

Мо Жань раз за разом выкрикивал имя друга, и его обсидиановые глаза горели, как звезды. Не обращая внимания на боль в груди, Мо Жань спрыгнул с постели, с широкой улыбкой на лице подбежал к Ши Минцзину и крепко обнял его.

– Как здорово! – кричал он, не в силах сдержать радость. – Ты не погиб! И я не погиб! Закончилось, все закончилось!

Раскол небес был самым большим бедствием его прошлой жизни. Тогда темная сила, явившись с высоты, забрала жизнь Ши Мэя и толкнула Мо Жаня на путь нескончаемых злодеяний.

После возвращения к жизни Мо Жань со страхом ожидал повторения этого бедствия. Он боялся, что вновь повторит те же ошибки и в итоге снова останется совсем один. Боялся, что опять пройдет по костям самых близких людей и окажется в пустынном павильоне Ушань в полном одиночестве.

Однако Небеса, видимо, решили вознаградить его за самоотверженность. Когда Мо Жань добровольно занял место Ши Мэя, готовый умереть за него, рисунок его судьбы изменился.

Теперь он больше не останется один. Люди от него не отвернутся, ему не придется под покровом ночи бежать в Лян-шань, и он не станет одиноким бродягой без друзей и семьи. Теперь это ужасное проклятие снято...

Мо Жань избавился от самого страшного кошмара своей прошлой жизни. Только теперь он мог считать себя по-настоящему переродившимся.

Мо Жань долго-долго сжимал Ши Мэя в объятиях, прежде чем наконец разжал руки. В его глазах фейерверками вспыхивало безграничное счастье, такое яркое, что они казались двумя кусочками ночного неба с россыпью сияющих звезд.

Ши Мэй же, совершенно обомлевший, так и стоял столбом до тех пор, пока Мо Жань с улыбкой не обхватил его за плечи и не вгляделся ему в лицо. Лишь тогда Ши Мэй наконец отмер и пощупал лоб Мо Жаня, после чего вдруг уперся ладонью ему в подбородок.

– А-Жань...

– Да-да?

Ши Мэй приподнял голову. Его губы тронула легкая улыбка, больше похожая на шрам, а в глазах стояли слезы.

– Какое счастье, что ты жив.

Мо Жань, улыбаясь, провел ладонью по его волосам, после чего схватил его за руку и сказал:

– Дурачок, ну что со мной могло случиться? Я же...

Продолжить он не успел. Кто-то вдруг откинул занавесь и решительно перешагнул порог.

– Сюэ Мэн?

«Маленький феникс» все-таки был до ужаса мелочным. Видимо, обиделся, что во время сражения в Цайде центром внимания стал «этот сукин сын», а не он, поэтому его лицо с плотно сжатыми губами и было таким мрачным. Видя, что Мо Жань пришел в себя, Сюэ Мэн сперва тоже на мгновение замер, а затем повернулся к Ши Мэю и спросил:

– Как давно он очнулся?

Поколебавшись, тот с некоторой тревогой в голосе ответил:

– Только что.

– Ясно, – отозвался Сюэ Мэн, по-прежнему избегая смотреть на Мо Жаня.

«Вот же дитя малое, – подумал Мо Жань. – Прославился кто-то, а не он – все, будет год дуться, будто ребенок, у которого отняли конфетку».

Впрочем, у самого Мо Жаня было такое прекрасное настроение, что ему совсем не хотелось цепляться к Сюэ Мэну, поэтому он с улыбкой произнес:

– Судя по всему, я проспал целую вечность. Кто меня сюда приволок?

– А кто это мог быть, по-твоему? – Сюэ Мэн заложил руки за спину и помрачнел еще сильнее. – Кто, кроме учителя?

– О!

Услышав его ответ, Мо Жань опешил. Перед его глазами замелькали какие-то обрывочные, неясные воспоминания. После пробуждения он был слишком взволнован и счастлив, поэтому произошедшее все сильнее размывалось в его памяти, и теперь ему было сложно понять, какие события случились на самом деле, а какие – лишь привиделись.

– Учитель... и братец Ся... – наконец задумчиво протянул он.

Сюэ Мэн едва заметно вздрогнул и грубо спросил:

– Что, видел?

– О чем ты?

– Братец Ся и есть наш учитель.

У Мо Жаня в голове уже бродили подобные подозрения, но когда он услышал это от Сюэ Мэна, то невольно побледнел:

– Что?!

Сюэ Мэн резко повернулся к нему. На лице у него застыло очень странное выражение, словно он из последних сил пытался сдержать какие-то чувства, рвущиеся наружу.

– В чем дело? Я думал, ты уже знаешь.

– Да откуда я мог это знать?! – вскричал Мо Жань. – Только когда я уже терял сознание... кажется, смутно видел, будто очертания их силуэтов наложились друг на друга... Я...

Он вспомнил о том, как они с Ся Сыни жили в Персиковом источнике, как спали на одной постели. А сразу следом в его памяти всплыли золоченая заколка, которая выпала из рукава Чу Ваньнина на острове Линьлин, платок с вышитыми цветами яблони, одеяние, способное подстраиваться под размеры тела хозяина, и горшок с бульоном в руках у Ся Сыни.

А еще то, как Ся Сыни задирал голову, смотрел на него и называл старшим братом, а он с улыбкой трепал его по волосам и говорил, что теперь они будут друг другу настоящими братьями и что он отныне будет заботиться о своем маленьком родственничке.

Образы и события сменяли друг друга в голове у Мо Жаня и таяли как дым. Он то видел холодное лицо Чу Ваньнина, то опять молчаливого Ся Сыни с поджатыми губами.

Как-то раз Мо Жань при Ся Сыни назвал Чу Ваньнина плохим человеком и сказал, что тот ему не нравится.

И он же однажды терпеливо расчесал длинные волосы Ся Сыни, такие мягкие и гладкие, что казалось, будто они ручейками черной туши струятся между его пальцев.

Если задуматься, они и впрямь были так похожи...

Мо Жаню показалось, будто его голова вот-вот лопнет от напряжения. Он принялся нервно нарезать по комнате круги, бормоча:

– Учитель – это и есть братец Ся... Учитель – братец Ся... Учитель – это...

В какой-то момент он резко застыл на месте и заорал, словно уже был близок к помешательству:

– Что еще за шутки?! Да разве может учитель быть братцем Ся?!

– А-Жань...

– Ко-конечно, они во многом похожи, но... – продолжал Мо Жань, не зная, плакать ему или смеяться. – Но все-таки они совсем разные. Братец Ся такой чудесный, как возможно?..

– Что ты этим хочешь сказать? – вдруг резко перебил Сюэ Мэн и впился ему в лицо острым взглядом. – Братец Ся такой чудесный, и что? Почему такой чудесный человек не может быть нашим учителем?

– Разумеется, я не имел в виду, что наш учитель плохой, – возразил Мо Жань. – Просто братец Ся всегда был со мной таким искренним, и я стал относиться к нему как к родному младшему брату. А тут ты вдруг берешь и заявляешь, что он и есть мой учитель. Как, по-твоему, мне это принять?..

Сюэ Мэн тут же взвился:

– То есть, по-твоему, братец Ся искренний, а учитель – лжец и лицемер?

Ши Мэй уловил в его голосе признаки надвигающейся бури и торопливо схватил его за рукав.

– Молодой господин, вспомните, о чем говорил дядюшка! А-Жань только очнулся, и пока...

Но Сюэ Мэн сбросил его руку и продолжил буравить Мо Жаня немигающим взглядом. От гнева у него даже запульсировала жилка на шее; больше всего он сейчас напоминал шипящего змея с высунутым раздвоенным языком, готового в любой момент броситься на свою добычу и впиться в нее ядовитыми зубами.

– Мо Вэйюй, скажи-ка мне начистоту: почему же учитель и Ся Сяни не могут быть одним и тем же человеком? Почему, по-твоему, он не заслуживает того, чтобы его назвали искренним? М? Ответь мне, почему ты в душе считаешь его лживым и неискренним?!

Мо Жаню порядком надоел этот настойчивый допрос. Нельзя сказать, чтобы он видел Сюэ Мэна взбешенным впервые в жизни: в прошлом, когда Мо Жань стал Владыкой, попирающим бессмертных, Сюэ Мэн при каждой встрече с ним всегда вел себя похожим образом: взрывался столь стремительно, словно его живот был набит порохом.

– Наши с ним взаимоотношения – наше личное дело, – с некоторым раздражением ответил нахмурившийся Мо Жань. – Ты-то здесь при чем?

– Ваши с ним взаимоотношения? – переспросил Сюэ Мэн. – А в твоем сердце вообще есть для него место?

Мо Жань зло рассмеялся.

– Сюэ Цзымин, ты что, больной? Заняться нечем и решил взбухнуть на пустом месте? Идем, Ши Мэй, сходим к дяде в павильон Даньсинь и расспросим обо всем их с учителем.

С этими словами он схватил Ши Мэя за руку и потащил его к дверям мимо Сюэ Мэна, намереваясь и впрямь пойти искать уважаемого главу.

Сюэ Мэн еще какое-то время стоял неподвижно, будто изо всех сил пытаясь подавить некий порыв. Однако когда Мо Жань приблизился к занавеси, он все же не выдержал, обернулся и проревел:

– Мо Вэйюй, в твоем сердце есть место для него, твоего учителя?!

Окрик Сюэ Мэна почему-то задел Мо Жаня за живое, и он остановился. Его ясное, спокойное лицо мрачнело на глазах.

Ши Мэй сжал его ладонь и взволнованно шепнул:

– Не обращай внимания, просто в последнее время он пребывает в плохом настроении. Идем.

– Угу.

Однако прежде, чем он откинул приподнятую занавесь в сторону, его уши крутым кипятком, горящим факелом обжег еще один глухой окрик Сюэ Мэна:

– А ты и правда сволочь, Мо Вэйюй!

Занавесь с шорохом опустилась.

Мо Жань сперва закрыл глаза, а потом вновь открыл их.

– А-Жань...

Ши Мэй хотел подтолкнуть его за порог, но Мо Жань мягко отвел его ладонь в сторону.

Сперва он медленно обернулся, глядя на Сюэ Мэна, а затем повернулся к нему целиком. Юноши были примерно одного возраста, но ростом Мо Жань уже давно превосходил Сюэ Мэна. И теперь этот рослый парень с не предвещающим ничего хорошего выражением холодной ярости на лице выглядел поистине устрашающе.

Мо Жань вдруг улыбнулся, но его взгляд остался таким же темным и мрачным.

– Я сволочь? Вообще-то, Сюэ Цзымин, я никогда не пренебрегал учителем, и во время небесного раскола я не остался в стороне. Он бы не смог залатать завесу между миром смертных и царством демонов в одиночку, поэтому я добровольно вызвался помочь ему. Так скажи мне, разве я как его ученик сделал хоть что-то не так?

Сюэ Мэн молчал.

– Но я сильно уступаю наставнику в силе, поэтому все-таки не смог продержаться рядом с ним до конца, упал. А он даже взглядом меня не удостоил, ему было все равно, умру я или нет. И теперь я спрошу вот о чем: а ты как бы почувствовал себя на моем месте?

– Мо Жань...

Сюэ Мэн ударил по больному, в то самое место, что уже две жизни подряд ныло и терзало его. Красивое лицо Мо Жаня болезненно скривилось.

– Лично я считаю, что как истинный благородный муж исполнил долг человеколюбия и справедливости до конца и мне перед ним стыдиться нечего, – процедил он. – А тебе еще хватает наглости в лицо называть меня сволочью... Что, Сюэ Мэн, думаешь, будто мне всегда было на него плевать? Ошибаешься. Не всегда. Но этот человек оказался сделан из камня.

Голос Мо Жаня снизился до шепота. Каждое слово будто ножом резало его прямо по кровоточащему сердцу.

– Послушай-ка меня, Сюэ Мэн. Мне нет дела до того, что в глазах всего мира он – образцовый совершенствующийся, что все знают его как невероятно сильного уважаемого наставника, зовут Юйхэном Ночного Неба и Бессмертным Бэйдоу. Все это неважно. А важно то, что, когда я лежал на земле и умирал, я кричал ему, умолял хотя бы взглянуть на меня, а он даже не повернул головы.

Это ужасное событие вызывало у Мо Жаня негодование, но говорил он о нем ровным, спокойным тоном, и лишь слегка покрасневшие глаза выдавали его настоящие чувства.

– И вот что еще могу тебе сказать, Сюэ Мэн. Кто бы тогда ни рухнул вниз с высоты – пусть не я, а ты или Ши Мэй, – он бы никого не стал спасать.

«Я знаю, потому что видел своими глазами».

Когда-то, под сильным снегопадом, он так же развернулся и ушел, оставив мертвое тело своего ученика остывать на снегу.

– Для него нет ничего важнее, чем сохранить за собой славу совершенного Бессмертного Бэйдоу. – Мо Жань холодно усмехнулся, но его улыбка вышла какой-то горькой – возможно, из-за тусклого освещения. – Те, кому повезет, выживут, а кому нет – умрут.

Мо Жань едва успел договорить – перед глазами мелькнула быстрая тень, и что-то устремилось прямо к его лицу.

Комната была маленькой и тесной, а позади стоял Ши Мэй, поэтому Мо Жань, хоть и уловил движение, не стал уклоняться, а вместо этого твердой рукой отбил удар.

Сюэ Мэн бросился на него с быстротой гепарда и, схватив за грудки, свирепо отвесил звонкую оплеуху.

Мо Жань, которого ни с того ни с сего ударили, разом вскипел. Схватив разбушевавшегося юнца за горло, он процедил:

– Сюэ Цзымин! Ты чего творишь?!

В ответ Сюэ Мэн лишь прорычал:

– Мо Вэйюй, ты просто скотина!

Он выглядел совершенно невменяемым, будто наелся каких-то вредных снадобий и лишился ума. Сюэ Мэн сцепился с Мо Жанем прямо в тесной комнатке. Они повалились на пол и принялись царапаться и кусаться, как дикие звери, с такой яростью, словно и впрямь хотели вырвать другу ДРУ^ГУ волосы и вспороть брюхо. В свете одинокого фонаря, качающегося под потолком, по стене бешено скакали темные силуэты двух дерущихся юношей, напоминая какую-то жестокую пьесу из театра теней про сражения злобных диких тварей или кровожадных демонов.

Внезапно до слуха Мо Жаня донесся сдавленный всхлип Сюэ Мэна.

Такой тихий, что Мо Жань решил, будто ему показалось.

Однако стоило ему так подумать, как ему на руку внезапно начали падать слезинки.

Сюэ Мэн вдруг перестал сопротивляться и яростно оттолкнул Мо Жаня, а потом сел, обхватил колени руками и разрыдался, будучи больше не в силах сдерживаться.

Мо Жаня так поразили слезы Сюэ Мэна, что он невольно оторопел. Вроде бил не так уж сильно, по крайней мере, не настолько больно, и вообще, двоюродный братец первый начал, так чего это он вдруг...

Его мысли прервал горестный, отчаянный вопль Сюэ Мэна:

– Да как ты смеешь говорить, что он тебя не спас? Как ты можешь так говорить?!

По щекам Сюэ Мэна катились слезы, и рыдания сдавливали ему грудь, не давая вдохнуть.

Поняв, что Сюэ Мэн все-таки не сможет сохранить тайну, Ши Мэй невольно испустил тяжелый вздох и опустил глаза в пол.

– Твои слова... – задыхаясь, продолжал Сюэ Мэн, – наверное, ему очень больно слышать их с того света...

Его фраза прозвучала как гром среди ясного неба. Мо Жань даже не сразу сообразил, что на это ответить, лишь обалдело переспросил:

– Чего?

Но Сюэ Мэн лишь продолжал горько плакать. Пусть он и вонзил Мо Жаню в шею свои ядовитые зубы, но в то же время ранил и сам себя. Он безудержно рыдал, ревел в три ручья, оглашая комнату отрывистыми всхлипами, без конца утирал лицо и глаза, которые то вспыхивали злобой, то наполнялись скорбью.

Он еще долго сидел, скорчившись на полу, пряча заплаканное лицо под согнутой рукой.

Мо Жань же ощущал, как постепенно холодеют его ноги и онемение распространяется от них по всему телу.

Затем он почувствовал, что шевелит губами, и услышал со стороны собственный голос:

– Сюэ Мэн, что ты только что сказал?..

Сюэ Мэн плакал очень долго. А может, и не очень. Возможно, Мо Жаню просто показалось, будто он ждал этого страшного ответа целую вечность.

– Учитель... – наконец сдавленно произнес Сюэ Мэн, сдерживая рыдания, – его больше нет с нами.

Мо Жань какое-то время молчал, чувствуя леденящий холод во всем теле. Он растерянно повторял про себя слова Сюэ Мэна, словно до него никак не доходил их смысл.

«Нет с нами»?

В каком смысле «нет»?

А куда он делся?

Кого нет-то... Кого нет?!

Кого больше нет?!

Сюэ Мэн медленно поднял голову. В его глазах плескалась ненависть вперемешку с глубочайшим негодованием и насмешкой.

– А знаешь, почему он тогда не обернулся?

Мо Жань молчал.

– Отец сказал, что, когда учитель залатал небесный разлом, у него почти не осталось духовных сил. Думаешь, демоническая ци из преисподней атаковала тебя одного? Завесу созерцания создают двое! И он получил точно такие же раны, что и ты! Просто он терпел боль и никому ничего не сказал.

Мо Жань ощущал, как гудит его голова. Неужели и в прошлой жизни наставник не спас Ши Мэя только из-за того, что...

Пальцы Мо Жаня задрожали. Он не осмелился додумать мысль.

– Не может быть... Он же вел себя так, будто ничего не случилось...

– А разве он хоть раз показывал другим свою слабость? – Глаза Сюэ Мэна вновь наполнились слезами. – Когда он опустился на землю, у него уже почти не осталось сил, но он все-таки создал вокруг тебя защитную завесу. Как думаешь, почему он потом ушел и не стал оглядываться на тебя?

Каждое слово, произнесенное Сюэ Мэном, было пропитано горечью.

– Учитель знал, что долго не продержится. Его могучая духовная сила привлекала к себе сонмы злых духов, и как только они почуяли бы его слабость, то тут же напали бы все разом... Эх, Мо Жань, Мо Жань... Неужели ты думал, что он просто бросил тебя?..

Мо Жань молчал.

– Он ушел, чтобы спасти тебя, Мо Вэйюй! Он боялся, что тебе тоже достанется! А после того, как небесный разлом был закрыт и ходячие мертвецы вконец разбушевались, заклинатели десяти великих школ еще до самого вечера вели кровопролитное сражение. Многие были ранены, многие и вовсе погибли. Знаешь, кто вспомнил о тебе? Мой отец обнаружил, что тебя нет, уже после того, как вернулся на пик Сышэн с тяжело раненным старейшиной Сюаньцзи. – Сюэ Мэну пришлось сперва отдышаться, чтобы продолжить. – Мо Вэйюй, это учитель тебя принес... Он принял снадобье, которое позволило ему вернуть свой облик, а потом, весь покрытый ранами, вернулся за тобой, нашел среди гор трупов и отдал тебе последние капли своей духовной силы...

– Этого не может быть...

– Это он вернул тебя домой. Ты был без сознания, а у него совсем не осталось духовных сил, и он ничем не отличался от простого смертного. Он больше не мог использовать ни одну технику, не мог даже послать весточку на пик Сышэн. Все, что он мог, – это нести тебя на своей спине, шаг за шагом поднимаясь на гору по каменной лестнице...

– Нет...

– По лестнице длиной больше чем в три тысячи ступеней... Он... Он, который лишился всех своих духовных сил, до капли...

Мо Жань закрыл глаза.

И будто наяву увидел, как в ярком серебристом свете луны еще живой Чу Ваньнин, чьи некогда белоснежные одежды теперь покрывал узор из кровавых пятен, медленно поднимается по ступеням, которым не видно конца, а на спине у него – он сам, и в его теле едва теплится огонек жизни.

Этот человек всегда казался таким безупречным, отрешенным, недосягаемым.

Бессмертный Бэйдоу, Юйхэн Ночного Неба.

Горло Мо Жаня болезненно сжалось.

– Этого не может быть... – дрожащим голосом произнес он. – Как... Как он сумел?..

– Ага. – Сюэ Мэн застыл, глядя в пустоту красными от слез глазами. – Когда я увидел его, то подумал, что, должно быть, сошел с ума и мне это чудится. Потому что я тогда тоже подумал... – Из его груди вырвался судорожный вздох. – Как... Как он сумел это сделать?..

Мо Жань вдруг всхлипнул и, обхватив голову руками, принялся беспомощно бормотать:

– Это невозможно... Невозможно...

– На ступенях все еще видна дорожка высохшей крови – этим путем он нес тебя домой, – безжалостно продолжал Сюэ Мэн, чье сердце ожесточила злость. – Иди и взгляни, Мо Жань! Иди и посмотри сам!

– Этого просто не может быть!!!

Ошарашенный и напуганный Мо Жань внезапно вышел из себя. Он резко схватил Сюэ Мэна за ворот, рывком поднял с пола и впечатал спиной в стену. Лицо Мо Жаня в этот момент больше напоминало оскаленную звериную морду.

– Это невозможно, совершенно невозможно! Разве он мог меня спасти? Он никогда меня не любил, только презирал!

Пару мгновений Сюэ Мэн молчал, а потом его губы вдруг тронула печальная улыбка.

– Он не презирал тебя, Мо Вэйюй.

Влага на ресницах Сюэ Мэна блеснула в свете свечи, когда он поднял веки и устремил на Мо Жаня ненавидящий взгляд.

– Это я тебя презираю.

Мо Жань промолчал.

– Я презираю тебя. И старейшина Сюаньцзи презирает, и старейшина Таньлан... А как иначе? Кем ты вообще себя возомнил? – Сюэ Мэн почти выплюнул эти слова ему в лицо. – Чернь.

– Слушай, ты!..

Сюэ Мэн вдруг разразился смехом, а потом запрокинул голову и сказал, глядя в потолок:

– Мо Жань, единственным на пике Сышэн, кто признавал тебя и ценил, был наш учитель. Но вот как ты ему отплатил!

Он все смеялся, смеялся, смеялся, а потом вдруг закрыл глаза, и из них опять полились слезы.

– Мо Жань, – тихим, сдавленным голосом проговорил Сюэ Мэн, – твой братец Ся, мой учитель, он... Он мертв.

Мо Жань чувствовал себя так, словно его и впрямь укусила самая ядовитая змея на свете. Он дернулся, будто ошпаренный, и разжал руки, а затем в ужасе попятился, будто впервые не только услышал эти слова, но и понял их значение.

Все его тело била дрожь.

– Брат, – вдруг позвал его Сюэ Мэн.

Мо Жань отступил еще на шаг, но налетел спиной на холодную стену. Бежать и впрямь было некуда.

Сюэ Мэн наконец перестал плакать, но его голос звучал так равнодушно, будто внутри он уже был мертв.

– У нас больше нет учителя, брат.

Глава 98

Учитель, умоляю, взгляните на меня

Среди горных пиков духовной школы пика Сышэн был один с забавным названием – А-а-а.

Насчет происхождения этого названия у учеников было множество предположений. Чаще всего говорили, что гора названа так из-за чрезвычайно крутых и обрывистых склонов, якобы оттуда по неосторожности частенько кто-нибудь падал и, летя в пропасть, кричал: «А-а-а».

Но Мо Жань знал, что дело не в крутизне.

Гора А-а-а и впрямь была местами отвесной и иззубренной – даже диким макакам было бы сложно удержаться на ее склонах, вздумай они взобраться на самый пик. Она устремлялась ввысь к самым облакам, и на ее круглый год покрытой снегом вершине всегда стоял трескучий мороз. Когда в духовной школе пика Сышэн кто-нибудь умирал, гроб с телом до похорон всегда держали здесь, на пике А-а-а.

В прошлой жизни Мо Жань был здесь всего раз.

И в тот самый раз все было почти точь-в-точь как сейчас. Он тоже стоял здесь после событий раскола небес, после кровопролитной битвы, которая унесла бесчисленное количество жизней. Жизнь Ши Мэя была лишь одной из множества. Мо Жань тогда долго отказывался принять произошедшее, лишь стоял на коленях у ледяного гроба друга и всматривался в его лицо, такое свежее, словно он все еще был жив. И простоял он так много, много дней...

– Я назвал этот пик А-а-а в год, когда не стало твоего отца, – сказал ему в прошлой жизни Сюэ Чжэнъюн, стоя рядом в холодном павильоне Шуантянь^[37]. – Кроме него, моего старшего брата, из родни у меня больше никого не было. Духовную школу пика Сышэн мы основали вместе, но твой отец... Как и ты, он был весьма своевольным человеком. Мирная, безмятежная жизнь наскучила ему уже спустя пару дней, и он снова отправился сражаться с демонами, проиграл схватку, и его не стало.

В павильоне Шуантянь было так холодно, что Сюэ Чжэнъюн захватил с собой крепкой водки. Сперва он сам сделал глоток, а затем протянул флягу из бараньей кожи Мо Жаню.

– Вот, выпей немного. Только тетушке не говори.

Но Мо Жань не принял флягу. Даже не шевельнулся.

Сюэ Чжэнъюн тяжело вздохнул и продолжил:

– Этот пик называется А-а-а, потому что в то время мне, как и тебе, было очень, очень плохо: мне казалось, что у меня из груди вырвали сердце. Я тогда сидел здесь возле гроба твоего отца, и в какой-то момент горе начало так сильно терзать меня, что я не выдержал и зарыдал в голос. Слушать мой вой, наверное, было не очень приятно, я только и делал, что кричал в воздух «а-а-а» да «а-а-а». Поэтому и пик так назвал.

Он покосился на Мо Жаня и хлопнул его по плечу.

– Твой дядя умных книг не читал, но тоже знает о быстротечности человеческой жизни. Миг – и нет ее. Скажи себе, что Минцзин просто ушел первым, а в будущей жизни вы с ним снова будете братьями.

Мо Жань медленно опустил веки.

– Я не стану говорить «прими мои соболезнования», «не горюй об утрате» – все это пустое. Если тебе тяжело – плачь. Не хочешь уходить – сиди здесь с ним столько, сколько пожелаешь. Но о пище и питье забывать нельзя. Сперва сходи в зал Мэнпо и поешь, а потом вернешься сюда. Если захочешь и дальше стоять у гроба на коленях, я не буду тебе препятствовать.

По огромному, холодному и безмолвному павильону Шуантянь разгуливал сквозняк, легонько колыхая белые траурные занавеси. Прохладный шелк, пролетая мимо, коснулся лба юноши, словно чьи-то ласковые руки.

Мо Жань медленно открыл глаза. Перед ним стоял все тот же ледяной гроб из его воспоминаний, отлитый из волшебного снега с хребта Куньлунь, – прозрачный, искрящийся, окруженный дуновениями морозного пара.

Вот только теперь внутри лежал Чу Ваньнин.

Мо Жань даже предположить не мог, что в этой жизни во время раскола небес погибнет именно он.

Смерть наставника застигла Мо Жаня врасплох, и он до сих пор не знал, как к ней отнестись.

Вопреки ожиданиям, он глядел на остывшее тело этого человека и не чувствовал совсем ничего. Ни радости по случаю гибели злейшего врага, ни печали из-за отхода наставника в мир иной.

Мо Жань долго-долго вглядывался в Чу Ваньнина с некоторым недоверием. Лицо этого человека выглядело еще холоднее обычного; теперь его и в самом деле покрывал слой инея, блестевшего даже на длинных сомкнутых ресницах.

Его губы были настолько бледными, что казались почти прозрачными, сквозь кожу даже можно было разглядеть сетку синеватых сосудов, напоминавших узор трещин на белом фарфоре.

Почему же погиб именно он?

Мо Жань поднял руку и коснулся щеки Чу Ваньнина, ледяной на ощупь, а затем опустил пальцы ниже, к шее. Ни следа пульса...

Тогда Мо Жань перевел взгляд на его руки и крепко сжал одну. Суставы уже одеревенели, но кожа все еще была шершавой.

Мо Жаню показалось странным, что на подушечках пальцев у Чу Ваньнина имелись маленькие мозоли, в то время как ладонь оставалась мягкой и гладкой. Не удержавшись, он принялся рассматривать его руку, но увидел лишь разошедшиеся от мороза рубцы. Раны были промыты, но им уже не суждено было затянуться, из порезов выглядывала розоватая плоть.

Мо Жань вспомнил слова Сюэ Мэна:

«У него совсем не осталось духовных сил, и он ничем не отличался от простого смертного. Он больше не мог использовать ни одну технику, не мог даже послать весточку на пик Сышэн. Все, что он мог, – это нести тебя на своей спине, шаг за шагом поднимаясь на гору по каменной лестнице...»

Наставник больше не мог идти, не мог даже подняться на ноги, но продолжал ползти вперед, таща его на своей спине, цеплялся за землю пальцами, стирал их в кровь... Потому что он хотел вернуть Мо Жаня домой.

– Неужели ты правда принес меня сюда на своей спине? – растерянно пробормотал Мо Жань.

В ответ – тишина.

– Чу Ваньнин, это был ты?

И вновь тишина.

– Не поверю, пока ты не кивнешь в ответ. – Мо Жань так спокойно и непринужденно беседовал с человеком в гробу, будто и правда был глубоко убежден в том, что его собеседник вот-вот пробудится ото сна. – Просто кивни, Чу Ваньнин. Кивни, и я поверю, перестану тебя ненавидеть... Кивни, ладно?

Но Чу Ваньнин по-прежнему лежал неподвижно, с таким безразличным выражением на холодном лице, будто его совершенно не волновало, будет Мо Жань его ненавидеть или нет. Его-то совесть была кристально чиста; это других он оставил в этом мире тревожиться и переживать.

Что живой, что мертвый, этот человек скорее вызывал раздражение, чем любовь или сочувствие.

Мо Жань внезапно рассмеялся.

– И правда, – сказал он, – разве хоть раз бывало, чтобы ты меня послушал?

Мо Жань все смотрел и смотрел на Чу Ваньнина и в какой-то момент вдруг почувствовал себя нелепо.

Все это время он ненавидел своего учителя за то, что тот его презирал, а еще больше – за то, что тот не спас Ши Мэя.

Десять с лишним лет эта ненависть была с ним, зрела и цвела пышным цветом. До тех пор, пока однажды кто-то не сказал: «Он ушел, чтобы спасти тебя! Он боялся, что тебе тоже достанется!»

Кто-то вдруг сказал ему: «Завесу созерцания создают двое, и он получил точно такие же раны, что и ты».

У него совсем не осталось духовных сил, он не мог даже защитить себя, он...

Прекрасно, просто замечательно. Чу Ваньнин всегда все делал правильно. Но что насчет него, Мо Жаня? А он ни о чем не догадывался, пребывал в блаженном неведении, как полный идиот, носился вокруг него, скалил зубы, корчил злобные гримасы, как балаганный шут, и годами ненавидел его до глубины души непонятно зачем.

Ну и как это назвать?!

Недоразумения такого рода напоминают пятна грязи, попавшие на рану. Если грязь попала недавно и ее своевременно обнаружили, промыть от нее рану и наложить новые повязки не составляет труда. Лучше не бывает.

Но вот если недоразумение длилось целых десять, а то и двадцать лет, то человек за это время успевает намертво запутаться в сетях собственной ненависти, обид и печалей, и барахтаться в ней он может до конца своих дней.

Тяжелые чувства грязью налипнут на рану, а та за десятилетия зарубцуется, сверху нарастет новая плоть, и грязь останется глубоко в теле.

А потом кто-то неожиданно скажет: «Да все было не так! Ты все это время ошибался!»

И что тогда прикажете делать? Многолетняя грязь уже вросла под кожу, впиталась в кровь.

Теперь убрать ее можно, лишь срезав здоровую плоть.

Недоразумение, которое продлилось год, остается недоразумением.

Недоразумение, которое продлилось десять лет, становится пороком.

Недоразумение же, продлившееся всю жизнь, можно назвать лишь судьбой.

Да, невеселая им двоим досталась судьба.

Тяжелые каменные двери павильона Шуантянь медленно распахнулись.

Как и в прошлой жизни, через порог переступил Сюэ Чжэнъюн с полной флягой водки в руке. Он тяжелой поступью пересек зал, подошел к Мо Жаню и сел на пол рядом с ним, почти касаясь его плеча своим.

– Слышал, что ты здесь, и решил прийти побыть с тобой. – По красным глазам Сюэ Чжэнъюна можно было догадаться, что совсем недавно он плакал. – И с ним тоже.

Мо Жань промолчал. Сюэ Чжэнъюн откупорил флягу и, громко булькая, сделал несколько глотков. В какой-то миг он резко остановился и принялся яростно тереть лицо, а потом с натянутым смешком произнес:

– Когда Юйхэн видел, что я пью, всегда был очень недоволен. Теперь же... Эх, ладно, не будем об этом. Я не так уж стар, но провожаю старых друзей одного за другим. Эх, Жань-эр, можешь ли ты понять, каково это?

Мо Жань молча опустил глаза.

В прошлой жизни Сюэ Чжэнъюн тоже задавал ему этот вопрос.

Но тогда Мо Жань мог думать лишь о Ши Мэе и о его бездыханном теле в ледяном гробу. Разве было ему дело до жизней и смертей всех остальных? Он не понимал, «каково это», и не хотел понимать.

Но сейчас... Как он мог не понимать?!

К концу своей прошлой жизни Мо Жань остался в огромном павильоне Ушань совсем один.

Однажды ночью ему приснилось то время, когда он был учеником старейшины Юйхэна. Он тут же проснулся и твердо решил сейчас же наведаться в свою старую ученическую спальню. Толкнув дверь, Мо Жань перешагнул порог и оказался в тесной комнатке, куда уже очень давно никто не заходил. Там царило запустение, на всем лежал толстый слой пыли.

Мо Жань увидел валяющуюся на полу жаровню, которую кто-то когда-то опрокинул, но так и не поднял. Тогда он поднял ее сам, почувствовав желание поставить ее на место.

Однако время шло, а он так и стоял с жаровней в руках, глядя в никуда.

– Где же она стояла?

Мо Жань не помнил.

Его хищный, как у орла, взгляд на упал на толпу слуг позади. Все их лица сливались в одну бесформенную размытую массу, и он не помнил, кого из них как звали.

Разумеется, никто из них понятия не имел, где именно стояла эта жаровня во времена молодости их владыки.

– Где же она стояла?

Мо Жань не помнил. А те, кто мог подсказать, давно умерли и стали прахом.

Так разве мог он сейчас не понимать, что за чувства испытывал Сюэ Чжэнъюн?

– Порой я вспоминаю какую-нибудь шутку времен своей молодости и невольно рассказываю ее вслух, и лишь потом осознаю, что на этом свете не осталось никого, кто мог бы ее понять. – Сюэ Чжэнъюн глотнул еще водки, опустил голову и улыбнулся. – Нет ни твоего отца, ни моих братьев по оружию... А теперь и твоего учителя нет...

Его глаза заблестели от слез.

– Жань-эр, а ты знаешь, почему этот горный пик зовется А-а-а? – спросил Сюэ Чжэнъюн.

У Мо Жаня и без того было тяжело на душе, ему совершенно не хотелось снова слушать историю о смерти своего отца, поэтому он ответил:

– Знаю. Потому что вы, дядюшка, когда-то плакали здесь в голос.

– Э... – Сюэ Чжэнъюн изумленно заморгал, а потом едва заметно улыбнулся, и в уголках его глаз обозначились морщинки. – Тебе рассказала тетушка, да?

– Угу.

Сюэ Чжэнъюн вытер слезы и с тяжелым вздохом произнес:

– Хорошо, что знаешь. Но я хотел сказать тебе вот что: если тебе плохо, просто поплачь, и все. Когда мужчина роняет слезы по дорогому человеку, в этом нет ничего стыдного.

Но Мо Жань не плакал. Наверное, потому, что за две жизни его сердце стало жестким, как железо. Когда умер Ши Мэй, рыдания разрывали ему сердце, но сейчас, по сравнению с теми временами, он был так спокоен, что это спокойствие пугало даже его самого. Мо Жань не думал, что до такой степени очерствел.

Опустошив флягу, Сюэ Чжэнъюн еще немного посидел, а потом поднялся. Может, у него онемели ноги из-за долгого стояния на коленях, а может, из-за выпитого, но он слегка пошатывался.

Он хлопнул Мо Жаня по плечу своей широкой ладонью и сказал:

– Пусть разлома в небесах больше нет, мы до сих пор не выяснили, кто именно наш враг. Может быть, на этом все закончится, а может, вскоре нам предстоит еще одна битва. Жань-эр, тебе пора спуститься в зал Мэнпо и поесть. Не мори себя голодом.

С этими словами Сюэ Чжэнъюн развернулся и ушел.

За окном уже была глубокая ночь. Высоко в небе над павильоном Шуантянь висел тонкий серп луны. Помахивая флягой в опущенной руке, Сюэ Чжэнъюн приминал подошвами никогда не тающий снег и своим громогласным, будто гонг, хриплым голосом распевал старую песню, известную во всем царстве Шу:

В этой жизни все закончилось совсем иначе: умер не Ши Мэй, а Чу Ваньнин, поэтому Сюэ Чжэнъюну было еще тяжелее, чем тогда.

Мо Жань сидел спиной к распахнутым воротам павильона Шуантянь и прислушивался к хриплому заунывному пению. Голос дяди звучал громко и звонко, но в нем явственно слышалась скорбь. Мало-помалу песня затихала вдали, пока ее звуки окончательно не поглотила метель.

Облитая лунным светом фигура растаяла где-то на границе между небом и землей. Все вокруг смазалось, стало пустым, неважным. В голове Мо Жаня осталась лишь одна фраза, звучащая снова и снова: «Сижу в тиши и горько слезы лью»... «Сижу в тиши и горько слезы лью»...

Мо Жань не знал, сколько прошло времени, прежде чем он наконец покинул павильон Шуантянь.

Дядя совершенно прав. Пусть разлом в небесах удалось закрыть, вряд ли на этом все закончится. Чу Ваньнина больше нет, и, если им предстоит новая битва, теперь придется справляться только своими силами.

Когда Мо Жань дошел до зала Мэнпо, час уже был поздний, и, кроме старушки, готовившей легкие ночные закуски, там не было ни души.

Мо Жань попросил миску чунцинской лапши, сел за стол в углу и принялся за еду. Острая лапша, проваливаясь в желудок, дарила приятное чувство тепла. Мо Жань жадно глотал ее и время от времени поднимал голову от тарелки, чтобы оглядеть пустой зал. В тусклом свете свечей и в мареве повисшего над столами теплого ароматного пара очертания зала сглаживались, размывались, отступали во тьму.

Мо Жань смутно вспомнил себя в прошлой жизни, в те дни после смерти Ши Мэя. Он тогда был намного упрямее, три дня и три ночи не покидал павильон Шуантянь и ничего не ел.

Потом его в конце концов уговорили сходить поесть. А на кухне Мо Жань обнаружил поглощенного готовкой Чу Ваньнина. Его учитель неуклюжими движениями раскатывал тесто и замешивал начинку, а на столе, рядом с миской муки и чашей с водой, уже лежали ряды ровненьких, аккуратно слепленных пельменей.

Дзын-нь!

Взмах руки – и все, что лежало на столе, вмиг опрокинулось на пол. Обиженный звон разбросанной посуды громом донесся до ушей Мо Жаня откуда-то из глубин прошлого, и у него резко пропал аппетит. Все, теперь кусок в горло не полезет.

В тот момент он подумал, что Чу Ваньнин решил поиздеваться над ним, коварно надавить на свежую рану и уколоть его побольнее.

Но теперь Мо Жаня посетила мысль, что учитель, возможно, тогда и правда просто хотел приготовить для него тарелку пельменей вместо покойного Ши Мэя, и больше ничего.

«Да кем вы себя возомнили? Считаете, вы достойны касаться вещей, которых касался он, и готовить его блюда? Ши Мэй мертв! Теперь вы довольны? Неужели не успокоитесь, пока не сведете всех своих учеников в могилу или по крайней мере с ума? В этом мире, Чу Ваньнин, больше никто не сможет приготовить такие же пельмени, и у вас не выйдет, сколько ни старайтесь!»

Каждое слово, будто острое шило, наносило беспощадный удар прямо в сердце.

Мо Жань не хотел больше об этом думать. Просто опустил голову и продолжил есть свою лапшу.

Однако воспоминания не желали так легко его отпускать.

Лицо Чу Ваньнина в тот миг, бесстрастное, невозмутимое, как никогда ясно всплыло в его памяти. Как, впрочем, и вся сцена, вплоть до мельчайших деталей.

Он вспомнил, как дрожали пальцы учителя, вспомнил след от муки у него на щеке.

Вспомнил, как пухлые белые пельмени рассыпались по полу.

Вспомнил, как Чу Ваньнин опустил глаза и взглянул на них, а затем нагнулся, медленно подобрал их с пола один за другим и выбросил собственными руками.

Выбросил собственными руками.

Тарелка Мо Жаня опустела лишь наполовину, но он больше не мог есть. Он отпихнул от себя миску, потом вскочил и бросился вон из этого места, которое сводило его с ума. Он бежал, не разбирая дороги, по тропам и дорожкам пика Сышэн, мчался так, словно пытался убежать от чудовищной ошибки длиной в десять лет. Он несся вперед, как будто хотел оставить позади эти бурные бессмысленные годы, будто хотел догнать того мужчину в белом, который некогда в одиночестве покинул зал Мэнпо, догнать его и сказать: «Прости меня, я не должен был тебя ненавидеть».

Мо Жань все бежал и бежал сквозь ночную тьму, бежал, сам не зная куда... Но где бы он ни оказался, ему повсюду мерещился силуэт Чу Ваньнина. На террасе Шаньэ он учил Мо Жаня грамоте и бою на мечах. На мосту Найхэ он сделал для Мо Жаня зонт из волшебной завесы. А в павильоне Цинтянь он добровольно принял наказание за проступок.

Страдания Мо Жаня лишь усиливались в этой темноте. Ночь вскармливала его грусть, преумножала ощущение собственного бессилия.

Внезапно тяжелые облака разошлись, туман рассеялся, и на землю вновь полился лунный свет.

Мо Жань выбежал на ярко освещенное место и остановился, переводя дух.

Пагода Тунтянь...

Здесь он в прошлой жизни принял свою смерть. И здесь же впервые встретил Чу Ваньнина.

Сердце бухало в груди, будто боевой барабан, а в глазах все путалось и смазывалось. Прилив воспоминаний накрыл Мо Жаня мощной волной, от которой было не убежать и не спрятаться, эта она принесла его именно сюда.

Мо Жань больше не собирался никуда мчаться: он знал, что ему все равно не убежать. В этой жизни он обречен быть у Чу Ваньнина в долгу.

Он медленно поднялся по ступеням и подошел к той самой яблоне, все такой же изящной, как и прежде. Протянув руку, погладил сухой обломанный сучок, который навел его на мысль об ороговевшей мозоли на сердце.

Со смерти Чу Ваньнина прошло уже почти три дня.

Мо Жань вскинул голову, оглядел дерево, которое с тех пор совсем не изменилось, и тут его душу резко захлестнула волна невыносимой боли потери. Он прижался лбом к стволу яблони и наконец дал волю горьким неудержимым слезам.

– Учитель, учитель... – задыхаясь от рыданий, бормотал Мо Жань фразу, которую произнес тогда, во время их первой встречи, – взгляните на меня, ладно?.. Взгляните на меня...

Но пусть обстановка осталась прежней, о людях того же сказать было нельзя. Теперь Мо Жань стоял возле пагоды Тунтянь в одиночестве. Никто больше не придет, и никто не взглянет ему в лицо.

Мо Жань вернулся к жизни в облике юноши, но внутри молодого тела скрывался дух тридцатидвухлетнего Тасянь-цзюня. На своем веку он повидал немало смертей, познал все радости и горести этого мира, а потому после перерождения еще ни разу не проявлял по-настоящему сильных переживаний. Будто он, не снимая, носил маску, которая скрывала все его истинные чувства.

Однако в тот миг на его лице отразились неподдельные беспомощность и страдание. Чистые, ничем не прикрытые, совершенно обнаженные и незрелые, как у настоящего шестнадцатилетнего юнца.

Лишь теперь Мо Жань наконец-то действительно выглядел как юный ученик, оставшийся без своего наставника. Как брошенный ребенок, потерявший семью. Как одинокий пес, который уже никогда не найдет дорогу домой.

«Взгляни на меня», – умолял он.

«Взгляни на меня»...

Но ответом ему был лишь тихий шелест пышной яблоневой кроны.

Тот красивый человек, которого он некогда повстречал под этим деревом, уже никогда не поднимет голову и не взглянет на него, пусть даже в последний раз.

Глава 99

Третье оружие учителя

Всю ночь Мо Жань провел, прислонившись к стволу той самой яблони.

Множество мест на пике Сышэн было так или иначе связано с Чу Ваньнином. Если хотелось почтить его память, лучше всего было бы, конечно, пойти к павильону Хунлянь; однако единственным местом, где сердце Мо Жаня болело менее мучительно, был клочок земли возле старой яблони. Лишь здесь он мог почувствовать, что все еще жив и мир вокруг по-прежнему существует.

Раньше Мо Жань думал, что обретение учителя по имени Чу Ваньнин было самым несчастливым событием в его жизни. Он не сомневался, что совершил роковую ошибку, пойдя к нему в ученики.

Лишь сегодня он понял, что несчастным это событие в итоге сделало вовсе не его, Мо Вэйюя, а Чу Ваньнина, который тогда стоял, опустив голову, под стройным, пышно цветущим деревом и витал где-то в своих мыслях.

«Господин бессмертный, господин бессмертный, взгляните же на меня».

Мо Жань очень смутно помнил первые слова, которые сказал учителю. Кажется, что-то подобное. А может, и что-то другое. С тех пор слишком много воды утекло.

Однако он отчетливо помнил, какое выражение было на лице Чу Ваньнина в миг, когда тот поднял на него глаза, – растерянное, даже слегка испуганное. И в то же время этот человек выглядел мягким и добрым.

А теперь Мо Жань лежал под тем самым деревом и размышлял о том, что, если бы можно было повернуть время вспять и вновь вернуться в тот день, когда он выбрал себе наставника, он бы ни за что не стал приставать к Чу Ваньнину и умолять взять себя в ученики.

Потому что за миг, когда он поднял на Мо Жаня глаза, ему пришлось заплатить годами нескончаемых страданий. Такова была судьба Чу Ваньнина.

Судьба на две жизни.

Он уничтожил себя собственными руками.

Целых две жизни...

Горло Мо Жаня сжалось, и он зажмурился, задыхаясь от сдерживаемых рыданий. Он еще очень долго сидел неподвижно, ощущая на сердце такую боль, словно его разом подгрызали десятки тысяч муравьев; а потом провалился в сон.

И в этом сне его наконец настигли те самые воспоминания, которые после своего перерождения он так ни разу и не осмелился вызвать в памяти. Словно сорвавшись с цепи, сцены прошлого окружили его и острым ножом вырезали сердце из его груди.

В то время Мо Жань уже взобрался на самую вершину, а давно лишившийся своего духовного ядра Чу Ваньнин томился в заключении во внутренних покоях его дворца.

Мо Жаня по-прежнему периодически пытались убить. Последнее покушение совершили Сюэ Мэн с Мэй Ханьсюэ, ради такого дела сумевшие даже объединиться. Благодаря мощи собственных духовных сил Мо Жань не погиб на месте, но получил тяжелую рану и был вынужден больше месяца отсиживаться во дворце, восстанавливая здоровье.

В тот месяц над землями царства Шу целыми днями лили проливные дожди.

Мо Жань в тяжелом парчовом одеянии стоял под крышей галереи у входа в павильон и, вцепившись в шелк белыми пальцами, глядел на повисшие над землей свинцовые тучи. На лице застыло радостное и в то же время слегка безумное выражение. Мо Жань молчал, но, только глядя на него, любой смог бы понять, как извратилась его человеческая природа. Лицо оставалось все таким же красивым, однако в глазах не было и намека на доброту: они блестели лишь злобой и жестокостью.

И чем дольше Мо Жань занимал трон владыки всего мира, тем ярче злоба горела в его глазах.

Внезапно у него за спиной послышались чьи-то шаги.

– Что, пришел? – произнес Мо Жань, даже не повернув головы.

Под сводами зала раздался тихий голос Чу Ваньнина:

– Ты намерен уничтожить куньлуньский дворец Тасюэ?

– Ну да, и что с того? – отозвался Мо Жань.

– Разве ты забыл свое обещание? Ты говорил мне, что больше не будешь пытаться убить Сюэ Мэна.

– Учитель, вы почтили меня своим визитом и изволите стоять тут на холодном ветру потому лишь, что вас заботит, кого я намерен убить, а кого нет? Даже не спросите о состоянии моей собственной раны? – спокойным, сдержанным тоном спросил Мо Жань.

– Мо Вэйюй, я пришел, чтобы сказать: не совершай больше поступков, о которых потом будешь сожалеть.

– Ишь ты! Сожалеть, говорите? Единственный, кому тут следует сожалеть, – это вы, учитель. Помнится, когда я уничтожил духовную школу Жуфэн, вы сошлись со мной в смертельной схватке и лишились духовного ядра. Теперь же я намерен уничтожить дворец Тасюэ, а вы уже ничем не отличаетесь от простого смертного и не можете даже вступить со мной в бой. Сами-то не сожалеете о том, что тогда полезли не в свое дело?

Мо Жань обернулся. Его губы тронула жестокая усмешка, а глаза озарил зловещий блеск.

– Ты теперь ни на что не годен, Чу Ваньнин. Разве ты хоть как-то сможешь мне помешать?

Чу Ваньнин промолчал в ответ. Возможно, потому, что Мо Жань был прав.

В вышине оглушительно прогремел гром, и дождь полил как из ведра. Капли дробно стучали по черепице и скатывались вниз с краев торчащих стропил.

В конце концов Чу Ваньнин закрыл глаза. А затем вновь открыл их и тихо произнес всего два слова:

– Не ходи.

Мо Жань обернулся так резко, что полы его черного одеяния взметнулись вверх.

За спиной у него, под пеленой серых тяжелых туч, ярилась буря. Он взглянул на стоящего посреди зала Чу Ваньнина и сказал:

– Почему же мне не ходить? Я ведь давал Сюэ Мэну шанс в тот год, когда ты ради него добровольно согласился на плен. Я сдержал свое обещание и сохранил ему жизнь... А теперь, когда он едва не убил меня, скажи-ка, почему это я не должен идти?

Чу Ваньнин хранил молчание.

– Что, лишился дара речи? – Мо Жань холодно усмехнулся. – Ну давай же, Чу Ваньнин, прочти мне нотацию, обругай меня, ты же всегда был так хорош в этом! Мне прекрасно известно, что Сюэ Мэн – твое сокровище, твой самый любимый ученик. Ты считаешь его воплощением душевной чистоты, в то время как я для тебя – лишь комок грязи на его подошве.

– Хватит.

Чу Ваньнин заметно побледнел, а его брови сурово сошлись на переносице, будто он из последних сил пытался сохранить самообладание.

– Нет, не хватит! Как это «хватит»? – Мо Жань видел, что происходит с наставником, и благодаря чувству собственного превосходства ощущал злую, жестокую радость. Смесь гнева, ненависти, упоения и ревности клокотала у него в груди, будто в огромном котле, мучительно вываривая его сердце на медленном огне.

Глаза Мо Жаня вспыхнули, и он принялся медленно прохаживаться по залу взад-вперед.

– Второго шанса, Чу Ваньнин, я ему не дам. Не дам, и все. Я убью его и сдеру с него кожу, а из его черепа буду пить вино! Я вырву из него кишки, порублю их вместе с плотью и потушу с овощами! И ты меня не остановишь! Не остановишь, понял, Чу Ваньнин?

Глаза Мо Жаня налились кровью. Его голос звучал все восторженнее, все безумнее, и все меньше в нем оставалось человеческого.

Внезапно Чу Ваньнин протянул руку и схватил Мо Жаня за полу одеяния, а потом замахнулся и ударил его по щеке.

– Прекрати сходить с ума!

Лицо Чу Ваньнина было совсем близко. Мо Жань видел, как дрожат его ресницы, как собирается в уголках глаз влага.

– Мо Жань... Проснись же, проснись...

– А я и не сплю!

Горящая от боли щека привела Мо Жаня в еще большее неистовство. Какое-то время он молча глядел Чу Ваньнину в лицо, а потом внезапно рассвирепел.

– Не сплю! Это тебе пора наконец проснуться! Или, может, ты ослеп?

Оттолкнув Чу Ваньнина, Мо Жань рванул в стороны полы парчового халата и явил его взгляду скрытые под одеждой окровавленные повязки.

– Ты ослеп, Чу Ваньнин?! – взревел он, ткнув себя в грудь.

Однако и этого ему показалось мало. Мо Жань ухватился за края марли и яростным рывком разорвал на себе повязки. Из-под обрывков показалась страшная кровавая рана...

– Чьих же это рук дело? Твоего славного ученика! Сюэ Мэна! Отклони он свой Лунчэн чуть в сторону – я был бы уже мертв! Так скажи мне, с какой это стати я должен щадить его? В твоих глазах лишь его жизнь имеет значение, а моя ничего не стоит, не так ли?! – В порыве ненависти Мо Жань схватил руку Чу Ваньнина и прижал его ладонь к своей кровоточащей ране. – Кажется, ты жаждал остановить меня? Ладно, я предоставлю тебе такую возможность. Давай, возьми и вырви мне сердце! Давай же, Чу Ваньнин! Я знаю, что ты сможешь это сделать!!!

Пальцы Чу Ваньнина дрожали. Такие холодные, почти ледяные.

Взбешенный Мо Жань с вздувшимися от напряжения жилами на шее смотрел на него, не отрываясь.

– Вырви его, – хрипло повторил он.

Снаружи шумел ливень. Капли стучали по черепичной крыше, и в их ритмичном стуке тоже проскальзывало что-то нервное, полубезумное.

В зале стояла мертвая тишина.

Ни звука, ни движения.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Мо Жань наконец отпустил руку Чу Ваньнина и, тяжело дыша, мрачно произнес:

– Судьбу Сюэ Цзымина и Мэй Ханьсюэ буду решать я.

Чу Ваньнин молчал.

– Можете ненавидеть меня, учитель, – продолжил Мо Жань. – Все равно в этой жизни у меня и у нас с вами все уже сложилось именно так и никак иначе. Вернуться назад нам не суждено – остается лишь продолжать спускаться вниз, в кромешную тьму. А по дороге на тот свет я лучше захвачу с собой побольше старых знакомых, пусть составят мне компанию.

Тогда Чу Ваньнин, глядя вслед его удаляющейся фигуре в темных одеждах, все же кое-что сказал.

– Мо Жань, – произнес он, – если ты уничтожишь дворец Тасюэ и убьешь Сюэ Мэна, я возьму и тоже умру прямо у тебя на глазах. Пусть мне нечего предложить тебе для обмена, я все еще могу выбрать смерть.

Услышав его слова, Мо Жань остановился на миг, а потом повернул к нему свое красивое лицо. В туманной влажной дымке блеснула его усмешка.

– Пока я жив, ты не сможешь умереть.

Чу Ваньнин не нашелся, что на это ответить.

– Даже если ты лишишься последней капли крови, я смогу вытащить тебя из ада обратно на этот свет. Пусть ты всю жизнь меня ненавидел, тебе все же придется продолжать жить бок о бок со мной. – Приступ безумия понемногу проходил, на лицо Мо Жаня возвращалось обычное для него выражение смертоносного ледяного спокойствия. – Так что, дорогой мой учитель, оставайтесь-ка на пике Сышэн и послушно ждите моего возвращения. Когда схвачу Сюэ Мэна, я притащу его сюда и покажу ему, на что теперь похоже его возлюбленное божество, о котором он тосковал день и ночь. Мы с ним все-таки были братьями по учебе. Мой долг – позаботиться о том, чтобы перед смертью он увидел правду, чистую и неприкрытую.

Однако Мо Жань забыл о том, что имел дело с уважаемым наставником Чу, который оставался таковым до самого конца.

Прошел месяц, и Мо Жань сдержал свое слово. Гордо выпрямив спину, он стоял на одном из пиков хребта Куньлунь и глядел вниз, на озеро Тяньчи. Сюэ Мэн и Мэй Ханьсюэ уже были схвачены и привязаны к ледяным столбам, а техника «Партия Чжэньлун» развернулась в полную мощь, заставляя тысячи подвластных ей людей из дворца Тасюэ безжалостно убивать друг друга прямо на глазах у двоих пленников.

Очень скоро по белой снежной шапке величественного пика побежали кровавые реки. Издалека казалось, будто горные вершины охвачены пламенем зари, и даже воды озера Тяньчи приобрели пурпурный оттенок.

Мо Жань же, как ни в чем не бывало усевшийся перед вратами дворца Тасюэ, ел поданный слугой виноград и с улыбкой наблюдал за происходящим.

– Как тебе зрелище, Мэнмэн? – обратился он к Сюэ Мэну, чей взгляд почти совсем потух от горя.

Сюэ Мэн ничего ему не ответил, будто уже лишился и слуха.

Мо Жань был весьма доволен. Его улыбка стала еще слаще, и он спросил снова:

– Нравится ли тебе представление, которое устроил для тебя твой старший двоюродный брат?

– Пощади дворец Тасюэ.

Его слабое бормотание так удивило Мо Жаня, что он ошеломленно моргнул и переспросил:

– Что?!

– Пощади дворец Тасюэ. – Взгляд некогда ярко пылающих глаз Сюэ Мэна был совершенно безжизненным. – Пощади их, пощади Мэй Ханьсюэ... В тот раз именно я желал твоей смерти, так и убей меня, не трогай остальных.

Мо Жань прыснул со смеху.

– Ты что, выдвигаешь мне условия?

– Нет, – отозвался Сюэ Мэн, уставившись в никуда пустым взглядом. – Я умоляю тебя.

«Я умоляю тебя», – сказал Мо Жаню «любимец Небес».

Это доставило внутреннему демону Мо Жаня неземное наслаждение. В его глазах зажегся интерес. Мо Жань схватил Сюэ Мэна за подбородок и заставил его задрать голову, желая что-то сказать, но тут горизонт внезапно озарила вспышка зеленого света.

– Это еще что такое?

Начальник его личной стражи не успел ответить: в небе над величавыми снежными пиками распустила лепестки сияющая волшебная печать необъятных размеров, величиной в тысячи ли, огромная настолько, что разом накрыла собой весь хребет Куньлунь.

А над этой печатью, в самом поднебесье, завис в воздухе Чу Ваньнин в развевающихся белых одеждах, держа перед собой иссиня-черный гуцинь весьма странных очертаний. С одного конца инструмент постепенно сужался и закручивался кверху, расходясь пышно цветущими ветвями красной яблони в сверкающих каплях росы, от которых исходило неземное сияние. Это было третье божественное оружие Чу Ваньнина – Цзюгэ.

Глава 100

Последние слова учителя

Мо Жань затрепетал от страха.

До этого он сталкивался с Цзюгэ наставника лишь однажды, во время их смертельной схватки много лет назад. Тогда Чу Ваньнин призвал свой гуцинь, и его резкие звуки громом прогремели с небес, так что содрогнулись тяжелые тучи.

Благодаря музыке Цзюгэ ко всем людям, демонам, зверям и птицам, задействованным в «Партии Чжэньлун», вернулось сознание. Мелодия повергла в смятение миллионные войска Мо Жаня.

Однако для призыва божественного оружия требовалось духовное ядро, а кроме этого – большие запасы духовных сил.

Изможденный Чу Ваньнин не мог вызвать даже подручную Тяньвэнь. Как же он ухитрился призвать намного более сильную Цзюгэ?

Над озером Тяньчи развернулась битва, нисколько не уступающая предыдущему жестокому бою между учеником и учителем.

Правда, деталей Мо Жань уже не помнил, а после той схватки уже не осталось ни одного человека, который бы мог освежить его воспоминания.

Честно говоря, до самой своей смерти Мо Жань так и не смог понять, почему Чу Ваньнин был готов использовать силу собственной души ради призыва Цзюгэ.

Как бы то ни было, Чу Ваньнин победил.

Звуки гуциня превратили в пепел все войско «камней» Мо Жаня, созданное при помощи техники «Партия Чжэньлун». Цзюгэ в той битве по силе намного превосходила себя прошлую. Ее мощь была так велика, что Мо Жань даже начал сомневаться, правда ли Чу Ваньнин лишился духовного ядра. Может, все эти годы учитель просто притворялся немощным ради жестокого финального отмщения?

Впоследствии Мо Жаня даже посещала мысль о том, как чудесно было бы, будь его поведение и в самом деле лишь притворством. Если бы Чу Ваньнин действительно только прикидывался слабым, возможно, все бы не зашло так далеко.

Все наверняка сложилось бы по-другому.

Песнь Цзюгэ свела на нет запретную технику Мо Жаня, освободив от ее власти яростно сражавшихся друг с другом заклинателей дворца Тасюэ, а еще расколола волшебные ледяные колонны, к которым были прикованы Сюэ Мэн и Мэй Ханьсюэ.

Мо Жань в развевающихся на ветру одеждах одним прыжком оказался в поднебесье. В его взгляде читались ярость и восторг: он жаждал увидеть, на что еще окажется способен Чу Ваньнин, какие еще ужасающие неизвестные техники сможет применить.

Он опустился на созданную Чу Ваньнином завесу, после чего подошел ближе и встал рядом с ним. Тонкие и изящные бледные руки все медленнее перебирали струны, пока в конце концов не остановились. Ладони легли на гриф гуциня. Мелодия стихла.

Чу Ваньнин поднял голову. Его лицо было белее снега, облитого лучами полуденного солнца.

– Подойди, Мо Жань, – сказал он.

И Мо Жань, сам не зная почему, тут же послушно приблизился.

Пальцы Чу Ваньнина слегка дернулись. От их кончиков отделились нити зеленоватого сияния и устремились к груди Мо Жаня. Тот перепугался, полагая, что Чу Ваньнин хочет его убить.

Но лучи света не причинили ему боли. Обвившись вокруг груди, они медленно просочились под кожу и растворились, после чего внутри разлилось приятное тепло.

– Я излечил рану, которую тебе нанес меч Сюэ Мэна, – с легким вздохом произнес Чу Ваньнин. – Отпусти его, Мо Жань. Если и его не станет, тебе больше не с кем будет даже поговорить о былом...

Не успел Мо Жань сообразить, что именно значили эти слова, как вдруг завеса под его ногами исчезла.

Мо Жань успел взмахом руки призвать свой модао Бугуй и вскочить на него; Чу Ваньнин же продолжил лететь к земле, будто увядший осенний лист. Судя по всему, на исполнение мелодии Цзюгэ ушли его последние жизненные силы.

– Чу Ваньнин!

Мо Жань внезапно изменился в лице и направил свой клинок вниз. Он успел подхватить Чу Ваньнина за миг до того, как тот рухнул в ледяное озеро Тяньчи.

– Чу Ваньнин! Ты... Ты...

Глаза Чу Ваньнина были закрыты. Из-под его век, изо рта, из носа и ушей неостановимым потоком текла кровь.

Для этого человека всегда было чрезвычайно важно сохранять лицо. Даже будучи в плену в павильоне Ушань, он никогда не сгибал спину в поклоне, и на его лице крайне редко отражалась боль. В тот момент, однако, всегда возвышенный и невозмутимый Чу Ваньнин потерял над собой власть. Он истекал кровью и выглядел ужасно жалким.

Сглотнув скопившуюся во рту кровь, Чу Ваньнин хрипло проговорил:

– Ты говорил... что моя жизнь мне не принадлежит... Но гляди, Мо Жань... Ты все-таки недооценил своего учителя. Если я полон решимости уйти, ты не сможешь... мне помешать, даже если захочешь...

– Учитель... Учитель...

Мо Жань глядел на Чу Ваньнина, ощущая, как его сердце захлестывает ледяная волна. От ужаса в его жилах стыла кровь, но все, что он мог, – лишь продолжать беспомощно звать учителя.

Чу Ваньнин вдруг рассмеялся и едва ли не радостным голосом продолжил:

– На самом деле все это время я влачил свои дни потому лишь, что в душе не желал сдаваться, все думал... Думал, что побуду с тобой еще несколько лет, смогу изменить тебя... отговорить и дальше совершать все эти злодеяния... Но теперь... Теперь...

Мо Жань, дрожа, сжал его в объятиях и вдруг осознал, что боится.

Ужасно боится.

Чувство страха, не посещавшее его десять с лишним лет, налетело внезапно, будто порыв ледяного ветра, и захватило все его существо, едва не вырвав ему сердце.

– Теперь я понял, что, наверное, лишь моя смерть сможет тебя изменить... чтобы ты перестал творить зло...

Чу Ваньнин осекся, словно в тот миг боль достигла предела. Его тело не могло вынести последствий после пробуждения божественного оружия Цзюгэ – внутренности разрывались в клочья. Он стал кашлять кровью. От невыносимой душевной боли лицо Мо Жаня исказила гримаса безумия. С Чу Ваньнином на руках он опустился на берег озера Тяньчи и принялся вливать ему в грудь духовную силу.

Однако все усилия были бесполезны: едва попав в тело Чу Ваньнина, свежие, кипучие духовные силы Мо Жаня тут же рассеивались, исчезали без следа.

Тут Мо Жань по-настоящему потерял разум от ужаса. Не выпуская обмякшее тело учителя из крепких объятий, Владыка, попирающий бессмертных, пробовал снова и снова вдохнуть в него жизнь, и снова тщетно, но он продолжал, все пытался поделиться с умирающим Чу Ваньнином духовной силой.

– Толку не будет... Мо Жань, я потратил на вызов Цзюгэ остатки своих жизненных сил, и смерть неизбежна. Если у тебя... в сердце еще брезжит хотя бы один луч света... прошу тебя... пощади...

Пощадить кого?

Сюэ Мэна? Мэй Ханьсюэ?

Куньлуньский дворец Тасюэ? Или, может, весь мир совершенствующихся?

Конечно, конечно... Конечно, он пощадит их всех! Лишь бы Чу Ваньнин остался жив. Лишь бы этот самый ненавистный для него человек не умер вот так.

Чу Ваньнин поднял дрожащую руку и, словно жалея своего ученика, легонько коснулся ледяными пальцами лба Мо Жаня. Этот жест вышел очень доверительным, полным доброты и сопереживания.

– Прошу тебя... – продолжал он, – пощади... Пощади самого себя...

Свирепо скривившееся лицо Мо Жаня в тот миг словно заледенело, превратившись в застывшую маску.

Пощадить... кого?

О ком это он беспокоится перед смертью?

«Пощади... Пощади самого себя...»

Он что, так и сказал?

Тасянь-цзюнь сжимал его в руках, пребывая в некоторой растерянности и одновремено испытывая странную радость. Его сердце разрывалось от боли, но в то же время он как будто разом получил все, чего так жаждал.

– Пощадить самого себя? То есть твоя последняя воля – это чтобы я пощадил сам себя? – пробормотал Мо Жань.

Его глаза налились кровью, и он вдруг разразился громким смехом. Хохот взметнулся к небесам, будто злое, беспощадное пламя, сжигающее его душу и разум.

– Ха-ха-ха... Ха-ха-ха... Пощадить самого себя? Чу Ваньнин, да ты еще безумнее, чем я! До чего же ты наивен... Ха-ха-ха...

Его мрачный, хриплый смех эхом отражался от горных пиков хребта Куньлунь. Это был нечеловеческий, наводящий ужас и леденящий кровь хохот, от которого у кого угодно по коже побежали бы мурашки.

Пока Мо Жань заливался безумным смехом, Чу Ваньнин лишь лежал у него на руках и молча глотал кровавую слюну. Если бы в нем еще осталась хоть капля сил, он бы, несомненно, страдальчески скривился, однако он уже не мог даже нахмурить брови, лишь устремил на ученика пронзительный взгляд своих раскосых глаз... Глаз, что некогда смотрели и остро, и сурово, и решительно, и порой даже тепло, а теперь были полны горя. Чистых, как снег озера Тяньчи, глаз, тускло блестевших, будто покрытая инеем черная черепица.

Мало-помалу взгляд Чу Ваньнина угасал, затуманивался. Его красивые глаза уже едва могли разглядеть что-то вокруг.

В конце концов Чу Ваньнин тихо обратился к Мо Жаню:

– Не смейся так. Мое сердце страдает, когда я вижу тебя таким...

Мо Жань умолк.

– Мо Жань, что случилось, то случилось, ничего не поделаешь... Для меня важно другое: с самого начала я плохо обучал тебя, это я сказал про тебя, что «дурное от природы не поддается исправлению»... Я был несправедлив к тебе и не буду винить тебя, несмотря ни на что...

На сером лице Чу Ваньнина не было ни кровинки. Едва шевеля бледными губами, он все силился поднять голову, чтобы взглянуть на Мо Жаня. Глаза Чу Ваньнина были широко распахнуты. Ему хотелось плакать, но вместо слез из глаз вытекали и сбегали вниз по щекам кровавые ручейки.

Чу Ваньнин плакал.

– Но ты... – рыдая, продолжал он, – ты так сильно ненавидишь меня, что... даже в самом конце... не желаешь дать мне и пары мгновений покоя, да? Мо Жань... Мо Жань... Не надо так больше, проснись, опомнись же... Опомнись... Проснись...

Прося Мо Жаня проснуться, сам он уснул вечным сном, глядя в небо остановившимся взглядом.

Мо Жань не верил и не желал верить, что Чу Ваньнин вот так просто взял и умер.

Величайший мастер своей эпохи, всеми почитаемый наставник и его учитель, самый ненавистный ему человек, вот так просто взял и умер у него на руках, на залитом кровью берегу озера Тяньчи. Его постепенно остывающее тело вскоре совсем окоченело и стало таким холодным, что начало напоминать ледяную статую.

Лицо Чу Ваньнина было залито кровью. Опустив голову, Мо Жань какое-то время неподвижно разглядывал его, а потом поднял руку и принялся небрежно тереть его рот рукавом.

Но крови было слишком много, и чем больше он тер, тем грязнее становилось некогда такое чистое и прекрасное лицо. Мо Жань сжал губы и раздраженно продолжил тереть, сильнее нажимая рукавом, но добился лишь того, что теперь кровавые пятна покрывали лицо Чу Ваньнина целиком, так что даже его черты уже были едва различимы.

Мо Жань наконец перестал улыбаться.

Он опустил веки и тихо произнес:

– На этот раз победа твоя, Чу Ваньнин. Я не смог помешать тебе умереть.

Помедлив, он вновь открыл глаза. В ледяной тьме его зрачков, напоминавших бездонные омуты, горело жаркое пламя.

– Вот только ты тоже недооценил меня, – добавил Мо Жань. – Ты не хотел жить, и я не смог помешать тебе уйти. Однако если я не желаю, чтобы ты умирал, ты тоже ничего не сможешь с этим поделать.

Мо Жань так и не объявил миру о смерти Чу Ваньнина, просто отнес его тело на пик Сышэн, и все.

В то время его мастерство уже было настолько велико, что он мог сколь угодно долго поддерживать мертвое тело учителя в нетленном виде. Именно это он и сделал: положил тело Чу Ваньнина в павильоне Хунлянь и заставил его «жить», пусть и таким способом.

Мо Жань не мог признаться себе в том, что своими руками убил последнего человека на этом свете, который беспокоился о нем.

Пока труп учителя оставался в целости и на него можно было взглянуть в любой день, Мо Жань мог позволить себе думать, будто Чу Ваньнин и не умер вовсе.

Небо с ними, с его безумной ненавистью и извращенной любовью. Главное, у него все еще было место, где он мог спрятаться от мира и быть свободным.

Таким образом Тасянь-цзюнь окончательно сошел с ума.

Он каждый день приходил в павильон Хунлянь и навещал покойного наставника. Первое время глаза Мо Жаня еще горели злобным блеском, и он, стоя возле трупа, поливал его потоками брани:

– Поделом тебе, Чу Ваньнин! Ты радел за всех жителей Поднебесной и презирал лишь меня одного. Мерзкий лицемер! Да какой из тебя наставник? Не иначе, я был слеп, когда попросился к тебе в ученики! К сволочи в ученики!

Затем Мо Жань стал каждый день без устали донимать мертвого вопросами:

– И чего ты так долго спишь? Когда уже проснешься? Я давно отпустил Сюэ Мэна, а ты уже наверняка восстановил силы, так что давай-ка, поднимайся.

Всякий раз, когда Мо Жань заводил подобные речи, все находившиеся при нем слуги ясно понимали, что их владыка совсем лишился рассудка.

Супруга Сун Цютун также считала его сумасшедшим, а потому еще сильнее его боялась. Как-то раз, после одной из редких ночей счастливого соития, она, лежа на одной с ним подушке, сказала:

– А-Жань, мертвых уже не вернешь. Я понимаю, что ты страдаешь, но...

– Кто это страдает?

Сун Цютун испуганно промолчала; она всегда умела угадывать настроение людей по выражению лиц и интонациям, а за годы, проведенные рядом с Мо Жанем, стала еще более осторожной, понимая, что ходит по очень тонкому льду. Заметив на его лице признаки зарождающегося гнева, она немедленно захлопнула рот, а потом кротко опустила глаза и пролепетала:

– Ваша недостойная супруга сказала глупость.

– Ну уж нет, – сощурившись, едким тоном произнес Мо Жань. На этот раз он не собирался так легко ей это спустить. – Раз начала, давай, не глотай слова, выплюнь их все! Скажи мне, кто это тут страдает?

– Ваше величество...

Глаза Мо Жаня потемнели, как грозовые тучи, готовые исторгнуть молнию. Он резко сел на постели и, схватив Сун Цютун за тонкую шею, рывком сбросил ее на пол – женщину, с которой еще пару мгновений назад страстно занимался любовью.

Его лицо исказила ярость, и теперь оно больше напоминало морду оскалившегося зверя.

– Что значит «мертвых уже не вернешь»? Разве кто-то умер? Разве кого-то надо возвращать к жизни? – свирепо выплевывал слова Мо Жань по одному сквозь стиснутые зубы. – Так вот, никто не умер, никого не надо возвращать, и тем более никто здесь не страдает, ясно?

– Но в павильоне Хунлянь... – дрожащими губами произнесла было Сун Цютун, не желая сдаваться.

Договорить она не успела. Глаза Мо Жаня налились кровью, и он разъярился еще сильнее.

– О чем это ты? В павильоне Хунлянь лежит только спящий Чу Ваньнин! Что же ты хочешь сказать этому достопочтенному, а, мерзкое отродье?

Видя, что Мо Жань от ярости уже едва владеет собой, Сун Цютун затряслась от ужаса. Было неизвестно, на какой еще безумный поступок окажется способен супруг в подобном состоянии, но она решила сделать ставку на искренность и продолжила, повысив голос:

– Ваше величество, в павильоне Хунлянь лежит давно и безвозвратно умерший человек, а вы изо дня в день посещаете его, и ваша недостойная супруга... Как она может не тревожиться?

Сун Цютун весьма хитро построила свою речь: дабы избежать гнева Мо Жаня, она прикрыла свои личные мотивы заботой о нем.

Мо Жань неотрывно глядел на нее, и его тяжелое дыхание мало-помалу выравнивалось, будто слова женщины наконец дошли до его сознания и он больше не злился на нее.

Помедлив, Мо Жань произнес:

– Выходит, я заставил тебя волноваться.

Сун Цютун выдохнула с облегчением и продолжила:

– Ради доброго здравия вашего величества ваша супруга не пощадит своей жизни. Как бы глубоко вы ни переживали, вашему величеству все же не стоит так падать духом, забывая об остальном мире.

– И как же, по-твоему, следует поступить этому достопочтенному?

– Возможно, ваша недостойная супруга скажет лишнее, но все это лишь ради блага вашего величества. По скромному разумению вашей супруги, следует выбрать день и похоронить Чу... Уважаемого наставника Чу... Ведь он уже мертв, и его тело, лежащее на виду у вашего величества, лишь усиливает боль потери.

– А что еще? Ты ведь не договорила. Сегодня тебе лучше высказать все до конца.

Сун Цютун заметила, что выражение его лица заметно смягчилось.

Она прикрыла глаза и слегка наклонила голову, зная, что так сильнее напоминает Ши Минцзина.

Сун Цютун глубоко верила в то, что Ши Минцзин был слабым местом Мо Вэйюя, а потому со временем научилась в совершенстве ему подражать. Однако как бы точно ей ни удавалось копировать мимику и жесты Ши Минцзина, ей почему-то все равно не удавалось вызвать у Мо Жаня интерес к себе.

И пусть этот изменчивый мужчина любил общество Сун Цютун, со дня их женитьбы женщина проводила дни в глубокой тоске: супруг вспоминал о ней, лишь когда был пьян.

Не только она, весь пик Сышэн знал, что этого давно погибшего молодого человека владыка Тасянь-цзюнь ценил больше всех на свете.

Куда Чу Ваньнину с ним тягаться!

Да, рассуждала Сун Цютун, после того как Чу Ваньнин вместо жизни выбрал смерть, Мо Вэйюй совсем лишился покоя и проводил дни в тоске. Однако она считала, что причиной этому было лишь временное чувство стыда, и полагала, что он просто еще не привык к мысли о том, что его учитель мертв.

Сун Цютун была уверена, что благодаря поразительному сходству с Ши Минцзином тот «живой» мертвец из павильона Хунлянь ей не соперник.

Она не могла допустить, чтобы Мо Жань продолжал сходить с ума. Теперь, когда вся Поднебесная была объята пламенем войны и со всех ее уголков доносился звон оружия, Сун Цютун начала сомневаться, что выбрала правильного господина. Если Мо Жань сейчас лишится своего могущества, она, уже не будучи девицей в расцвете лет, вряд ли найдет такое же высокое дерево, за которым можно спрятаться от житейских бурь. Потому она всем сердцем жаждала, чтобы Мо Жань перестал вести себя как сумасшедший и вновь воспрянул духом.

Взвесив все за и против, она все же набралась смелости и выпалила:

– После кончины уважаемого наставника Чу больше никто не достоин занимать павильон Хунлянь.

– Положим, – кивнул Мо Жань. – Продолжай.

– И вашей супруге пришла в голову мысль, что если всякий раз, посещая этот павильон, ваше величество будет лишь сильнее расстраиваться, то не лучше ли...

– «Не лучше ли» что? – прищурился Мо Жань.

– Не лучше ли будет просто запечатать павильон Хунлянь? Так у павильона навеки останется лишь один хозяин. Прекрасное завершение прекрасной истории.

Глава 101

Учитель – последний сгусток живительного пламени в ладонях

Мо Жань долго молчал. А потом внезапно широко улыбнулся и повторил:

– Один павильон – один хозяин. Ну и ну! И правда прекрасная история.

Он опустил босые ноги на холодный каменный пол и поставил их прямо у лица Сун Цютун, так что та могла разглядеть выступившие вены на сводах его стоп.

А потом Мо Жань подцепил ее подбородок носком ноги и заставил поднять голову.

– Должно быть, ты долго скрывала эти слова в своем сердце, да?

Глядя на ее перепуганное лицо, он сладко улыбнулся и произнес:

– Дражайшая императрица Сун, в прошлом случилось множество событий, о которых я так и не расспросил тебя как следует. Раз уж сегодня ты решила побыть честной до конца и излить мне душу, то давай-ка и впрямь поговорим начистоту. И начнем мы беседу, пожалуй, с самого свежего происшествия. Я точно помню, что в день, когда я отправился во дворец Тасюэ, Чу Ваньнин был заперт в моей опочивальне. Скажи-ка мне, как он очутился на хребте Куньлунь? Кто же это освободил его и рассказал, где меня найти?

Сун Цютун вдруг задрожала как осиновый лист и выпалила:

– Я не знаю!

Она так спешила оправдаться, что даже произнесла «я» вместо «ваша недостойная супруга».

Мо Жань улыбнулся в ответ на ее слова и сказал:

– Ладно, допустим, об этом ты ничего не знаешь. Тогда спрошу о другом. Как-то в год, когда я пожаловал тебе титул императрицы и позволил ведать делами пика Сышэн, у меня появилось одно срочное дело в горах Иныпань^[38] которое требовало моего присутствия. Тогда Чу Ваньнин был весьма непослушным, и перед отъездом я заточил его в водной темнице, дабы он хорошенько подумал над своим поведением...

Стоило Мо Жаню упомянуть о том случае, как с лица Сун Цютун сошла вся краска, а ее губы задрожали.

– Ты вызнала, где его держали, и нанесла ему визит, но он выказал тебе лишь презрение...

– Да-да, – поспешно подтвердила Сун Цютун. – Но, ваше величество... А-Жань, я ведь еще тогда все вам рассказала. Уважаемый наставник Чу оскорбил меня, а потом велел убираться вон. Он поносил не только меня, но и ваше величество, а потому я не смогла совладать с гневом и... Я...

– Этому достопочтенному все известно. – Мо Жань едва заметно улыбнулся. – Ты тогда не смогла совладать со своим гневом и пожелала, чтобы он незамедлительно получил по заслугам. Чу Ваньнин совершил чересчур тяжкое преступление, но без дозволения этого достопочтенного ты не могла покарать его сурово, поэтому велела всего лишь сперва вырвать ему ногти на руках, а потом загнать иглы в подушечки пальцев.

В глазах Сун Цютун плескалась паника.

– Но, ваше величество, вы же сами похвалили меня, когда вернулись! – возразила она.

– О... – Губы Мо Жаня изогнулись в легкой улыбке. – Правда?

– Вы... Вы тогда сказали, что именно так и нужно обходиться с теми, кто произносит столь грязные речи. А еще вы даже изволили пожурить свою недостойную супругу за то, что она избрала для уважаемого наставника Чу чересчур мягкое наказание, и сказали, что если тот снова станет говорить без должного почтения, то можно... Можно и вовсе отрезать ему все пальцы...

Голос Сун Цютун звучал все тише и неувереннее. Пугающая улыбка на лице Мо Жаня лишила ее остатков смелости, и несчастная женщина рухнула грудью на пол, пытаясь сдержать подступающие слезы.

– А-Жань...

Мо Жань тихо вздохнул, а потом сказал с коротким смешком:

– Цютун, все это было так давно. Этот достопочтенный уже не помнит, что именно сказал или не сказал тогда.

Теперь Сун Цютун наконец поняла, к чему Мо Жань затеял весь этот разговор. Его последняя фраза наполнила ее душу таким ужасом, что ее всю начало колотить.

– В последнее время этот достопочтенный часто видит сон о том самом дне. О том, как, вернувшись с гор Иныпань, он заходит в водную темницу и видит его окровавленные руки, покрытые гнойными ранами... – медленно проговорил Мо Жань, теперь его голос зазвучал громче и пронзительнее, а в глазах зажегся холодный блеск. – И этот достопочтенный вовсе не чувствует радости.

– Ваше величество, ваше величество... – беспомощно лепетала Сун Цютун, – нет, то есть А-Жань... Прошу, выслушай меня... Не горячись, послушай меня...

– Этот достопочтенный вовсе не чувствует радости, – повторил Мо Жань, будто не слыша ее увещеваний.

Затем он без всякого выражения опустил глаза на съежившуюся у его ног женщину и смерил ее фигуру равнодушным взглядом.

– Не хочешь ли меня утешить?

Холодное как лед выражение на лице Мо Жаня и его высокомерный тон до смерти напугали даже Сун Цютун, которая провела рядом с этим тигром в человеческом обличье много лет. Все ее тело от страха покрылось мурашками, и она застыла, не в силах пошевелиться. Почуяв приближение страшной бури, женщина подняла на Мо Жаня свои карие глаза, униженно глядя на него снизу вверх, а потом подползла ближе и легла у его ног.

– Конечно, я сделаю все что угодно, А-Жань! Чего бы тебе хотелось, А-Жань? Чем же я могу порадовать тебя? Я непременно... непременно...

Мо Жань наклонился и приподнял ее голову, схватив за подбородок.

Затем он улыбнулся той самой очаровательной, невинной улыбкой, какой одарил ее в тот раз, когда они впервые увиделись в духовной школе Жуфэн. На его щеках тогда обозначились глубокие милые ямочки, и он, потянув ее за рукав, спросил: «Сестренка, а как тебя зовут? Ох, не бойся, я тебя не обижу. Просто поговори со мной, ладно?» Сун Цютун была еле жива от ужаса.

Прошло столько лет, но этот человек говорил все с тем же выражением, все тем же тоном. Правда, совсем другие слова.

Он мягко, вкрадчиво произнес:

– Цютун, этот достопочтенный знает, что ты говоришь искренне. Ты сделаешь все, чтобы порадовать этого достопочтенного, чтобы утешить его...

Мо Жань провел кончиком пальца по ее мягким губам. Его ресницы дрогнули, но он разглядывал эти прекрасные, напоминавшие цветочные лепестки губы совершенно невозмутимо.

В конце концов Мо Жань сказал:

– В таком случае отправляйся прямиком на тот свет и жди этого достопочтенного.

Сун Цютун потеряла дар речи.

– Хорошо? – мягко, почти ласково закончил Мо Жань.

В тот же миг из глаз женщины градом полились слезы, но не от печали, а от страха. Сун Цютун уже давно сообразила, что этот разговор о былом и о пытках Чу Ваньнина ничем хорошим для нее не закончится, однако она ожидала, что самое большее ее побьют палками или лишат титула. Вся ее храбрость улетучилась без следа. Кто же знал, что Мо Жань и правда окажется способен...

И правда способен... Ему хватит на такое жестокости?

Он... он... сумасшедший.

Сошел с ума... Сошел с ума...

Мо Жань запрокинул голову и мрачно расхохотался. Чем дальше, тем более дерзким и безумным становился его хохот. Он пинком распахнул двери опочивальни и, не переставая хохотать, широкой поступью покинул павильон.

Этот человек привык идти по головам и уже растоптал множество жизней. Теперь очередь дошла и до Сун Цютун.

Сошел с ума... Сошел с ума!

Мо Вэйюй сошел с ума!

Сун Цютун встала коленями на холодные каменные плиты пола, ощущая, как адское пламя жжет ей ступни. Она запрокинула голову и, раскрыв рот в беззвучном крике, устремила отчаянный взгляд наружу, туда, где занимался рассвет.

Взошедшее над горизонтом солнце окрасило все кругом в алый цвет. Сун Цютун показалось, будто она тонет в красной вязкой крови.

А затем она услышала вдалеке голос Мо Жаня, который непринужденным тоном, будто распоряжался насчет сегодняшнего ужина, крикнул:

– Схватите императрицу и вытащите ее на улицу!

– Но, ваше величество... – растерянно ответил кто-то из дворцовой стражи. – Ваше величество, как можно...

– Бросьте ее в котел и живьем зажарьте в масле.

Сун Цютун вдруг осознала, что совсем перестала слышать. Она словно погрузилась в воды безбрежного океана, глубоко, в самую толщу, куда не доходил ни один звук с поверхности.

– Живьем, живьем ее зажарьте, вот здорово, вот потеха... Ха-ха-ха... Ха-ха-ха...

Мо Жань уходил все дальше и дальше, но его выкрики и безумный хохот еще долго кружили над пиком Сышэн, будто голодные стервятники.

Он продолжал идти вперед, навстречу солнцу, медленно, неторопливым шагом, в компании одной лишь своей длинной-предлинной тени. Поначалу казалось, будто его сопровождали три призрачные фигуры: две принадлежали совсем молодым юношам, а третья, вся в белом, – высокому стройному мужчине.

Вскоре призраки юношей пропали, и рядом с Мо Жанем остался лишь силуэт мужчины в белом.

Но стоило Мо Жаню пройти еще немного дальше, как и он исчез, растворившись в золотых лучах утреннего солнца.

Его чистый, непорочный свет забрал с собой таких же чистых и непорочных людей, оставив Мо Жаня одного в этом аду тонуть в море крови, в толпе оскалившихся демонов.

Он остался совсем один, и чем дальше он шел, тем сильнее пустота овладевала его душой и тем глубже промерзало его сердце.

А когда он наконец добрался до конца, то внезапно ощутил себя так, словно уже давно умер, давным-давно умер...

Чем дальше он шел, тем сильнее сходил с ума.

Мо Жань помнил, как в последний год, перед тем как своими руками оборвать собственную жизнь, он порой смотрелся в бронзовое зеркало и не мог понять, что за чудовище видел в отражении.

Он помнил даже тот самый вечер перед своей смертью, когда он сидел в бамбуковой беседке рядом с павильоном Хунлянь, а подле него находился один лишь старый слуга.

Мо Жань тогда лениво разомкнул губы и спросил у него:

– Евнух Лю, ответь-ка этому достопочтенному, каким человеком он был прежде.

Не дожидаясь ответа, он бросил взгляд на свое отражение в глади пруда и рассеянно пробормотал:

– Кажется, в молодости этот достопочтенный никогда не заплетал волосы в такие косы, да и парадный императорский убор не носил, как думаешь?

– Вы совершенно правы, ваше величество, – со вздохом отозвался евнух Лю. – Эту прическу и этот убор для вас подобрала государыня Сун сразу после вашего восшествия на престол.

– А, ты о Сун Цютун? – Мо Жань усмехнулся и, запрокинув голову, глотнул вина «Лихуабай». – Выходит, я когда-то даже слушал ее советы?

Возможно, потому, что ему и так недолго осталось, а может, из-за того, что он был императорским приближенным, но этот старик совсем не боялся гнева Мо Жаня и не страшился лишиться головы из-за своих правдивых слов.

Евнух Лю опустил голову, сунул руки в рукава и с почтительным поклоном произнес:

– Так и есть, ваше величество. Когда вы только-только взошли на трон, государыня Сун пользовалась вашей большой благосклонностью. Было время, когда вы, ваше величество, делали все так, как государыня скажет. Неужели... вы запамятовали, ваше величество?

– Запамятовал? – с улыбкой переспросил Мо Жань. – Нет, конечно, разве я мог...

Разве он мог забыть?

Мо Жань вдруг с мрачной улыбкой сорвал с головы императорский венец и, не глядя, швырнул его в пруд, вспугнув стайку карпов. Рябь искривила отражение человека в воде, отчего оно стало выглядеть еще свирепее, чем раньше.

Затем Мо Жань остервенелыми движениями растрепал косу, и черные, как тушь, волосы рассыпались по его плечам. Он склонился над водой и попытался вновь разглядеть свое отражение в пляске хрустальных бликов на волнующейся глади пруда.

– Ну вот, я выбросил венец и распустил волосы. Давай, евнух Лю, помоги же мне вспомнить, чего еще не хватает, чтобы этот достопочтенный снова стал таким, как прежде?

– Э-э-э...

– Наверное, ленты для волос? – предположил Мо Жань, не отрывая взгляда от воды. – Во дворце еще остались те синие ленты, которыми ученики духовной школы пика Сышэн обычно подвязывали волосы?

– Осталась одна. В первый год после вашего восшествия на престол вы, ваше величество, сняли одежду ученика пика Сышэн и велели вашему покорному слуге хранить ее. Если ваше величество желает, ваш покорный слуга тотчас принесет ее.

– Прекрасно! Иди и принеси. Не только ленту, но и все остальное тоже.

Евнух Лю ушел и вскоре вернулся, неся в руках стопку ветхой одежды. Едва Мо Жань коснулся ткани, как на него нахлынули воспоминания о прошлом, припорошили его израненное сердце ворохом увядшей листвы. Повинуясь порыву, он выхватил из стопки свой старый верхний халат и попытался его надеть.

Однако мальчишеская одежда была слишком мала для его взрослого тела, и как бы он ни пытался, втиснуться в нее не удавалось.

Мо Жань вдруг вспылил:

– Почему у меня не получается ее надеть? Почему она такая маленькая?!

Он носился туда-сюда, как загнанный зверь по клетке. Глаза зловеще сверкали на его безумном лице.

– Это же платье этого достопочтенного! Точно оно?! Ты, наверное, по ошибке принес другое! А если это оно, то почему этот достопочтенный не может его надеть?! Почему оно такое маленькое?!

Старый слуга давно привык к сумасшествию своего господина.

Когда-то безумный император и ему казался страшным, но сегодня этот человек почему-то вызывал лишь жалость.

Ведь на самом деле его величеству была нужна не одежда, а тот, кем он был когда-то и кого уже не вернуть.

Старик едва слышно вздохнул.

– Ваше величество, да бросьте вы это платье. Вы уже не сможете снова стать тем юношей, которым когда-то были.

Мо Жань, который и так пребывал в гневе, резко обернулся и с яростью уставился в морщинистое, будто кора старого дерева, лицо старика. Он хотел было выкрикнуть что-то, но все гневные речи застряли в горле. Неспособный издать ни звука, он долго глядел на старика налитыми кровью глазами и тяжело дышал. Прошло немало времени, прежде чем он наконец произнес:

– Уже не смогу?

– Уже не сможете.

– И не смогу вернуться в те времена?

– Нет.

На лице тридцатидвухлетнего императора впервые появилось выражение такой искренней растерянности, какая бывает лишь у маленьких детей. Он закрыл глаза и тяжело сглотнул. Стоявший рядом старый слуга решил, что сейчас император откроет глаза, свирепо оскалит клыки и порвет в клочья все, что попадется под руку.

Но когда Мо Жань снова открыл глаза, в его глазах стояла влага. Наверное, именно она смогла потушить бушующее пламя в его сердце.

– Верно... все верно... – хрипло и устало произнес он. – Мне не вернуться туда... Уже не вернуться...

Вяло выпустив из рук старый халат, Мо Жань сел к каменному столу и уткнулся лицом в ладони.

После долгого молчания он наконец сказал:

– Тогда просто подвяжу лентой волосы.

– Ваше величество... К чему все это?..

– Жизнь этого достопочтенного подходит к концу. А в смерти не хочется быть совсем уж одиноким. – Ладони Мо Жаня по-прежнему были прижаты к глазам, так что невозможно было разглядеть, с каким лицом он это сказал. – Хочу изменить свой внешний вид. Тогда я буду чувствовать, словно мои старые друзья все еще рядом.

Евнух Лю вздохнул:

– Но это будет ложью.

– Сойдет и ложь, – ответил Мо Жань. – Ложь – это лучше, чем ничего.

После того как евнух помог ему собрать и подвязать лентой длинные волосы, Мо Жань выудил из груды старых вещей поблекшую, потертую с краев шпильку и хотел уже заколоть волосы сбоку, как делал в юности, но взглянул на свое отражение в воде и вдруг замер с застывшей в воздухе рукой.

Он закалывал волосы слева или справа?

Мо Жань слишком долго не пользовался шпилькой и уже забыл, как именно это делал. Закрыв глаза, он вновь обратился к слуге:

– Старик Лю, а ты не знаешь, как я раньше закалывал волосы?

– Отвечаю вашему величеству: ваш покорный слуга прислуживает вам лишь со второго года вашего восшествия на престол, а потому не знает.

– Никак не могу вспомнить, – сказал Мо Жань. – Хочу, чтобы кто-нибудь мне подсказал.

Евнух Лю промолчал.

– Скажи, где найти такого человека, который бы мог мне подсказать? – пробормотал Мо Жань. – Кто может рассказать мне, каким я... был тогда?

Евнух Лю тяжело вздохнул, но так и не назвал ни одного имени. На самом деле Мо Жань понимал, что у этого старика не будет ответов, поэтому просто продолжил озадаченно прикладывать черную шпильку то к левой, то к правой стороне. В конце концов он решил заколоть слева.

– Кажется, было вот так, – подытожил Мо Жань. – Пойду спрошу у него.

Он прошел сквозь павильон Хунлянь, пересек внутренний дворик и оказался у берега пруда с красными лотосами, где находилось тело Чу Ваньнина, который внешне ничем не отличался от спящего.

Мо Жань присел на землю рядом с ним, подпер щеку рукой и позвал:

– Учитель...

Дуновение ветерка донесло аромат лотосов. Какое-то время раскрасневшийся от вина Мо Жань сидел, уставившись на тело мутным взглядом, а потом вдруг понял, как много хотел бы ему сказать, но совсем не представлял, с чего начать.

Он всегда испытывал к Чу Ваньнину множество ярких и сильных чувств, но они представляли собой такую сложную смесь, что в этой мешанине из горького, сладкого и терпкого Мо Жаню не удавалось распознать истинный вкус. Он не мог понять, чего в этом месиве было больше: ненависти или все-таки чего-то другого, а потому правда не представлял, как относиться к этому человеку.

Некогда Мо Жань убедил себя в том, что оставил Чу Ваньнина рядом с собой только ради возможности излить злость и отыграться. Однако потом Чу Ваньнин умер, а Мо Жань все равно не смог с ним расстаться. Для наставника уже был готов могильный холм, но Мо Жань так и не смог его похоронить.

Если так подумать, то какая польза была от этого холодного, неподвижного и безмолвного трупа?

Мо Жань и сам не знал.

Ему столько пришлось пережить, что все изначально чистое и неоскверненное в нем уже давно утонуло в темных пучинах зла.

Пока Чу Ваньнин был жив, они двое редко могли вот так тихо и мирно проводить дни рядом друг с другом.

А теперь, когда Чу Ваньнин умер, между живым и мертвым зародилась несколько неестественная, но в то же время теплая и нежная связь. Мо Жань часто приходил навестить покойного, приносил кувшин вина «Лихуабай» и сидел рядом, просто глядя на него и почти ничего не говоря.

Войска повстанцев уже осадили гору, и Мо Жань знал, что его жизнь подходит к концу. Мертвое тело Чу Ваньнина было единственной частицей прошлого на изменившемся до неузнаваемости пике Сышэн. Мертвец мог проводить его в последний путь, будто старый друг.

Мо Жаню вдруг ужасно захотелось поговорить с этим окоченевшим трупом. Будучи мертвым, Чу Ваньнин не мог ни поспорить с ним, ни выбранить, он мог лишь послушно внимать любым словам Мо Жаня.

Однако стоило ему пошевелить губами, как его горло внезапно сжалось, и наружу так и не вырвалось ни звука.

В конце концов Мо Жань произнес всего одну фразу:

– Учитель, взгляните на меня.

Глава 102

Учитель учителя

«Взгляните на меня».

Это было первое, что Чу Ваньнин услышал от Мо Жаня возле пагоды Тунтянь во время их первой встречи.

Чу Ваньнин тогда стоял с закрытыми глазами, а когда Мо Жань окликнул его, резко приподнял завесы густых ресниц.

И это же было последнее, что сказал учителю Мо Жань во время прощания у павильона Хунлянь.

Глаза Чу Ваньнина также были зажмурены, но сколько бы Мо Жань ни звал его, он так и не поднял век.

Эти слова, подхваченные ветром времен, на протяжении всей его жизни плавно кружились в воздухе, опускаясь все ниже, пока наконец не упали увядшим листком на берег лотосового пруда.

Вся ненависть этих лет, как и вся любовь, промерзла насквозь и рассеялась на ветру.

Прикончив последний кувшин вина «Лихуабай», Мо Жань спустился с южного пика горы Сышэн и двинулся навстречу закату своей жизни.

А на другой день солдаты повстанческой армии ворвались в павильон Ушань, но обнаружили лишь мертвое тело покончившего с собой Тасянь-цзюня. Этому человеку довелось прожить на свете тридцать два года, и десять из них он сеял в Поднебесной хаос и раздор.

Так прошла его первая жизнь. А затем началась вторая.

Мо Жань открыл глаза.

Всю ночь он спал под деревом возле пагоды Тунтянь, а сейчас, проснувшись, все еще пребывал в полной растерянности и с трудом понимал, где находится и какое сейчас время суток.

Он только и смог, что вновь пробормотать:

– Учитель... Взгляните же на меня...

И лишь произнеся это, Мо Жань вспомнил, что в нынешней жизни Чу Ваньнин уже мертв.

Прошлая жизнь Мо Жаня была полна горестей и лишений, но в ней учитель оставался с ним до самого конца. В новой жизни Мо Жань не желал снова вступать на путь зла, только вот Чу Ваньнина рядом уже не было.

Должно быть, сами Небеса не пожелали вновь лицезреть мучения Юйхэна Ночного Неба, а может, такова была его судьба. Видимо, в прошлой жизни Мо Жань настолько опостылел своему учителю, что в нынешней Чу Ваньнину позволили пораньше уйти с поля боя.

Мо Жань закрыл глаза рукой, сдерживая рыдания.

Тут откуда-то издалека донесся взволнованный голос Сюэ Чжэнъюна. Дядя повсюду искал его, крича:

– Жань-эр! Где ты? Жань-эр!

– А-Жань, где же ты? – вторил ему голос Ши Мэя. – Покажись же скорее...

– Жань-эр, вернись, ты должен побыть с Юйхэном! Не делай глупостей, Жань-эр!

«Побыть с Юйхэном».

Побыть с ним...

Мо Жань кое-как поднялся на ноги и неверной походкой двинулся в сторону, откуда доносились голоса.

Он не может сломаться, не может сломаться... Он еще столько не сделал. Таинственный злодей до сих пор не найден, и небеса могут в любой момент расколоться снова. А ведь духовная школа пика Сышэн еще в прошлой битве понесла тяжелые потери, и теперь ее дела пребывали в плачевном состоянии... Сюэ Мэн от горя почти лишился рассудка и не мог даже встать с постели. Мо Жаню сейчас никак нельзя было сломаться.

И он сдерживался, терпел изо всех сил.

«Мне не больно», – говорил он себе.

Не больно.

Он уже однажды пережил смерть Чу Ваньнина, так что ему совсем не больно.

Не больно...

Но разве могло ему быть не больно?!

Чу Ваньнин прополз три с лишним тысячи ступеней по лестнице, ведущей на пик Сышэн, чтобы принести его домой на собственной спине. Разве Мо Жаню от этого могло быть не больно?..

Чу Ваньнин потратил последние капли своих духовных сил, отдал Мо Жаню все, что у него было. Разве от этого могло быть не больно?..

Чу Ваньнин тогда был ранен так же тяжело, как и он, но притворился, будто ему нет дела до своего ученика, и, чтобы спасти ему жизнь, взял и ушел... Ну как Мо Жаню от этого могло быть не больно?..

Вдобавок в прошлой жизни Чу Ваньнин с Ши Мэем на самом деле тоже получили совершенно одинаковые раны, просто Чу Ваньнин никому об этом не сказал. А поскольку он не сказал, Мо Жань не мог об этом знать. Он тогда в гневе накричал на Чу Ваньнина, выместил на нем свою нескончаемую злобу, да еще и опрокинул на пол пельмени, которые раненый и обессилевший Чу Ваньнин старался для него слепить.

Чу Ваньнин же лишь опустил голову, нагнулся, собрал их все и выбросил.

Как от этого... может... быть не больно?..

Да как от этого может быть не больно?!

Он своими руками вырвал сердце из груди Чу Ваньнина! Разве от этого может быть не больно?! Разве может не быть?..

Ноги не слушались Мо Жаня. Он надолго замер на месте, пытаясь загнать боль глубже и успокоиться, но все его тело трясло от страха и отчаяния.

До чего же больно.

Он уткнулся лицом в ладони и прикусил губу, вместе с кровью глотая рвущийся наружу плач.

Прошло немало времени, прежде чем Мо Жань наконец смог кое-как взять себя в руки.

Он поднял голову, глядя в небо красными от слез глазами, а потом сделал глубокий вдох и продолжил медленно спускаться по лестнице, которой не было видно ни конца ни края.

Ему нельзя было сломаться.

– Дядя.

– Жань-эр, куда ты подевался? Я чуть не умер от беспокойства! А если бы с тобой что-то случилось? Как бы я на том свете в глаза Юйхэну смотрел?

– Простите меня, – ответил Мо Жань, – со мной все в порядке. Мне жаль, что я заставил вас волноваться.

Сюэ Чжэнъюн лишь покачал головой и похлопал племянника по плечу, не зная, что еще сказать.

– Ничего, ничего, – после долгого молчания наконец произнес он, – ты все же намного крепче Мэн-эра... Эх...

– Как он? – хрипло спросил Мо Жань.

– Хворает, и жар никак не спадет. Недавно выпил лечебного отвара и сразу уснул. И слава Небесам, что спит, а то, когда бодрствует, только и делает, что плачет, ничем его не утешить. – Сюэ Чжэнъюн выглядел донельзя измотанным. – Случай с расколом небес и открывшимися вратами в царство демонов привлек внимание всего мира совершенствующихся. Верхнее царство отправило кое-кого расследовать это происшествие, но наш таинственный противник не оставил никаких следов. После кровавой битвы Цайде лежит в руинах, и мы уже не сможем найти там ни одной зацепки.

Мо Жаня ничуть не удивили слова дяди. Сила этого злодея, очевидно, превосходила всякое воображение, в том числе и его собственное.

Разве человек, способный убить Чу Ваньнина, мог оставить им хоть одну зацепку?

– И что собирается предпринять Верхнее царство?

– Они решили собрать на одном из пиков гор Линшань представителей от каждой духовной школы и провести большой совет, поэтому завтра я должен буду отправиться в путь... – ответил Сюэ Чжэнъюн. – Вот только я сильно беспокоюсь за Мэн-эра...

Решение созвать совет казалось логичным. С каким бы равнодушием Верхнее царство обычно ни взирало на дела Нижнего, оно не могло оставить без внимания столь крупное происшествие, жертвой которого, помимо всех прочих, пал сильнейший во всей Поднебесной уважаемый наставник Чу Ваньнин.

Кто же все-таки сотворил ту страшную печать и прорвал защитную завесу между двумя мирами?

Каковы были его цели?

И каким будет его следующий шаг?

Эти вопросы стервятниками кружили над головами людей. Каждый хотел бы знать на них ответы, но долгое расследование не дало ни одной подсказки. Что ж, ничего не поделаешь, теперь им всем остается лишь объединиться перед лицом опасности.

– Отправляйтесь на совет, дядя, и ни о чем не беспокойтесь. Я помогу тетушке со всеми делами школы, – заверил его Мо Жань.

– Прекрасно, прекрасно... Ох... Бедные вы, бедные...

Сюэ Чжэнъюн отбыл в горы Линшань, а Сюэ Мэн днями напролет пребывал в беспамятстве, так что все заботы по разбору накопившихся свитков с поручениями легли на плечи Мо Жаня.

Мо Жань с головой ушел в бумажную работу, не давая себе отдыха ни на мгновение. Он уже знал, что стоит ему сделать крошечную передышку, как в голову тут же полезут разные непрошеные мысли, и невыносимая боль утраты вместе с муками раскаяния утащат его в бездонный омут, где примутся мучить его и без того израненную душу. Поэтому, силясь ускользнуть от бесконечно терзавшего его стыда, Мо Жань был готов день и ночь сидеть над свитками.

Когда небеса разверзлись и врата преисподней оказались распахнуты, в мир смертных щедрым потоком хлынула зловещая иньская ци. Вся нечисть, до поры до времени прятавшаяся в укромных уголках, разом осмелела, получив подпитку, и человеческие земли наводнились разномастными демонами. За эти дни духовная школа пика Сышэн получила столько посланий с просьбами о помощи, что из свитков уже сложился приличных размеров холмик. Мо Жань кропотливо разбирал их, не отвлекаясь ни на еду, ни на отдых. С первыми лучами солнца он уже спешил в павильон Даньсинь и лишь глубокой ночью возвращался к себе, чтобы поспать.

Но даже там, посреди бездонного моря бумажной работы, Мо Жань то и дело неожиданно натыкался на что-нибудь, напоминавшее ему о Чу Ваньнине.

...Ожившие мертвецы с сизою кожей бродят по селу Фэнлин. В селе нашем на восемьдесят два двора остались одни дети да старики, защитить нас некому, и долго мы не продержимся. К счастью, пока что нечисть сдерживает механический воитель «ночной страж», которого смастерил старейшина из вашей уважаемой духовной школы, однако это лишь временное для нас спасение, посему просим...

Вниз по свече медленно скользнула капля горячего воска, и огонек над фитилем с тихим треском выбросил пару искр.

Придя в себя, Мо Жань понял, что уже очень долго сидит, уставившись на бумагу пустым взглядом, пока его палец бездумно гладит строчку, где упоминается «ночной страж». В памяти всплыл образ Чу Ваньнина с завязанными в хвост волосами и напильником в зубах, сидевшего у себя в павильоне Хунлянь и сосредоточенно смазывавшего маслом этих механических воинов.

Мо Жань испустил тяжелый вздох и легонько помассировал лоб кончиком пальца. Вдруг кто-то постучал в дверь.

– Ши Мэй?

В павильон вошел очаровательный юноша в скромном белом одеянии. Он опустил на стол рядом с бумагами поднос, который нес в руках, и, закатав рукава, снял нагар со свечи, после чего мягко произнес:

– А-Жань, ты весь день трудишься. Поешь.

– И то верно.

Горько усмехнувшись, Мо Жань отложил свиток в сторону и сжал пальцами ноющую переносицу.

– Я сварил тебе суп из цыпленка с корнем женьшеня, а здесь немножко разных закусок. – Ши Мэй расставил на столе блюда, по очереди касаясь каждой тарелки, чтобы проверить, горячее ли. – Отлично, еще не остыло.

Они принялись за еду. Из прически Мо Жаня у виска выбилась прядь волос и прилипла ко лбу, отчего усталость еще ярче обозначилась на его красивом лице. Заметив это, Ши Мэй протянул руку и заправил прядь обратно.

– А-Жань...

– А?

– В тот день... Ты хотел мне что-то сказать, да?

В мыслях у Мо Жаня царила такая путаница, что какое-то время он просто сидел молча, а потом взглянул на Ши Мэя и спросил:

– В какой такой день?

Ши Мэй поджал губы, опустил взгляд и ответил:

– В день раскола небес.

Мо Жань промолчал.

– Ты тогда сказал, что пойдешь помогать... помогать учителю восстанавливать завесу, а потом, когда вернешься, что-то скажешь мне, если все еще будет желание, вот я и...

Голова Ши Мэя опускалась все ниже, а голос звучал все тише и тише, пока совсем не стих.

Мо Жань же смотрел на него не отрываясь и ничего не говорил.

– Прости, – после долгой тишины наконец тихо произнес Мо Жань, – у меня тяжело на душе, и я... Сейчас не время говорить об этом. Я скажу тебе попозже, ладно?

Ши Мэй вскинул голову. Его прелестные глаза глядели на Мо Жаня с изумлением.

Мо Жань горько усмехнулся и поднял руку. Его ладонь, словно в сомнениях, на миг застыла в воздухе, но затем все же легла на макушку Ши Мэя и погладила его по волосам.

– Мозги у меня уж слишком неповоротливые, такой я человек. А в последнее время столько всего случилось, и столько еще предстоит сделать, что я... Я понятия не имею, когда смогу наконец успокоить душу и привести мысли в порядок. Боюсь поспешить и сморозить глупость.

Даже в теплом свете свечи было заметно, как сильно побледнел при этих словах Ши Мэй.

– Поспешить? – Он помедлил, а затем вдруг рассмеялся. – А-Жань, тогда мы глядели в лицо смерти и не знали, не навсегда ли прощаемся. Я считал, что ты хорошо обдумал слова, которые собирался сказать тогда.

– Верно, – кивнул Мо Жань и наморщил лоб. – Я очень долго хранил эти слова в своем сердце, и мои намерения всегда оставались неизменными, но...

– Но?

–...но сейчас не время, – закончил Мо Жань, и его спрятанная в рукаве рука сама собой сжалась в кулак. – Сейчас не время, Ши Мэй. Ты просто не знаешь, насколько это важно. Я не хочу обсуждать это в спешке и кое-как сейчас, когда у меня на душе тяжесть. Я...

– Молодой господин!

В павильон Даньсинь вдруг бесцеремонно ворвался один из учеников, но, увидев, что в библиотеке работает Мо Жань, он торопливо склонился в учтивом поклоне:

– О, молодой господин Мо.

Его визит прервал их разговор, и привставший было Ши Мэй, тряхнув рукавами, опустился обратно на стул. Бледный румянец, окрасивший его щеки мгновение назад, исчез без следа, и на его лице появилось спокойное, невинное выражение с некоторым оттенком холодного равнодушия.

Не заметив перемены в его настроении, Мо Жань вскинул глаза на вошедшего:

– В чем дело?

– У ворот ожидает весьма уважаемый гость, и я... я пришел доложить об этом.

– Уважаемый гость? – переспросил Мо Жань. – Но все почтенные господа из десяти великих школ сейчас в горах Линшань. Откуда у наших дверей мог взяться уважаемый гость?

По-видимому, ученик был так напуган и в то же время взволнован, что не сразу смог ответить. Прошло немало времени, прежде чем он залился румянцем и наконец выпалил:

– Это... Это великий мастер Хуайцзуй^[39] из храма Убэй!!!^[40]

– Что?!

Услышав это имя, даже Тасянь-цзюнь в теле Мо Жаня невольно вскочил на ноги от изумления. Ши Мэй тоже был поражен до глубины души.

– Великий мастер Хуайцзуй?

Неудивительно, что у Мо Жаня глаза на лоб полезли от удивления: вышеупомянутый мастер Хуайцзуй был легендарной личностью.

Этот человек уже очень давно достиг высочайшего уровня совершенствования и должен был вознестись на небеса. Однако в день, когда небесные врата распахнулись перед ним, он лишь молитвенно сложил руки и остался на земле, сказав, что не может покинуть бренный мир, поскольку еще не снял с себя оковы страстей и не очистил душу от следов былых злодеяний. В итоге ударивший с небес луч света погас, божественный лотос увял, а великий мастер Хуайцзуй в потрепанной рясе-кашае и с монашеским посохом в руке ушел прочь, так и не став небожителем.

Отказавшись от вознесения, он оправился в храм Убэй и надолго ушел в затвор. Пока он находился в глубокой медитации, в мире смертных пролетело целых сто лет.

А через сто лет тех, кто видел его вживую – как простых людей, так и представителей старшего поколения совершенствующихся, – уже можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Даже Мо Жаню, который в свое время наделал столько шума в мире совершенствующихся и перевернул вверх дном всю Поднебесную, так и не удалось увидеть великого мастера Хуайцзуя. Тот уже был слишком стар и за год до восшествия Мо Жаня на императорский престол ушел в паринирвану^[41] под весенним дождем. И никто на всем свете не знал, сколько ему лет.

Мо Жань совершенно не ожидал, что однажды ночью в его новой жизни великий мастер Хуайцзуй внезапно нанесет ему визит.

За миг в его голове пронесся целый табун самых разных мыслей. Он не знал, зачем этот человек пришел, но вдруг вспомнил, какие именно слухи о нем ходили.

Хуайцзуй... Хуайцзуй!

Как он мог забыть о том, кто такой великий мастер Хуайцзуй?!

В прошлой жизни, когда погиб Ши Мэй, Мо Жань по причине своего невежества еще не знал об этом достойном человеке ровным счетом ничего. Лишь после того, как Мо Жань стал императором, ему доложили, что в мире есть мастер, который в совершенстве овладел техникой «Возрождение», одной из трех великих запретных.

Это и был великий мастер Хуайцзуй.

Тогда Мо Жань поспешил послать за ним в храм Убэй, дабы тот приехал и помог вернуть Ши Мэя к жизни. Однако пришедшие обратно слуги сообщили ему, что великий мастер уже ушел в паринирвану. Так Мо Жань упустил последнюю возможность вернуть Ши Мэя с того света.

Но в его новой жизни этот легендарный мастер все еще жив! Жив!!!

Как он мог забыть о нем?! Как?!

Сердце Мо Жаня затрепетало. Вздрогнув от волнения, он вскочил со стула и с горящим взглядом закричал:

– Скорее пригласи великого мастера войти!

Ученик еще не успел кивнуть, как Мо Жань тут же воскликнул:

– Нет, лучше я сам выйду поприветствовать его!

Однако прежде, чем Мо Жань добрался до дверей, на пороге мелькнула желтая тень.

Она появилась из ниоткуда, не потревожив огонек свечи ни единым дуновением воздуха.

Никто из присутствующих, в том числе Мо Жань с его острым зрением, так и не сумел уловить момент, когда монах в выцветшей кашае и остроконечной бамбуковой шляпе вошел в павильон Даньсинь.

Стремительный, будто молния, он вмиг оказался прямо перед Мо Жанем. Юноша вздрогнул от неожиданности.

– Прошу прощения за столь поздний визит. Дабы не утруждать вас, благодетель Мо, я поднялся к вам сам, – раздался из-под низко опущенной шляпы мягкий, низкий голос.

Мо Жань с Ши Мэем удивленно вытаращились на гостя. Такой голос никак не мог принадлежать столетнему старцу!

Мгновение спустя гость снял шляпу, и свет свечи упал на изящно очерченное худощавое лицо, принадлежавшее мужчине лет тридцати. Его сияющие мудростью глаза смотрели пронзительно и цепко, но в то же время их взгляд был ясен и спокоен, как воды тихого озера под лучами солнца.

– А вы...

Гость сложил ладони и низко поклонился:

– Милостию Амитабхи^[42] смиренный монах Хуайцзуй.

Они не ожидали, что великий мастер Хуайцзуй, которому сто с лишним лет, на вид окажется даже моложе Сюэ Чжэнъюна, поэтому на несколько мгновений попросту онемели от изумления.

Мо Жань знал, что Хуайцзуй отказался от вознесения и по доброй воле остался в мире смертных, а значит, отличался от бессмертного небожителя лишь тем, что не жил в небесных чертогах. Его возможности превосходили всякое воображение, и удивляться тому, что он был в силах остановить старение своего тела, не приходилось. Однако как бы хорошо Мо Жань ни осознавал это, все равно не мог оторвать взгляда от монаха.

Мастер Хуайцзуй не желал беспокоить других, поэтому в павильоне Даньсинь остались сидеть лишь они втроем с Мо Жанем и Ши Мэем. Мо Жань лично поднес монаху чашку горячего чая; тот принял ее и тихо поблагодарил юношу, но пить не стал. Поставив чашку на столик из сандалового дерева, он медленно поднял голову и взглянул на Мо Жаня.

Мастер Хуайцзуй был мягким и учтивым человеком, однако не стал ходить вокруг да около и прямо заявил:

– Прошу прощения за мою дерзость, благодетель Мо, но сегодня я пришел к вам из-за одного старого знакомого.

Сердце Мо Жаня вдруг забилось как бешеное. Ощутив головокружение, он с такой силой вцепился пальцами в угол столешницы, что она едва не треснула под его пальцами.

Мо Жань не мигая смотрел в лицо великому мастеру, и память, как метель – комья снега, швырнула ему в лицо обрывки разговора из прошлой жизни.

– Говорят, что в мире есть человек, в совершенстве овладевший одной из трех великих запретных техник – техникой «Возрождение». Однако в конечном итоге слухи остаются слухами, и неизвестно, можно ли им верить...

– И где живет этот великий мастер Хуайцзуй? Цена не имеет никакого значения: я заплачу любые деньги, чтобы вернуть Ши Мэя к жизни!

– Ваше величество, к сожалению, Хуайцзуй... уже давно ушел в паринирвану. Никаких письменных трудов после него не осталось, а о технике «Возрождение» он сказал лишь одно: «Противиться воле Небес и менять судьбу человека суть величайшее зло». Ничего не сохранилось, кроме этих нескольких слов...

Разрозненные фразы стремительно проносились друг за другом, царапая слух.

«Великий мастер Хуайцзуй глубоко изучил сансару и ее законы».

«По слухам, он мог даже договариваться с призрачным царством. Если бы он был еще жив, возможно, брата Минцзина удалось бы вернуть. До чего же жаль, эх...»

«Сила мастера Хуайцзуя была крайне велика, и в постижении тайн мироздания ему не было равных».

Мо Жань сделал глубокий вдох и пробормотал, удивившись, как дрожит его собственный голос:

– Старого знакомого... Старого знакомого...

Наткнувшись на чистый и ясный взгляд мастера Хуайцзуя, Мо Жань невольно понизил голос так, что он стал едва слышен. Спина юноши взмокла от волнения.

– Кого же вы зовете старым знакомым? – тихо спросил Мо Жань.

Монах неторопливо поднялся на ноги, и стало заметно, что в свете свечи его фигура не отбрасывала тени.

Его тонкую желтую кашаю с ниспадающими рукавами слегка колыхал ночной ветерок. Она выглядела изрядно поношенной, но сколько ни рыскал по ней взгляд Мо Жаня, он не замечал ни единой складки на этой как будто призрачной, не принадлежащей земному миру рясе.

Да, великий мастер и впрямь был весьма загадочной личностью.

Слыша бешеный стук собственного сердца, Мо Жань невольно тоже встал со стула. Они с монахом замерли, глядя друг на друга.

– Мастер. – Если бы Мо Жань в тот миг мог взглянуть на себя в зеркало, он бы увидел в своих глазах огонек надежды и отчаянной мольбы. – Кто... кто ваш старый знакомый?

Это он?

Неужели он?

Хуайцзуй вдруг опустил глаза и вновь со вздохом молитвенно сложил ладони.

– Седьмого дня скончался мой ученик Чу Ваньнин. Я, смиренный монах, вынужденный хоронить своего ученика, не смог вынести горечи утраты, а потому сегодня, в седьмой день траура, прибыл на пик Сышэн, дабы просить вас, благодетель Мо, проявить милосердие и помочь мне вернуть к жизни моего ученика.

Глава 103

Учитель, я иду вас искать

Оказывается... Вот оно как...

Ученик...

Мо Жань попросту онемел. Он и предположить не мог, что этот легендарный монах окажется наставником Чу Ваньнина.

Зато Ши Мэй сразу сообразил, что нужно сделать. Он отвесил мастеру большой торжественный поклон и с почтением произнес:

– Мы даже подумать не смели, что вы, великий мастер, имеете столь глубокую связь с нашим уважаемым наставником. Почтительно приветствуем вас, мастер Хуайцзуй, как наставника нашего учителя.

– Не стоит звать меня его наставником, – возразил мастер Хуайцзуй. – Я уже очень давно прогнал Чу Ваньнина прочь.

– Ох! – Ши Мэй изумленно округлил глаза. – Вот как...

Однако внимательный юноша хоть и был поражен, но сразу отметил на лице мастера Хуайцзуя выражение легкой досады и не стал расспрашивать дальше, понимая, что тот не желает об этом говорить.

Мысли же Мо Жаня были заняты совсем другим. Его сердце словно обжаривали в масле на медленном огне.

– Мастер, – поспешно воскликнул он, – вы сказали, что пришли сюда ради нашего учителя! Неужели вы... знаете способ вернуть его к жизни?!

– А-Жань...

– Вы ведь сможете его вернуть, не так ли? Только не вздумайте обманывать меня! Вы правда... правда...

Сильнейшее душевное волнение вместе с накопившейся за последние дни усталостью подкосили Мо Жаня. Его глаза покрылись красными прожилками, а голова закружилась, и он, оборвав фразу на середине, так и не смог ее закончить.

Мастер Хуайцзуй вздохнул и ответил:

– Вам стоит поберечь себя, благодетель Мо. Да, способ мне известен, и именно поэтому я пришел сюда.

При этих словах на мертвенно-бледном лице Мо Жаня внезапно проступил яркий румянец. Пару мгновений он неподвижно смотрел на монаха в упор, не говоря ни слова, затем его почти белые губы вздрогнули и он наконец произнес:

– Вы... вы действительно... можете?..

– Этот смиренный монах побеспокоил вас поздним визитом не для того, чтобы насмехаться над вами.

Кадык Мо Жаня дернулся. Он хотел было сказать что-то еще, но из его горла вырвался лишь хриплый лихорадочный вздох.

Прошло немало времени, прежде чем мастер Хуайцзуй наконец нарушил тишину.

– Эта техника, что позволяет пойти против воли Неба, весьма сложна в исполнении. Я бы никогда не решился применить ее, не будь я перед уважаемым наставником Чу в неоплатном долгу. Все эти дни я провел в тяжелых раздумьях и, лишь после того как сделал окончательный выбор, решился появиться на пике Сышэн.

– Пойти против воли Неба... – сквозь зубы пробормотал Мо Жань, а затем горестно повторил уже громче: – Пойти против воли Неба... Если даже у законченного злодея вроде меня появилась возможность пойти против воли Неба, то как ее может не быть у такого хорошего человека, как он?

Мо Жань был уже настолько близок к безумию, что неосторожно высказал вслух то, что так долго держал в душе. К счастью, его слова прозвучали достаточно размыто, да и в ранней юности он тоже успел набедокурить, так что никому и в голову не пришло, что Мо Жань мог говорить о чем-то ином.

– Поскольку эта техника считается запретной и, как вы сказали, крайне сложной в исполнении, то... мы не можем быть уверены, что все получится... Так ведь? – с сомнением предположил Ши Мэй.

– Совершенно верно, – кивнул мастер Хуайцзуй. – Помимо покойного и исполнителя техники требуется также третий человек, который сможет отыскать все души умершего. Путь возвращения к жизни тяжел и полон опасностей. Малейшая неосторожность – и душа покойного рассеется навечно.

Ши Мэй не нашелся с ответом.

– По этой причине я, смиренный монах, сегодня пришел на пик Сышэн, дабы не беспокоить посторонних, а сразу обратиться к троим ученикам уважаемого наставника Чу. Ежели никто из вас не пожелает пройти ради учителя через огонь и воду, не окажется готов подвергнуть себя страшному риску, то Чу Ваньнин не сможет вернуться в этот мир, даже если я распахну для него врата возрождения.

Мо Жань, впрочем, и так примерно знал, что скажет Хуайцзуй, еще до того, как тот успел договорить.

Три великих запретных техники потому и называли запретными, что, в отличие от обыкновенных, во время их исполнения приходилось подвергать себя большим опасностям и идти на серьезные жертвы.

В душе Мо Жань уже давно знал, что в этой жизни без колебаний пожертвует собой ради Чу Ваньнина, лишь бы отплатить ему за доброту. Точно так же, как в прошлой жизни он был готов пожертвовать собой ради Ши Мэя.

У Мо Жаня было сердце, однако в нем еще никогда не находилось места для учителя.

Он взглянул на освещенное светом свечи лицо мастера Хуайцзуя и произнес:

– Мастер, вам не стоит беспокоить Сюэ Мэна. Учитель погиб из-за меня, поэтому не нужно вовлекать в это дело других. Какими бы трудностями ни грозило применение техники «Возрождение», я, Мо Жань, готов выдержать все испытания.

– А-Жань... – вполголоса пробормотал Ши Мэй, затем он повернулся к мастеру Хуайцзую и спросил: – Прошу вас, уважаемый наставник учителя, поведайте нам, какие же трудности ждут на пути возрождения?

– Пускай благодетель Мо и говорит, что готов в одиночку выдержать все испытания, первое правило этой техники гласит: чем больше людей изъявит желание содействовать, тем легче будет добиться успеха, – сказал мастер Хуайцзуй. – По этой причине нам все же стоит дождаться благодетеля Сюэ. Поднимаясь на гору, я уже за ним кое-кого послал. Как только он появится, я изложу вам троим все детали.

Помедлив, монах улыбнулся Ши Мэю и добавил:

– И прошу вас, впредь не называйте меня его наставником. Ранее я уже упоминал о том, что давно перестал считаться учителем уважаемого наставника Чу.

К тому времени Мо Жань успел немного успокоиться и решил спросить:

– Великий мастер, но почему вы... прогнали нашего учителя?

– А-Жань... – беспомощно протянул Ши Мэй.

– Ничего, ничего. Об этом вполне можно рассказать. – Мастер Хуайцзуй тяжело вздохнул. – Во времена молодости я, смиренный монах, удостоился милости одного благодетеля, который очень мне помог. Его жизнь, однако, оказалась коротка. Он погиб во время одного великого бедствия, отдав свою жизнь ради защиты других. Пролетели столетия, а я по-прежнему не могу вспоминать об этом со спокойной душой. По этой причине я завел для своих учеников предписания, которым те были обязаны неукоснительно следовать. Самое важное среди них гласило: ученик должен целиком посвятить себя совершенствованию, и до тех пор, пока он не достигнет бессмертия, ему строго запрещено вмешиваться в дела мирян, дабы не подвергнуть свою жизнь опасности.

Мо Жань задумался на миг, а затем произнес:

– Учитель бы точно не смог следовать этому предписанию.

– Верно сказано, – горько улыбнулся мастер Хуайцзуй. – Нрав у моего ученика был таким же, как у покойного благодетеля. Он вырос в стенах храма, был молод и неопытен, но обладал невероятным талантом. С его способностями ему ничего не стоило мирно заниматься совершенствованием и однажды вознестись на небеса. Однако в год своего совершеннолетия, спустившись в один из дней с горы, чтобы собрать редких и ценных камней, он наткнулся на одного бродягу, что бежал из родных мест, спасая свою жизнь...

Ши Мэй со вздохом подтвердил:

– Учитель бы никогда не остался в стороне.

Хуайцзуй кивнул:

– Он не просто не остался в стороне. Найдя тому бродяге новый дом, он самовольно покинул храм и отправился в Нижнее царство посмотреть на жизнь простых людей.

Пораженные Мо Жань с Ши Мэем молчали.

– В то время духовная школа пика Сышэн была только-только основана, и жизнь в Нижнем царстве была куда страшнее нынешней. Думаю, нет нужды описывать, какие именно картины предстали взору Чу Ваньнина. Вернувшись в храм, он сказал мне, что хочет временно оставить путь совершенствования и отправиться в мир смертных, дабы помогать страждущим.

– И вы дали на то свое согласие? – спросил Ши Мэй.

– Нет.

Ученики Чу Ваньнина промолчали.

– Ему тогда было всего пятнадцать лет. Он был юн, горяч нравом и чист душой, а потому обмануть его не составило бы никакого труда. Как я мог позволить ему покинуть храм? Помимо всего прочего, пусть он и продвинулся в совершенствовании уже достаточно далеко, его тело по-прежнему было слабым и хрупким. Как его наставник, я не мог не волноваться, ведь мир полон зла и в нем немало сильных людей.

– И все же он вас не послушал, – подытожил Мо Жань.

– Истинно так. Выслушав мои слова, он принялся спорить, кричать, мол, как вы, учитель, можете просто сидеть у себя на горе и думать лишь о собственном вознесении, когда совсем рядом страдают простые люди?

– Ох! – выдохнул пораженный Ши Мэй.

Подобные слова из чьих угодно уст звучали бы чересчур резко и безжалостно кололи бы сердце. Из уст же Чу Ваньнина, его последнего ученика, они звучали как предательство.

Мастер Хуайцзуй казался спокойным, но лицо его выглядело печальным:

– В те годы я еще не так хорошо владел собой и не умел очистить разум от тревог. В порыве гнева я сказал своему ученику: «Как ты собрался помогать другим, не умея помочь себе самому?»

– А что ответил вам учитель? – спросил Ши Мэй.

– «Как я смогу помочь себе, не помогая другим?»

В павильоне повисла мертвая тишина.

Потому что эти слова произнес не мастер Хуайцзуй, а Мо Жань. Глаза монаха полыхнули; услышав из уст юнца точь-в-точь те же тихие слова, что когда-то произнес его собственный ученик, он молча уставился на Мо Жаня и долго не произносил ни слова, а потом вдруг испустил тяжелый вздох.

– Он и вас этому учил? Он... Эх, какой же он... Ни капли не изменился. Даже смерть не заставит его отказаться от своих убеждений.

На душу мастера Хуайцзуя легла невыносимая тяжесть, и Мо Жань чувствовал себя немногим лучше.

Слыша эту фразу Чу Ваньнина, Мо Жань всегда лишь презрительно фыркал, потому что считал его слова лишь пустым трепом лицемера и лжесвятоши. Однако сейчас, когда сам произнес их вслух, он ощутил, как болит его сердце, охваченное жестоким пламенем.

После долгого, очень долгого молчания под сводами павильона Даньсинь вновь зазвучал тихий, сдержанный голос великого мастера Хуайцзуя:

– Мне совестно это признавать, но в тот день я был так зол, что сказал ему: «Если будешь упорствовать и ступишь за ворота храма, я откажу тебе в наставничестве». – Монах осекся, будто следующие слова, которые он одновременно желал и не желал произнести, застряли у него в горле. В конце концов, поколебавшись, он все же покачал головой. – Теперь вы знаете, почему Чу Ваньнин перестал быть моим учеником. Прошло много лет; наши пути разошлись, и пусть мы продолжали жить в одном и том же мире, со дня расставания больше не виделись ни разу.

– В этом нет вашей вины, наста... великий мастер, – сказал Ши Мэй.

– Кто прав, а кто виноват – не тот вопрос, чью суть человеку дано познать. И все же я не забыл о том, что нас связывало. Стоило мне услышать весть о смерти Чу Ваньнина в недавнем кровопролитном сражении, как в моей памяти тут же всплыли воспоминания о былых днях, когда он был моим учеником, и я за всю ночь так и не сомкнул глаз. Потому я принял решение прийти на пик Сышэн и сделать все, что в моих силах, попытать удачу и посмотреть, получится ли у меня вернуть уважаемого наставника Чу к жизни...

Вам! – покрытые красным лаком резные створки тяжелых дверей с лязгом распахнулись.

На пороге стоял Сюэ Мэн. Никто не знал, как долго он стоял у входа, но он явно слышал самые важные слова мастера Хуайцзуя. Узнав новость о приходе монаха, Сюэ Мэн поначалу не проявил к ней интереса. Он понятия не имел, зачем тот явился, а потому не спешил к павильону Даньсинь – медленно плелся по тропе, изредка прикладываясь к кувшину с лекарственным настоем.

Однако стоило Сюэ Мэну услышать слова Хуайцзуя, как сила тут же вернулась в его пальцы. Кувшин лопнул в сжатой руке, и горячий отвар забрызгал юношу с ног до головы.

Но «маленький феникс» даже не заметил обжигающих капель.

– Вернуть? – заорал он. – Вернуть к жизни? Учителя можно... еще можно вернуть?!

Сюэ Мэн, спотыкаясь, подбежал к Хуайцзую и схватил его за грудки.

– Да что ты мелешь, осел плешивый? Шутки шутить вздумал?

– Молодой господин, – попытался вмешаться Ши Мэй, – это же...

– О нет... Прошу прощения, я утратил самообладание. – Сюэ Мэн не знал, что перед ним наставник Чу Ваньнина, но все равно поспешил ослабить хватку, осознав, что этот человек так или иначе пришел, чтобы спасти их учителя. – Великий мастер, если вы сможете вернуть к жизни учителя, я, Сюэ Мэн, сделаю все, что потребуется, пройду сквозь огонь и воду, приму хоть тысячу смертей! Только умоляю вас... Умоляю, не обманывайте нас.

– Не говорите так, благодетель Сюэ, – ответил мастер Хуайцзуй. – Этот смиренный монах нанес вам столь поздний визит исключительно ради спасения вашего учителя.

Монах повернулся к окну и взглянул на висящую в небе луну.

– Час настал, и все трое юных благодетелей собрались вместе. Позвольте же мне подробно рассказать вам о технике «Возрождение» и о трудностях, с которыми предстоит столкнуться.

– Мы готовы почтительно внимать вашим словам, великий мастер, – произнес Ши Мэй.

Сюэ Мэн же поспешно воскликнул:

– Да чего тут беседы разводить? Давайте поскорее спасем учителя, и все!

– Вы весьма нетерпеливы, благодетель Сюэ, – отметил мастер Хуайцзуй. – Однако вам следует знать, что в случае, если что-нибудь пойдет не так, не только вы сами лишитесь жизни: душа Чу Ваньнина рассеется без следа и не сможет вернуться в круг перерождений. Не боитесь?

– Я...

Сюэ Мэн покраснел и надолго умолк, вцепившись в собственный рукав. Прошло немало времени, прежде чем он наконец разжал руку и произнес:

– Хорошо, я выслушаю вас, мастер...

Мастер Хуайцзуй вытащил из своей котомки три белоснежных шелковых фонаря, расшитых по краям золотом. По центру каждого фонаря нитями тринадцати разных цветов были вышиты сложные волшебные письмена, состоявшие из причудливых знаков всевозможных форм и размеров. Задачей этих знаков, паучьей сетью раскинувшихся на белом шелке, было ловить в шелковые тенета фонарей блуждающие души.

– Это фонари призыва души, – пояснил мастер Хуайцзуй, раздавая фонари юношам. – Возьмите их и хорошенько запомните то, что я вам скажу дальше.

Мо Жань забрал у монаха фонарь и замер, бережно держа его в руках.

– У каждого человека всего есть десять душ: семь «нечистых духов» по и три «разумных души» хунь. «Разумные души» – это «земная душа» дихунь, «сознание» шихунь и «телесная душа» жэньхунь. Вам прекрасно известно, что после смерти человека каждая из трех «разумных душ» идет своим путем. Однако, полагаю, вы не знаете, куда именно отправляется каждая.

– Пожалуйста, расскажите нам, мастер, – попросил Ши Мэй.

– Дихунь и жэньхунь спускаются в преисподнюю, тогда как шихунь остается внутри мертвого тела. На седьмой день после смерти человека лишь жэньхунь может вновь вернуться в мир живых и воссоединиться с шихунь. Как только «телесная душа» возвращается к своей прежней оболочке, все прижизненные стремления человека и его неисполненные заветные желания объединяются с «сознанием» шихунь, после чего они вместе отправляются в преисподнюю, дабы воссоединиться с душой дихунь и ожидать перерождения. Многие люди, нахватавшись поверхностных знаний, пытались применить технику «Возрождение», но у них получалось вызвать лишь одну часть человеческой души, которая, конечно же, вмиг рассеивалась.

В прошлой жизни после смерти Ши Мэя Мо Жань тоже пытался призвать его душу, но, как и сказал мастер Хуайцзуй, в лунном свете перед ним предстала лишь бледная тень, которая просуществовала всего пару мгновений, а потом рассыпалась сотнями крошечных огоньков.

– Вот оно что... – пробормотал Мо Жань.

– Шихунь Чу Ваньнина все еще находится в его мертвом теле, и о ней вам, уважаемые благодетели, не стоит беспокоиться, – продолжал мастер Хуайцзуй. – Сейчас самое важное – отыскать его жэньхунь, а потом и дихунь.

– И как нам их искать? – нетерпеливо поинтересовался Сюэ Мэн.

– С помощью фонарей призыва души, – ответил монах. – Зажечь их можно лишь духовной силой. Как только вы вольете ее в фонарь, берите его в руку и отправляйтесь обходить земли пика Сышэн. Если Чу Ваньнин не станет возражать против встречи с вами, в свете фонаря призыва души вы сможете увидеть его «телесную душу» жэньхунь.

При этих словах Мо Жань невольно похолодел.

– А если учитель не захочет встречаться с нами?

– В этом заключается первая трудность, а также причина, по которой успех поисков зависит от количества людей, готовых на эти поиски отправиться. Если у него не будет желания цепляться за жизнь и он решит уйти, фонарь призыва души не сумеет выхватить из темноты его тень. Именно поэтому для применения техники «Возрождение» имеет значение все: время, место, подходящие люди. Если на поиски души отправится человек, к которому покойный при жизни не испытывал привязанности, то душа не захочет возвращаться в бренный мир, и ничто на всем свете не сможет заставить ее изменить решение.

Мо Жань невольно сжал фонарь в ладонях.

– Учитель очень любил нас, так что его душа непременно захочет вернуться! – взволнованно воскликнул Сюэ Мэн. – Мастер, а когда мы с помощью этого фонаря найдем жэньхунь учителя, что делать дальше?

– А дальше нужно будет кое-куда отправиться.

– Куда? – спросил Сюэ Мэн.

– В преисподнюю, – просто ответил мастер Хуайцзуй.

Трое учеников невольно обомлели. Они и подумать не могли, что им придется отважиться на подобное путешествие.

Тихонько ахнув, Ши Мэй широко распахнул свои красивые глаза и прошептал:

– Но... как живой человек может спуститься в преисподнюю?

– Благодетелю не стоит беспокоиться: я знаю путь. – Мастер Хуайцзуй бросил на него спокойный, уверенный взгляд. – Но запомните: кто бы из вас троих ни обнаружил жэньхунь Чу Ваньнина первым, он должен искренне жаждать его возвращения в мир живых, должен быть готов ради его спасения на все: хоть подняться на небо, хоть спуститься в загробный мир. Малейшая неуверенность – и части души Чу Ваньнина, рассеявшись на полпути, больше никогда не соберутся вновь.

– Но... – начал было Ши Мэй, однако Сюэ Мэн перебил его:

– Меня и учителя всегда связывали тесные дружеские узы, какие бывают между учеником и наставником, основанные на долге и добром отношении! Тут и говорить нечего – я отправлюсь за ним даже в самые глубины преисподней!

– Учитель погиб из-за меня. – Мо Жань поднял голову. – Тут и говорить нечего – я обязан ему жизнью и пойду на его поиски, чего бы мне это ни стоило.

– Хорошо, – кивнул Хуайцзуй. – Тогда запомните: как только кто-то из вас первым найдет жэньхунь Чу Ваньнина, остальным увидеть ее уже не удастся. Тому же, кто обнаружит его душу, нужно будет до рассвета поддерживать огонь внутри фонаря, чтобы жэньхунь постоянно была освещена его светом.

– Разве это так трудно? – спросил Сюэ Мэн.

– Трудно, – сказал мастер Хуайцзуй. – После того как три «разумных души» хунь отделяются друг от друга, каждая из них чего-то лишается: слуха, разума или памяти... А посему, даже если вы вновь увидите своего учителя, вовсе не обязательно, что он захочет вас слушать. Придется придумать, как убедить его остаться.

Сюэ Мэн молчал. Сердце Мо Жаня сжалось от тревоги, и он с беспокойством проговорил:

– Убедить его? А если... я скажу что-то не так и не получится? И при жизни-то было непросто угадать, что творится у него в голове, а сейчас, когда он стал духом, и подавно!

Мо Жань искренне переживал из-за этого, но Сюэ Мэн, который никогда с ним не ладил, решил, что он просто насмехается над Чу Ваньнином. Он обжег Мо Жаня гневным взглядом, а потом вновь повернулся к монаху и спросил:

– И чего в этом трудного? Нужно лишь следить, чтобы душа учителя не отдалялась от фонаря, и все.

– А что случится, когда придет рассвет? – спросил Ши Мэй.

– На рассвете жэньхунь Чу Ваньнина затянет внутрь фонаря призыва души. К тому времени я буду ждать одного из вас на реке, на бамбуковом плоту возле моста. В этих землях находится вход в царство демонов, и бурная река, через которую перекинут мост Найхэ, впадает в Желтый источник, чьи воды отделяют мир живых от мира мертвых. По этой реке я доставлю того, кто отыщет частицу души Чу Ваньнина, прямиком в демоническое царство.

– В царство демонов? На бамбуковом плоту? – переспросил Сюэ Мэн.

– А отправиться туда может только один? – поинтересовался Ши Мэй. – Остальные не смогут ему помогать?

– Нет. Тому кто найдет жэньхунь Чу Ваньнина, придется в одиночку спуститься в преисподнюю и отыскать там его «земную душу» дихунь. И если этот человек сдастся на полпути или струсит, фонарь окончательно поглотит «телесную душу» Чу Ваньнина, и он больше не сможет переродиться.

Перепуганный Сюэ Мэн тут же обернулся к Мо Жаню:

– Ты не пойдешь на поиски души учителя, я тебе не доверяю!

Мо Жань в ответ не произнес ни слова. Сюэ Мэн подвергал сомнению его стремление спасти учителя, а он даже не стал с ним спорить.

Ши Мэй поспешил урезонить Сюэ Мэна:

– Молодой господин, А-Жань не из тех, кто трусит перед лицом опасности, не стоит...

– И что с того?! – крикнул Сюэ Мэн. – Он уже один раз погубил учителя, а значит, это вполне может повториться! С какой стати мне доверять ему? Да он настоящий дух несчастий, приносит одни беды!

– Стоит ли говорить такое вслух в присутствии великого мастера? – тихо сказал Ши Мэй.

– А почему не стоит? Или что, скажешь, неправда? Да наш учитель много раз был ранен по его вине! Когда он рядом, хорошего не жди! – Губы Сюэ Мэна затряслись, глаза снова покраснели от сдерживаемых слез, и его начало колотить. В какой-то момент он совсем утратил власть над собой и даже попытался отобрать у Мо Жаня фонарь призыва души. – Отдай его мне! Хватит навлекать беды на голову нашего учителя!

Мо Жань по-прежнему молчал.

– Отдай!

Сюэ Мэн продолжал бранить Мо Жаня, но тот даже не пытался перечить. Впервые в жизни он чувствовал, что Сюэ Мэн прав.

Случай с призрачной распорядительницей, события на дне озера Цзиньчэн... И везде Чу Ваньнин был ранен из-за него! Сколько же шрамов осталось на теле учителя по вине Мо Жаня!

Дух несчастий...

Ха...

Правда, чистая правда.

Но даже чувствуя, как стыдно ему было бы смотреть в глаза учителю, понимая, что он недостоин даже умолять его вернуться в мир живых, Мо Жань все равно не хотел выпускать из рук фонарь. Он упрямо вцепился в белый шелк и продолжал держать его мертвой хваткой, пока Сюэ Мэн исходил бранью и пытался разжать его руки. Мо Жань стоял, низко опустив голову, и даже не пытался защищаться, хотя на его руках с тыльной стороны уже появились кровоточащие царапины.

В конце концов Сюэ Мэн, тяжело дыша, отступил. Он уставился на Мо Жаня красными от гнева глазами и процедил:

– До каких пор ты будешь продолжать причинять ему зло, Мо Вэйюй?..

Но Мо Жань не поднял головы и продолжал молча глядеть на пустой шелковый фонарь.

Когда все уже решили, что он так ничего и не скажет, Мо Жань вдруг тихо произнес всего одну фразу:

– Я хочу вернуть его домой.

Душу Мо Жаня жгло столь сильное чувство стыда, что его голос звучал едва слышно, почти жалобно.

Сюэ Мэн поначалу даже не расслышал, что именно он сказал. Когда же спустя какое-то время до него дошел смысл этих слов, он хмыкнул и язвительно улыбнулся.

– Ты хочешь вернуть его домой?

Мо Жань закрыл глаза.

– Да как у тебя хватает наглости заявлять такое? – презрительно продолжал Сюэ Мэн, цедя слова сквозь зубы как плевки.

– Молодой господин...

– Хватит тянуть меня! Отпусти!

Сюэ Мэн резко выдернул из рук Ши Мэя свой рукав. Уставившись на Мо Жаня немигающим взглядом, полным горечи и негодования, он хрипло продолжил:

– Считаешь, ты достоин?

Руки Мо Жаня дрогнули, и он еще крепче зажмурился.

В тот миг у него вдруг возникло обманчивое чувство, будто Чу Ваньнин все еще жив и рядом вот-вот раздастся его суровый голос, который скажет: «Сюэ Мэн, хватит шуметь».

Оказывается, все это время Чу Ваньнин был для Мо Жаня самым надежным укрытием от житейских бурь. Вот только сам Мо Жань воспринимал покровительство наставника как данность и ни капли его не ценил.

Не находя слов для ответа, Мо Жань продолжал отчаянно цепляться за фонарь призыва души, как иные утопающие хватаются за рисовую соломинку.

– Я хочу вернуть его домой, – повторил он, опустив голову еще ниже.

– И это все, что ты можешь сказать? Да ты просто...

– Достаточно, благодетель Сюэ, – не выдержав, со вздохом остановил его великий мастер Хуайцзуй. – Благодетель Мо полон решимости, так что позвольте и ему пойти. Даже если приключится беда, возможно, будет еще не поздно что-то исправить, ведь ничего пока не предопределено. Так зачем же вы давите на него, благодетель Сюэ?

Сюэ Мэн скривился. Он хотел было сказать что-то еще, но взглянул в лицо мастера Хуайцзуя и сдержался.

Правда, у него все же вырвалось:

– Если с учителем приключится беда, я убью тебя и положу твой труп на его могилу в качестве подношения.

Монах тяжело вздохнул.

– Прошу вас, благодетели, отложите ваши споры на потом. Время поджимает, нам нужно как можно скорее приступить к поискам.

– Пожалуйста, начинайте, мастер, – попросил Мо Жань.

– Я уже наложил на фонари призыва души необходимые заклинания.

Однако когда мастер Хуайцзуй увидел, что Мо Жань уже собрался зажечь фонарь своей духовной энергией, он тут же вскинул руку и жестом остановил юношу:

– Не торопитесь, благодетель Мо.

– Нужно учесть что-то еще? – с тревогой поинтересовался Сюэ Мэн.

– Хочу еще раз напомнить: если кому-то из вас улыбнется удача и он обнаружит жэньхунь Чу Ваньнина, пути назад уже не будет, придется отправиться прямиком в преисподнюю. Разумеется, я наложу защитное заклятие, но в землях мертвых живому человеку грозит страшная опасность. Малейшая неосторожность – и вы уже не вернетесь живыми.

Мастер Хуайцзуй многозначительно оглядел троих юношей.

– Опасность, о которой я говорю, вовсе не пустой звук. Возможно, найти в загробном мире дихунь Чу Ваньнина окажется не такой уж сложной задачей, зато в одиночку путешествовать по землям царства демонов точно будет непросто, и никто не знает, с чем вы можете столкнуться по пути. Если удача будет благоволить вам, вы быстро отыщете его дихунь; но если вам не повезет и случится беда, то...

– Смерть? – предположил Ши Мэй.

– Боюсь, смерть – еще не самое страшное. В случае, если удача отвернется от вас, навсегда рассеется не только душа Чу Ваньнина, но и ваша, и вы оба никогда не вернетесь в круг перерождений. Поэтому если кто-то из троих благодетелей не вполне в себе уверен, он может вернуть мне фонарь прямо сейчас, пока еще есть возможность. В этом мире нет людей, готовых без сомнений пожертвовать собой ради другого, и в том, чтобы поберечь собственную жизнь, нет ничего зазорного. Еще не поздно передумать.

– Я не передумаю, – немедленно заявил Сюэ Мэн, в котором бурлила горячая молодая кровь. – Кто передумает, тот просто слабак.

С этими словами он злобно зыркнул на Мо Жаня.

И все же он совсем не знал своего старшего двоюродного брата. Ему было невдомек, что они с Мо Жанем совершенно разные люди. Возможно, из-за того, что Мо Жаню с раннего детства приходилось терпеть горести и унижения, его чувства – и любовь, и ненависть – стали подобны острым когтям. Если кто-то ранил Мо Жаня, он когтями своей ненависти просто-напросто вспарывал обидчику живот и выпускал ему кишки; зато стоило кому-нибудь обойтись с ним по-хорошему, проявить хоть каплю заботы, как Мо Жань тут же намертво вцеплялся в него все теми же когтями, зная, что до самой смерти не забудет чужого добра.

Мо Жань покосился на Сюэ Мэна, а потом вновь повернулся к монаху и твердо сказал:

– Я тоже не передумаю.

Мастер Хуайцзуй кивнул и продолжил:

– Прекрасно. Как только кто-то из вас прибудет в царство демонов, он должен как можно скорее отыскать «земную душу» Чу Ваньнина. Когда же «земная» и «телесная» души сольются воедино внутри фонаря, фонарь укажет путь обратно в мир живых. Остальное предоставьте смиренному монаху.

На словах все это предприятие выглядело легкой прогулкой, но каждый из троицы понимал, что на деле на каждом шагу будет таиться опасность и в любой момент что-нибудь может пойти не по плану. В особенности в той части их замысла, что касалась спуска в преисподнюю. А если дихунь Чу Ваньнина так и не удастся найти? Или удастся, но у нее будет отсутствовать разум или память и она не согласится послушно слиться с остальными частями? Тогда тому, кто спустится в царство демонов ради спасения Чу Ваньнина, придется заплатить жизнью.

Учитывая такую возможность развития событий, мастер Хуайцзуй решил в последний раз удостовериться:

– Как только вы зажжете свои фонари, отказаться от задуманного будет нельзя. Дело нешуточное, поэтому я снова спрошу вас, господа благодетели: не пожалеете ли вы о своем решении?

– Нет! – хором ответили все трое.

– Хорошо, хорошо... – На лице мастера Хуайцзуя медленно расцвела горькая, но в то же время довольная улыбка. – Эх, Чу Ваньнин, а ты оказался лучшим учителем, чем я...

Когда он прочел про себя заклинание, фонари призыва души, тускло мигнув пару раз, загорелись ярким светом. Из тех, что держали в руках Мо Жань и Сюэ Мэн, почти одновременно вырвались два алых языка пламени и, рассыпавшись снопом искр, окрасили белый шелк изнутри в красный цвет. Пару мгновений спустя фонарь в руках у Ши Мэя тоже слабо замерцал, но синим светом, так как его духовная сила принадлежала к элементу воды.

– Идите, – сказал мастер Хуайцзуй. – Получится ли у вас, вернется ли он – все решится сегодняшней ночью. Если ничего не выйдет, то... увы...

Мо Жань вспомнил все хорошее, что при жизни сделал для него Чу Ваньнин, и его сердце сжалось от боли. Слова монаха только усугубляли его страдания, поэтому он сказал:

– Не нужно слов, великий мастер. Я верну учителя в мир живых, даже если мне придется встать на колени, проползти весь путь на животе или отдать жизнь.

Нужно лишь, чтобы он сам захотел.

Чтобы он... захотел вернуться со мной.

Три фигуры с мерцающими огоньками в руках покинули павильон Даньсинь, разошлись в разные стороны, и вскоре их очертания поглотила безбрежная ночная тьма.

Глава 104

Пельмени учителя

Тусклый огонек фонаря блуждал по тропам пика Сышэн, разыскивая вернувшуюся в мир смертных частицу одинокой души.

После того как зажегся фонарь призыва души, Мо Жань сам превратился в подобие призрака и стал невидимым для живых людей. Теперь он свободно бродил по каменным лестницам, заглядывал в галереи и павильоны в поисках «телесной души» Чу Ваньнина.

ПавильонХунлянь, павильон Шуантянь, террасаСаныпэн...

Он заглянул в каждый уголок школы пика Сышэн, но так и не увидел даже тени души учителя.

«А может ли быть, – невольно задумался Мо Жань, – что при жизни Чу Ваньнин так устал от меня, своего нерадивого ученика, что после смерти просто не желает меня видеть?»

От этой мысли Мо Жань весь похолодел, словно нырнул в ледяную прорубь, и ускорил шаг, пробираясь сквозь заросли бурьяна. Внезапно перед ним вырос мост Найхэ, на котором кто-то стоял: Мо Жань издалека различил одинокую скорбную тень. Его ладони тотчас вспотели от волнения, сердце гулко застучало в груди, будто боевой барабан, и он стремглав бросился на мост.

– Учитель!..

Однако через мгновение Мо Жань понял, что это была душа какого-то незнакомого ученика, который, вероятно, тоже погиб во время событий раскола небес. Все его лицо было залито кровью, а устремленный на Мо Жаня взгляд пуст и неподвижен.

– Прошу прощения, обознался... – промямлил Мо Жань и в спешке прошел мимо.

Лишенный разума дух, не пошевелившись, проводил юношу застывшим взглядом. Его белая мертвая оболочка словно примерзла к доскам моста, напоминая пустой кокон шелкопряда.

Сердце Мо Жаня невольно сжалось от страха.

А что, если «телесная душа» учителя превратилась в такого же ходячего мертвеца без тени мысли во взгляде? Даже если поиски увенчаются успехом, сможет ли он удержать его до рассвета?

Едва живой от беспокойства, Мо Жань шагал все быстрее и быстрее. В какой-то момент, подняв глаза, он понял, что ноги сами принесли его к дверям зала Мэнпо.

Мо Жань рассудил, что при жизни учитель не так уж сильно любил поесть, а значит, его душа вряд ли вернулась бы именно сюда.

Он уже развернулся, собираясь уходить, как вдруг из зала донесся чей-то тихий вздох.

Совсем тихий, едва слышный, но для Мо Жаня он прозвучал оглушительнее громового раската.

Спотыкаясь, юноша толкнул дверь и ввалился внутрь, сжимая в дрожащей руке фонарь призыва души. Неяркий теплый свет фонаря, подобный слабому рассветному лучу, выхватил из темноты силуэт человека в белых одеждах.

Мо Жань сжал ручку фонаря так сильно, что костяшки его пальцев побелели, а ногти впились в ладонь.

– Учитель... – пробормотал он.

Посреди огромной кухни одиноко стояла частица души Чу Ваньнина. Силуэт был совсем бледным и скорее походил на старый, выцветший росчерк кисти, и все же это, без сомнения, был он.

Он, облаченный в заляпанные кровью одежды из «шелка ледяного тумана», те самые, что были на нем в момент смерти, а на его лице, еще более бледном, чем при жизни, застыло выражение нежной тихой печали. Вся его зыбкая фигура казалась сотканной из тончайшей дымки, словно было достаточно одного дуновения ветерка, чтобы она растаяла без следа.

Мо Жань стоял с фонарем в руке и неотрывно наблюдал за призрачным видением перед собой...

Ему ужасно хотелось поскорее подойти к нему. Он боялся, что тень учителя исчезнет.

И в то же время Мо Жаню не хотелось двигаться с места: вдруг, если он поспешит, этот прекрасный сон рассеется?

Пока в голове Мо Жаня переплетались сотни разных мыслей, его глаза невольно начали вновь наполняться слезами, а душу захлестнула волна стыда. Он чувствовал лишь, что виноват, что недостоин даже стоять рядом с учителем, и не знал, куда себя деть.

Фонарь легонько качнулся.

Присмотревшись, Мо Жань понял, что учитель над чем-то трудится. Его движения выглядели нервными и неуклюжими.

Чем это занят Чу Ваньнин?

Мо Жань подошел ближе и встал у него за спиной, собираясь помочь несчастной душе, но стоило ему увидеть, что именно делал учитель, как он тотчас застыл как громом пораженный. На смену потрясению быстро пришла резкая боль. Словно чья-то оскаленная пасть свирепо вцепилась ему в шею зубами и оставила кровоточащую рану.

Мо Жань, отшатнувшись, неверяще покачал головой, но так и не смог сказать ни слова.

Даже если бы ему в грудь вонзили шило, а потом заживо вырвали сердце вместе со всеми сосудами и ошметками плоти, боль все равно не была бы такой же сильной.

Мо Жань увидел руки Чу Ваньнина, которые тот когда-то стер в кровь, ползком таща своего ученика на спине по лестнице длиной в три тысячи ступеней. И этими израненными, покрытыми кровью пальцами его учитель неторопливо водил по столешнице.

Там лежали мука, приправы и мясной фарш.

Рядом на очаге стоял котелок с водой, которая уже давно вскипела, но этот недотепа даже не знал, что огонь теперь следует сделать послабее. Над котелком поднимался густой пар и, разлетаясь по кухне, затягивал все окружающие предметы туманной дымкой, отчего все кругом казалось размытым и нечетким...

А может, дело было вовсе не в паре, и все казалось Мо Жаню размытым из-за стоявших в глазах слез.

Телесная душа Чу Ваньнина неторопливо защипывала краешки маленьких аккуратных пельменей. При жизни его ловкие руки с длинными тонкими пальцами могли управляться с любым божественным оружием, могли воздвигать гигантские волшебные завесы.

Сейчас же его дрожащие, искалеченные руки осторожными, бережными движениями один за другим лепили круглые пельмени.

Мо Жань с силой потер свои покрасневшие глаза, по-прежнему не в силах произнести ни слова.

Стоявший к нему спиной Чу Ваньнин, судя по всему, наконец вспомнил о давно закипевшей воде. Понял, что еще немного, и вся она выкипит, а потому принялся искать котелок, водя руками по столу и вокруг.

Да, он пытался найти котелок на ощупь.

Тут Мо Жань наконец смог вынырнуть из водоворота душевных мук, в котором едва не утонул, после чего стремительно приблизился к столу и встал рядом с телесной душой учителя.

И тогда он все понял.

После того как три «разумных души» отделялись друг от друга, каждая из частей чего-то лишалась: памяти, разума, человеческого облика. Эта же вернувшаяся из загробного мира жэньхунь частично утратила способность воспринимать окружающий мир.

Чу Ваньнин, который стоял перед ним, плохо видел и, судя по всему, не очень хорошо слышал. Он то и дело натыкался на разные вещи, что-нибудь ронял и не мог понять, куда именно упал предмет; но, даже несмотря на это, он по-прежнему очень старался ради миски простых, ничем не примечательных пельменей. Словно при жизни готовка была его любимым занятием и сейчас, на этой кухне, затянутой клубами пара, он мог наконец найти успокоение.

Мо Жань наблюдал за ним, и его сердце пронзала такая боль, что казалось, будто оно вот-вот разорвется. В голове звенело, перед глазами плыло. На какое-то время он совсем потерял способность думать, мог лишь стоять столбом и смотреть на призрак своего учителя.

Вам!

Полуслепая душа Чу Ваньнина по неосторожности скинула со стола горшочек с солью.

Словно испугавшись резкого звука, Чу Ваньнин молча убрал руку, и на его лице, покрытом пятнами крови, отразилось смутное беспокойство.

– Что вы ищете?.. – раздался рядом хриплый, сдавленный жгучим стыдом и горем голос. – Я помогу вам, хорошо?

Чу Ваньнин заметно удивился. Однако из-за того, что здесь присутствовала лишь часть его души, он, видимо, не мог долго оставаться сосредоточенным на одном предмете, а потому почти сразу успокоился.

– Учитель, позвольте мне помочь вам, хорошо?.. – почти жалобно повторил Мо Жань, с трудом выговаривая слова.

Вода громко клокотала в котле. Сегодня на этой кухне мертвец казался живым, теплым и деятельным, в то время как живой был тих и печален, будто мертвый.

Прошло немало времени, прежде чем Мо Жань наконец услышал знакомый голос Чу Ваньнина, спокойный, плавный и прекрасный, как перезвон нефритовых пластинок:

– Ты уже пришел?

– Да...

– Вот и славно. Подожди немного, мне осталось только опустить пельмени в котелок и сварить. А потом отнеси их Мо Жаню.

Мо Жань ошеломленно застыл, не понимая, о чем тот говорит. Чу Ваньнин же тем временем один за другим на ощупь собрал со столешницы белоснежные пухлые пельмени и бросил их в котелок. Завеса густого пара сгладила резкие черты его лица, и оно на миг стало выглядеть мягче и добрее.

– Вчера я жестоко его наказал. Должно быть, он меня ненавидит, – продолжал Чу Ваньнин. – Сюэ Мэн сказал, что он все это время отказывался от еды. Когда отнесешь ему пельмени, не говори, что их приготовил я, иначе он, чего доброго, не станет их есть.

В голове Мо Жаня все смешалось. У него возникло ощущение, что сейчас на этой кухне происходило нечто особенное: словно росток некоей тайны, полжизни скрытый от него под толстым слоем почвы, вот-вот должен был пробиться наружу, к свету.

– Учитель...

Чу Ваньнин горько улыбнулся.

– Боюсь, я был с ним слишком строг. Но надо же что-то делать с его нравом, с дурной привычкой совершать безрассудные поступки... Ладно, хватит об этом. Помоги мне найти какую-нибудь миску со стенками потолще, а то на улице холодно и все остынет, пока будешь нести.

Росток с шумом пробился из-под земли.

Мо Жань будто наяву услышал тихий звук, с которым его голова треснула, как яичная скорлупа. Изнутри, расталкивая обломки острыми коготками, выбрались давно забытые воспоминания и с пронзительным визгом ринулись на него, будто свора свирепых демонов!

Миг – и глаза заволокла черная пелена.

Пельмени.

Ши Мэй.

Учитель.

Этот был тот самый день, когда Мо Жань впервые попробовал пельмени Ши Мэя. Тот самый день, когда Чу Ваньнин наказал его за то, что он отломал ветку у яблони, которую вырастила госпожа Ван. Безжалостные удары Тяньвэнь тогда покрыли всю его спину кровоточащими ранами и потушили в его сердце огонь любви к учителю.

Тогда Мо Жань лежал на постели, отказываясь вставать, и все думал о том, как несправедлива жизнь. Он сорвал те цветы, чтобы подарить их учителю, а тот взял и без всякой жалости отстегал его своей лозой! Должно быть, в тот день, когда он решил выбрать Чу Ваньнина своим учителем, его поразила внезапная слепота, или, может, его разум совсем помутился, раз этот человек показался ему мягким, добрым и способным на заботу о своих учениках!

И именно в тот день Ши Мэй легкой походкой вплыл к нему в комнату с миской дымящихся пельменей в перченом бульоне. Это восхитительное, согревающее тело и душу блюдо вкупе с дружелюбным голосом подтолкнули Мо Жаня к еще большему разочарованию в учителе, которое затем превратилось в горячую симпатию к Ши Мэю.

Но кто же знал...

Кто же знал?

Каждая «телесная душа» возвращалась в мир живых со своей целью. Некоторые, как Ло Сяньсянь, возвращались, чтобы увидеть, что произошло дома после их смерти; некоторые, как, к примеру, тот парень, чью душу Мо Жань недавно встретил на мосту Найхэ, не имели особых привязанностей и просто желали бездумно побродить по знакомым местам.

Жэньхунь Чу Ваньнина, почти слепая, неспособная понять по голосу, с кем беседует, вернулась потому, что ее хозяина мучила вина за совершенный при жизни поступок. Его тревожила собственная ошибка, и он глубоко сожалел о том, что когда-то ее совершил.

И он жаждал ее исправить.

Поэтому сейчас Чу Ваньнин принял другое решение. Выловив из котелка сваренные пельмени, он переложил их в пиалу, залил густым молочно-белым бульоном, посыпал мелконарезанным зеленым луком и сбрызнул острым перечным маслом.

И в тот миг, когда Чу Ваньнин уже собрался передать пиалу «Ши Мэю», его руки вдруг застыли в воздухе.

– Все-таки я чересчур жестоко с ним обошелся, – пробормотал Чу Ваньнин и умолк на пару мгновений, после чего добавил: – Ладно, не надо ничего относить. Я сам схожу к нему и попрошу прощения.

Мо Жань оцепенело уставился на него, такой же бледный, как «телесная душа» перед ним.

Все это время он был уверен, что сердце его учителя холоднее льда, был уверен: оно промерзло так глубоко, что покрылось ледяной коркой, превратилось в кусок стылого камня. Мо Жань и подумать не мог, что на самом деле учитель так беспокоился о нем...

Настолько, что единственным чувством, которое держало его в этом мире, было сожаление, связанное с Мо Жанем.

«...И попрошу прощения».

Лед растаял и стал лужицей воды, которая затем разрослась до размеров океана.

Мо Жань медленно поднял руки и уткнулся лицом в ладони. Его плечи тряслись.

Бездушный камень? Черствее железа?

Нет же...

Горло Мо Жаня сдавили горькие рыдания, и он рухнул на колени перед частицей души своего учителя, который сейчас не мог его видеть. Отставив в сторону фонарь призыва души, юноша плакал навзрыд, прерывисто всхлипывал и чуть ли не скулил, а потом в конце концов не выдержал и завыл в голос.

Он стоял у ног Чу Ваньнина на коленях.

Нет же, все не так...

Мо Жань согнулся в три погибели и, едва не уткнувшись лицом в грязные доски пола, схватился за подол окровавленных одежд учителя.

– Учитель, учитель... – задыхаясь от горя, повторял сжавшийся на полу Мо Жань. – Я так виноват перед вами. Умоляю... Умоляю, идемте со мной... Учитель, пожалуйста, пойдемте домой. Я был неправ, я вел себя ужасно. Я ни в чем вас не виню, и я не испытываю к вам ненависти, ведь это я ошибался, постоянно злил вас... Отныне можете бить меня и бранить сколько угодно, я ни за что не отвечу ударом на удар, только вернитесь, учитель, я всегда буду вас слушаться... Буду уважать вас, любить и ценить...

Подол одеяния Чу Ваньнина был почти прозрачным. Казалось, стоило сильнее сжать пальцы – и тот растворится в воздухе, исчезнув без следа.

Мо Жань страстно желал вырвать из себя и отдать Чу Ваньнину свое сердце, лишь бы вновь услышать стук в его груди. Он жаждал вспороть себе вены и перелить всю свою кровь в тело учителя, лишь бы вновь увидеть краски на его лице.

Мо Жань жаждал сделать хоть что-нибудь, лишь бы исправить свою ошибку.

– Учитель, – едва сумел произнести он, захлебываясь слезами, – давайте начнем все сначала, хорошо?..

Там, перед пагодой Тунтянь, под цветущей яблоней.

Уважаемый наставник с лицом мягким и добрым, похожим на мордочку белого кота, поднимет голову, и его красивые раскосые глаза округлятся от удивления. На верхушке яблони застрекочет цикада. А стоящий перед ним юноша вновь улыбнется и скажет: «Господин бессмертный, почему же вы совсем меня не замечаете?»

Годы пролетели как миг, и две жизни прошло. Он и впрямь неисправим, совсем бессовестный, раз еще смеет просить о таком...

Учитель, давайте начнем все сначала.

Хорошо?

Умоляю, взгляните на меня...

Глава 105

Жэньхунь учителя

Яркий свет фонаря освещал фигуры ученика и учителя.

Они уже покинули зал Мэнпо и двигались в сторону ученических спален. Поскольку «телесная душа» Чу Ваньнина была почти слепа и не разбирала дороги, Мо Жань держал его за руку и вел за собой.

Утративший две другие части своей души, Чу Ваньнин едва ли понимал, где находится, и тем более не знал, что за человек сжимал его пальцы в своей ладони, просто рассеянно позволял вести себя вперед. Доведя душу учителя до своей комнаты, Мо Жань утер слезы и закрыл дверь.

Чу Ваньнин опустил миску с пельменями на стол, а потом на ощупь нашел в темноте изголовье кровати и тихо спросил:

– Мо Жань спит, да?

Мо Жань не нашел в себе сил ответить.

Чу Ваньнин же, не услышав ответа, решил, что Мо Жань действительно спит, и вздохнул с некоторой досадой.

Мо Жаню стало его жалко. Кроме того, он испугался, что учитель решит уйти, поэтому присел на постель и сказал:

– Учитель, я проснулся.

Услышав, как Мо Жань окликнул его, Чу Ваньнин слегка нахмурился, угукнул и в нерешительности замолк.

Мо Жань знал о его застенчивости и понимал: пока Чу Ваньнину казалось, что «Ши Мэй» все еще здесь, он ничего не станет говорить и постарается как можно скорее уйти. Тогда юноша взял со стола шпильку для волос и бросил ее в сторону двери. Шпилька стукнулась о доски, и это прозвучало так, будто «Ши Мэй» ушел и захлопнул за собой дверь.

– Зачем вы пришли, учитель? – сказал Мо Жань. – Кто привел вас сюда?

Как и следовало ожидать, Чу Ваньнина «неполного», имевшего лишь часть прежней души, было гораздо проще обмануть, чем «цельного». Пару мгновений он рассеянно глядел перед собой, а затем ответил:

– Меня привел Ши Минцзин. Он что, ушел?

– Ушел.

– Хм...

На какое-то время повисла тишина.

– Раны на твоей спине... – наконец вновь заговорил Чу Ваньнин.

– Я не виню вас за них, учитель, – тихо произнес Мо Жань. – Я сам виноват, что без спроса сломал драгоценную ветку. Вам действительно следовало наказать меня.

Чу Ваньнин не ожидал от него подобных слов и поначалу остолбенел. Его длинные пушистые ресницы едва заметно затрепетали, и он со вздохом спросил:

– Все еще болит?

– Нет, уже нет.

Чу Ваньнин поднял руку и, вслепую пошарив в темноте, коснулся лица Мо Жаня ледяными пальцами.

– Прости меня. Не держи обиды на своего учителя.

При жизни он никогда бы не смог произнести вслух такие ласковые слова. После смерти же, когда его душа уже успела побывать в загробном мире, лишь одно не давало Чу Ваньнину покоя – вина за то, что он поступил жестоко с собственным учеником. Поэтому, когда Чу Ваньнин получил возможность вновь пережить те мгновения, он без всякого стеснения сказал слова, что так хотел, но не смог произнести в прошлом.

Мо Жаню показалось, будто его сердце омыли теплой родниковой водой. Ненависть, что жила в его душе с момента перерождения, многолетние незатягивающиеся раны, злость и обида – все это, уже давно стертое в мелкий порошок, сейчас было безжалостно смыто прочь ласковой волной сердечного, искреннего извинения, смыто навсегда и без остатка.

В свете фонаря призыва души Мо Жань пристально вгляделся в лицо учителя, и ему на миг показалось, будто вместе с мертвенной бледностью с него пропали и все кровавые пятна. Сейчас черты Чу Ваньнина выглядели такими же живыми, как в тот миг в прошлом, когда они увиделись впервые, в миг, который уже было не вернуть.

Не в силах сдержать рвущиеся наружу чувства, Мо Жань накрыл своей теплой ладонью ледяную руку Чу Ваньнина.

– Я не держу на вас обиды, – сказал он. – Учитель, вы всегда были добры ко мне. Я не обижаюсь и не злюсь.

Чу Ваньнин на миг застыл в задумчивости, а затем вдруг улыбнулся. Пусть он был уже мертв, пусть его лицо покрывали крапины крови, но его полная весеннего тепла улыбка была способна растопить даже вековые льды, а полускрытые занавесью густых ресниц глаза сверкали, будто две драгоценные жемчужины. Это была сияющая, искренняя улыбка человека, который наконец смог исполнить свое заветное посмертное желание, – гордая без высокомерия и прекрасная, без всякой рисовки улыбка. Будто вдруг пышно расцвела почтенная яблоня с крепким несгибаемым стволом и среди густой листвы на ее ветвях крошечными звездочками осторожно, но в то же время с полным осознанием своей мягкой силы раскрылись тысячи нежных благоухающих цветов.

Мо Жань невольно засмотрелся на него, не в силах отвести глаза...

Впервые за две своих жизни он видел учителя столь спокойным и радостным. Мо Жаню пришла в голову глупая идея сравнить улыбку Чу Ваньнина с цветком, но он быстро понял, что такое сравнение совсем не подошло бы. Тогда ему вспомнилась строка: «Улыбнется и сразу пленит обаяньем родившихся чар...»^[43] – но и эти слова звучали чересчур напыщенно и витиевато.

Сколько Мо Жань ни ломал голову, ему так и не удалось подобрать подходящих слов, чтобы описать красоту лица Чу Ваньнина в тот момент.

Он только и мог, что без конца вздыхать, думая: «Какой красивый».

Его учитель – очень красивый человек. Почему же он раньше... совсем этого не замечал?

Окрыленный неожиданно свалившимся на него счастьем, Мо Жань вдруг тихо сказал:

– Учитель, я хочу сказать вам кое-что.

– М?

– Я не знал, что та яблоня так важна для госпожи Ван. В тот день я сорвал ветку, потому что хотел подарить ее вам.

Чу Ваньнин, судя по его лицу, был поражен.

– Да, хотел... хотел подарить вам, – еще тише, смущенно и даже как-то беспомощно повторил Мо Жань.

– А почему ты хотел подарить мне цветы?

Мо Жань невольно зарделся:

– Я, я... я не знаю. Просто... подумал, что они очень красивые, и...

Он осекся, в глубине души удивленный, что даже спустя столько лет все еще помнит, какие чувства испытывал тогда, срывая для Чу Ваньнина цветущую ветку яблони.

Лишенный двух других «разумных душ» Чу Ваньнин был добродушен, как кот, что спрятал когти в круглые подушечки лап и послушно подставил хозяину мягкое белое пузико.

Он погладил Мо Жаня по голове и с улыбкой сказал:

– Вот дурачок.

– Угу. – У Мо Жаня вдруг защипало в глазах. Он шмыгнул носом и запрокинул голову, глядя учителю в лицо. – Я дурачок.

– Больше так не делай.

– Больше не буду.

Перед внутренним взором Мо Жаня вновь пронеслись картины из прошлой жизни, когда он совсем отчаялся, махнул на себя рукой и принялся напропалую творить зло, принося другим лишь несчастья. Своими поступками Мо Жань без конца злил Чу Ваньнина, пока тот окончательно не разочаровался в нем и не бросил ту самую фразу-приговор, которая на всю жизнь зажгла в сердце его ученика негасимую ненависть: «Дурное от природы не поддается исправлению». Грудь Мо Жаня сдавило от переполняющих его чувств, и он произнес:

– Учитель, я обещаю больше никогда не разочаровывать вас, делать только хорошее и никогда не совершать зла.

Он прочел не так много умных книг и не мог произнести свое обещание более убедительными и высокопарными словами; однако в тот момент кровь в его жилах вскипела, и его наивная, безыскусная душа, с юности дремлющая где-то в груди, наконец очнулась от долгого сна.

– Учитель, ваш ученик совсем глуп, раз лишь сегодня понял, что вы всегда желали ему только добра.

Мо Жань с горящими решимостью глазами поднялся с постели, встал перед Чу Ваньнином на колени и отвесил ему глубокий поклон.

Когда он вновь поднял голову, на его молодом лице уже было серьезное, торжественное выражение.

– Я, Мо Жань, больше никогда не опозорю вас.

Ту ночь учитель и ученик скоротали за долгими беседами. В основном, конечно, говорил Мо Жань: он умел быть милым в обществе людей, которые были ему дороги. Чу Ваньнин же молча слушал, время от времени кивая или едва заметно улыбаясь. Незаметно для них небо за окном посветлело; рассвет размыл густую тушь ночи и окрасил горизонт в грязно-белый цвет.

● ○ ●

Долгая ночь подошла к концу.

Великий мастер Хуайцзуй стоял на речном берегу под каменным мостом. Бурные воды реки давно забрызгали подол его кашаи, но он не обращал на это ни малейшего внимания, продолжая тихо ожидать прихода кого-нибудь из учеников с телесной душой Чу Ваньнина.

Диск восходящего солнца медленно поднимался над землей, и его яркие лучи, пробиваясь сквозь густую листву, отражались в водах Желтого источника – реки, что вела прямо в загробный мир. На миг речные воды, подсвеченные золотистыми солнечными лучами, и впрямь стали желтыми, а рябь и крошечные гребешки волн напомнили сияющие чешуйки на теле водного дракона, который, извиваясь, словно полз куда-то вдоль берега.

К тому моменту монах уже пересек границу небытия и покинул мир живых, так что увидеть его смог бы лишь тот, кому удалось отыскать частицу души Чу Ваньнина. Ши Мэй с Сюэ Мэном давно пришли на назначенное место, но так и не увидели стоящего на берегу мастера Хуайцзуя.

Монах выглядел невозмутимым, однако его пальцы перебирали четки все быстрее, все беспокойнее.

Бац!

Нить четок, на которых он за свою жизнь отсчитал немыслимое число кругов молитв, вдруг лопнула. Выточенные из семян желтого ротанга бусины дождем хлынули на землю и со стуком раскатились в стороны.

Мастер Хуайцзуй резко распахнул глаза. Его губы в тревоге сжались, а с лица сошла краска.

До чего дурной знак... Монах погладил пальцем место, где оборвалась нитка, а сам проследил взглядом за одной из бусин, которая, докатившись до кромки воды, исчезла в пучине... Мастер Хуайцзуй надолго задумался о чем-то, и его лицо бледнело все больше.

– Великий мастер! – внезапно закричал кто-то голосом, полным радостного воодушевления. – Великий мастер!!!

Монах тотчас обернулся и увидел Мо Жаня, который мчался к нему, словно паря над землей. В руке он держал фонарь призыва души, внутри которого слились воедино два огонька – золотистый и алый.

Глаза юноши, сверкавшие, будто кусочки хрусталя, горели даже ярче слепящих лучей утреннего солнца. Раскрасневшийся от бега, он, тяжело дыша, остановился перед мастером Хуайцзуем, не в силах сдержать волнения в груди.

– Я нашел! – Мо Жань сдул со лба прилипшие волосы и крепче прижал к груди фонарь, в котором была заключена жэньхунь Чу Ваньнина. – Он не возражал против встречи со мной, и теперь... он здесь.

С этими словами юноша кивнул на фонарь и замешкался, явно не желая отдавать такое сокровище в чужие руки. В какой-то миг Мо Жань все же решился и уже хотел протянуть фонарь монаху, но в последний момент вновь прижал его к себе.

Мастер Хуайцзуй едва слышно вздохнул, смерил юношу внимательным взглядом и со смешком сказал:

– Раз уж ты его нашел, то держи крепче и никому не отдавай.

Мо Жань бережно сжал фонарь в руках.

Мастер Хуайцзуй тем временем поднял прислоненный к дереву посох, легонько коснулся его концом поверхности воды, и у берега из ниоткуда тотчас появился небольшой плот из зеленых бамбуковых стеблей, скрепленных белыми веревками.

– Время не ждет. Прошу на борт, благодетель.

Ни для кого не было тайной, что река, протекавшая мимо пика Сышэн, вела прямиком в царство демонов; однако это вовсе не означало, что попасть туда этим путем мог любой: мир живых был отделен от мира мертвых надежной волшебной завесой.

Однако мастер Хуайцзуй наложил на свой плот особое заклинание, которое позволяло ему свободно путешествовать между мирами. На этом плоту одинокий Мо Жань в компании одной лишь частицы души учителя всего за полдня смог преодолеть немалое расстояние и добраться до огромного водопада.

Водопада Желтого источника, на вершине которого располагался весь внешний мир, а внизу – подземный. Стремительный полноводный поток низвергался с небес жемчужной занавесью, и мельчайшие капельки воды разлетались вокруг, влажной дымкой повисая в воздухе.

Мо Жань едва успел рассмотреть, куда плывет, когда мощь водопада, словно огромный изголодавшийся зверь, внезапно начала затягивать его плот прямо за водную завесу. В один миг на него обрушились могучие струи воды и принялись безжалостно терзать его живое тело, будто тысячи острых кинжалов!

– Учитель!

Даже в миг опасности Мо Жань беспокоился лишь за душу учителя. Крепко прижимая к себе фонарь призыва души, он несся по бурным водам на маленьком плоту сквозь непроглядный мрак, ни на мгновение не ослабляя хватки...

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем оглушительный рев водопада наконец остался позади.

Струи воды, резавшие его кожу будто лезвия, тоже пропали.

Мо Жань медленно поднял веки. Первым делом он убедился, что с фонарем все в порядке, и лишь после этого, вздохнув с облегчением, наконец поднял голову и осмотрелся. Увиденное так потрясло его, что он попросту лишился дара речи.

Водопад, обозначавший границу между мирами живых и мертвых, пропал из виду, и теперь бамбуковый плот Мо Жаня бороздил гладь безбрежного темно-синего озера, усыпанную точками сияющих звезд, среди которых, словно стайки серебристых рыб, сновали бесчисленные души мертвых. Берега озера густо поросли тростником, и над водой кружились легкие, похожие на снег, пушинки семян.

Из тростниковых чащ с противоположных берегов доносились голоса мужчины и женщины, которые заунывно, как во сне, с грустью и в то же время безмятежно напевали песню:

Бежали Желтые воды к востоку, куда живому не было пути.

Мо Жань плыл на своем плоту довольно долго, когда впереди в густых сумерках внезапно выросла арка, навершие которой терялось высоко в черном небе.

Когда плот подплыл ближе, Мо Жань смог хорошенько рассмотреть огромные величественные проемы, потрясающие как размерами, так и качеством отделки – мельчайшие детали, тщательно расписанные яркими цветами и украшенные позолотой, были проработаны с поразительным мастерством, и от них было невозможно оторвать глаз. Сама арка по форме напоминала какого-то страшного зверя в богатом ожерелье из желтоватых янтарных бусин, золота и нефрита. Ослепительно сияющий зверь с хитрой, зловеще оскаленной мордой сидел, поджав лапы, и зорко всматривался в бесконечную ночь.

С более близкого расстояния стали видны также мрачные угловые башенки, торчавшие из «пасти», будто оскаленные клыки, и это придавало облику зверя еще большую суровость. Грозный и величественный, он сидел на страже загробного мира, готовый внять жалобам и стенаниям обездоленных душ.

Когда плот подплыл вплотную к арке, неполная душа Чу Ваньнина внутри фонаря призыва души, видимо, начала испытывать смутное беспокойство: золотистый огонек взволнованно мигал, то ярко вспыхивая, то почти погасая.

Мо Жань ощутил его тревогу, крепче сжал фонарь и, почти прижавшись к его стенке губами, успокаивающе прошептал:

– Все хорошо. – Затем он влил в фонарь еще немного своей духовной силы, чтобы душе внутри было не так одиноко. – Не бойтесь, учитель, я рядом.

Огонек внутри еще немного померцал, но вскоре опять загорелся ровным золотистым светом.

Мо Жань бросил внутрь фонаря короткий взгляд из-под опущенных густых ресниц и не смог сдержать улыбки. Протянув к нему руку, юноша погладил его краешек, а потом еще крепче прижал к себе.

В непроглядной тьме вдруг ослепительно вспыхнула надпись массивными, четкими иероглифами: «Врата царства демонов».

Бамбуковый плот причалил к берегу, и Мо Жань наконец ступил на дорогу, что вела в мир мертвых. На дорогу, где даже земля пропахла кровью.

Чем дальше Мо Жань шел по тропе, тем больше спутников у него появлялось. Здесь были и мужчины, и женщины, и старики, и дети, и даже младенцы, которые умерли, едва родившись. Все эти души, плача и горестно стеная, плыли по воздуху прямиком вглубь загробного царства.

Здесь уже не имело никакого значения, кем человек был при жизни: императором или простолюдином, знатным сановником или нищим без кола и двора; и то, сколько богатств захоронили вместе с ним, тоже ничего не значило.

Здесь и сейчас, попав в это страшное место, каждый должен был пройти свой скорбный путь в полном одиночестве.

Так Мо Жань, смешавшись с толпой чужих душ, добрался до входа в преисподнюю.

У ворот сидел всего один страж с тростниковым веером в руке. При жизни он явно был солдатом, которому выпало несчастье погибнуть под градом вражеских стрел – он был утыкан ими с ног до головы. Попав в царство мертвых, солдат, видимо, для красоты, навешал на торчащие из тела стрелы всевозможные штучки, какие только смог найти: колокольчики, монетки разных династий и звериные клыки. Стоило ему взмахнуть веером, как все болтающиеся на нем украшения принимались мелодично звенеть, будто пытались исполнить какое-то забавное музыкальное произведение.

Ритмично помахивая веером, солдат лениво допрашивал новоприбывшие души.

– Как зовут?

– Сунь Эру.

– От чего умер?

– От... от старости.

Солдат взял печать, небрежно шлепнул оттиск «смерть от старости» на удостоверение личности души – маленькую бамбуковую бирку, выдаваемую всем в преисподней, – которое затем передал Сунь Эру со словами:

– Вот, возьми дощечку и не потеряй, иначе придется идти в Семнадцатый зал и оформлять заново. Все, проходи. Следующий!

Сунь Эру разволновался, как, вероятно, любой, кто только-только прибывал в загробный мир, даже если при жизни был храбрецом или большим всезнайкой.

– Но мне, мне же придется предстать перед судом, да? Я порядочный человек, при жизни даже курицы не убил, и я уверен, что мне положено переродиться в каком-нибудь славном теле, ну или хотя бы в богатой семье, и взять в жены хорошую девушку...

Старик все трещал и трещал без умолку, не в силах унять свои тревоги о будущей жизни.

Когда уши у стража уже начали сворачиваться в трубочку от его болтовни, он нетерпеливо отмахнулся:

– Предстать перед судом? Рано еще. Здесь нас, несчастных душ, столько собралось, что в очереди на переход в следующую жизнь придется стоять лет восемь, а то и все десять. А пока не придет твой черед, будешь жить здесь, в царстве мертвых. Скоро привыкнешь – жизнь тут почти такая же, как и там, наверху. А когда подойдет твоя очередь, ты предстанешь перед судьей и подробно ему все расскажешь, каких кур ты там не убивал и что у тебя там с твоими женами. Следующий!

– В-восемь или десять лет? – запинаясь, потрясенно повторил Сунь Эру.

Мо Жань, чья очередь уже подходила, тоже изумился:

– Чего? Приговора и перерождения надо ждать так долго?

– А то. Но если ты совершил какое-нибудь ужасное зло или просто оказался невезучим парнем, то тут, конечно, совсем другое дело. – Солдат недобро засмеялся, и украшения на его теле вновь нежно зазвенели. – В этом случае попадешь сразу на самый нижний, восемнадцатый ярус, вообще ждать не придется.

Озадаченный Мо Жань умолк.

Непонятливый старик Сунь Эру хотел спросить что-то еще, но страж, у которого уже кончилось терпение, повторил ему:

– Иди-иди! Все торопятся поскорее перейти в следующую жизнь, так что давай, дедуля, не загораживай проход. Следующий, следующий!

Взмах веера быстро отослал Сунь Эру прочь.

Следующей оказалась совсем молоденькая девушка, густо накрашенная, но по-прежнему красивая. Стоило ей заговорить, как по ее нежному голоску и кокетливому взгляду тотчас стало ясно, чем именно она зарабатывала на жизнь в верхнем мире.

– Господин стражник, мое имя Цзинь Хуа-эр, и меня, такую милую девицу, убил жуткий злодей...

Все тянулась и тянулась страшная очередь из людских душ, где у каждого была своя смерть, свои стремления и неисполненные желания.

Здесь, у этих ворот, толпились люди всех мастей – казалось, ни в земном, ни в загробном мире не существовало более шумного и сутолочного места.

Но Мо Жаню было все равно, что происходит кругом, он лишь тихо шел вперед, прижимая к груди заветный фонарь.

Он должен был вернуть своего учителя, и больше его ничего не интересовало.

Он должен был во что бы то ни стало отыскать недостающую частицу души Чу Ваньнина.

– Как зовут?

Солдат широко зевнул и выжидающе уставился на Мо Жаня.

Юноша уже хотел было ответить, но тут стражник внезапно посуровел, словно почувствовал, что с этой «душой» что-то не так. Он вдруг встал и вперил в лицо Мо Жаня гораздо более хищный взгляд.

«Скверно», – подумал Мо Жань. Мало того, что он уже однажды умер и из-за этого его душа могла выглядеть как-то странно, так еще и у него в руках был фонарь с неполной душой другого человека, что само по себе могло вызвать вопросы. Впрочем, вход в преисподнюю был всего один, так что избежать допроса ему бы все равно не удалось.

Поэтому Мо Жаню оставалось лишь заставить себя успокоиться и смело взглянуть в глаза стражнику.

Солдат прищурился.

Мо Жань напустил на себя самый невозмутимый вид и назвался:

– Мо Жань.

Стражник молчал.

Сердце Мо Жаня колотилось как бешеное, но внешне он сохранял ледяное спокойствие.

– Во время духовной практики впал в безумие, так вот и погиб. Пожалуйста, господин, выдайте мне бирку.