От автора

Привет! С вами Майкл Салливан, автор «Нолина». Это первая книга моего нового цикла «Восход и падение». Если бы двадцать пять лет назад мне сказали, что я опубликую двадцать романов, я принял бы эти слова за бред сумасшедшего. В молодости я больше десяти лет пытался что-нибудь издать, и все мои попытки были безуспешны. Я написал тринадцать романов, и ни один из них мне не удалось опубликовать. В октябре 1995 года я принял решение навсегда покончить с творческой деятельностью и открыл рекламное агентство.

Прошло десять лет. Я доказал себе, что я не такой уж неудачник, ведь мы с моей женой Робин смогли построить успешный бизнес. Мне было всего тридцать четыре, а я достиг почти всех своих жизненных целей: красавица и умница жена, прекрасные дети, дом и финансовая стабильность. Все шло хорошо, но возникла одна проблема. Мы с женой достигли пика и чувствовали себя, как Александр, которому уже нечего завоевывать... кроме одной ускользнувшей цели.

В начале 2000-х я купил дочке, у которой была дислексия, первую книгу о Гарри Поттере. Читая ее, я вдруг ощутил давно забытую радость погружения в неизведанный мир, где ты встречаешь персонажей, с которыми хотел бы дружить в реальной жизни. И на меня вновь снизошло вдохновение.

В 2004 году я начал сагу о мире Элан, и героями первого цикла стала парочка специалистов по особым поручениям. Не стану вдаваться в скучные подробности о том, как эти книги в конце концов вышли в мир. Если вкратце: Робин осуществила издание книг посредством независимых издательств, самиздата и, наконец, «Большой пятерки».

Книги имели успех, и читатели потребовали продолжения. Так я написал «Хроники Рийрии», где Ройс и Адриан впервые встречаются друг с другом и становятся напарниками.

Затем появился цикл «Легенды Первой империи», повествующий о далеком прошлом мира Элан. И если «Рийрия» повествует о лихой парочке разбойников, то в «Легендах» я рассказываю об обычных людях, которым выпало родиться в удивительное время.

Закончив «Легенды», я уже знал, что продолжу историю мира. Романы новой трилогии называются «Нолин», «Фарилэйн» и «Эсрахаддон». Каждый из своих циклов и каждый роман внутри цикла я стараюсь сделать независимым, поэтому читать книги подряд совсем не обязательно. Впрочем, если, прочитав этот роман, вы решите продолжить исследовать мир Элан, вас ждет увлекательная охота за пасхалками.

Засим откланиваюсь и предлагаю читателю погрузиться в историю мира Элан.

Майкл Дж. Салливан.

25 марта 2021 г.

Примечание

Обращаем внимание читателей, что циклы романов, отражающих разные эпохи мира Элан, разделяют столетия и даже тысячелетия, поэтому написание некоторых географических названий и имен может несколько отличаться от книги к книге – так же, как это происходит с течением лет и в обычной жизни. Так, например, Маранония стала Мараноном, Уорик – Уорриком, а Меленина – Меленгаром, подобно тому, как в реальном мире местечко Лютеция со временем стало Парижем, а Лондиниум в наши дни именуется Лондоном.

Глава первая

Стрела смерти

Нолин Нифрониан, окутанный тучей кусачих мошек, изнывал от беспощадного зноя и предавался философским размышлениям – немалый подвиг в тропическом лесу, где горячий влажный воздух затруднял дыхание, а все вокруг стремительно разлагалось. Ткань гнила, металл ржавел с невероятной скоростью. Кожаные изделия за несколько дней приобретали зеленоватый оттенок, на всем остальном появлялись черные пятна – так называемая грязь джунглей. Все в мире возвращается туда, откуда пришло.

«Но в Эрбонском лесу это происходит до смешного быстро. Если нас не убьет враг, то прикончат джунгли».

Он припомнил расхожую поговорку, бытовавшую среди имперских легионов: «Стрела смерти всегда незрима». Вопреки этому утверждению, Нолин был уверен, что сможет предвидеть свой конец. И как раз сейчас у него появилось нехорошее предчувствие: боец, отправленный на разведку, уже возвращался. Слишком быстро, вряд ли это сулит хорошие новости.

Имя разведчика Нолин забыл. С тех пор как его перевели в Седьмой легион, столько народу промелькнуло перед глазами... В отряде под его началом двадцать бойцов, за три дня всех не упомнишь. В ожидании разведчика воины разместились в тени деревьев, дальше от солнца. Никто не двигался, не проронил ни слова, даже ни разу не кашлянул. На вражеской территории тишина и неподвижность служили им единственной защитой.

Прорубая себе путь сквозь заросли, разведчик, весь покрытый потом, тяжело дышал. Глаза парнишки округлились от волнения и страха, однако на клинке его не было следов крови.

«На него ведь никто не нападал... по крайней мере, пока. Отчего он так испуган?»

– Там нет заставы? – Хотя Нолин уже и сам догадался, он хотел услышать официальный доклад.

– Дело не только в этом, сэр, – выпалил разведчик и глубоко вдохнул. – Там нельзя пройти. Между утесами нет прохода. – Оглянувшись, он посмотрел на листья размером с колеса телеги, которые, сомкнувшись, уничтожили все следы его продвижения. – Это закрытый каньон, сэр. Из него нет выхода, пройти можно только там, где мы вошли. Мы в ловушке.

«Теперь ясно, почему он так быстро вернулся».

Нолин спокойно кивнул, будто каждый день выслушивал подобные новости, и отрывисто бросил:

– Спасибо.

«Я был прав, Сефрин. Мы не предназначены друг для друга. – Впервые одержанная им в споре победа вызвала не радость, а злость. – Сначала Брэн, теперь я. Она останется одна – последняя из нас».

Коснувшись плетеного кожаного браслета на запястье – подарка Сефрин, – он прикинул, как скоро весть о его гибели достигнет Персепликвиса и кто сообщит ее Сефрин.

«Возможно, это будет отец. – При мысли об этом Нолин печально улыбнулся. – Нет... так поступил бы настоящий отец. Так поступил бы человек. Нифрон никогда не был ни тем, ни другим».

Нолин подошел к Эйсер. Их единственная лошадь шла под седлом, поскольку считалось, что командиру эскадрона подобает возвышаться над войском и смотреть на подчиненных сверху вниз. Однако Нолин не ездил на ней. Он протянул поводья разведчику.

– Держи.

Парнишка озадаченно посмотрел на лошадь.

– Не понимаю...

Нолин сунул поводья юноше в руки.

– Скачи в Урлиней. Доложи о случившемся. Скажи, что нам требуется помощь.

Глаза юноши загорелись.

– Есть, сэр. Сию минуту, сэр.

– Вперед, парень! Спеши. Мы рассчитываем на тебя.

Разведчик вскочил в седло, пришпорил коня и умчался прочь, прорываясь сквозь широколистные заросли, окружавшие недавно проложенную солдатами неровную тропу. Бойцы эскадрона смотрели ему вслед до тех пор, пока не стих стук копыт, а затем дружно перевели взгляды на Нолина. Возможно, теперь стрелу смерти увидели все.

Он не знал их имен, но и они не знали, кто он такой. И сейчас они оказались перед лицом своего первого – и, скорее всего, последнего – поражения. Нолин мог бы солгать, дать им надежду, подбодрить их, но сомневался, что в этом есть смысл.

«Всё возвращается в землю. Нам остается лишь играть свои роли».

– Приношу свои извинения, господа. – Нолин постарался придать голосу почтительную интонацию. – Похоже, вас принесут в жертву вместе со мной, и я искренне об этом сожалею.

– Что вы имеете в виду, ваше высочество? – спросил Джарел ДеМардефельд.

Его имя Нолин запомнил, поскольку оно казалось столь же абсурдно претенциозным, сколь и носивший его человек. ДеМардефельд отличался от остальных роскошными пластинчатыми доспехами и начищенным до блеска оружием, и на его фоне даже Нолин выглядел бледновато. Сейчас безукоризненно экипированный солдат изумленно смотрел на него, словно Нолин только что выразил сомнение в существовании солнца.

Нолин вздохнул.

– Меня собираются убить, а вам не посчастливилось оказаться в моей компании, поскольку все должно выглядеть так, словно я был убит в боевом столкновении. – Он нахмурился, чувствуя необходимость добавить что-нибудь еще. – Мне жаль. Вы заслуживаете лучшей доли.

Паники не наблюдалось. Нолина это удивило. Легионы держались благодаря дисциплине и вере в непогрешимость командиров, даже тех, кто еще не успел себя проявить. Признав поражение, он обрубил невидимые узы, давая солдатам право бежать, поддаться панике или хотя бы пожаловаться на свой несчастливый жребий. Однако все молчали. Только опустили головы.

– Что-то я не пойму, – сказал первый копейник. – Если это правда, почему вы не взяли лошадь? Зачем отправили на ней разведчика? Подмога подоспеет в лучшем случае через несколько дней, а у нас в запасе – несколько часов. Вы упустили свой единственный шанс на спасение.

– Правда? Как глупо с моей стороны... – Нолин подошел к упавшему дереву и принялся обламывать сухие ветви. – Как тебя зовут, первый копейник?

– Амикус, сэр.

– Что ж, Амикус, ты смышленый малый. – Нолин с хрустом отломил очередной сук. – Посему передаю командование эскадроном тебе.

– Мне? Но старший здесь вы, сэр!

– Я больше вам не командир. Ты сделаешь все возможное, чтобы увести этих людей в безопасное место. Я же останусь здесь и разведу хороший костер.

– О нет, сэр! – воскликнул другой солдат. Его имени Нолин тоже не знал, но шип на шлеме выдавал в нем второго копейника эскадрона. – Нельзя этого делать, сэр. Огонь привлечет гхазлов. Развести костер – все равно что повесить фонарь на болоте. Привлечете тучу всяких гадов, но у наших-то гадов клыки и когти длиной в четыре дюйма.

– Так он этого и добивается, – с полным убеждением сказал Джарел. – Хочет отвлечь гхазлов, чтобы мы могли сбежать.

Нолин подобрал очередную ветку, переломил пополам и бросил на землю. Джарел ДеМардефельд достал боевой топор и начал рубить дрова.

– Тебе необязательно это делать, – сказал Нолин.

Джарел ответил улыбкой, а затем улыбнулся и Амикусу.

В ответ Амикус нахмурился, опустил на землю щит и почесал заросший щетиной подбородок.

– Вы и вправду сын императора? – обратился он к Нолину. – А то... – Он бросил взгляд на узкую тропу, по которой ускакал разведчик. – Такие, как вы, обычно не приносят себя в жертву ради людей вроде нас. Обычно наоборот.

– Да, так не бывает, – вторил ему Джарел, разрубая надвое толстую ветку.

– Да ну? – воскликнул Нолин. – Тоже мне, знатоки нашлись. А с кем вы меня можете сравнить, если я – единственный сын Нифрона?

– Просто я имел в виду... – Видимо, Амикус и сам не знал, что именно он имел в виду, и, замолчав, скрестил руки на груди.

– Вам следует поспешить, – поторопил солдат Нолин. – Солнце уже садится.

Это была всего лишь догадка. Нолин точно не знал, сколько сейчас времени. В джунглях Калинии трудно оценить время. Небо сплошь закрывала густая листва, сквозь которую с трудом пробивался одинокий слабый луч бледнеющего солнца.

– Неужели вы и впрямь хотите, чтобы мы, – Амикус указал на своих товарищей, – бросили вас здесь одного, а сами спаслись?

Нолин пожал плечами.

– Послушай, я и сам не в восторге от этой идеи, но для вас это единственный шанс. Поэтому да, хочу. Я разожгу большой костер и подниму шум, чтобы сбежалось как можно больше незваных гостей. Глядишь, это как-то поможет вам. И уж точно не повредит.

– Постойте-ка... – Амикус вновь присмотрелся к тропе и резко развернулся к Нолину. – Эверетт из нас самый молодой. Вы поэтому отдали ему лошадь?

«Эверетт – вот как зовут того парня, – подумал Нолин. – Милостивый Мар, у меня ужасная память на имена. Я отлично запоминаю лица, с цифрами вроде тоже неплохо, а вот с именами...»

– Так я и думал, – изрек Джарел. Его улыбка стала шире. Он по-прежнему не сводил взгляда с Амикуса.

В ответ первый копейник сурово уставился на него.

– Ой, заткнись! Речь-то не о тебе и не о твоих думах.

Пожав плечами, Джарел вновь принялся рубить дрова.

Амикус медленно покачал головой.

– Ну уж нет, дудки! Я на это не куплюсь! – В голосе его послышались нотки гнева. – Вы нас даже не знаете. Кроме того, вы принц, офицер и... – Он резко замолчал на полуслове.

Нолин отвлекся от кучи хвороста и посмотрел на первого копейника.

– Слушаю тебя. Продолжай.

Солдат молчал. Лицо его превратилось в угрюмую маску, которой он закрылся, как щитом.

– Ну же, первый копейник, говори. Кто я?

Амикус отказывался отвечать.

– Всем нам грозит смерть, – проговорил Нолин. – И хотя я не так давно в Калинии, мне довелось сражаться с гхазлами куда больше, чем ты можешь себе представить. Мы оба знаем, как они поступают с врагами. Наказать тебя страшнее, чем они, я не смогу. Так что говори, не робей. Кто я?

– Один из них, – выдавил Амикус. – Инстарья.

– Ах! – Нолин бесстрастно улыбнулся. – Признаться, я не был уверен, что именно ты выберешь. Мог назвать меня эльфом, фрэем или привилегированным – между прочим, все это неправда, в том числе инстарья.

– Ваш отец – император Нифрон, глава фрэйского клана воинов. Значит, вы тоже из них.

– Ты забываешь о моей матери, Персефоне. – Он помолчал, все еще держа в руках две предназначенные для костра хворостины. – Со дня ее смерти прошло более восьмисот лет, так что твое неведение вполне объяснимо. Печально, но этого следовало ожидать. Многие о ней забыли. – Он бросил хворостину в общую кучу. – Это она дала мне имя. Знаешь, что означает Нолин?

– Знаю, что это по-фрэйски.

– Это значит «безземельный». Значит, что мне нигде нет места. Мой отец – фрэй, но мать была человеком, стало быть, я... кто? То и другое? Ни то и ни другое? Что-то совершенно иное? – Он повысил голос: – Ты показываешь на меня пальцем. Скажи мне, первый копейник, кто я? Я и в самом деле хотел бы знать.

Амикус молчал. Бросив еще один взгляд на Джарела, он со вздохом снял шлем.

На его лице Нолин увидел печать сомнения, однако...

«Почему его лицо мне знакомо? Я впервые вижу его без шлема?..»

Вглядевшись в лицо солдата, Нолин убедился, что когда-то уже встречал первого копейника Седьмого вспомогательного эскадрона Сикария. Но где, Нолин никак не мог вспомнить. Воспоминание ускользало от него так же, как имена солдат.

– Амикус! Мы идем? – спросил второй копейник.

Первый ответил не сразу. Его взгляд, полный раздражения, едва ли не ненависти, все время возвращался к Нолину.

– Нет. Остаемся.

Нолин покачал головой, не веря своим ушам.

– Да что за глупость! Вы же все погибнете – ради чего? Чести? Доблести? Долга?

– Вы первый подали пример.

Нолин вздохнул.

– Говорю же, глупость. – Он бросил взгляд на тропу. – Сомневаюсь, что даже Эверетту удастся бежать. Гхазлы знают, что другого пути назад у нас нет. Придут с верховьев реки и перекроют нам путь к отступлению.

Амикус кивнул.

– Они рассчитывают, что в темноте мы поодиночке разбежимся кто куда. Надеются на легкую добычу. – Он оглядел собранную Нолином кучку хвороста. – Но если разжечь большой костер, который поможет нам видеть...

Нолин задумался.

– Гхазлы из племени дурат рэн с севера не выносят яркого света. Они обитают в горных пещерах, привыкли к темноте, поэтому глаза их огромны и слишком чувствительны к свету. Что скажешь о здешних гхазлах?

Амикус указал на непроницаемый покров листвы.

– Гур ум рэн такие же. В джунглях тоже всегда темно.

Нолин кивнул.

– Думаю, если встанем спиной к утесу и лицом к реке...

– ...сузим для них доступ, – заключил Амикус. – От их численности будет меньше проку. Сведем на нет их преимущество.

Нолин осмотрелся.

– Как думаешь, сколько они сюда пошлют? Сотню даку?

– Здесь они зовутся иначе, – сказал второй копейник. – Гур ум рэн называют своих опытных бойцов заферами. Полагаю, их будет сотни две.

Нолин посмотрел на него.

– Честное слово, я ужасно запоминаю имена. Ты мне говорил, как тебя зовут?

– Да, сэр. Еще в Урлинее, сэр.

– Будь добр, повтори еще раз.

– Райли Глот, сэр.

– Благодарю, Райли. Говоришь, две сотни? Нас двадцать человек, стало быть, каждому нужно убить всего-то по десять гхазлов, – усмехнулся он и тут же пожалел об этом. Не время сейчас ослаблять боевой дух. – Ну... я хотел сказать, что это не так уж сложно, верно?

– О, разумеется, сэр, – ответил Райли куда более искренне, чем рассчитывал Нолин. – С нами Амикус, так что мы наверняка...

Первый копейник кашлянул.

– Что наверняка? – спросил Нолин.

Райли не стал продолжать.

– Я чего-то не знаю? – с нажимом спросил Нолин. – Я спрашиваю лишь потому, что... ну, раз вы меня не покидаете, я по-прежнему командир этого эскадрона. Шансы на выживание у нас колеблются от нулевых до маловероятных, так что, если ты знаешь что-то, что может помочь, почему бы не поделиться?

Райли вновь уставился на Амикуса. Как и все остальные.

– Похоже, отряд рассчитывает на тебя, первый, – сказал Нолин. – Что можешь предложить?

Амикус окинул собравшихся товарищей мрачным взглядом.

«Я когда-то видел его в толпе, – вспомнил Нолин, – в большой толпе. Где же это было?»

Нолин начал испытывать раздражение, оттого что никак не мог вспомнить, где его видел. Как и все остальные, первый копейник нес на себе почти шестьдесят фунтов снаряжения: доспехи, метательное копье, кинжал и оборудование для выживания. В знойных джунглях нелегко было тащить такой вес, поэтому Нолину показалось странным, что Амикус решил дополнительно нагрузить себя. У него было три меча: два висели по бокам, а еще один – огромный – был пристегнут к спине. Первые копейники отвечали за солдат эскадрона, поэтому часто несли на себе дополнительный перевязочный материал, провизию или выпивку, которые раздавали по мере необходимости. Захватить с собой два лишних меча – странное решение, не говоря уже о том, что от большого меча на спине в чащобе мало толку.

«Три меча! – Наконец он обратил на это внимание. – Конечно! Вот чем он знаменит».

– Как твое полное имя, Амикус?

Первый еще больше нахмурился и укоризненно посмотрел на товарищей.

– У тебя ведь есть фамилия? – При виде его сомнений Нолин усмехнулся. – Ну же, в нашу сторону мчится стрела смерти. Что и кому мы сможем рассказать?

Глубоко вздохнув, Амикус сказал:

– Киллиан.

Амикус – имя распространенное, а вот Киллиан – нет. Амикуса Киллиана знали все.

– Что ты здесь делаешь?

Первый вновь окинул товарищей недобрым взглядом.

– Вообще-то скрываюсь.

На протяжении нескольких столетий Нолин сражался с гхазлами племен фер рэн, фэн рэн и дурат рэн в лесах, болотах и горах Эврлина, но до сих пор не мог с уверенностью сказать, что они ведут строго ночной образ жизни. Обычно гхазлы нападали ночью, поскольку в темноте видели лучше большинства людей. Но даже при свете дня победы над ними давались с трудом. Жилища и лагеря гхазлов располагались в мрачных, тускло освещенных местах, обеспечивавших им преимущество. Свет был главным союзником легионеров, но сегодня Седьмому вспомогательному эскадрону Сикария пришлось бороться за возможность развести костер в сгущавшихся сумерках.

Мокрая древесина упорствовала. Радуясь возможности уйти в землю, она не желала обращаться в пепел.

Три команды орудовали луком, стержнем и колодкой. Еще две группы скребли ножами по огниву. Остальные рубили дрова и таскали поленья к основанию треугольной трещины в утесе. Разлом служил стенами их самодельной крепости, рвом вокруг которой, если повезет, станет огонь.

Стемнело, и солдаты работали на ощупь. Даже Нолин с трудом мог разглядеть собственные руки. Чистокровные фрэи видели в темноте почти так же хорошо, как гхазлы. Острое зрение было одним из немногих даров, которые Нолин унаследовал от отца. Но трехслойный покров листвы ослаблял даже его зрение, а уж остальные вообще ослепли. Вокруг царило тягостное молчание, и лишь скрежет и стук выдавали борьбу с древесиной. Все дружно вздохнули, когда дрожащее юное пламя наконец разогнало тьму. Команда с лучковой дрелью обогнала команды с огнивом.

«Иногда лучше действовать по старинке».

Пока добровольцы вскармливали и воспитывали новорожденное пламя, Нолин решил поближе познакомиться с бойцами. Каждому он пожал руку и спросил, чем тот занимался раньше. Имена упорно ускользали от него, подобно вертким рыбинам. Он решил сосредоточиться на том, кто эти люди: беглый раб, убийца, скрывающийся от виселицы, солдат в четвертом поколении, игрок и временами вор, романтик, фермер, пострадавший от засухи, и молодой сын бедной калинианки, которая с трудом могла прокормить семью.

Для многих домом были близлежащие провинции, но иные прибыли издалека, например из Западного Уорика. Многие оказались здесь потому, что армия давала шанс заработать денег и прославиться. Единственным, кто ни в чем не нуждался, был блистательный Джарел ДеМардефельд, и Нолин подозревал, что тот вступил в легион просто от скуки. Второй копейник, Райли Глот (чье имя рифмуется с «ранний плод»), как-то упомянул, что Джарел не такой, как другие, но объяснять ничего не стал. Помимо Амикуса Киллиана, Джарела ДеМардефельда и Райли Глота (хорошая ассоциация – «райский глоток»), Нолину удалось заучить имена Паладея и Грейга – двух исполинского роста мужчин, которых Амикус предложил поставить на правый и левый фланги. Сам Амикус, Райли и смуглый, похожий на медведя Азурия Миф займут центральную позицию. Имя Мифа Нолин запомнил сразу, потому что оно было смешным и казалось попросту выдуманным.

– Я никогда не был в Персепликвисе, – пожаловался юный калинианин, бедняк, все свое жалованье отправлявший матери, жившей в лачуге где-то на окраине Дагастана. Хотя Нолин сам никогда не бывал в прибрежном восточном городе, он знал о нем достаточно. Назвать его городом можно было лишь с большой натяжкой. Ну а лачуга в этих местах, вероятно, совсем убогое жилище. По словам солдата, ему было девятнадцать, хотя выглядел он на все тридцать. Черные курчавые волосы и борода скрывали его юность, но глаза смотрели настороженно: за столь короткую жизнь он повидал слишком много. Как у большинства жителей этого края, у него было сложное и труднопроизносимое имя. Нолин не стал даже пытаться запоминать его: это было нереальной задачей. Про себя он называл его просто бедняком из Калинии.

– Город и правда так удивителен, как рассказывают? – продолжал паренек. – Я слышал, дороги там ровные-ровные и не тонут в грязи, а вода чистая и прозрачная и течет прямо в дома, когда захочешь. Наверное, замечательно...

– Да, – ответил Нолин, зная, что в глазах бедного калинианина именно так это все и выглядит.

У самого же Нолина были несколько иные представления об имперской столице.

– Я думал, однажды там побываю. Скажем, на параде в честь победы. Но эта война...

– Все продолжается? – закончил за него Нолин и кивнул: – Мы воюем уже четыреста лет.

– Так долго? – Солдат почесал бороду. – Стало быть, я никогда не увижу Персепликвис.

Первый поток стрел, со стуком отскакивая от окружающих скал, обрушился внезапно. На расстоянии вытянутой руки от Нолина пал солдат: стрела, угодившая прямо в глаз, пробила череп насквозь и торчала из затылка. Рядом хрипло застонал верзила Паладей: стрела вонзилась ему в бедро. Устояв на ногах и разъяренно рыча, он отломил кончик, украшенный черными перьями.

– Щиты! – закричал Амикус.

Солдаты выполнили команду, и следующий залп с грохотом угодил в деревянную стену щитов.

Только теперь Нолин заметил на земле бедняка из Калинии. Юношу ранило во время первого обстрела. Пока он чесал бороду, стрела угодила ему в лицо. Пронзив руку, она прошла сквозь обе щеки и осталась у него во рту, словно конские удила, а рука оказалась пришпиленной к щеке. Стоя на коленях, солдат покачивался из стороны в сторону.

– Не двигайся, – приказал ему Нолин.

Вынув кинжал, он отрезал кончик с перьями, затем схватил юношу за голову и выдернул стрелу. Лицо и рот солдата обагрились кровью, но ее было меньше, чем ожидал Нолин. Поразительно, но стрела не задела ни языка, ни челюсти, ни зубов юноши. Чудесная рана – как говорится, царапина. Не растерявшись, калинианин быстро обернул тряпку вокруг лица.

«Эти люди хорошо обучены. – Нолин бросил взгляд на стоявшего прямо перед ним Амикуса Киллиана. – Ясно... ведь это он их натаскивал».

Далее послышались вопли противника – череда высоких отрывистых возгласов. Звук был более чем знакомым, и от него, будто от скрежета металла, Нолину сделалось не по себе. Из темноты, подобно осиному рою, хлынули мерзкие твари. Стуча когтями, они легко и быстро выскакивали из плотной пасти джунглей. Глаза с овальными зрачками горели болезненно-желтым светом. Каждый легионер в ночных кошмарах видел их горбатые спины, мощные руки и пасти с острыми, как иглы, зубами. Выжившие несли домой эти жуткие воспоминания.

Стандартный боевой маневр легиона назывался тройным построением. Эта система ведения боя разворачивалась буквально на глазах у Нолина. Древняя фаланга с ее неизменными прямыми шеренгами и длинными копьями уступила место более гибкой атаке метательными копьями, за которой следовала плотная стена щитов, защищавших короткие мечи. У каждой шеренги был свой командир. Передовую позицию занимали неопытные и неподготовленные. За ними, как правило, располагались сильные молодые бойцы, а третья шеренга состояла из наиболее опытных. Старшина должен был оставаться в тылу и с высоты своего коня беспрепятственно обозревать битву, но, поскольку людей хватило только на две шеренги, первой командовал Амикус, а второй – Нолин.

Первый копейник расположился в центре, напоминая своим видом нос маленького суденышка, боровшегося с гневной стихией морей. Командиру не следовало принимать на себя основной удар; подобный шаг был смелым, но необдуманным. Нолин хотел было вмешаться, но опыт подсказал довериться инстинкту первого копейника, тем более что сам-то он в этой местности новичок.

Нолин отдал приказ выпустить метательные копья. В темноте трудно было оценить действенность этого хода. Затем ряды солдат сомкнулись. Теперь, когда они оказались в ловушке, незавидная участь первой шеренги сводилась к тому, чтобы стать непреодолимым барьером и не дать врагу пройти. Гоблины перешли в наступление, и вдруг Амикус зачем-то бросил щит и выступил вперед, обнажив два меча. Будь на его месте кто-то другой, Нолин приказал бы ему вернуться, сочтя, что солдат поддался панике. Но старшина не впервые видел Амикуса Киллиана в бою.

Много лет назад жители Персепликвиса собрались на Имперской арене, чтобы увидеть битву столетия, как называли ее по всему городу. В тот памятный день обычный человек сражался с инстарья, одним из лучших бойцов племени непобедимых воинов-фрэев. Нолин пришел на это зрелище вместе с Сефрин. Будучи принцем, он мог бы занять высокую ложу, но оба решили остаться среди простолюдинов. Вид отсюда был хуже, зато ощущения – невероятными. Во время состязания, которое было не только увеселением, но и своеобразным бунтом, все видели, где стоят наследник престола и председатель Имперского совета – плечом к плечу с людьми.

Этот бой вошел в историю.

Амикус Киллиан сражался с Эбриллом Орфом, сыном Плимерата, легендарного героя Великой войны. Эбрилл, облаченный в бронзовые доспехи, порхал по арене. Его синий плащ и длинные светлые волосы развевались на ветру. Амикус не двигался. На нем были лишь кожаная юбка, наручи и простые сандалии. Он ждал. В каждой руке у него был меч, за спиной висел еще один огромный клинок. Он всегда выступал с этим снаряжением и за три года стал самым прославленным воином в мире. В тот день, держа Сефрин за руку, Нолин понял почему.

Теперь, очутившись лицом к лицу с ордой гхазлов в каньоне, из которого не было выхода, при свете разгоревшегося костра он вновь стал свидетелем невероятного зрелища.

Противник заметил Амикуса и брешь, открытую им в шеренге. Гхазлы бросились на него по двое. Большему числу было бы негде развернуться в узкой расщелине, да и костер перекрывал путь. Амикус не совершал ни одного лишнего взмаха, не разменивался даже на лишний взгляд или вздох. Каждое движение было отточенным, словно он исполнял многократно отрепетированный, доведенный до совершенства танец. Наблюдая, как боец на два шага опережает любого противника, Нолин вспомнил его знаменитое прозвище, которое выкрикивала толпа на арене: «ПРО-РОК! ПРО-РОК! ПРО-РОК!»

«Он видит будущее, – подумал Нолин. – Иначе это никак не объяснишь».

Ни разу не оступившись, не поддавшись сомнению, боец двигался легко и грациозно: выпад, режущее движение, блокировка, укол. Все это выглядело так легко, словно гхазлы представляли собой не бóльшую угрозу, нежели дети с палками. Однако Нолин сражался с ними в бессчетных битвах на другой войне и прекрасно знал, насколько они сильны, ловки и хитры. И тем не менее они падали попарно, сраженные мечами-близнецами Амикуса. Двое, четверо, шестеро... Трупов становилось все больше.

– Десять есть, – крикнул Райли. – Он уже разделался со своей частью.

Нолин не мог понять, почему гоблины продолжают атаковать. Может, думают, что Амикус устанет? Или же что убийство того, кто одолел стольких из них, принесет победителю славу и почет? Скорее всего, отсутствие у бойца щита и его уязвимая позиция впереди шеренги были соблазном, перед которым гоблины не могли устоять. Так или иначе, они продолжали рваться в бой – по двое, справа и слева. Так и погибали. Их массовая гибель заняла на удивление много времени. Куча мертвых тел мешала им наступать. Наконец гхазлы решили поменять тактику, и мимо костра просвистел очередной град стрел.

Здесь удача должна была бы отвернуться от Амикуса. Он оставался беззащитным – по крайней мере, так казалось Нолину, так как его щит остался погребенным под трупами. Когда солдат укрылся за грудой тел, Нолин осознал всю глубину непостижимого боевого гения Амикуса Киллиана. Он не только защищался от нападения сильного врага, но еще и предусмотрел, где должен упасть каждый труп. Каждого из гоблинов он убил именно там, где можно было создать защиту от стрел, которые неизбежно последовали. Этот человек опережал врага не на два шага, а на много миль.

«ПРО-РОК! ПРО-РОК! ПРО-РОК!»

После двух бесплодных залпов сражение остановилось. Пылал костер, а из темноты за ним доносился зловещий, раздраженный гул, сопровождавшийся щелчками.

«Тупик. Хотя это ненадолго».

Люди оказались в ловушке, не имея возможности поддерживать огонь. Скоро их единственный источник света погаснет у них на глазах. Но пока что большой костер горел ярко благодаря поленьям, которые подбрасывали Паладей и Грейг. Возможно, он продержится до рассвета, однако дневной свет их не спасет. Несмотря на подвиг Амикуса, противник по-прежнему значительно превосходил их числом.

Все молчали, вглядываясь в танцующее пламя, силясь понять, чем занимаются движущиеся тени.

Амикус оставался в выстроенной им жуткой крепости из трупов, не выпуская из рук мечей.

«У него даже дыхание не сбилось».

Нолин проверил, как дела у бедняка из Калинии. Повязка, придававшая юноше сходство с пленником, которому заткнули рот кляпом, пропиталась кровью, но с нее не капало. Нолин вынул из мешка, прикрепленного к поясу, кусок ткани и забинтовал раненую руку солдата.

– Па'ибо, – пробормотал тот забинтованным ртом. – П'идется с'ажаться 'евой 'укой.

– Сможешь?

Паренек пожал плечами.

– Ско'о узнаем, 'а?

Нолин надеялся, что не узнают. Если Амикус продолжит в том же духе, у них будет шанс по крайней мере еще один раз увидеть рассвет и как следует рассмотреть врага. Конечно, было бы приятно думать, что гхазлы – безмозглые твари, которых можно остановить с помощью нехитрых трюков. Но Нолин знал, что гхазлы отличались не меньшей хитростью, чем люди, а то и большей, и они вновь это доказали. По ту сторону костра раздались узнаваемые песнопения. Услышав их, бойцы Седьмого вспомогательного эскадрона Сикария выругались. Все знали, что это значит: к делу подключился обердаза.

Гоблины привели с собой колдуна, одного из этих жутких безумцев в перьях и бусах, которые призывали темные силы. Их присутствие всегда было дурным знаком. Никто точно не знал, чего ожидать, и это внушало ужас. Возможно, под бойцами эскадрона разверзнется земля. Или же их поразит удар молнии. Чтобы узнать, какая судьба им уготована, оставалось лишь дожидаться конца песнопений.

Ответом стал рокот, низкое рычание, словно джунгли охватила ярость. Этот мощный громкий звук сотряс землю.

«Нет, это земля дрожит и издает такой звук».

Нолин почувствовал удары осколков камней и повернулся. У него за спиной содрогался утес. Стена треснула и раскололась на тысячи булыжников. И тут огонь неожиданно погас, словно свеча, которую задул великан.

Остался самый простой выбор.

– Легионеры! – подняв меч, закричал Нолин. – В атаку!

Он понятия не имел, слушает ли его кто-нибудь, слышат ли они хоть что-то в этом грохоте падающих камней и стуке когтей. Он видел лишь тени и размытые силуэты, бросившиеся вперед. Нолин помчался по горячим углям, надеясь избежать смерти под лавиной. От грохота тряслась земля. Потом обрушился раскрошенный в пыль утес, а за ним – град обломков.

Впереди во тьме горели желтые глаза, метавшиеся, будто светлячки. Пара глаз сверкнула прямо перед Нолином. Он инстинктивно нагнулся и ударил мечом. Лезвие погрузилось в плоть, над головой просвистели когти. Высвободив меч, Нолин бросился бежать. Сквозь кроны пробивался тусклый свет, освещая очертания листьев и сгорбленных плеч. Сотни лет сражений наделили Нолина шестым чувством, и он вслепую, инстинктивно уклонялся от ударов, замахивался и разил, наступая. Внезапно мощный удар по шлему повалил Нолина на землю. Замереть и не двигаться было равносильно самоубийству, и он, не понимая, где верх, где низ, откатился к дереву. Укрывшись за стволом, он услышал, как в дерево что-то врезалось. Шансы на успех были равные; Нолин сделал выпад влево, и в награду ему раздался крик.

Придя в себя, он помчался в темноту, не представляя, куда бежит. Возможно, назад, к расщелине, а может, и вглубь каньона. Неважно, главное – двигаться. Он прислушивался к голосам и характерным звукам, которые могли бы помочь ему сориентироваться, но крики неслись со всех сторон. Его солдаты разбежались, сражение было проиграно.

Ударившись коленом о невидимое бревно, Нолин снова упал и стиснул зубы, сдерживая крик. Затаившись под упавшим деревом, он ждал, пока утихнет боль. Крики прорезали тишину ночи и становились все отдаленнее и глуше, пока наконец...

Ничего.

Вокруг воцарилась полная тишина.

«Я остался один».

Нолин забрался глубже под массивный ствол, наполовину зарылся в землю, будто в могилу, и принялся ждать. В нос ему ударил чудовищный запах грязи.

Глава вторая

Монах

На рынке толпились вечерние покупатели, в большинстве своем женщины, вышедшие купить что-нибудь на ужин. Среди них была и Сефрин. Ей уже удалось добыть орехов со скидкой, и теперь она ждала, когда разойдется толпа, намереваясь купить яйца в лавке Хелены. Яйца стоили относительно дешево, но приближаться к торговцу, когда к нему выстроилась очередь нетерпеливых покупателей, было по меньшей мере неразумно. По мере того как солнце на западе клонилось к закату, падали и цены. Сефрин не стала тратиться на мясо или рыбу для себя, но яйца – это то, что она...

– Сефрин!

По маленькой площади бежала Арвис Дайер. В ее пышных спутанных волосах застряли пучки соломы; ее легко было узнать по старой солдатской рубахе. Она немного прихрамывала, поскольку одна ее нога была обута в сандалию с завязками до колена, а вторая была босой.

Возбужденная Арвис резко остановилась.

– Скорее! – Она махнула рукой, призывая Сефрин следовать за ней.

– Что на сей раз, Арвис? – спросила Сефрин, разглядывая очередь к Хелене.

Арвис завела привычку по любому поводу обращаться к Сефрин. Как-то осенью она обвинила кучку детей в попытке вызвать демона на Имперской площади. Придя на место, Сефрин обнаружила, что четверо детишек вырезали на тыкве страшную рожицу и поставили внутрь свечку. Арвис также утверждала, что в канализации водятся акулы, что стук колес телеги по мощенным булыжником дорогам – это тайный язык, а дух поветрия принимает облик человека по имени Мэнни и гуляет по улицам во время проливного дождя. И все же она была другом Сефрин. Несмотря на свои безумные рассуждения, она служила глазами и ушами Сефрин в тех местах, куда многие опасались заглядывать.

– В чем дело?

– Он умирает!

– Кто? – спросила Сефрин.

Но женщина уже бежала назад, в ту сторону, откуда появилась, и кричала людям, чтобы те расступились. Они повиновались: люди всегда пасуют перед лицом безумия.

Зажав в руке узелок с только что купленными орехами, Сефрин вздохнула и устремилась вслед за ней. Скорее всего, заявление Арвис в который раз окажется игрой воображения, но Сефрин не могла рисковать. Прохожие бросали на них сердитые взгляды. Над Арвис часто насмехались. Носить мужскую одежду само по себе странно, но одеваться в солдатские обноски и вовсе неприлично. Однако смелости Арвис было не занимать. И она не обращала внимания на то, что Сефрин, как и большинство горожан, считала ее сумасшедшей.

Они спустились с холма, пробежав мимо терм, и добрались до перекрестка в конце Цирюльного ряда. На улице собралась небольшая толпа.

– Что случилось? – спросила Сефрин.

Заметив ее – или, скорее, бегущую к ним Арвис, – некоторые поторопились отойти в сторону. На земле в луже крови лежал молодой человек с отрубленной левой рукой. Из раны на животе хлестала багровая кровь. Увидев, что раненый не из числа ее близких друзей, Сефрин с облегчением выдохнула, но тут же, устыдившись, ощутила укол вины. Мужчина выглядел на двадцать с небольшим и был одет в простую тунику из некрашеного льна, подпоясанную веревкой. На ногах его были сандалии. Не богач, но и не оборванец.

Опустившись на колени, Сефрин коснулась все еще теплой шеи. Не будучи лекарем, она тем не менее знала, что пульс следует проверить в первую очередь. Человек был мертв. Оглядев толпу, Сефрин встретилась взглядом с несколькими мужчинами и женщинами. Чуть поодаль стояли двое фрэев-инстарья. Белоснежные паллии^[1] с пурпурной каймой, украшенные золотыми булавками, свидетельствовали об их молодости – по крайней мере, по фрэйским стандартам. Старшие инстарья ни за что не надели бы длинные мантии, напоминавшие фрэйскую ассику, тогда как молодое поколение увлекалось культурой фрэев Старого Света.

– Он мертв, – объявила Сефрин. – Кто его убил? – обратилась она к толпе.

Ответа не последовало – только несколько пар глаз посмотрели в сторону молодых фрэев. Сефрин узнала этих двоих: известные забияки. Но кто мог предположить, что они зайдут так далеко?

– Я, – заявил тот, что стоял слева. Его звали Фрилн. Голос звучал высокомерно, под стать улыбке.

Сефрин всегда старалась рассуждать по справедливости и беспристрастно, хотя при общении с инстарья ей это удавалось с трудом. Все фрэи империи отличались раздражающей надменностью, но хуже всех были воины. Сам император происходил из инстарья, и на все высокие посты он посадил своих собратьев. Несмотря на то что большинство населения империи составляли люди, почти все высокие посты занимали инстарья и фрэи. И все они разговаривали на одном и том же наречии – языке высокомерия.

– Почему? – спросила она, уговаривая себя не делать поспешных выводов.

Это было непросто, ибо уже столько раз она видела подобные преступления! Совсем одинаковых среди них не было, но в деталях они совпадали, так что Сефрин уже примерно представляла, каким будет ответ.

– Он пытался меня ограбить, поэтому я отрубил ему руку. Так мы поступаем с ворами. Потом он напал на меня, и я выпустил ему кишки. Таков закон императора, разве не так?

– Врешь! – закричала Арвис. – Кендел просто столкнулся с ними. Он не смотрел, куда идет...

– Я почувствовал, как кто-то тянет мой кошель, – сказал Фрилн. – Повернулся и увидел, что эта тварь дотронулась до меня. Вот я и...

– Врешь! Врешь! Врешь! Врешь! – зашлась безумным криком Арвис. Эта привычка ей, как правило, только вредила.

Фрэй обнажил окровавленный кинжал. В толпе раздались возгласы, и зеваки попятились, словно стадо испуганных коров. Двое споткнулись, один упал. Арвис не двинулась с места, яростным взглядом бросая фрэю вызов и призывая его напасть.

– Убери это, Фрилн! – велела Сефрин.

Он повернулся к ней, все еще нахально улыбаясь.

«Он получает от этого удовольствие».

– А иначе что? – вызывающе спросил он, вскинув подбородок и глядя на нее сверху вниз.

Еще одна отличительная черта инстарья – привычка вести себя так, как это свойственно наделенному силой меньшинству. Сефрин могла бы написать на эту тему книгу, если бы писать дозволялось законом.

Она по-прежнему стояла на одном колене в луже крови Кендела.

«Не лучшее место для столкновения с парочкой бандитов, особенно когда один из них уже совершил убийство. Они как акулы: кровь и страх их возбуждают».

Сефрин поднялась.

– А иначе я велю арестовать тебя и судить за убийство.

Она говорила твердым, но спокойным тоном, не желая еще больше усугублять положение.

Фрэй расслабился, но кинжал не убрал.

– Говорю же: он пытался меня ограбить. Я защищался. Неужели ты веришь этой сумасшедшей? Да что ее слушать? Ну давай, арестуй меня, если хочешь, только через пару минут меня всего равно выпустят. К тому же это всего лишь рхун, – добавил он, указывая на убитого парня.

В толпе зашептались. Теперь редко можно было услышать это старое слово. Оно уходило корнями в те времена, когда фрэев считали богами, а людей воспринимали как животных.

Употребив это слово, убийца, по мнению Сефрин, перешел границы. Она старалась держаться вежливо, но темперамент, которым славилась ее семья, не позволил ей смолчать: несмотря на все усилия, она так и не научилась управлять своим гневом.

– А ты всего лишь эльф, – бросила она.

Улыбка исчезла с лица инстарья, и зрители вновь громко ахнули.

– Как ты его назвала? – спросил второй фрэй.

Сефрин не двигалась и не отводила взгляда от Фрилна с кинжалом в руках. Его паллий был не настолько белоснежным, как ей показалось сначала. По краю одежды тянулась цепочка кровавых пятнышек.

– Ты не расслышал? Как странно, – заметила она звенящим голосом. – Эльфы отличаются острым слухом. В чем дело? Застудил голову?

Фрилн сделал шаг вперед.

– И что ты сделаешь? Меня теперь тоже убьешь? – спросила Сефрин. – Думаешь исправить положение, зарезав председателя Имперского совета?

– Ты переоцениваешь себя, Сефрин. Имперский совет – пустышка, как и ты – его председатель. За сотни лет ты ничего не добилась. Даже аудиенцию у императора получить не можешь. Скажешь, не так?

– Может, и так, но мне кажется странным, что ты забыл одну вещь: бóльшая часть городской стражи – люди. И они не согласятся с твоим мнением о совете. – Она посмотрела на убитого. – И сомневаюсь, что они разделяют твое мнение о людях. Кендела многие любили. У него было много друзей и родных. Возможно, за решеткой ты проведешь всего пару минут, но что потом? Если я правильно помню, у него в солдатах брат или даже два. Вдруг один из них решит поквитаться с тобой, отрубит руку тебе и оставит истекать кровью в темном переулке?

– Если это случится, их казнят. – Опять этот надменный повелительный тон.

– Может быть, – ответила она. – Но твоих родителей это вряд ли утешит, когда им придется тебя хоронить, не думаешь? Какая потеря – несколько тысяч лет твоей возможной жизни в обмен на несколько десятков лет жизни Кендела. Но ничего, давай. Продолжай испытывать мое терпение.

Фрэй не двигался, крепко стиснув кинжал. Его глаза горели.

– Она того не стоит, – сказал его приятель. – Не забывай о Законе Феррола. Ты не можешь убить фрэя.

– Но она...

– Достаточно капли фрэйской крови. Не стоит ради этого жертвовать бессмертным духом. Тебе навсегда будет закрыт путь в загробный мир.

– Может, Ферролу нет дела до полукровок.

– Хочешь рискнуть? – спросил его приятель.

Фрилн направил кинжал на Сефрин.

– Ладно. Но будь осторожна, дворняжка. Это ненадежная защита. Может, убийство полуфрэя и помешает мне войти в Пайр, но про причинение боли в законе ничего не сказано.

– Дворняжка? – возмутилась Арвис. – Непременно повтори это, когда трон займет принц Нолин.

Оба фрэя расхохотались.

– Ну-ну, помечтай, – сказал Фрилн, убирая в ножны кинжал.

Оба фрэя пошли прочь, оставив позади толпу и убитого ими человека.

– Фрилн, Фрилн, Фрилн, Фрилн, – тихо бормотала Арвис, сосредоточенно прикрыв глаза.

– Арвис, что ты делаешь?

– Составляю список, чтобы сообщить Нолину. Хочу увидеть, как их накажут, когда он взойдет на трон. Жаль, не знаю, кто второй.

– Эрил Орф, а фамилия Фрилна – Ронелль. Но сомневаюсь, что тебе выпадет такая возможность. Императору Нифрону чуть больше тысячи семисот лет. Наверняка он проживет еще лет пятьсот.

Арвис задумалась. Ее губы дернулись.

– Но ты еще будешь жива. Может, вспомнишь меня, когда они получат по заслугам. Или, может, все же стоит привести братьев Кендела... Знаешь, где они живут?

– Нет, первая идея была лучше. Я все передам Нолину, и он ими займется. Идет?

Арвис нехотя кивнула.

«Катастрофа предотвращена».

По правде говоря, Сефрин не знала Кендела, но то, что она сказала Фрилну, не считала ложью, потому что у убитого наверняка были друзья и родные, а кто-то из них, возможно, действительно служил в городской страже. Положа руку на сердце Сефрин сомневалась, что фрэев арестуют. Орф и Ронелль – важные семейства, и Фрилн не так уж заблуждался насчет положения Сефрин.

Вот уже несколько веков подряд она возглавляла марши протеста и боролась против правительства, что наконец привело к созданию Имперского совета. Теперь у людей был свой голос во дворце, пусть и еле слышный.

Но Сефрин не могла согласиться с тем, что совет ничего не добился. Ему удалось улучшить жизнь тысяч человек, хотя по большей части не в столице, а в провинциях. Однако в значительной степени Фрилн был прав. За все эти годы Имперский совет так и не смог добиться присутствия императора на своих собраниях, а без его одобрения не принималось ни одно по-настоящему важное решение.

Толпа внезапно расступилась, и на перекрестке показалась пожилая женщина. Сефрин ее не знала, но по выражению отчаяния на ее лице сразу догадалась, кто она. Женщина рухнула на труп и зарыдала. Она кричала, но никто не мог понять о чем. Это были не обычные слова, а, скорее, звук первобытного страдания. Возможно, именно это старая мистик Сури называла языком творения. Такие звуки издавало всякое живое существо на лике Элан.

Прибыли и другие, судя по слезам и воплям, тоже родные.

– Почему ты не можешь это остановить? – всхлипывала мать. – Мы надеялись на тебя. Мы так в тебя верили. Что же ты?.. – Она вновь перешла на язык творения, слушать который Сефрин было слишком больно.

Арвис протянула руку, чтобы поддержать ее, но Сефрин отмахнулась. Она не хотела и не заслуживала никакого сочувствия. Ответов у нее не было – одни только оправдания, а этого было недостаточно.

Сефрин почувствовала, что вот-вот заплачет, и, не желая прилюдно лить слезы, присела на скромный порог возле какой-то двери в тускло освещенном переулке. Она не знала Кендела, но это очередная потерянная жизнь. Очередная бессмысленная жертва. Она сидела, закрыв лицо руками, между бочкой для сбора дождевой воды и почти пустой поленницей, но слезы так и не пролились.

«Неужели я стала настолько черствой?»

Это был один из ее страхов. Вторым было безумие.

«Только тот, кто действительно выжил из ума, будет продолжать бороться по прошествии стольких лет. Может, поэтому мы с Арвис подруги. Возможно, я, как и она, уже вконец спятила. Прошло уже... – она подсчитала, – семьсот девяносто шесть лет. Бóльшую часть своего первого тысячелетия я потратила на попытки сделать мир лучше».

Тогда, в пятьдесят втором году, жизнь казалась полной надежд и возможностей. Какой это был прекрасный год! Война с северными гоблинами еще не началась, поэтому Нолин был с ней. И Брэн тоже. Втроем они строили грандиозные планы на будущее. Самым бесстрашным и изобретательным из них всегда был Брэн. Он не мог не обращать внимания на жестокость фрэев, провоцировал инстарья, бросал им вызов.

«Нет, это умаляет его заслуги. Ему было очень страшно, но он сумел это преодолеть».

Родители им гордились.

«Хоть кому-то из нас это удалось».

Пятьдесят второй был лучшим годом ее жизни – золотое время, воспоминания о котором навсегда останутся в ее сердце. Она прожила в восемь раз дольше любого человека, но лишь один год был великолепным.

Сефрин покачала головой.

«Бессмысленно жалеть себя. У меня были и другие хорошие годы. Несколько сражений я выиграла. У меня есть сын – прекрасный, замечательный мальчик. И конечно, у меня было превосходное детство».

Задумавшись об этом, Сефрин поняла, что в этом и есть часть проблемы. Ее великолепная юность разрушила взрослые годы. Ничто в последующих веках не могло сравниться с чудом ее первых десятилетий. Разве это возможно? Тогда в мире была магия.

В конце переулка мелькнул мужчина в уродливой коричневой сутане с частично выбритой головой.

«Брэн?»

Эта мысль – совершенно иррациональная – просто пришла ей в голову. Брэн покинул Персепликвис много столетий назад. Больше она ничего о нем не слышала и предполагала, что его уже нет в живых. Человек не мог прожить больше ста лет, а значит, он никак не мог сейчас пройти мимо нее.

«Но так похож...»

Брэн всегда носил самую простую и незамысловатую одежду. Если бы не правила приличия и погода, он вообще ходил бы голым. Когда они виделись в последний раз, Брэн уже начал лысеть, но только на макушке: странное зрелище – розовая лысина в обрамлении буйных волос. За последующие восемьсот лет она ничего подобного ни разу не видела.

До сего дня.

«Неужели я действительно только что видела его?»

По человеческим меркам Брэн был уже стар, тогда как ни Сефрин, ни Нолин не изменились с юности. Волосы Брэна поседели, лицо обвисло и покрылось сетью морщин. Но глаза не изменились. Стоило ей посмотреть в них, как она узнавала друга детства. Он все еще был с ней, пусть его оболочка и разлагалась.

«Брэн был человеком. Это не может быть он», – подумала она, но, вопреки этим мыслям, подбежала к концу переулка и завернула за угол.

Персепликвис был не только столицей империи и центром мира, но и крупнейшим и самым густонаселенным городом. На улицах его встречалось великое множество людей, прибывавших из девяти провинций из существовавших одиннадцати. Не было лишь гостей из Эриании, родины фрэев, и Рьин Контита, хотя эти земли считались не столько провинциями, сколько перегородкой между людьми и фрэями, которых одолел Нифрон. Остальные съезжались в город; по крайней мере, так казалось Сефрин, отчаянно искавшей в толпе одно-единственное лицо – того, кто по законам природы никак не мог здесь оказаться.

«Но я раньше видела магию. Брэн и Сури были так близки. Возможно...»

Когда она заметила его снова, то поняла, что его не так уж сложно найти. Стройный мужчина с растрепанными волосами и явной лысиной на макушке, одетый в уродливую коричневую сутану, шел по многолюдной улице именно там, где и должен был. Он вливался в мощный поток вечерних рабочих, обходя приезжих, разглядывавших высокие постройки и этим вызывавших заторы.

Она бросилась за ним.

– Брэн! – крикнула она. – Брэн, подожди!

Он не слышал. Сефрин быстро догнала его. Надежда, первая за много лет, заставляла сердце бешено стучать.

– Брэн!

Человек наконец услышал ее и обернулся.

«Это не он».

Разочарование словно опустошило душу. Сефрин замерла, парализованная разбитой надеждой.

Мужчина озадаченно смотрел на нее.

– Вы ко мне обращались?

Сефрин ответила не сразу. Просто не могла вымолвить ни слова. Под взглядом его глаз, так не похожих на глаза Брэна, она наконец сказала:

– Прошу прощения, я обозналась.

Мужчина не отвернулся, даже не выказал раздражения по поводу того, что его напрасно потревожили. Напротив, он пристальнее вгляделся в Сефрин, будто она произнесла что-то совсем иное, будто задала ему чертовски хитрый вопрос, и он изо всех сил пытается подобрать ответ. Этой долгой минуты Сефрин хватило, чтобы окончательно убедиться в своей ошибке. Незнакомец совсем не был похож на Брэна. Приятное лицо, даже миловидное, будто мышонок с большим носом и пугающе внимательным взглядом.

– Прошу прощения за беспокойство. – Она смущенно отвернулась, рассердившись на себя.

«Ну я и дура! Как можно было решить, что это он? Видимо, я провожу слишком много времени с Арвис. Скоро тоже начну понимать язык колес».

Улица, на которой они стояли, называлась Эбонидэйл – в честь рынка, к которому вела. Сефрин подумала было вернуться за яйцами, раз уж...

– Проклятье! – Она вскинула пустые руки и грозно уставилась на них, словно они совершили предательство.

Орехи пропали.

«Наверное, положила на землю, когда осматривала тело Кендела. – Сефрин заметила на юбке пятна – напоминание о человеке, которого не смогла спасти. – Пора домой», – заключила она и отвернулась.

– Подождите! – окликнул ее человек в сутане. – Скажите, за кого вы меня приняли?

Она обернулась, но лишь махнула рукой.

– Неважно. Вы – не он, так что еще раз приношу свои извинения.

Ни яиц, ни орехов, значит, ужин будет очень скудным. Мика рассердится, но это дело обычное. Эта старуха такая...

– Вы назвали меня Брэн. – Человек в сутане последовал за ней, и в его тоне прорезались обвинительные нотки.

«Да что с ним такое? Я же извинилась».

– Да, так звали моего друга.

– И вы приняли меня за него... Почему?

– Послушайте, я обозналась, понятно? Мне жаль, что я вас побеспокоила. Приятного вечера. До свидания.

– Он одевался, как я? И носил такую прическу? – Он похлопал себя по лысой макушке. – Поэтому вы решили...

Сефрин остановилась и повернулась.

– Вы его знали?

Человек уставился на нее, открыв рот.

– Кто... кто вы?

– Меня зовут Сефрин. А вы кто?

Человек выглядел потрясенным до глубины души, но все же вымолвил:

– Я... э... Я – брат Сеймур.

Сефрин насмешливо улыбнулась.

– Неправда. У меня нет брата.

Он рассмеялся.

– О нет. Э... меня зовут Сеймур Дестоун. Я – монах из ордена Марибора. Мы называем друг друга... ну, то есть наши титулы...

– Откуда вы знаете Брэна?

– Я его не знаю... вернее, Брэн – основатель нашего ордена, он жил восемьсот лет назад. Я не мог его знать... никто не мог. Я только знаю о нем. Мы придерживаемся его учений и подражаем его внешнему виду, в том числе в одежде. – Он дернул себя за сутану. – Поэтому и выбриваем макушку.

– Брэн этого не делал.

– Я бы поспорил. На всех его портретах явственно видно...

– Он так выглядел, потому что начал лысеть.

Сеймур ошарашено отшатнулся и указал на нее пальцем.

– Откуда вам это известно? Вы бывали в Диббенском монастыре?

– Никогда о таком не слышала.

– Значит, нет. Тогда откуда вы знаете Брэна Возлюбленного?

– Возлюбленного?

Сеймур широко улыбнулся и закивал.

– Да. Он приходил к вам в видениях? Говорил с вами во сне? Откуда вы о нем знаете?

Сефрин пожала плечами.

– Мы вместе выросли. В детстве играли в салочки.

Теперь Сефрин не могла отделаться от человека, назвавшегося ее братом и объяснившим это в совершенно бессмысленной манере. Она сказала правду о том, что выросла вместе с Брэном, и было забавно видеть, как его серьезные глаза едва не вывалились из глазниц. Люди – из человеческого рода – обычно считали, что ей двадцать с небольшим, ну, может, слегка за тридцать. Правда всегда вызывала у них потрясение, но реакция монаха заставила ее задуматься, разумно ли так насмешливо отвечать. Он почему-то преклонялся перед Брэном. Если бы она как следует подумала, то ответила бы мягче. В конце концов, она понятия не имела, кто он такой. А если сумасшедший или какой-нибудь бандит... Впрочем, эта мысль не особо беспокоила ее. Невысоких мужчин в грязных сутанах она боялась меньше, чем инстарья в паллиях или солдат в доспехах.

Она пошла дальше, срезая дорогу на пути к дому, желая скорее оказаться в его безопасных стенах. Сеймур следовал за ней, как собака, которую она по глупости покормила.

– Что вы имеете в виду, когда говорите, что выросли вместе с Брэном Возлюбленным?

– Именно то, что сказала.

Она сосредоточила внимание на дороге, не глядя на него, и надеялась, что ее не слишком вежливое поведение и немногословные ответы положат всему этому конец.

– Вы не можете на этом остановиться. – Он не отставал.

«Почему с мужчинами это никогда не работает?»

– Конечно, могу, – огрызнулась она. – Послушайте, я вас не знаю. Может, вы преступник и пытаетесь меня куда-нибудь заманить, чтобы...

– Но это вы ко мне подошли! Если помните, вы за мной бежали. Похлопали меня по плечу и...

– Я к вам не прикасалась!

Он закатил глаза.

– Образно выражаясь. – Он вздохнул. – Как я могу вас куда-либо заманить, если я в прямом смысле иду за вами в... Честно говоря, не знаю куда. Даже не уверен, где мы сейчас. Я впервые в этом городе. Только сегодня прибыл. В Персепликвисе трудно ориентироваться. Даже не подозревал, что во всем мире наберется столько народу. Это как огромный крольчатник; одна улица переходит в другую, всюду мосты, бульвары, переулки. Грандиозно, конечно, но легко запутаться.

– Откуда вы?

– Из Роденсии, маленького городка на северо-западе. Настоящая дыра, грязная яма. Когда я был там в последний раз, все улицы перекопали из-за устройства ужасной канализационной системы, которая... Ох, да какая разница! В последнее время мой дом – Диббенский монастырь к востоку от реки Берн.

– Берн? Вы прошли мимо Леса Мистика?

Его мышиные глазки загорелись.

– Да. Вам знакома эта местность?

– Мама водила меня туда, когда я была ребенком. Она родилась неподалеку, на высоком холме, в деревне под названием Далль-Рэн, прилегавшей к лесу.

– Как звали вашу мать? – осторожно спросил он, будто сомневаясь, что хочет услышать ответ.

– Нет-нет-нет, речь не обо мне. Мы сейчас говорим о вас, не забыли? Я пытаюсь определить, не являетесь ли вы коварным убийцей женщин.

Чтобы сэкономить время, Сефрин прошла через маленькую лавку у мостика, где торговали корзинками, и они снова влились в толпу в переулке Ишим. На этой крошечной улочке находился ее кирпичный дом.

Когда-то она арендовала у одной старушки второй этаж, но через десять лет хозяйка скончалась и завещала дом внуку, а тот умер еще через сорок лет. У его дочери не было денег, чтобы платить налог на собственность, поэтому Сефрин помогла девушке, выкупив свою квартиру. По прошествии еще двух поколений неудачливых владельцев Сефрин приобрела все здание целиком. Сама она переехала на первый этаж, обставленный лучше, а свою первую квартирку сдала Мике.

– Вы упомянули монахов ордена Марибора. Что это значит?

– Это, ну... мы представляем собой сообщество, члены которого пытаются следовать учениям Брэна и почитать Марибора, бога людей.

– Нет никакого Марибора.

– Вы так говорите только потому, что верить в любого из богов, кроме Феррола, запрещено законом.

– До этого мне нет дела. Но вы ошибаетесь. Богиню людей зовут Мари.

– С чего вы взяли?

– Потому что так и есть, – ответила Сефрин, удивленная его невежеством.

– И откуда вы это знаете?

– От родителей, а они, уж поверьте, знали.

– Кто они?

– Речь не обо мне, помните? – Они обогнули большой фонтан в форме вазы на площади, откуда Сефрин и Мика брали воду. Она узнала нескольких женщин, наполнявших кувшины, и поспешила пройти мимо, чтобы они не начали расспрашивать о крови у нее на одежде. Сеймур то ли не заметил крови, то ли не придал этому значения. Из-за этого – как и из-за умилительного сходства с мышонком – на него было трудно сердиться. – Можете рассказать, что произошло с Брэном? Он ушел отсюда много веков назад, и с тех пор я ничего о нем не слышала.

– Согласно нашему учению, он отправился в деревушку на юге под названием Далгат. Там он основал первый монастырь.

– А что это такое? Я слышала это слово, но не знаю его значения.

– Удивлен, что вы вообще его слышали. Во всем мире существует лишь семь монастырей, и бóльшая их часть находится далеко отсюда. Монастырь – это место, где мы ведем аскетичный образ жизни. Иными словами, отгородившись от мирских искушений, мы можем полностью сосредоточиться на почитании бога. Мы желаем лучше понять мудрость господа нашего Марибора.

– Ага, ладно, неважно. А потом что?

– Потом?

– Что произошло с Брэном?

– Ах, да. Ну, он ушел далеко на восток.

– Его преследовали?

– Преследовали? Нет. Почему вы об этом спросили?

– Зачем иначе он сбежал в дикие земли?

– Он не сбежал. Брэн искал «Книгу Брин».

Сефрин рассмеялась. Ну вот опять он за свое. Сначала соврал, что он ее брат, а теперь утверждает, что...

– Что тут смешного?

– Это не имеет смысла. «Книга Брин» и так была у Брэна. Мать подарила ее ему на тринадцатый день рождения. По ней она учила его читать и писать... Мы все по ней учились.

– Не ту «Книгу Брин». Тот том я хорошо знаю. Члены моего ордена посвящают жизнь изучению каждого ее слова. Я говорю о второй «Книге Брин».

– Ее не существует.

Они подошли к каменной лестнице, ведущей ко входу в дом Сефрин – древнему узкому и конусообразному строению из испещренного сколами и покрытого мхом светлого кирпича. Сейчас она вспомнила, что жилье ей нашел именно Брэн. Сефрин тогда только вернулась в Персепликвис из Мередида после смерти матери. Он встретил ее, и они провели день в поисках недорогого жилья. Средств у нее тогда было мало, а гордость не позволяла просить помощи у отца.

С тех пор мало что изменилось. Будучи председателем Имперского совета, она неплохо зарабатывала, но бóльшую часть денег раздавала, поскольку не считала возможным жить в довольстве, когда ее подопечные боролись с нищетой. В этом месяце она уже почти все истратила на пожертвования, так что ей нечего было предложить странному деревенскому монаху, кроме...

«Нет. Не могу. Мика меня прибьет».

Старуха была на редкость религиозна; даже странно, поскольку фрэйского бога, Феррола, почитало так мало людей. То ли по религиозным причинам, то ли потому, что ей нравилось придираться, Мика часто осуждала решения Сефрин. Больше всего она жаловалась на то, что Сефрин живет одна, допоздна задерживается на собраниях совета, мало времени уделяет ребенку, а отец Нургьи не поддерживает их материально.

Сефрин положила руку на щеколду и задумалась.

«Не делай этого, – убеждала она себя. – Не приводи в дом очередного отщепенца».

Сефрин открывала двери своего дома сотням людей, и все они были нищими и не могли платить. Большинство из них потом нашли свое место в жизни и ушли, но Мика осталась.

– Вам есть где остановиться? – спросила Сефрин монаха, который замер на лестнице, поставив одну ногу на ступеньку, а другой стоя на улице.

– Э... нет. Негде. Вы, кажется, хорошо знаете город. Можете что-нибудь предложить?

– Сколько у вас денег? – Это прозвучало несколько бестактно, поэтому она перефразировала вопрос: – Сколько вы можете потратить на комнату?

Сефрин ждала ответа, закусив губу, зная, каков он будет.

Сеймур с растерянным видом покачал головой.

– В Диббене нам деньги не особенно нужны.

– У вас вообще нет денег? А вы и правда учились у Брэна. – Она заметила, что при нем лишь небольшая сумка – скорее всего, для еды. – Что вы собирались делать?

– Ну, я прибыл сюда, чтобы основать церковь. Братия решила, что пора открыть большому миру врата истины, а где лучше начать, если не в столице? В конце концов, именно в этом городе Брэн начал проповедовать.

– Я имела в виду, как вы собирались жить здесь без денег?

Опять этот жалкий вид, словно она его ударила.

– А... я думал... У нас в монастыре говорят: «Уповай на Марибора».

– И это весь ваш план?

Он кивнул.

– Должен признать, он требует доработки.

Монах улыбнулся. У Сефрин растаяло сердце; не только потому, что выглядел он невероятно мило, как щенок, выпрашивающий угощение, но и потому что Брэн тоже часто улыбался и выглядел точно так же.

– Наверное, найду конюшню или, может, сухое местечко под мостом, – сказал Сеймур. – В городе множество мостов. Никогда не видел столько в одном месте. У меня нет одеяла, но ночи у вас не слишком холодные, верно? Может, к утру похолодает, но...

– Можете остаться здесь, – сказала она и мгновенно пожалела об этом. Отвернувшись, она открыла дверь и подготовила себя к нападению Мики.

– Вы уверены? А то я могу...

– Да, уверена.

«Может, Мика будет мягче при нем».

Сефрин вошла в дом. Тишина ее удивила. Обычно Мика замечала ее из окна и с шумом мчалась по лестнице, изрыгая лавину упреков.

«Наверное, укладывает Нургью спать».

За спиной Сефрин раздался громкий стук, и она резко обернулась.

Монах стоял на полу. Он рухнул на колени, подняв голову и не сводя взгляда с каминной полки.

– Во имя святой бороды Марибора, это то, о чем я думаю?

– Я вот думаю, что вы ломаете мне пол. – Сефрин стянула с головы платок и накинула его на крючок возле двери.

На первом этаже располагались две комнаты – спальня и соединенная с гостиной кухня, главным атрибутом которой служил камин. За порядком в доме следила Мика – и хорошо, потому что Сефрин никак нельзя было назвать чистюлей. Как-то она пришла к выводу, что плесень неплохо очищает тарелку, хотя и значительно медленнее, чем если дать вылизать ее собаке. Проблема заключалась в том, что тарелок на весь этот срок не хватало. Мика зачем-то использовала воду с мылом. Сефрин это казалось глупым – по крайней мере, до рождения Нургьи. С тех пор она переосмыслила свои идеи насчет очистки плесенью.

Сеймур так и стоял на полу, вперив взгляд в пространство над каминной полкой. В камине не горел огонь – тоже весьма странно. Весна запаздывала, и в помещении царил холод.

– Ох, прекратите, – укорила Сефрин Сеймура. – Это всего лишь лук... Он принадлежал моей матери. Эта проклятая штуковина такая огромная, что больше ее некуда приткнуть.

– Длина, цвет, этот неповторимый изгиб и отметина наверху... Я видел его изображения. – Голос Сеймура, едва ли громче шепота, дрожал. – Это Одри. – Он произнес имя с таким трепетом, что она решила, будто он сейчас заплачет или, не ровен час, упадет в обморок. – Вы дочь... дочь... Мойи Великолепной?

– Мойи Великолепной? Ох, милостивая Мари! Как бы маме это понравилось. – Сефрин закатила глаза.

– Значит, ваш отец... – Сеймур сложил фрагменты мозаики воедино, как сделал бы любой, кто читал «Книгу Брин». – Должно быть, им был Тэкчин – галант! Вот почему вы могли лично знать Брэна! Вы наполовину фрэй!

– Зеленые глаза не навели вас на эту мысль сразу? К вашему сведению, мой отец еще жив. Кстати, надо бы съездить в Мередид. Я отправила ему послание о внуке и пригласила в гости. Я бы сама съездила, но не люблю путешествовать, и у меня здесь столько дел. Каждый день новая проблема.

– У вас есть ребенок?

– Да, и нет мужа, так что не надо о нем спрашивать.

– Я и не собирался.

– Правда? Обычно все спрашивают. Кстати об этом... – Она подошла к лестнице, посмотрела наверх и прислушалась, а потом позвала: – Мика?

Никто не отозвался.

– Кто это?

– Няня моего сына, которая, как и вы, обладает даром заставлять меня принимать безумные решения. Она работает на меня, а не наоборот, но это одна из тех вещей, о которых она постоянно забывает: ей так удобнее.

Сефрин позвала еще раз, громче:

– Мика!

Никто по-прежнему не отвечал.

«Заснула? Или с Нургьей что-то не так?»

Сефрин преодолела лестничный пролет и ворвалась на этаж Мики. В ее комнате все выглядело как обычно, за двумя заметными исключениями: столик у лестницы опрокинулся набок, а на полу лежало деревянное зубное кольцо Нургьи. У Сефрин ёкнуло сердце. Дыхание перехватило.

«Нургья!»

Она помчалась по деревянной лестнице в детскую. Преодолевая последние ступеньки, Сефрин не знала, чего ожидать. Но наверняка чего-то кошмарного. Такой уж выдался день, а отсутствие Мики было более чем странным. Но то, что она обнаружила, оказалось за гранью понимания.

Всё было в крови, будто пес, искупавшийся в озере крови, встал посреди детской и долго отряхивался. Занавески, колыбель, потолок и стены – всё в крови. Пятна покрывали кресло-качалку, платяной сундук, подушки и одеяла. Одну стену украшали яркие брызги, словно в нее швырнули лопнувший бурдюк с вином. Под этими брызгами валялось промокшее до нитки платье Мики. Но Нургьи нигде не было.

Сефрин задыхалась, ей не хватало воздуха. Отвернувшись, она нащупала стену.

«Дыши. Дыши, дура! Дыши ради Нургьи».

На мгновение ей почудилось, будто весь дом трясется, содрогается, отчаянно вибрирует, но потом она поняла, что это дрожат ее ноги. Она не могла стоять.

– Что здесь произошло? – спросил Сеймур, осторожно поднимаясь по ступенькам.

Сефрин повернулась, схватила его и, всхлипывая, обняла монаха. И тут она увидела то, от чего слезы – а может, и сердце – у нее остановились. На стене была выведена кровавая надпись:

РЕБЕНОК ПОКА ЖИВ.

КОМУ-НИБУДЬ РАССКАЖЕШЬ, И ОН УМРЕТ.

Я С ТОБОЙ СВЯЖУСЬ.

Глава третья

Снова вместе

Тусклые, размытые солнечные лучи просачивались сквозь гигантские кроны деревьев, озаряя мутно-зеленый мир вокруг Нолина. Он немного поспал – час, а может, и два, урывками, время от времени проваливаясь в сон и неожиданно просыпаясь. Когда окончательно рассвело, он решил, что пора сниматься с места, но, выползая из-под бревна, почувствовал, что у него свело мышцы. Если поблизости остались какие-нибудь гхазлы, он станет легкой добычей, однако слух его уловил только жужжание насекомых, звук капающей воды и шелест листьев на ветру. Уловив тихий плеск воды, он заставил себя встать на ноги. В Эрбонском лесу все истекало потом: деревья, трава, воздух и уж тем более люди. Он умирал от жажды.

Нолин пробирался сквозь заросли, держа наготове меч, словно оберег от зла. Он поклялся, что смоет с клинка засохшую кровь, как только напьется из реки. Нолин терпеть не мог оскверненный металл и всегда тщательно заботился о своем оружии. Это был подарок матери Брэна на двадцать второй день рождения Нолина. Насколько он знал, это был последний меч, выкованный Роан из Рэна, священная реликвия минувших дней, эпохи мифов и легенд.

Роса пропитала его одежду, и он до того измучился, что проглотил воду со стебля цветка, используя его как чашку. Этого оказалось недостаточно, и он надеялся, что цветок не ядовитый. В джунглях можно было ожидать чего угодно: они представляли даже бóльшую опасность, чем гоблины. На запад просачивались слухи о том, что имперские войска теряют все больше людей на востоке. Люди пропадали целыми ротами, погибая от зноя, ливней и разносимых насекомыми болезней, но на гхазлов все эти беды не распространялись. До последнего времени Нолин не участвовал в новой войне с гоблинами, но, возможно, судьба всего лишь дала ему отсрочку.

Ориентируясь на журчание воды, он осторожно приблизился к реке – узкой и бурной в этой части ущелья. Вода, пенясь, бежала по поросшим мхом камням, примостившимся между гигантскими валунами; то тут, то там их крест-накрест пересекали гниющие бревна, затянутые упругими лианами.

Бóльшую часть жизни Нолин провел в северо-западных провинциях вдоль рек Берн и Урум, в областях с умеренным климатом, где было четыре времени года, росли клены и вздымались холмы. Юго-восточный мир невыносимого зноя и влажности был ему чужд, и он очень быстро обнаружил множество опасностей, таившихся в джунглях. А кроме того, здесь водились очень странные животные. Проведя в Калинии меньше недели, он уже повстречал кошек ростом с оленя, жуков величиной с яблоко и мохнатых пауков крупнее его ладони. Нолин терпеть не мог арахнидов и был убежден, что восьминогие чудища не должны отращивать бороды.

Возле русла показалась небольшая открытая полянка, и Нолин понял, что именно здесь ему угрожает опасность.

«Если бы я охотился на себя, то первым делом следил бы за рекой. Чтобы выжить, всем нужна вода».

Жажду это не облегчило; напротив, из-за близости реки она сделалась совершенно невыносимой. Нолин крадучись пробирался сквозь заросли в поисках места, где растения подходили вплотную к потоку. Выходить на открытую местность он не собирался, поэтому осторожно прокладывал себе путь через плотные листья джунго, формой и размером напоминавшие слоновьи уши. «И почему здесь все такое огромное?» Однако в Урлинее эти длинноносые гиганты никого не удивляли.

До спасительной журчащей воды оставалось всего несколько футов, когда Нолин услышал слева от себя какой-то шорох. Не треск ломающейся ветки или отвратительный стук когтей. Но там явно что-то шевелилось – и что-то большое. Он пригнулся и замер.

Дышит.

«Это либо водяной буйвол в десяти футах отсюда, либо гхазлы. – Когда Нолин нервничал, его разум, не способный запомнить ни одного имени, был склонен выдавать глупости. – Или слон».

Затаившись, Нолин прислушивался к глубокому дыханию.

«Он как раз за этими зарослями. Если шевельнусь, наверняка меня услышит».

Нолин с трудом сохранял неподвижность. До воды было рукой подать. Он слышал, как брызги отскакивают от широких листьев, будто дождь стучит по крыше шатра. Оказаться в шаге от блаженства и не иметь возможности припасть к воде – это сводило с ума.

«Поди прочь, безмозглый слон!»

Существо шевельнулось, но не ушло. До слуха Нолина донесся звук – как будто кто-то переступил с ноги на ногу. Спрятавшееся существо устроилось удобнее.

«Вдруг это всего лишь животное? Может, я зря тут сижу. Даже если это гоблин, уж одного-то уложить мне вполне по силам».

Во время Первой гоблинской войны он убил сотни гхазлов, но победа над каждым из них никогда не была легкой. Не единожды он едва не погиб. После некоторых сражений Нолин дрожал от ужаса, понимая, насколько близок был к смерти; в других получил серьезные ранения.

«В этих джунглях даже легкая рана может оказаться смертельной».

Нолин продолжал выжидать, придумывая себе причины оставаться в укрытии. Но у жажды были свои соображения: «У тебя мало времени. Твоя единственная надежда – вернуться на передовую, пока еще не стемнело. У тебя снова сведет мышцы, а ты уже серьезно обезвожен от жары. Чем дольше ждешь, тем больше слабеешь. Может, даже сойдешь с ума».

Последнее – так себе причина. Нолин счел, что и так уже немного повредился в уме, а легкое безумие можно даже использовать как преимущество. В конце концов, ему просто невыносимо надоело ждать. Крепко схватив меч и стиснув зубы, он глубоко вдохнул и ринулся напролом сквозь зеленый занавес. Когда он нанес рубящий удар вперед, его клинок столкнулся с металлом.

Он обнаружил, что стоит лицом к лицу с Амикусом.

Клинки так и оставались скрещенными у них над головами. Нолин удивленно отстранился. Амикус сурово смотрел на него.

– Прости, – сказал Нолин. – Не видел, кто это там, за листьями.

– Я от страха года жизни лишился. – Амикус опустил меч. – Ничего не слышал, только заметил, что листья дрожат, за секунду до того, как... Повезло, что не снес вам голову... сэр. – Голос его дрожал от злости, и уважительное обращение прозвучало насмешливо.

Нолин улыбнулся.

– Я думал то же самое про тебя.

Амикус только криво усмехнулся.

– Я лишь хотел сказать... – Нолин поднял меч, все еще не отмытый от крови гоблинов. – Этот меч обычно ломает другие, и мы бьем довольно сильно.

Амикус осмотрел меч Нолина, затем свой.

– Мои тоже не совсем обычные.

Нолин подошел к реке. Хватит с него ожидания. Встав на четвереньки, он прильнул губами к поверхности воды. При впадении в море вода, тысячей мелких потоков бежавшая с гор, становилась неприятно теплой, однако здесь еще сохраняла удивительную прохладу. Журчащая пена шипела, словно пиво, и Нолин долго и жадно пил, пока едва не задохнулся. Как следует отдышавшись, он нагнулся и попил еще. После второго глотка заставил себя переждать, чтобы не затошнило.

Торопливо оглядевшись, он обнаружил, что, кроме них с Амикусом, на низком мшистом берегу больше никого нет.

– Итак, что произошло? – спросил он, вытерев рот.

– Я собирался вас спросить.

– Меня? – Нолин встал на колени. – Когда обрушился утес, я помчался прочь и свалился где-то за бревном. Ничего не видел во тьме.

– Правда? А я думал, ваши видят в темноте. Ну, как гхазлы.

– Мои? – Нолин ополоснул в реке меч. – Я знаю только одно-единственное подобное мне существо во всем мире. Я имею в виду отпрыска фрэя и человека. Наверное, теперь таких уже больше нет. Наши расы много веков живут вместе, но сомневаюсь, что ты кого-то из них встречал. Так кого ты называешь моими?

Амикус недовольно помотал головой.

– Неважно.

Нолин вытер меч краем туники и, поднявшись, вернул его в ножны.

То ли благодаря воде, то ли благодаря присутствию Амикуса Нолин почувствовал себя намного лучше – в безопасности, как бы странно это ни звучало. Вне всякого сомнения, Амикус Киллиан был непревзойденным воином, но вдвоем у них не было ни малейшего шанса против джунглей и нескольких сотен бойцов-гхазлов. Впрочем, в его жизни было много бессмысленного: Нолин боялся пауков, которые не могли причинить ему вреда, но без колебаний мчался на лошади в гущу сражения; любил Сефрин, но покинул ее; ненавидел отца, но исполнял любой приказ императора.

«Я мог бы умереть в двадцать лет и считал бы, что прожил счастливую жизнь. По человеческим стандартам я практически бессмертен, но мало что приносило мне радость. Мое существование – сплошная злая шутка».

Река текла по каньону, каскадами разливаясь по камням. Все остальное скрывало море исполинских растений, деревья-великаны, петли лиан и большая...

– Змея! – Нолин указал на желтую с оранжевым змею толщиной с его бедро.

Она болталась на ветке, наблюдая за ними. Очередной пример того, как в Калинии обыкновенное вырастало до чудовищных размеров.

– Я назвал его Плут, – сказал Амикус.

– Ты дал ей имя?

– Наверное, не лучший вариант. – Амикус бросил повторный взгляд на жуткую тварь, которая смотрела прямо на него, подняв и чуть наклонив голову. – Надо было назвать его Ленивец или как-нибудь иронично – например, Гонщик, – но задним умом все мы крепки, не так ли?

Нолин пристально посмотрел на первого копейника.

– Давно ты в джунглях, Амикус?

Тот широко улыбнулся в ответ.

– Не настолько давно, сэр.

– Рад это слышать.

Нолин прошелся по каменистому берегу реки, но не обнаружил ни единого следа присутствия ни гоблина, ни человека.

– Не желаете позавтракать, сэр? – Амикус предложил ему пригоршню орехов и ягод.

Нолин вернулся и принял угощение.

– Итак, первый, что произошло с тобой прошлой ночью?

Амикус пожал плечами.

– Я услышал ваш приказ и бросился в атаку. Столкнулся со стаей гоблинов, и у нас разгорелся спор. Даже не один, по правде говоря. Я хотел пройти, а они – убить меня.

– Кто выиграл?

– Осторожнее, сэр, вы начинаете мне нравиться. Это добром не кончится.

– Верно. Приношу свои извинения. Продолжай.

– Ну, вы правы, было темно. Я даже мечей у себя в руках не видел, так что просто двигался дальше. Слышал окрики и вопли. Попробовал идти на звук, но ничего не нашел. Пару раз сам крикнул, но это оказалось ошибкой. Накликал гостей, но пришли не те, кого я ждал. Разумнее было затаиться, а не метаться по лесу. Так я и поступил. Чуть рассвело – направился к воде. С тех пор и жду – в компании со стариной Плутом. Подумал: любой выживший поступит так же. Оказалось, я был прав.

– То есть ты собираешься просто сидеть и ждать, кто объявится?

– Я обычно не строю планов. Ранг для таких дел низковат. Но решил подождать несколько часов, а потом идти вниз по течению реки.

Нолин кивнул и закинул в рот горсть орехов и ягод.

– Вкусные. С провиантом выдали?

Амикус покачал головой.

– Нашел утром.

– Ты знаешь, как собирать пищу в здешних краях? Отличать съедобное от несъедобного?

– Не-а. Потому-то и дал сначала вам.

Нолин перестал жевать, округлив глаза.

– Да шучу я, – усмехнулся Амикус. – Это ягоды аббра и орехи ром. Растут повсюду в джунглях. На них можно несколько месяцев прожить.

Нолин нехотя проглотил.

– У тебя в сумке разве нет провизии?

– Чтобы выбраться отсюда, потребуется время. Нет смысла без особой надобности расходовать припасы.

– Странно. Вот уж не подумал бы, что ты оптимист.

Амикус пожал плечами.

– Вера в победу – это уже половина победы.

– Осторожнее, первый, ты мне тоже начинаешь нравиться.

– Даже несмотря на то, что вы знаете, кто я?

Нолин кивнул.

– Особенно из-за этого.

Амикус прищурился.

– Я болел за тебя в схватке с Эбриллом, – сказал Нолин.

– Но вы же... – Он осекся. – Извините.

– Дело в ушах, да? Не такие острые, как у отца, но и не круглые. Я не с рождения такой. Видимо, признак взросления.

– А кто второй? – спросил Амикус.

– Что, прости?

– Второй метис.

– А-а-а. – Нолин посмотрел на кожаный браслет у себя на запястье и ответил: – Ее зовут Сефрин.

– Вы родственники?

Нолин покачал головой.

– Но мы вместе росли – сначала в Мередиде, потом в Персепликвисе, когда город достаточно отстроили, чтобы в нем можно было жить. Мы...

Нолин замолчал. За спиной у них послышался звук, будто кто-то пробирался сквозь заросли. Он обнажил меч.

– В чем дело? – спросил Амикус.

Не успел Нолин ответить, как первый повернул голову в сторону звуков и обнажил два своих меча.

Из чащобы выскочили Азурия Миф и человек, о котором Нолин знал лишь то, что он бежит от виселицы. Оба широко улыбнулись, завидев сначала их, потом реку: у них совсем съежились бурдюки; бурдюк Мифа был покрыт складками, как будто тот его выжимал. Солдаты вяло попытались выпрямиться и отдать честь, хлопнув себя по груди.

– Пейте, – сказал им Нолин, и они наперегонки помчались к воде.

– Еще кого-нибудь видели? – спросил Амикус.

Не отрываясь от воды, оба кивнули. Потом Миф лег на спину на камень, отдышался и вздохнул.

– Паладея, Люция, Амбруса и Грейга. – Сделав еще вдох, прибавил: – Все мертвы. Нашли их всех вместе в окружении тучи убитых гобов.

– Сколько? – спросил Амикус.

Миф толкнул второго солдата.

– Как думаешь, Клякса? Пятнадцать?

Клякса покачал головой. Вода стекала с подбородка ему на рубаху.

– По меньшей мере восемнадцать.

– Восемнадцать? – Нолин посмотрел на Амикуса. – Прошлой ночью ты убил около двадцати. Значит...

– Я уложил сорок два, – сказал Амикус. – Вы забываете про споры.

– Ладно, получается более шестидесяти. Значительный урон их войску.

– Нас осталось всего четверо, сэр, – заметил Клякса. – Они нас тоже как следует потрепали.

– Верно. Но, потеряв треть своих сил, они, возможно, отступят, чтобы пополнить ряды.

– Может быть, – не скрывая сомнений, произнес Амикус.

Миф и Клякса окунули головы в реку, затем принялись наполнять бурдюки.

– Что подвигло вас за меня болеть? – спросил Амикус Нолина.

– А?

– Ну тогда. Вы сказали, что поддерживали меня во время моего последнего боя на арене. Почему? – В голосе первого слышались скептические нотки. – Ваш отец ясно дал понять, что сам выбрал Эбрилла.

– Ага, отчасти поэтому, – сказал Нолин.

– Не ладите с отцом?

Нолин рассмеялся.

– Я со своим тоже не особо, – проворчал Клякса. – Вечно он просаживал все деньги в «Счастливой пинте», а нам с братьями, чтобы выжить, приходилось питаться бéлками. Первые несколько еще ничего, но к пятой, скажу я вам, командир, от этих большехвостых крыс уже воротит. А после десятка уже и бéлки заканчиваются.

– Клякса у нас прямо лучик света, сэр, – пояснил Миф. – Всегда готов рассказать что-нибудь духоподъемное.

– После той схватки, – сообщил Амикус Нолину, – ваш отец меня невзлюбил. Приказал арестовать.

Нолин кивнул.

– Вполне в его духе. Не переносит, когда кто-то слишком выделяется из толпы. Если бы он мог дотянуться до солнца, пронзил бы его мечом за то, что то слишком ярко светит и затмевает его своим блеском. А кроме того, он искренне верит, что человеку не под силу одолеть инстарья.

– Значит, совсем не ладите?

– Скажем так, я не шутил, когда сказал, что меня сюда отправили на верную смерть.

– Хотите сказать, ваш отец стал бы... – Амикус замолчал.

– Скорее всего, это он. Мы не разговариваем друг с другом уже много веков – в прямом смысле этого слова. Последний раз мы говорили в тот день, когда умерла моя мать. Он велел мне собирать вещи и отправляться в легион. Два дня спустя меня отправили на Грэнморскую войну. До той минуты я ни разу не участвовал в бою, а через десять дней после смерти матери уже сражался с великанами. Что ж, по крайней мере, мне было на кого направить свою ярость. Я выжил, а после нашей победы меня отправили на гоблинские войны. – Нолин мрачно покачал головой: – Отец, видимо, надеялся, что великаны или гоблины меня прикончат. Но поскольку им это не удалось, он дал мне в награду должность помощника управляющего соляной шахтой. Так себе награда за то, что я взял крепость Дурат, убил властителя Рогга и положил конец той гоблинской войне. Когда-то меня отправили в ссылку в какую-то проклятую дыру на юго-западе Маранонии за то, что я выполнял свой долг. Теперь мне было велено не высовываться до тех пор, пока все не забудут, что у императора есть сын и что этот сын отличился на войне.

– Погодите-ка, сэр, вы хотите сказать, что участвовали в Первой гоблинской войне? Сколько ж вам лет? – спросил Миф, перекинув через плечо разбухший бурдюк.

– Через несколько месяцев стукнет восемьсот пятьдесят пять.

– Ух ты, – протянул Миф. – Значит, когда началась эта война, вам было уже четыре сотни?

Нолин кивнул.

– Да, и я ожидал, что меня призовут. Это было бы логично: у меня столько опыта. Но не призвали. Я проторчал в той соляной шахте более пятисот лет. И вдруг меня отправляют сюда. Мне не сказали, что это был приказ моего отца, но кому еще, кроме Нифрона, есть до меня дело, чтобы посылать на смерть?

Амикус с интересом разглядывал Нолина.

– Раз вы такой старый, стало быть, должны помнить Грэндфордскую битву?

Нолин покачал головой.

– Я родился через год после нее.

– Но вы их знали?

– Кого?

– Героев Грэндфорда, о которых рассказывают легенды. Вы когда-нибудь встречали Бригама Киллиана? Я его прямой потомок. – Амикус обнажил полуторный меч. – Это его оружие, меч Бригама. Он был одним из тешлоров. – В чаще смертоносных джунглей Амикус говорил так, будто они с Нолином столкнулись в придорожном трактире и неожиданно обнаружили, что оба родом из одного городка. – Странно, вы не похожи на... – Амикус замялся. – Ну... то есть ведете себя не так, как тот, кто прожил столько лет.

– Правда? И как же такие существа себя ведут?

– Ну, ты нарвался, – расхохотался Клякса.

– Просто я думал, вы будете более... – Амикус снова недоговорил.

– Мудрым? Умным? Мастером всех видов оружия? Может, солидным? В моем возрасте определенно нужно быть более солидным, верно?

– Вроде того, ага.

Нолин вздохнул.

– А мой рост у тебя не вызывает удивления?

Амикус с недоумением воззрился на него.

– Дети ведь с возрастом делаются выше, так?

– Ну, до какого-то времени...

– Вот именно. Когда достигаешь определенного роста, перестаешь расти. Стакан можно наполнить лишь тем объемом жидкости, который в него поместится. Я встречал детей, которые были мудрее стариков, а вы наверняка встречали людей старше вас, которые вели себя как дети.

Миф и Амикус глянули на Кляксу. Тот кивнул и пожал плечами.

– Возраст не прибавляет дураку ума, равно как и время не наделяет тебя опытом и знаниями. Наверное, те, кто любит учиться, могут скопить много знаний, но от этого гением не станешь. Некоторые вещи просто даются нам от рождения. Характер формируется на удивление рано. Как правило, возраст либо смягчает, либо ужесточает то, что уже есть в человеке. Я совершенно не умею вязать и паршиво готовлю, в основном потому, что даже спустя восемьсот пятьдесят пять лет эти занятия кажутся мне скучными, так что я их избегаю. – Он на мгновение задумался. – Сефрин – почти моя ровесница, и она практически такая же: готовить тоже не умеет. Но ее страсть – делать жизнь других людей лучше. В этом она очень похожа на мою мать. Но Персефона была вождем, кинигом и обладала властью. Сефрин всю жизнь провела под управлением моего отца. Режим за все это время не менялся, и все идет как обычно. Сефрин это тем не менее не остановило. Она так и не вышла замуж и не завела детей, потому что продолжает изо всех сил бросаться на гору, которая никогда не сдвинется. Да, она одержала несколько мелких побед, но ничего существенного, способного что-то изменить. А почему?

На этот вопрос ни у кого не было ответа.

– Потому что возраст не наделяет волшебными способностями. Она не так уж отличается от вас или кого бы то ни было еще, просто живет дольше. – Он помолчал. – Ну, она чрезвычайно упряма. Но это ей всегда было свойственно. Без этого никак, да? Любой другой на ее месте уже давно опустил бы руки. Как я.

Поднявшись, Клякса отошел от остальных. Внезапно замерев, он выругался:

– Отродье тэтлинской ведьмы! – И прибавил, указывая куда-то с безумным видом: – Тут огроменная змеюка!

Нолин и Амикус рассмеялись.

– Не смешно! Я пошел отлить – и на тебе! – Он встряхнул ногой.

– Его зовут Плут, – сказал Нолин. – Плут ДеЛенивец.

Где-то через час, по подсчетам Нолина, объявились Райли Глот, Джарел ДеМардефельд и раненый калинианин. Они вышли к реке выше по течению и, бредя вдоль берега, наткнулись на остальных. Райли шел впереди, держа в руке меч, а Джарел поддерживал бедняка из Калинии с окровавленным кляпом во рту. Выражение лица блистательного воина резко отличалось от его облачения, пока он не заметил остальных. Тут его глаза засияли, а лицо озарилось радостной улыбкой.

Узрев Нолина, Джарел ДеМардефельд вскрикнул, бросился вперед и с такой силой налетел на старшину, что едва не повалил его на землю.

– Хвала Единому, вы живы, ваше высочество! – Он так крепко обнял Нолина, что своими латами чуть не рассек принцу губу. Джарел ДеМардефельд был высоким и мощным, и высвободиться из его объятий никак не получалось, пока он сам не отпустил Нолина. – Я беспокоился за вас, сэр.

– Он не шутит, – сказал Райли. – Прошлой ночью он хотел идти искать вас. Мне пришлось отобрать у него меч, а была бы веревка, мы б его связали. Мы вдвоем едва удержали его, чтоб не сбежал. – Он посмотрел на калинианина, и тот кивнул в знак согласия. – Видимо, мы разделились, – сказал Райли Амикусу. В голосе его слышалась нотка стыда, будто он совершил преступление.

Амикус кивнул.

– Невозможно было что-либо разглядеть.

У каждого эскадрона была своя история: общие воспоминания, прошлые неудачи, сожаления, обещания и долги. Коллективный опыт порождал тайный язык. Непосвященному их разговор показался бы совершенно обычным, но в словах Райли содержался своего рода шифр, понятный лишь тем, кого с ним связывали многолетние узы, тем, кто познал проклятие общих воспоминаний. Проведя в составе эскадрона лишь несколько дней, Нолин не говорил на языке Седьмой Сикарии, но распознать тайное наречие мог. Райли просил прощения, возможно, за что-то и вовсе не связанное с прошлой ночью, и Амикус легким кивком, судя по всему, простил его.

– Давно вы здесь? – спросил Райли, достав топор, который использовал как рогатину, и скинув с плеча суму. Всю эту тяжесть он бросил на землю.

– Трудно сказать, – ответил Амикус. – Часа два.

– Долго же вы торчали на одном месте.

– Ждали отставших вроде вас.

– Уже не надо. – Джарел вытащил из мешка полоску сушеного мяса и зажал в зубах, пока закрывал мешочек. Вынув мясо изо рта, он обвел рукой по кругу, указывая на товарищей. – Это все. По дороге мы нашли Паладея, Люция, Амбруса и Грейга.

– Мы с Кляксой тоже, – сказал Миф.

– Остается еще девять человек, – заметил Амикус.

Райли покачал головой и бросил взгляд на Джарела, снова устыдившись.

– Когда погас огонь, мы услышали приказ идти в атаку. Не все повиновались или, может, недостаточно быстро перешли в наступление. Йоркен, Хэмм и Блэнит погибли под завалом.

– Я был позади, – сказал Джарел ДеМардефельд. – Ваш приказ спас мне жизнь, сэр.

– Мы действовали вслепую, – продолжал Райли. В голосе его вновь слышались виноватые нотки. – Просто размахивали в темноте оружием. Повсюду были гобы, мы слышали их трескотню и стуки. Делать было нечего, разве только бежать, махать мечом и бить по ближайшему источнику звука. – Второй копейник печально вздохнул. – Утром мы вернулись к расщелине.

– Что? – спросил Нолин. Какой удивительной смелости потребовало такое действие.

Усмехнувшись, Райли небрежно махнул рукой.

– Не такой уж это подвиг, сэр. Мы ведь не очень далеко отошли. Йоркен, Хэмм и Блэнит были погребены под обломками утеса. Остальные лежали то тут, то там, по большей части вблизи от костра, вернее, от того, что от него осталось. – Он вздохнул и посмотрел себе под ноги. – Сессацион и Гэммит... – Он помолчал и судорожно сглотнул. – Сэр... – Райли поднял глаза и посмотрел Нолину в лицо, не отводя взгляда от командира, словно это причиняло ему боль. – На телах Сессациона и Гэммита не было следов когтей. Обоих сразил удар мечом. Их поразили со спины. – Он помолчал и покачал головой. – Было ужасно темно.

Джарел посмотрел на полоску мяса в руке, будто не знал, откуда она взялась.

– А что с остальными? – спросил Амикус.

– Остальных добили гобы, – сказал Джарел. Он тоже изъяснялся на языке, которого Нолин пока не выучил и, возможно, не выучит никогда.

– Надо вернуться и похоронить их, – сказал Райли. – Теперь, когда мы все вместе. Мы не хотели отстать, если бы нашлись еще уцелевшие, но теперь...

– Валить отсюда надо, – прорычал Клякса, по-прежнему бросая на Плута ДеЛенивца такие взгляды, точно змея могла в один прыжок преодолеть разделявшие их двадцать футов.

Амикус посмотрел на Нолина.

– Сэр?

Нолин сосредоточил внимание на Райли. У того был вид раненого человека, хотя на нем не было заметно ни одной царапины.

– Сколько гхазлов?

– Сэр?

– Сколько гобов вы убили? Вы же их тела тоже пересчитали?

– Гобы забирают своих мертвецов, – сказал Амикус.

Нолин кивнул.

– Тех, кого они сами убили, тоже забирают, но прошлой ночью не стали.

– Пятьдесят три, сэр, – ответил Райли. – Не считая кучи Амикуса.

– Пятьдесят три? – в изумлении переспросил Нолин.

Он уставился на второго копейника, пытаясь оценить, соответствуют ли его слова действительному положению дел. Солдат только что признал, что случайно убил товарищей по отряду, и явно считал себя виноватым. Нолин сомневался, что он станет лгать.

– Стало быть, всего наш эскадрон уложил сто тринадцать гхазлов в сопровождении обердазы. Менее двадцати человек сделали это в темноте, не имея фортификаций и оборонных сооружений. – Он произнес эти фантастические слова вслух, но по-прежнему не мог в это поверить. – Семеро из нас еще живы, и только один ранен. Это...

– Вот почему они не стали забирать убитых, ни своих, ни наших, – заключил Амикус. – Их осталось слишком мало. Может, вообще не осталось.

– Верно, – согласился Нолин. – Но я собирался сказать: это невозможно. Один-единственный эскадрон просто не мог этого сделать.

– При всем уважении, сэр, – сказал Райли, – Седьмая Сикария – не обычный эскадрон.

– Да? А какой?

– Мы особенные, сэр, – сказал Джарел ДеМардефельд, но от него Нолин ничего другого и не ожидал. Однако его удивило, что Миф и даже Клякса кивнули в знак согласия.

– И в чем ваша особенность?

Каждый указал пальцем на Амикуса.

– В нем, сэр.

Амикус неловко пожал плечами.

– Я их слегка подучил.

– Слегка?

– Седьмая Сикария – лучший эскадрон в империи, сэр, – заявил Райли без намека на высокомерие – просто констатируя очевидный факт. – Поэтому мы на передовой: нас всегда отправляют первыми.

Миф улыбнулся.

– Мы можем заменить целую когорту.

– В мое время, – произнес Нолин, – когорта насчитывала пятьсот человек.

– Сейчас тоже, сэр.

– Смелое заявление. – Нолин повернулся к Амикусу. – Ты с этим согласен?

Солдат кивнул.

– Легион учат делать упор на командную работу. Бой – групповое занятие. Если нарушить строй, солдаты превращаются в обычных безмозглых бандитов с острыми палками. Но я учу своих людей сражаться и вместе, и в одиночку, копьем, мечом, щитом, кинжалом и даже голыми руками. Вот что требуется в этих джунглях. Мы тренируемся на любой местности и в любых условиях, даже в темноте.

Нолин кивнул. Он бы поспорил, если бы не три факта. Во-первых, великолепная демонстрация боевых навыков Амикуса прошлой ночью. Во-вторых, их выжило шестеро, хотя все должны были погибнуть, и уж с этим никак не поспоришь. В-третьих, если они хотят прожить более одной ночи, пора двигаться.

– Хоть мне и неприятно бросать своих в джунглях... – Он посмотрел на Райли. – Мой долг перед живыми... Выдвигаемся!

– Сэр, – сказал Райли, – прошу дозволения самому похоронить убитых.

Нолин покачал головой.

– Мы не можем позволить себе лишиться меча. Ты можешь понадобиться нам, чтобы выбраться отсюда.

– Я быстро, сэр, и с легкостью догоню вас, раз вы идете вниз по реке.

– Эти люди мертвы, и они...

– Заслуживают, чтобы их похоронили как положено. Без этого они не войдут в Пайр, а они заслужили упокоение в раю.

– Он прав, сэр, – сказал Джарел и добавил, обращаясь к Райли: – Я бы помог, но... ну, понимаешь. – Он указал на Нолина.

Райли кивнул.

– Я бы хотел, чтобы меня похоронили с камушком в руке, сэр. И мне будет спокойнее, если Сессацион и Гэммит найдут дорогу в загробный мир.

– Надо хотя бы забрать их снаряжение, – сказал Амикус. – Да и земля мягкая, копать легко.

– Нас семеро, а их тринадцать, – напомнил Нолин. – Времени у нас нет, поэтому копаем братскую могилу.

– Две, – с надеждой в голосе произнес Райли. – На это уйдет меньше времени, чем тащить Паладея, Люция, Амбруса и Грейга к остальным.

Нолин вздохнул.

– Ладно, две, но потом нужно будет идти вдвое быстрее. Может, мы и перебили их всех, но наверняка ведь неизвестно. Парочка гобов могла убежать за подмогой. Я не хочу рисковать, ясно?

Амикус кивнул.

– Показывай дорогу, Райли.

Похороны завершились только к полудню. Полагая дальнейшее промедление опасным, Нолин отдал приказ сниматься с места.

Все, кто прошлой ночью лишился снаряжения, либо отыскали пропавшее, либо взяли себе новое оружие из собранного в кучу арсенала убитых. Нолин поступил так же. Наблюдая за остальными, он заметил, что все они прицепили мешки к топорам, мотыгам или тесакам вместо традиционной рогатины, на которой обычно носили поклажу. Вполне логично было использовать уже имеющийся инструмент вместо дополнительной палки, и это напомнило Нолину, что с тех пор, как он служил в легионе, прошло уже много столетий. Он приспособился и поступил так же, как прочие, прицепив ремень мешка к обуху секиры. Если не переходить на бег, рукоять секиры на плече уравновешивает вес мешка, так что его даже не нужно придерживать.

– Клякса, – позвал Амикус, – идешь первым.

– Да ну? – изумился солдат. – Я не знаю, как отсюда выбраться.

– И не надо – просто иди туда, откуда мы пришли, а потом вниз по течению реки. С этим даже ты справишься.

– Раньше ты никогда не ставил меня первым. Почему сейчас?

– Может, ты не заметил, сколько нас осталось? Хочешь поспорить? – Амикус зловеще улыбнулся.

Клякса насупился, взял мешок и зашагал вперед.

– Кому-нибудь удалось сохранить собственное снаряжение? – спросил Нолин.

Миф рассмеялся.

– Мое погребено под обломками утеса. Это мешок Амбруса.

– У меня снаряжение Йоркена, – сказал Райли. – А у Рамаханапара – от Грейга.

– У меня свое, – вставил Амикус.

– И у меня, – гордо ухмыльнулся Джарел.

– Все у вас не как у людей, – заметил Миф.

Гуськом они двигались вниз по реке. Путь был опасным: приходилось перебираться по скользким камням и пересекать мощный поток. В наиболее глубоких местах они использовали в качестве мостов бревна, покрытые водорослями. Часто приходилось отходить от реки, затем возвращаться, и дважды они были вынуждены преодолевать поток, держась за канат, там, где водопады низвергались на двадцать футов вниз.

– Расскажи про своего отца, – попросил Нолин Амикуса, когда они продирались через густые заросли высокого папоротника. – Мы обсудили мудрость и смекалку моего старика, Имперского подонка. Расскажи теперь ты о своем. Как его зовут?

– Антар.

– Чем занимается?

– Был солдатом. Умер несколько лет назад.

– Здесь?

Амикус покачал головой, уклоняясь от гигантского колючего растения.

– Он умер в своей постели от оспы.

– О, мне очень жаль.

– Ничего. Ему было семьдесят. – Амикус повернул голову. – Для человека это много.

– Правда? А я и не знал. Очевидно, я идиот.

– Простите, сэр. Я не имел в виду...

– Да ладно.

– Я просто хотел сказать, что для солдата это невероятно много. Он обучил меня искусству боя. Начал тренировать, когда мне было лет пять.

– Заметно. Значит, вы хорошо ладили?

Амикус кисло улыбнулся.

– Он просил меня никогда не лезть на рожон и никогда не служить в легионе.

– Вот как, – сказал Нолин.

– Вот именно. Он говорил: «Амикус, мальчик мой, мечи твоих прародителей служили империи с самой Грэндфордской битвы. И к чему это нас привело? Столетия бесконечных маршей, недоедания, крови, страданий – вот что мы получили. Ты никогда не добьешься успеха и уважения, если ты не инстарья». Еще он советовал не пытаться заработать на жизнь своим мастерством. Ингрэм, сын Бригама Киллиана, пошел этой дорогой и горько пожалел. Папаша мой всегда говорил: «Чем лучше ты сражаешься, тем скорее сам станешь мишенью». Он оказался прав. Я повесил на себя мишень, когда одолел Эбрилла. Но все же не думал, что целиться в меня станет сам император.

– Похоже, у нас с тобой есть кое-что общее, – сказал Нолин. – Мой отец ненавидит нас обоих.

Глава четвертая

Голос

Сефрин сделала все возможное, чтобы монах не увидел написанных слов: прикрыла ему глаза, схватила за голову, разве что с лестницы не столкнула, но он все равно разглядел надпись: читать он, разумеется, умел. Она заставила его поклясться, что он будет молчать. Молчание в обмен на разрешение остаться. Позволить ему уйти после того, что он увидел, – слишком большой риск. К счастью, Сеймура не пришлось принуждать: узнав о ее происхождении, он был готов исполнить любое ее желание.

Затем на нее накатила слепая паника. Сефрин выбежала на улицу, остановилась и осмотрела улицу Ишим. Все вокруг уже закрывались на ночь, но люди еще набирали воду, таскали мешки и переговаривались, собравшись небольшими группами.

«За мной наблюдают?»

Она поискала глазами кого-нибудь, кто тут же отведет взгляд и юркнет в переулок, но улица выглядела так же, как и всегда.

«Окна! – пришла ей в голову мысль, и она внимательно изучила каждое окно. – Возможно, кто-то смотрит на меня, оценивает мою реакцию».

Однако никого она не увидела. Приближалась ночь, и многие окна уже были закрыты ставнями.

Появилось несколько городских стражников: простые кожаные доспехи, короткие мечи, гребни на шлемах. Увлеченные разговором, они шли мимо ее дома по ту сторону фонтана.

Кому-нибудь расскажешь – он умрет.

У нее бешено колотилось сердце, пока она обдумывала, как поступить.

«Если позову их, а за мной никто не следит, как виновный узнает об этом? – Она снова внимательно осмотрела улицу. – А вдруг это не чужак? Может, это кто-то, кого я знаю. Невероятно, но все же... зачем кому бы то ни было убивать Мику и похищать моего сына?»

Бессмыслица какая-то.

«У меня пока недостаточно сведений, чтобы что-то предпринять».

Она повторяла это про себя снова и снова, наблюдая за тем, как удаляются стражники.

Ребенок пока жив – я с тобой свяжусь.

Бросив последний взгляд на улицу, Сефрин вернулась в дом. Тщательно обыскала его – хотя уместнее было бы сказать: разнесла в пух и прах. Перевернула все шкафы и чуланы, сама не зная, что надеется найти, кроме сына, спрятанного под кроватью или в каком-нибудь укромном уголке. Она не нашла ничего – ни Нургьи, ни даже зацепки, которая могла бы указать на личность преступника.

Наконец она рухнула на кухонный пол, провела рукой по волосам и попыталась сосредоточиться. Сеймур молча наблюдал за ней из другого конца комнаты. Через несколько часов он подошел к столу, взял тряпку и ведро с водой и направился к лестнице.

Это побудило ее к действию. Вместе они привели в порядок детскую. Заметив, как у нее дрожат руки, монах сказал, что сам закончит уборку, но она отказалась. Это был ее дом. И это была кровь Мики – в этом она не сомневалась. Более того, ей отчаянно нужно было чем-то себя занять. Она была уверена, что умрет, если будет просто ждать, ничего не делая.

Кровь была повсюду, но ее оказалось меньше, чем думала Сефрин. Ужас порождало не столько ее количество, сколько площадь, которую она покрывала. Хотя Сефрин никогда не была на войне, она видела смерть и до Кендела. Она видела, как мужчину переехала телега, как женщину затоптала лошадь, а также двух человек, сорвавшихся со строительных лесов. Она даже была свидетелем нескольких казней: одного человека сварили живьем, другого четвертовали. Это случилось в далекие мрачные времена, прежде чем ей удалось добиться законодательного запрета на столь варварскую кару. Однако за все прожитые столетия она ни разу не видела ничего, что вызвало бы у нее такую тошноту, как кровь в детской.

«Как будто несчастную Мику просто разорвало в куски».

Пока они отмывали лестницу, Сефрин не могла не думать о старухе, служившей няней Нургьи. Когда-то Мика поселилась в ее доме вместе с другими нищими, которым Сефрин давала приют. В какой-то момент у нее жили шестнадцать человек, все без гроша, и ей приходилось кормить много ртов. Даже сейчас она продолжала вкладывать деньги в продовольственный фонд для тех, кто не мог найти работу. Последней она пригласила Мику – та, как и Арвис, была совершенно безнадежным случаем. С обеими было нелегко поладить, обеих было трудно понять – не говоря уже о том, чтобы испытывать к ним теплые чувства, – и ни одна из них не могла сама о себе позаботиться. Но если Арвис отказалась от жилья и питания, то Мика согласилась при условии, что в обмен на крышу над головой будет работать. Таким образом чуть больше года назад Мика и стала экономкой Сефрин. Когда родился Нургья, к этим обязанностям добавилась роль няни. Близких родственников у Мики поблизости не было. Старуха пережила весь клан ДеБрюс, за исключением нескольких человек в дальних краях, которых она периодически упоминала, называя их худшими представителями человечества. Сефрин казалось, что где-то в Рхулинии у нее есть кузина, но даже сама Мика не знала этого наверняка. По крайней мере, Сефрин не придется оповещать родственников.

Она выжала из тряпки красноватую воду и прикусила губу, пытаясь сдержать слезы. К счастью, Сефрин не нашла частей тела. Возможно, их нашел и убрал Сеймур; этого она не знала и выяснять не хотела.

«Сначала Кендел, теперь Мика, а говорят, смерть забирает по трое».

К тому времени, как они закончили уборку в детской, было уже поздно. В доме стало темно и холодно. Сеймур выплеснул ведра розоватой воды на канализационную решетку. Ночная тьма скрыла его от любопытных глаз соседей. У измученной Сефрин голова гудела от планов спасения сына. Ничего полезного. Сефрин спустилась, села на пол и застыла, словно переставший крутиться волчок. Сеймур разжег огонь в камине, нашел одеяло, усадил ее в кресло и как следует закутал.

– Все будет хорошо. Я уверен. – Слова монаха прозвучали почти убедительно.

Ребенок пока жив – я с тобой свяжусь. «Милостивая Мари, надеюсь, это правда».

Сидя у камина, она продолжала размышлять, пытаясь сосредоточиться.

Вопрос «почему?» оказался крепким орешком, который она никак не могла разгрызть. Ничего не украли. Не сломали.

«Шантаж? Все знают, что я не богата. Они думают, я обладаю властью, чтобы по-настоящему что-то изменить? Кто-то разозлился из-за того, что...»

Она вспомнила Фрилна. «Будь осторожна, дворняжка. Это ненадежная защита. Может, убийство полуфрэя и помешает мне войти в Пайр, но про причинение боли в законе ничего не сказано».

Сефрин тяжело сглотнула.

«Это он. Наверняка. Больше некому».

Она представила себе, как он убивает Нургью, и ее охватил ужас, но тут в голову пришла другая мысль.

«Нет, он не может! – В душе затеплилась надежда. – Нургья – мой сын. В нем течет кровь фрэев... – При следующей мысли надежда улетучилась. – Он ведь может заплатить кому-то, кто сделает это за него. – Она содрогнулась. – Но, может, он хочет лишь напугать меня. Он не посмеет причинить Нургье вред. О, если он это сделает...»

Ее взгляд метнулся к каминной полке, на которой висел лук, когда-то принадлежавший ее матери, Мойе.

В ночь смерти матери Сефрин с отцом много часов просидели вместе в маленькой темной комнатке. Отец, частенько бахвалившийся тем, что не раз смеялся смерти в лицо, дрожал как осиновый лист, когда смерть пришла к Мойе. И Сефрин, и Тэкчин молча сидели по обе стороны от постели Мойи, прислушиваясь к ее дыханию – сиплому звуку, с бульканьем вырывавшемуся из горла. Еще много лет после этого любой звук, похожий на предсмертные хрипы матери, бил по нервам Сефрин. Но тот звук был музыкой по сравнению с тишиной, наступившей позже. После столь долгого ожидания, казалось бы, бесконечных мучений Сефрин думала, что конец принесет облегчение. Она ошибалась. Наверное, хуже всего было то, что отец просто встал и сказал: «Все кончено. Ей даже камушек не понадобится. Она знает дорогу». Сефрин обеспокоил его тон. Как будто он ни о чем не жалел. Как будто смерть ее матери – женщины, на которой он был женат почти пятьдесят лет, – не имеет значения. Словно она просто уснула, а он увидится с ней завтра, когда та проснется.

То была худшая ночь в жизни Сефрин – до нынешней.

Сефрин сидела в кресле, закутавшись в одеяло, и молилась сонму богов, в которых раньше никогда не нуждалась. Когда наступило утро и мир вокруг стал ярче, она прокляла всходившее солнце. Новый день показался ей доказательством того, насколько слаба надежда, что похититель все-таки свяжется с ней. Она боялась принять реальность, в которой нет ее сына, так же как когда-то с трудом смирилась со смертью матери.

– Я нашел чай, – сказал Сеймур, входя в комнату с парой дымящихся чашек.

Сефрин пересела на скамью возле окна, чтобы наблюдать за улицей. В некоторых домах горел свет. Несколько храбрецов в капюшонах вышли навстречу утреннему холоду. На плечах они несли сумки или толкали перед собой телеги.

«Еще один день... для них».

Сеймур поставил одну чашку на стол, а вторую сунул ей в руки. Только убедившись, что она крепко держит ее, он разжал свою руку. Затем присел рядом и, громко прихлебывая чай, уставился в то же окно.

– Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Не уверена, но у меня есть одна мысль. Если в ближайшее время он со мной не свяжется... – Она заставила себя не смотреть в сторону лука. Много лет она не прикасалась к нему, но навык быстро вернется. – Пойду за ним, сама отыщу этого мерзавца, если придется. У моей матери был твердый характер. Хорошо это или плохо, но я его унаследовала. Меня не остановит никакой Закон Феррола.

Сеймур кивнул.

– Думаешь, это был фрэй?

Сефрин удивило, что монах знает о Законе Феррола, но она не стала углубляться в эту тему.

– Если мой сын умрет, меня ничто не остановит. И это приведет к необратимым последствиям. Сотни лет я пыталась выстроить мост между людьми и фрэями. Доказывала, что наши народы могут жить в мире. Смерть одного из... – Она покачала головой и вздохнула. – Убийство одного из наследников именитого рода может обратить в прах надежду на примирение.

Она встала и отошла к другому окну. Народу на площади прибавилось. Сефрин приложила ладонь к стеклу.

– Он где-то там. Мой сын жив. Я должна в это верить.

«Да, он жив, – раздался голос у нее в голове. – Если не хочешь, чтобы я его убил, сделаешь все, что я скажу».

Сефрин выронила чашку – по полу разлетелись осколки.

– Ты слышал?

Сеймур перевел взгляд с осколков на нее.

– Что?

«Мне продолжать?»

– Вот это!

«Мой голос слышишь только ты. Ты предпочтешь слушать меня или болтать с этим дураком?»

Очевидно, страх отразился у нее на лице. Сеймур озадаченно уставился на нее.

– Что случилось? – спросил монах.

– Не знаю, – в ужасе ответила Сефрин. – Происходит что-то странное.

У нее колотилось сердце, она задыхалась.

«По-моему, я ясно сказал: ни с кем не говорить. Кто этот человек? Ты ему все рассказала?»

– Нет! Нет, я ничего не говорила. Клянусь!

– С кем ты разговариваешь? – спросил Сеймур.

Сефрин цыкнула на него, приложив палец к губам.

«Не лги мне. Помнишь бедняжку Мику? Позволь показать, что будет, если ослушаешься...»

– Я ничего ему не говорила! – закричала она. – Он был со мной, когда я обнаружила сообщение. Мы увидели его одновременно.

Сеймур смотрел на нее с возрастающим волнением. Затем указал на себя и одними губами произнес:

– Я?

Она кивнула.

– Ты меня слышишь? Я ничего ему не говорила. Он сам прочитал. Мы вместе вошли в комнату и...

«Ладно. Хочешь сказать, просто не повезло?»

– Да! Да.

«Что ж, давай проследим, чтобы такого больше не повторилось».

– Больше не повторится. Обещаю.

Голос звучал так близко; казалось, будто говоривший стоит рядом с ней, но слова доносились не из какого-то определенного места. Где бы она ни стояла, куда бы ни повернулась, голос звучал одинаково. И Сефрин он казался незнакомым. Явно это были не Фрилн Ронелль и не Эрил Орф.

– Зачем тебе мой сын? Каким образом ты со мной разговариваешь? Кто ты?

«Ты не имеешь права задавать вопросы – это первое правило. Я говорю тебе, что делать, а ты выполняешь. Если сделаешь всё правильно, получишь своего сына. Не сложнее клубники, верно?»

Сефрин понятия не имела, что это значит, да и значит ли вообще что-либо. Все казалось ей бессмысленным. Кто-то похитил ее ребенка, убил Мику, а теперь бесплотный голос грозит поступить так же с Сеймуром и зачем-то приплел клубнику...

«Мы с тобой совершим обмен. Я верну тебе милого малыша Нургью в обмен на рог Гилиндоры».

Сефрин все глубже погружалась в трясину безумия. Голос знал имя ее сына, что одновременно ужасало и успокаивало ее. Она едва не лишилась сознания от того, что он знал о ней что-либо, но обещание вернуть сына живым и здоровым создавало тончайшую нить, за которую она могла ухватиться.

– Я не знаю, что это.

«Музыкальный инструмент, сделанный из рога животного, очень древний. Предполагаю, Нифрон хранит его где-то в безопасном месте во дворце. Добудь его. Тогда я обменяю то, что ты хочешь получить, на то, что нужно мне. Ясно?»

– Не совсем, – сказала она. – Как я его найду? В чем тут дело? Ты убил Мику? Кто ты? Как ты со мной говоришь?

«Правило номер один, забыла? Или Мики тебе недостаточно? Нужна еще демонстрация? Могу взорвать твоего дружка. Хочешь, снова распишу твой дом в прелестный красный цвет?»

– Нет!

«Точно? Если кто-либо из вас скажет хоть слово, умрут все трое, начиная с бедного малыша Нургьи. Ты полностью доверяешь этому парню? Если нет, я о нем позабочусь».

Сефрин посмотрела на монаха, по-прежнему сидевшего на скамье у окна. Он сжимал чашку с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Он встретился с ней взглядом, в котором застыл ужас.

– Он ничего не скажет. У него в этих краях даже знакомых нет.

«Хорошо бы, ради твоего же сына. Кстати о нем: тебе стоит знать, что я ненавижу детей и долго терпеть его не намерен. Я дам тебе немного времени, но тянуть не советую».

Сефрин ждала продолжения, но больше он ничего не сказал.

Императорский дворец стоял на высоком холме напротив Агуанона, храма фрэйского бога Феррола. Будучи одним из первых сооружений имперской столицы после Великой войны, приземистое четырехэтажное здание скорее напоминало крепость, нежели роскошную резиденцию правителя целого мира, особенно после того, как его окружила стена.

Персепликвис, величественный и прекрасный город, не нуждался в укреплениях, поскольку был построен в мирное время. Но дворец – другое дело. Однажды туда вторгся враг.

Произошло это лет через двадцать после того, как семья Сефрин покинула столицу и перебралась в Мередид, но Нолин и Брэн оставались в городе и потом всё ей рассказали. После смерти родителей Брэн преподавал искусство чтения и письма. В качестве учебного пособия он использовал «Книгу Брин», с которой его ученики делали списки. Затем, в сорок пятом году, в главном амфитеатре города поставили историческую драму о Грэндфордской битве. Знаменитое сражение, известное как поворотная точка Великой войны, изображалось под аккомпанемент флейт, лютней, полноценного хора и труппы танцоров.

«Все было неправильно, – рассказывал потом Брэн. – Ни слова о моих родителях; ни слова о поездке отца в Пердиф, или о жертве Рэйта, или о том, как Сури сотворила гиларэбривна. А роль Персефоны свели к образу заботливой супруги Нифрона – героя, отрекшегося от собственного народа ради спасения человечества!»

И Брэн решил рассказать правду. Он бродил по городу и зачитывал вслух изначальный эпос Брин о Грэндфордской битве, забравшись на груду ящиков. Потом ему приказали прекратить всё это. Приказ поступил из дворца, где, как выяснилось, финансировали и продвигали пьесу. Брэн, напротив, удвоил усилия. Он поручил своим ученикам выйти на городские площади и рассказать людям правду. Тогда сам император велел Брэну прекратить публичные выступления. Брэн вновь отказался и прилюдно дал знаменитый ответ: «Именно поэтому Брин изобрела письмо. Она написала книгу, чтобы властители не могли переписать историю в угоду своим интересам».

На следующий день Брэна арестовали и заперли во дворце.

Поговаривали, что ему грозит казнь за неповиновение императору, но в это мало кто верил. Слишком уж велика была популярность Брэна. Ходили слухи, что Плимерат, один из легендарных героев-инстарья, поддержал Брэна. Брэна не убили, однако и не выпустили на свободу, и он провел два месяца в темнице. Если бы не Нолин, он вполне мог бы остаться там на всю жизнь.

Вернувшись с Грэнморской войны, сын императора узнал, что отец бросил в тюрьму его друга детства. Нолин попытался поговорить с Нифроном, но, к своему изумлению, не сумел добиться аудиенции. Первый министр заявил, что Брэн мутит воду и должен оставаться в изоляции, пока не примет как данность правильную имперскую историю. Брэн сказал, что скорее умрет. Опасаясь, что так и произойдет, Нолин обратился за помощью к единственному человеку, способному помочь, – старому мистику Сури. Она приходилась им всем тетушкой и до сих пор жила в лесу, где родилась. Древняя по человеческим меркам, она уже много десятилетий не покидала Лес Мистика, но для Брэна сделала исключение.

По рассказам Нолина, престарелая женщина в красновато-коричневом плаще вошла во дворец без фанфар, опираясь на древний посох. Никто не оказал ей сопротивления. Вышла она уже с Брэном, и тот безудержно хохотал. Он объяснил, что причиной тому было выражение на лице Нифрона. «Перед крошечной старушкой правитель целого мира был бессилен, словно ребенок».

На следующий день началось строительство стены вокруг дворца. Ничего выдающегося. Всего шесть футов высотой, стена, казалось бы, не стоила затраченных на нее усилий и средств, если бы не одна интересная особенность: по верху шла непрерывная полоса символов. Символы выглядели простым украшением, и никто не знал, зачем стену вообще построили. Сефрин эти рисунки казались смутно знакомыми, но она не могла припомнить, где их видела.

Помимо стены, император также ввел новый обычай: ставить у ворот стражника – очевидно, чтобы тот не давал старушкам заходить во дворец и освобождать пленников. Пятеро стражей сменяли друг друга на этом посту. Сегодня была очередь Андрула.

– Доброе утро, Андрул. – Сефрин помахала ему рукой, надеясь, что он не заметит ужаса в ее глазах.

«Вдруг он меня не пропустит?»

Глупая мысль. Помещения Имперского совета располагались в южном крыле дворца. Она проходила сквозь те же врата почти каждый день и делала это еще до рождения Андрула. И все же... впервые ей приходилось это делать, впервые она чувствовала себя преступницей, идя на службу, и была уверена, что чувство вины отражается у нее на лице.

– Доброе утро, Сефрин, – улыбнулся он. – Сегодня будет собрание?

Нет. По правде говоря, причин, чтобы явиться сегодня во дворец, у Сефрин не было. К счастью, это не имело значения. Все знали, что Сефрин Мир Тэкчин – настоящая рабочая лошадка. Ее никогда не видели танцующей на фестивале или выпивающей в Миртрелине. Она не бездельничала в термах и не ездила в долгие поездки по дальним уголкам империи. За восемьсот с лишним лет Сефрин – дочь двух давно забытых героев – не побывала нигде, кроме Персепликвиса, Мередида и Леса Мистика, да и Сури в последний раз навещала еще в детстве. После стольких лет борьбы за право на создание совета она посвящала почти все свое время работе в восьми кабинетах и одном зале заседаний. Отчасти так сложилось потому, что она чувствовала себя обязанной тем, кто помог ей воплотить идею. Но если честно, она гордилась Имперским советом, величайшим и самым долгосрочным достижением ее жизни. Она прикрывалась этим достижением, что помогало смягчить удар, так как ей пока не удалось превратить мир в рай для всех.

Сефрин покачала головой.

– Я оставила там шарф. Ну... мне так кажется. Нигде не могу его найти, надеюсь, он там.

Это была ложь, и, хотя она не выходила за рамки закона, Сефрин видела в ней свое первое преступное деяние, совершенное по велению Голоса. Ей не требовалось разрешение, чтобы войти во дворец, но Сефрин хотела предвосхитить любые возможные вопросы. Если кто-то увидит, как она бродит по закоулкам дворца, она просто объяснит, что ищет потерянный шарф. Не очень надежное оправдание, но ни у кого во дворце не было причин для сомнений.

– Нет, это не дело, – сказал Андрул, и на мгновение она испугалась, что он знает – все знает. Сердце забилось быстрее. А он тем временем продолжил: – Не дело ходить без шарфа. Еще холода стоят. Похоже, в этом году фестиваль в честь Дня основателя придется проводить в помещении.

Она кивнула, улыбнулась – скорее, от облегчения – и не посмела сказать больше ни слова, когда Андрул взмахом руки пропустил ее.

Стена, которую воздвигли из-за Сури, окружала небольшой внутренний дворик, большей частью вымощенный каменной плиткой. Встречались и специально оставленные декоративные круги, где росли деревья. Сефрин помнила их еще саженцами. Теперь же, усыпанные молодой листвой, деревья превратились в гигантов, а их могучие корни сдвинули аккуратно положенную плитку. Понятия не имея, с чего начинать поиск, Сефрин направилась прямиком к главной двери. Она даже не знала, что ей предстояло украсть. Музыкальный инструмент? Как странно. Кто похитил ее сына и убил престарелую женщину ради рога? Многое в этой просьбе казалось абсурдным. Она слышала голоса в голове; нет, не голоса, поправила она себя, – всего один голос.

«Это лучше?»

Если бы она собственными глазами не видела спальню сына, залитую кровью Мики, и если бы с ней не было Сеймура, тоже ставшего свидетелем этого кошмара, Сефрин убедила бы себя, что превзошла Арвис и заслуживает награды за крайнюю степень отрешенности от реальности.

«Но мы оба видели сообщение».

И хотя монах не слышал Голос, это казалось не таким уж странным по сравнению со всем остальным. Голос даже придал некую структуру непостижимому. Она понятия не имела, что происходит, кому принадлежит Голос или как она могла его слышать. Но слова, пусть и ужасные, проложили путь к цели и указали ей направление. Сефрин посвятила всю жизнь тем или иным целям – обычное дело для рабочей лошадки. Перед ней стояла задача, которую необходимо было решить, и, какой бы страх она ни испытывала, она не отступит.

Интерьер дворца не отличался утонченной красотой более поздних сооружений. Вестибюль высотой в четыре этажа и высокую галерею опоясывали узкие оконца. Наверху, на стенах и частично на потолке, – изображения сцен Великой войны. Воины, скачущие на лошадях, развевающиеся знамена на длинных древках, тысячи бойцов на полях сражений; лучники, обороняющие ворота крепости. На одной из фресок на вершине холма стояли трое. Один из них сражался с чудовищем, напоминающим дракона.

Это была знаменитая сцена. Утверждали, что эти трое – Цензлиор, Течилор и Нифрон. На фреске был изображен момент, когда император убил одного из наколдованных чудовищ во время последней великой битвы. Нифрон действительно сражался с монстром на холме и убил его, но это был не дракон и даже не враг. То существо было на их стороне. А Цензлиор и Течилор представляли собой всего лишь художественные метафоры, а не живых людей. Под Цензлиор, что в переводе означает «быстроумная», подразумевались Арион и Сури, женщины, которые помогали делу при помощи магии. А мужская фигура, известная как Течилор, символизировала тысячи быстроруких воинов-людей, которые сражались и погибали. Так объясняла эту картину императрица Персефона, хотя слова, выгравированные по кругу, с легкостью могли навести на мысль, что Течилор и Цензлиор существовали на самом деле. Императрица настояла на гравировке надписей, хотя сама так и не выучилась грамоте. Тем не менее она считала очень важным умение читать и была бы страшно разгневана, если бы ей стало известно, что после случая с Брэном и Сури император запретил обучать подданных чтению.

Справа простиралось северное крыло, где собирались имперские чиновники, в том числе налоговая и прочие внутренние службы, а также военный штаб. Слева находилось южное крыло, в котором разместились комнаты прислуги, кухня, склады и кабинеты Имперского совета. Из-за низких потолков, поддерживаемых мощными каменными колоннами, и отсутствия окон это крыло напоминало склеп. Впечатление усиливалось еще и тем, что именно здесь Сефрин впервые столкнулась со смертью. Ей было двенадцать, когда скончалась императрица Персефона, женщина, в честь которой ей дали имя. Она умерла в покоях, расположенных прямо над залом, где теперь собирался Имперский совет.

Сефрин быстро прошла по выложенному черно-белой плиткой полу к величественной лестнице, которая вела в верхнюю галерею, и впервые поднялась по ней. Наверху ей предстояло миновать длинную анфиладу помещений, чтобы попасть в резиденцию императора, личные покои Нифрона. Они тоже были поделены на две части: справа располагались собственно палаты императора, а комнаты слева принадлежали императрице Персефоне. Сефрин всегда казалось странным, что у правителей раздельные не только спальни, но и апартаменты.

«Предполагаю, Нифрон хранит его где-то в безопасном месте, – сказал ранее Голос, – во дворце».

Сефрин подозревала, что если император считал нечто ценным, то наверняка спрятал это у себя в покоях. И вряд ли кто-то станет слушать историю о забытом шарфе, если ее застанут в этой части дворца. Можно, конечно, сказать, что она подумала, будто прислуга приняла ее шарф за шарф Нифрона и унесла его наверх. Так себе оправдание, но это лучше, чем ничего. Если ее поймают, скорее всего, просто попросят уйти. А вот окажись на ее месте кто-то другой...

«Понятно, почему Голос выбрал меня! – Подумав об этом, она почувствовала себя глупо. – Не нервничай. После всего, что произошло, трудно соображать: со стен капала кровь Мики, я не знала, жив Нургья или мертв... Теперь меня толкают на преступление против императора. О, Мари, это плохо кончится».

И все же фрагмент мозаики встал на место, и это помогло. Чем больший смысл обретала вся картина, тем лучше она себя чувствовала. Главной тайной оставался источник Голоса. Сефрин понятия не имела, кто это может быть. Если исключить вероятность того, что она сошла с ума – а это наиболее вероятный вариант, – что оставалось?

«Может, это бог? Кто еще обладает подобной силой? Если так, кто именно? Благожелательным он мне не показался. Может, Феррол? Нет, не подходит».

Голос определенно принадлежал мужчине, а родители Сефрин всегда утверждали, что Феррол – женщина. Им ли не знать: они якобы встречали ее.

Дойдя до развилки, Сефрин остановилась. По обе стороны коридора виднелись высокие двери. Пора делать выбор.

Нужно начать искать хоть где-то...

В этот момент дверь справа отворилась. За ней стоял, глядя прямо ей в лицо, Иллим.

Сефрин онемела. Застыв на месте, она не отрываясь смотрела на него.

Иллим служил во дворце управляющим. Будучи старше императора, он занимал эту должность еще в те далекие времена, когда Алон-Рист был главной крепостью на имперском берегу реки Нидвальден. Хотя возраст его давно перевалил за несколько тысяч лет, выглядел он не старше сорока пяти. Облачение его было на удивление простым, домашним, но Сефрин догадалась, что, будучи личным помощником императора, он, скорее всего, и жил здесь.

Недовольно скривившись, Иллим несколько раз пощелкал пальцами, словно пытаясь что-то вспомнить, потом указал на нее.

– Сефрин, верно? – Сделав вывод, он победоносно улыбнулся.

Она кивнула.

Улыбка не сходила с его лица.

– А твоей матерью была... Мойя.

Она снова кивнула.

– Она мне нравилась, но сейчас, наверное, уже умерла?

– Да, восемьсот лет назад.

– Так давно? – Он печально покачал головой и окинул Сефрин внимательным взглядом. – А Тэкчин? Твой отец еще жив?

– Да, по-прежнему живет в том же доме в Мередиде.

– Я хорошо его помню... Славные были деньки. Добрый старина Тэкчин. Вы вместе? – Иллим бросил взгляд в коридор.

– Нет, сэр.

Иллим махнул рукой.

– Не называй меня «сэр». Я всего лишь слуга. И всегда им был.

– Не совсем.

– Ну, может быть, – со вздохом сказал он. – Жаль, что твоего отца здесь нет. Уверен, император был бы счастлив увидеться с ним. Они ведь последние из галантов. – Он почесал голову, и она заметила, что его светлые волосы начали седеть.

– Отец...

– Погоди-ка. – Взмахом руки он пригласил ее следовать за ним. – Незачем стоять в этом холодном коридоре. Я просто хотел проверить, не привезли ли белье. Пойдем ко мне в покои. Только не обращай, пожалуйста, внимания на беспорядок.

Быстрым шагом он провел ее через анфиладу комнат. Она шла следом, одновременно радуясь приглашению и волнуясь. С виду не скажешь, но этот фрэй, скорее всего, одна из самых влиятельных фигур в мире. Управляющий – не слишком высокая должность, но Иллим был лучшим другом и советчиком императора.

Комната, в которую он привел ее, не оправдала ожиданий. Сефрин предполагала увидеть безупречно аккуратные и скромные покои, поскольку Иллим славился утонченностью вкуса, однако заметила страшный беспорядок. Мебель и убранство выглядели богато, но повсюду была разбросана одежда, а на инкрустированном золотом стуле стояла тарелка с остатками еды. Управляющий пригласил ее присесть, хотя вся мебель была завалена грязной одеждой.

– Благодарю, – ответила она и осталась стоять.

– Так что ты говорила? – напомнил он.

– Говорила?

– Что-то про Тэкчина?

– О... ах... Я собиралась сказать, что мне очень нравятся его рассказы о ваших приключениях.

– Не о моих, – поправил Иллим. – Я никогда не был галантом, членом того элитного воинского отряда, но я знал их всех, даже отца Нифрона. По правде говоря, – он наклонился к ней, – предводитель из Зефирона был бы вдвое лучше, чем из Нифрона.

– Похоже на... э... опасное мнение.

Иллим рассмеялся.

– Вовсе нет. Я часто говорю это Нифрону, особенно когда злюсь на него.

Управляющий рухнул на кучу сваленной на диване одежды и закинул ноги на стоявший рядом стул.

– Послушай историю, которую твой отец наверняка не знает. Как-то весной мы с Нифроном накачались яблочным вином, а его отец застукал нас, когда мы собирались покорять Грэндфордские пороги на плоту – да еще ночью! – Он улыбнулся воспоминанию. – Зефирон нас не остановил. Той ночью мы едва не утонули. Я сломал ногу и разбил вот эту косточку. – Он указал на ключицу. – Нифрон ударился головой и на неделю ослеп на один глаз. – Он расхохотался. – Милостивый Феррол, я скучаю по тем денькам. Клянусь тебе, скучаю! Жизнь была... вот это была жизнь, да?

Он посмотрел на нее, словно ожидая ответа, но Сефрин понятия не имела, что сказать.

– Когда думаю о том, как сильно он хотел все это получить, – Иллим указал на люстры, хрустальные графины и роскошные ковры на полу, – никак не могу взять в толк, зачем ему это. – Он погрозил ей пальцем. – Ты ведь встречалась с Нолином, да?

Вопрос удивил ее, и она ответила не сразу.

– Ах... да, сэр. – И торопливо прибавила: – Но с тех пор, как мы виделись в последний раз, прошло больше года. Он сейчас на юго-западе Маранонии.

– Ему нет еще и тысячи, верно? Ах, вот было время! – Он покачал головой, словно пробуждаясь от приятного сна. – Нолин будет с теплотой вспоминать службу в легионе. Так же, как твой отец и Нифрон ценят годы, когда они были галантами. Поверь. Я все это видел. Когда кончается битва, клинки ржавеют.

Оттолкнувшись ногами от дивана, он выпрямился и собрал ворох туник, паллиев и штанов.

– А как твои дела? Все в порядке?

Она с трудом удержалась, чтобы не рассказать ему правду.

«Если кто-либо из вас скажет хоть слово, умрут все трое, начиная с бедного малыша Нургьи», – предупредил ее Голос, и он наверняка наблюдал за ней, теперь еще внимательнее прислушиваясь к каждому ее слову.

– Все хорошо, – сказала она.

– Нет, не хорошо, – возразил он, понимающе глядя на нее. – Я знаю, зачем ты пришла.

Она затаила дыхание.

– Ты уже много лет пытаешься получить аудиенцию у императора. Я понимаю, каково это – столько ждать. Поверь, ты не первая, кто безуспешно пытается прорваться к его персоне. Мне приходилось отказывать генералу легиона! Губернаторам провинций, в том числе Сикара. – Иллим усмехнулся. – Ох, милостивый Феррол, тот еще фрукт. Никому из нас не нравился, когда служил в Ристе. Но можешь себе представить, каково это – говорить губернатору Мередида, что император его не примет? После того как тот много дней был в пути. Истерика – слишком мягкое слово для того, чтобы описать его реакцию. Как ты понимаешь, я не могу нарушить протокол. Предлагаю подать прошение в министерство. Я постараюсь замолвить за тебя словечко, и, если можно это устроить, я устрою. Но ты должна набраться терпения.

Он встал.

Она не могла уйти. Еще не время. Несмотря ни на что, нельзя было упустить такую возможность.

– Есть еще кое-что, – медленно начала она. – По поводу фестиваля в честь Дня основателя.

– Да?

– Я подумала... то есть хотела узнать, вдруг... Видите ли, Имперский совет планирует большое представление. Своего рода... – Она импровизировала, придумывая все на ходу, а это не входило в число ее талантов. – Реконструкция событий. Мы подумали, то есть Имперский совет предложил, использовать настоящие предметы той эпохи, чтобы оживить прошлое для наших сограждан.

– Например?

– Ну, какие-нибудь реликвии, антиквариат. Например, флаг, развевавшийся над Алон-Ристом во время Грэндфордской битвы. Может быть, сохранилась колесница императора со времен войны. Может, даже рог Гилиндоры. – Она надеялась, что правильно запомнила название.

– Рог... – Он покачал головой. – Откуда ты о нем знаешь?

Она улыбнулась, напустив на себя невинный вид.

– От родителей.

– Ах да! – Он кивнул. – Что ж, они должны были объяснить, что рог – не игрушка. Это священная реликвия, не предназначенная для глаз праздной толпы. – Он усмехнулся при мысли об этом. – Она хранится под замком.

Его взгляд метнулся к тому, что Сефрин изначально приняла за украшение на стене, но теперь ей показалось, что это маленькая дверца – каменная и без ручки.

«Но почему рог в покоях Иллима?»

– Ну что ж, нет так нет, – сказала она, разглядывая смятую тунику.

– Знаю, о чем ты думаешь, – сказал он.

– Знаете?

– Я всегда стремился поддерживать во дворце чистоту и порядок, а в комнате у меня полный хаос.

– Я не хотела ни на что намекать или оскорбить вас. Наверное, это как в той старой поговорке: дети сапожника ходят без сапог.

– Нет, дело совсем не в этом. В этом случае мои дети предпочитают ходить без сапог.

– Простите. Не понимаю.

– Нифрон. Проблема в нем. Я, видишь ли, живу с неряхой и просто не в состоянии уследить за тем хаосом, который разводит император. Это его беспорядок.

– Значит, вы с Нифроном... вы оба делите...

Иллим пожал плечами.

– Мы оба здесь спим, если ты об этом. Делить – это другое дело. У Нифрона это плохо получается. Но это моя проблема, а не твоя.

«Это все объясняет. Рог действительно здесь!»

– Понятно, но мне бы очень хотелось обратиться к самому императору за разрешением выставить рог. Вы не будете возражать, если я подожду его здесь?

Он с улыбкой покачал головой.

– Не забывай о протоколе. Но я обещаю тебе, что мы сможем предоставить все остальное. Пожалуйста, передавай привет отцу, когда увидишься с ним. – Он снова рассмеялся.

– А... да. Передам. Благодарю вас, – сказала она и вышла в коридор.

Она двигалась быстро и замедлила ход, только выйдя в пустой внутренний двор.

– Он за каменной дверью! – прошептала она вслух. – Рог под замком в личных покоях императора. – Последние слова она прошипела, стараясь говорить тише, хотя ей хотелось кричать. – Ты меня слышишь? – Она помолчала, прислушиваясь. Лучше уж выяснить отношения с Голосом здесь, а не на людной улице. – Я не могу достать его. У меня никак не получится!

Она подождала.

Ни слова в ответ.

– Проклятье! Да скажи что-нибудь!

Тишина.

Сефрин бросилась к воротам. Ей нужно было уйти, вырваться из дворца прежде, чем она разревется. Слезы уже наворачивались на глаза под гнетом страха, волнения и усталости.

«Нашла?»

Сефрин смущенно посмотрела на Андрула.

– Нет. Наверное, оставила где-то в другом месте.

– Ох... жаль, – удивленно ответил стражник.

«Да не шарф, дура. Рог! Он у тебя?»

Сефрин поняла свою ошибку, стеснительно улыбнулась, выскочила на бульвар Гранд-Мар и направилась домой.

Свернув в переулок, она сказала:

– Он заперт за каменной стеной. Я не могу его достать. Найди кого-нибудь другого. Но если вернешь мне сына, я скажу, где именно его искать.

«Так не пойдет. По условиям сделки – рог в обмен на ребенка. Если ты не можешь выполнить свою часть, я тоже не стану. А если ребенок более не представляет ценности, наверное, придется просто убить его. Ты этого хочешь?»

– Нет!

«Тогда что ты предлагаешь?»

Сефрин увидела свое отражение в луже – лицо, искаженное отчаянием, – и впервые в жизни показалась себе старой.

– Я что-нибудь придумаю, но мне нужно немного времени.

«Уже лучше, но не тяни. По-моему, малышу Нургье здесь не нравится, а ты же не хочешь, чтобы он заработал травму на всю жизнь? Так что поторопись ради него».

Глава пятая

Один из них

Нолин шел прямо за Джарелом. Высокому и широкоплечему ДеМардефельду приходилось всячески уворачиваться от широких стеблей цветущих растений с раскидистыми желто-зелеными листьями. Когда этот здоровяк вертелся и нагибался, лучи солнца, пронзавшие кроны деревьев, сверкали на его доспехах, необъяснимым образом не утративших своего блеска.

– Утром я сомневался, что найду вас живым, сэр. Но мне не стоило сомневаться в Едином, – сказал Джарел, нырнув под большой лист джунго.

– В Едином? Кто это? – продвигаясь дальше, поинтересовался Нолин.

– Ох, не спрашивайте, сэр, – застонал Миф.

Он шел где-то позади, достаточно близко, чтобы Нолин мог слышать его тяжелое дыхание. Азурия Миф был из тех, кто не только говорит громко, но и дышит чересчур шумно.

– Почему? Это тайна?

– Мы бы все отдали, чтобы это было так, – буркнул Клякса, тоже шагавший где-то за спиной у Нолина.

Порядок построения выбрал Амикус: впереди, во главе колонны, шел Райли (Нолин предположил, что второй копейник, имевший изрядный опыт, нередко занимал эту позицию); далее следовал Джарел, а замыкал строй Амикус. Нолин подозревал, что таким образом воины оберегали его самого от нападения, создавая вокруг него своего рода живую крепость.

Рваной цепочкой они спустились от начала ущелья на более ровную местность, где заросли были гуще и выше, а бурливая череда диких каскадов перешла в спокойную реку. Большая глубина не позволяла идти по воде, и солдаты были вынуждены прорубать себе путь по берегу.

– Единый – вот причина, по которой я здесь, сэр, – заявил Джарел бесстрашным тоном, каким отвечал на любой вопрос.

– Командир полка, что ли? – пошутил Нолин.

В ответ раздались смешки. Их было больше, чем он предполагал; впрочем, офицеров легиона не особенно любили.

– Нет, сэр! Единый – это Бог.

– Да, я понял, но который?

Нолин считал себя знатоком в этом вопросе – во многом благодаря матери и ее подругам. Отец никогда не обращал на него внимания, и Нолин рос в окружении женщин – матери и ее родственниц, которых она представляла ему как тетушек. Они и правда состояли в родстве и были в одном клане, но ни одна из них не приходилась Персефоне сестрой. Для деревенских женщин забота о детях была обычным делом, но этих дам никак нельзя было назвать обычными. Если верить тому, что о них говорили – а поверить было сложно, – они боролись с медведями-людоедами, исполинскими волшебными чудовищами и даже побывали в загробном мире, чтобы спасти свой народ. В детстве он любил слушать эти истории, особенно о злом гноме Гронбахе, но, когда подрос, решил для себя, что все эти события слишком невероятны, чтобы быть правдой.

Одной из его тетушек была женщина по имени Брин. Она умерла, когда Нолин был еще совсем мал, и он помнил ее очень смутно. По словам матери, Брин оставила потомкам книгу, в которой запечатлела историю не только их народа, но и богов, записанную на древних каменных табличках в городе гномов – Нэйте. Нолин, Брэн и Сефрин тоже учились по «Книге Брин». Там говорилось, что основных богов пятеро: Феррол, бог фрэев; Дроум, бог гномов; Мари, богиня людей; Мюриэль, воплощение природы; их отец Эреб, называемый также Эребусом. Этих богов Нолин знал хорошо, но были и многие другие, например Этон, бог неба; Аркум, бог солнца; Фриббл-Биббл – любимый речной дух мистика Сури. Были еще Миноганы, боги сражений, чести и смерти, и Эраф, бог моря. Все они были описаны в «Книге Брин». Покинув дом, Нолин обнаружил также сонмы других богов и полубогов. Грэнморы почитали Тифонов, а бога гхазлов звали Уберлин. Но ни разу – ни во время путешествий, ни на уроках тетушек – Нолин не слышал, чтобы кого-либо из богов называли Единым.

– Он – Единственный, сэр, – настаивал Джарел. – Истинный Бог. Остальные – всего лишь легенды. Возможно, когда-то они были великими людьми, но всех их постигла одна участь – смерть. Только Единый бессмертен. Только Единый и есть Бог.

– Откуда ты все это знаешь?

– Он мне рассказал.

– Он говорит с тобой?

– Как вы сейчас, сэр. Он сказал, что я должен покинуть свой счастливый дом в благословенной Маранонии и вступить в легион.

– Я бы от всего этого так просто не отказался из-за какой-то просьбы, – пробурчал Клякса. – Это я вам точно говорю, командир, без всяких сомнений.

– Отец Джарела – богатый землевладелец, – объяснил Миф глубоким, низким голосом, каким в представлении Нолина мог бы говорить зрелый пес, если бы говорил с калинианским выговором. – У него роскошная вилла возле Механа, штат прислуги, стада скота и отары овец. Раньше Джарел все дни напролет распивал вино в обществе хорошеньких женщин на сочных зеленых лугах. И от всего этого он отказался, чтобы приехать в эту чудовищную грязную дыру.

Клякса изумленно качал головой.

– Да еще вызвался добровольцем в наемники. Такого свет не видывал. Будь я на его месте, сидел бы дома, напивался до безумия, и пускай бы мне какая-нибудь красотка в коротенькой прозрачной тунике ногти на веранде подпиливала. Но нет, он здесь, да еще радуется этому. Вот в чем вся соль. Это уже не просто глупость, а прыжок прямиком с утесов безумия.

– Если Бог велит что-то сделать, только дурак ослушается, – ответил Джарел.

– Похоже, глупость недооценивают.

– И как же выглядит этот единственный истинный бог? – спросил Нолин. – Он великан? Получеловек-полузверь? Луч света? Что?

– Честно говоря, сэр, он выглядел как портной.

– Портной?

– Я принял его за портного, сэр. Он сказал, что пришел взглянуть на меня, и я решил, что отец прислал его снять мерку для моего нового наряда. Однако же я ошибся. Он пришел оценить не размеры моего тела, сэр, но силу характера. Задал несколько невинных на первый взгляд вопросов, а затем сказал, что я должен вступить в легион и отправиться воевать в составе Седьмой Сикарии, которую всегда посылают в самые опасные зоны.

– И ты просто последовал его совету?

– Я бы не назвал это советом, сэр. Точнее так: он рассказал мне о том, что уже произошло, хотя на самом деле этого еще не случилось. И сначала я не поверил ни единому слову.

– Что же заставило тебя передумать?

– Я бы сказал, двухголовая овца.

– Двухголовая ов...

– Это, конечно, замечательная история, – перебил Амикус, – но уже поздно. Нам следует принять кое-какие решения. Установим оборону на реке или будем искать укрытие в другом месте?

– Как далеко мы от Урлинея?

– Сегодня туда не доберемся, если вы это имели в виду.

Нолин осмотрел окружавшую их чащобу. Они ушли от узкого края ущелья, и утесы, оставшиеся далеко позади, скрылись из виду.

– Шансы найти укрытие дальше ничтожно малы, а вот риск заблудиться, подозреваю, исключительно велик. Мы потратим слишком много сил и времени. Лучше уж устроиться здесь. По крайней мере на нашей стороне река.

Нолин посмотрел на Амикуса в ожидании одобрения или сомнения. Первый хорошо знал эти края. Несмотря на солидный возраст – почти восемьсот пятьдесят пять лет, – урок, который Нолин превосходно усвоил за эти годы, заключался в том, что у каждого человека можно чему-нибудь научиться.

Однако Амикус был не в настроении делиться своими мыслями. Не выказав признаков согласия или неодобрения, он только быстро сказал:

– Тогда предлагаю заняться костром.

Нолин знал, что гхазлы, разозленные неудачей в ущелье, в ответ пошлют более многочисленный отряд, но на сей раз люди не будут защищены утесами. Впрочем, костер и река – лучше, чем ничего. После невероятных событий прошлой ночи у Нолина затеплилась надежда, что они переживут и это испытание.

И тут пошел дождь.

Первый характерный стук капель раздался вскоре после того, как солдаты уложили несколько поленьев в костер. Через несколько минут стук превратился в рев, который заглушал голоса, и приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга. Небо померкло из-за туч, и ночь наступила раньше положенного срока. Под ногами уже текли ручьи. Тяжелые капли пробивали кроны деревьев, напитывая землю влагой. Видимо, посидеть у костра уже не получится.

Все молчали. Просто перестали собирать хворост и собрались на берегу реки – в месте, свободном от зарослей. Маленький отряд выживших устроился на бревнах, которые они притащили для костра. Клякса и Миф залезли в запасы провианта. Амикус и Джарел занялись оружием и доспехами.

– Какие у вас планы, если станете императором, сэр? – спросил Райли, тоже доставший из мешка кусок вяленого мяса.

– Не стану, – ответил Нолин. – Это я не к тому, что мы не выживем. Просто отец почти наверняка переживет меня.

– Может, он упадет с лестницы и умрет, – сказал Райли. – Мало ли...

– Мой отец – чистокровный фрэй, значит, это почти так же вероятно, как то, что кошка споткнется.

– Но если бы так случилось, что бы вы стали делать?

Нолин глубоко вздохнул и плотнее закутался в плащ. Одежда промокла, но пока еще защищала от дождя. Нолин терпеть не мог, когда по шее бегут струйки воды. Казалось, будто пауки ползают по коже.

– Давным-давно у нас с Сефрин был друг, Брэн. У Сефрин, как и у меня, мать была человеком, а отец – фрэем, но у Брэна оба родителя – люди. Повзрослев, мы заметили, как дурно из-за этого с ним обращаются. Нас это встревожило. Когда семья Сефрин перебралась назад – в Мередид... Слыхали о нем?

– Там большей частью живут инстарья? – подал голос Амикус.

Нолин кивнул.

– Это была фрэйская крепость еще до Великой войны. Мы все там жили какое-то время, пока строился Персепликвис. По окончании строительства большая часть людей перебралась в столицу. Затем оставшиеся фрэи превратили крепость в настоящий город. Им не нравилось жить бок о бок с людьми, которые не захотели переезжать. Губернатор там сейчас инстарья по имени Сикар. Между прочим, это в честь него получил название наш легион. В общем, когда Сефрин вернулась туда, она на себе испытала, каково это, когда тебя презирают из-за твоего происхождения. Для жителей Мередида человек – все равно что грязь под ногами.

Нолин закинул в рот несколько орешков, оставшихся от тех, что дал ему Амикус, прожевал их и продолжил:

– Когда позднее она вернулась в Персепликвис – город, где к людям относятся как к изгоям, хотя их там намного больше, чем фрэев, – Сефрин уже не просто огорчалась – ее это прямо-таки бесило. С тех пор она пытается добиться перемен в этом отношении, однако далеко не продвинулась. Однажды у нас появилась идея создания Гражданской хартии – свода законов, которые распространялись бы на каждого жителя империи – независимо от расы. Эти правила действовали бы постоянно, а наказания и поощрения применялись бы одинаково по отношению ко всем. – Нолин смущенно рассмеялся. – Должен признаться, мы тогда выпили лишнего. – Он вытер с лица капли дождя, одна из которых щекотала ему нос.

Джарел толкнул Амикуса и кивнул на Нолина.

– Вот видишь? Я же говорил.

Амикус нахмурился.

– Это ничего не доказывает.

– Что? – спросил Нолин. – О чем это вы?

– Единый предсказывал, что если я вступлю в легион, то помогу изменить мир к лучшему, защищая Нолина Нифрониана, следующего императора.

– Так и сказал, да? – усмехнулся Нолин. – Бог портных назвал мое имя?

– Он только с виду похож на портного, но да, назвал. Более того, он заявил, что вы будете править с мудростью и состраданием вашей матушки. Ваша идея Гражданской хартии доказывает, что он говорил правду.

– Твой бог ошибается. В мире была лишь одна Персефона, Нифрон еще тысячи лет никуда не денется, а я умру намного раньше.

– Поначалу мы тоже не поверили Джарелу, – признал Райли. – Но потом появились вы...

– Однако вы до сих пор настаиваете на своем, – огрызнулся Джарел.

– Твоим словам очень трудно верить, ДеМардефельд, – сказал Клякса.

Миф согласно закивал.

– Джарел сказал нам, что наследный принц империи явится в Седьмую Сикарию. Кто бы мог подумать?

Не успел Нолин ответить, как заметил легкое движение в папоротниках. Грохот дождя сотрясал ночь, но шорох в листве отзывался другой нотой, вызывавшей навязчивое ощущение, будто что-то не так.

Амикус заметил, как принц повернул голову и как округлились его глаза.

– Что?

– Там кто-то двигается.

Амикус улыбнулся.

– Пора действовать.

Солдаты поспешно вскочили, обнажили мечи и подняли щиты.

– Защищайте его высочество, – сказал Амикус. – А вы, сэр, если получите шанс спастись, воспользуйтесь им. Это приказ.

– Я ваш командующий и сын императора. Ты не можешь отдавать мне приказы.

– Сегодня могу, сэр. И я не хочу, чтобы вы возвращались нас хоронить. Если бог отправил Джарела защищать вас, возможно, он знает что-то, чего не знаем мы.

Из зарослей выскочили гхазлы. Прерывистый рассеянный свет луны, отражавшийся от поверхности реки, позволял Нолину видеть устремившиеся к ним темные и кривые горбатые фигуры. Амикус и Джарел отражали нападение, стоя перед Нолином, а Райли Глот и Азурия Миф действовали с флангов. И вновь Амикус Киллиан творил невероятное – косил гоблинов направо и налево в идеальном танце с завораживающим ритмом. Однако теперь Нолин имел возможность понаблюдать и за остальными. Джарел, Райли и Миф подражали первому копейнику; не столь совершенно и изящно, но и они убивали гоблинов с поразительной ловкостью, пользуясь той же техникой. Они уступали Амикусу, но чувствовалось, что прошли его выучку. Нолин будто слушал единую мелодию, исполняемую на четырех инструментах, и концерт оказался кровавым.

Гхазлы мчались, словно разъяренные быки, но лишь врезались в заграждение и падали в кучу. Другие атаковали с тыла. Там их встречали Клякса и бедняк из Калинии, но действовали они не так ловко, как остальные. Нолин присоединился к ним, однако по сравнению с ними чувствовал себя новичком.

Смешались кровь и дождь, грохот грома и лязг металла. И вдруг атака прекратилась так же внезапно, как началась.

– Это первая волна, – сказал Райли, выдыхая клубы пара в перенасыщенный влагой воздух.

– На сей раз без стрел, – заметил калинианин.

– Прошлой ночью стрелы им не помогли, – ответил Райли. – Видимо, усвоили урок.

– В таком случае непонятно, почему они сразу не пустят в дело обердазу. – Миф стряхнул капли с волос и бороды.

– Не подавай им идеи.

В глубине джунглей и в темноте неизвестности они услышали одинокую визгливую ноту.

– Ох, проклятые волосы императора! – выругался Клякса. – Это еще что?

– Это рог легиона, дубина! – крикнул Райли.

Все повернулись к нему, понимая, что он прав. Прервавшись на миг, зов рога прозвучал вновь.

– Это точно рог легиона, – вымолвил потрясенный Амикус. – Как такое возможно?

Они вглядывались в окружавшие их заросли. Сквозь звон дождя они услышали шум битвы. Где-то за деревьями, за ограждением из широкой листвы и чернильной тьмы, грянул бой. Как и дождь, его звуки делались то громче, то тише. Наконец наступила кульминация, а вслед за ней повисла тишина. Солдаты так и остались ждать, сжимая в руках мечи, а дождь тем временем смывал кровь с их оружия.

К ним что-то приближалось – громкое и большое, на ходу ломавшее ветки густых зарослей. Нолин слышал шумное дыхание, слишком громкое, чтобы принадлежать человеку, гхазлу или даже Азурии Мифу. Существо сопровождал звон, будто оно было одето в кольчугу. Они готовились встретить любую чудовищную тварь, которая могла бы выйти к ним. И вот она появилась – выше любого человека. В лунном свете показалась... лошадь.

Эйсер! Нолин узнал собственного скакуна, а на спине у него сидел...

– Эверетт! – хором воскликнули они.

Юный разведчик широко улыбнулся, спешился и подал поводья Нолину.

– Ваша лошадь, сэр.

– Эверетт, как... – Амикус замолчал: из темноты показались несколько легионеров, регулярных пехотинцев в тяжелых доспехах. – Как ты так быстро добрался до Урлинея и обратно?

– Никак, – ответил Эверетт. – Я встретил Пятый полк на пути от залива Кракен. Сообщил им, что Седьмая Сикария в беде, и они не стали медлить. Их командир отправил со мной отряд. – Разведчик все продолжал улыбаться.

Остальные тоже не могли сдержать улыбок.

Затем из мрака выступил матерый старый солдат с гребнем на шлеме, отличавшим первого копейника, и Амикус рассмеялся.

– Надо же, вы только посмотрите: Брэк Барейт. Я-то думал, ты вышел в отставку и посиживаешь где-нибудь в кресле-качалке.

– Амикус Киллиан, а ты все никак не помрешь, да?

– Ты как будто разочарован.

– Вовсе нет. Я теперь по гроб жизни смогу бахвалиться, что спас тебя и знаменитый Седьмой эскадрон.

– Спас меня?

Барейт ухмыльнулся, одной рукой вытирая капли дождя, а другой доставая бурдюк с водой.

– Мы только что вытащили вашу задницу из пасти разъяренного роя гхазлов.

Амикус усмехнулся.

– А, ясно. Ты подумал, что нам нужна помощь...

Брэк прищурился и, привстав на цыпочки, пересчитал солдат, тыча в каждого пальцем.

– Вас всего семеро, а гхазлов было больше сотни. Если бы мы не застали их врасплох, да еще с тыла, они бы и наш отряд изрядно потрепали.

Амикус кивнул.

– В этом я не сомневаюсь. Но с нами все в порядке.

– Чушь собачья! – изумленно воскликнул Брэк.

Амикус перевел взгляд на Райли.

– Как ты думаешь, нам нужна была помощь?

– Против кого? Этих милашек? – Он пнул ногой один из трупов.

Амикус осмотрел остальных.

– Кто-нибудь думает, что нам была нужна помощь?

Миф и бедняк из Калинии отрицательно покачали головами. Колебался только Клякса.

– Ну... – протянул он, – мне бы помощь не помешала. У меня кое-что чешется, а дотянуться не могу. На заднице. Сейчас подниму для вас юбку, командир.

Брэк нахмурился.

– Да ну, чепуху несете. – Тут он заметил Нолина. Обратив внимание на его форменное облачение, он встал по стойке смирно и отсалютовал. – Прошу прощения, старшина. Не заметил вас, сэр.

– Вольно, первый, – ответил Нолин.

– Благодарю, сэр. – Он расслабился, на губах заиграла улыбка. – Уж вы-то справедливо оцениваете реальность. Вы должны подать подробный отчет легату Линчу. Вы расскажете правду о том, как мы вас спасли, сэр?

– Спасли? От чего, первый? – спросил Нолин.

Брэк Барейт выпучил глаза.

– Ох, клянусь бьющимся сердцем Элан! – Он посмотрел на своих товарищей, которые выходили из джунглей и строились по обе стороны от него. – Сын императора... он теперь один из них.

Амикус посмотрел на Нолина и с улыбкой кивнул.

– Да, думаю, это так.

Глава шестая

Божественное Провидение

Мовиндьюле хлопнул себя по шее и прибил очередное чудовищное насекомое, намеревавшееся высосать из него всю кровь. Потом, уставившись на собственную руку, не без удовольствия растер крошечного жучка пальцем. Как же его все доконало: отвратительный гнус, безумная жара и чудовищная влажность. Каждый день шел дождь. Даже когда его не было, казалось, что унылое, серое небо готово обрушить потоки воды в любую минуту. Он чувствовал себя в ловушке, в пасти какого-то мерзкого зверя, отравлявшего его своим горячим влажным дыханием. Разгоряченные желанием видеть то, что им хотелось, имперцы назвали свой новый город Урлинеем, что означало «жемчужина джунглей». С этим Мовиндьюле мог согласиться только при условии, что жемчужину засунули в кабанью задницу.

«Проклятый Феррол! Как же я ненавижу этот город», – подумал он, отскочив от колесницы, из-под которой летели брызги грязи, и едва не свалившись в лужу размером с озеро. Прошло столько лет, а Мовиндьюле по-прежнему нравилось произносить имя бога фрэев всуе. В юности он содрогался, если кто-то позволял себе это; теперь же считал это своим личным правом. Он больше не считает Феррола своим богом. Мовиндьюле стал настоящим безбожником.

Пробираясь сквозь шумную городскую стройку, Мовиндьюле в оцепенении замер. В город с востока вошли восемь человек в форме вспомогательного эскадрона. В рваных плащах, помятых шлемах, с небритыми лицами, покрытыми грязью и кровью, они выглядели так, словно их волокли за собой лошади. Их окружали десятки легионеров с различными знаками отличия. Те тоже только что вышли из чащи, но выглядели менее избитыми, и все они – особенно те восемь – улыбались и смеялись на ходу.

«Нет, не восемь человек, – поправил себя Мовиндьюле. – Семь человек и полукровка. Принц еще жив!»

Он вгляделся в молочно-белую дымку, которая, как ему казалось, представляла собой солнце.

«Только наступил полдень, а я уже потерпел вторую крупную неудачу. Один провал – это невезение, но два за одно утро? Трилос говорил, сработает. Наверное, он ошибался. Надо было это учесть. Если я скажу, что завтра пойдет дождь, и так и будет, значит ли это, что я провидец или просто угадал? Ладно, плохой пример: тут каждый день льет дождь. Но дело в том, что предсказания Трилоса не всегда сбываются. И он не всегда говорит правду. В конце концов, Трилос – демон».

Мовиндьюле стоял посреди улицы, предаваясь размышлениям. Вид ничуть не пострадавшего принца рассердил его, и это еще мягко сказано. Поэтому, когда к нему устремилась очередная колесница, он хлопнул в ладоши, и ноги тащивших ее лошадей разом подкосились. Кони с ржанием рухнули, утянув за собой хомут и валек, отчего колесница перевернулась и выбросила седоков.

Под громкие крики Мовиндьюле перешел на другую сторону улицы и, не оглядываясь, проворчал себе под нос:

– Не стоило этого делать.

Не то чтобы он жалел седоков или лошадей, но для исполнения плана ему требовалось сохранять невидимость. Главное – держаться в тени и действовать скрытно. Он постарался успокоиться, напомнив себе, что никто из рхунов не сумеет сложить два и два. За одним значительным исключением этот народ был слишком примитивен, чтобы обучиться Искусству, значит, они не распознают магию, даже увидев ее.

Настроение испортилось еще больше.

«Два провала за один день? Странно, что я не взорвал какое-нибудь здание. Сначала эта бесполезная идиотка Сефрин не сумела добыть рог, а теперь принц – чья печень уже должна была превратиться в объедки с тарелки гхазла – спокойно явился в Урлиней».

Мовиндьюле прошел дальше по улице, оставив позади вызванный им хаос, и остановился подумать.

«Что теперь делать?»

На протяжении многих столетий Мовиндьюле прилежно трудился, чтобы осуществить мечту. Некоторое время он провел в уродливом замке на Зеленом море, пожил в Персепликвисе, а потом надолго поселился в южной провинции Маранония. Но в последнее время он был поглощен джунглями Калинии, поскольку готовил первый акт своего Большого представления. Наконец-то он приступил к воплощению великого плана... у которого тут же отвалились колеса.

«Тебя ждет успех, – однажды предсказал Трилос тонкими губами молодой женщины, очевидно скончавшейся от голода. – По крайней мере, ты осуществишь свою месть».

Мовиндьюле по-своему скучал по старому наставнику, но в то же время постоянное присутствие Трилоса слегка тяготило его. За восемьсот лет, что они провели вместе, Мовиндьюле узнал от Трилоса об Искусстве больше, чем кто-либо за всю историю мира. Создание клубники из воздуха было лишь первым из всех чудес, которыми он овладел, и развитие магических способностей было одной из двух причин, по которым Мовиндьюле так долго оставался с демоном.

«Наверняка он демон. Кто же еще?»

Мовиндьюле до сих пор мучили кошмары при воспоминании о Трилосе, вернувшемся в теле изуродованного ребенка. Тот объяснил это срочной необходимостью. Вскоре после этого демон поселился в недавно покинутом теле красавицы-фрэя. Мовиндьюле казалось, что Трилос в некотором роде пытался загладить вину за прошлый выбор, но это тело по-своему оказалось еще хуже. Мовиндьюле обнаружил, что находит Трилоса – вернее, труп, в котором тот обитал, – привлекательным. Все это запутало и очень обеспокоило его.

Освободившись наконец от наставника, Мовиндьюле неожиданно для себя испытал чувство одиночества, тревоги и даже некоторого страха. Он столько лет и даже веков ждал, пока все рхуны, которым было известно о той роли, которую он сыграл в Великой войне, обратятся в прах. Он подозревал, что о нем забыли даже многие фрэи. Мовиндьюле был наследным принцем фрэев, однако не пользовался у них популярностью. Он убил родного отца, стал изгоем и был забыт. Возможно, его даже считали мертвым. Более восьмисот лет спустя никто не стал бы его опасаться.

Только что вернувшиеся к цивилизации солдаты остановились перекусить. На какое-то время они задержатся в столовой, а затем, скорее всего, отмоются, переоденутся и напьются.

«У меня еще есть время».

Он посмотрел на единственное приличное строение во всей провинции, венчавшее холм. Город Персепликвис, признанный совершенством, служил образцом для всех городов империи. Как дворец был сердцем столицы, так центром Урлинея однажды станет резиденция губернатора – когда у города наконец появится губернатор. Пока что там располагалась приемная легата, командира Седьмого легиона, которому было поручено отстроить город и укрепить границу.

«Может, оставаться невидимкой – все-таки неверный подход?»

Очередная муха укусила его за ухом.

Прихлопнуть ее не удалось: он промахнулся.

Когда Мовиндьюле вошел в штаб командования, человек, сидевший за столом, перевязывал свитки, скрученные аккуратными трубочками, и убирал их во встроенные в стены ячейки. В представлении Мовиндьюле именно такими делами занимались рабочие пчелы в глубине улья. Для этого требовалась примерно такая же острота ума.

– Чем могу помочь? – Штабной офицер, исполнявший обязанности секретаря, известный как палат, не столько задал простой вопрос, сколько намекнул, что Мовиндьюле незачем здесь находиться.

Это создание, по сути, прислуга легата, подай-принеси. Тощий, унылый человечишка с бледной кожей, маленькими глазками и острым носом.

Будь этот мелкий палат мертвецом, его тело как раз подошло бы Трилосу, чтобы действовать Мовиндьюле на нервы. «Как тебе этот, Мовиндьюле? Смотри, у него все зубы на месте. Погляди! Разве тебе не нравится его занудный голос? Напоминает цикад поздним летом. Хочешь, спою? Как насчет “Братьев-пиратов”? Тебе же нравится эта песенка, да?»

Наверняка Трилос – демон. Кто еще жил дольше фрэев, селился в мертвых телах и знал об Искусстве больше, чем все миралииты, вместе взятые?

Палат наклонился вперед, не вставая из-за стола.

– Я спросил, чем могу...

Мовиндьюле не ответил, как не стал бы вступать в беседу с собакой, лающей на крыльце доходного дома, когда пришла пора платить за аренду. Широким шагом он пересек комнату и прошел по коридору. По легкому взмаху его руки дверь в кабинет легата распахнулась и с грохотом врезалась в стену.

– Деметрий! Что... – Легат Линч, командир легиона и исполняющий обязанности губернатора имперской провинции Калиния, замер, увидев Мовиндьюле. Они были едва знакомы, но Мовиндьюле явно произвел на него впечатление.

– Прошу прощения, сэр! – прокричал прибежавший следом Деметрий.

Мовиндьюле захлопнул дверь так же, как открыл ее, надеясь ударить ею штабного офицера. Увы, он плохо рассчитал время и промахнулся, но удовлетворился приятным стуком, раздавшимся, когда не сумевший вовремя замедлить шаг Деметрий врезался в дверь.

– Он еще жив, – заявил Мовиндьюле, однако, проследив за взглядом Линча, недовольно нахмурился. – Да не палат, а принц.

Словно в подтверждение его слов, дверь задрожала. Деметрий безуспешно пытался открыть ее.

– Опять вы, – пробормотал Линч, выказав куда меньше уважения, чем Мовиндьюле, по собственному мнению, заслуживал. Если учитывать его мнение, Линч должен был по меньшей мере пасть ниц.

– Да. А вы полагали, я не останусь здесь, чтобы проверить, как выполнено задание? – огрызнулся Мовиндьюле. – Я отдал... император отдал строгий приказ – подстроить смерть его сына. Нифрон не хотел, чтобы Нолин вернулся с задания, однако принц жив. Вы что, забыли?

– Я назначил принца Нолина старшиной крошечного разведывательного отряда, – ответил Линч, – и приказал им отправиться в ущелье в глубине гоблинских земель, откуда нет выхода. Он никак не мог выжить.

Линч был самым отвратительным типом рхунов, или людей, как их теперь называли: старым, обрюзгшим, седовласым и обессиленным. Сморщенная кожа лица напоминала корку гниющей тыквы. Мовиндьюле пришло в голову, что рассудок легата тоже повредился.

«Если его голова так прогнила снаружи, какова же она изнутри?»

– И тем не менее он жив.

– Именно. И как вы это объясните? – Легат откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, выражая чрезмерную самоуверенность.

Мовиндьюле поразило, что этот шут задает ему вопрос, на который он сам требовал ответа.

– Очевидно, вы ни на что не годны.

– Будь я некомпетентен, никогда не стал бы легатом.

– Да ну? Тогда чем вы это объясните?

– Провидением, – заявил командир легиона с такой интонацией, будто это слово обладало волшебной силой. – Это был дурной приказ. Негоже императору убивать собственное дитя, особенно без повода и столь трусливым способом. Возможно, император желает сыну смерти, но боги явно не согласны с таким раскладом. Другого объяснения и быть не может.

Некоторое время Мовиндьюле смотрел на дурака, обдумывая его глупость.

– А вы боитесь богов сильнее, чем императора?

– Как и любой здравомыслящий человек.

– Ха! – Мовиндьюле кивнул, отметив про себя, что в сознании людей боги стояли выше императоров.

Поначалу Мовиндьюле намеревался всего лишь еще раз пригрозить Линчу. Будучи командиром Нолина, легат мог бы дать принцу новое смертельное задание. Однако теперь у него появилась совершенно другая идея – великолепная поэтичная расплата, перед которой невозможно было устоять.

«Если здесь действует Провидение, то мне впервые выпали настолько удачные карты».

– Хорошо, но что если я скажу, что я вовсе не посол императора? Что я подкупил солдат, сопровождавших меня в прошлый раз, чтобы они предоставили фальшивые документы, а сам я украл эту форму и подделал имперскую печать на представленной мною бумаге? Что если я скажу, что планировал это десятилетиями, поэтому знаю все протоколы, нужные имена и правильную терминологию?

– Меня это не удивит. – Линч встал, и на губах его заиграла улыбка.

«Потому что он больше меня, а я безоружен, вот он и не боится. Под его командованием чуть больше пяти тысяч солдат, и он ошибочно полагает, что у него все под контролем».

Мовиндьюле кивнул.

– А если я открою вам правду о том, что я бог? Похоже, вы верите, что они превосходят императоров.

Линч рассмеялся.

– Должен признать, наглости вам не занимать.

– Ах, вижу, вы мне не верите. Вам нужно доказательство. – Мовиндьюле позвал Деметрия, после чего щеколда наконец заработала, а дверь распахнулась.

За ней стоял штабной офицер, с подозрением глядя на нее.

Мовиндьюле поманил Деметрия в кабинет.

Легат сделал еще шаг вперед и сильнее выпрямился, выгнув спину и выпятив грудь. Вместо формы он был одет в облачение, напоминавшее имперский вариант древней фрэйской ассики. Подобной моды Мовиндьюле не одобрял. Похоже, Линч слишком привык к роли губернатора.

– Деметрий, этот глупец только что сознался в государственной измене. Приведи стражу, – скомандовал Линч.

Палат бодро кивнул и развернулся к выходу. Он сделал всего шаг перед тем, как дверь вновь захлопнулась.

– Как она это делает? – спросил Деметрий себе под нос и огляделся. – Сквозняк?

– Нет, – ответил Линч. – Этот самозванец показывает какой-то фокус. Пытается произвести впечатление, заставить нас поверить, что он бог. – Он с отвращением покачал головой. – В этих местах для такого требуется нечто большее, чем игра с дверями.

– Ладно. Вам нужна демонстрация. – Обратившись к клерку, Мовиндьюле сказал: – Деметрий, пройдись для меня по кругу, хорошо?

– Что? – Палат с изумлением повернулся и посмотрел на обоих.

– Моя ошибка, – признал Мовиндьюле. – Я не собирался просить. Выполняй. Сейчас же!

Палат начал обходить кабинет по кругу. Он тоже был одет в паллий, но не столь хорошо сшитый, как у легата, и не имевший золотой каймы. Он шагал, болтая висевшими вдоль тела руками.

«Хм, у него короткий шаг, и он просто переступает с мыска на пятку».

– Деметрий, я отдал приказ! – рявкнул Линч.

– Простите, сэр. Я... Я не знаю, что происходит. Не могу остановиться.

Мовиндьюле поднял руку, и палат замер.

– Посмотри налево, – сказал он, и Деметрий повернул голову. Мовиндьюле некоторое время разглядывал его профиль. – Теперь направо.

Линч в ярости подошел к двери и сам дернул за ручку, но дверь все так же не поддалась.

– У тебя очень напряженная осанка, и ходишь ты немного вразвалку, – сообщил палату Мовиндьюле. – Так, теперь мне нужно послушать, как ты разговариваешь. Пары слов недостаточно. Я хочу, чтобы ты... о, знаю, давай-ка ты продекламируешь этот ужасный стишок, который так популярен среди солдат. Про братьев-пиратов. Наверняка ты его знаешь. Похоже, нынче его все знают.

Корчась, Деметрий сделал глубокий вдох и начал:

– Деметрий, что ты делаешь? – возмутился Линч. – Прекрати немедленно, иди сюда и помоги мне управиться с этой дурацкой дверью!

Деметрий продолжал:

Мовиндьюле обошел вокруг Деметрия, изучая его, прислушиваясь к тому, как он выговаривает слова, какой у него акцент, тембр голоса и интонация. Вряд ли Мовиндьюле придется подражать ему с точностью, но он хотел более-менее разобраться в том, как палат в принципе разговаривает. Усвоить стиль поведения было проще, чем манеру речи.

Деметрий продолжал:

– Во имя всех богов, заткнись! – вскричал Линч.

– Да, достаточно. – Мовиндьюле поднял палец, и Деметрий еще раз вдохнул, но замолчал. Повернувшись к Линчу, Мовиндьюле прибавил: – А теперь доказательство. Смотрите внимательно, а не то упустите.

Мовиндьюле щелкнул пальцами, и палат взорвался.

Глава седьмая

Вор и кочерга

– Совсем как Гронбах, да? – сказал Сеймур, сидевший у очага в доме Сефрин.

Он уже не смотрел на нее; монах погрузился в созерцание разведенного им огня, на удивление аккуратно поправляя кочергой поленья в камине. Он сидел на маленьком табурете из кленового дерева высотой всего фут. Сефрин купила его для Нургьи. Ее сын, пока еще младенец, до сих пор не пользовался им. В двери ее разума упрямо стучалась мысль, что этого уже никогда не произойдет, но она изо всех сил держала их закрытыми. Нельзя было впускать эту мысль, так как Сефрин знала, что иначе она сойдет с ума от страха. Ей необходимо очистить разум и подумать. Но с постоянным стуком в сознании это было так трудно. В голове мелькали образы Нургьи: его пухлое смеющееся личико, воркующий ротик, то, как он тянет ручки, сжимает и разжимает пальчики. Такой крошечный, такой беспомощный... где он теперь? Что с ним происходит? Неужели он заперт в каком-нибудь ящике, плачет и зовет свою маму?

Сефрин чувствовала себя такой же беззащитной, как ее сын. Она не могла плакать: на это не было времени. Нужно было что-то придумать, совершить невозможное. Слезы придут потом. Они последуют за решающим ходом игры – когда она либо вернет сына, либо навеки потеряет.

– В том смысле, что он тоже тебя мучит, заставляет исполнять его волю. Классический Гронбах.

Сефрин рассказала Сеймуру о своем походе во дворец, потому что только ему она могла об этом рассказать. Будучи исключением из правила о секретности, которое установил Голос, монах стал ее единственным наперсником. Из-за их случайной встречи и того, что они вместе обнаружили кровавую надпись, Сеймуру угрожала опасность, и все же Сефрин была так благодарна богам за то, что он сейчас рядом с ней, что невольно подумала: а случайность ли его появление? Возможно, боги поместили ее на этот ужасный канат над пропастью, но они же даровали ей шест для удержания равновесия. Если так, то сделали они это, скорее всего, не из сострадания, а ради собственного развлечения. Они хотели разыграть драму в нескольких действиях. Нельзя было допустить, чтобы Сефрин сошла с ума, значит, ей нужна была помощь.

Монах посмотрел на нее, округлив глаза.

– А вдруг голос у тебя в голове и есть Гронбах! – Он поежился, будто от холода, и содрогнулся.

– Это не он, – ответила Сефрин более презрительным тоном, чем хотела.

Сеймур просто пытался помочь, но высказанное им предположение было нелепо, а она не могла думать о глупостях, когда жизнь ее сына в опасности.

История о Гронбахе была детской сказкой. В ней говорилось о коварном гноме, который заключил соглашение с несколькими женщинами, пообещав им награду, если они избавят его город от чудовища. Вопреки всему, они совершили невероятный подвиг, но гном не сдержал данного им слова, поскольку был жадным обманщиком.

История была откровенно враждебной и оскорбительной по отношению к гномам, и Сефрин не могла понять, являлась ли она источником или же результатом древних предрассудков.

Сефрин и читала эту историю, и слышала ее напрямую от матери, которая утверждала, что лично присутствовала при знаменитой сцене предательства. Но мать рассказывала много такого, во что было слишком трудно поверить. Версия Мойи, в отличие от представленной в «Книге Брин», была не для детских ушей. Ее переполняли старомодные ругательства – проклятия на различных языках, в том числе большой набор фрэйских оскорблений. Мойя также добавила несколько разговоров, которых Брин не слышала. Сефрин давным-давно пришла к выводу, что все это чушь. Ее смущало, что когда-то она верила в эти нелепые россказни. Хотя что тут удивительного? Дети всегда принимают на веру слова родителей, во всяком случае до какого-то возраста.

– Не важно, кто он. Сейчас важно лишь одно: как достать рог.

– И что ты будешь делать? – спросил Сеймур.

– Мне понадобится помощь, я не могу сделать это одна. – Заметив его уязвленный вид, она поправила себя: – Мы не можем сделать. Нужен кто-то, кто сможет открыть хранилище, и было бы неплохо побольше узнать о роге. У меня нет права на ошибку.

– Если учитывать твой возраст, удивительно, что ты не знаешь о нем.

Она закатила глаза.

– Мое долголетие не делает меня знатоком в любой области.

Сеймур выглядел еще более обиженным.

– Прости. Я не хотела тебе грубить. Просто люди всегда об этом упоминают. И меня уже начинает это раздражать. Хотя... – Она на мгновение задумалась. – Знаешь, когда я сказала про рог Иллиму, он сразу понял, о чем я, и, кажется, удивился, что я о нем знаю. Даже спросил, откуда я узнала.

– Что ты ответила?

– Сказала, что слышала о нем от родителей. Что называется, ткнула пальцем в небо, но мое объяснение показалось ему убедительным. Значит, отец, наверное, знает о роге.

– Тебе нельзя никому рассказывать. В противном случае похититель убьет твоего сына.

Сефрин кивнула.

– Поверь, я это прекрасно понимаю. Я бы с радостью обратилась к отцу. Когда-то они с Нифроном были близки. Наверняка он мог бы без проблем добыть этот рог. – Она покачала головой. – Не будь он так далеко, я могла бы... нет, слишком опасно. Я умру, если потеряю Нургью, но даже представить себе не могу, каково будет потерять их обоих. Я думала поговорить с первым министром или даже Хэвилиндой. Она – секретарь совета, любит посплетничать и знает почти все. Но ты прав. Я не могу никому ни о чем рассказать. Однако я могу задействовать людей, не открывая им правды. Придумаю какую-нибудь легенду.

– Что, например?

– Понятия не имею, но знаю, что мне нужен опытный вор.

– Прости. Тут я тебе помочь не могу.

– Верно, но я знаю кое-кого, кто сможет.

– Кого?

– Арвис Дайер. Она знает всех на темной стороне улицы. Может, она поможет мне найти кого-нибудь, кто в курсе, как взломать каменное хранилище. Если не поможет она, то у меня нет ни малейшей густопсовой идеи, как действовать дальше.

– Густопсовой?

– Мама так ругалась. – Сефрин точно не знала, что это значит, зато понимала, как это словечко следует использовать.

– Чем я могу помочь? – мягко спросил он.

– Ты? Ничем.

Опять щенячий взгляд.

– Тебе не нужна моя помощь?

– Не в этом дело. Просто не хочу, чтобы ты еще больше рисковал. Да и не стоит тебе предлагать мне помощь. Я собираюсь совершить преступление против хозяина всего изведанного мира, потому что так велел непонятный голос у меня в голове. Ты безумец, если не собираешься бежать отсюда и сдать меня первому попавшемуся городскому стражнику.

Сеймур посмотрел в сторону лестницы, и Сефрин легко догадалась, о чем он думает. Даже после тщательной уборки осталось несколько пятен крови.

– Вряд ли сдать тебя – правильный выбор. А поскольку я не могу забыть о том, что узнал, оставить тебя может быть опасно. Я не слышу Голос, но это наша общая беда. Если меня сочтут соучастником, может, я сумею избежать... – Он вновь посмотрел на ступени.

Она проследила за его взглядом.

– Наверное, ты прав.

– Итак, чем я могу помочь?

– Ну... – Она задумалась. – Есть дело, для которого ты идеально подходишь. – Лицо Сеймура просветлело. – Ты ведь умеешь не только читать, но и писать?

– Это одно из обязательных условий моего ордена. Брэн требовал, чтобы все монахи часть дня занимались переписыванием «Книги Брин».

– Отлично. Так, может, тебе удастся найти описание рога или даже его изображение? Ты мог бы сделать список и принести его мне. Если я сумею открыть хранилище, это поможет мне распознать его. – Она помолчала, ожидая одобрения или осуждения со стороны Голоса, затем подняла глаза к потолку, словно обладатель Голоса проживал на втором этаже, и спросила: – Хорошо?

Ответа не было. То ли Голосу было все равно, то ли в эту минуту он не слушал, и Сефрин решила, что вероятнее всего второе. Вряд ли даже бог станет тратить все свое время на то, чтобы подслушивать каждое ее слово.

– Он называется рог Гилиндоры. Если о нем знала моя мать, значит, он имеет какое-то отношение к Великой войне или к тому, что было вскоре после нее. Она дожила до семидесяти четырех, следовательно, он должен был существовать до сорок четвертого года по имперскому летоисчислению. Было бы очень полезно, если бы ты порылся в архивах и записал все, что сможешь выяснить про рог.

– А где эти архивы?

– Во дворце. Небольшое строение прямо у ворот слева от входа. Могу тебе завтра показать. Там много пергаментов, по большей части об основании города.

– Они доступны народу?

– Нет, но я могу тебя провести. Просто придется сказать, что ты на меня работаешь. Так что поздравляю: ты мой новый писарь.

Сефрин искала Арвис Дайер на Западной рыночной площади. Вымощенная булыжником площадь – главное место купли-продажи продуктов в величайшем городе мира – предлагала посетителю самый обширный выбор деликатесов со всех концов империи: страусиные отбивные, морских ежей, скворцов, вальдшнепов, скорпионов, рыбную икру, павлинов, дельфинов, цапель, соловьиные язычки, головы попугаев, копыта верблюдов и хоботы молодых слонов. Круглый пассаж с белыми колоннами предоставлял места сотням торговцев, и, поскольку почти каждый хотя бы раз в день посещал рынок, он служил живым сердцем столицы. Шесть улиц вели к напоенной ароматами галерее, а в центре всегда было не протолкнуться от покупателей с корзинами и телег, доставлявших товар. Сефрин, как обычно, заметила Арвис на северо-восточной стороне.

– А ну отдай! – кричал ей лысеющий пекарь Родни, а Арвис, вся сжавшись, пятилась, зажав в руке буханку хлеба, которую прижимала к груди, словно младенца.

– Мое! – брызгая слюной, гневно крикнула в ответ Арвис.

– В чем дело? – Сефрин встала между ними, что потребовало от нее изрядной храбрости: пекарь угрожающе размахивал скалкой.

Жена пекаря обеспокоенно наблюдала за этим, стоя за лотком с выпечкой и положив руку на плечо маленькой дочери.

Когда пришла Сефрин, выражение на лице пекаря переменилось. Плечи опустились, лицо вытянулось, и он глубоко вздохнул – но не от облегчения. Он не обрадовался ее появлению. Казалось, он... что? Сефрин не могла понять.

– В чем дело? – повторила она.

– Она украла у меня хлеб.

– Мое, – зарычала Арвис. – Я за него заплатила.

Это заявление немало удивило Сефрин.

– Арвис? Откуда у тебя деньги?

Женщина открыла рот и провела языком по нижней губе. Глаза ее бегали из стороны в сторону.

– Арвис! – Сефрин подошла ближе. – Откуда деньги?

– Я... я не...

– Она не заплатила, – заявил Родни. – Просто подошла и схватила буханку. Прямо с лотка. – Он указал на кучку зевак, собравшихся понаблюдать за перебранкой. – Все это видели. Не так ли?

Большинство кивнуло.

– Схватила хлеб, даже не поздоровалась и просто пошла дальше, – сказала женщина, стоявшая слишком прямо и державшая перед собой большую корзину. – Вот нахалка! Даже не таилась. Пускай, мол, люди видят.

Сефрин повернулась к Арвис.

– Это правда?

Глаза Арвис по-прежнему бегали, а язык скользил по губам.

– Я... я правда взяла его, но... но мне его обещали. Сказали, могу взять.

– Ничего подобного мы не говорили. – Пекарь раздраженно всплеснул руками. – У этой женщины не все дома. Все знают, что у нее дыра в голове.

– Арвис, – тихо и мягко сказала Сефрин, – с чего им отдавать тебе буханку хлеба?

– Не... не помню. – Арвис частенько страдала забывчивостью. – Но я знаю, что это мой хлеб. Мне его пообещали. Ты же мне веришь?

Сефрин вздохнула. Если честно, Арвис она не верила. Пекарь прав. Все знают, что у Арвис дыра в голове. Женщина во многом вела себя как помешанная. Жила на улице, никогда не мылась, кричала на людей, иногда даже плевала на них. Все, кроме Сефрин, по возможности избегали ее. А поскольку Сефрин обращалась с ней как с человеком, говорила с ней как с личностью, Арвис наградила ее титулом лучшей подруги. Сомнительная честь, потому что она почти наверняка была единственным другом Арвис.

Эти отношения только портили репутацию самой Сефрин. По правде говоря, даже мешали ее усилиям осуществить перемены. Политические противники Сефрин использовали Арвис и других нежелательных людей как доказательство того, что Сефрин не подходит для роли лидера, поскольку водит дружбу бог знает с кем. Члены совета уговаривали ее публично разорвать связь с этими социальными гирями, тянувшими ее ко дну, но Сефрин не могла повернуться спиной к тем, на кого никто не обращал внимания, как не смогла бы ударить ногой бродячую собаку, выпрашивающую еду. Они так много страдали и так мало просили. Люди вроде Арвис Дайер просто хотели, чтобы их заметили, видели и слышали. Они хотели быть частью мира, а не вечно уклоняться от камней и палок.

– Я заплачу. – Сефрин потянулась за кошельком и обнаружила, что сегодня от волнения забыла взять его с собой. – Проклятье!

Глаза Арвис ясно давали понять: просто так хлеб у нее не отнимешь. Сефрин представила себе, как они дерутся из-за него посреди улицы, и содрогнулась.

– Позвольте мне, – сказал мужчина в простой грязно-белой тунике и поношенном плаще с капюшоном.

Он был одним из наблюдателей в растущей толпе, и, судя по его виду, вряд ли у него водились лишние деньги. Однако, даже не поинтересовавшись суммой, он достал нужное количество монет и протянул их пекарю.

– А завтра она украдет еще один, – проворчал пекарь.

– Разбираться с будущим следует тогда, когда оно наступит, – ответил человек. Он протягивал монеты, не сводя взгляда с жены и дочери пекаря. – Как много счастья можно купить, всего лишь заплатив за буханку хлеба.

Похоже, пекарю не понравилось, как незнакомец смотрит на его семью. Он усмехнулся, схватил монеты и повернулся к жене, которая теперь сжимала дочку едва ли не так же крепко, как Арвис держала хлеб.

– Спасибо, – обратилась Сефрин к мужчине, которого никогда раньше не встречала. Он был не молод и не стар. Простая туника и плащ не давали и намека на то, кем он мог быть. Возможно, Сефрин находилась под впечатлением его щедрости, но ей показалось, что он смотрит на нее с сочувствием. – Вы невероятно добры.

– Жаль, не могу сделать больше, – ответил он и прибавил, проводив взглядом удалявшуюся с буханкой в руках Арвис: – Но, боюсь, для этого нужно чудо.

– Прошу простить меня, – сказала Сефрин, заметив, что Арвис растворилась в толпе.

Догнав ее, она схватила женщину за руку и отвела в ближайший переулок. Арвис крепко стиснула зубы, в глазах застыло угрюмое выражение. Она была готова к тому, что ее начнут отчитывать.

– Арвис, – начала Сефрин, – мне нужна твоя помощь.

Женщина уставилась на нее, всем своим видом напоминая перепуганную черепаху. Она подняла плечи, опустила голову и щурилась, несмотря на отсутствие солнца.

– Слышишь? Мне нужна твоя помощь.

Смысл слов медленно доходил до Арвис.

– Не понимаю. Хлеб... я...

– Забудь о хлебе, хорошо? Я в отчаянии.

Арвис закивала.

– Тебе нужна моя помощь?

– Да. – Разговаривать с Арвис – все равно что кричать через закрытую дверь.

– Ладно. – Арвис моргнула и вылезла из черепашьего панциря.

– Можешь кое-что для меня сделать?

– Все что угодно.

«Кроме как вернуть украденный хлеб, судя по всему».

– Я не шучу, Арвис. Это может быть опасно.

Женщина так затряслась от смеха, что чуть не выронила из рук вожделенный хлеб.

– Думаешь, мне не плевать на опасность? – спросила Арвис, вытирая с глаз слезы. – Каждое утро, когда я выползаю из-под крыльца мясной лавки, я в опасности. – Она помолчала, задумавшись, и покачала головой. – Вообще-то прошлой ночью меня укусила какая-то тварь. Вся моя жизнь полна опасностями. – Арвис посмотрела на хлеб. – И я говорила правду. – Она протянула буханку Сефрин. – Для тебя я готова на все.

– Мне не нужен хлеб, Арвис.

– Да? Тогда мне тоже. Я его не заслуживаю. Я не могу о нем заботиться.

«Какой особенной заботы требует буханка хлеба?»

Сефрин толкнула буханку обратно.

– Арвис, слушай внимательно. Сосредоточься. У тебя есть знакомые среди воров?

– Конечно, сколько угодно.

– Я говорю не о простых карманниках или разбойниках с большой дороги. Мне нужен... – Сефрин толком не знала, кого именно ищет. – Очень хороший вор. Который может открыть очень сложный замок.

– Тебе нужен Эррол.

– Да?

Арвис кивнула.

– Он лучший.

– Хорошо. Где я могу его найти?

Арвис презрительно нахмурила кустистые брови.

– Ты его не найдешь. Я скажу ему, что ты хочешь с ним встретиться.

Сефрин покачала головой. Прожитые столетия научили ее не полагаться на других в том, что она могла сделать сама. Большинство людей были раздражающе несообразительны и сдавались при первых же трудностях.

Сефрин никогда не сдавалась. «Всегда есть путь получше», – повторял Брэн любимые слова своей матери, но Сефрин, сражавшаяся против непреклонного и нередко равнодушного правителя, перефразировала их: «Всегда есть другой путь». Встретив на своем пути препятствие, она, по возможности, обходила его, а если нужно, даже перепрыгивала.

Именно так она создала Имперский совет. Когда на ее петиции не обращали внимания, она возглавляла протесты. Когда имперские солдаты убили троих протестующих, она организовала всеобщую городскую забастовку. Целую неделю на улицах не было телег, на рынках – продуктов, в доках – рабочих. И, что, наверное, пуще всего обеспокоило императора, нигде, даже во дворце, не было слуг. Обстановка накалялась. Народ панически боялся голода или императорской кары. Кажется, Сефрин не спала всю неделю. Ей приходилось быть везде и сразу, убеждать народ, что план сработает. Только она могла этого добиться. Чем важнее исход и чем меньше времени тратишь на его достижение, тем сильнее Сефрин желала взять все в свои руки. В случае с Арвис это было втройне важно.

– Я должна пойти. Это слишком важно.

Арвис покачала головой.

– Это так не работает.

– Ладно. Пойдем вместе.

– Нет, – сказала Арвис. – Тебе нельзя.

– Почему? Это что, тайное место? Ладно. Завяжи мне глаза, покрути меня на месте, хоть по голове ударь и тащи силой.

– Нет, – уперлась Арвис.

Они зря тратили время, а Сефрин не знала, сколько песка еще осталось в часах. Она боялась услышать у себя в голове Голос: «Уж прости. Ты действовала слишком медленно. Твой мальчишка мертв. Монах тоже. Все потому, что ты не смогла...»

– Ты не понимаешь, что поставлено на кон. – Сефрин заговорила тихим, но твердым голосом. – Я не могу поручить это тебе, Арвис, просто не могу. Ты... Во имя империи! Ты все время что-нибудь забываешь! Даже не можешь вспомнить, почему тебе обещали дать хлеб!

Арвис съежилась, снова скрывшись в черепашьем панцире. Упавшие в переулок лучи солнца осветили ее глаза, в которых блеснули навернувшиеся слезы. И все же она не уступила. Коротко вздохнув, только тихо повторила:

– Нет.

– Почему?

– Это дурное место.

– Мне все равно...

– Я тебя туда не пущу. Оно не для таких, как ты. – Арвис вытерла один глаз. – Нельзя сжечь пепел или опрокинуть упавшее дерево. Разве не понимаешь? Мне уже нельзя причинить боль, но тебе еще можно. Ты пока еще целая и хрупкая. И ты – хороший человек, чистый и достойный. Что бы ты ни говорила, я не позволю им причинить тебе зло. – Она вытерла второй глаз. – Я найду Эррола. Скажу, что ты хочешь его нанять. – Арвис повернулась и быстро пошла прочь по переулку.

– Дай ему знать, что я заплачу любую цену! – крикнула ей вслед Сефрин.

– Ладно. Скажу, что ты с ним переспишь.

– Что? Нет. Подожди, Арвис!

Но женщина свернула за угол и исчезла.

Когда Сеймур вернулся домой, уже стемнело, а Сефрин, вышагивая по комнате, порвала ремешок сандалии. Она не стала зажигать лампу или разводить огонь, поэтому в комнате было темно и холодно. Много веков прожив в этом доме, она впервые заметила, как здесь может быть темно и страшно.

«Вчера, задолго до этого часа, кто-то или, возможно, что-то вошло сюда, убило Мику и размазало по стене ее кровь».

Сефрин никогда не жила одна. Много лет она провела с родителями. После переезда в Персепликвис снимала комнату, потом сама стала хозяйкой, затем устроила приют для толпы нуждающихся, но, так или иначе, с ней под одной крышей всегда был хотя бы один человек.

«Пустой дом – одинокое место, огромный гроб с мебелью и окнами».

При виде вернувшегося Сеймура она испытала облегчение. Теперь ей было на что смотреть, кроме мрака, было что слушать, кроме собственного сердцебиения, и было о чем думать, кроме ужасных мыслей о сыне, к которым, несмотря на все старания отвлечься, она постоянно возвращалась.

Тихо пробравшись в дом, Сеймур опасливо заглянул в дверной проем. Скорее всего, решил, что погруженный во мрак дом не предвещает ничего хорошего, и боялся стать очевидцем очередной кровавой картины, в центре которой была бы она, Сефрин, или по крайней мере ее нога, рука или отрубленная голова. А послание кровью было бы адресовано ему:

– Нашел что-нибудь? – спросила она, прежде чем он вошел в дверь.

Монах вздрогнул.

– Ох! Э... нет. – Он откинул капюшон и перевел дыхание. – Прости. Не нашел. Честно говоря, там столько всего! Не счесть ящиков, набитых свитками. Их сотни, возможно, даже тысячи. На это уйдут недели, а то и месяцы. При условии, что там соблюдается хоть какой-то порядок, а я в этом сомневаюсь, судя по тому, что успел увидеть. Ты не представляешь, какой там хаос. Пергамент сухой и потрескавшийся. Некоторые листы уже не прочитаешь. Иные, по-моему, вообще рассыпались в прах – те, что хранятся со стороны канавки сзади, где вода просочилась сквозь фундамент. И света нет. По понятным причинам ни фонаря, ни свечи не зажжешь.

– Нет света? – Она посмотрела на черное оконное стекло. – Стемнело уже давно. Чем ты все это время занимался?

Сеймур опустил голову.

– Я заблудился по пути назад. Прошел мимо той улочки, где лавка масок.

– Эбонидэйл.

– Да, мимо нее. Из-за этого снова оказался возле дворца. Тогда-то я понял, что совсем сбился с пути. Трижды возвращался, но в темноте все выглядит совершенно иначе. Этот город – настоящий лабиринт. – Он посмотрел на камин и кучу дров возле него. – Почему ты не развела огня? Холодает, тебе не кажется? – Он энергично растер руки.

Сефрин молча пожала плечами.

– Можно? – Он указал на камин.

– Мне все равно.

Встав на колени, Сеймур принялся выметать пепел и закладывать новые дрова.

– А ты как? Нашла помощь?

– Не знаю.

Она наблюдала за тем, как он методично разводит огонь. Почему-то ей стало легче от его аккуратной манеры заниматься делами.

«Не весь мир охвачен хаосом, а только мой крошечный уголок».

– Я поговорила с Арвис. Она обещала попросить вора по имени Эррол связаться со мной. Утверждает, что он лучший из них... Как будто Арвис Дайер, закоренелая попрошайка и вконец умалишенная женщина, способна понять разницу.

– Ты не просила ее отвести тебя к этому человеку?

Она бросила на монаха разгневанный взгляд.

– Я просто спросил. – Он поспешно продолжил разводить огонь.

– Она отказалась! – вскипела Сефрин и, всплеснув руками, начала шагать по комнате. – Я говорила с ней около полудня, сразу после того, как отвела тебя в архивы. А сейчас сколько? – Она стукнула рукой по оконной раме. – Полночь?

– По-моему, еще не так поздно.

– Прошло много часов! Много часов!

Сеймур слегка скривился от разговора на повышенных тонах.

– И я даже не знаю, поговорила ли она вообще с кем-нибудь. Я сижу здесь и жду – а чего жду? Понятия не имею!

Сеймур обратил внимание на ее порванную сандалию.

– Подозреваю, ты на самом деле не сидела.

Она глянула на порванный ремешок, впервые заметив его.

– Несвятые близнецы!

– Несвятые близнецы?

Она махнула рукой.

– Очередное мамино выражение. Вот что еще меня тревожит. – Она топнула ногой, отчего на столе зазвенели керамические сосуды для специй. – Помимо всего прочего, я превращаюсь в собственную мать!

Сеймур посмотрел на лук над каминной полкой.

– Мойя была легендарной героиней. Есть вещи и похуже...

– Моя мать была той еще стервой! – Сефрин посмотрела на лук, словно на его месте сидела, широко улыбаясь, сама Мойя. – Она со всеми обращалась как с мусором. Я не знаю никого приятнее по характеру, чем мой отец. А он фрэй, чистокровный воин-инстарья.

– Да, я все знаю про галанта Тэкчина. Он описан в «Книге Брин».

– Верно, так вот он почти не стареет. По крайней мере внешне. Мне почти восемьсот пятьдесят, и я выгляжу, как его старшая сестра. Ему более тысячи семисот лет. Наверное, он проживет еще тысячу. Моя мать... – Она помолчала и покачала головой. – Мойе было за семьдесят, когда она умерла. Когда-то она была красавицей, но состарилась, как любой человек. К концу жизни она покрылась морщинами, как высохшая слива. Седые волосы так поредели, что стала проглядывать кожа на голове. И все же отец... Ну, в общем, ты прав. Он герой. Это все знают. Он и выглядит как герой. Бронзовые доспехи по-прежнему отлично сидят. Он столь же неотразим, как в день их первой встречи. – Она вновь покачала головой. – Ему и в голову не приходило уйти от матери, хотя она обращалась с ним ужасно. Кричала, бросалась вещами, но он ни разу... – Сефрин запнулась. – Думаю, она ненавидела его за то, что он по-прежнему молод и красив, тогда как она утратила красоту. Или, может... ох, не знаю. Формально они не были женаты, как делается сейчас. Однажды она велела ему убираться. Конечно, она была пьяна, но сказано это было таким ужасным тоном... Отец не обратил внимания. Тогда она напрямую спросила, почему он до сих пор с ней.

Сеймур оторвался от работы и поднял голову.

– Что он ответил?

– Что для него она по-прежнему красавица. Он напомнил ей, что ради нее один раз уже умер и готов пойти на это снова. Такой у него характер. Потом он ее оправдывал. Пытался убедить меня, что она не специально говорила и делала ужасные вещи. Объяснял, что мама ненавидит себя, а не его, и что ей противно быть обузой. Мойя была великой героиней забытой эпохи, но к тому времени стала уже слишком слаба, чтобы натянуть тетиву Одри. Вскоре она даже с постели не могла подняться. Наверное, в таком положении кто угодно озлобился бы, но я ненавидела то, как она перед смертью обращалась с отцом. Знаешь, прошли столетия, а отец все еще одинок. Обучает юных инстарья сражаться на мечах. Я говорила, что ему надо бы найти себе кого-нибудь, потому что одному плохо. Но он и думать об этом не хочет. Он сказал мне: «Нет никого другого и никогда не будет». А потом рассмеялся и добавил: «Не хочу после смерти объясняться с женщиной, которая стреляет из лука, как твоя мать». Он был к ней так добр, а она вела себя отвратительно. Так что ты, наверное, понимаешь, почему я бы не хотела превратиться в нее. Всем приходится платить по счетам, но героям... думаю, им приходится платить более высокую цену, чем всем остальным. Возможно, их долги вечны.

Сеймур использовал масло из бутылочки, трут и скребок из кремния и стали, чтобы поджечь поленья. Когда дерево занялось, комнату залил разогнавший темноту свет.

– Какая печальная история, – произнес некто, выступивший из-за шторы.

Отшатнувшись, Сефрин врезалась спиной в стену. Зазвенели три медных половника, болтавшиеся на крюках. Сеймур вскочил на ноги и встал рядом с ней. Оба, округлив глаза, уставились на пришельца в длинном плаще, а тот сделал шаг вперед и уселся на скамью возле окна. Бóльшую часть его лица скрывал огромный капюшон, не позволявший понять, кто перед ними: мужчина, женщина, человек ли вообще.

«Вот кто убил Мику и похитил Нургью. Время вышло!»

Сефрин бросила взгляд на лук. Прошло много лет с тех пор, как она пользовалась им. Глупая идея, поскольку стрелы лежат наверху в запертом ящике. Она снова перевела взгляд на незваного гостя на скамейке.

– Кто ты? – собравшись с духом, спросила она.

Капюшон приподнялся не более чем на дюйм.

– Меня зовут Эррол Ирвин. Мне сказали, ты хочешь обсудить со мной работенку.

– Ты... ты Эррол? – Она была так уверена, что перед ней похититель, чудовищный убийца, вторгшийся к ней в дом и в голову, что отказывалась принять другое объяснение. – От Арвис? Как... как ты сюда попал?

Она по-прежнему не видела его лица, но услышала его смех.

– У тебя не заперты ни двери, ни окна. Я не все проверил, но уверен, это так. А все потому, что у тебя нет замков. Даже на входной двери. Это больше, чем лень. Это непростительная беззаботность, притом что у тебя маленький ребенок. По крайней мере, был. Твоего двухмесячного сына похитили, и это ясно говорит о твоей безответственности и родительской небрежности.

Сефрин изумленно раскрыла рот.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, ты в этих местах довольно известна. Ни для кого не секрет, что у тебя есть ребенок. Но детская наверху пустует, а ты выглядишь как насмерть перепуганная мать.

– Как давно ты здесь?

– Это должно быть очевидно. Ты Сефрин Мир Тэкчин, председатель Имперского совета, наполовину фрэй. И держишь ухо востро, значит, если бы я вошел, когда ты уже была здесь, ты бы заметила или услышала меня. Я умею двигаться тихо, но вряд ли достаточно тихо, чтобы скрыться от фрэйского слуха. Но сомневаюсь, что даже чистокровный фрэй расслышал бы только мое дыхание или сердцебиение. Однако в ответ на твой вопрос позволь сказать: я уже достаточно проторчал здесь. Как бы увлекательно ни было наблюдать за вами двумя, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее напрасно, так что я пойду. – Вор встал.

– Что? – выпалила Сефрин. – Нет! Я тебя ждала.

– Да, знаю. Хочешь нанять меня, чтобы помочь вернуть тебе сына, но этого не будет.

– Почему?

– Я не занимаюсь благотворительностью. Мои услуги стоят дорого, а ты не можешь заплатить.

– Откуда ты знаешь?

– Я осмотрел твой дом. Здесь нет ничего ценного, и в этом тебе, кстати, повезло, потому что, если бы я нашел что-нибудь, что можно украсть, я бы уже это сделал и исчез. Я задержался так надолго, чтобы удовлетворить любопытство и выяснить, зачем такой женщине, как ты, понадобился вор вроде меня. Оказалось, что твоя история грустная, жалкая и мрачная. Полагаю, мальчишку выкрал отец. Или, может, сборщики налогов? Скорее всего, они его где-то заперли... Арвис сказала, я тебе нужен, чтобы открыть запертый ящик. Она намекнула на секс в качестве платы. Не то чтобы я не заинтересован, но сомневаюсь, чтобы это предложение исходило от тебя. Так что... – Он развел руками. – Раз мне тут нечем поживиться...

– Это не его отец и не сборщики налогов, – возразила Сефрин.

– Что ж, возможно, я ошибся. Я же не ясновидящий. И ничего не утверждаю – это всего лишь моя догадка, но в остальном-то я прав. Бесплатно я не работаю, а тебе нечего мне предложить.

– Как ты можешь так говорить? Ты знаешь, кто я, и...

– Да-да, я все о тебе знаю. Ты любила отца, ненавидела мать и, судя по всему, как только лишилась сына, взяла себе в питомцы монаха, как семья обычно берет себе щенка, когда умирает старый пес. – Он указал на монаха. – Тебя зовут Сеймур. Ты один из монахов Марибора, член той безумной секты, верно? Вы живете все вместе в пещерах. Вот чего я не понимаю: как уединение в диких землях помогает вам понять мир? Это как поселиться в пустыне, чтобы стать умелым пловцом. – Он шагнул к двери. – Ну так вот, я уверен, где-то есть кто-нибудь, у кого слишком много богатств, и ему нужна моя помощь. Так что если вы не возражаете, я...

Сефрин торопливо преградила ему дорогу.

– Подожди! Я могу добыть деньги.

Вор снова помедлил и нахмурился, потом покачал головой.

– Слушай, я все понимаю. У тебя похитили ребенка. Ты сходишь с ума от беспокойства, но сама подумай: дети часто умирают. Если не от болезни, то из-за рухнувшего дерева или треснувшего на пруду льда. Твоему сыну всяко не удалось бы вырасти.

Она открыла рот, чтобы возразить.

– Стоп-стоп-стоп, – вскинув руку, пробормотал он, не дав ей сказать. – Если не веришь мне, просто посмотри, сколько у тебя замков, чтобы защитить его. Конечно, он исчез. Так что не будем спорить: точка уже поставлена. А теперь, будь добра, уйди с дороги...

– Не могу. Мне нужно, чтобы ты...

«Что я говорил насчет разговоров с посторонними?» – присоединился к беседе Голос.

– Прости, но мне нужна помощь, – сказала Сефрин, по привычке запрокинув голову к потолку.

– Ясное дело, – ответил Эррол. – Но меня это не касается. А теперь, пожалуйста, посторонись и дай мне пройти.

Сефрин не сдвинулась с места.

– Это Эррол. Он первоклассный вор. Он нужен мне, чтобы открыть хранилище. Я уже говорила, что не могу сделать это сама.

Эррол посмотрел на Сеймура.

– С кем она разговаривает?

– Кажется, мне нельзя говорить, – ответил монах.

– Так, я пошел. Приятных галлюцинаций. – Он метнулся вправо, затем повернул налево и, обойдя Сефрин, достиг двери. – Соболезную твоей потере. Это я, разумеется, о своих услугах. Я и правда лучший. – Он потянул дверь на себя, но не успел выйти в ночь, как та захлопнулась.

Вор уставился на нее, затем покосился на монаха и Сефрин.

– Это еще что?

В ответ оба промолчали.

Эррол внимательно пригляделся к ним, затем ухватился за ручку и дернул. Дверь не шелохнулась. Вор нагнулся, изучая щеколду. Потом выпрямился и попробовал снова.

– Ладно, понимаю, почему тебе не нужны замки. Дом так плохо построен, что дверь заклинивает, когда она закрывается.

И тут один за другим взорвались стоявшие на столе горшки для пряностей – слева направо, в четком порядке. Осколки керамики отскакивали от стен, на пол со стола посыпались соль, имбирь, гвоздика, мускатный орех, базилик, розмарин и шалфей.

Никто не шевелился. Все молчали и, застыв в ожидании, следили за происходящим.

– У тебя еще и призраки водятся? – медленно произнес Эррол.

Со стены сорвались все три половника. Они полетели прямо на вора, в полете превратились в заточенные лезвия и вонзились в дверь, пробив дерево по обе стороны от головы Эррола.

Вор замер, уставившись на Сефрин, не смея даже моргнуть.

«Хорошо. Можешь привлечь его к делу, – сказал Голос. – А если затребует вознаграждение, спроси, насколько он ценит свою жизнь».

Сефрин пересказала все, что произошло со вчерашнего дня. Старалась говорить как можно более обстоятельно и точно, помня, что Голос, возможно, слушает и что любая ошибка может привести к смерти. Может, не к ее смерти, но Сеймура и Эррола Голос едва ли считал незаменимыми. Рассказ занял несколько минут, и за это время Эррол Ирвин не пошевелил и пальцем. Она даже не была уверена, что он дышит.

– Мне очень жаль, – сказала она, закончив рассказ. – Я не хотела подвергать тебя опасности. Мне просто нужен тот, кто поможет открыть хранилище. Я бы нашла способ тебе заплатить.

Вор осторожно огляделся.

– И ты ничего не знаешь об этом Голосе?

Она покачала головой, предупреждая его глазами. Взгляд – не лучшее средство для передачи сложного сообщения, но из того немногого, что ей было известно о его ремесле, она заключила, что Эррол хорошо разбирается в тонкостях языка тела.

Вор посмотрел на преображенные половники, все еще торчавшие из двери.

– А с тобой когда-нибудь говорили, Сеймур?

Монах покачал головой.

– Значит, ты нам поможешь? – спросила Сефрин.

Эррол удивленно вскинул брови.

– А у меня есть выбор? Ну... помимо очевидного. – Он посмотрел на разбитые глиняные горшки и кучки пряностей на полу и скривился.

Сефрин вновь покачала головой.

– Он велел передать: «Если затребует вознаграждение, спроси, насколько он ценит свою жизнь».

– Ах, ну это просто... – Эррол осекся, прищурившись. – Он велел передать? Голос принадлежит мужчине?

– У меня в голове он похож на мужской.

– У него есть какой-нибудь особый выговор? Возможно, провинциальный?

Стоявшая у камина кочерга опрокинулась с куда большей силой, чем от простого падения. Эррол уставился на железный прут, как на смертоносную змею.

Очевидно, вор понимал предупреждающие взгляды не так хорошо, как надеялась Сефрин. Или же его просто одолело любопытство. В любом случае она решила, что всем пойдет на пользу, если она будет говорить прямо.

– По-моему, ему не нравятся эти вопросы.

– Явно, – сказал Эррол, не сводя глаз с кочерги.

– Итак? Что нам делать дальше?

Эррол бросил взгляд на по-прежнему закрытую дверь.

«Не надо», – подумала она. Острый кончик кочерги медленно развернулся и указал в сторону вора. Пока что хозяин Голоса не производил впечатления терпеливого.

Эррол вздохнул.

– Хорошо, слушай. То, что ты описываешь, – это гномий сейф. Тщательно собранный ящик для хранения ценностей, место, где они будут в безопасности. Значит, на нем почти наверняка стоит драгоценный замок.

– Что это?

– Замок, который можно открыть только определенным ключом – драгоценным камнем. Эти гномьи замки знамениты тем, что их невозможно взломать. Если у тебя нет камня, ты не откроешь замка, вот и все. А раз ты не знаешь даже о существовании драгоценных замков, вряд ли ты представляешь себе, где камень-ключ или как он выглядит.

– Император не склонен носить драгоценные украшения. У него есть несколько колец, но они без камней. Хотя на шее он носит золотую цепь, на ней висит кулон с алым кристаллом.

– Я много раз видел императора на празднованиях и во время оглашения манифестов и ничего такого не припомню, – сказал Эррол. – А подобные вещи я обычно замечаю.

Сефрин в раздумьях постучала пальцами по губам.

– Если подумать, я видела его всего пару раз, когда навещала императрицу. Видела в домашней обстановке: Нифрон просто заходил что-то спросить у Персефоны. Помню, обнаружив в комнате посторонних, он первым делом прятал кулон под одежду. Тогда я обиделась – решила, он меня в чем-то подозревает. Может, этот кулон слишком важен, чтобы оставить его где-то, но и носить его на виду не следует.

Эррол обдумал ее слова.

– Что ж, если хочешь знать мое мнение – а в этом случае это не просто догадки, – я бы сказал, что кулон и есть ключ к сейфу в его личных покоях. Тебе всего-то нужно добыть его, стукнуть им по двери сейфа, и тот откроется. – Вор церемонно потер руки и сосредоточил внимание на кочерге. – Вот, пожалуйста. Все готово. Рад услужить. Счет высылать не обязательно. Я был рад помочь. Может, теперь откроешь дверь?

– Я не могу снять кулон с императора, – поспешно сказала Сефрин, обращаясь как к нему, так и к кочерге. – Последний раз мы встречались на похоронах императрицы. Это было более восьмисот лет назад, когда мне было шестнадцать. А даже если бы я смогла подойти к нему, что мне делать? Сорвать с него цепочку? Попросить показать ее, а затем убежать?

– Слушай, я сказал тебе, что делать, – произнес Эррол. – Остальное за тобой.

Кочерга загрохотала на деревянном полу, отчего все трое вздрогнули.

– По-моему, кочерга не согласна, – заметил Сеймур, отодвинувшись и от нее, и от вора.

– Ты должен помочь нам, – потребовала Сефрин. – Мой сын...

– Да-да, конечно. Мы же не хотим, чтобы с малышом Нугги что-то произошло.

– Нургьей.

– Неважно.

– Она права, – сказал Сеймур. – Нифрон не дурак. История ясно дает понять, что император невероятно умен. Он талантливый мечник и предводитель галантов, величайших воинов, которые когда-либо существовали в мире. Как писал Брэн, Нифрон выиграл Великую войну, одержав победу над принцем фрэев, который был могущественным колдуном. Такого, как он, не проведешь, и просто ограбить его тоже не удастся.

– Ясно, – сказал Эррол. – Значит, вам нужно... – Кочерга скользнула на дюйм вперед. – Ну... я хотел сказать, нам нужно другое решение.

– А оно существует? – спросила Сефрин.

– Ты могла бы его убить. – Он указал на лук. – Умеешь пользоваться этой штуковиной? – Вор язвительно улыбнулся.

– Не думаю, что убийство императора – хорошая затея, – возразила Сефрин. – Придумай что-нибудь еще.

Эррол поджал губы и потер руки.

– Честно, не знаю, что еще может сработать. – Кочерга загремела, но Эррол поднял палец, призывая подождать. – Впрочем, хотя я знаю кое-что о сейфах и драгоценных замках, я не знаток в этой области. Но я знаю одного парня...

– Этот парень – знаток?

– Да.

– Прекрасно! – воскликнула Сефрин. – Когда мы сможем с ним встретиться? Пойдем сейчас?

– Нет. У него определенные рабочие часы. Придется подождать до завтра. Отведу тебя утром. – Эррол схватил щеколду и дернул. Дверь не поддавалась.

– По-моему, кочерга хочет, чтобы ты остался здесь на ночь, – сказал Сеймур. – Видимо, из-за твоего дружелюбного характера.

Сефрин сочувственно улыбнулась вору.

– Прости.

– По-моему, слов недостаточно, – заявил Эррол.

– Похоже, мы все связаны этим делом, – сказал Сеймур.

– Звучит очень мило.

Все трое подскочили, когда кочерга одним прыжком вернулась на место возле очага.

– Я шучу! – крикнул ей Эррол. – Юмор висельника, так сказать. Не надо обижаться.

Сеймур посмотрел на черный металлический прут, прислоненный к каменной стене. Кончик по-прежнему покрывал слой пепла.

– Вряд ли у кочерги есть чувство юмора.

Глава восьмая

Побег из Урлинея

Город Урлиней еще строился. Представляя собой всего лишь каменную крепость, хаотично вырезанную в острых скалах верховьев реки Эстея, он страдал от обилия куполов. Каменные башни и роскошные ротонды венчались медными шапками. Замысловатые купола быстро пали жертвой влажных испарений джунглей и покрылись голубовато-зеленым налетом, который невозможно было счистить. Хотя люди и гоблины вели бои в чаще, дикая неукротимая местность обладала властью над ними. Превратить часть сурового Эрбонского леса в цивилизованное место было достаточно трудно, а настаивать на том, чтобы молодой город придерживался общего для всей империи архитектурного стиля, означало проявлять бессмысленное высокомерие.

«Разве надменность не всегда бессмысленна? Есть ли прок в том, чтобы размышлять о значении высокомерия?»

Иногда (а в последнее время даже слишком часто) Нолин чувствовал, что долгая жизнь тоже бессмысленна. Отличный показатель этого – осознание, что он стал задумываться о смысле таких качеств, как высокомерие и достоинство. Лишь тот, кто давно отжил свое, может тратить время на такие глупости. Чистокровных людей подобные мелочи никогда не тревожили. Они преследовали солнце, торопились создать семью, прежде чем окончится их мимолетный забег. Только люди вроде Брэна и Сефрин приносили в жертву дом и семью ради величия, потому что им приходилось делать выбор. На то и другое у них не хватало времени. Нолин от рождения обладал человеческой природой и фрэйским долголетием.

«Кошмарный коктейль, – размышлял он. – Сплошной сок, никакого алкоголя».

Вернувшись в город под защитным крылом Пятого полка, члены Седьмого вспомогательного эскадрона задержались только для того, чтобы поесть. Остальным выжившим было дозволено привести себя в порядок, но Нолин с Амикусом горели желанием отчитаться.

За ними наблюдал клерк, расположившийся возле приемной губернатора. Это был палат легата Линча, его старший секретарь и квартирмейстер, с которым Нолин виделся лишь однажды. Как обычно, имя его он забыл. Палат не попытался остановить их, не произнес ни слова, и они не стали спрашивать разрешения войти в приемную легата.

Припомнив, как суетился палат во время его прошлого визита, Нолин ожидал возражений, но низкорослый человек молча пропустил их. В крови и грязи с ног до головы, они прошли прямо в кабинет легата. Их сальные, затвердевшие от пота волосы, долгое время прижатые шлемом, торчали под странным углом. Оба производили сильное впечатление, какое могут произвести лишь солдаты, только что вернувшиеся с поля брани. Поджарые, грязные, сосредоточенные и грубые, они напоминали опасных диких зверей.

Сидевший за массивным столом Линч являл собой их полную противоположность. Стареющий легат был полным, седовласым, имел невыразительный бесформенный рот человека, который улыбается только на виселице. Одевался он не по-солдатски, променяв кожу и бронзу на более удобную мантию. Увидев посетителей, он нахмурился еще сильнее.

– Вы вернулись, – сказал легат, и в голосе его предательски прозвучали тревожные нотки. – Могли бы привести себя в порядок, прежде чем являться сюда, вы так не считаете? Докладывайте, каковы ваши успехи.

– Я не выполнил ни одной из поставленных задач, сэр, – ответил Нолин. – Кроме того, я потерял большую часть Седьмого вспомогательного эскадрона. Нас осталось всего восемь, включая меня.

Линч выпрямился и бросил взгляд на Амикуса.

– Седьмая Сикария? – Легат с пониманием кивнул. – Первый старшина знал, что вы наследный принц, поэтому отрядил вас в наш лучший эскадрон. Конечно, теперь понятно.

Нолин с улыбкой посмотрел на Амикуса.

– Недостающее звено.

– О чем это вы? – спросил Линч.

– Мы гадали, кто из командования отдавал эти приказы.

– К чему вы клоните?

– Да просто неразумно было ожидать успеха, коль скоро вы не потрудились сообщить мне, что цель задания – моя смерть. Если бы я знал, приложил бы больше усилий. Но всеми этими неясными сигналами вы существенно усложнили мне работу. Впрочем, наверное, если бы вы приказали первому старшине назначить меня в плохо натренированный отряд, это выглядело бы слишком подозрительно. – Нолин покосился на Амикуса. – Я имею в виду, что это равносильно измене. Но разве можно ожидать подобных действий от легата?

Линч бросил взгляд в сторону двери, где стоял, наблюдая за ходом беседы, палат. Затем он стукнул рукой по столу, заваленному депешами и набросками карт.

– Вы обвиняете меня?

– Конечно, нет. – Нолин усмехнулся. – Подозревать вас в попытке убить меня, – он улыбнулся сам себе, – бессмысленно. Я хочу знать, кто еще в этом замешан. Очевидно, первый старшина невиновен. Рад это слышать, поскольку он мне нравится. Если будете сотрудничать, мы позволим вам покончить с собой. Уверяю вас, это будет менее болезненно, нежели то, что я задумал.

– Да как вы смеете! Я легат Урлинея! Исполняю обязанности губернатора этого города. Вы будете...

Соединив силу мышц и стали, как умел лишь Амикус Киллиан, первый копейник Седьмого вспомогательного эскадрона Сикария обнажил короткий меч и отсек легату Линчу руку чуть выше запястья. Она отделилась ровно, и лезвие Амикуса даже не коснулось столешницы. Нолин подумал, что Амикус, верно, может убить комара на руке, не касаясь собственной кожи.

Легат, оторопев, уставился на изуродованную окровавленную конечность. Он оттолкнул стул, словно надеясь сбежать от кошмара, но оступился и рухнул. И тогда он закричал.

– Визжит, как птица куфа, – заметил Нолин, снимая с пояса кожаный ремень.

– О да! – Амикус кивнул, убирая меч. – Ненавижу этих тварей.

– Хватай его за руку, – велел Нолин, ловко перетягивая ремнем обрубок руки. Кисть так и лежала на столе – бледный разветвленный островок в луже крови. – Не хочу, чтобы вы упали в обморок, сэр. Нам нужны кое-какие сведения.

Лицо Линча побелело. Выпучив глаза, он стиснул от боли челюсти. Губы его дрожали.

– Скажите, кто приказал убить меня, иначе мы вам и вторую руку отрубим, а если станете упорствовать, то и ноги тоже. Это был мой отец? Ничего, можете сказать мне прямо. Я не обижусь. Мы с ним уже веками не обмениваемся подарками на Зимний праздник.

Как только Амикус отпустил Линча, тот принялся кататься по полу и реветь от боли и ярости. Он схватился за кровавый обрубок, оставивший темно-красные потеки на белоснежном одеянии.

– Ты труп, Нолин!

– Сомневаюсь. Уверен, мой призрак выглядел бы лучше.

– Тебе не скрыться. Он может разделаться с тобой в любой момент. Он может убить любого и когда угодно.

– Очень мило. И кто он такой?

– Думаешь, это был какой-то политический маневр? Ты глупец. Ты имеешь дело с настоящей силой. Он может уничтожить тебя щелчком пальцев. Разорвать, словно пузырь, полный крови. А потом... – Он посмотрел на стены. – Все исчезнет, будто ничего и не было.

Нолин посмотрел на Амикуса, которого слова легата тоже поставили в тупик.

– Разорвать, словно пузырь, полный крови? Это какое-то местное выражение?

– Никогда раньше не слыхал, – ответил первый.

Нолин пожал плечами.

– Так о ком вы говорите? Назовите имя.

Торопливо удаляющийся стук сандалий по мраморному полу дал им понять, что палат, который до этой минуты оставался в дверях, сбежал.

– Проклятье! – выругался Амикус.

Ослабевший от потери крови и оцепеневший легат никуда сбежать не мог. Настоящую угрозу представлял палат и его возможные действия, если он выберется из дворца и найдет отряд имперских солдат. Они помчались вдогонку. К тому времени, как они преодолели половину коридора, их жертва выскользнула из губернаторской приемной, с грохотом захлопнув за собой входную дверь.

– Замечательно, – пробурчал Амикус.

Оба остановились, не доходя до двери. По ту сторону город кишел солдатами. Преследовать палата на улице было бы не только бессмысленно, но и глупо.

– Какое наказание полагается за расчленение легата и исполняющего обязанности губернатора имперской провинции? – спросил Нолин.

– Вам – тюрьма. Мне – казнь.

– Пошли за Линчем. Возьмем его с собой. Я могу...

Со стороны кабинета раздался стук, а вслед за ним – мокрый шлепок, словно кто-то швырнул дыню в стену.

– Это еще что? – взволнованно спросил Амикус.

Звук был неприятным.

Нолин решил, что Линч попытался встать, потерял сознание и рухнул на пол. Казалось, легат принадлежал к породе людей целеустремленных и одновременно твердолобых, склонных сначала делать, а потом думать. Это объяснило бы стук, но не отвратительный шлепок... за которым последовал еще один звук – ужасный хлопок, словно что-то лопнуло. Нолин начал подозревать, что их положение стало еще хуже.

Они поспешили обратно – в кабинет губернатора. Но прежде чем войти, оба замедлили шаг и неуверенно потоптались на пороге, не решаясь заглянуть внутрь. Звук, навевавший жуткие мысли, все еще стоял у них в ушах, однако никакая воображаемая картина не могла сравниться с тем, что они обнаружили в действительности. По крайней мере в этом случае воображение уступило замысловатой реальности. Впрочем, мир всегда находил способ усилить ужас.

Линч был мертв. Не было нужды проверять труп. Они бы не смогли, даже если бы хотели: трупа – как такового – не было. Тело легата разорвало на куски. Ноги Линча разлетелись по разным концам комнаты, а голова с открытыми глазами и хмурым выражением лица закатилась под стол. Кровь сочилась моросью со стен, капала на отполированный пол и стекала с потолка высотой двенадцать футов. Кровавые брызги лучами расходились по всей комнате от опрокинутого стула.

«Разорвать, словно пузырь, полный крови...»

Нолин и Амикус переглянулись, разинув рты.

– Какого Пайра тут произошло? – спросил Нолин.

– Понятия не имею. – Первый копейник оцепенело смотрел на кровавые ошметки. – Но мне это не нравится.

– Вынужден с тобой согласиться.

Они попятились.

Скорее всего, палат доложит о нападении на легата первому встречному солдату. Джунгли, кишащие ордами гхазлов и ядовитыми змеями, начинали казаться относительно дружелюбным местом. Не говоря больше ни слова, Нолин и Амикус бросились к выходу.

Нолин ожидал, что на выбеленном солнцем крыльце губернаторской резиденции их встретит вооруженный отряд. Так и вышло, однако это были не разъяренные личные охранники легата.

– Надеюсь, вы не возражаете, сэр, – сказал Райли Глот, державший палата за локоть. – Нам показалось, что он куда-то уж слишком торопится и что лучше попридержать его, чтобы не сбежал.

Остатки Седьмой Сикарии расположились у крыльца на покрытой грязью улице. Нолин думал, что они отправились в термы, однако выглядели солдаты все такими же грязными, как Амикус и он сам.

В новом строящемся городе повсюду царил хаос, и мало кто обратил внимание на потрепанных солдат, окруживших палата. Им не пришлось зажимать ему рот рукой или приставлять кинжал к горлу. Штабной офицер мог бы закричать, позвать на помощь, но он как будто смирился со своей участью. Возможно, Райли пригрозил ему расправой, а после увиденного в кабинете губернатора палат наверняка воспринял бы любую угрозу всерьез.

Мимо катились колесницы с пассажирами и телеги, груженные бревнами и камнями. Вдалеке громкий голос выкрикивал команды, в ответ на которые раздавался хор голосов.

– Как прошла встреча, сэр? – чересчур бодрым голосом спросил Джарел. – Надеюсь, хорошо?

– Нет.

Остальные молчали, но тишина, усиленная тревожными переглядываниями, говорила сама за себя. Райли помрачнел.

– Сдается мне, нам необходимо быстро найти что-нибудь, на чем можно отсюда убраться?

– Нет, – сказал Нолин. – То есть мне бы точно не помешала колесница. Амикусу тоже. Но остальным... – Он внимательно посмотрел на палата. – Мои солдаты ни в чем не виноваты. Их там даже не было. Ты сам видел.

Престарелый палат, которого по-прежнему удерживал Глот, никак не отреагировал.

– Ни в чем не виноваты, сэр? – с подозрением спросил Джарел.

– Миф, Клякса, колесницы! – рявкнул Райли.

Двое вышли на проезжую часть улицы, размахивая руками и преграждая путь повозкам. Увидев три большие колесницы-ратха, с четверкой коней каждая, они загнали их на обочину.

– Простите, парни. – Миф схватил лошадей за уздечки. – Нам нужны ваши телеги.

Возницы открыли было рты, чтобы возразить, но Миф поспешно указал в сторону крыльца.

– Они нужны сыну императора. – Клякса подскочил ко второй четверке лошадей. – Если хотите поспорить, то вон он, Нолин Нифрониан.

Рты резко захлопнулись. Один из солдат в первой колеснице отдал честь. Затем все ездоки выпрыгнули так быстро, что забыли свои копья.

– Ваше высочество! – Амикус жестом пригласил Нолина идти первым.

– А с Деметрием что делать? – поинтересовался Райли.

«О боги! Деметрий – вот как зовут палата!»

– Пока заберем его с собой.

– Куда направляемся, сэр? – спросил Клякса, взяв на себя управление третьей колесницей.

– К реке.

К счастью, вереница колесниц, несущихся по улицам военного лагеря, быстро превращавшегося в город, не являла собой из ряда вон выходящего зрелища. Иногда, правда, дороги были слишком узкими, так что прохожим приходилось отскакивать в сторону, но никому не казалось подозрительным, что солдаты куда-то мчатся. Прихватив с собой Деметрия, они выиграли немного времени, но Нолин понятия не имел сколько. Опираясь на свою давнюю теорию о том, что боги наложили на него проклятие, он опасался, что кто-то уже обнаружил останки Линча. В соответствии с той же теорией кто-то должен был заметить, как они вышли из резиденции губернатора, захватили чужие колесницы и отправились к реке. Значит, своих преследователей они опережали всего-то на несколько минут. Кругом, однако, не происходило ничего необычного, так что в душе еще теплилась надежда. Город привычно гремел голосами и самыми разными звуками, металлические колеса оглушительно стучали по вымощенной камнем дороге, однако ни рога, ни колокола Нолин не слышал. Если мертвого легата – не просто убитого, а ставшего жертвой какого-то изувера – уже обнаружили, по городу объявили бы тревогу. Ее отсутствие обнадеживало.

Амикус управлял колесницей столь же блестяще, как орудовал мечом, и сумасшедшая гонка благополучно окончилась в речном порту. Колесницы промчались по пристани и резко затормозили, налетев на кнехты. У пирса стояло шесть пришвартованных бирем. Нолин прибыл в Урлиней по морю и знал, что одномачтовые галеры могли переправить его в Персепликвис или куда-нибудь еще. Он пока не решил, куда в конце концов отправится. Знал лишь, что покидает это место.

Они спрыгнули с колесниц и оглядели пришвартованные суда с двойными рядами весел и мордами драконов на носу.

– С этой минуты никто из вас мне не подчиняется, – сказал Нолин. – Я больше не старшина. Я напал на легата. По законам империи я беглый преступник, посему не имею права командовать вами...

– Вы отрезали человеку руку! – Деметрий наконец обрел дар речи. Его лицо побагровело, и он попытался вырваться из крепкой хватки Райли.

– Нет, это сделал я, – поправил его Амикус.

– Неважно, – сказал Нолин. – Линч мертв.

– Мертв? Вы его убили? – спросил Райли.

– Как ни странно, нет, – ответил Нолин и добавил, глядя на палата: – Я не надеюсь, что ты мне поверишь, но уверяю тебя: я не собирался убивать твоего господина. На самом деле он был для меня уликой. Его смерть – ненужная мне проблема. Однако меня обвинят в его убийстве. – Он вновь обратился к солдатам: – Любого, кто станет помогать мне, обвинят в предательстве. Если вас поймают, то казнят, поэтому предлагаю проститься здесь.

– Это я отрубил легату руку, – сказал Амикус. – Я не могу сделать вид, что невиновен.

Нолин кивнул.

– Ладно. Значит, нас двое.

– Трое, сэр, – сказал Джарел.

– Ах, ну конечно, – согласился Нолин.

– Я тоже остаюсь с вами, сэр, – сказал Эверетт. – Мне рассказали, что вы пытались спасти меня. Скорее всего, вы и правда это сделали. Я обязан вам по крайней мере одной жизнью.

Нолин улыбнулся.

– Очень мило, Эверетт, но...

– Мы все с вами, сэр, – заявил Миф.

На лицах остальных Нолин увидел то же выражение веселого согласия.

– Вы еще не поняли, сэр? – спросил бедняк из Калинии. – Теперь вы один из нас.

– Ради всего святого, как тебя зовут?

Солдат улыбнулся и тут же скривился от боли во рту.

– Рамаханапар Мирк, сэр.

– Мирк? Что ж ты раньше не сказал? Это даже я в состоянии запомнить.

– Мирк прав, сэр, – вставил Райли. – Теперь вы член Седьмой Сикарии.

– Да нет же! Это я и пытаюсь вам втолковать. Я предал командование и больше не имею права носить эту форму.

– Я вступил в легион, чтобы служить вам, – сказал Джарел, – а не империи. И уж точно не императору.

– Всем известно, что меня разыскивали за убийство, – заявил Уэлдон Смирч по прозвищу Клякса, – потому-то я и вступил в легион. Убийство легата лишь повышает ваш статус в моих глазах.

– Седьмая Сикария всегда была чем-то большим, чем обычный эскадрон, – сказал Райли. – Когда вы стали одним из нас, вы стали и членом семьи. А мы своих не бросаем. Линч пытался убить нас всех. Вы совершили справедливое возмездие. Если на то пошло, я с гордостью пойду на казнь бок о бок с вами, сэр.

– Нас осталось так мало, – сказал Миф, – что нас просто расформируют. Я этого не вынесу. Пора нам стать легендой.

– Значит, вы все намерены дезертировать со мной? – Нолин разочарованно покачал головой. – Глупо, но трогательно.

– А с ним как быть? – Райли встряхнул Деметрия.

– Надо бы прикончить этого мелкого проныру, – сказал Клякса. – Он знает, куда мы ушли, сколько нас...

– Ты, наверное, прав, – ответил Нолин, – но я не привык убивать невинных.

– Возможно, вам стоит приобрести подобную привычку, – сказал Клякса. – Раз вы пускаетесь в бега, словно преступник.

– Я не намерен становиться преступником в бегах. Может, мне стоит отправиться во дворец и встретиться с отцом лицом к лицу. Раз и навсегда выяснить отношения. Глупо, правда?

– А палат? – спросил Райли.

– Деметрий, – сказал Нолин, – я не стану убивать тебя, но и оставить здесь не могу. Так что ты едешь с нами. Веди себя хорошо. Помалкивай и не привлекай внимания. Если будешь вести себя подобающе, мы отпустим тебя, как только окажемся в безопасности. – Нолин повернулся и осмотрел корабли. – Вон тот. – Он указал на судно, на носу которого были нарисованы изумрудные глаза. – Как считаете, если вежливо попросить, они не откажутся подбросить императорского сына?

Как и на любом военном судне, на имперской биреме «Передовой» было очень мало места. Чтобы вместить сотню человек, на корабле имелось пять палуб, правда, одна отводилась под балласт, а другая была слишком мала, чтобы вместить что-либо, кроме провианта. Оставались две палубы, занятые гребцами, и верхняя, не защищенная от ветра, дождя и солнца. Четырехэтажный полубак, воздвигнутый прямо за мачтой, служил солдатам укрытием. Матросам – тем, кто управлял большим парусом и парусом поменьше, который иногда разворачивали на носу, – было негде находиться, кроме как среди такелажа.

Нолин выбрал именно этот корабль в доках Урлинея лишь из-за цвета глаз, нарисованных на носу. У людей глаза всегда были карими; у всех фрэев без исключения – голубыми; бэлгрейглангреане имели янтарные глаза; глаза гхазлов, как заметил Нолин, всегда были желтыми. В целом мире, кроме него, лишь Сефрин отличалась зелеными глазами. И у «Передового» прямо над ватерлинией красовались изумрудные глаза – большие, зоркие и женственные. Выбор был почти случайным, целиком основанным на эмоциях. Скорее всего, за образец взяли глаза русалки, якобы превосходившие своей зеленью цвет самых ценных камней. Но – в отсутствие информации – у него не оставалось ничего, кроме эмоций. Он принял немало решений, полагаясь на чувства. Женщины называли это интуицией, мужчины – инстинктом. Отец считал подобные вещи глупостью, но мать называла это голосом Элан. Сури как-то сказала, что чувства – это звуки души, которые можно услышать, если прислушаться, как мир напевает мелодию истины. Нолин не знал, чему верить, но скучал по Сефрин, и те глаза напомнили ему о ней.

На борт они взошли беспрепятственно. Военной формы оказалось более чем достаточно, чтобы послужить пропуском. Солдат приветствовали на кораблях в качестве дополнительной охраны, и никто не поставил под сомнение слово Нолина как офицера. Труднее было настоять на том, чтобы корабль отплыл незамедлительно. Для этого Нолину пришлось назвать свое имя, а это означало, что любые преследователи без труда догадаются, куда Седьмая Сикария отправилась после смерти Линча.

Хотя легат превосходил Нолина рангом и поэтому мог отдавать ему приказы, люди встречали принца с бóльшим почтением. Узнав, что на борту находится наследник имперского трона, капитан корабля тут же уступил главенство на судне Нолину. Принц, как с тех пор называли Нолина члены команды, отказался от предложенного ему вина и сыра из свежих запасов, только что погруженных на борт, и этим заслужил осуждение Кляксы, но одобрение матросов.

С двух палуб протянулись весла, «Передовой» вошел в реку Эстея и направился на юг – к морю – с остатками Седьмого вспомогательного эскадрона Сикария на борту.

– Явно лучше, чем пешком, – сказал Миф, когда все восемь солдат выстроились у бортов, наблюдая за проплывающим мимо берегом, покрытым густой зеленью.

– А где палат? – спросил Нолин.

– Вон он, – ответил Райли и указал на коротышку, сидевшего на палубе, прислонившегося к планширу и плотно закутавшегося в тонкое одеяние. – Его устраивает там сидеть. По-моему, он немного побаивается воды. Вряд ли паршивец умеет плавать.

– Как долго мы пробудем на борту? – спросил Нолина Рамаханапар Мирк.

– Пока не знаю, – ответил Нолин. – Прежде всего мне надо было выбраться из Урлинея. Теперь, когда мы в пути, я должен все обдумать.

– Я думал, вы уже приняли решение. – Амикус, распрощавшись с джунглями, повернулся к ним спиной и оперся локтями о поручень. – Вы говорили, что возвращаетесь домой, чтобы встретиться с отцом.

– А еще я сказал, что это глупая идея. А поскольку он и тебе смерти желает, брать тебя с собой было бы по меньшей мере невежливо, ты так не считаешь?

– Что все-таки произошло между вами и вашим стариком?

Нолин всплеснул руками.

– Хотел бы я знать! Мы никогда не ладили. Наверное, во многом из-за того, что я наполовину человек.

– Но он же женился на вашей матери, – заметил Джарел.

Нолин смотрел на темную зыбкую воду, катившуюся под корпусом корабля неосязаемыми волнами.

– Персефона была кинигом. Она управляла кланами людей. Отцу были нужны ее войска. Но после войны баланс сил сдвинулся, а после ее смерти – и того больше. – Он вздохнул и повернулся к изогнутому носу корабля. – Не знаю. Капитан кажется вполне услужливым. Может, попросить его высадить нас в Кэрике. Мы могли бы жить там, будто великаны.

Он натянуто рассмеялся. Остальные вторили сочувственными смешками.

– Я бы хотел отправиться в Персепликвис, сэр, – сказал Мирк. Юноша снял бинты, но красные рубцы на щеках по-прежнему были заметны. – Всегда мечтал увидеть великий город.

– Столько лет прошло с тех пор, как я уехал, – сказал Амикус.

– Я там был только проездом, когда бежал из Роденсии. – Клякса вытер нос рукой. – Когда спасаешься бегством, много увидеть не удается.

– Это удивительное место, – сказал Джарел. – Раньше я ездил туда на биржу с отцом дважды в год. Больше всего мне запомнились тамошние блюда. Такое разнообразие! В Персепликвисе я впервые отведал тигра.

– И как? – спросил Эверетт.

У мальчишки было невинное и любознательное лицо, и Нолин решил, что тот провел в джунглях и в составе легиона совсем мало времени: и то и другое обычно лишало человека любопытства. Эверетт по-прежнему походил скорее на ребенка, чем на взрослого мужчину, однако Нолин помнил поседевшего пожилого Брэна, не утратившего духа юношеской невинности. Возможно, не все мили одинаковы.

Джарел задумался.

– Тигриное мясо... ну, оно, наверное, как и сам зверь: на вид приятное, но брать надо приступом. Я жевал тот кусок мяса, пока челюсть не заболела. Пришлось выплюнуть, пока никто не видел, а то я испугался, что, если проглочу, он меня удушит.

– Мне нравятся фонтаны, – сказал Амикус, глядя на верхушки деревьев, словно мог видеть за ними фонтаны. – Пресная вода вырывается на поверхность по всему городу. И термы! Милостивые боги, какое наслаждение!

– Да! – Нолин улыбнулся воспоминаниям. – Они потрясающие. Чтобы облегчить боль в напряженных мышцах и смыть грязь, нет ничего лучше, чем опуститься в горячую воду с паром.

– Прибавьте к этому женщину и бутылку вина, и я с вами, – сказал Миф.

– А ты, Райли? – спросил Амикус. – Что ты помнишь?

Мужчина покачал головой.

– Никогда там не был. Я из Рхулинии. Даже через реку Берн никогда не переправлялся. Вырос в старом шахтерском городке к северо-востоку от Вернеса. Отец, все его братья и их деды трудились в предгорьях, добывали железо и уголь. Сгорбленная спина и сухой кашель показались мне недостаточной наградой за жизнь, проведенную в тяжелом труде, так что, будучи великим умником, я вступил в легион. И это все, чего я достиг за двадцать лет службы. – Он постучал по мятым доспехам. – Мысль о том, чтобы вернуться домой к жене и родным, теперь кажется мне весьма привлекательной. Но я готов повидать этот замечательный город, раз туда нас ведет его высочество.

– Я понятия не имею, куда мы должны идти, – сказал Нолин. – И, может, это покажется вам странным, но, когда я был молод – примерно восемьсот сорок лет назад, – я знал женщину по имени Сури. Она была... – Нолин точно не знал, как ее назвать, и выбрал слово: – Мистиком. Она понимала речь мира. Мир говорил с ней, и она отвечала. Сури была способна на невероятные вещи, вы даже не поверили бы. Она говорила, что наитие – это когда Элан сообщает нам что-то, что нам нужно знать.

– То есть как дрожь, когда кто-то целится тебе в спину из лука? – уточнил Миф.

– Ну да, наверное, но, может, и посложнее. Это когда ты понимаешь сердцем то, чего никак не можешь знать головой. Иногда ты ошибаешься, как и в любом другом случае, но это не значит, что это неправда. Сури научила меня доверять этому голосу, даже если слушать его бывает больно.

– И этот голос... он велит вам плыть в Персепликвис? – спросил Амикус.

Нолин покачал головой.

– Честно говоря, этот голос молчал веками, но здравомыслие говорит, что возвращаться домой – безумие.

– Вовсе нет, сэр, – сказал Джарел. – Это предначертано вам судьбой. Такова воля Единого.

– Что ж, будем надеяться, Единый знает, что делает.

Глава девятая

В чертогах Драгоценной крепости

При первых проблесках рассвета дверь дома Сефрин наконец распахнулась, так что все трое сумели выйти. Сеймур вернулся в архивы, а она последовала за Эрролом в восточные кварталы, где наиболее удачливые предприятия расположились вдоль берега реки, чтобы на баржах ввозить и вывозить товары. Они остановились перед внушительным зданием, построенным из тщательно вытесанных плит розового гранита, возвышавшимся в торговом районе, словно лебедь среди стаи уток. Здесь располагалась фирма «Западное Эхо. Изделия из драгоценных камней».

– Да ты шутишь, – сказала Сефрин, разглядывая массивное строение, которое все называли Драгоценной крепостью. На лавку она совершенно не походила. Здание в пять этажей, занимавшее целую сторону торговой площади, высилось над остальными. – Ювелир Августин Бринкл? И ты с ним знаком?

Эррол Ирвин кивнул. Утром, пробегая по улицам так быстро, что Сефрин заподозрила его в желании от нее улизнуть, вор сказал очень мало. Небо потемнело от туч, в преддверии грядущего ливня воздух сделался тяжелым от влаги. Казалось, грязно-серые клубы в небе вот-вот разразятся снегом – и начнется метель. Сефрин продрогла, хотя было не так уж холодно. Зима подошла к концу – приближалась весенняя буря.

– Ты о нем тоже слышала? – спросил Эррол.

– О нем все слышали! Мало того что он самый главный предприниматель в городе, так он еще и бэлгрейглангреанский посол, – ответила Сефрин.

– Меня впечатляет, что ты можешь это произнести. Ходят слухи, один человек, попробовав выговорить это слово, вывихнул себе язык. Большинство, по понятным причинам, говорит «гномы».

Сефрин посмотрела на фасад здания с несколькими бронзовыми дверями, украшенными рельефами, изображавшими гномов-ремесленников за различной работой.

– Невероятно, – сказала она и потянулась к двери.

– Стой, – остановил ее Эррол. – Еще рано.

– Что? Почему? Ты так спешил сюда, что я решила, что у тебя много других важных дел.

Эррол сложил ладони вместе, используя их в качестве указки.

– По двум причинам. – Он нацелил руки на двери Драгоценной крепости. – Во-первых, нас не пустят. Во-вторых, Бринкл еще не прибыл. – Он указал кончиками пальцев на улицу. – Августин появится ровно через две минуты.

– С чего ты взял? Как ты можешь так точно определять время? – Она посмотрела на огромные солнечные часы в центре площади. Из-за плотной завесы туч невозможно было разглядеть даже слабую тень. – У меня превосходное зрение, но я не вижу...

Вор закатил глаза.

– Я тебя умоляю. Если начать перечислять все, чего ты не замечаешь, список выйдет слишком длинным. Нам осталось всего минута и сорок две секунды.

– Все равно не понимаю, откуда ты это узнал.

Он потер рукой лицо, как бы подчеркивая раздражение.

– Ты никогда не замечала, как пекари на улице Гриффин выкладывают булки? От первых двух подносов, почти пустых, поднимается пар. От третьего и четвертого – нет. Пекари всегда выставляют первые изделия из теста перед рассветом, чтобы застать полусонную толпу городских бедняков по пути в карьер. Вторую порцию они выкладывают ровно через час, чтобы от нее шел соблазнительный аромат, как раз тогда, когда мимо идут торговцы. Опять же, на крылечках домов на Брайтонских высотах стоят кувшины с молоком, значит, их уже доставили, но еще не забрали. И хотя телеги с молоком и хлебом уже расположились вдоль улицы Бристоль, фургоны со льдом еще не подоспели. Мне продолжать?

– Это всего лишь означает, что наступило утро. Никто не придерживается утреннего распорядка настолько точно.

– А господин Бринкл придерживается. Я хорошо изучил его самого и его заведение. Прекрасно знаю привычки этого парня. Позволь сказать: он страшный педант.

– Погоди-ка. – Сефрин прищурилась. – Ты наблюдал за ним? На самом деле ты ведь не знаешь посла Бринкла?

Эррол пожал плечами.

– Я все знаю про него.

– Как и все вокруг! Почему ты сказал, что вы знакомы?

– Я сказал, что знаю одного парня.

– Но это не так. Ты солгал.

– Ничего подобного. Я знаю о существовании Августина Бринкла – это правда. Ты сама предположила, что это значит нечто большее. Сама и виновата. Кроме того, – он пожал плечами, – мне не понравилось, как на меня уставилась твоя кочерга. Я не представлял в своем будущем гибель от каминного инструмента. Разумнее казалось заявить, что я могу сыграть важную роль в твоей маленькой мелодраме, нежели признать, что мне нечем помочь.

– Мелодраме? Ты ведешь себя до ужаса надменно для простого уличного вора.

Эррол округлил глаза.

– Уверяю тебя, я не простой. Ты дала Арвис Дайер задание найти лучшего абактора, и, как ни странно, чокнутой карге это удалось.

– Лучшего кого?

Эррол нахмурился.

– Строго говоря, так называют угонщика скота, и, хотя я таким делом, как правило, не занимаюсь, я предпочитаю это слово. «Грабитель», «взломщик», «бандит» или «жулик» запятнаны всякими неудачниками, а «преступный гений» даже для меня звучит слишком напыщенно.

Она никак не могла понять Эррола Ирвина. С виду он был умен, однако казаться умным и обладать интеллектом на самом деле – разные вещи, и Сефрин не понимала, с кем имеет дело. Она уже начала подозревать, что Эррол никакой не гений и даже не вор, а просто мошенник, пускающий пыль в глаза. Да, своими точными наблюдениями и быстрым умом он сумел произвести на нее впечатление, но пока от этих его достоинств не было толку, она просто стояла и мерзла на холоде.

– Ах, как раз вовремя, – сказал Эррол, едва заметно кивнув в сторону паланкина, который несли по улице четверо мужчин. – Гном потрясающе пунктуален. Наверняка солнце ориентируется на него, когда нужно всходить. Знаешь, они ведь все такие.

– Понятия не имею, о чем ты.

– О малом народце – гномах. Они все помешаны на точности. Что ж, это полезно в их ремесле. Даже мельчайшая ошибка может превратить бриллиант в пыль или обрушить мост.

Уважение Сефрин к его интеллекту упало еще ниже.

– Правда? Вот так всех под одну гребенку? Как бы тебе понравилось, если бы Августин сказал, что все люди точно такие же, как ты?

– Он бы никогда такого не сказал. Он бы понял, что я уникален. Равнять меня с человечеством в целом – то же самое, что сравнивать ястреба с мухами.

– Я имела в виду, что ты высказываешь собственное мнение, а не факт. И хотя ты можешь быть уверен, что твоя гипотеза верна, на самом деле это не обязательно так. Ты этого не знаешь.

– Знаю.

– Откуда?

– Я уже объяснил. – Эррол вздохнул. – И должен признаться, очень трудно говорить с кем-то настолько невнимательным. Августин Бринкл не стал бы говорить, что все люди такие же, как я, потому что гномы любят точность.

На кончике языка у нее вертелся десяток возмущенных ответов, но у Сефрин не осталось на это времени. Прибывший паланкин остановился у гигантских дверей Драгоценной крепости.

Паланкин с остроконечной крышей, окошками и шторками, напоминавший небольшой лакированный, богато украшенный домик, опустился на подпорки. Мужчина – не один из вспотевшей четверки, несшей паланкин, а другой, в чистом одеянии, бежавший за паланкином, – подошел и открыл дверцу. Затем протянул руку, чтобы помочь Августину Бринклу сойти.

В Персепликвисе было очень мало бэлгрейглангреан, а в Мередиде их не было вовсе. Поскольку Сефрин редко бывала где-то еще, она встречала всего нескольких гномов. Посол Бринкл проводил торговые переговоры с первым министром в правом крыле дворца, вдалеке от Имперского совета. Сефрин смутно помнила встречу с королем Дождем, правителем Бэлгрейга, когда была ребенком, но ныне эти воспоминания представляли собой лишь череду туманных образов. Лучше она помнила о том, что ее родители высоко оценивали короля Дождя. Это было странно, если учитывать, как сильно ее мать Мойя недолюбливала гномов, особенно Гронбаха, чье имя часто употребляла в качестве ругательства.

Увидев Бринкла, Сефрин первым делом подумала, что магнат на удивление мал ростом. Те немногие бэлгрейглангреане, которых она встречала, достигали не менее четырех футов. Бринклу до этого было очень далеко. Он мельком глянул на них обоих, соскочив с полуфутовой подножки и при этом не пролив ни капли чая из фарфоровой чашки, которую держал в руке.

– Доброе утро, Августин, – весело приветствовал его Эррол.

– Я тебя знаю, да? – В ответ Эррол самодовольно улыбнулся, однако тут же понял, что Августин обращается к Сефрин. Гном на мгновение задумался, постукивая потрясающе крошечным пальцем по щеке. – Ах да! Ты Сефрин – полукровка, дочь Мойи и Тэкчина, верно?

– Да, – ответила она.

Ее немного покоробило слово «полукровка». Сефрин слышала его и прежде, и оно никогда ей не нравилось. Был у него какой-то оскорбительный оттенок. Она на секунду задумалась, как бы ему понравилось, если бы его назвали карликом, но поняла, что он не имел в виду ничего обидного. Некоторые слова быстро входят в моду, потом устаревают, а некоторые с течением времени и вовсе меняют свое значение. Куда важнее намерение говорящего. Сефрин понимала также, что не может себе позволить обижаться на подобные мелочи. Сейчас не время придираться к словам.

– Скажи-ка, – спросил Бринкл, – твоя мать правда была такой блестящей лучницей, как говорят?

Сефрин удивилась. Немногие помнили Мойю, и Сефрин не ожидала, что чужеземный посол окажется знаком с легендой.

– Как она сама говорила... – Она помолчала, вспоминая слова, которые мать часто повторяла. – Они и половины не знают.

Гном широко улыбнулся. Паланкин у него за спиной унесли. Человек, открывший дверцу, тоже отошел и теперь держал открытой дверь в Драгоценную крепость, но Августин, судя по всему, не спешил.

– Ты все еще председатель Имперского совета, не так ли? Давно уже там?

Она покачала головой, оценивая слово «давно».

– Учитывая, что я основала его четыреста лет назад и была его председателем с первого дня, я бы сказала, что начальный этап пройден.

Крошечный гном рассмеялся, и его смех был как раз таким высоким, как следовало ожидать.

– Ты мне нравишься, Сефрин. Как это мы раньше не встречались?

– Император не оказывает Имперскому совету должного уважения, а я не ношу драгоценностей. – В подтверждение своих слов она подняла руки.

Августин кивнул и глянул на небо.

– Кажется, дождь собирается. Ты спешишь или, может, поднимешься? Мне пора налить новую чашку. – Он печально посмотрел на ту, что держал в руке.

– С радостью.

– Замечательно! – воскликнул Августин.

Ее грустный взгляд метнулся в сторону Эррола.

– Но как же мой слуга?

– Возьми его с собой, если хочешь.

Эррол открыл рот, но Сефрин покачала головой, взглядом призывая его молчать.

Изнутри Драгоценная крепость ничем не напоминала мрачного форта. Это был мир изящных лестниц и разветвленных коридоров, озаренных светом из скрытых окошек, который отражался от натертого до зеркального блеска белого мрамора. На нижнем этаже размещались склад и погрузочная платформа; этажи повыше были заполнены мастерскими и крошечными печами, созданными для растапливания мелких кусочков металла и стекла. Наверху мастера занимались огранкой драгоценных камней и создавали предметы искусства, придуманные теми, кто располагался на последнем этаже.

Едва они вошли, как изучающий, оценивающий взгляд Эррола забегал. Вор стал похож на голодного пса, вдруг оказавшегося на бойне среди мясных туш. Сефрин знала, о чем он думает. Не наверняка, конечно: вряд ли кто-либо мог разобраться в этой темной бездне. Но не нужно быть самим Эрролом Ирвином, чтобы понять: он планирует ограбление, ищет слабые места, отмечает наиболее подходящие цели.

Кабинет Августина, роскошный, хотя и тесноватый, располагался на верхнем этаже. Они поднялись туда в двигающейся вертикально комнатке, которую Бринкл назвал элеватором – тем, что поднимается. Почти все здесь подходило Бринклу по размеру. Стулья, стол, даже чашки и камин были вполовину меньше обычного. Однако потолок оказался высоким, и Сефрин с Эрролом не пришлось нагибаться.

В кабинете стояли два стула обычного размера. «Интересно: они всегда находились там или их принесли специально для гостей?» Они присели возле горевшего камина. Слуга принес чайник и разлил чай в три чашки.

– Удивительно, что вы знаете про мою мать, – сказала Сефрин. – Вы не выглядите таким уж старым.

– Пусть не вводит тебя в заблуждение мой рост. – Бринкл нахмурился. – Я не ребенок.

– Я не имела в виду ничего такого, – торопливо сказала Сефрин, раздраженная тем, как быстро некоторые склонны обижаться. – Просто мама умерла почти тысячу лет назад, а я не думала, что бэлгрейглангреане живут так долго.

Бринкл кивнул, принимая объяснение.

– Гномы живут дольше людей, но вовсе не так долго, как фрэи. Мне пятьдесят восемь, и я неплохо сохранился для своего возраста. О твоей матери мне известно из историй. – Августин придвинулся к открытому камину и небрежно потер руки, прогоняя утренний холодок.

– Вы читали «Книгу Брин»? – спросила Сефрин.

– Какую книгу? Никогда о ней не слышал.

– Тогда как... – начала она.

Он усмехнулся, будто знал тайную шутку.

– Король Дождь, основатель Второго Бэлгрейглангреанского королевства, был одним из героев, спустившихся в загробный мир вместе с твоими родителями. Повесть об этом приключении известна нашему народу, равно как и другие подвиги того отряда храбрецов.

– О... те истории.

Она едва не сказала «мифы», но вовремя прикусила язык. Судя по тону, Бринкл принимал эти рассказы за чистую монету. Сефрин давно поняла, что ее родители, как и большинство взрослых, любили приводить в восторг впечатлительных детишек историями о мире, в котором было больше волшебства, нежели в реальности.

– Как волнующе думать, что ты знала участников того знаменательного похода и говорила с ними. А что твой отец? Он еще жив?

– Да, вообще-то он всего на несколько лет младше императора Нифрона.

– И ты родилась еще до строительства Персепликвиса, так? Ты встречалась с Персефоной и... ты знала... ты видела... Сури?

– О да! – Она улыбнулась при звуке этого имени. – Старушка была мне как двоюродная тетя. Мама водила нас к ней в гости.

– Нас? – спросил Августин, внимательно слушая и широко открыв глаза.

«Для него это гораздо больше, чем миф».

– Да. Меня, Нолина и Брэна, сына Роан и Гиффорда. Мы каждое лето ходили в Лес Мистика – волшебное место даже без Сури, но с ней...

Ее захлестнули зыбкие, беглые воспоминания, размытые временем. Сефрин вспомнила белую волчицу, с которой Сури вела беседы. «Но она ведь просто притворялась... да?» Сефрин помнила запах волчьего меха и то, каким мягким он был, когда она ее обнимала. «Почему взрослые подпускали меня так близко к дикому зверю?» А еще там было дерево, внутри которого якобы обитало злое существо. «Уж это наверняка сказка... правда?» А когда Сури приходила к стоячему пруду у старой ивы, светлячки мигали в унисон. «Наверняка это искаженное воспоминание, ведь магии – настоящей магии – на самом деле не существует. Или?..»

Тогда все казалось настолько реальным, но восемьсот лет спустя отделить детские фантазии от взрослой действительности было сложно. И все же в одном она была уверена. Она знала, что те годы были лучшим временем ее жизни, наполненным дружбой, весельем, музыкой и танцами: Сури обожала кружиться.

– Расти в этом месте было прекрасно, но...

– Да? Продолжай.

– Ну, из-за этого все, что случилось потом, меня несколько разочаровало.

Бринкл вновь рассмеялся, душевно и заразительно.

– Могу себе представить. Вернее, хотел бы. Я вырос в суровых каменных залах – и холодными были не только полы и стены. Я ощущал тепло, лишь слушая те великие сказы о древних временах. – Он восхищенно покачал головой. – Эти люди и герои – такие смелые и бесстрашные – действительно заботились друг о друге и рисковали не только жизнью во имя спасения мира. Где теперь найти такую самоотверженность? В наше время каждый за себя. Я вырос, мечтая стать Дождем – не королем Дождем, а Дождем-копателем, членом отряда, с которым происходили разные приключения – на земле и под землей. Когда мы играли, его роль всегда доставалась моему брату. Мне же приходилось быть Морозом или Потопом, потому что все отказывались играть эти роли – ведь они были всего лишь строителями, не ходили в загробный мир и не встречали Дроума. – В глазах Августина появился странный блеск, когда он посмотрел на Сефрин. – Твоя мать его оскорбила, да?

– Нет. Если верить ее рассказам, она резко отчитала его слугу.

Он косо взглянул на нее.

– Ты не веришь?

– Ну, трудновато такое вообразить, разве нет? Что мои родители якобы умерли, навестили скончавшихся старых друзей и родных и вернулись. И почему-то только им одним это удалось. Прошли века, а никто так и не нашел хижины ведьмы, не заявил, что побывал в замке Дроума или белой башне Феррола. – Она пожала плечами. – По-моему, это все выдумки. В «Книге Брин» ничего этого нет, а если бы вы пообщались с моей матерью, то поняли бы, что она далеко не всегда говорит правду.

– Понятно. Что ж, возможно, тебя успокоит, что король Дождь подтвердил эти истории и завещал их нам, а мы слово в слово передавали их из поколения в поколение.

– Но откуда вы знаете, что они не были искажены в пересказе?

– Точность, – заметил Эррол.

Сефрин прижала руку к лицу.

– Пожалуйста, не начинай.

Эррол закинул ногу на ногу и скрестил руки.

– Я просто говорю, что гномы – очень въедливый народ, вот и все.

– Ну а что ты? – Августин будто не слышал реплики Эррола.

– А что я?

– Ты это умеешь? Ты можешь стрелять из лука, как твоя мать?

– Ах! – Сефрин со вздохом покачала головой. – С Мойей никто не сравнится.

– Но она тебя научила, да?

– Она многому меня научила. В основном тому, о чем я сожалею. Вы знаете, что она умела ругаться на пяти языках? Ну вот зачем мне знать, как словесно осквернять мертвых на языке гхазлов фир рэн? Часто ли это знание приносит пользу?

Августин призывно улыбнулся, будто не слышал ни слова из того, что она сказала.

– Готов поспорить, ты можешь. Уверен, ты невероятна. Говорят, Мойя была лучшей, потому что изобрела стрельбу из лука и пользовалась волшебным луком, вырезанным из древесины знаменитого древа-оракула в Лесу Мистика, но фрэи обладают ловкостью, которой недостает людям и бэлгрейглангреанам. Мы все это видели. Вот почему победа, которую Амикус Киллиан одержал над Эбриллом Орфом на арене, была столь потрясающей. Конечно, в рукопашном бою нужна грубая сила, но в стрельбе из лука... дочь Мойи Великолепной, в жилах которой течет фрэйская кровь отца из племени инстарья, была бы невероятна.

Сефрин снова вздохнула.

– Подозреваю, что вы были бы очень разочарованы. Да будет вам известно, что и здесь нужно немало грубой силы. Натянуть тетиву Одри не так легко.

– Значит, ты пользовалась этим луком?

Сефрин кивнула.

– С детства. Мама настаивала. Это не самые счастливые мои воспоминания. – Сефрин решила, что пора сменить тему. – Посол Бринкл, мы не случайно ждали снаружи, – начала она. – Мы действительно хотели поговорить с вами.

– Да? – В глазах гнома отразился свет каминного огня, к которому он, как следует согрев спину, повернулся теперь лицом.

– Кажется, у нас была пара вопросов? – Она посмотрела на Эррола.

Тот кивнул.

– Полагаю, вы разбираетесь в драгоценных замках?

Сверху раздался стук, означавший, что пошел дождь.

Августин замер, наполовину поднеся чашку к губам, и уставился на Эррола, словно только что заметив, что вор все это время сидел рядом.

– Он ведь тебе не слуга?

Сефрин покачала головой.

– Это Эррол Ирвин. Он считает себя преступным гением, но не любит себя так называть, потому что это определение кажется ему слишком напыщенным.

И Эррол, и Бринкл округлили глаза, удивленные противоположными аспектами одной и той же мысли. Оба попытались заговорить, но Сефрин опередила их.

– Я рассказываю вам это, хотя уверена, что рассержу господина Ирвина, затратившего немало времени на планы по ограблению вашего предприятия, чтобы вы поняли, что я с вами совершенно откровенна.

– И зачем ты это делаешь? – Бринкл то и дело поглядывал на Эррола.

– Да, – вторил Эррол, чьи глаза выражали гнев, – зачем?

– Потому что мне отчаянно нужна ваша помощь и ваше доверие, но я не могу объяснить почему.

– Как это? – Судя по выражению лица, Августин начинал злиться.

Понимая, как глупо и лицемерно все это, должно быть, звучит, Сефрин тем не менее продолжала:

– Если я расскажу вам все в подробностях, ваша жизнь и жизни других, замешанных в этом деле, окажутся в опасности. По правде говоря, сэр, вы кажетесь мне добрым, и я бы этого не хотела.

– Про опасность она не шутит, – горячо заявил Эррол. – Жаль, меня она так по-доброму не предупредила.

Посол прищурился.

– Мне кажется неразумным верить тому, о чем вы говорите, – сказал Бринкл, поглядывая на вора. – Поверить не могу, что пустил вас сюда. Наверное, я просто так... – Он указал на Сефрин, раскрыв ладонь. – Я и представить не мог, что ты – именно ты – ведешь дела с ему подобными. – Он снова покосился на Эррола, будто тот был шипящей гадюкой.

Эррол нахмурился.

– Полагаю, под ему подобными вы подразумеваете первоклассных злоумышленников и первейших интеллектуалов.

Августин не сводил глаз с вора.

– Посол Бринкл, – сказала Сефрин, – умоляю вас пока не обращать на него внимания. Нет, обычно я не веду дела с господином Ирвином. Я впервые встретилась с ним прошлой ночью, и мне приходится работать с вами обоими из-за тяжелых обстоятельств, которые поставили меня в отчаянное положение. Я наняла этого человека, чтобы он помог мне заполучить жизненно важный предмет, который очень трудно добыть.

– Ты наняла его, чтобы он что-то для тебя украл?

– Да. И он сказал, что нам нужен ваш опыт.

– Потому что нужный тебе предмет заперт на драгоценный замок?

– Правильно.

– И ты не расскажешь, что это за предмет и зачем он тебе?

– Могла бы, но я совершенно уверена, что, как только вы откажетесь мне помочь или же расскажете то, что мне необходимо узнать, вас ждет страшная смерть.

Бринкл вновь прищурился.

Сефрин подняла глаза к потолку.

– Если ты слушаешь... Я не собираюсь рассказывать никаких подробностей, но кое-что объяснить все же придется. Согласен?

И Сефрин, и Эррол огляделись в поисках каких-нибудь летающих предметов, но все оставалось на своих местах. Сефрин восприняла это как положительный ответ. Оставалось только молиться, что она не ошиблась.

– Как вы, должно быть, поняли, нас, вероятно, подслушивают. Понятия не имею, кто или что, но это существо невероятно могущественно и способно убить любого из нас на месте. Следовательно, мне нужно следить за тем, что я говорю.

– Это очень необычно, – сказал Августин и отхлебнул чай, держа чашку обеими руками. – Будь на твоем месте кто-то другой, я бы его уже выгнал. Но мне трудно поверить, что основательница и председатель Имперского совета задумала ограбление из жадности. И я никак не могу поверить, что дочь Мойи и Тэкчина способна на такую низость.

– Тем не менее, – со вздохом сказала Сефрин, – я почти уверена, что вы нас все-таки прогоните. Но перед этим позвольте прибавить, что моя просьба – вопрос безопасности империи, а ваша помощь нужна, чтобы сберечь ее будущее.

– Да ты что? Ты всерьез думаешь, что я поверю, будто ты действуешь... будто ты хочешь что-то украсть ради блага империи?

– Клянусь душой моей матери Мойи, отошедшей в мир иной, и именем моего живого отца, что говорю правду, – сказала Сефрин, глядя Августину в глаза твердым немигающим взглядом.

Она не лгала; ей лишь казалось, что это ложь, потому что правду знала только она. Сефрин никому – даже Нолину – не говорила, что у него есть сын. Нургья был наследником императорского престола. Нолина и раньше посылали на войну, могли послать снова в будущем, а Нифрон, скорее всего, вступал в свое последнее тысячелетие. С учетом всего этого ее пропавший сын мог оказаться единственным, кто стоял между мирной передачей власти и подрывом империи.

Едва она принесла клятву именем своей знаменитой матери, Сефрин увидела в глазах гнома то, на что надеялась, – не доверие, а сомнение. Посол не знал, что и думать. Недоверие оставило дверь его разума приоткрытой, и этого было достаточно, чтобы просунуть в щель рычаг.

– Мама рассказывала, что незадолго до Грэндфордской битвы они с Персефоной и многими из тех, кого вы знаете теперь как героев легенд, отправились просить помощи у бэлгрейглангреанина Гронбаха.

Бринкл помрачнел.

– Я тоже знаю эту историю. Среди наших народов она вызвала немало... проблем.

Сефрин кивнула.

– Если верить маме, предательство этого гнома привело к разрушению древнего города Нэйта, изначального дома вашего народа.

– Да. К сожалению, рассказы короля Дождя о том ужасном дне это подтверждают.

– Тогда скажите, посол, на кого вы сегодня хотите быть похожим? На Дождя или Гронбаха?

– Это несправедливо, – ответил он, словно она пригрозила выпороть его.

– Я в таком же отчаянии, как была Персефона, когда прибыла к берегам Нэйта. Это вопрос жизни и смерти. Я не преувеличиваю. Ваша помощь нужна мне так же, как когда-то нужна была моей матери.

Ювелирный магнат и бэлгрейглангреанский представитель встал, сцепил руки за спиной и принялся вышагивать по комнате. Обойдя длинный стол, на котором стояли роскошные подсвечники и серебряный сервиз, он остановился и дернул себя за бороду.

– Что конкретно тебе нужно знать?

– Конкретно. Вот видишь. А я что говорил? – улыбнулся Эррол. – Точность.

Сефрин смущенно покачала головой.

– Нам нужно знать, как открыть драгоценный замок. Правильно, Эррол?

Вор кивнул.

– Этот сейф нельзя передвинуть, а достать драгоценный ключ невозможно. Нужен другой способ открыть его.

Хозяин кабинета почесал бородатый подбородок.

– Первоначальный ключ утерян?

– Нет, он у владельца, а тот не намерен давать его кому бы то ни было. Можно ли изготовить дубликат?

– Не исключено – будь у меня оригинал, но вы говорите, что получить его невозможно.

– Верно.

В дверь, нелепо высокую в сравнении с половинного размера столами и стульями, постучали. Гигантская бронзовая створка осторожно отворилась, и в кабинет просунул голову невысокий секретарь.

– Вас ожидают на утреннем совещании, сэр.

– Скажи, чтобы провели его без меня, – ответил Августин.

– Но, сэр, сегодня Хэммерман представит Сапфирового духа. Я заказал ягодные пироги по случаю.

Бринкл нахмурился.

– Ничего не могу поделать, Линди. Скажи, чтобы начинали.

– Я оставлю вам кусочек черничного, сэр.

– Ягодные пироги в это время года? – спросил Эррол.

– Ягоды пакуют в лед.

– Ах. А Сапфировый дух?

Августин нахмурился.

– Не пытайся меня провести. Я изо всех сил стараюсь не думать, что ты обычный хибен.

Эррол не знал, как на это реагировать, но Сефрин, будучи дочерью легендарного знатока международных ругательств, знала и с трудом подавила улыбку.

– Как работает драгоценный замок? – спросила она.

Августин снова повернулся к ней.

– Драгоценный замок – высокоточный механизм, работающий по принципу комплексного резонанса, вибраций, создаваемых драгоценными камнями.

Быстро подойдя к невысокому столу, он перевернул роскошную шкатулку из красного дерева и вытряхнул из нее кучку необработанных драгоценных камней. Потом подобрал камень размером с большой палец человека, судя по всему, рубин, и поднял его.

– Кристаллы чувствительны к энергии, которая окружает все сущее. Это приводит к колебаниям и вибрациям на определенных частотах. Структура кристалла, решетка, которая делает его таким аккуратным и взвешенным, постоянно вибрирует. Иными словами, драгоценный камень слышит голос Элан и поет в ответ. И у каждого кристалла своя уникальная песня. Этот тон можно изменить, обрабатывая камень. Принцип работы драгоценного замка заключается в том, что тот реагирует только на голос конкретного камня. Есть простые замки, реагирующие на любой драгоценный камень того же типа, вне зависимости от размера или огранки. – Августин взял маленькую каменную шкатулку и постучал по ней рубином. Крышка открылась. Затем он закрыл ее и порылся на столе в поисках другого рубина. Им он тоже постучал по шкатулке, и та снова открылась. – Это курьерский драгоценный замок. Он так называется, потому что был создан, чтобы передавать сообщения между двумя или более адресатами, каждый из которых должен иметь возможность его открыть. Любой, у кого есть рубин, может это сделать. В этом случае я бы сказал, что не так важен голос рубина, как его песня, а все рубины, как птицы одного вида, поют одинаково.

– Мы можем так сделать? – спросила Сефрин. – Достать другой рубин. Почти уверена, что нам нужен именно этот камень.

– Сомневаюсь, что мы имеем дело с курьерским замком, – возразил Эррол. – Думаю, в этом хранилище чрезвычайно тонкое устройство.

– В таком случае речь идет о столь тонко сработанном механизме, что он слушает не только песню, но и голос камня. Чтобы открыть его, понадобится либо камень, сделанный специально для этого замка, либо точная копия. Но чтобы сделать копию, нужно, разумеется, достать оригинал.

– Это невозможно. – Сефрин бросила взгляд на Эррола.

– Есть еще один способ, – сказал Августин. – Замок можно запутать.

– Как? – спросил Эррол, с горячим интересом разглядывая низкорослого посла.

– Можно использовать нивелирующий камень. Если знать, к какому типу относится камень, которым открывается замок, можно использовать противоположный кристалл.

– Противоположный?

– Вибрации драгоценных камней чем-то похожи на пигменты. Существует три основных цвета: красный, синий и желтый. Если смешать желтый и красный, получится оранжевый. Желтый и синий вместе дают зеленый, а из смеси красного и синего получается фиолетовый, но, если смешать все вместе, выйдет черный. Это абсолютный цвет. Или полное его отсутствие. Однако, если смешать, допустим, оранжевый и синий, получится коричневый, а это тоже отсутствие цвета, поскольку оранжевый и синий – комплементарные цвета. Не путать с комплиментом, что значит положительно о чем-то отзываться. Комплементарность – это взаимодействие. Оранжевый и синий вместе уменьшают яркость, насыщенность цвета.

– Как это связано с драгоценными замками? – спросила Сефрин.

Августин поднял палец.

– Здесь применяется тот же принцип. Частоты драгоценных камней действуют примерно так же, как цвета. Используя комплементарные цвета, можно нивелировать насыщенность, а комплементарные частоты нивелируют вибрацию – вернее, создают абсолютную вибрацию.

Сефрин посмотрела на Эррола.

– Ну как, самопровозглашенный гений, ты что-нибудь понял?

– Честно говоря, нет.

Августин вздохнул.

– Если положить кристалл в шкатулку, а потом применить дополняющий его камень снаружи, они будут взаимодействовать. И замок откроется.

– Положить внутрь? – переспросила Сефрин. – Но если бы мы могли открыть хранилище, чтобы что-то туда положить, нам вообще не понадобился бы ключ.

– Да. Именно поэтому подобный метод обычно не действует.

– Ты должна убедить... владельца помочь, – вставил Эррол. – Заставить его положить туда камень.

– И как это сделать? – спросила Сефрин.

– Ну, – сказал Августин, – в хранилища с драгоценными замками убирают ценные вещи. Ты могла бы сделать императору дорогой подарок. Замечательное украшение.

Сефрин оцепенела.

– Мы ни слова не сказали об императоре.

Августин улыбнулся, и его глаза вновь заискрились в свете каминного огня.

– Высококачественный сейф с драгоценным замком, обладающим уникальным голосом и открывающимся рубиновым ключом? Сомневаюсь, что в этом городе – а может, и в целом мире – есть два таких устройства. Это хранилище король Дождь преподнес императору в качестве подарка на первый День основателя, который вы теперь отмечаете ежегодно. Сей шедевр создал мой прапрапрадед. Или вроде того. – Он покосился на Эррола. – И ты прав. Это весьма тонкий механизм.

Сефрин и Эррол бросили взгляд на бронзовую дверь. Им не понравилось, что она закрыта.

«Давно он все понял? Сапфировый дух – какой-то особый шифр? А слова “Я заказал ягодные пироги по случаю” на самом деле означали “Я вызвал городскую стражу”?»

Сердце Сефрин упало камнем.

– Видите ли, – продолжал Августин, – Нифрон так и не поблагодарил Дождя, вообще никак не отреагировал на его подарок. В Бэлгрейглангреанском королевстве подобный ответ на столь великий жест издавна считается оскорблением. Еще хуже то, что подарок доставили в день смерти Персефоны, а всем известно, что Дождь готовил его ей, а не Нифрону. Будучи послом бэлгрейглангреан, я не очень доволен тем, как обращаются с некоторыми из моих соотечественников, которые живут и работают в империи, но, поскольку Бэлгрейг не владеет мощью семи легионов, я редко могу что-либо предпринять. Напротив, будь у меня поддержка председателя Имперского совета, возможно, я смог бы достичь большего.

Сефрин нахмурилась. Она ненавидела себя за то, что собиралась сказать.

– Как бы мне ни хотелось, чтобы это было неправдой, но вынуждена предупредить вас, что Имперский совет не имеет особого влияния на императора.

– Знаю, – ответил Августин. – Но немного – это лучше, чем ничего. Подозреваю, ты с этим согласна, иначе после стольких столетий оставила бы всякие попытки. Послушай, если кто-нибудь спросит, я отвечу: «Кто такая Сефрин?» Но ты даже не представляешь, как долго я мечтал стать Дождем. Тебе потребуются изумруд и рубин непревзойденного качества, чтобы достичь нужной частоты. Один из них нужно будет вставить в роскошную оправу, что-то, что император оценит, но носить не станет. – Августин взял зеленый камень размером с его ладонь. – Дай мне неделю.

– Неделю? – Сефрин накрыла волна ужаса. – Не уверена, что у меня есть столько времени.

Лицо Августина выразило беспокойство, чего она не ожидала.

– Ты в большой беде, верно?

Сефрин кивнула.

– Но не можешь рассказать, в чем дело?

Она покачала головой.

– Я всегда ненавидел Гронбаха и жалел, что меня там в то время не было. Может, это высокомерие, но я всегда верил, что мог бы спасти Нэйт, став героем, постоявшим за правое дело. – Он оглядел себя и рассмеялся. – Можешь себе такое представить? Меня в роли героя?

Сефрин улыбнулась.

– Забавно, как жизнь дает тебе возможности, всегда не такие, каких ждешь, но суть одна. Меня не было в Нэйте, когда Персефона нуждалась в помощи. Я не мог пойти против Гронбаха или добровольно спуститься в загробный мир, но, может, я смогу кое-что сделать теперь. Из-за жадности и коварства Гронбаха мой народ прокляли. Возможно, мои действия станут первым шагом на пути к тому, чтобы смыть это позорное пятно... Возможно, это путь к переменам в лучшую сторону. Я буду работать так быстро, как только смогу.

Окрыленная надеждой спасти сына, Сефрин не сдержалась и обняла ювелира.

Глава десятая

Смерть наносит визит

Звонил полночный колокол.

Арвис Дайер лучше многих знала этот звук. Почти все жители города – те, кому пришлось в этот мрачный час еще бодрствовать, – слышали его сквозь стены домов далеко не так отчетливо, как она. Забившись под крыльцо мясной лавки Чака, Арвис слышала этот звон так ясно, как будто ночной любовник шептал ей в ухо. Чарльз Дженкинс, убийца всего, что годилось на мясо, жил над своим мелким кровавым хозяйством на северо-восточной стороне Рыночной площади. Арвис жила под ним, хотя, если бы ее спросили, она бы не назвала это жизнью.

Жизнь предполагала некую степень равновесия между счастьем и горем, успехом и неудачей, теплом и холодом, друзьями и врагами, нуждой и благополучием. Большинство наблюдателей описали бы ее жизнь как прозябание. Арвис же посчитала бы подобную оценку на удивление оптимистичной; впрочем, наблюдатели могли оценивать ее положение только со стороны. Они мельком видели женщину, уже не юную, но еще не старую, проживавшую под расшатанным деревянным крыльцом. Спутанные волосы и ворох грязной одежды, подобранной на мусорных кучах, делали ее похожей то ли на тролля, то ли на ведьму. Те, кто бросал ей в лицо такие обвинения, как будто не замечали, что она не берет платы за проход по крыльцу, а если бы она умела колдовать, то уж точно не жила бы здесь. Однако истинная глубина ее страдания была невидима глазу. Арвис мучилась не из-за того, что у нее нет дома, постели, приличной одежды, денег или еды, а потому, что она почти лишилась рассудка – вернее, его осталось очень мало. Арвис еще кое-как соображала, но подозревала, что даже этот скудный запас разума подходит к концу.

«Все из-за хлеба».

Сидя под крыльцом, обняв колени, она задумалась. Справа стояла разбитая керамическая урна. Верх как будто отсекли под углом, но нижняя часть уцелела, так что можно было разглядеть нарисованный вокруг основания хоровод оленей. В этом сосуде хранилось самое ценное имущество Арвис: деревянные бусины на шнурке, который столько раз рвался, что бусы стали слишком короткими, чтобы их носить; покореженная жестяная кружка без ручки; жесткий чехол в кровавых пятнах из лавки мясника, который она использовала как одеяло; потрепанная сумка с порванным наплечным ремнем; жук-долгоносик по имени Брэй.

Пекарня напротив была закрыта, как и любое приличное заведение и жилые дома в это время. Только пьяницы, воры, тролли и ведьмы дышали ночным воздухом и слушали ничем не приглушенный звон полночного колокола.

«Они задолжали мне хлеб».

Она была уверена в этом, но понятия не имела, откуда взялась эта уверенность, а от Брэя нечего было ждать помощи. Жучок вообще почти не двигался.

– Хлеб. Хлеб. Хлеб. Тайна у меня в голове, в голове, в голове, – шептала она себе под нос.

Это, безусловно, была тайна, утраченное воспоминание, одна из многочисленных потерянных крошек.

– И винтиков в голове не хватает.

Она захихикала, сжавшись под крыльцом, стараясь удержать босую ногу под окровавленным чехлом. Холодало.

«Нет ничего хуже холодных ног... или ноги».

Она попыталась вспомнить, о чем думала, и коснулась рукой шрама на голове. Длинный и широкий, скрытый волосами, он напоминал ужасный шов.

«Вот куда делся мой рассудок. Просочился через эту трещину и вытек. До сих пор вытекает, а вместе с ним – и тайна».

Она не помнила, откуда у нее этот шрам, как не могла вспомнить тайну хлеба. Арвис верила, что все это как-то связано: хлеб и шрам, утраченное воспоминание и тайна. Все это невероятно важно, но одновременно с этим и страшно. Иначе зачем ее разум стер ей память?

– А ты как думаешь, Брэй? – спросила она жука.

Тот промолчал. Она подтолкнула урну. Долгоносик соскользнул по гладкому дну на дюйм. Ни звука.

Возможно, Брэй умер. Или ему просто не нравились ржаные крошки. Долгоносики предпочитали пшеницу.

Шаги.

Звук шагов приближался, выделяясь из звона колокола. Арвис не нравилось слышать звук шагов по ночам. Медленный, одинокий, ритмичный стук кожаных сапог по камню пробирал до костей сильнее, чем холод.

«Все давно закрыто. Незачем здесь ходить».

Арвис знала привычки здешних людей. В холодную весеннюю ночь никто не стал бы бродить по площади. Чак с супругой весь день трудились в поте лица, убивая животных, и спали крепким беззаботным сном. Родни, пекарь-жулик, и его жена, мерзавка Герти с угрюмым обвиняющим взглядом, после наступления темноты запирались в доме вместе с дочерью, словно боялись, что в дверь к ним постучится смерть.

«Может, это она и есть?»

Мысль показалась Арвис на удивление умиротворяющей. По сравнению со всеми, кого она встречала после удара полночного колокола, смерть представлялась ей благородным господином.

«Он пришел завершить дело, начатое кем-то другим».

Арвис не двигалась – лишь крепче обхватила колени. Остаток ее разума, который еще работал, пытался сделать ее меньше. Меньше – лучше. Труднее найти – сложнее разглядеть. Она склонила голову к коленям и крепко зажмурилась, пытаясь исчезнуть.

Звук стал ближе. Никакого колебания, пауз, остановок. Продуманные шаги.

«Кто-то пришел в гости к мяснику Чаку Дженкинсу».

Разумная мысль, логичная, вовсе не похожая на обычный для Арвис взрыв хаотичных мыслей. Но она знала, что ошибается. Ей отчаянно хотелось, чтобы хозяин этих шумных ног поднялся на крыльцо у нее над головой и постучал в дверь мясной лавки. Именно поэтому она знала, что все сложится иначе. Зло имело обыкновение находить ее.

Незнакомец не стал подниматься по деревянным ступеням. Он обошел крыльцо сбоку и с шарканьем остановился всего в нескольких дюймах от нее.

– Арвис? – произнес незнакомый голос.

Она не открывала глаза.

«Если я не вижу смерть – смерть не видит меня».

– Арвис, пойдем со мной.

Она помотала головой.

– Пожалуйста.

Арвис и раньше слышала это слово, но к ней с ним никогда не обращались, тем более в такой манере – столь искренне и вежливо.

Она осторожно выглянула. Перед ней стоял некто закутанный в длинный плащ с большим капюшоном и шлейфом, лежавшим на уличных булыжниках. В темноте она не разглядела лица.

«Смерть. Наверняка это дух смерти. Он вежливый».

Дух смерти протянул ей руку. Арвис увидела только кончики пальцев, выглядывавшие из-под широких рукавов.

«Ну... хотя бы без когтей».

Чувствуя, что у нее нет выбора, как обычно и бывает, когда смерть наносит визит, она взяла его за руку, и он поднял ее. Все еще мягко держа ее за пальцы, он пошел с ней на площадь, словно они были молодой парой на первом свидании. Она оглянулась, беспокоясь за Брэя. Выглядел он так себе. А может, Брэй – не он, а она. Арвис ни в чем не была уверена.

Дух смерти повел Арвис по улице Карво, самой маленькой из шести дорог, расходившихся от площади. Этот квартал был известен как ткацкий. Большинство домов принадлежало портным или купцам-текстильщикам. Симпатичные домики, но не слишком. Некоторые в конце улицы были настолько старыми, что заслуживали определения «дряхлые».

Арвис не видела смысла говорить с духом смерти. Что она могла сказать?

«Нет, подожди, ты ошибся. Я – Арвис Дайер. Тебе нужна другая Арвис».

Да и просто болтать было бы глупо.

«Как дела? Ждешь Дня основателя? У тебя милый балахончик. Небось у большинства людей при виде его поджилки трясутся».

Арвис решила встретить свой конец тихо. Никаких стонов, никакой мольбы. Она храбро посмотрит смерти в глаза. Все равно после нее мало что останется, разве что Брэй, но она уже не сомневалась, что он первым покинул ее. Как и почти все, кого она знала.

Когда они свернули в крошечный переулок к югу от обугленных развалин шляпной лавки, сгоревшей два года назад, Арвис стало любопытно, куда смерть ведет ее. Будь с ней кто-то другой, она бы не на шутку испугалась. Они приближались к весьма неприятной части города. Арвис не слишком волновалась, поскольку уже смирилась с тем, что идет к месту последнего упокоения; просто ей было любопытно, где произойдет последнее действие. И конечно, оставался еще один вопрос...

– Будет больно? Вернее, конечно, знаю, что да, но будет очень больно? Это займет много времени?

Дух смерти повернулся, и она увидела кончик носа в глубине капюшона. Значит, у смерти все же есть лицо.

– Я не собираюсь убивать тебя, Арвис.

– Правда? – Это потрясло и, как ни странно, разочаровало ее. Ее удивила глубина разочарования. Только теперь она поняла, что, несмотря на страх, с нетерпением ждала этого. – Но...

– Мне нужна твоя помощь.

«Смерти нужна моя помощь?»

Ее вдруг охватила паника.

– Ты ведь не хочешь, чтобы я... Я не могу никого убить. Пожалуйста, не заставляй меня убивать...

– Нет, ничего такого.

– Тогда что?

– Дело в хлебе, Арвис.

То, что дух смерти знал ее имя и место обитания под крыльцом лавки мясника, поразило ее куда меньше, чем то, что он знал о хлебе. Арвис застыла, уставившись во тьму под капюшоном. Они стояли в одиноком переулке позади хижин из глинобитного кирпича. Единственным источником света была луна, сияние которой скользило по одной стороне узкого прохода, проливаясь, словно краска, на грязную глину и плохо застывший известковый раствор.

– В хлебе? – переспросила она, чувствуя смесь ужаса и надежды.

Хлеб так давно вводил ее в заблуждение. Достаточно было подумать о нем, как ее одолевали чувства и мысли настолько спутанные, что попытка разобраться в беспорядочной паутине тайн казалась безнадежной – до сих пор.

Дух смерти поднял бледный палец.

– Слышишь?

– Что? – спросила Арвис.

– Прислушайся.

Арвис откинула назад волосы и замерла, мысленно составляя перечень ночных звуков: тихий скрип, собачий лай, шепот проносившегося по переулку ветра, стук ставни, а вдалеке – кваканье весенних лягушек. Она не слышала ничего, что бы...

Плач.

Отчаянно тихий, высокий и слабый – Арвис явственно услышала плач ребенка, младенца. Звук едва не убил ее. Плач пронзил ей сердце, словно множество когтей, разрывающих плоть и обнажающих внутренности. Она резко вздохнула.

– Сюда. – Дух смерти указал вглубь переулка. – Смелее, Арвис. Пора столкнуться со страхом лицом к лицу.

Дрожа, Арвис обошла духа смерти и направилась в указанном направлении. С каждым шагом плач, по-прежнему приглушенный, становился все громче. Она изо всех сил пыталась распознать, откуда доносится этот звук, но видела лишь кирпичи и булыжник, ворох прошлогодней листвы, обломки глины, тряпки и лошадиный навоз, сваленный у стены, так что приходилось ступать осторожно.

«Это где-то в куче?»

Она прошла мимо мусора. Плач все сильнее взывал к ней.

У нее замерзли уши и нос, босая нога цепенела от холода, но Арвис было жарко от ужаса, и она вся покрылась потом. И вот она миновала его. Звук остался позади. Она повернулась. Плач раздавался откуда-то у нее из-под ног.

Опустившись на колени, Арвис сдвинула ящик, мешок гнилых овощей и ворох ломких листьев. Едва она сделала это, обнажив решетку канализации, как крики стали громче.

– Звук идет оттуда. Что мне делать? – Арвис подняла глаза, но в переулке не было никого, кроме нее. Дух смерти покинул ее.

В том, что дух смерти окончательно ушел, она не была уверена. То, что она не видит жнеца душ, не значит, что его здесь нет. Так или иначе, однако он молчал. Арвис пришла к выводу, что он наблюдает за ней, но отныне ей придется действовать в одиночку.

Плач продолжал разноситься, маня ее с той стороны решетки. Канализационный люк закрывал квадрат известняка площадью в два фута с вырезанными в нем четырьмя отверстиями в форме лепестков, создававших простой цветочный узор. На месте его удерживал лишь собственный вес. Арвис положила руки на шероховатую поверхность холодного камня.

«Там внизу младенец? Как это возможно?»

– Хочешь, чтобы я спустилась? – спросила она, но дух смерти так и не показался.

Арвис содрогнулась при мысли о том, чтобы протиснуться в тесную дыру и прыгнуть в темноту: придется упасть в неизведанный мир, полный невесть чего. Всем известно, что канализация – это дно, царство столь отвратительной мерзости, что туда спускались лишь самые отчаявшиеся.

«Разве может ребенок находиться в канализации?»

При мысли об этом она задрожала от ужаса и отвращения, однако пальцы ее все же проскользнули в отверстия в форме лепестков. Камень был тяжелым, весил не меньше пятидесяти фунтов.

«Я ни за что это не подниму».

Доносившийся из канализации визг, видимо, придерживался иного мнения, и Арвис нашла в себе силы приподнять камень и со скрежетом сдвинуть его в сторону. Просунув голову в люк, она ничего не увидела, но плач усиливался, жутковатым эхом отражаясь от стен, словно призрак в этом подземном царстве мрака, лишенном солнечного света.

«Я ищу настоящего ребенка или что-то еще?»

Разум Арвис, почти вытекший из треснутой скорлупки ее головы, приносил мало пользы. В его отсутствие главенство взяло сердце, уверенно, хотя и непонятно к чему ответившее: «Да!»

«Постой! – закричал разум, когда сердце заставило ее занести над чернильной тьмой босую ногу. – Свет! Ты же не видишь в темноте, дура!»

Сердце Арвис нехотя согласилось. Выбежав из переулка, она принялась исступленно искать светильник. Теперь, когда ею руководило сердце, ее охватила паника. Безумный страх внутри нее кричал голосом испуганного ребенка о том, что приближается злой рок.

Арвис нашла полусгоревший факел, брошенный у двери жилого дома. Может, его не выбросили, а оставили там, чтобы зажечь дверной фонарь, стало быть, если она возьмет его, это будет считаться воровством. Но подобные рассуждения были инструментом разума, и сердце не желало их слушать. Она схватила факел, зажгла его от фонаря у двери и бросилась прочь – дикая женщина, вооруженная пламенем и яростью. Ворвавшись назад в переулок в вихре летевших от факела искр, она резко остановилась возле зловещего черного провала в земле.

Разум Арвис запротестовал, но сердце не слушало никаких возражений, и она спустилась в дыру. В голове не было ни единой мысли об осторожности, плана действий – она просто прыгнула в зияющее чернотой отверстие. В груди раздавалась барабанная дробь, торопливый призыв к действию, объявлявший все прочее малодушием. Она достигла дна, с всплеском погрузившись по голени в жижу и воду. Арвис предпочитала считать это водой; может, что-то из этого водой и было, хотя пахло иначе. Стоило ей приземлиться, как ее чуть не стошнило из-за ужасающей вони, от которой перехватило дыхание.

Она стояла посреди узкого коридора. Стены были сложены из толстых каменных блоков, не промазанных известковым раствором. Одинокий, слабый факел давал слишком мало света, и невозможно было разглядеть, где кончается тесный проход. И все же без него она бы совсем растерялась.

Бесконечные крики, череда прерывистых визгов и вздохов вели Арвис за собой, но куда – она не понимала. Достигнув перекрестка четырех путей, она вновь бросилась вперед, ведомая плачущей путеводной звездой. Не обращая внимания на вонь, склизкие стены и отвратительные мягкие отходы под ногами, она шла все дальше и дальше.

Крыс, однако, она не могла не заметить. Их было не две, не несколько – прохлада весенней ночи загнала под землю едва ли не всех городских грызунов. По коридорам непрерывно шныряли пестрые тела и голые хвосты. Они двигались почти так же целеустремленно, как и Арвис, шустро перепрыгивая через тела своих менее расторопных сородичей. Их было такое множество, что порой Арвис с трудом находила свободное место, чтобы поставить ногу, и нередко наступала на этих тварей – и не всегда обутой ногой.

Еще один поворот, еще один коридор, а потом...

Она замерла.

Тишина.

Арвис стояла в воде, прислушиваясь. Плач стих.

«Я опоздала. Хлеб, хлеб уже...»

Арвис начала всхлипывать, оплакивая не столько потерянного ребенка, сколько собственный рассудок.

Глава одиннадцатая

Оринфар

На третий день плавания Нолин почувствовал себя лучше. Он всегда страдал морской болезнью, и нынешнее путешествие не стало исключением. Забавно, если учитывать, что имперское военное судно «Передовой» два дня болталось, словно пробка, в водах реки Эстея и только сегодня вышло в море. Пока корабль шел по течению реки, в парусах не было нужды – работали только весла и руль. Но звук трепетавшей на ветру парусины свидетельствовал о выходе в море. Нолин, как обычно страдавший на носу корабля, вдруг услышал звук разворачиваемого паруса. Подняв голову, он заметил огромного золотого дракона на синем фоне – символ императорского дома Нифрониан, его штандарт, раздувающийся, словно грудь гордого отца. Ощутив кожей солнце, Нолин глубоко вдохнул. Воздух – прохладный, свежий, с привкусом соли – трепал его волосы и ласкал покрытые испариной щеки.

«Меня не тошнит».

Эта мысль его удивила. Все предыдущие дни его либо рвало, либо могло вырвать. Или он томился ожиданием обещанных страданий. Впервые он не чувствовал ничего подобного. Вместо этого он ощутил болезненную пустоту в желудке, легкое головокружение и общую слабость, и все это он приветствовал как предвестник конца мучений.

Морская болезнь всегда протекала одинаково. Он знал признаки каждой стадии, и средняя, в течение которой он будто оказывался в коконе, одержимый собственными мучениями, наконец подошла к концу. Это был худший этап, период отключки, похожий на лихорадку, когда он ничего не знал и ничем не интересовался. Скоро наступит последняя стадия, которую он называл после бури, но худшее уже позади. Осталось лишь оценить ущерб. Три дня ему не удавалось ничего удержать в желудке, и он очень ослаб. Несмотря на вынужденное голодание, есть почти не хотелось, и он боялся, что, если поест, вернется на стадию отключки.

Вода. Вот что ему больше всего нужно. Мысль о воде распалила отчаянную жажду, и он хотел было рискнуть и попытаться встать, но тут заметил, как по палубе к нему приближается Амикус Киллиан с кружкой в руках.

– Что это? – с надеждой спросил он.

– Пиво.

– А воды не найдется?

– Такую, какая найдется, лучше не пить, – сказал Амикус, передавая Нолину кружку и усаживаясь рядом. – До того момента, когда мы заставили корабль отчалить, «Передовой» простоял в порту всего несколько часов. Как любой разумный командир, капитан велел сначала пополнить запасы пива. В воде очень милый зеленый осадок. Но если вы предпочитаете...

Нолин махнул рукой, останавливая Амикуса, и приложил металлическую кружку к губам. Страшно хотелось опустошить ее одним махом, до дна, но по опыту он знал, что это приведет к печальным последствиям, и посему заставил себя пить мелкими глотками, что явилось подобием пытки. Как и ожидалось, это был моряцкий эль, типичный разбавленный родич настоящего пива. Ни один здравомыслящий капитан не взял бы на борт подлинного напитка, если на корабле полно вооруженных мужчин.

– С вами это и раньше случалось? – заметил Амикус.

– Что? Тошнота?

Солдат кивнул.

– Я умышленно не стал наливать полную кружку, чтобы вы не выпили слишком много.

Нолин жалобно улыбнулся.

– Это не первое мое плавание. С тех пор как отец основал имперский флот, он с радостью пытал меня кораблями. А это... – Он задумался, но его разум все еще пребывал в тумане и не мог осилить точные расчеты. – Ну, по меньшей мере несколько сот лет страдания. А тебя не беспокоит гнев Эрафа?

– Если вы имеете в виду морскую болезнь, то нет. Как вы ее назвали?

– Гнев Эрафа, – ответил Нолин. – Эраф – древний бог моря. Еще в доимперские времена.

Амикус изумленно покачал головой.

– Я все забываю, сколько вам лет. Наверное, это так странно. Должно быть, в вашей юности мир был совсем другим.

– Верно, но перемены происходят так медленно, что это не так странно, как тебе представляется. Но, действительно, я многое повидал. Когда я был молод, человеческих городов практически не существовало – были только небольшие поселения, где дома строились на холмах в окружении деревянных или земляных стен. Люди дрожали от ужаса перед ночью, богами и духами. После Великой войны мы стали цивилизованными. Это стало возможным благодаря моей матери. Она была невероятным человеком – отважным, мудрым. Хотел бы я быть больше похожим на нее. Хотя иногда я подозреваю, что она скучала по более простым временам.

– Почему вы так считаете?

– Я сужу по тому, как она говорила о жизни в Далль-Рэне. Все друг друга знали. Клан был одной большой семьей. Все друг о друге заботились. А теперь... на улицах Персепликвиса голодают люди, потому что им не на что купить хлеб.

– Ваша мать и Роан из Рэна были знакомы, да?

Нолин кивнул.

– Конечно.

– Удивительный человек. Наверное, люди тогда были умнее. Или просто уже нечего изобретать – все придумано до нас. Говорят, в наше время уже невозможно открыть что-то новое. И все же поразительно, как один-единственный человек смог столько всего изобрести в то лето перед Грэндфордской битвой: колесо, металлургию, лук со стрелами и множество из того, что теперь мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся.

Нолин улыбнулся.

– Твои сведения не совсем верны.

Амикус удивленно посмотрел на него.

– Во-первых, Роан была женщиной.

Реакцией на это стала гримаса смятения.

– Все остальное – сильное преувеличение. То есть она, бесспорно, обладала выдающимися способностями, но оглядываясь назад, я вижу, что ей приписывают многое из того, чего не было в действительности. Даже мама часто упоминала тысячи открытий, которые сделала Роан, не осознавая, что люди воспримут ее слова буквально. На самом деле летом перед Грэндфордской битвой Роан изобрела только две значимые вещи: карман и лук со стрелами. И карман не больно-то помог выиграть войну.

Амикуса это явно не убедило.

– А как же колесо? Она создала его, что позволило кланам путешествовать, и так возникла военная колесница.

– Она придумала пробить дыру в центре гончарного колеса, но гномы и фрэи уже сотни лет использовали колеса. Вообще-то там в то время как раз проживали гномы. И они проделали основную часть работы, объяснив Роан про оси, втулки и тому подобное.

– А кузнечное дело?

– В те времена люди давно уже умели обрабатывать медь и жесть. Гномы в Кэрике научили ее ковать бронзу и железо. Великий талант Роан заключался в умении подмечать мелкие детали и запоминать их, но наблюдать и повторять за кем-то – не то же самое, что изобретать.

– А сталь?

– Она использовала формулу, найденную в Нэйте, но, имея это и целый полк помощников, трое из которых были гномами, она потратила почти год, чтобы наладить процесс, и продолжала совершенствовать его всю жизнь.

– Но были и другие вещи. Скажем, бочки, ножницы и... – Амикус попытался вспомнить. – Ах да, чернила и глазурь.

– Она действительно изобрела род чернил, но бочки придумали гномы, а ножницами люди стригли овец задолго до ее рождения. Насколько я помню, у Роан они были меньше и имели другую ручку, но это всего лишь улучшило уже существовавшие. Глазурь для гончарных изделий тоже изобрела не она. Она просто создала различные ее виды. Тем летом она еще собрала лубок для ноги, но он не работал. Не все, что приходило ей в голову, работало.

– И Роан из Рэна – женщина? – Амикус нахмурился и покачал головой, как будто именно это показалось ему самым странным. – Трудно поверить. Разве женщина, особенно в те времена, могла...

– Думать? Наблюдать? Заметить, что нечто круглое катится? Или понять, что, если зазубрить кончик буравчика и приложить его к натянутой тетиве лука, он полетит? Честно говоря, меня больше всего изумляет, что это заняло так много времени. Наверное, требовался именно человек вроде Роан, у которого было и время, и любопытство.

Амикус сложил руки на груди, как будто отрицая и все еще не веря.

– Амикус, Роан была моей тетушкой. Не сестрой матери по крови, но почти. Эта женщина научила меня читать.

Амикус удивленно изогнул бровь.

– Все еще не веришь? – спросил Нолин и пожал плечами. – Я давно понял, что люди – и человек, и фрэй – терпеть не могут, когда их давние убеждения оспариваются фактами, даже если речь идет о каких-то глупостях. Как только что-то укоренится у тебя в голове, оно совьет там гнездо. И его будет тяжело сместить. – Нолин пригубил пиво. Второй глоток на вкус оказался лучше первого. – Никому не нравится признавать свою неправоту, даже если всего-то нужно согласиться с тем, что сказал кто-то другой.

– Постойте-ка... – Амикус задумался. – Так вот что произошло между вами и Сефрин? Вы упорствовали в каких-то глупостях?

Нолин, едва вернувшийся в мир солнца и воздуха из глубин физических страданий, все еще не обрел должной ясности ума, так что ему показалось, будто он что-то упустил.

– Что? Как ты до этого додумался? Мы же обсуждали Роан.

– А потом вы завели разговор о том, как иной раз люди ведут себя глупо и упрямо. Похоже, вы и раньше об этом думали, иначе какой смысл... Может, вы чувствуете себя в чем-то виноватым?

– И ты решил, что речь идет о моих отношениях с Сефрин?

Амикус прищурился, разглядывая принца.

– Ага. У Райли есть девушка в Вернесе. Она любит его, а он ее – нет. Джарел оставил девушку, которую любит с детства, чтобы вступить в легион. Миф хвастает, что его ждет целая куча девиц, а Клякса, хотите верьте, хотите нет, женат. Даже Эверетт сохнет по девушке с соседней фермы. Я прослужил с ними годы, но, честно, не могу назвать имени ни одной из этих женщин. Вас я знаю всего восемь дней, а вы уже так часто упоминали Сефрин, что мне кажется, будто я ее давно знаю. Обычно причин такого поведения только две: любовь и чувство вины. Учитывая, что бóльшую часть этих восьми дней мы сражались или спасались бегством, а в такие моменты обычно не делятся личными переживаниями, думаю, тут и то и другое.

– Ты сделал много выводов, основываясь лишь на упоминании имени.

– Не только. Еще на том, каким тоном вы о ней говорите, что при этом выражают ваши глаза. Отец научил меня читать язык тела. Чертовски полезно в схватке. – Амикус ухмыльнулся. – Так что случилось?

– О чем ты? – Нолин проглотил остаток пива и уставился на дно пустой чашки.

– Между вами и вашей девчонкой.

– Девчонкой? – Нолин закатил глаза. – Ох, ей бы это понравилось. Сефрин восемьсот сорок девять лет и четыре месяца. Сомневаюсь, что слово «девчонка» ей подходит.

– Вот видите. Гарантирую, что ни Джарел, ни Эверетт, ни Райли не смогли бы сказать, сколько лет и месяцев прожили их женщины. Вряд ли Клякса вообще знает, когда у его жены день рождения. Рассказывайте. Что произошло?

– Ты не видишь, что я страдаю от морской болезни? Отец научил тебя никогда не проявлять сочувствия?

– Ох... все настолько плохо? Видимо, вы совершили нечто поистине ужасное. Она застала вас с другой женщиной?

– Нет.

Нолин посмотрел на пустую чашку и нахмурился, как будто она его предала.

– Около года назад мы поругались и с тех пор не виделись.

– Почему?

– Она хотела, чтобы я был кем-то, кем не являюсь. Она – председатель Имперского совета. На протяжении многих поколений пытается улучшить жизнь людей, подвластных моему отцу, но он отказывается слушать предложения совета. Он обещал их выслушать, и первый министр якобы передает ему их, но с тех пор изменилось так мало, что она убеждена, что ей лгали. Она попросила меня поговорить с отцом. Сефрин хотела, чтобы я убедил его прийти на заседание совета. Я отказался.

– Так я и думал, – улыбнулся Амикус.

Он теперь часто улыбался, отчего Нолин чувствовал, будто проигрывает состязание. Он не мог объяснить, почему их беседа казалась ему соревнованием. Хотя с Амикусом все напоминало битву.

Нолин отодвинулся от борта и грозно уставился на первого.

– Что ты имеешь в виду?

– Да просто... когда вы раньше рассказывали про гражданскую хартию, вы упомянули, что оба тогда много выпили. И что потом вам стало казаться, что это плохая идея.

– Вовсе нет. Идея отличная. Проблема в том, что она попросила меня поговорить с отцом. Она не знала – и до сих пор не знает, – что отец ненавидит меня. И всегда ненавидел.

– И вы не хотите, чтобы она узнала, что вы его боитесь, так?

– А ты тот еще мерзавец... – пробормотал Нолин.

– А чего вы ожидали? Я зарабатываю на жизнь убийством.

На борту имперского военного корабля «Передовой» не было отдельных помещений, ни единой кровати, гамака или сундука, так что личные вещи засунули в трехфутовый проем над гальюном гребцов на верхней палубе. Каждую ночь с помощью крепкого каната корабль подтягивали к берегу, чтобы команда могла выспаться. Матросы и гребцы с одной палубы выполняли тяжелую работу, подводя корабль к берегу, но обеспечить безопасное место для этого должны были солдаты. На Эстее это было нетрудно, поскольку там имелись известные легкопроходимые места, достаточно глубокие, чтобы подойти к берегу на лодке. Но когда «Передовой» вышел в море, процесс выхода на берег усложнился: в открытом море невозможно было понять, какие именно опасности поджидали их на суше. Мудрость подсказывала, что место для высадки нужно проверить, прежде чем корабль начнет маневрировать. Проверяющим предстояло решить, хотят ли они плыть с тридцатью фунтами снаряжения или угодить в возможную засаду с одним лишь мечом.

На лицах корабельных солдат, обсуждавших, какую часть доспеха лучше оставить, отражался страх. Выбор – игра случая. Либо они утонут под весом металла, либо их убьют в его отсутствие, либо им предстоит всего лишь неудобное, мучительное купание.

Амикус избавил их от этой проблемы, вызвавшись добровольцем для выполнения опасного задания, а также предложив взять с собой кое-кого из Седьмой Сикарии. Он выбрал Райли Глота, Азурию Мифа и Джарела ДеМардефельда, каждый из которых решил плыть к берегу в одной набедренной повязке и только с одним мечом. Амикус и вовсе взял кинжал.

– Ты уверен? – спросил Нолин, пока первый раздевался.

Амикус улыбнулся.

– А что? Будет весело.

Его глаза горели причудливым огнем, как и глаза тех, кто готовился к заплыву вместе с ним. Бойцы Седьмой Сикарии были не из тех, кому нравится бездельничать на палубе и смотреть, как мимо проплывает берег. Это они любили так же, как чай. Эти люди хлестали хохуру прямо из рога и рычали, ощутив жжение.

– Окажете мне честь присмотреть за моим оружием, сэр? – спросил Амикус, сунув кинжал в самодельные ножны на запястье. – Оно... очень важно для меня.

Нолин кивнул. На теле Амикуса он заметил татуировку. В легионе отметки на коже не считались чем-то необычным. Нередко можно было заметить изображение меча, кулака, розы или, может, терний, оплетавших предплечье. Чаще всего встречалась эмблема легиона. Но на теле Амикуса был изображен не знаменитый кабан Седьмого – у него была всего одна татуировка, непрерывное кольцо рун по всему телу на уровне груди.

Нолин не отводил взгляда от татуировки, пока все четверо не нырнули с борта корабля. На посту остался только костяк экипажа, не дававший «Передовому» подойти слишком близко к высоким волнам; остальные сгрудились возле планшира и смотрели, как четыре обнаженные спины, блестевшие в лучах заходящего солнца, вырывались из темно-синей воды, словно дельфины, а потом достигли пенящихся барашков и позволили им отнести себя к берегу. Наблюдая за ними с безопасной палубы вместе с Кляксой и Мирком, Нолин видел, как им весело плыть, и жалел, что не отправился с ними.

«Сын императора... теперь он один из них».

Это не так. Получив при рождении чуть ли не бессмертие и незаслуженное престижное положение, Нолин по-настоящему не смог бы стать одним из них и очень об этом сожалел. Любой приходил в этот мир невинным, как Эверетт, но время все выжигало, а его пламя горело уже почти тысячелетие. Он любил друзей и потерял их больше, чем мог вспомнить их имен. Они появлялись и исчезали быстро и регулярно, как листва на деревьях. Он знал, что мог бы полюбить этих похожих на дельфинов людей, состязавшихся друг с другом в воде и понапрасну тративших воздух, громко подтрунивающих друг над другом, хотя на берегу их, возможно, поджидала опасность. И даже смерть. Он мог бы полюбить их, как любил саму жизнь, так как они и были жизнью – такой, какой она должна быть: быстрой и яркой, беззаботной и отважной. Они напоминали падающие звезды, искры костра, первое прикосновение и последний поцелуй. Мимолетные минуты красоты, чья быстротечная природа делала их тем более удивительными.

За всю жизнь Нолин знал лишь две постоянные величины: Сефрин и отца. Он видел в них свет и тьму, добро и зло, добродетель и разложение. И хотя Нолин оставался верен отцу, которого ненавидел, он отвернулся от ярчайшей звезды в своей жизни.

Глядя, как солдаты, достигнув берега, победоносно бросились в джунгли, готовые вступить в бой с любым, кто мог там скрываться, но не увидевшие ни единого дрогнувшего листа, Нолин ощутил зависть.

«Зачем дышать, если я не живу? В чем ценность верности, если она лишь ставит преграды на каждом выбранном пути? Что мне теперь делать?»

Когда берег был захвачен во имя империи – или, по крайней мере, во имя Седьмой Сикарии с корабля «Передовой», – матросы подвели к нему судно. Люди разожгли костры и устроились вокруг источников тепла и света, поедая из общего котла рыбный суп – деликатес, который наверняка приестся задолго до того, как закончится провиант.

Нолин подошел с тремя мечами в руках к уже одевшемуся Амикусу, пытавшемуся просушить все еще мокрые волосы.

– Необычное у тебя оружие.

– Семейная ценность, – ответил Амикус. – Передаются от отца к сыну.

Остальные члены Седьмой Сикарии собрались возле одного из девяти костров, разожженных на песке из плавуна. Они доедали ужин, наблюдая, как от трескучего пламени взвиваются в бесплодной попытке присоединиться к тусклым звездам оранжевые искры. С ними был и Деметрий. Бледный и дрожащий, он тоже страдал от гнева Эрафа. С того первого дня никто к нему даже не прикоснулся. За ним уже не следили. Поначалу он был слишком слаб из-за морской болезни и при всем желании не смог бы сбежать. Теперь же, когда ему стало лучше, бежать было некуда: цивилизация осталась позади, со всех сторон их окружал кишащий гхазлами Эрбонский лес.

Нолин присел в круг, где для него, похоже, оставили местечко.

– Ну как, освежились?

– О да! – ответил, широко улыбаясь, Миф. – Лучший заплыв в мире! Хотя я мечтал по пути поймать акулу. Я бы надел ее голову, как делают гхазлы.

– Ничего такого они не делают, – возразил Райли. – Они носят ожерелья и ножные браслеты из акульих зубов, вот и все.

– Тем лучше. Представьте, что бы они подумали, если б увидели, как на них мчится существо с телом человека и головой акулы.

– Сначала, наверное, хорошенько бы посмеялись? – спросил Клякса.

– Над акулами никто не смеется!

– Верно, но над человеком, который носит акулу вместо шляпы? – усмехнулся Амикус. – Ладно тебе, это смешно.

– Ничего вы не знаете, – отмахнулся Миф. – Хотя запах, наверное, был бы ужасным: подозреваю, что воняло бы рыбой.

– На твоих мечах, – сказал Нолин, снова рассматривая клинки первого, – такие же знаки, как у тебя на груди. Похоже, тебе нравятся руны.

Амикус поднял голову.

– Отец сделал мне татуировку, когда я был молод. Сказал, это часть обучения. Он учил меня сражаться практически с рождения. «Никогда не рано начинать теш», – говорил он, стаскивая меня с койки перед рассветом.

– Тэш?

Амикус повертел пряжку заплечного ремня, поддерживавшего меч у него на боку и соединявшегося с поясом. Большинство людей перед сном снимали оружие, а не надевали его. Интересно, а большой меч Амикус тоже не станет отстегивать перед тем, как лечь?

– Так отец называл первые семь боевых учений.

Нолин улыбнулся.

– Прости, я много веков сражался в составе легиона и бок о бок с инстарья, но о таком никогда не слышал. Единственный известный мне Тэш – это персонаж старых сказаний.

Амикуса это, судя по всему, не удивило.

– Это не очень известные учения.

Нолин посмотрел на остальных.

– Я никогда не видел никого, кто сражался бы так, как ты. Это поразительно. Разве можно не обращать внимания на подобные навыки? Казалось бы, ученики к тебе должны валом валить.

Амикус нахмурился.

– Тэш... это семейная тайна.

– Но ты обучил их. – Нолин обвел рукой круг шестерых солдат. – Не отрицай. Я видел, как они сражались.

– Ну, на самом деле я тренировал только Глота, Мифа и ДеМардефельда. Учу их уже несколько лет, но они еще не все усвоили. Чтобы достичь успеха, лучше начинать смолоду. С Кляксой я только недавно начал работать, и пока что мы прошли лишь движения ног и базовые...

– Но ты обучил их, раскрыв семейную тайну?

– Конечно, – кивнул Амикус. – Они – моя семья.

На это Нолину нечего было ответить. Он провел в отряде восемь дней и уже чувствовал себя ближе к ним, чем к кому-либо еще, за исключением Сефрин и Брэна.

– Понимаете, отец мертв, сыновей у меня нет, никому в мире нет до меня дела. Важно то, что я умею драться. Я обучаю их, потому что чем лучше они сражаются, тем дольше я проживу. Но не каждый хочет учиться. Паладей и Грейг все пропускали мимо ушей. Они обладали недюжинной силой и считали, что этого им с лихвой хватит. Остальные перевелись в Седьмую Сикарию из других эскадронов или даже легионов и полагали, что уже все знают. А Эверетт, – он указал на паренька, – прибыл всего за неделю до вас.

– Значит, ты тренировал четверых из тех пятерых, кто, помимо нас с тобой, пережил засаду? Тебе не кажется это знаменательным?

– Честно? – сказал Амикус. – Понятия не имею, каким образом Клякса выжил.

– Я как уродливая родинка, – заявил худосочный солдат. – Как ни пытайся, от меня не избавишься, командир.

Эверетт подтащил к костру еще дров и подкинул их в огонь. К полумесяцу у них над головами взвился рой искр.

– А меня научишь? – спросил Эверетт.

– Я тоже хотел бы научиться, – сказал Мирк.

Первый вздохнул.

– Конечно.

– Вы там поосторожнее с просьбами, – сказал Миф. – Этот человек – жестокий учитель. Я был красавцем, пока не стал его учеником. Теперь, увы, я просто симпатичный.

Райли наклонился к Мифу и, приглядевшись к нему, кивнул.

– Акулья голова начинает казаться мне мудрым решением.

Миф метнул в Райли свою миску. Тот поймал ее и поставил поверх своей.

– Все равно не понимаю, зачем нужны руны, – сказал Нолин. – Как они вписываются в тренировки?

– Отец говорил, они нужны для защиты.

– От чего?

Амикус понизил голос, будто не хотел, чтобы его услышали:

– От магии.

– Ты сказал, от магии? – к удивлению Нолина, спросил Миф: он-то полагал, что семья – братья по оружию – уже это обсуждала.

Но, судя по заинтересованным лицам всех собравшихся вокруг костра, прежде сей вопрос не обсуждался.

– Ранее существовало нечто под названием Оринфар, – объяснил Нолин. – Гномьи руны, якобы защищавшие от магии. Хочешь сказать, это они изображены на татуировке?

– Про Оринфар я никогда не слышал, но знаю, что это. – Амикус обнажил короткий меч. – Меч Бригама, реликвия моего предка, сражавшегося в Великой войне. – Он наклонил меч, чтобы показать всем знаки на доле (или кровавом желобе, как его иногда называли). – По легенде, этот меч выкован Роан из Рэна для Грэндфордской битвы. – Он помолчал, бросив на Нолина хитрый взгляд. – А эти знаки – гномьи символы. В те времена их помещали на любое оружие и доспехи для защиты от колдунов-фрэев. – Он вытащил другой клинок, более длинный, на котором обнаружились такие же знаки. – Вот этот, железный, называется Меч Призрака. По слухам, это первая работа Роан. И на нем те же знаки. – Он достал из ножен тот меч, что обычно носил на спине. – А вот этот... ну, этот отец считал самым священным. Он называл его Меч Слова.

Амикус поднес клинок к огню, чтобы все могли разглядеть знаки. Эти отметки были другими – выцарапанными, а не выгравированными, к тому же не рунами, а буквами. Нолин прочел их, когда Амикус наклонил лезвие так, чтобы оно отражало свет пламени. По всей длине обнаженного металла было написано слово «ГИЛАРЭБРИВН».

– Это... – Нолин запнулся. Разум убеждал его, что этого не может быть. – Хочешь сказать... Погоди-ка, откуда он в твоем роду? Существовал лишь один меч, отмеченный этим словом.

– Вы можете его прочесть? – изумился Амикус.

– Конечно. А ты не можешь?

Амикус покачал головой и резко выпрямился.

– Что там написано? Я всегда хотел знать, а отец не мог мне сказать.

– Правда? Ты носишь это на спине и не знаешь? Вам известна история о Гронбахе? – Все собравшиеся вокруг костра кивнули. – Помните, как в конце истории гномы выковали меч? Который потом заколдовала Сури?

– Это она убила дракона и разрушила гору? – спросил Джарел.

Нолин кивнул.

– Если не ошибаюсь, это тот самый меч. Никогда не думал, что он такой огромный. Наверное, они хотели убедиться, что длинное слово поместится на клинке. Но откуда он у тебя?

– Бригам Киллиан был последним из воинов-тешлоров, последователей Тэша. У его наставника не было детей, поэтому Бригам, видимо, унаследовал его имущество.

– Но откуда он у Тэша?

– Это вы мне скажите. Вы же всех их знали.

Нолин изумленно разглядывал древний меч.

– Согласно «Книге Брин», Сури вручила меч моей матери перед боем за престол кинига. Персефона передала его воину по имени Рэйт, герою Грэндфордской битвы, но больше меч нигде не упоминается. Хотя это не странно, поскольку «Книга Брин» кончается периодом сразу после Грэндфордской битвы.

Амикус помолчал, задумчиво переведя взгляд на пламя.

– Странно то, что в легендах говорится, будто Тэш сражался двумя одинаковыми короткими мечами. Но короткий только этот. – Он похлопал по Мечу Бригама. – И он принадлежал самому Бригаму, а не Тэшу, значит, ни одним из этих Тэш не пользовался.

– А что случилось с мечами Тэша? – спросил Мирк.

Амикус пожал плечами.

– Никто не знает... Впрочем, никто не знает и того, что случилось с самим Тэшем.

– Моя мать и ее друзья говорили, что Тэш был в составе отряда, спустившегося в загробный мир, но он оттуда не вернулся. По крайней мере, такую историю они рассказывали нам. Никогда не знаешь, чему из их слов можно верить, но... – Он протянул руку и коснулся выкованного гномами клинка. – Это правда.

Амикус кивнул.

– Ну вот. Мои предки верили в магию, и отец даже вытатуировал на мне знаки с мечей в качестве предосторожности. Он говорил, все старые тешлоры – те, кого обучал сам Тэш, солдаты, одержавшие победу в Грэндфордской битве, – имели на теле эти руны. Без них они бы погибли страшной смертью. Отец говорил: «Тэш способен защитить от чего угодно, кроме магии и любви. Руны позаботятся о магии, но против любви ничего не работает». Что я могу сказать? Я родом из странного, но романтичного семейства.

– Не такого уж странного, – ответил Нолин и распахнул тунику спереди, обнажив круг рун у себя на груди.

Все уставились на него, но больше всех удивился Амикус. Эверетт встал и перебрался на другую сторону костра, чтобы рассмотреть выцветшие чернильные рисунки.

– Теперь, наверное, понимаешь, почему меня это так заинтересовало, – сказал Нолин.

– Откуда они у вас?

– От отца.

Амикус удивленно вскинул брови.

– Ну, он не самолично их нанес.

– Но он наверняка сделал это, чтобы защитить вас.

Нолин в смятении уставился на Амикуса. Такая мысль никогда не приходила ему в голову.

После смерти матери, за день до того, как ему было приказано отправляться на север в составе Первого легиона, чтобы начать Грэнморскую войну, отец велел сделать ему татуировку. Нолину эта идея не понравилась, и он отказался. Но на его отказ никто не обратил внимания. Его раздели, привязали к столу и заставили вытерпеть несколько часов боли. Эта постыдная отметка останется на его теле навечно. Кольцо татуировок, которые у него всегда ассоциировались со смертью матери и с жестокостью отца, продемонстрировавшего сострадание к сыну в трауре посредством пыток.

На следующий день отец бросил его в гущу боев, на прощание даже не пожав ему руки и не похлопав по спине. Нолин понятия не имел, зачем отец приказать сделать ему татуировку, не знал ее предназначения. Он решил, это какой-то навет, какое-то оскорбление. Преступников клеймили не только в качестве предупреждения другим, но и в качестве наказания за преступные деяния. Нолин скрывал татуировку, стесняясь ее возможного значения. Ему ни разу не пришло в голову, что она должна была защищать его.

Но если подумать и кое-что вспомнить, бывали времена...

Великаны не владели магией, но почти через тридцать лет после окончания Грэнморской войны Нолина отправили сражаться в гоблинских войнах. Во время битвы с гхазлами дурат рэн в горных пещерах Френдал Дурат он с отрядом из двадцати человек столкнулся с целым роем гоблинов. Этого следовало ожидать; неожиданным оказалось присутствие в их рядах трех обердаз. Гхазлы-колдуны встречались так редко, что немногие солдаты знали о них. В мгновение ока пал весь эскадрон Нолина. Странный синий огонь спалил их, как и множество воинов-гоблинов, оставив лишь обугленные останки. Но Нолин выжил. Даже жáра не почувствовал. Оставшись один в темной пещере под горами, Нолин убил троих гоблинов-колдунов, в глазах которых застыли потрясение, ужас и невозможность поверить в происходящее. Он так и не понял, как ему удалось выжить. Вероятно, дело во фрэйской крови: все остальные были людьми. Командир сказал, что не стоит ломать над этим голову, поскольку боги могут быть непостоянны. До сих пор Нолин принимал это объяснение на веру.

– Возможно, ваш отец вовсе не желает вам смерти, – выдвинул предположение Амикус. – Может, мы как раз еще живы именно благодаря этим татуировкам. Помните слова Линча? «Он может разорвать тебя, словно пузырь, полный крови». – Амикус щелкнул пальцами. – Я думал, император ненавидит магию.

– Ненавидит. – Нолин нахмурился, столкнувшись с вероятностью того, что так долго заблуждался. – Он запретил применение Искусства по всей империи.

– Но если это не ваш отец послал вас на смерть в Эрбон, то кто? Может, это вообще не обычное существо, – сказал Амикус.

– Возможно, наш противник – демон, – согласился Нолин, – бог или дух старого мира, как Воган или Бэб. Может статься, даже кримбал, тэбор или вело. Нет, вряд ли вело.

– Да вы просто кладезь невероятных знаний! – воскликнул Клякса. – Кто-нибудь слышал про такие вещи?

Эверетт кивнул.

– Кримбалы – это озорные маленькие существа, но они бывают опасными. Бабуля рассказывала, что видела их ночью. Говорила, они выглядели как огоньки, скакавшие в поле на опушке леса.

Нолин покачал головой.

– Это лешие. Совсем другие существа. – Остальные завороженно смотрели на него. – Прошу прощения, я провел юность в Лесу Мистика. Сури любила лесных духов, все время про них рассказывала. Я лишь говорю, что мы понятия не имеем, с кем имеем дело, разве что...

– Да? – нетерпеливо спросил Амикус.

– Ну, Линч, перед тем как его разорвало на куски, употребил слово «он». «Ты имеешь дело с настоящей силой. Он может уничтожить тебя щелчком пальцев». Может, это всего лишь мое предположение, но мне кажется, что Линч не стал бы говорить о боге столь небрежно, да и к лесным духам слово «он» никто не применяет. Это, скорее, указывает на владеющего Искусством – мага.

– Эй! Секундочку! Вы сказали, легата Линча разорвало на куски? – спросил Райли.

– Да, мне это тоже интересно, – прибавил Джарел.

– Вы говорили, легат умер. – Клякса почесал щетинистый подбородок. – Ни о каких взрывах вы ничего не говорили.

– Вы все это видели своими глазами? – скривившись, спросил Мирк.

– Нет, – ответил Нолин. – Деметрий пустился наутек, и мы бросились его догонять. Но мы слышали... звук вроде хлопка и шлепка.

– Скорее, вроде вырвавшегося потока жидкости, – добавил Амикус.

Нолин покачал головой.

– Нет, точно больше похоже на... О, знаю! Звук был такой, как будто вытащили пробку из кувшина хорошего пива. Вы понимаете, о чем я, да? Сначала пустой хлопок, потом пена и... – Нолин заметил выражение ужаса на лицах собравшихся у костра. – Так что нет, мы этого не видели – нас остановил звук.

– Мы вернулись в кабинет, а там... повсюду Линч, – пояснил Амикус.

Мирк встал и сделал несколько шагов.

– Ты куда, Стрелорот? – спросил Клякса.

– С матросами поговорить, – ответил Мирк. – Наверняка у них есть чернила и иголки. – Он помедлил и обернулся к Амикусу. – Если есть, можно будет взять у тебя на время один из железных мечей? Тех, что с рунами?

– Конечно, – ответил Амикус. – Главное, не забудь потом вернуть. А не то твое первое занятие тешем будет на редкость коротким.

Калинианин кивнул.

– Спасибо.

Мирк торопливо зашагал прочь.

Переглянувшись, Райли, Миф, Клякса, Джарел и Эверетт все как один сорвались с места и последовали за ним.

Глава двенадцатая

Перекрестки

Сефрин окунула кувшин в фонтан и слушала, как он с бульканьем наполняется водой. Она нашла гидрию со сломанной ручкой и сколами внизу под лестницей. Их было две, но она не могла унести обе. Мысль о том, что придется тащить домой даже один полный кувшин, весьма ее удручала: вода весила немало.

– Как поживает Мика? – спросила Аделла.

Женщина подошла к Сефрин с несколькими глиняными горшками, подвешенными на шест. Сефрин свела брови от зависти: она не смогла найти собственный шест. Воду всегда носила Мика, и Сефрин понятия не имела, куда нянька Нургьи запрятала палку для переноски. Не под лестницу – это точно. Повезло, что хотя бы удалось отыскать кувшины. Интересно, почему шест не с кувшинами...

– Давненько ее не видела. Она что, серьезно больна?

Аделла, молодая жена строителя Джоэфа, выглядела обеспокоенной, но волнение ее казалось наигранным. Да она особенно и не пыталась изображать искренность.

Мика никогда не отличалась дружелюбием. Суровая и неразговорчивая, она со всеми вела себя довольно грубо. Интерес к ней Аделлы объяснялся вовсе не тревогой о ее здоровье, а простым любопытством. Подобная привычка совать нос в чужие дела разжигала скандалы на пустом месте. К фонтану каждый день приходили за водой со всех окрестных домов, и здесь всегда бурлили страсти, подогреваемые сплетнями. Сефрин не решалась принять участие в обсуждении слухов, поскольку не знала, как отреагирует на подобные вольности Голос. А слухи уже поползли по всей округе.

Мика не появлялась у фонтана шесть дней, и Сефрин подозревала, что в округе на сей счет строятся самые разные догадки. В жизни людей, у которых каждый последующий день ничем не отличался от предыдущего, во главу угла был поставлен раз и навсегда установленный порядок. Когда нарушался привычный ход событий, все хотели знать почему. Изменение рутины вызывало всеобщее возбуждение, и, если причина оказывалась банальной, люди выдумывали более замысловатое объяснение, поскольку отчаянно желали чего-нибудь другого – нового и волнующего. До сих пор Сефрин избегала нежелательных вопросов, набирая воду ночью. Но всякий любопытный сосед мог в любой момент заявиться к ней домой, а этого никак нельзя было допустить.

– Надия говорит, Мика на пороге смерти. Это правда?

– Надия на редкость прозорлива, – ответила Сефрин, умолчав, что Мика уже перешагнула пресловутый порог. А дверь открылась с такой силой, что не осталось даже тела...

Сефрин не могло не беспокоить, что Мику невозможно похоронить должным образом – с соблюдением положенных обрядов. Если от нее что-то и осталось, Сефрин этого не видела. О том дне было страшно даже подумать. Какое счастье, что Сеймур оказался рядом и помог убрать последствия кровавого кошмара. Этот человек послан ей свыше. Что бы она делала в ту ночь одна?..

– Все так плохо? – спросила Аделла, удивленная, что заброшенный ею крючок кое-что поймал.

– Мне бы не хотелось сейчас это обсуждать. Надеюсь, ты не станешь возражать.

Сефрин говорила правду, и Аделла, судя по выражению лица (вместо любопытства теперь на нем читалась некая неловкость), это поняла. Она была неплохим человеком; никто из тех, с кем Сефрин делила фонтан, никогда не делал ничего дурного, разве что иногда вел себя грубовато, и то лишь потому, что монотонная, лишенная каких бы то ни было событий жизнь им наскучила. Всем хотелось перемен и приключений. Никому и в голову не приходило, с чего все это началось. Лучше уж томиться от скуки.

– Конечно. Мне очень жаль. Прости меня, – сдалась Аделла. Сефрин кивнула и подняла кувшин. – Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет, – ответила Сефрин. – Пока нет, – добавила она и вздохнула. – Пока мы можем лишь ждать, надеяться и молиться.

– Да-да, – сказала Аделла. – Конечно.

Сефрин отнесла воду домой. Там никого не было, и дом казался пустым. Солнце клонилось к закату, а Сеймур Дестоун еще не вернулся, хотя в этом не было ничего необычного. Каждый день она провожала его в имперские архивы и оставляла там рыться в запасниках, и каждую ночь он неизменно пропускал поворот на Эбонидэйл. Она даже повязала белый лоскут на палку и поставила ее на углу, чтобы он видел, где нужно свернуть. Эксперимент закончился настоящей катастрофой: кто-то убрал палку, и Сеймур заблудился в городе, бродя от доков до Западной окраины в поисках белого флага. Домой он вернулся только на рассвете.

Сефрин не очень надеялась на успех: она видела архивы. Там царил такой беспорядок, что они скорее напоминали свалку. Зря она напридумывала себе, что монаху удастся добыть хоть какие-то сведения о роге. Однако у нее была и иная цель – чем-то занять Сеймура и защитить его.

О существовании дворцовых архивов знали немногие. Никто не обращал внимания на неказистую каменную постройку в задней части двора, больше похожую на садовый сарай. Единицы знали ее предназначение и то, что находится внутри. Никто не ходил в архивы, так что вряд ли Сеймур Дестоун мог случайно проболтаться о чем-то, что привело бы к его гибели. Собственную смерть она еще могла принять, но он – другое дело. Она не просто ценила его поддержку – она в ней нуждалась. Боясь подвергнуть кого-либо опасности, Сефрин ловко избегала друзей и знакомых; те, кто близко знал ее, могли догадаться, что с ней что-то не так, и уговорить раскрыть страшную тайну. Одиночество было невыносимо – даже с Сеймуром. Но без него Сефрин наверняка не справилась бы. Она и представить не могла, что было бы, доведись ей терпеть эти пытки одной, так долго не имея возможности ни с кем поговорить. Однако она ни на минуту не забывала, что из-за нее жизнь монаха в опасности.

«Если бы в момент слабости я, как дура, не приняла его за Брэна, если бы не побежала за ним и не остановила его на улице, он был бы в безопасности. Дрожал бы где-нибудь под мостом, но его жизни ничто бы не угрожало».

Сеймур был очередным человеком, за которого она чувствовала себя в ответе, очередной жертвой. В прошлом ей неплохо удавалось спасать людей. Во время голода в двести сорок втором году она спасла Западную окраину, нарушив императорские ограничения и организовав ночные налеты на провиант, полагавшийся богачам, у которых и так было больше запасов, чем им требовалось. В шестьсот восемьдесят первом она организовала операцию по спасению команды корабля с весьма подходящим названием «Потерянный горизонт», разбившегося на мелководье в Имперском заливе, а в семьсот тринадцатом спасла Фэрингтонскую пятерку – людей, ошибочно приговоренных к смерти за преступление, которого они не совершали. Это были лишь ярчайшие ее победы, блистающие созвездия в ночном небе ее жизни, полном менее заметных звезд. В последнее время ее преследовали неудачи, так что победы случались все реже. Казалось, она сражается с подхватившей ее опасной волной, а берег не становится ближе.

– Сефрин! – закричала Арвис, стуча в дверь.

«Что на этот раз? Какая новая беда стучится ко мне?»

Сефрин распахнула дверь и увидела, как женщина, тяжело дыша, упирается в косяк обеими руками.

– Арвис, в чем дело?

– Твой друг ранен!

– Мой друг?

Арвис кивнула, задыхаясь. Ее разномастное одеяние промокло от пота.

– Забавного вида парень, который с тобой живет. Ну, тот, со странной залысиной. По-моему, он мертв.

Сефрин показалось, будто ее ударили в живот.

– Где? – еле выдавила она.

– На углу Гранд-Мара и Эбонидэйл.

Сефрин выбежала на улицу без шали. К счастью, обувь она еще не сняла.

– Что случилось? – на бегу спросила Сефрин в переулке Ишим.

Она готовилась услышать ожидаемый ответ: «Нет смысла так бежать. Он мертв. Я видела, как его разорвало на куски. Повсюду кровь. Он с кем-то разговаривал – кажется, со стражником, – а потом просто лопнул».

Сефрин уже корила себя. Не зная подробностей, она тут же сочла себя виновной.

– Ножом ударили, – ответила Арвис, с трудом поспевая за ней. Женщина явно бежала всю дорогу к дому Сефрин и теперь едва могла выдержать обратный путь в том же темпе.

– Ножом? – удивилась Сефрин, но тотчас вспомнила половники и кочергу.

– Двое мужчин. Они его ограбили.

– Что? Ограбили? – Бессмыслица какая-то. – Ты ничего не путаешь? У Сеймура нет денег.

– Он им так и сказал – я слышала. А они сказали, что возьмут то, что у него есть. По-моему, какие-то помятые пергаменты. Только он отказался. Тогда они ударили его ножом. Он упал, а я побежала за тобой.

«Ударили ножом... грабители?»

Сефрин прибавила шагу.

До Эбонидэйл было всего несколько кварталов, но к тому времени, как они добрались, солнце уже скрылось за домами. Сефрин остановилась на углу, где улочка пересекала широкий бульвар. Она думала, что увидит толпу, может, телегу для перевозки трупов. В таких случаях горожане действовали быстро. Однако, оглядевшись, не увидела ничего необычного.

– Где он? – спросила Сефрин.

Арвис подняла руку, чтобы указать, но помедлила. На лице ее появилось выражение смятения и испуга. Она осмотрела перекресток и противоположный конец улицы и, опустив глаза, уставилась на собственные ноги.

– Арвис?

– Не знаю. Был вот здесь. – Она указала на угловой дом, где торговец шелком и бархатом заносил в лавку манекены для платьев, готовясь запереть дверь на ночь.

Пропустив большую телегу молочника, Сефрин пересекла Гранд-Мар и подошла к месту убийства. Несколько рабочих прошли мимо и дружелюбно улыбнулись женщинам. За ними шла мать с двумя дочерьми.

– Его тело было вот здесь, – сказала Арвис. – Ну... я так думаю.

– Думаешь? Думаешь?

Арвис опять облизала губы и начала шарить глазами слева направо. Сефрин захотелось схватить ее и как следует встряхнуть. Она уже много дней была вся на нервах. Терпением она не отличалась, а сейчас понятия не имела, что происходит: то ли у Арвис очередной приступ, то ли Сеймур на самом деле пострадал... или погиб.

– Прошу прощения, – обратилась Сефрин к торговцу тканями, который задвинул последний засов на двери своей лавки. – Вы ничего здесь не видели несколько минут назад? Может, на кого-нибудь напали?

Дородный, хорошо одетый мужчина ненадолго задумался и кивнул.

– Вроде было что-то похожее. Сам-то я не видел, но слышал громкие голоса и крик.

– И вы не поинтересовались, что произошло?

– Конечно, поинтересовался. – Купец обиженно нахмурился.

– Что вы увидели?

– Какой-то парень упал на землю. Плохо одетый, очень плохо.

– Вы ему помогли?

– Не пришлось. Похоже, он просто споткнулся.

– Вы уверены? – Сефрин посмотрела на Арвис, затем на купца.

– О, да вот и он, – указал торговец. – Можете сами его спросить.

Обернувшись, Сефрин увидела, как из-за угла, всего через три двери от нее, выходит невысокий монах.

– Сеймур? – Она бросилась к нему. – С тобой все в порядке?

Поначалу монах был несколько сбит с толку, но потом улыбнулся.

– Все хорошо.

– Мне сказали, на тебя напали грабители.

Сеймур посмотрел на Арвис, которая уставилась на него, будто увидела призрак.

– О, э... да. Правду сказать, так и было. Прямо здесь, на углу. Но у меня, к счастью, не было при себе ничего ценного.

– Но тебя ударили ножом! – закричала Арвис.

Сефрин дотронулась до женщины, пытаясь ее успокоить.

– Ну... пытались, но я более тощий, чем кажусь в рясе. Я увернулся, споткнулся и упал. По-моему, ударился головой. – Он потер лоб рукой. – Наверное, они сбежали.

Сефрин обняла монаха.

– Ох, слава Мари. Я думала... думала... ох, неважно, что я думала. Пойдем домой.

– Э... конечно. – Монах неуверенно огляделся по сторонам.

– Ты не знаешь дорогу, да? – спросила Арвис.

Сеймур не ответил.

– Никак не может запомнить, – объяснила Сефрин. – На углу Эбонидэйл он каждый вечер теряется.

– Сефрин, я... – начала Арвис.

– Ты меня так напугала, Арвис, что я, наверное, постарела на сотню лет. Больше так не делай.

Когда они были уже возле ее дома и Сеймур зашел внутрь, Арвис схватила Сефрин за руку и отвела в сторону.

– Я видела, как он умер, – прошептала Арвис.

По пути домой Сефрин сумела снова собраться с мыслями. Она была так благодарна за то, что Сеймур цел, что могла себе позволить проявить терпение в разговоре с Арвис.

– Ну, думаю, со стороны все так и выглядело. Прости, что рассердилась на тебя. Просто ты меня так напугала. Спасибо, что пришла. Если бы он и вправду пострадал, ты могла бы спасти ему жизнь.

Арвис опасливо покосилась на открытую дверь, и на ее глаза навернулись слезы.

– Что с тобой?

– Мне становится хуже, – ответила Арвис. – Думаю, я скоро умру. Смерть окружает меня повсюду. Она даже приходила проведать меня несколько дней назад.

– Кто?

– Дух смерти. Он был очень милым. Таким вежливым. Я думала, он пришел забрать меня...

– Ты не умрешь, Арвис. Есть хочешь? Держи. – Сефрин дала ей монету. – Купи себе что-нибудь – только на сей раз заплати за еду. Спокойной ночи.

Арвис посмотрела на монету у себя в руке и кивнула.

Сеймур стоял у камина. Обычно он первым делом разводил огонь, но сейчас просто стоял и ждал ее.

– Что? – спросила она, закрыв дверь.

Сеймур промолчал.

– Ты... ты что-нибудь нашел? – спросила Сефрин.

Монах широко улыбнулся, и Сефрин округлила глаза.

– Я... – начал он.

Сефрин в страхе замахала руками и прижала палец ко рту, призывая его молчать. Затем указала на голову и изобразила рукой разговор, грозно глядя на него.

После первого разговора об архивах они никогда не обсуждали этого вопроса напрямую. Разговор сводился всего к двум фразам: «Ты что-нибудь нашел?» и «Нет». Сефрин просто решила, что, если Сеймур все-таки выяснит что-нибудь важное, он найдет способ поделиться с ней, не произнося ничего вслух. Похоже, к такому соглашению пришла только она. Тайные переговоры были невозможны, поскольку Голос, судя по всему, мог не только слышать, но и видеть их. Во всяком случае так ей показалось, когда Голос угрожал Эрролу. Сефрин не покидало ощущение, будто она живет бок о бок со спящим чудовищем: пока они ведут себя тихо, Голос может ничего и не заметить. Посмотрит на них, только если что-нибудь услышит. По крайней мере, она на это надеялась.

Сеймур на секунду прищурился, затем кивнул. Он повернулся и встал на колени перед камином. Сефрин подумала, что он собирается, как обычно, развести огонь, но монах вытащил из камина обугленную палку и начал рисовать на полу символы.

Она наблюдала, подозревая, что он пытается сообщить ей что-то в письменной форме (это могло бы сработать, если Голос не умеет читать), но Сеймур рисовал странные знаки, показавшиеся Сефрин знакомыми, хотя она не помнила, где видела их раньше. Он замкнул кольцо символов вокруг них и, закончив, поднял взгляд на нее.

– Вот, – сказал он. – Теперь мы в безопасности. Нас никто не может подслушать, если только не встанет снаружи, прижав ухо к двери.

Сефрин сдвинула брови и одними губами прошептала: «Что?»

– Смотри. – Из складок рясы Сеймур достал лист пергамента. На нем были изображены те самые символы, которые он только что нарисовал. – Вот что я нашел.

– Я их видела, – сказала она и вдруг вспомнила. – Они изображены на ограде вокруг дворца... которую Нифрон возвел после того, как Сури... – Сефрин посмотрела на круг на полу. – О Мари! Это же руны Оринфар! – выпалила она слишком громко и смущенно прикрыла рот рукой.

Сеймур кивнул.

– Они упомянуты в «Книге Брин». Во время Великой войны их использовали, чтобы блокировать магию.

– Но разве ты можешь быть уверен, что они работают? Откуда ты знаешь, что Голос вообще использует магию?

– Что еще это может быть?

– Ты шутишь? – Она изумленно уставилась на него. – Ты готов рискнуть жизнью, не зная наверняка? А вдруг со мной говорит бог или демон? Думаешь, их остановят знаки?

Сеймур хотел было что-то сказать, но сдержался. Замявшись на мгновение, он пробормотал:

– Я просто подумал... Наверное, я просто...

Ограда! Мысль обрушилась на нее с такой силой, что она вновь поднесла руки ко рту.

– Вот почему! О, Сеймур, ты гений!

– Правда?

– Когда я была во дворце, Голос меня не слышал. Я пыталась заговорить с ним после того, как обнаружила, что рог под замком, но он меня не слышал. А как только я вышла за ограду, услышал. Ты прав. Символы блокируют Голос. Теперь ясно, почему Голос не может просто уничтожить всех во дворце и сам забрать рог. Мы и правда можем поговорить. – На лице ее появилось обеспокоенное выражение. – Если ты их правильно нарисовал.

Она рассмотрела пергамент и сравнила каждый символ с теми, что были нарисованы на полу. Они полностью совпадали.

– Отличная работа. Как ты... ох, неважно. Я забыла, ты ведь каждый день именно этим занимался, да?

Сеймур улыбнулся.

Сефрин улыбнулась в ответ. Наконец у них появилось оружие против Голоса. В голове замелькали сотни новых идей.

– Я могла бы поговорить с первым министром и испросить аудиенции с императором. Может, я даже смогу снова разыскать Иллима, но что, если они мне не поверят? Жаль, я не могу пойти прямо к Нифрону. Я бы сказала ему, что его... – Она осеклась.

– Его что? – спросил Сеймур.

Сефрин вздохнула. Она никогда не думала, что из всех людей на свете раскроет свою тайну тому, кто еще неделю назад был ей чужим.

– Отец Нургьи – принц Нолин.

– О, понятно.

– Ты единственный, кто об этом знает, и я была бы благодарна, если бы ты сохранил это в тайне. Я хочу, чтобы Нолин услышал это от меня.

– Так принц ничего не знает?

Она покачала головой.

– Иногда ему дают увольнительные с поста в Маранонии. В последний раз мы страшно поругались, и с тех пор я его больше не видела. Это было около года назад. Мы с ним... наши отношения... В общем, это была не обычная ссора. Мы расстались врагами. Так или иначе, если бы я могла добраться до Нифрона, я бы сказала ему, что его внука похитили и... – Она нахмурилась и покачала головой. – Нет. Я веками пыталась добиться аудиенции, и ничего не вышло. С чего бы ему сейчас согласиться на встречу со мной?

В игре, которую она вела, на кону была жизнь ее ребенка. Один неверный шаг – и Нургья погибнет. Если действовать через официальные каналы, имперские чиновники решат, что она снова пытается навязать императору перемены в законодательстве, и тот вновь ей откажет. Более того, если она предпримет попытку и потерпит неудачу, по городу поползут слухи о ее деяниях, тогда Голос обо всем узнает. Даже если удастся встретиться с императором, как только она расскажет ему про Голос, требующий рог и слышный только ей, она начнет слишком сильно напоминать Арвис.

Сефрин составила мысленный список всех, кто мог бы помочь. У нее имелись связи с некоторыми влиятельными горожанами, однако никто из них не обедал регулярно с Нифроном, да и мало кто поверил бы ей. Отец мог бы чем-то помочь, но он далеко. И что он может предпринять? Если была бы жива Сури, Сефрин пошла бы к ней, но в мире больше не осталось мастеров Искусства.

«За исключением того, кто со мной разговаривает».

Окружение себя знаками с ограды, придуманное Сеймуром, тоже мало что давало. Разве что позволяло им нормально поговорить. И больше ничего.

– Я не могу обратиться к императору. Придется продолжать, как мы запланировали. Завтра тебе нужно будет снова пойти в архивы и искать сведения о роге Гилиндоры.

– Что тебя интересует?

Сефрин улыбнулась.

– Хочешь сказать, ты уже что-то нашел? Что собой представляет этот рог?

– Священная реликвия фрэев, с помощью которой они определяют, кто будет ими править.

– Как можно это сделать с помощью рога?

– Кандидат, в чьих жилах течет кровь фрэев, может протрубить в рог и бросить вызов другим претендентам в борьбе за престол фрэйского народа.

– Это многое объясняет. Теперь мы знаем, что Голос намерен бросить вызов Нифрону.

Сеймур покачал головой.

– Нет, он не может. Трубить в рог можно лишь раз в три тысячи лет или после смерти действующего правителя. Этот период называется Ули Вермар.

– С начала правления Нифрона не прошло и девятисот лет.

Сеймур кивнул.

– Очевидно, именно так окончилась Великая война. Обе стороны зашли в тупик. Правитель фрэев погиб, и его сын, некий Мовиндьюле, дунул в рог. Затем Нифрон сделал то же самое, бросив принцу вызов. В битве за престол победу одержал Нифрон.

– То есть рог бесполезен еще две тысячи лет?

Сеймур снова кивнул.

– Ну, это не так уж плохо.

Какой бы силой ни обладал Голос, он все-таки не был всемогущим. Поначалу Сефрин полагала, что Голос может принадлежать самому Уберлину или демону. Теперь она поняла, что имеет дело с мастером Искусства, с кем-то вроде Сури. Это, конечно, не так страшно, как иметь дело с богом, однако все равно не сулит ничего хорошего. Сури владела ужасающей силой. Все, кого знала Сефрин, относились к мистику так, словно она была почти всемогуща, хоть и дышала одним с ними воздухом. Даже император всего известного мира боялся ее. Никто не посягал на местность вокруг дома Сури, впоследствии известную как Лес Мистика. Нифрон ни разу не попытался проникнуть туда или взять лес под свой контроль. Даже после смерти Сури лес остался своего рода святилищем.

Мысль о том, что Сефрин имеет дело с мастером Искусства, не принесла особенного облегчения, но это было уже что-то. По крайней мере, это существо смертно, а значит, с ним можно бороться.

Сефрин пристально посмотрела на монаха.

– Сеймур?

– Да?

– Тебе стоит нарисовать их на себе, – сказала она, указывая на пергамент. – Если сделаешь на коже татуировку в виде этих рун, будешь в безопасности. Голос не сможет навредить тебе.

Сеймур посмотрел на изображенные на пергаменте руны.

– Ты тоже так сделаешь?

– Не могу, – ответила она. – Мы должны придерживаться плана и делать то, что велит Голос, а если я использую их, он не сможет со мной говорить. Как только он потеряет связь со мной, он может решить, что я погибла или что-то задумала. Уверена, что тогда он убьет Нургью. Если подумать... – Она посмотрела на символы на полу. – Тебе вообще опасно здесь оставаться. Сеймур, просто сделай это – нарисуй на коже эти знаки. Тогда ты сможешь уйти и освободиться от всего этого.

– Ты этого хочешь? Чтобы я ушел? – обиженно спросил он.

– Я хочу, чтобы ты был в безопасности. Хотя бы один из нас должен выжить.

Монах покачал головой.

– Если я исчезну, у Голоса возникнут подозрения.

Сефрин обдумала его слова.

– Но это не твоя проблема. Нургья не твой сын.

– Но это мой выбор. – С этими словами он принялся стирать начертанные на полу рисунки.

Глава тринадцатая

Вернес

Команда имперского военного судна «Передовой» рукоплескала, когда корабль обогнул мыс, за которым показался зазубренный горный пик. По легенде, прибрежная скала служила крышей великолепному древнему городу Нэйту, родине гномьего народа. Некогда гора якобы была вдвое выше, но ее разрушила (если не сказать остановила в росте) мистик Сури, как говорится в знаменитом сказе о Гронбахе. Но на корабле никому не было до этого дела. Вид горы обрадовал матросов, гребцов и солдат, потому что это означало, что до порта Вернес оставалось менее двух часов. К закату они бросят якорь. Плавание успешно окончится, и всех ожидает ночь на берегу.

Нолин стоял на палубе вместе с остальными членами Седьмой Сикарии. Каждый из них подбирал забытое где-нибудь снаряжение, искал потерянные сандалии или разыскивал пропавшие либо одолженные кому бы то ни было точильные камни. Нолина поражало, что плавание по морю всегда приводило к каким-нибудь потерям. Долгое путешествие будто приглашало раскидать повсюду свои вещи, чтобы потом не осталось надежды вновь отыскать их.

– Что мы ответим, если кто-нибудь спросит, что мы тут делаем? – Райли подкинул тему для обсуждения, пока бóльшая часть отряда ползала на коленях, собирая вещи.

– О чем ты? – спросил Клякса, сунув голову в сумку.

Райли указал на эмблему в виде кабана у себя на шлеме.

– Просто я подумал, что признаваться в дезертирстве из Седьмого легиона – не лучшая идея.

– И ты решил дождаться конца плавания, чтобы об этом заявить? – спросил Джарел.

– До сегодняшнего утра я не знал, куда мы направляемся, – сказал Райли. – По правде говоря, до сих пор не знаю. Не хотите просветить нас, сэр? – Он перевел взгляд на Нолина. Остальные последовали его примеру.

– Ну... – начал Нолин. – Я еще раз все обдумал и теперь уже начал сомневаться, что мой отец хотел нас убить. Честно говоря, улики, скорее, говорят против моего первоначального предположения.

– Тогда кто это был? – спросил Амикус.

– Не знаю. В том-то и проблема. Все эти столетия жизнь в соляных шахтах была довольно мирной. Насколько мне известно, у меня нет врагов. Уж точно среди тех, кто еще жив. Я, конечно, посещал и другие места, поскольку мало кто лучше меня разбирается в крупномасштабной добыче минералов. За пятьсот лет можно многому научиться. Но в последние лет десять я никуда не выезжал, разве что в увольнительную в Персепликвис, но и там я около года не был. Так что ума не приложу, кому я мог нанести такое оскорбление, чтобы ему захотелось меня убить. Никто в голову не приходит, особенно из тех, кто имел достаточный вес, чтобы перевести меня на передовую. Линча убили прежде, чем мы смогли что-либо от него узнать. Я подозревал Нифрона только потому, что у него есть мотив и возможность.

– Какой мотив? – спросил Амикус.

– Я думал, он опасается, что я брошу ему вызов ради престола. Но возникает вопрос: почему сейчас? Отчего он не избавился от меня сразу после смерти мамы? И вот я подумал: может, это кто-то, питающий ненависть ко всей империи? Например, мастер Искусства из Эриана, миралиит, желающий отомстить за проигранную войну и решивший начать с сына Нифрона. Или, может быть, у меня появился неизвестный враг. Но как бы там ни было, все мы по-прежнему считаемся дезертирами, а нас с Амикусом могут обвинить в убийстве Линча. Вот я и решил, что нам стоит отправиться подальше от моря, избавиться от формы, пожать друг другу руки, разойтись и начать новую жизнь.

– Это вряд ли, сэр, – сказал Джарел.

– Правда? – Нолин вздохнул. – А что мы, по-твоему, должны делать, Джарел?

– Понятия не имею, сэр. Но знаю, что исчезнуть не получится.

– Потому что Единый сказал, что я стану императором?

– Именно.

Джарел выглядел уверенным – как никогда. Раньше Нолин этого не замечал, но теперь увидел то, о чем говорили остальные. «Его несокрушимая вера несколько раздражает».

– Что ж, – сказал Нолин. – Придется нам разойтись во мнениях.

– Избавиться от формы... это нам ничем не поможет, – сказал Амикус. – Капитан знает, кто мы такие. Он доложит, что вы командовали его кораблем. А если тело Линча нашли...

– Об этом я не беспокоюсь. По крайней мере, пока, – ответил Нолин. – В Урлинее еще нет птичника, да?

Остальные покачали головами.

– Так и думал. Значит, едва ли новость о смерти Линча обогнала этот корабль. Эрбонский лес кишит гхазлами, так что никто не станет посылать гонца тем путем. Нам вполне хватит времени, чтобы исчезнуть, а шансы разыскать нескольких мужчин, разбежавшихся по окраинам империи, крайне невелики. Но я и вправду считаю, что никому из нас не стоит задерживаться в Вернесе.

Солнце почти село, когда «Передовой» подошел к причалу Вернеса.

Все пирсы были окружены обмотанными кожей столбами для защиты корабля и доков. Между ними торчали кнехты, позволявшие матросам пришвартоваться. Те, кому было поручено это задание, ждали на левом борту, готовясь спрыгнуть, а капитан тем временем медленно подводил бирему к пристани.

На пирсе, к которому они шли, собралась толпа. Более сотни человек уже сгрудились на длинном причале. Возмущенные крики и поднятые кулаки не предвещали теплого приема. Обычно, когда прибывали корабли, происходило радостное воссоединение с родными и близкими, но собравшаяся толпа больше напоминала стадо разъяренных животных.

Капитан «Передового» то и дело с тревогой поглядывал на Нолина.

– Как думаете, что происходит? – спросил Нолин своих спутников.

Райли покачал головой.

– Понятия не имею. Но это гражданские, значит, к нам это не имеет отношения.

– Может, они ждут прибытия другого корабля. – Нолин окинул взглядом океан, но не увидел ни мачты, ни паруса.

– Похоже, их интересует именно наш корабль, – сказал Амикус. – Все смотрят на нас.

Джарел подошел к поручню и посмотрел вниз.

– Приближаются солдаты, человек двадцать. По-моему, городской гарнизон.

Отряд людей в форме и шлемах проталкивался сквозь толпу к краю пирса.

– Назад, все назад! – гневно выкрикивал командир, силой прокладывая себе дорогу.

– Они обнажили мечи, – доложил Джарел.

Нолин всплеснул руками.

– Я честно поставил бы неплохие деньги на то, что мы доберемся сюда раньше новостей о Линче.

– Я думал, он пролежит в кабинете несколько дней, прежде чем кто-нибудь почует запах, – согласился Амикус.

– Логично, – прибавил Нолин. – Наверняка это что-то другое.

– Но что? – спросил Амикус.

– Не знаю. – Он посмотрел на самодовольно улыбающегося Джарела. – Думаю, скоро выясним.

Нолин кивнул капитану. Тот крутанул штурвал и крикнул:

– Сушить весла!

Как только корабль скользнул в док и опустил трап, пятеро солдат взбежали на палубу. Голубые туники под легкими доспехами подтверждали, что они действительно принадлежат к городской страже. Голубой гребень на шлеме предводителя выдавал в нем префекта города. Офицер подошел прямо к стоявшему неподвижно Нолину. Амикус, Райли и Джарел шагнули вперед.

– Прошу прощения, сэр. – Префект хлопнул себя по груди в знак приветствия. – Я – префект Толли, и у нас тут, как видите, небольшая проблема. – Он осмотрел палубу. – Остальные внизу?

– Остальные? – переспросил Нолин.

– Легионеры.

– Нет, нас всего восемь.

– Ах... – Толли явно выглядел разочарованным. – Что ж, аплодирую вашей скорости, но... так мало людей, сэр. Я надеялся, что пришлют хотя бы половину когорты. – Тут он заметил эмблему на доспехах. – Седьмая Сикария... – Он округлил глаза. – Вспомогательный эскадрон? – в потрясении добавил он и выпрямился. – Это все объясняет. Очень надеюсь, ваша репутация заслуженная.

– Оставьте нас в покое! – закричали в толпе на пристани. – Вы нам тут не нужны!

– В чем дело? – спросил Нолин.

– Вам разве не сообщили перед отплытием?

«Он думает, нас сюда прислали», – догадался Нолин. Решив, что лучше подыграть, он ответил:

– Нет, у нас не было времени. Почему бы вам нас не просветить?

– Конечно, сэр. Недавно поступили новости, что в Рхулинию назначили нового губернатора, инстарья по имени Адварин Уин. Вернес – богатый город, отделенный реками Берн и Урум, поэтому у горожан появилось нездоровое стремление к большей независимости. Каждый год у нас случаются протесты и выступления, но в последнее время они привлекают больше внимания, поэтому и назначили нового губернатора провинции – исправить положение. Увидев ваш военный корабль, толпа приняла вас за Адварина Уина.

– Значит, вы запросили подкрепление?

Толли кивнул.

– Да, сэр. Второй легион упорно отказывается вмешиваться в городские беспорядки. Непонятно, почему они вообще здесь расквартированы. Задачу поддерживать порядок возложили исключительно на меня, а у меня попросту не хватает людей. Вчера я отправил сообщение и думал, помощь прибудет через неделю. Я также рассчитывал получить несколько сотен человек. Не думал, что пришлют так мало, хоть вы и вспомогательный эскадрон.

– Насколько все плохо? – спросил Нолин. – Мятеж?

Толли неприятно скривился.

– Хуже, чем когда-либо на моей памяти, и серьезнее, чем обычно. Люди боятся возможных приказов нового губернатора и уже не просто высказывают недовольство – они начали вооружаться.

– Старшина, можно вас на пару слов? – послышался голос Деметрия.

За все время пребывания на корабле палат не произнес ни слова, посему его просьба показалась Нолину весьма необычной и вызвала любопытство.

– Прошу прощения, префект. – Он отошел на правый борт, где палат стоял в одиночестве. – В чем дело, Деметрий?

Палат посмотрел в сторону дока.

– Эти люди выступают против правления вашего отца. Они считают его несправедливым, поскольку он создал кастовое общество, в котором люди оказались почти в положении рабов, вынужденных прислуживать правящей элите инстарья. И с каждым днем становится только хуже. Вот почему Второй легион не спешит в Вернес, а может, просто не хочет принимать участие в подавлении мятежа. Видите ли, этот легион уже много лет готовится к бунту.

– Откуда тебе это известно?

– Я – палат человека, который одновременно занимает должности и легата, и губернатора. Во всяком случае... занимал. В мои обязанности входило чтение сотен депеш и отчетов. И я вас уверяю, империя вот-вот взлетит на воздух. И еще... – Деметрий помолчал и добавил: – Вы были правы: ваш отец действительно пытался вас убить.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видел депешу по поводу вашего задания, которую получил легат Линч. Там был приказ отправить вас на задание, с которого вы не вернетесь. За подписью императора.

Новость не огорошила Нолина – только разочаровала. Погас проблеск надежды на то, что отец – не отпетый мерзавец, каковым он давно его считал. Узнав о татуировках с рунами Оринфар, Нолин было подумал, что характер Нифрона не так однозначен. В конце концов, Персефона зачем-то вышла за него замуж. Возможно, она знала об отце Нолина то, чего сам он не ведал. Мысль, что император небезнадежен, была приятной переменой. Но Деметрий вернул Нолину того же папашу, которого он знал всю жизнь.

– Отец желает вам смерти, потому что знает, что слабеет. Вы – искра, способная разжечь пламя, которое уничтожит его.

– Ты уверен, что именно мой отец велел отправить меня в ущелье?

Деметрий покачал головой.

– Нет. Это решение принял Линч, но в приказе говорилось, что ваша смерть должна быть обставлена как военные потери. Таков был эдикт.

– А почему ты рассказываешь мне это сейчас?

Палат пожал плечами.

– Я наблюдал. Слушал. Когда вы только взяли меня в плен, я опасался за свою жизнь. Я ничего о вас не знал. Но вы обращались со мной справедливо. Вы честно говорили со своими людьми, и ваши идеи разумны. Я думаю, что бог Джарела ДеМардефельда, возможно, прав. Император из вас получится лучше, чем из вашего отца. Я понимаю, чтó увидел Нифрон: вы – настоящая угроза для него. Вы могли бы сменить отца на троне.

«Он ждет, что я устрою революцию? Это возможно? – В голове Нолина пронесся вихрь мыслей. – Нет, на это уйдут годы подготовки. Разве не так?»

Нолин обратил внимание на всегда уверенного в себе Джарела, настаивавшего, что единственный истинный бог предсказал возвышение Нолина, и вновь подумал о Сефрин – путеводной звезде, за которой он не сумел последовать.

– Префект Толли, – окликнул Нолин офицера, – спускайтесь и обеспечьте безопасность трапа. Мы скоро сойдем.

Толли вновь отдал честь и увел своих солдат с корабля.

– Что происходит? – спросил Амикус, когда Нолин вернулся к отряду.

– Джарел прав. Мы не станем расходиться, – заявил Нолин.

– Не уверен, что ответ мне понравится, но вопрос я все же задам: куда мы направляемся?

– В Персепликвис. Я собираюсь сместить отца с престола и стать императором.

Рамаханапар Мирк замер, не завязав до конца узла. Райли Глот не сумел затянуть сумку с провизией, и она осталась болтаться у него в руках, словно марионетка. Эверетт Тэтчер прекратил жевать то, что было у него во рту, а Амикус никак не отреагировал – только несколько раз быстро моргнул.

Первым дар речи обрел Клякса. Он почесал щетинистый подбородок, пожевал губами и сказал:

– Вообще-то мне больше нравилась идея исчезнуть.

– С чего вдруг так резко изменились планы? – спросил Амикус.

– Как оказалось, мой отец и правда приказал нас убить – вернее, меня. Деметрий видел депешу. Он читал всю корреспонденцию из столицы и говорит, что Нифрон давно теряет власть, а в войсках разлад. – Он на мгновение задумался. – Амикус, возможно ли, что легион уже не хранит верность императору?

Первый усмехнулся.

– Думаете, легион когда-нибудь был непоколебим? Солдаты заботятся о тех, кто рядом с ними, а не о правителе во дворце. Так было и будет всегда.

– Нет, – возразил Джарел. – Необязательно. Единому ведомо, что есть другой путь, получше.

– Не сейчас, Джарел, – сказал Амикус и снова повернулся к Нолину. – При всем уважении, сэр, вы действуете более чем импульсивно.

– Хочешь сказать, если во время сражения возникает неожиданная возможность, ты за нее не ухватишься? Мы случайно оказались в городе, готовом к мятежу. Пламя уже горит. Сефрин всегда убеждала меня подняться на борьбу за правое дело. – Нолин глубоко вдохнул морской воздух. – Та ссора с ней, о которой я тебе рассказывал, произошла не только из-за того, что я отказался поговорить с отцом. Мы расстались, потому что она верила в меня, верила, что я могу осуществить перемены, но я-то в это не верил. Она просила меня встать на защиту людей, покончить с предубеждениями Нифрона. Сказала, я могу стать таким, как моя мать. Но ты должен понимать: Персефона была легендой. Я не думал, что когда-нибудь смогу сравниться с ней. Куда проще было сдаться. Я позволил отцу диктовать, как мне жить – или не жить. Когда я в последний раз приехал в Персепликвис, Сефрин умоляла меня остаться и ослушаться Нифрона. Но я этого не сделал. Когда увольнительная закончилась и пришло время возвращаться в шахты, я сказал ей: «Он – император. Я должен выполнять его приказы». Тогда я увидел, как в ее глазах погас свет. Увидел, как она теряет ко мне уважение. И я понял, что потерял ее. Она хотела, чтобы я стал героем, сделал мир лучше, как Персефона. Но я просто не верил, что это возможно.

– А теперь? – спросил Амикус.

– Я дошел до того, что устал дышать, ибо на самом деле я не живу. Я потерял Сефрин, потому что отказывался принять наследие матери. К тому же есть еще он. – Нолин хлопнул Джарела по плечу. – По его словам, бог утверждает, что я такой же, как мама. Я не стал слушать Сефрин, но стоит ли игнорировать бога?

– Каков план? – спросил Амикус.

– Отец правит с прогнившего трона, который стоит на шатком основании. Деметрий говорит, в легионе многие не так уж верны императору. Рядом база Второго легиона, и я подозреваю, они симпатизируют повстанцам. Иначе зачем Толли запрашивать помощь других легионеров? Если заручиться поддержкой народного восстания и Второго легиона, мы могли бы отправиться на запад и...

– Первый легион остается в Ренидде, – заметил Райли. – Подозреваю, поэтому император держит их поближе. Они могут высказать кое-какие возражения против ваших планов.

Нолин улыбнулся.

– Я служил в составе Первого легиона. Участвовал в Грэнморской войне и в гоблинских войнах. Никто из тех, кто служит там сейчас, меня не знает, но они знают обо мне. Если какой-то из легионов и готов к нам присоединиться, то это они.

– С Первым и Вторым легионами мы могли бы за день взять Персепликвис, – тихо сказал Райли. – На их стороне только городская стража и дворцовые войска.

– И инстарья, – сказал Нолин, указывая на второго копейника. – Не забывай о них. Они сильнее, чем ты можешь себе представить.

– Шансы убедить Второй легион совершить измену под командованием незнакомца очень малы. Конец этому приключению, скорее всего, наступит раньше, чем оно начнется, – сказал Амикус.

– Вам необязательно идти за мной, – ответил Нолин.

– Вы не так поняли, – сказал Амикус. – Мы не против самой идеи, во всяком случае я, поэтому мы и остались с вами, а я готов был рискнуть своей жизнью. И жизнями остальных членов эскадрона. Я надеялся, сюда вы нас и приведете. Просто мне любопытно посмотреть, как вы это сделаете.

Нолин улыбнулся.

– Мне тоже.

Нолин первым сошел с корабля по трапу, дрожавшему от слаженного ритма их общих шагов. Ступив на землю, они услышали непрерывный гомон и гневные крики растущей толпы, с каждой минутой делавшиеся все громче.

Остальная стража, повинуясь приказу, стояла полукругом у конца трапа, сдерживая наплыв разъяренных людей щитами и обнаженными клинками.

Внизу эскадрон оказался в окружении, пути к отступлению не было. Толпу составляли гражданские в уличной одежде, вооруженные разномастным набором оружия – от мечей и копий до камней и палок. Толпу возглавлял богатырского телосложения человек, сжимавший обеими руками варварский длинный меч.

– Возвращайтесь к императору, – кричал он, – и скажите ему, что Вернес не потерпит власти инстарья!

Толли обратился к Нолину:

– С вашей помощью мы разгоним эту шайку, а потом найдем зачинщиков и казним их. Это всегда работает.

– Думаю, в этот раз будет труднее, – сказал Нолин.

– Почему, сэр?

– Потому что император не посылал нас сюда. Мы не ваше подкрепление. – Нолин осмотрелся. – Найдите мне, на что встать, – сказал он товарищам.

– Вон. – Амикус указал на кучу ящиков, которые команда корабля сгружала на сушу, желая скорее покончить с работой.

Нолин забрался на один из ящиков. Низковато... Он перешагнул на два других, стоявшие друг на друге. С этого постамента он видел всю толпу внизу и вокруг. Они его тоже заметили.

– Вы думаете, мы явились, чтобы покарать вас?

При звуке его голоса шум толпы начал стихать.

Выждав немного, Нолин добавил:

– Вы боитесь наказания за свой мятеж? – Он покачал головой. – Меня прислал не император. Я не Адварин Уин. Я здесь не для того, чтобы стать вашим новым губернатором.

Толпа затихла.

Нолин улыбнулся.

– Честно говоря, знай мой отец, что я здесь, он бы меня убил.

Люди замолчали. Затем над головами протянулась чья-то рука и указала на него пальцем.

– Это Нолин Нифрониан! Это принц!

Общий вздох прозвучал так, словно в горящий костер бросили мокрое полено.

– Откуда ты знаешь? – раздался чей-то голос.

– Он совсем недавно был здесь проездом по пути в Калинию. Я работал в доках, когда он сел на корабль в Урлиней. Мы все его видели. Принц пожал руку моему приятелю, да. Это точно он.

Префект Толли отступил на шаг и уставился на Нолина выпученными глазами.

– Я здесь не для того, чтобы заставить вас покориться, – крикнул толпе Нолин.

– А зачем вы здесь? – спросил крупный мужчина в первом ряду недоверчивым враждебным тоном.

– Как я уже сказал, меня прислал не император. Однако он загнал меня сюда. Всему виной его высокомерие, несправедливость, предрассудки и презрение к человечеству.

Перешептывания, начавшиеся после того, как он раскрыл, кем является, стихли, как, впрочем, и другие звуки: все больше людей желало послушать, что еще он скажет.

– Мой отец защищает своих собратьев за счет народа. Человеческая империя слишком долго находится под властью кучки фрэев-инстарья. Наши города построены человеком. Торговля, дороги, корабли – все это создал человек. В наших легионах, обязанных защищать все это, – он указал на Амикуса и Джарела, – служат люди, но не люди нами управляют. Мы получаем приказы от таких, как Нифрон и его братство эльфов.

Услышав это слово, толпа вновь заволновалась. Нолин продолжал:

– Нигде в империи человек не равен фрэю. Законы защищают только фрэев. Убьешь фрэя – казнят и тебя, и всю твою семью. Но если фрэй убьет человека? Убийцу повесят? Хотя бы посадят в тюрьму?

В ответ раздалось несколько возгласов из толпы:

– Нет!

– Конечно, нет, – сказал Нолин. – За убийство животного не карают. Поверьте мне – вот кем считает человека император.

– Но вы – его сын! – выкрикнул кто-то. – Вы... – Следующее слово поглотил шум толпы.

– Я – мост, – заявил Нолин. – Моя мать – человек, мой отец – фрэй. Я стою в обоих мирах, и это делает меня нейтральным судьей. Лишь я могу судить честно, потому и говорю вам прямо: мой отец – упрямый осел. Он дурно с вами обращался, не дал вам равные права. Я веками служил в легионе. – Он ударил себя по груди, указывая на форму. – Я сражался в каждой войне, служил бок о бок с хорошими людьми и воочию видел, какие награды они получали: унижение и пренебрежение. Наша столица носит имя моей матери, и могу вам сказать: она никогда такого не планировала. Она верила, что возможно создать мир, в котором каждый – будь он фрэй или человек – подчиняется справедливым и последовательным законам. Но Персефона умерла восемьсот лет назад, а отец еще жив. Мир изменился, но император остался прежним. Я считаю, пора это исправить. Вот почему я здесь.

– Вы призываете к измене, – обвинил его Толли.

На секунду Нолин задумался, а потом кивнул.

– К сожалению, не очень хорошо. Для меня это в новинку, но я учусь. Мы все должны этому научиться, если хотим сделать этот мир лучше для наших детей.

Толли сделал шаг назад.

– Вы... вы готовы бросить вызов величайшей державе, которую когда-либо знал мир?

Нолин пожал плечами.

– Почему бы и нет? Отец поступил так же, и теперь он каждое утро ест на завтрак черничные пирожные. – Нолин понятия не имел, чем завтракал его отец, но решил, что никто этого не знает. Громким, спокойным голосом он обратился к толпе: – Дом с плохо заложенным фундаментом рухнет – должен рухнуть. На его месте мы воздвигнем новое здание, которое даст укрытие всем, а не только горстке избранных.

– Вы здесь, чтобы присоединиться к нам?

Опять здоровяк в первом ряду. Он опустил меч, но насмешливо выпятил нижнюю губу. Нолин решил, что он, возможно, предводитель бунтовщиков. Или же хочет таковым считаться.

Нолин покачал головой.

– Нет, не присоединиться. Но я поведу вас. – Он указал на «Передового». – Вы видели в этом имперском корабле символ тирании и пришли сюда как бунтовщики, разгневанные и неорганизованные. Но этот корабль предвещает изменение вашей жизни к лучшему. Я собираюсь превратить вас в настоящих революционеров, способных бросить вызов дворцу и изменить мир.

– Одно дело – толпа горожан, сэр, – сказал Амикус, – и совсем другое – Второй легион.

Они прошли вверх по улице в популярное среди моряков и легионеров питейное заведение «Морской змей». Весьма простенькое, даже убогое, оно представляло собой просторную комнату с хаотично расположенными столбами, поддерживающими крышу. Стойка была собрана из ящиков, поверх которых лежали палубные доски. Не было ни стульев, ни столов – ничего, что можно было бы разнести в драке.

Оставшиеся воины Седьмой Сикарии медленно потягивали пиво из деревянных чарок. Деметрий от выпивки отказался, так что теперь молча стоял рядом с ними и наблюдал.

Нолин кивнул.

– Бывают места и похуже, вам так не кажется?

– Вы сумасшедший. Вы ведь это знаете? – сказал Амикус.

– Возможно. – Нолин горько улыбнулся. – Не знаю, от кого я это унаследовал – от отца или матери. Но уверен: это фамильная черта.

– У нас есть план? – спросил Райли.

Нолин покачал головой.

– Толли доложит командиру Второго, что легионеры-отступники вызвали беспорядки в доках, и на это последует какой-нибудь ответ. Но дальнейших планов нет. Как ни странно, в инструкции для офицеров не сказано, как поднять восстание.

– Если бы там об этом говорилось, – сказал Миф, – я бы решил, что следовать этим советам неразумно.

– Есть и хорошие новости, – сказал Нолин, поболтав содержимым своей чарки. – По-моему, там ничего не говорится и о том, как помешать сыну императора поднять восстание.

– Какая-то бесполезная инструкция, – заметил Клякса. Он стоял, прислонившись плечом к одному из деревянных столбов, вокруг которого они собрались. Столб украшали старые шрамы – следы от ударов клинками.

– Клякса, – сказал Райли, – такой штуки, как инструкция для офицеров, не существует!

Клякса ощетинился.

– Мне-то откуда знать? Я не офицер. И читать не умею. – Он ухмыльнулся, словно гордился и тем и другим, и глотнул пива. – Надеюсь, Второй легион скоро объявится. Хорошая выпивка. Я бы хотел как следует набраться. Может, даже поискать какую-нибудь красотку в городе.

– После стольких лет в Эрбоне, – сказал Миф, – тебя, наверное, огорчит, что у нее нет хвоста, чтобы за него держаться.

Все рассмеялись, кроме Кляксы, который вяло хмыкнул, как будто не до конца понял шутку.

Дверь «Морского змея» отворилась, и внутрь ворвался отряд солдат в доспехах: красные туники, тяжелая броня – регулярный легион. Как и положено, они выстроились по обе стороны от выхода. Когда их собралось человек тридцать, наконец вошли старшина и первый копейник Второго легиона.

Старшина был высок и имел надменный, холеный вид, дававший понять, что он не поднялся в должности сам, а, скорее всего, был назначен. Первый копейник был верзилой и носил форму, которая была ему мала. Обращали на себя внимание их свежевыбритые лица.

– Вы – отряд, называющий себя свитой сына императора? – спросил старшина.

За последний час в «Морском змее» не осталось никого, кроме Нолина и его команды. Даже хозяин сбежал. Однако Нолин все равно сделал вид, что осматривается, не понимая, к кому обращен вопрос. Затем указал на себя и покачал головой.

– Боюсь, это какая-то ошибка. Мы ничего подобного не утверждали.

Старшина кивнул и улыбнулся первому.

– Вот видишь?

– Я сказал, что прибыл поднять восстание против отца, а кто-то из толпы, кажется, узнал во мне Нолина Нифрониана.

Старшина вскинул брови.

Первый расхохотался.

– Арестовать его! – приказал старшина.

Не успели солдаты сдвинуться с места, как Амикус, Райли, Джарел и Миф отбросили чарки и извлекли оружие.

– Не глупите, – сказал старшина. – У вас нет шансов.

– А ты как думаешь? – обратился Амикус к первому копейнику Второго легиона. – У нас есть шанс?

Копейник помедлил.

– Я отдал приказ, Сайкс, – с нажимом произнес старшина.

– На них форма Седьмой Сикарии, – объяснил первый. – Вспомогательного эскадрона, сэр.

Старшина прищурился, глядя на Нолина.

– Небось украденная?

– Разве она плохо сидит?

Ответ совсем не понравился старшине.

– С чего вдруг члены Седьмой Сикарии стали предателями?

– Мы и не стали, – сказал Нолин. – Мой отец – вы знаете его как императора – пытался убить меня вместе с этими благородными господами. Как видите, ему это не удалось. Дело не в том, что мы стали предателями, а в том, что нас предал император, причем задолго до того, как приказал принести в жертву Седьмую Сикарию, и только ради того, чтобы убийство его единственного сына можно было выдать за военные потери.

Старшина перевел взгляд на Амикуса и внимательно рассматривал его, слегка наклонив голову и чуть приоткрыв рот.

– Я... я тебя видел. В Персепликвисе. Ты – Амикус Киллиан.

Имя произвело сильное впечатление на всех, кто его услышал. Солдаты зашевелились: по рядам пронесся шепот восхищения, некоторые толкали друг друга локтем. По правилам первый копейник должен был бы прикрикнуть на них, однако он сам благоговейно глядел на стоявшего перед ним человека.

– Три меча, – пробормотал он. – За твою голову назначено имперское вознаграждение.

– Хочешь получить его? – спросил Амикус.

– Принц Нолин предложил принести себя в жертву, чтобы мы могли сбежать из засады, устроенной его отцом, – сказал Райли.

– Он спас мне жизнь, отдав собственную лошадь, – вставил Эверетт. Его юношеская искренность сквозила в каждом слове.

– Он хочет сделать мир лучше для человечества. Поскольку я сам человек, то не вижу особого смысла возражать против подобной идеи. Разве что, конечно, – Амикус шагнул ближе к старшине, – ты не человек.

Амикус улыбнулся офицеру, который имел болезненный вид.

– Позвольте облегчить задачу, – сказал Нолин и хлопнул в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание и заодно показать, что он один не обнажил меча. – Я не только принц империи, но и старшина по должности. И я гораздо старше вас, так что, если у вас нет приказов от моего отца, до тех пор, пока вы их не получите, вы обязаны выполнять мои.

Теперь старшина выглядел уже не столько больным, сколько растерянным. Он бросил взгляд на своих людей, возможно оценивая их настроение.

– Какая ирония, не так ли? – сказал Нолин. – Повинуйтесь мне – и вас осудят за измену. Ослушайтесь – и окажетесь виновны в неповиновении. Правда, неповиновение не так ужасно, как измена, но поскольку за оба проступка полагается смертная казнь... – Нолин сделал вид, что взвешивает в руках нечто невидимое. – По сути, это одно и то же.

Подойдя ближе, Нолин с небрежным сочувствием положил руку на плечо офицера.

– Думаю, вам стоит задуматься, ради чего вы готовы умереть. Ради защиты императора, которого вы, скорее всего, никогда не видели и который приказывает вам рисковать жизнью во имя империи, отказывающейся предоставить вам те же права, коими пользуются дружки-инстарья Нифрона? Или вы бы предпочли помочь тому, кто стоит перед вами и обещает обращаться с вами справедливо, потому что он тоже человек?

Последовала долгая пауза.

– Вон там есть огромная бочка превосходного пива, – сказал Нолин. – Может, выпьем и поболтаем? Или желаете начать убивать друг друга?

Старшина не ответил, и Нолин, воспользовавшись отсутствием сопротивления, взял инициативу в свои руки.

– Эверетт, налей старшине и первому Второго легиона выпить. И мне тоже принеси.

Юноша вернулся с тремя чарками.

– За светлое будущее, – сказал Нолин, поднимая чарку.

Старшина перевел взгляд с Амикуса на Нолина.

– Вам придется убедить первого старшину и моего легата. Вы не старше их по званию.

– Легат Фарнелл ненавидит инстарья, – заметил первый копейник. – И он горячий поклонник пророка. – Он мотнул головой в сторону Амикуса.

– Я не говорю, что это трудно. – Старшина посмотрел на Нолина. – Но вы действительно считаете, что вам это удастся?

– Мне – нет. – Нолин покачал головой и снова поднял чарку. – Но я считаю, это удастся нам. – Он выпил.

Старшина последовал его примеру.

Нолин и Амикус встретились с легатом Фарнеллом в его шатре на холмах к северу от города. Легат был карьерным солдатом. Это Нолин понял по его форме. Он не снимал ее даже в уединении собственного шатра. Не шлем, конечно (не безумец все-таки). Но ему явно было удобнее в юбке и латах, нежели в паллии или тунике. Это подтверждали и его манеры. Он стоял прямо, смотрел в глаза и вообще не улыбался. Может, он и не провел годы, направляя людей в бою, но ему там было самое место.

– Седьмой вспомогательный эскадрон Сикария, – сказал Фарнелл, разглядывая пришедших. Под глазами у него залегли темные круги.

– Уже нет, – ответил Нолин. – Нас осталось всего восемь, и мы дезертировали, так что вряд ли имеем право и дальше так называться.

Фарнелл кивнул. По крайней мере, так показалось Нолину. Кивок был столь незаметным, что он, возможно, вообразил его. Остальные присутствующие в шатре молчали.

Не все легаты работали в шатрах. Имперский указ запрещал им устраиваться в пределах города, и некоторые конфисковали фермы и амбары. Нолин помнил легата Первого легиона, который однажды поселился на винодельне и называл ее лучшим штабом за всю свою жизнь. Но когда использовались шатры, все они соответствовали единому стандарту. Это было большое квадратное пространство с красно-коричневыми полотняными стенами, которые поддерживали толстые столбы. Внутри пол всегда был покрыт коврами внахлест, там имелся рабочий стол и множество столов, за которыми работали штабные офицеры. У Фарнелла в шатре было еще четыре человека. Один из них – явно первый старшина легиона, а другой – писарь, чье перо скрипело, касаясь пергамента с таким звуком, что казалось, будто мышь грызет дерево.

Вбежал молодой человек – гонец – и торопливо протянул легату небольшой свиток. Быстро отдав честь, он покинул шатер. Фарнелл сломал печать, просмотрел текст и снова свернул пергамент.

– А ты – Амикус Киллиан. – Фарнелл указал на него свитком.

– Да, сэр.

Амикус и Нолин стояли плечом к плечу по стойке смирно у самого выхода из шатра перед большим, заваленным картами столом.

– Так вот где ты был все это время? – спросил первый старшина Второго легиона, которого представили как Джареба Танатора.

Он забрал свиток у Фарнелла, просмотрел его и прибавил к куче других на столике, утопавшем в них так же, как большой стол – в картах.

– Я вступил в легион через два дня после боя с Эбриллом Орфом, – ответил Амикус.

– Ты сбежал от императора? – спросил Джареб.

В тоне Танатора не слышалось ни угрозы, ни язвительности. Там вообще не было никаких эмоций. И легат, и первый старшина напоминали пустые стены. Из них вышли бы отличные игроки в карты.

«Мы не в цепях – это уже что-то».

– Подобных прецедентов не было? – спросил Фарнелл, бросив через плечо взгляд на писаря, сидевшего за маленьким столиком. Тот вскинул голову и быстро покачал ею. – Так я и думал. – Фарнелл скрестил руки на груди. – Будь на вашем месте кто-то другой, вас бы уже повесили.

– Нельзя, сэр, – хриплым, словно плохо работающий свисток, голосом сказал писарь.

– Знаю, Слут, поэтому и сказал...

– Он сын императора и...

– Говорю же, знаю, Слут.

– Прошу прощения, сэр.

Фарнелл со вздохом покачал головой.

– Как жаждет подчеркнуть мой писарь, я не могу предать смерти сына императора. Приказать казнить Амикуса Киллиана тоже было бы трудно, несмотря на то что тебя уже приговорили к смерти по всей империи. Да и если убью оставшихся бойцов прославленной Седьмой Сикарии, это не добавит мне популярности. В последнее время Вернес охвачен лихорадкой мятежей, и вы прибыли в крайне неподходящее время.

– Или как раз вовремя, – сказал первый старшина.

Фарнелл презрительно покосился на офицера.

– Ничего не бывает вовремя, но это ставит нас в неловкое положение. То заявление, что вы сделали в доках, уже разнеслось среди моих солдат. Новости вышли за пределы города, их распространяет каждый торговец и бродячий лекарь. Через несколько дней об этом станет известно в Персепликвисе. Император скажет свое слово и даст мне указания, как действовать. Подозреваю, он велит отправить всех вас во дворец для...

– Развлечения, – сказал Амикус.

Легат посмотрел на него и кивнул.

– Да, подозреваю, что так.

Нолин поднял руки.

– Тогда почему на меня не надели оковы и цепи?

– Вам не хуже моего известно, что командующий управляет не по милости богов, а благодаря тому, что его люди ему повинуются. Я управляю пятью тысячами специально обученных убийц. Страх и уважение держат мой легион в узде. Я остаюсь в этом шатре, вместо того чтобы оказаться на острие копья, потому что правильно оцениваю и направляю настроение людей. Сейчас мораль весьма слаба.

– Даже хуже, сэр, – вставил писарь, не поднимая головы и не отрывая пера от пергамента.

– Помолчи, Слут! – Фарнелл глянул на первого старшину и нахмурился. Карьерные солдаты никогда не улыбались, зато часто хмурились, что называлось улыбкой легионера. – Конечно, Нолин Нифрониан и Амикус Киллиан не дураки, ведь так? Вы знали все это, иначе не полезли бы на кучу ящиков и не объявили бы начало революции.

Теперь Нолин и Амикус стояли в ожидании с каменными лицами. Нолин представил себе Фарнелла открытой бочкой с вином, которая, прокатившись по полу, остановилась, покачиваясь, у лестницы на самом краю ступени. Либо равновесие восстановится – и все будет хорошо, либо бочка упадет – и вино прольется, устроив страшный беспорядок.

– Но, – Фарнелл задумчиво сложил ладони вместе, – интересно, знаете ли вы о голосах.

Нолин ничего знал. Постарался этого не показать, но все же вопросительно глянул на Амикуса. Тот дал понять, что тоже ничего не знает.

– Так я и думал, – сказал Фарнелл.

Легат прошел по разношерстным коврам к выходу из шатра и закрыл его пóлы, отгородившись от шумного лагеря.

– Вернес готов к мятежу по двум причинам. Во-первых, губернатор Рхулинии недавно скончался. Вторая причина кроется в новом губернаторе, которого назначил император. Адварин Уин – фрэй из Мередида, который открыто ненавидит людей. Он поклялся ограничить свободолюбивую природу нашего прекрасного города-порта. В результате все чаще раздаются призывы к мятежу в День основателя, когда он официально приступит к своим обязанностям. Большинство жителей и так готовились к протестам на праздновании в этом году, а тут появились вы. Теперь люди воспринимают все это дело еще серьезнее. Вернес волнуется из-за голосов. – Он отошел к столу и оперся на него. – Люди – особенно солдаты в легионе – слышат у себя в голове бесплотные голоса, призывающие их восстать.

– Чьи голоса, сэр? – спросил Нолин.

– В том-то и дело. Никто не знает. Но те, у кого есть опыт, утверждают, что это голос бога.

– Которого из них?

Фарнелл пожал плечами.

– Неважно. Важно то, что говорят эти голоса. Они предвещают пришествие героя, который спасет их от несправедливости императора.

– Вы же не меня имеете в виду?

– Те, кто якобы слышал голоса, рассказывали, что спаситель прибудет на военном судне с востока и будет не человеком и не фрэем.

Он помолчал, давая Нолину время обдумать его слова.

– Бог предсказал мое появление?

Фарнелл кивнул.

– Впечатляет, не правда ли? А теперь, когда вы здесь, то, что было причудливой фантазией, стало реальностью. На этом этапе, что бы я ни приказал с вами сделать, то же сделают и со мной. Это ставит меня в незавидное положение. Я должен либо остаться верным императору – и тогда мои же люди взбунтуются против меня. Либо принять революцию и послушать голоса, которые говорят, что вам предначертано бросить вызов отцу и изменить мир к лучшему.

Он оттолкнулся от стола, прошел по ковру и раздвинул полотняные двери шатра, впустив в темное пространство солнечный свет.

– Я могу передать вам командование Вторым легионом, завоевав поддержку и расположение окружающих меня пяти тысяч убийц. Но это навлечет на меня гнев императора. Если вы победите, в глазах многих я стану героем. Если же я останусь верен императору и выживу, а вы потерпите поражение, то Адварин Уин почти наверняка станет губернатором и получит право на примере Рхулинии и Вернеса показать, что бывает с бунтовщиками. Мне прикажут атаковать город и убить сотни знакомых. Людей, чье единственное преступление – желание, чтобы с ними обращались справедливо и как с равными в их же империи.

Нолин понял, что легат принял решение еще до того, как они вошли к нему в шатер.

– Вы слышали этот голос, не так ли? – спросил принц.

Легат Фарнелл ответил лишь улыбкой легионера.

Глава четырнадцатая

Великая драгоценность

Августин создал поразительное изделие. Он придал огромному изумруду точную форму и размер куриного яйца, затем оплел его изящными золотыми нитями, удерживаемыми крошечными бриллиантами. Изделие покоилось на подставке из чистого золота, словно королевский завтрак. Ювелирное чудо вызывало чистый восторг – и было совершенно бесполезным. Если бы Августин создал браслет, ожерелье или наручи, Нифрон, возможно, и пожелал бы носить это как украшение. Но яйцо? Оно кричало о своей ценности с надменностью павлина, а размер позволял легко прикарманить его, если бы яйцо по глупости выставили напоказ. Столь нелепому сокровищу подходил лишь один дом.

– Как думаешь, он сразу уберет его в сейф? – спросила Сефрин Эррола.

Вор вновь сопровождал ее, горя желанием лучше изучить Драгоценную крепость. Все трое сидели за выставочным столиком, где в лучах солнечного света искрились бриллианты, украшавшие новое изделие.

– Эррол?

Он будто не слышал ее, завороженно глядя на яйцо на столе.

– Эррол!

– Что? – Вор моргнул. – О, э... конечно, а что еще, по-твоему, император должен сделать? Станет разгуливать с ним? Все складывается идеально, просто идеально. Теперь осталось лишь вручить ему это яйцо.

Оба невинно улыбнулись Августину.

Бринкл нахмурился и откинулся на спинку кабинетного кресла, постукивая пальцами по подлокотнику. Звук напоминал марш мышиного войска.

– Не нравится мне ваша идея преподнести это в качестве официального подарка от бэлгрейглангреан. Это публичный акт. У меня нет права действовать от своего лица.

– Разве преподнести императору подарок – преступление? – спросил Эррол.

– Ну... нет.

– Вы же не думаете, что из-за этого начнется война или нечто подобное?

– Да нет, конечно, но, когда станет ясно, какую роль мне пришлось сыграть в этом деле, я...

– Какую роль? – переспросил Эррол. – Вы преподнесли императору – чьим гостем являетесь – подарок на День основателя. Невероятно щедрый подарок. Это оказался изумруд. Многим нравятся зеленые камни. Вы не виноваты в том, что он вызывает помехи в работе императорского сейфа. Вы же даже не станете просить его убрать подарок туда, правда? Конечно, нет. Всему виной простое совпадение. Так каким образом вы в чем-либо замешаны?

– Стоит также упомянуть, что изготовление стоило очень дорого. – Августин смотрел на яйцо, как ребенок, которому сообщили, что его нового щенка увезут на далекую ферму.

– Дождь, а не Гронбах. Помните? – Сефрин одобряюще улыбнулась. – Поверьте. То, что на кону, гораздо ценнее.

Августин Бринкл вздохнул.

– Не надо было мне вас впускать. Не стоило вас слушать. – Он погрозил им пальцем. – Вы оба у меня в долгу.

– Империя будет у вас в долгу.

Августин вновь нахмурился.

– Империя все еще должна нам за корону, которую мы сделали для Нифрона более восьмисот лет назад.

– Говорите, как Гронбах, – сказала Сефрин. – Вам следует сосредоточиться на своем наследии и сопротивляться голосам у себя в голове.

– Нет у меня в голове никаких голосов.

– Считайте, вам повезло.

Сефрин рассматривала яйцо, производившее невыразимое впечатление. Она не назвала бы его красивым: для нее оно было слишком вычурным. Однако, несомненно, требовалось высочайшее мастерство, чтобы изготовить нечто подобное. Сефрин даже представить не могла, сколько стоит это изделие. Она боялась прикоснуться к нему. Ни Сефрин, ни Эррол не стали даже пробовать.

– А что с другим камнем? – спросила она.

Бринкл порылся в кармане и вынул нечто похожее на обычный камень. Тусклый, покрытый пятнами, местами красноватый и фиолетовый, неограненный кристалл по размеру приблизительно соответствовал яйцу, но не обладал никакой красотой.

– Этого достаточно. Просто коснитесь им сейфа, когда Бартоломью внутри, и замок должен открыться.

– Бартоломью?

Бринкл смутился.

– Вы дали яйцу имя?

Эррол протянул руку, но Бринкл вручил неограненный рубин Сефрин.

– Я хочу получить его назад. И Бар... э... и изумруд тоже. Пожалуйста, не забудьте прихватить его вместе с тем, что вы ищете, и вернуть мне.

– И вы проследите, чтобы император получил его сегодня? – спросила Сефрин.

Бринкл помедлил.

– Сэр? – спросила она.

Посол сделал глубокий вдох, поджал губы и с силой стукнул по подлокотникам кресла.

– Я хочу увидеть тебя с Одри, – выпалил он.

– Прошу прощения, что?

– Я хочу увидеть, как дочь Мойи стреляет из знаменитого оружия своей матери, лука, который та назвала Одри. Я всю жизнь слушал истории. Это исполнит мою мечту.

– Я – не моя мать, – искренне ответила Сефрин.

Бринкл с упрямым видом скрестил руки на груди.

– Бартоломью – великая драгоценность, облаченная в роскошный костюм, и я сделал его для тебя, ничего не прося взамен. Я сделал это, опираясь на слепую веру. Рубин – даже неограненный – стоит больше, чем его жизнь. – Бринкл указал на Эррола.

– Этого вы не знаете наверняка, – ответил Эррол, затем со вздохом покачал головой. – Точность... Тот, кто назвал ваш народ щепетильным, ошибался.

– Это столь маленькая плата, – настаивал Бринкл, наклоняясь вперед и опираясь на стол. – Коль скоро я рискую целым состоянием, ты могла бы показать мне лук и продемонстрировать, чему научила тебя мать. Говорили, она была так быстра, что могла выпустить двадцать стрел в минуту, и так метка, что на расстоянии мили могла подстрелить голубя в полете.

– Вот видишь! – воскликнула Сефрин, повернувшись к Эрролу. – Вот с чем приходится иметь дело. Мама никогда не выпускала больше двенадцати стрел в минуту, а если и выпускала, то не целясь. Мари милосердная, зачем кому-то стрелять в голубя?

– Если хочешь, чтобы Бартоломью попал в дворцовое хранилище, такова моя цена.

– Я не так ловка, как моя мать.

– Все равно я хочу посмотреть.

Сефрин задержала взгляд на изумруде.

– Наверное, вы это заслужили. Но только вдвоем, договорились? Чтобы мне не позориться перед толпой. Трудновато соответствовать тысячелетию очковтирательства.

– Я поумерю свои ожидания, – сказал он, хотя глаза говорили иное.

Она встала.

– Эррол?

– Что? – ответил тот, не сводя взгляда с изумрудного яйца.

– Мы уходим.

– Конечно.

– А ты не лезь ко мне в мастерскую, – прорычал, обращаясь к вору, Августин.

– Большое вам спасибо, посол, – сказал Сефрин, волоча Эррола к выходу. – Сегодня вы воистину Дождь.

– Прошу, называй меня Августин.

– Хочешь, придержу для тебя рубин? – спросил вор, когда они вышли.

– Эррол, я понимаю, ты уважаешь меня не больше, чем черепаху, но, учитывая, что я имею способность к прямохождению, ты должен сознавать, что я не настолько глупа.

– Видимо, нет, – со вздохом ответил он.

– Что дальше? – спросила она.

– Ждем.

– Чего?

Он нахмурился.

– И вот после этого ты ожидаешь к себе больше уважения, чем к черепахе? – Эррол закатил глаза. – Я свяжусь с тобой, когда что-нибудь узнаю.

Она смотрела ему вслед. Эррол раздражал ее, но хорошо отвлекал от осаждавших ее в одиночестве мыслей о Нургье и о многом, что могло пойти не так.

Сефрин пошла домой, выбрав путь длиннее, чтобы избежать встречи с кем-нибудь из знакомых. Она поднялась на холм, миновав «Красные колесницы Иглтона». Купец Иглтон поставлял бóльшую часть зернового корма в городе и возглавлял мощную, состоятельную гильдию фермеров, возчиков и торговцев. Компания также с гордостью покровительствовала знаменитой гоночной команде «Красная колесница». В Персепликвисе было четыре крупные команды: «Красная», «Белая», «Зеленая» и «Синяя». У каждой имелись покровители, чьи продажи обычно увеличивались, если их команда одерживала победу.

Первую гонку на колесницах Сефрин смотрела вместе с Нолином почти восемьсот лет назад. Тогда она только вернулась в город после смерти матери. Сефрин впервые оказалась одна. Закончилась Грэнморская война, а гоблинские войны еще не начались, и они с Брэном и Нолином были в Персепликвисе. Так начался чудесный год, когда все трое в последний раз были вместе. В первый день, который они с Нолином провели наедине, он повел ее в только что построенный большой цирк посмотреть на его любимую команду – «Красную». Она тогда уже существовала, хотя Иглтон еще не был ее покровителем: компанию еще не основали. Городу было всего тридцать четыре года, и торговых объявлений на лестницах почти не было. В то время «красных» поддерживала местная пекарня, завоевавшая себе поклонников тем, что во время гонки бесплатно раздавала буханки хлеба.

Нолин и Сефрин сидели на трибуне, жевали свою долю вчерашних корок и мерзли на суровом ветру поздней зимы. Нолин принес одеяло, и они, прижавшись друг к другу, закутались в него. Она помнила тот день во всех подробностях, кроме того, кто тогда вышел победителем.

Сефрин остановилась перед большим красным знаком и посмотрела на стилизованную алую колесницу с ярко-желтыми колесами и впряженными в нее десятью лошадьми.

«Он никогда не видел сына, и если я допущу ошибку, то никогда и не увидит».

Император Нифрон, Убийца дракона, повелитель фрэев и людей, смахнул с туники крошки наспех проглоченного куска орехового пирога, когда зазвучали трубы, объявляя прибытие губернатора Мередида.

Прошел год с тех пор, как Нифрон последний раз видел Сикара. Они встречались на каждый День основателя, но не по зову сердца, а в силу определенных обязательств. До Великой войны они вместе служили в крепости Алон-Рист, но Сикар ему никогда не нравился. Достойный воин и доблестный солдат, Сикар затаил обиду на то, что Нифрон не пригласил его в ряды собственного элитного боевого отряда галантов. Большую часть карьеры Сикар провел в звании командира копейников и получил должность капитана Риста незадолго до того, как Нифрон взял крепость под свой контроль. По правде говоря, Сикар никому не нравился. Фрэй был педантом и занудой. Никогда не напивался, всегда выполнял приказы и плохо пел. С Энвиром и то было веселее. Тихий охотник, помешанный на вязании узлов, обладал замечательным, но мрачным чувством юмора. А вот Сикар напоминал ровную проселочную дорогу, монотонности которой не нарушал ни один ухаб, ни один лишний камешек.

«Почему Ворат не пережил войну? Он напоминал запаршивевшего медведя, был неряхой, пьяницей и дрался грязно, но с ним было весело. Я был бы рад и Эресу или Тэк...»

Нифрон одернул себя. Тэкчин выжил – просто он изменился. История не знала более безумного галанта. Как-то раз он поставил на кон три пальца на левой руке в игре в кости. Нифрон не помнил, что он выиграл, да и вряд ли сам Тэкчин это помнил. Дело не в выигрыше. Фрэй был на редкость удачлив – по крайней мере, пока не встретил Мойю.

Высокие двери тронного зала отворились, и Сикар строевым шагом прошел по покрытому плиткой полу к большому пустому стулу. Он сделал целых четыре шага, прежде чем остановился, осмотрелся и заметил Нифрона у балконного окна. Тот разливал вино.

– Да здравствует Нифрон, повелитель мира! – произнес Сикар с чувством и искренностью, приличествующими обязательному приветствию.

– Выпить хочешь?

– Для меня рановато, ваше великолепие.

«Великолепие? – Он посмотрел на Сикара и заметил, что тот говорит серьезно. – Нет, точно не галант».

– Сияет солнце, Сикар. Разве может быть слишком рано для выпивки?

– Я только прибыл, ваше величество, и у меня много дел.

Будучи губернатором Мередида, Сикар, как и другие главы провинций, обязан был присутствовать на фестивале в честь Дня основателя и следовавшем за ним Государственном имперском съезде. Нифрон отдал Сикару провинцию Мередид, чтобы избавиться от него и заодно успокоить растущие протесты со стороны наиболее фанатичных фрэев, утверждавших, что их тошнит от жизни рядом с людьми. Нифрон точно не знал, действительно ли соседство людей вызывало у них физические недомогания. Или же их просто раздражало присутствие людей. Скорее всего, это зависело от того, кто говорил, поскольку некоторые и в самом деле верили, что люди переносят неизвестные фрэям болезни. И все же Сикар, как и следовало ожидать, серьезно отнесся к новым обязанностям. Любой другой на его месте – особенно галант – воспользовался бы возможностью поддаться всем возможным порокам. Тэкчин – каким он был до встречи с Мойей – уже перебрал бы все что можно и скончался. Однако Сикар действительно готовился к этим заседаниям. Он привозил с собой расчеты и квитанции, списки ввозимых и вывозимых товаров, подробную таблицу собранных налогов. Перед каждой подобной встречей Нифрона одолевали подозрения, что настоящего Сикара в младенчестве подменили ребенком из другого племени. Ну не похож он на воина!

– Как дела в старом форте?

Сикар позволил себе редкую улыбку.

– Это уже не просто крепость, ваше сиятельство. Мередид – процветающий город, окруженный фермами, приносящими обильный урожай, и развивающимися мануфактурами. Мы – прекрасный пример того, чего можно достичь без вмешательства человека. – Он подошел к окну и посмотрел на Персепликвис. – Вижу, ваши деревья не такие цветущие.

Окна тронного зала выходили прямо на широкий центральный бульвар Гранд-Мар, в центре которого росли плодовые деревья. В этом году они не поспевали за имперским календарем: из-за холодной весны бутоны пока не распустились. Перед праздником они еще могли расцвести, но Сикар, похоже, считал их опоздание обвинительным приговором человеческому населению Персепликвиса.

– А как Тэкчин? Давно с ним виделся?

Сикар покачал головой.

– Кажется, он в этом году приедет.

– Правда?

– Скоро уже должен быть. Я пригласил его сопровождать меня, но он отказался. – Сикар пожал плечами. – Не знаю почему.

Нифрон знал: эти двое друг друга терпеть не могли. Сам Нифрон не был тому свидетелем, но слышал, что Сикар – ныне известный своей нетерпимостью к людям – оскорбил Мойю. В последующем бою Сикар едва не погиб, да еще получил дополнительное оскорбление: спасла его именно Мойя. Не то чтобы она боялась за его жизнь, но Тэкчин мог бы лишиться бессмертной души, если бы убил фрэя.

В дверь тихо постучали.

– Прошу прощения, ваше величество, но к вам прибыл с визитом бэлгрейглангреанский посол.

– Не припомню, чтобы на сегодня у меня была запланирована встреча с ним.

По правде говоря, Нифрон чуть не забыл, что в городе вообще есть бэлгрейглангреанский посол. Он не встречался с гномом уже несколько десятилетий.

– Не назначена, великий. Он пришел неожиданно. Говорит, принес подарок на День основателя.

– Правда?

Надеясь, что это бутылка чего-нибудь покрепче, чем традиционное для Дня основателя розовое вино, Нифрон кивнул.

– Хорошо, пусть войдет.

Нифрон вспомнил посла, как только тот вошел. Ростом чуть выше трех футов, Августин Бринкл имел пухлое лицо и крошечные руки. Если бы не борода, это крошечное существо можно было бы принять за ребенка.

«Наверное, поэтому у всех гномов, даже у некоторых женщин, есть бороды?»

Войдя в тронный зал, Августин картинно поклонился, точно собака, выполняющая трюк.

– Великий император, ваше императорское величество, позвольте пожелать вам счастливого Дня основателя. В память о нашей многолетней дружбе народ Бэлгрейглангреанского королевства желает вручить вам знак нашего благоволения и восхищения.

Он протянул Нифрону бархатный мешочек, перевязанный золотым шнуром. Нифрон открыл его и достал украшенный драгоценными камнями изумруд.

– Яйцо?

– Символ процветания.

– Это яйцо, – сказал Нифрон Сикару, показывая ему изделие.

– Действительно, – ответил тот. – Невероятно щедрый подарок.

Примерно таких слов он и ожидал от Сикара. Он снова повернулся к послу.

– Зачем мне яйцо? Оно же не настоящее, не так ли?

Он постучал камнем о ближайший стол – достаточно сильно, чтобы столешница задрожала. Глаза посла едва не вылезли из орбит.

– Нет, ваше императорское величество.

– Тогда еще раз: зачем мне яйцо?

– Оно... э... ну... оно на редкость ценно.

– Правда? – Нифрон скептически разглядывал подарок. – Почему? Я бы еще понял, если бы вы преподнесли мне меч. Хотя бы кинжал. Но это? Вроде той ужасной короны, которую сделал для меня ваш народ, но эту штуку я даже надеть не могу. Наверное, если использовать его с рогатиной, из него выйдет неплохой метательный снаряд, но на это сгодился бы любой камень... Говорите, оно дорогое?

– Баснословно.

Нифрон повертел яйцо в руках, подбросил в воздух и поймал, отчего посол приглушенно вскрикнул. Нифрон обратил внимание на его реакцию, и, хотя сам он не считал безделушку ценной, понял, что гном с ним не согласился бы. Одно это придавало яйцу хоть какую-то ценность.

– Что ж, ладно, спасибо.

Посол поклонился и пятился назад до тех пор, пока не покинул комнаты.

«Сначала деревья вовремя не зацвели, а теперь еще и это яйцо в подарок».

Нифрон вздохнул. Нынешний День основателя явно будет не из лучших.

Тем вечером, вернувшись с рынка с продуктами для скудного ужина, Сефрин и Сеймур обнаружили возле камина Эррола. Сефрин нахмурилась, а Сеймур пожурил вора:

– Если уж вламываешься в дом, так хоть огонь в камине разведи.

– Я никуда не вламывался. Ты забыл, что в доме нет замков? И мне лучше не болтаться снаружи, не так ли?

Сефрин повесила плащ, а Сеймур тем временем достал продукты из сумок.

– Видимо, ты что-то узнал?

– Мои источники сообщают, что сегодня днем посол передал подарок без каких-либо происшествий.

– Что это значит? Яйцо в сейфе?

– Не знаю.

– Видимо, остается на это надеяться, – сказала Сефрин. – Ожидание слишком затянулось. Завтра пойдем. На территорию дворца войдем около полудня, спрячемся в архивах и будем ждать до полуночи.

Эррол кивнул.

– Он же с нами не пойдет? – Вор бросил взгляд на Сеймура, который приступил к разведению огня. – Ему нет причин...

– Пойду, – сказал Сеймур. – Вдруг понадоблюсь.

– Для чего? – спросил Эррол.

– Если пойдешь, – не обращая внимания на вора, сказала Сефрин, – будешь ждать нас в архивах, согласен?

– Обязательно захвачу что-нибудь перекусить. На случай, если проголодаюсь, пока буду ждать вас. – Сеймур принялся рыться в дровах.

– Тебе тоже необязательно идти, – сказала Сефрин вору. – Мне только нужно, чтобы ты отпер дверь во дворец.

Эррол улыбнулся.

– Я был бы вне себя от счастья, будь это так, но ты же понимаешь, что ошибаешься. Вдруг во дворце попадутся другие запертые комнаты? Для того ты и наняла меня.

– Я тебя не нанимала. Забыл, что у меня нет денег?

– Моя жизнь, которой я очень дорожу, в смертельной опасности. Прошу заметить – по твоей милости. А потому я буду с тобой до тех пор, пока ты не достанешь то, что требует Голос.

Сеймуру никак не удавалось развести огонь. Он выпрямился и фыркнул.

– В чем дело? – спросила Сефрин.

– Не могу найти кочергу. Кто-нибудь знает, где она?

– В реке Урум, – ответил Эррол.

Глава пятнадцатая

Тешлоры – ночные рыцари

Уэлдон Смирч замахнулся мечом на Эверетта Тэтчера, а тот парировал удар своим клинком. Раздался звон металла.

– Видите? Именно этому обучают каждого солдата. – Амикусу приходилось перекрикивать не только шум схватки, но и вой ветра в речной долине.

Имперский корабль «Передовой» вновь покорял реку, но на сей раз они поднимались по реке Урум, а их корабль не был единственным: Фарнелл взял под командование еще пять кораблей и погрузил на них бойцов Второго легиона. Остаток легиона под контролем Джареба Танатора следовал за ними по берегу. Корабли должны были захватить реку, превратив ее в личную водную магистраль и не дав императору использовать ее.

Все собрались на палубе, где проходила тренировка. Вдоль поручней в ряд стояли солдаты, внимательно наблюдавшие за тем, как Амикус Киллиан преподавал искусство ведения боя.

– И это ужасная реакция, – объяснил Амикус. – Мало того что встречный удар крайне плох: только защита, в нападение не перейти. Но, как я уже сказал, всех учат такому приему. Я еще прошлой ночью мог бы сказать, что Эверетт сделает именно это. Это чем-то похоже на предвидение, и, зная, что сделает противник, ты опережаешь его на шаг. Подобные знания можно использовать, чтобы убить его. Эверетт мог бы бросить меч и ударить Кляксу рукой в лицо – результат был бы лучше. По крайней мере, это было бы неожиданно. – Он подозвал Джарела ДеМардефельда для демонстрации.

Обычно закованный в сталь, сейчас солдат занимался чисткой доспехов, так что на нем была лишь туника, латная юбка и пояс для меча.

– Тэш учит равновесию. Вы должны сохранить его, заставив при этом противника потерять собственное. – Амикус повернулся к Эверетту. – Нападай на Джарела.

Джарел не вынул меча из ножен, и Эверетт помедлил.

– Вперед, – настаивал Амикус.

Эверетт покачал головой.

– Скажи ему сначала взять меч.

Джарел улыбнулся. Он выхватил меч и тут же отбросил его. Меч со звоном ударился о деревянный настил палубы.

– Доволен? – спросил Амикус.

Эверетт уставился, раскрыв рот.

– Посмотри, он безоружен, – велел Амикус. – Просто ударь его!

– Я... – Эверетт уставился на Джарела, затем глянул на Амикуса, скривившись, будто ему велели дать пощечину родной матери.

Амикус улыбнулся.

– Вот видите? – обратился он к толпе. – Равновесие не ограничивается телом. Джарел победил Эверетта своим неожиданным поведением.

– Это потому, что парнишка не хочет навредить другу, – заметил боец Второго легиона в ранге третьего копейника первой когорты. – Случись такое в настоящей схватке, этот парень, – он указал на Джарела, – был бы мертв.

– Неужели? – спросил Амикус. – Покажи!

– То есть? – спросил боец Второго легиона.

– Тебе-то Джарел не друг, верно?

Солдат покачал головой.

– Первый раз его вижу.

Амикус кивнул.

– Ну так вперед! Покажи мне, на что ты способен.

– Хотите, чтобы я его убил?

– Да, разумеется.

Третий оглядел окружавших его людей и рассмеялся.

– Ладно. – Все еще усмехаясь, он вышел вперед и обнажил меч. – У меня будут из-за этого неприятности?

– Если убьешь его, то нет, – ответил Амикус.

Боец на мгновение замялся, затем передернул плечами и посмотрел на Джарела.

– Тебе и правда стоило бы подобрать меч.

Джарел бросил взгляд на клинок.

– Просто сделай мне одолжение – не споткнись о него.

Услышав это, солдат снова расхохотался.

– Сам себе могилу вырыл.

Третий сделал шаркающий шаг вперед и нанес удар. Он был опытным солдатом и знал, что делает: подозревал ловушку и не стал выкладываться по полной.

Джарел отступил в сторону. Удар не достиг цели.

– Вижу, ты быстр, – кивнул третий, оценивающе осматривая Джарела и делая новые расчеты.

– Не особенно, – ответил Джарел. – Просто я знал, как ты поступишь.

– Неужели?

Солдат сделал выпад – Джарел увернулся.

Легионер предвидел это движение и повернулся, взмахнув мечом на уровне талии. Уклониться от атаки было невозможно. Клинок был слишком низко – не нагнешься, слишком высоко – не перепрыгнешь, слишком близко – не увернешься. Все ожидали печального исхода. Удар не разрубил бы Джарела пополам, но разрезал бы тунику. И возможно, не только кожу под ней. Но этого не произошло.

Резким движением Джарел направил лезвие меча противника вниз. Острие вонзилось в палубу у его ног и застряло. Прежде чем солдат смог вынуть меч – даже прежде, чем он понял, что происходит, – Джарел наступил на клинок, вырвав меч из рук противника. Рукоять стукнулась о палубу. Затем, пока третий все еще пытался понять, каким образом упустил контроль над схваткой, Джарел нанес легионеру удар ногой под коленями, и тот грохнулся на палубу.

– Равновесие, – произнес Джарел и, когда Амикус кивнул ему, возобновил чистку доспехов.

– Как видите, – объяснил зрителям Амикус, – элемент неожиданности идет бок о бок с равновесием.

Третий поднялся и махнул рукой в сторону остальных бывших бойцов вспомогательного эскадрона, стоявших или сидевших вместе.

– Так вы все – тешеры?

– Тешеры? – переспросил Амикус.

Солдат пожал плечами.

– Вы все учились этому странному боевому стилю?

Амикус рассмеялся.

– Скажем так: мы над этим работаем.

– Похоже, у вас неплохо получается. – Солдат поднял меч и убрал его в ножны. – Вы этому в Калинии научились? Это что, какой-то восточный боевой стиль?

В тоне старого солдата послышалась горечь. Ему не понравилось, что его выставили на посмешище перед толпой, и Нолин догадался, что он ищет оправдание, которое сможет использовать вечером, когда товарищи упрекнут его. Что-то вроде: «Это было нечестно! Они применяли новый стиль боя – как будто магия гхазлов! Несправедливо, если хотите знать мое мнение».

Амикус покачал головой, не давая третьему выкрутиться.

– Он существует уже давно – много веков. Первые семь дисциплин разработал человек по имени Тэш во время Великой войны для борьбы с фрэями, поэтому искусство боя и называется теш. Строго говоря, потом добавили еще две дисциплины. Однако они не являются частью теша и, как правило, называются лор.

– Лор по-фрэйски значит «быстрый», – объяснил Нолин.

Амикус задумался и кивнул.

– Понятно. Отец и дед рассказывали, что те, кто применял теш во время войны, назывались тешлорами. Я думал, это просто звание, но, возможно, это действительно означает что-то вроде «быстрый теш».

– Значит, вы все – тешлоры? – спросил третий.

– Те шестеро – да. – Нолин указал на бывших членов Седьмого эскадрона. – Я старомодный легионер. Эверетт – новичок, он еще только учится. А Деметрий – штабной.

Солдат кивнул.

– Ну, раз вас защищают шестеро тешлоров, вам небось и меч не нужен.

– Его я тоже обучу, – сказал Амикус. – Просто на это нужно время.

Нолин улыбнулся, но вид знакомых холмов Ренидда по западному борту заставил его усомниться в том, что времени на обучение будет достаточно.

Проведя на суше совсем мало времени, Нолин еще не успел отвыкнуть от качки, и речное плавание подействовало на него не так, как по пути в Вернес. Он чувствовал необъяснимую тревогу, но его не тошнило. Нолин порадовался этой передышке, сойдя тем вечером с «Передового».

Его приветствовали командиры обоих легионов и их штабные офицеры. Фарнелл весь лучился и величественно улыбался. Рядом с ним стоял крупный мужчина с кустистыми бровями, облаченный в безукоризненные доспехи из серебра и золота с изображением орла – эмблемы легата.

– Легат Хиллан из Первого легиона согласился к нам присоединиться, – вместо приветствия произнес Фарнелл.

Оба стояли на причале и улыбались. Отсюда был виден въезд в Персепликвис, там, где огромный каменный мост пересекал реку. До строительства моста на месте, где они стояли, находился Хэвилинский док, и переправиться через Урум можно было только на пароме. На фоне военных кораблей крошечный причал, где Нолин когда-то часто бывал с матерью во время летних визитов в Лес Мистика, казался еще меньше. Не без грусти обратил он внимание на то, что когда-то здесь рос дуб. Кажется, он помнил пикник в его тени. Мама сказала, он напоминает ей Магду – древнее дерево-оракул.

– Действительно, – кивая, подтвердил Хиллан.

У него было широкое лицо и обвислые щеки, подрагивавшие вместе со вторым подбородком.

– Так просто? – спросил его Нолин. Даже в самых дерзких фантазиях он не смел представить себе, что Первый легион пойдет за ним. – Вот уж не думал, что меня так любят.

Хиллан усмехнулся.

– При всем уважении, ваше высочество, к вам это имеет мало отношения. Вы всего лишь дуновение ветерка, необходимое, чтобы наконец столкнуть валун с утеса. Вы даже не представляете, насколько легионеры ненавидят вашего отца. Уверен, на границе все плохо, но здесь намного хуже.

– Как это может быть? – спросил Амикус. – В Калинии мы обливаемся потом во влажных, кишащих гнусом джунглях, а вы тут сидите на солнышке и распиваете вино на берегах неспешно текущей реки.

Фарнелл покачал головой.

– В джунглях вас поддерживает гордость за перенесенные невзгоды, братство, объединенное общими тяготами. Здесь же мы киснем, наблюдая за привилегиями, которые император дарует своим сородичам. А те лишь командуют нами. Мы будто псы по ту сторону забора, которых дразнят сырым мясом, поэтому у нас есть время, чтобы жаловаться, выдвигать предположения и позволять ранам гноиться.

– Солдаты созданы для завоеваний, – прибавил Фарнелл. – Перед вами стоит задача укротить гхазлов и джунгли. Нам же остается лишь ненавидеть инстарья.

Хиллан кивнул и сосредоточил внимание на Нолине.

– Ваше наследие, смешанная кровь и опыт легионера делают вас идеальным знаменем, вокруг которого можно сплотиться. Прибавьте к этому поддержку Амикуса Киллиана и легендарного Седьмого вспомогательного эскадрона и... – Он ухмыльнулся и весело засмеялся.

– Знаю, – согласился с ним Фарнелл.

– О лучшем символе мы не смели даже мечтать, – сказал Хиллан.

«Символе... – Нолина задело это слово, как и то, что Хиллан не отдал ему чести. – Легат не должен отдавать честь старшине, – успокоил он себя. – Но я принц. Хотя, возможно, это ничего не значит».

– Выступаем завтра на рассвете, – заявил легат Первого легиона, принимая на себя командование.

«Или значит».

По-прежнему радостно улыбаясь – и не отдавая чести, – Хиллан и Фарнелл отвернулись и вместе со свитой разошлись по шатрам, уже воздвигнутым на месте старого дуба.

– Он хочет стать императором, – сказал Амикус Нолину, когда они вдвоем наблюдали за удаляющейся процессией. – Придется сразу же убить Хиллана.

– Он думает обо мне то же самое, – ответил Нолин.

Взяв снаряжение, они спустились по травянистому склону туда, где расположилась команда «Передового». Установленные ими простые затертые палатки, казавшиеся роскошью на морском берегу еще неделю назад, теперь напоминали полотняные трущобы.

Нолин и Амикус миновали шесть покачивавшихся на воде кораблей, скрывавших их из виду. На противоположном берегу начинался город, служивший центром мира. Когда солнце начало клониться к закату, здания стали отбрасывать на корабли тень. Дома с белыми колоннами, статуи, обелиски и храмы венчали увитые зеленью холмы и будто искрились в предвечернем сиянии.

– Мы уже в опасной близости, – сказал Амикус.

Они с Нолином шагали по тропинке вдоль реки, где вода набегала на берег. Возможно, он имел в виду город, но, скорее всего, говорил о точке невозврата. «Речь с деревянного ящика» пересекла черту, пусть и незримую. Когда они в следующий раз перейдут к действиям, прольется кровь. И не заметить этого будет невозможно.

Берег реки сверкал кострами, вокруг которых сотни солдат готовили ужин. Нолин повернулся лицом к городу. От высоких куполов и башен к тому времени остались одни очертания, безликие тени, замершие в ожидании.

– Они знают, что мы здесь, – сказал Амикус, мрачно поджав губы. – Но мы еще можем повернуть назад.

– Думаешь?

– Нет. – Он покачал головой. – Честно говоря, нет. Просто пытаюсь... Не знаю. Вы к этому готовы?

– Наверное, нет, – ответил Нолин.

Он всегда верил, что Нифрон ненавидит его и что это неоспоримый факт. Не каждый сын приносит своему отцу радость. Но приказать убить – это уже другое дело.

Будь его отец кем-нибудь другим, Нолин еще мог бы уйти. Но Нифрон правил всем известным миром, и Нолин не надеялся вырваться из хватки императора. Он должен встретиться лицом к лицу с отцом – не как сын, а как равный ему. С поддержкой двух легионов Нолину не придется умолять об аудиенции. Преимущество будет на его стороне, и он сможет положить конец этому непонятному соперничеству, вот только...

Нолин прижал руку к груди, вспомнив боль и унижение, которые испытал, когда его держали и набивали на коже непостижимые символы.

«Зачем он это сделал, если ненавидит меня? А если нет, то для чего отослал меня? Если он хотел моей смерти, почему бы просто не казнить? К чему прибегать к таким замысловатым уловкам?»

Три необъяснимых вопроса мучили Нолина с тех пор, как он встал на путь революционера. Во-первых, использование магии. Отец ненавидел Искусство во всех проявлениях. Во-вторых, отец никогда не был робким или утонченным. Если бы Нифрон желал сыну смерти, Нолина убили бы еще в соляных шахтах. В-третьих, зачем выдавать смерть Нолина за военные потери? Последнее беспокоило его сильнее всего; это было трусливо, и, хотя к Нифрону можно было применить много презрительных эпитетов, трусом его никак нельзя было назвать.

Нолин сосредоточил внимание на очертаниях Персепликвиса – города Персефоны. Как только они пройдут через арку, а легионы войдут в город, возможность поговорить исчезнет.

«Невозможно вести цивилизованную беседу, когда рядом гремит оружие».

У Нолина были вопросы, и ему требовались ответы, прежде чем они навеки окажутся недосягаемыми.

– О чем думаете? – спросил Амикус. – Наверняка задумали какую-нибудь глупость.

Нолин улыбнулся.

– Ты слишком хорошо изучил меня, друг мой. Но если расскажу, это испортит сюрприз.

Приближаясь к лагерю «Передового», они услышали разговор тех, кого только что нарекли тешлорами. Те сидели вокруг костра – так было каждую ночь с тех пор, как они вышли из Эстеи. Возможно, каждую ночь они даже занимали одни и те же места. Нолин не помнил этого, но считал вполне вероятным.

– Должен быть четкий свод правил, – сказал Джарел.

– Так и есть, – ответил Райли Глот, поворошив уголья палкой. – В легионе...

– Легионом управляют продажные люди, действующие в соответствии с собственными интересами и подающие такой же пример своим подчиненным.

– Это неизбежно в любой организации, – возразил Райли.

– Необязательно. – Джарел сидел еще более прямо, чем обычно. Когда Нолин впервые повстречал ДеМардефельда, он был ослеплен великолепием его безукоризненных доспехов. Теперь он знал, что блестящим можно назвать не только его одеяние. Даже когда Джарел был в одной тунике, остальные казались тусклыми и жалкими на его фоне. – Говорить, что ничто не может измениться, потому что никогда не менялось, – признак лени и пораженчества.

– Такова человеческая природа, командир, – вставил Клякса, присевший рядом. В руках он держал миску с приготовленной коком стряпней.

– Тебе-то что знать о человеческой природе? – спросил Миф.

В отличие от остальных, сидевших у костра, похожий на медведя гигант растянулся на земле, сложив руки под головой и шлепая ногами по траве.

– Ха-ха-ха, – угрюмо ответил Клякса. – Я знаю, что, если дать человеку возможность, он сжульничает. А если наделить его властью, он употребит ее во зло.

– Именно это я и пытаюсь остановить, – сказал Джарел.

– О чем он говорит? – спросил Нолин, когда они с Амикусом вошли в круг света.

Райли вздохнул.

– ДеМардефельд слегка забегает вперед. Его беспокоит состояние мира после нашей победы и вашего восшествия на имперский трон.

– Как мне нравится его оптимизм, – усмехнулся Миф.

– В чем проблема? – спросил Нолин.

Джарел не поленился встать и расправить плечи, будто обращался к целому миру.

– Вы говорите, что хотите добиться равенства в империи, но как вы этого добьетесь, сэр?

– Издам свод законов и велю высечь их в камне. Сделаю их публичными.

– А что потом? Как вы убедитесь, что губернатор Меленины в точности исполняет ваши законы? Эрванон далеко от Персепликвиса.

Нолин пожал плечами.

– Наверное, отправлю офицера легиона, чтобы тот был моими глазами и ушами.

– И что помешает этому офицеру – который так далеко от дома – стать продажным, брать взятки или даже поддаться угрозам и «не замечать» преступления?

Нолин задумался. Раньше это не приходило ему в голову, поскольку вероятность того, что ему когда-нибудь придется решать эти проблемы, казалась ничтожной. Даже если все пойдет точно по плану и если они достигнут Персепликвиса с двумя готовыми к бою легионами, Нолин все равно с трудом мог представить себе победу. Дурной знак. Он вступал в столицу с показной самоуверенностью, но с поражением в сердце. Во многом он чувствовал себя персонажем трагедии, не способным убежать от судьбы.

– Пока не знаю.

– Вот именно, – сказал Джарел. – Именно поэтому важно обсудить это сейчас.

– О чем ты? – спросил Нолин.

– Джарел хочет, чтобы этим занялись мы, – пояснил Райли.

– Мы? – Амикус был удивлен не меньше Нолина.

– Тешлоры.

– Но нам нужны правила, – настаивал Джарел. – Кодекс поведения, которому учат наряду с искусством боя. И желательно с детства. Будучи представителями императора, мы должны быть безупречным образцом добродетели.

– Вы хотите быть ночными героями? – спросил Нолин и получил в ответ ничего не выражающие взгляды. – Да вы что?! – изумился Нолин. – Это же из «Книги Брин». – По-прежнему ничего. – Вы все вроде бы знали про Гронбаха, вот я и предположил... Я говорю о Грэндфордской битве.

Нолин прочел по памяти:

– Речь о том, как Гиффорд Великий промчался верхом через фрэйский лагерь, чтобы... ох, не важно.

– Нет! Вы правы! – сказал Джарел. – Вот оно. Мы станем тешлорами – ночными героями, агентами императора, поддерживающими справедливость, неподкупными и неукротимыми. Разве можно найти лучшее применение людям вроде нас, обладающим талантом к бою в эпоху без войны?

– Мне всегда делается немного страшно, – сказал Амикус, – когда я начинаю думать, что Джарел не совсем сумасшедший.

Глава шестнадцатая

Да здравствует старшина!

Мовиндьюле стоял в темноте возле реки, дальше от солдат. Он распустил плетение, придававшее ему облик Деметрия. Хотя поддерживать заклинание было несложно, ему уже надоело, а отдохнуть он мог лишь во сне, завернувшись в одеяло.

Из-за затяжного воздействия морской болезни его до сих пор мутило. Ослабевшие ноги едва держали равновесие. Словно избалованный ребенок, впервые столкнувшийся с отказом, его желудок никак не унимался, независимо от того, ел он или воздерживался. Как и любому капризному мелкому паршивцу, ему требовалось время, чтобы дать волю раздражению, а затем подремать.

«Плавание на этой проклятой посудине – худшее, что случалось со мной за всю жизнь, – подумал он, но скривился, поняв, что заблуждается. – Нет, не худшее».

Мовиндьюле не желал мысленно возвращаться к худшему – тому событию, которое положило конец его юности и стало началом взрослой жизни, наполненной ненавистью.

Первые тридцать лет его жизни прошли для него неплохо – даже хорошо, хотя в те времена никто не сумел бы убедить его в этом. Будучи сыном правителя фрэйского народа, он вел беззаботную, полную привилегий жизнь принца в лесном раю. Затем началась война, наступило неизбежное падение – каждый день был хуже предыдущего. Все последующие годы были лишь ступенями, ведущими к будущему, от которого невозможно было скрыться.

На реку опустилась ночь, и легионеры разошлись по лагерям. До него доносились резкие звуки, пронзавшие тьму: грубый смех, звяканье котлов, вульгарные голоса. Мовиндьюле недалеко ушел от пыточного приспособления, известного как имперское военное судно «Передовой». Усевшись на травянистом берегу в зарослях камыша и рогоза, он положил ноги на груду гладких камней. Перед ним катил свои воды великий Урум, широкая темная лента, позолоченная светом луны. Он напомнил Мовиндьюле реку Шинару, священный поток, петлявший мимо фрэйского дворца. На ее берегах Мовиндьюле впервые коснулся той, кого любил всю жизнь, – Макареты.

Со дня ее гибели прошло уже более восьми веков, так что его последнее воспоминание о ней угасало. Он давно забыл аромат ее волос, звук ее голоса. Теперь Мовиндьюле с трудом мог вспомнить, как она выглядела. Он цеплялся за веру в то, что, пока он ее помнит, она на самом деле не мертва, но потерпел крах.

Мовиндьюле пришел к заключению, что худшее случалось с ним дважды. В первый раз – когда отец убил его возлюбленную, во второй – когда он проиграл схватку и трон Нифрону. И то и другое причиняло страшную боль, но в одном случае он едва не погиб, а в другом – сам желал погибнуть.

Наверное, он умер бы, если б его тогда не спас – как физически, так и морально – Трилос. Проиграв Нифрону, Мовиндьюле не видел смысла дышать. Это лишь продлевало боль. Трилос спас ему жизнь, и годами Мовиндьюле не мог определить, было ли это проявлением доброты или проклятьем.

«Это решится завтра».

Мовиндьюле расправил плечи и осмотрелся. Небо было ясным. Луна и звезды давали много света. Он был один.

«Пора проверить, как у нее дела. Надеюсь, новости хорошие».

Мовиндьюле закрыл глаза. Это было необязательно, но он всегда так делал, в основном по привычке. С тех пор как Джерид научил его плетению, он выполнял одну и ту же процедуру, чтобы установить связь. Силу он взял у течения. Поток был совсем не такой, как у водопадов Парталорен, но любой крупный водоем с проточной водой давал достаточно сил. Подключившись к источнику, он сосредоточился на смешанной крови. Долгое время таких, как она, в целом мире было всего двое. Теперь он мог узнать этих двоих на расстоянии – просто потому, что был с ними знаком. Первый ужинал в ближайшем лагере у него за спиной со своей сворой грязных псов. Вторая находилась в городе всего за несколько миль отсюда.

Вернее, должна была находиться.

Мовиндьюле всегда мог с легкостью найти ее. Они с Сефрин несколько раз сталкивались. Так, мимоходом. Ничего особенного – она вряд ли запомнила, – но он успел поставить мысленное клеймо, благодаря которому она выделялась на фоне остальных горожан, словно божья коровка в рое мух. Так обычно бывало, однако сейчас Мовиндьюле видел только мух.

«Она во дворце».

Только там он не мог ее видеть. Это и хорошо, и плохо. Он хотел поговорить с ней накануне важного дня, в особенности потому, что не проверял ее уже больше недели. Морская болезнь и отсутствие достаточного для беседы на расстоянии уединения сделали это невозможным.

Конечно, Мовиндьюле на ум приходили разные причины, по которым Сефрин могла бы пойти во дворец ночью, но он надеялся, что она уже близка к тому, чтобы достать рог. В этом была определенная логика. Завтра – День основателя, и его планы готовы к исполнению. Он открыл глаза, встал и пошел назад.

«Так мстить гораздо лучше, – размышлял он, улыбаясь реке. – Нолин оказал мне услугу, выжив в той засаде в джунглях. Если бы я по-прежнему верил в богов, то решил бы, что обязан своим новым планом Божественному провидению».

Мовиндьюле заметил Нолина, который стоял возле судна и надевал шлем, и улыбка исчезла с его лица.

«Что это он задумал?»

Нолину никогда не нравились головные уборы, а пуще всего его раздражал солдатский шлем. Он считал, что офицеру важнее быть на виду и на слуху, нежели в доспехах, посему даже во время сражения редко пользовался шлемом. Шлем украшал веер из жесткого конского волоса. Зачем шлему украшение – загадка, поскольку из-за этого он становился тяжелым, неуклюжим и мешал спокойно войти в дверь. Он бы вообще оставил его, но шлем ясно показывал его ранг, что могло ему понадобиться там, куда он направлялся. Забрав шлем с корабля, он вернулся на берег и остановился, чтобы застегнуть ремень.

– Зачем вам шлем? Битва ведь только завтра, не так ли? – выходя из темноты, спросил Деметрий.

– Окончательное решение еще не принято. Я дам тебе знать, если вернусь.

– Уж не задумали ли вы поговорить с отцом?

Солнце давно село, а луна висела высоко над деревьями, освещая реку белым сиянием, отчего вода казалась притаившейся у самой поверхности сверкающей змеей.

– Задумал.

– Не глупите. Если пойдете туда, погибнете. Или того хуже. Император стар, но силен. Если дать ему шанс, он заставит вас думать, что верх – это низ. Лучше держаться подальше от его влияния и быстро его убить. Он желает вам смерти, и вы облегчите ему задачу, если явитесь во дворец. Не лучше ли подождать до завтра? Вместе со своим войском вы сможете взять город штурмом и отрубить ему голову.

– Отрубить голову? Отец пытался убить меня, а не тебя.

Деметрий пожал плечами и жестом указал на лагеря легионеров.

– Кажется, ваша звезда восходит. Два легиона присягнули вам на верность, и вы окружили город. Велики шансы, что вы сядете на трон – если вам хватит ума не покончить с собой. Для меня было бы полезно продемонстрировать свою верность будущему императору накануне коронации.

– Никто мне не присягал. – Нолин наконец застегнул шлем, чувствуя себя так, словно нацепил на голову цветочный горшок. – Легионы верны своим командирам, а не Нолину Нифрониану. Вероятно, каждый из легатов воспользуется этой возможностью и сам попробует захватить трон. Хиллан одержит краткосрочную победу, потому что у него больше людей и он родом отсюда, что дает ему преимущество. Но Фарнелл не позволит ему удержаться и укрепить власть – отрежет его от реки и таким способом перекроет Хиллану кислород. Когда остальные легионы узнают, что произошло, они двинутся на город. Хиллан встанет перед дилеммой: уступить требованиям Фарнелла или быть раздавленным. Скорее всего, они заключат временный союз. Но будет уже поздно: они окажутся слишком слабыми и не сумеют остановить долгую гражданскую войну. В конце концов, империя, по всей вероятности, распадется на мелкие государства под контролем каждого из семи легионов. Легаты, превратившиеся в военных диктаторов, начнут эпоху постоянных войн, которым, возможно, не будет конца – по крайней мере, до того как гхазлы воспользуются нашими междоусобицами.

– Вы слишком много думаете – надеваете хомут с хвоста. О Хиллане и Фарнелле побеспокоитесь, когда умрет Нифрон.

– Тогда уже будет поздно. Едва прольется кровь, путь к отступлению будет отрезан. Отец уважает силу, а легионы на моей стороне. Я должен воспользоваться преимуществом, пока оно у меня есть. Он примет меня и выслушает.

– И чего вы надеетесь добиться этим разговором?

Нолин на мгновение задумался. В течение восьмисот лет он шел туда, куда дул ветер, которым был его отец. Прокладывать собственную тропу он начал немногим более недели назад. Нолин всегда считал себя осторожным и расчетливым, но теперь начал принимать спонтанные решения – даже такие, которые могли изменить мир. Идея встретиться с отцом с глазу на глаз созрела всего за несколько часов. Он не хотел стать причиной гибели тысяч человек, если этого можно было избежать.

«Что хорошего в том, чтобы восседать на кровавом троне и править раздробленным государством?»

– Закон и взгляды Нифрона должны измениться, – сказал он палату. – И если этого можно добиться без кровопролития, стоит попробовать.

– Вы забыли, что он приказал убить вас? – Деметрий посуровел и с силой сжал кулаки.

– Нет. И это нам с ним тоже нужно обсудить.

– Он просто станет все отрицать. – Деметрий переминался с ноги на ногу, не разжимая рук, словно все его тело завязалось узлом.

Нолин обдумал его слова.

– Ты мог бы поехать со мной. Если он начнет отрицать, ты подтвердишь то, что видел. Ты готов к этому?

– Это зависит от того, являюсь ли я еще вашим пленником.

– Я заставил тебя ехать с нами только потому, что не мог позволить тебе забить тревогу. Ты свободен – с тех самых пор, как мы покинули Урлиней. Но как часто человеку выпадает возможность изменить мир? С твоей помощью мы могли бы сделать именно это.

– Я с вами, но сомневаюсь, что ваш отец проявит благоразумие. Он может убить вас уже за то, что вы привели войско на его берега. Вы должны быть готовы нанести удар первым. Иначе мы оба погибнем.

– Согласен.

– Полагаете, вы сможете это сделать?

– Отец – легендарный воин, предводитель галантов, но он почти тысячу лет не брал в руки меча. Я ветеран Грэнморской и Первой гоблинской войны, а также сражался в нынешнем конфликте с гхазлами. Если мы скрестим клинки, для одного из нас День основателя станет на редкость неприятным.

– Нет! – сказал Амикус. – Ни в коем случае. Вы спятили?

Нолин нахмурился.

Он подумывал было направиться прямиком в Персепликвис с Деметрием, но решил сначала попрощаться с Седьмым легионом – ради их же безопасности. Если Нолин исчезнет, они станут искать его в городе, а он не мог этого допустить. К тому же они заслужили дружеское прощание. Нолин чувствовал, что тоже его заслужил.

– Сейчас, когда мы так близки к победе, вы хотите...

– Я хочу найти решение, которое принесет победу всем, – объяснил Нолин. – Империя похожа на грязное стекло. Я хочу вымыть его, а не разбить и потом разбираться, как собрать его, если такое вообще возможно. Я не очень-то люблю Персепликвис, но не хочу видеть, как он сгорит дотла. – Он улыбнулся Мирку. – Жаль было бы испортить пожаром твой первый визит в столицу.

Мирк улыбнулся в ответ. Вернее, попытался. И затрудняли это усилие не только полученные в джунглях раны.

Отряд собрался вокруг почти погасшего костра. Все смотрели на Нолина с одинаковым выражением изумления на лице.

Амикус нахмурился.

– Вы на подступах к городу с войском захватчиков. Он убьет вас.

– Спасибо за заботу. – Нолин сдвинул брови. – Послушайте, я всю жизнь верил, что отец меня ненавидит, но только после того, как Деметрий подтвердил его приказ, убедился, что отец и вправду желает мне смерти. Однако...

– Однако... что?

– Слишком многое не складывается. Отец не стал бы нанимать миралиита. Слишком сильно он их ненавидит. И когда дело доходит до кровопролития, Нифрон не отличается щепетильностью. Если бы он хотел моей смерти, убил бы меня сам. – Он прижал руку к груди. – А еще Оринфар. Зачем прилагать усилия для моей защиты, если он пытался меня убить? Я не могу просить всех этих людей сражаться и, возможно, идти на смерть, если не уверен, что это единственный путь.

Амикуса его слова явно не убедили.

– Слушай, – продолжал Нолин, – возможных вариантов всего несколько. Либо отца можно уговорить – значит, нам не нужно ничего захватывать. Если нам придется сражаться друг с другом и если я выиграю, то захват пройдет гораздо легче. И погибнет меньше людей. Либо...

– Отец убьет вас на месте.

– Такое вполне возможно, и, если это произойдет, тебе придется изменить тактику и собственное положение. Если к рассвету я не вернусь, считай, что я погиб, возьми на себя командование тешлорами и поступай так, как сочтешь нужным.

– А я только начал привыкать к вашей компании, – сказал Амикус. – Вы действительно начали мне нравиться.

– Только что? Мы дважды смотрели смерти в лицо и вместе проплыли полмира. Тебе трудно угодить.

– Я разборчивый.

– Привередливый.

– Я буду по вам скучать.

Нолин кивнул.

– Это я понял, едва мы познакомились. Рано или поздно мне всегда приходится со всеми прощаться.

Огонь погас с тихим шипением. Легкий ветерок шелестел в высокой траве на речном берегу. Тишину нарушали лягушки и сверчки.

Нолин встал по стойке смирно. Подняв подбородок, он спросил:

– Как я выгляжу?

– Как дурак, принарядившийся на собственные похороны. – Амикус отвернулся.

– Не обращайте на него внимания, сэр, – сказал Райли, протягивая руку. – Это была честь, сэр.

Нолин не стал пожимать ему руку и вместо этого обнял его. Так он простился и с остальными, кроме Джарела, который схватил собственный шлем.

– Я с вами, сэр, – сказал ДеМардефельд.

– Я тебя не приглашал.

– И не нужно, сэр.

Нолин улыбнулся.

– Позволь выразиться яснее. Я не хочу, чтобы ты ехал со мной.

– Позвольте ответить так же откровенно: мне все равно.

– А если я прикажу тебе остаться?

Джарел улыбнулся.

– Бог выше вас по званию, сэр.

– Это тот же бог, который нашептывал легионам о моем прибытии? Об этой части своего пророчества ты не рассказывал.

Джарел помедлил с ответом.

– Не думаю, – наконец сказал он, – что это один и тот же бог. Единый пришел ко мне лично в образе человека. Другие слышали только бесплотный голос, а это как-то... не знаю... не характерно для него, что ли.

– Замечательно. У нас уже два бога, которые знали о моем прибытии задолго до того, как оно случилось. Я начинаю чувствовать себя мячом, который передают друг другу в игре. – Нолин нахмурился. – Ценю твое беспокойство, Джарел, но ты должен понять: мне необходимо встретиться с отцом наедине. Наличие сопровождающего он примет за слабость, а сегодня мне особенно важно добиться его уважения. Твой бог, вне всякого сомнения, понял бы, что моя жизнь менее важна, чем будущее всего человечества.

Джарел задумался над этим утверждением и кивнул.

– Очень хорошо, сэр. Я поеду с вами, но подожду у ворот дворца. Если понадоблюсь, крикнете.

Нолин рассмеялся.

– Ты и правда думаешь, что, если я попаду в ловушку и если мне придется кричать, ты сумеешь добраться до меня во дворце?

– Да, сэр, правда.

В ответ Нолин только улыбнулся.

– Пожелайте мне удачи, – сказал он остальным.

– Вам понадобится не просто удача, командир, – ответил Клякса. – Вам понадобится чудо.

– Поэтому у него есть я, – без всякого намека на юмор произнес Джарел.

Нолин повернулся и зашагал прочь. Но тут его за руку схватил Амикус.

– Не смейте умирать, слышите? Не хватало еще, чтоб я зря прошел весь этот путь.

– Постараюсь тебя не разочаровать.

Внезапно Амикус обнял его.

– Отец и дед всегда говорили: «Не служи императору, потому что тебя ждет только разочарование». Но я хочу, чтобы вы кое-что знали. Я бы служил вам.

– Я тоже, – сказал Райли.

Миф кивнул.

– И я.

– Я обычно всех ненавижу, – сказал Клякса, – но, думаю, для вас сделал бы исключение.

Мирк и Эверетт кивнули.

– Да здравствует старшина! – воскликнул Амикус, и все присутствующие отдали честь. – Да сопутствуют вам благословения богов и удача!

Глядя на них, видя в их глазах смесь восхищения и страха, Нолин еще острее, чем когда-либо прежде, ощутил груз ответственности. И возможно, впервые в его душе затеплилась надежда.

Глава семнадцатая

Плач во тьме

Звон полночного колокола разбудил Арвис.

Странно, но в теплую погоду спалось ей хуже. Звон железных колоколов официально возвестил о наступлении Дня основателя, который также служил началом посевного сезона: считалось, что ночные холода уже не смогут навредить. Зимой Арвис дрожала от холода, но спала крепко. Летом постоянно ворочалась в полудреме. При звуке колокола спать было вообще невозможно.

Она оторвала голову от мешка с пожитками и потерла глаза. Мир не изменился.

«Однажды я открою глаза – и все будет иначе».

Она не знала, почему так подумала. Впрочем, она не понимала и половины того, что приходило ей в голову. Для большинства людей мир был полон тайн, но для Арвис она сама представляла загадку – мозаику, собрать которую не смогла даже смерть.

Что-то укусило ее в ногу. Возможно, паук или ранний лихой жучок. Укус чесался, и, протянув к нему руку, она вновь услышала звук. Тихо, будто шелест крыльев бабочки, до нее донесся едва различимый детский плач.

Арвис застыла. Протянутая рука замерла, не коснувшись лодыжки. Она ждала затаив дыхание.

Звук раздался снова. И оттуда же, откуда и раньше.

Не теряя времени, чувствуя себя так, словно ей неожиданно дали второй шанс, Арвис выскочила из своего жилища под крыльцом и помчалась по темной улице через квартал текстильщиков.

«Нет, это не второй шанс: их не бывает. В тот раз была лишь подготовка. Может, этого на самом деле и не было. Может, я видела сон. Или мне померещилось».

Как бы то ни было, Арвис была готова. Она схватила факел с уличного столба на перекрестке и помчалась к старой шляпной лавке.

«Разве может ребенок там выжить? Наверное, недолго».

Она нашла канализационную решетку в переулке и без колебаний юркнула внутрь. Спрыгнув в темный подземный мир, она замерла и прислушалась.

Вновь услышав плач, Арвис зашагала вперед, разбрызгивая воду и не думая ни о крысах, ни о вони. Добравшись до развилки из четырех путей, она не стала ждать, когда ребенок вновь заплачет: прошлое приключение научило ее, какой путь выбрать. Затем она поскользнулась и упала в жижу, обдав брызгами стены, но сумела уберечь факел, высоко подняв его, точно военное знамя на поле брани.

Плач был громким и резким. Арвис зашла за угол, и тут эхо прекратилось. Крики младенца уже не разлетались повсюду, но звучали четко. Между ней и их источником не было стен. Младенец был... младенец был...

«Пожалуйста, только не в грязи, только не в воде. Пожалуйста».

Похоже, ее молитва оказалась услышана: Арвис обнаружила нечто, похожее на логово крупного зверя. Нет, не зверя – человека. Часть канализационной стены обрушилась, оставив дыру футах в четырех над полом – примерно такого же размера, как убежище Арвис под крыльцом. Там лежали несколько свернутых одеял, сдувшийся бурдюк с водой, какие-то тряпки, куриные кости и ведро с щеткой. Щетина ее потемнела, стенки ведра были покрыты пятнами, напоминавшими засохшую кровь. В логове ворочался брошенный спеленутый младенец. Туго завернутый в грязную тряпку, маленький ребенок с покрасневшим, мокрым от слез личиком лежал между ведром и одеялами. Он казался таким крошечным и беспомощным – не больше... буханки хлеба.

Внизу, у основания стены, собралась толпа любопытных крыс. Не имея возможности забраться по отвесной стене, они лезли друг на друга, одолеваемые желанием посмотреть, что лежит в логове.

Арвис в ярости ударила эту кучу голодных грызунов. В ответ она получила не один укус, зато крысы разбежались по невидимым норам.

Приставив факел к стене, Арвис подняла младенца и вытащила из дыры. Крохотное тельце дрожало от плача, боли, страха, смятения – возможно, всего сразу. Но едва Арвис прижала ребенка к груди, как плач прекратился. Она обняла сверток, одной рукой держа головку у своего бьющегося сердца. Словно воссоединившись, оба разом затихли. На Арвис снизошел покой. В этом кошмарном месте под ногами спящего мира разум вернулся к ней, и она вспомнила забытое.

«У меня был ребенок».

Арвис знала, что время – скользкая штука, часто убегавшая от нее, если она не обращала на него внимания. Держа на руках ребенка, чувствуя их общее тепло и прислушиваясь к миру, царившему внутри и снаружи, Арвис отказывалась расставаться с этим прекрасным моментом. Она даровала умиротворение не только ребенку, но и себе. Наконец они с ребенком воссоединились. До тех пор, пока время не двигалось, а мир ничего не замечал, в этих двух слабых сердцах могла жить радость.

Впервые за долгое время Арвис не испытывала ненависти к миру – и к себе. Боги, много лет мучившие ее, очевидно, задремали, сочтя занятие скучным. Она боялась разбудить их, поэтому крепко сжимала ребенка и молилась, чтобы этот единственный в ее жизни счастливый момент не кончился.

«Люди обычно не осознают, что наступило лучшее время их жизни, и способны понять это только много лет спустя. Но не я. Я знаю – знаю, потому что переживаю его сейчас!»

Она никогда не смогла бы вспомнить, как долго оставалась на месте. Ей казалось, что прошло одновременно мгновение – и целая вечность. Однако миру невозможно было противоречить, и боги уснули совсем ненадолго.

Факел, и без того небольшой, догорал, а вместе с ним утекало и время. Она не хотела оставаться тут без света. Бережно держа ребенка одной рукой, она взяла факел. Арвис посмотрела вперед и назад, сомневаясь, где выход. Одна из крыс, которых она ударила, сдохла и лежала неподвижно. Кажется, Арвис пнула ее в сторону, противоположную той, откуда пришла; значит, выход, скорее всего, там. Крепко сжимая и ребенка, и гаснущий факел, она отправилась на поиски открытого люка.

Дойдя до перекрестка, она окончательно убедилась, что понятия не имеет, куда дальше идти. Даже развилку не могла вспомнить. Вообще не помнила, что здесь проходила.

«Я заблудилась, – доложил ее разум, нехотя взяв управление на себя. – Вот чем плохо сердце: заводит телегу в кювет, а потом уходит, невинно выдав: “Ой!”».

– Любая дорога куда-нибудь да приведет, – прошептала она. Разговаривать с собой – очередное свойственное ей проявление сумасшествия, и она это знала. Но на сей раз... Арвис покачала головой. – Нет, не с собой. Я говорю это тебе, – сказала она ребенку и улыбнулась. – С тобой я не сумасшедшая.

Ребенок не стал ничего отрицать: он уже крепко спал.

Крысы держались на расстоянии, словно среди грызунов уже разнеслись слухи о безумной пинающейся женщине. Она была им за это благодарна. Хотя она и готова была в случае необходимости вступить в бой ради нового подопечного, но предпочитала свободный путь.

– Берегитесь, крысы, пауки, жуки и все остальное, что ползает по ночам! – прокричала она. Ее голос разнесся эхом, стал громче и глубже и отскакивал от стен, словно голос богини. – Да будет Элан мне свидетелем, а Этон – судьей: я отправлю вас на тот свет, если увижу угрозу этому ребенку!

Это не пустое хвастовство. Арвис уже держала за руку саму смерть. Что еще могла преподнести ей жизнь?

Намек на ответ она получила, когда наткнулась на первый труп. На воде, ударяясь о стену, покачивался мужчина. Второй лежал всего в нескольких футах. Обоих было трудно разглядеть из-за копошащейся стаи пожирающих их крыс. Арвис распихивала крыс ногами. Может, не стоило этого делать. Вид, открывшийся после разгона крыс, был не самым приятным, и она отступила, прошептав спящему ребенку:

– Не нужно тебе этого видеть.

«Я пришла не отсюда».

Она выбрала другой коридор и вдруг услышала звук, который поначалу приняла за крысиную возню. Когда звук усилился и стал ближе, она передумала идти в том направлении.

До ее слуха доносились стуки, лязг и скрип. Они чередовались с куда более зловещими звуками, услышав которые Арвис остановилась. По коридору разносились гортанные звуки, низкие, отрывистые возгласы на языке, которого она никогда раньше не слышала. Здесь крыс не было. Она увидела приставленную к стене кирку, странный, изогнутый инструмент из какого-то серого дерева и темного металла.

Жизнь всячески пыталась доказать ей, кто тут главный. Пока Арвис стояла в проходе, размышляя о странных звуках и инструментах, факел в последний раз мигнул и погас. В темноте она слышала щелканье, дребезжание и звуки, издаваемые лопатами.

«Большие крысы», – подумала она.

– Туда лучше не ходить, – сказал ей чей-то голос.

Круто развернувшись и выставив вперед погасший факел, словно кинжал, Арвис заметила выступившую из темноты женщину. Та была закутана в шаль и в одной руке держала небольшой фонарь, а в другой – тяжелый мешок.

Шаг, шарк, шаг, шарк. Женщина шла медленно, с трудом передвигая ноги в доходившей до щиколоток воде.

– Там... плохо. Идут дети Уберлина. Феррол пригласил их на День основателя.

Шаг, шарк, шаг, шарк. Дюйм за дюймом она подбиралась все ближе.

С нарастающим ужасом Арвис наблюдала за ее приближением.

– Ты нашла ребенка, да? – укорила женщина. – Прямо здесь. Ты ведь его взяла?

Арвис сделала шаг назад, крепче прижав младенца к груди.

Шаг, шарк, шаг, шарк.

– Он не твой. Этот ребенок...

– Нет, мой! – огрызнулась Арвис. В ней снова вспыхнуло пламя ярости, которое помогло ей одолеть стаю крыс. – Я ничего не крала. Бейкеры отняли ее у меня!

Женщина обескураженно остановилась.

– Ее? Ребенок у тебя на руках – мальчик, – сказала она.

Арвис осеклась. Непрошеные воспоминания обрушились на нее с такой силой, что грозили раздавить.

– Нет... постой... не так... Они не отнимали ее. Я... Я...

Шаг, шарк, шаг, шарк.

– Мне нечем было ее кормить. Я не могла прокормить нас обеих.

Шаг, шарк, шаг, шарк.

– Разве ты не понимаешь? – взмолилась Арвис.

Шаг, шарк, шаг, шарк.

– Она бы погибла. Мы бы обе погибли. Я сделала лучшее – единственное, что могла сделать для моей прелестной малышки. Они хотели ребенка, но у них не получалось. Они обещали хорошо кормить ее и заботиться о ней. А мне обещали всю жизнь давать бесплатный хлеб. Но... но не стали. После того как я забыла.

Шаг, шарк, шаг, шарк.

– Это было после того, как он избил меня... ужасно избил... и моя голова... – Арвис указала, насколько это было возможно с факелом в руке, на шрам. – После этого я не помнила некоторых вещей. Но я не забыла хлеб – маленькую буханочку, которую я обменяла на... – Она посмотрела на сверток у себя в руке.

– Это не тот ребенок. Это сын Сефрин. Ко мне явился великий бог Феррол – он выбрал меня! Я стала свидетельницей непостижимых чудес. Ему нужна была моя помощь, и я охотно отдала всю себя. Он сказал облить детскую комнату свиной кровью и нарисовать на стенах странные знаки, а потом велел взять Нургью и присматривать за ним до Дня основателя. Он сказал, что в этот день они принесут нам спасение. И они уже близко. Ты ведь слышишь их? Слышишь стук и грохот?

– Я тебя знаю, – сказала Арвис. – Ты – Мика ДеБрюс. Ты живешь с Сефрин.

Старуха, уже подошедшая к Арвис почти вплотную, печально улыбнулась.

– Больше нет.

Арвис не видела ножа, пока не стало слишком поздно.

Шаг, шарк, шаг, шарк.

Глава восемнадцатая

В могиле

– Сколько этим штукам лет? – спросил Эррол, взяв в руки свиток, осмотрев его и бросив обратно в ячейку. Оттуда вырвался крошечный столбик пылинок, рассеявшийся в одиноком лунном луче, подобно волшебной пыльце.

– Ты не мог бы перестать ерзать? И ты положил это не на свое место. Надо в ячейку прямо под этой, – строго сказал монах, словно они явились к нему домой, а вор рылся в его вещах.

– Ах, хорошо, что предупредил, Сеймур. Уверен, те, кто сюда никогда не приходит, с ума сойдут от беспокойства, не сумев найти разваливающийся кусок пергамента, о существовании которого они и не подозревают.

Сефрин, Эррол и Сеймур затаились в архивах с самого заката. Взошла полная луна – как и всегда накануне Дня основателя, поскольку праздник отмечался на следующий день после первого весеннего полнолуния. При таком освещении читать было невозможно, но пробивавшийся сквозь открытую дверь свет скользил вниз по лестнице и позволял разглядеть ступени и покрытые пылью полки.

Монах тихо устроился в круге света у подножия лестницы, а Эррол тем временем бродил в темноте между полками, заглядывая в укромные места, забитые коробками, бочками и чем-то похожим на винную стойку. Сами полки были завалены свитками и непереплетенными листами. Сефрин присела у двери, положив на колени небольшую сумку. Со своего места на верхней ступеньке она наблюдала за движением лунного света по двору и ждала сигнала к действию – полночного колокола.

– Может, тебе стоит заняться чтением, – сказал Сеймур. – Это древние записи со времен первых дней империи. Поразительно, сколько всего можно обнаружить в старых книгах. Они действительно весьма поучительны.

Эррол продолжал шнырять по помещению, заглядывая в различные уголки и ячейки со страдальческой гримасой на лице.

– Мне это совсем не интересно.

Сеймур посмотрел на вора и, нахмурившись, покачал головой.

– Что делает тебя таким же, как большинство дураков в наше время.

– Да ну? – Эррол обернулся, усмехаясь веселой и одновременно удивленной усмешкой. – Думаешь, я дурак? – Он рассмеялся. – Учитывая, кто состоит в нашем отважном маленьком отряде, я бы не сказал, что это мне не хватает ума. Что ты вообще знаешь о мире?

– О, ты даже не подозреваешь.

Эррол, очевидно заскучав от болтовни с Сеймуром, вернулся к своим исследованиям с тем мрачным увлечением, которое можно увидеть на лице ребенка, тычущего палкой в дохлую лягушку.

Пока мужчины перебранивались, Сефрин думала о сыне и гадала, правильно ли она поступает. Она не стала требовать доказательств того, что Нургья жив: Сефрин не вела переговоров с вором в темном переулке. Она совсем недавно установила, что имеет дело не с богом, а с миралиитом. Это, конечно, лучше, чем столкнуться с божеством, но про мастеров Искусства она знала крайне мало.

Во время Великой войны миралииты были правящим племенем, сражавшимся против Нифрона и Персефоны. Вот почему император ненавидел магию. Мастера Искусства всегда были его врагами. После войны Нифрон заявил, что каждого, кто пересечет запретную реку, отделявшую родину фрэев от остальной империи, ждет смертная казнь, значит, тот, кто похитил Нургью, пошел на большой риск... но почему?

Ответ казался почти очевидным.

– Здесь в основном бессмысленные сводки и бесполезные отчеты, – сказал Эррол. – Описи столетней давности. Что ценного ты рассчитываешь тут найти?

– Письменность в той форме, в какой она нам известна, – ответил Сеймур, – была изобретена до основания империи. В этой комнате могут храниться какие-нибудь ранние записи.

Прозвучал первый удар колокола, пустой и призрачный.

– Полночь, – объявила Сефрин, и собственный голос показался ей зловещим. – Наступил День основателя.

– Ты ведь знаешь, что не все крепко спят, когда звонит ночной колокол? – сказал Эррол. – Уверен, ты обычно спишь. – Эррол кивнул в сторону монаха: – И он тоже. Считать, что все вокруг ведут себя как ты – распространенное заблуждение. Такую ошибку совершить легко. А вот я готов утверждать, что многие спят бóльшую часть дня и завтракают только на закате. У них сейчас полдень.

– Сомневаюсь, что кто-нибудь из обитателей дворца придерживается воровского распорядка, – сказала Сефрин.

– Но каков распорядок императора? Ты знаешь?

Сефрин признала – хоть и про себя, – что понятия не имеет.

– К чему ты все это говоришь? Предлагаешь подождать подольше?

Эррол обдумал вопрос, оглядевшись, словно его нынешнее местонахождение влияло на решение.

– Нет. Во имя всех богов, покончим с этим, пока я не спятил.

Сефрин положила руки на плечи Сеймуру.

– Помни, ты должен ждать здесь. Ничего не предпринимай. В этих стенах Голос не сможет причинить тебе вреда. Он тебя даже не найдет. Если все пройдет хорошо, я вернусь. Если нет – прошу, покрой себя рунами Оринфар и исчезни. Возвращайся в Диббен или куда-то еще – и никому ни слова. Ты и так подверг себя чрезмерной опасности ради той, кого едва знаешь. Если так поступают все монахи, молюсь, чтобы ваше братство распространилось по миру. – Она поцеловала его в щеку. – Спасибо.

Насколько Сефрин было известно, на посту во дворе стоял только один стражник. Впрочем, конкретного поста у него не было: он просто бродил туда-сюда по территории. За сто лет дворец ни разу не подвергся нападению. Стража, стена и ворота превратились в такие же украшения, как плющ, но солдаты все равно были вооружены и наверняка умели пользоваться мечами.

Сефрин шла следом за Эрролом: сначала по каменной плитке к крыльцу с колоннами, потом вверх по ступеням – к парадной двери резиденции императора. И вполовину не такой величественный, как Агуанон или даже Драгоценная крепость, дворец, по слухам, строили наспех, поскольку Нифрон желал поскорее в нем поселиться. Другая история утверждала, что Персефона – простая деревенская девушка – презирала роскошь и настаивала на том, чтобы их дом был скромным. Сефрин знала, что Персефона выросла в далле, куда более непритязательном, чем любая современная ферма, но весь этот ореол деревенской простоты был не только нелепым, но и оскорбительным. Женщина была вождем клана, а позднее стала кинигом – правителем всего человечества. Так или иначе, дворец отличался той воздержанностью, на какую было способно четырехэтажное строение с двумя крыльями и колоннами из белого мрамора.

Эррол остановился у двери. Когда он наклонился, чтобы осмотреть замóк, дверь открылась и со всей силы ударила его в лицо.

На него уставилась молодая женщина с ведром в руках.

– Что это вы тут делаете? – спросила она тоном, в котором четко слышалась обвиняющая нотка.

Эррол подскочил, прижав руку к голове, и открыл было рот, но Сефрин в кои-то веки опередила его.

– Как дела, Опелла?

Прачка повернулась и заметила Сефрин. Подозрение тут же сменилось смятением.

– Ах... госпожа! Я... – Она покосилась на Эррола, застывшего, будто солдат по стойке смирно. – Он с вами? – тихо спросила она, как будто Эррол мог не расслышать.

Эррол посмотрел на нее, и она впервые увидела, как его маска надменности уступает место беспокойству.

– Да, – весело ответила Сефрин. – Это Матиас Хэггер. – Имя всплыло откуда-то из глубин памяти. Какой-то знакомый ее матери. – Он выполняет для меня кое-какую работу. Наклонился сапог поправить, а ты его чуть не пришибла дверью.

– Ох! Простите. Я не хотела...

– Ничего, милая, – успокоила ее Сефрин. – Ты, когда делала уборку, случайно не видела моего бежевого шарфа? Кажется, я оставила его в кабинете. Заснуть не смогу, если его не найду. Это подарок.

– Ах, конечно! – С лица девушки окончательно исчезло выражение сомнения, и она улыбнулась. – Это вам принц Нолин подарил? Понятно, почему вы им так дорожите, но я его там не видела. – Опелла обошла Эррола и вылила грязную воду.

– Ничего страшного, – озадаченно ответила Сефрин. Болтать попусту она не собиралась. – По-моему, я знаю, где он.

– Хорошо, но будьте осторожны. Я только что вымыла пол, и он еще не высох. Можно поскользнуться.

Они вошли во дворец. Ночью вестибюль смотрелся иначе. Настенные лампы освещали помещение, а за высокими окнами клубилась тьма. Опелла вернулась и подошла к ним, явно намереваясь их сопровождать.

Сефрин бросила на Эррола твердый и, как она надеялась, многозначительный взгляд. Вор всегда выставлял себя самым умным – вот пусть и докажет это сейчас.

– Опелла! – сказал Эррол, не отрывая руки ото лба. – Ты меня здорово шибанула дверью.

– Мне так жаль. Я не хотела...

– Да просто... Ну... Как-то мне нехорошо, по-моему, кровь пошла. Я могу где-нибудь присесть или прилечь? Я... – Эррол пошатнулся, прислонился к стене и медленно опустился на пол.

– Боже мой! – воскликнула Опелла. – Сейчас приведу кого-нибудь, кто...

– Нет... нет, не надо. Просто я слегка... Дай мне минутку. И если не трудно, не могла бы ты принести мне стакан воды?

– Вы уверены, что все в порядке?

– Мне достаточно стула и стакана воды, спасибо.

– О да. Сию минуту. – Опелла поспешила прочь.

Эррол бросил укоризненный взгляд на Сефрин.

– Предупреждал же: не суди о других по себе.

– Кто ж знал, что нам придется учитывать расписание прачек.

– Давай быстрее. И не забудь захватить Бартоломью.

Наверху было темно, и лунный свет рисовал на мраморном полу вытянутые геометрические фигуры. Сефрин держалась в тени, передвигаясь как можно осторожнее. В кулаке она зажала свернутую сумку. Сердце колотилось все быстрее. За всю жизнь Сефрин не украла ничего, кроме поцелуя, и даже это кончилось не очень хорошо. Закон она нарушала только тогда, когда протестовала против несправедливости по отношению к людям и с гордостью брала на себя ответственность. Сейчас же Сефрин испытывала совсем иные чувства. Она собиралась совершить банальную мерзкую кражу. Сефрин не просто переступала определенную черту – перескакивала через нее с разбега. Если ее поймают, то отрубят ей руки или даже голову, поскольку она сделала это во дворце. Сефрин часто гадала, почему люди идут на подобный риск, зная, что их ждет такая кара. Только теперь она это поняла.

«Считать, что все вокруг ведут себя как ты – распространенное заблуждение».

Она пришла к выводу, что Эррол не прав. Все люди одинаковы – различно только положение, в котором они оказываются. Зачем ей жизнь, если она допустит, чтобы погиб ее ребенок?

Она бесшумно прошла по покрытому плиткой полу и поднялась по мраморной лестнице.

Сефрин всегда удавалось ходить так, что никто не слышал ее шагов. Не раз Мика, уложив Нургью спать, выговаривала Сефрин за противную привычку бесшумно подкрадываться, которая сведет ее в могилу. Сефрин извинялась, но продолжала так делать: это получалось само собой, против ее воли. После очередной ссоры на этой почве Мика пригрозила уйти и демонстративно собрала вещи. Старухе некуда было идти, да и вещей едва хватило, чтобы наполнить одну полотняную сумку. Сефрин поклялась больше так не делать. И слово свое сдержала. Однако сейчас, когда Сефрин тихо пробиралась вперед, она думала, что лучше бы тогда не останавливала няньку. Сумка у нее в руках, в которой она надеялась спрятать рог, принадлежала Мике...

Сефрин дошла до двери, у которой в прошлый раз встретила Иллима, и уставилась на нее затаив дыхание. Она окинула взглядом коридор: ни света, ни звука – кругом ни души. Сефрин приподняла щеколду, и дверь приоткрылась. Она легонько толкнула ее, и та распахнулась. Сефрин заглянула внутрь. Там горел свет, но исходил он из комнаты дальше по коридору.

«Но каков распорядок дня императора?»

Она прислушалась и не услышала ничего – даже тяжелого дыхания.

Сефрин скривилась при мысли, что император может быть в постели не один. Фрэи, как известно, были менее традиционны в интимных вопросах, но в то же время меньше интересовались плотскими утехами: долгая жизнь приводила к тому, что они вырастали из удовольствий, как дети перерастают игры в чехарду и кувырки. Однако, если он делит покои с Иллимом, есть вероятность застать их вместе, и тогда ей несдобровать.

«Он точно казнит меня без всяких церемоний. Нифрон учинит и суд, и казнь прямо на месте, а потом выбросит мой труп в окно вместе с остальным дворцовым мусором».

Медленно, тише кошки, подошла она к шероховатому камню, за которым, как она надеялась, таилось хранилище с драгоценным замком. Опустившись на колени, Сефрин провела пальцами по поверхности сверху вниз. Это ничего не дало. Затем она бросила взгляд через плечо в сторону тусклого света из глубины покоев.

«Умение бесшумно передвигаться, так часто пугавшее Мику, досталось мне вместе с фрэйской кровью».

Не каждая собака – прирожденный охотник, но все псы обладают превосходным чутьем, одинаковым набором основных качеств. То же можно сказать и о фрэях: они отличались особой ловкостью, острым зрением и прекрасным слухом, как и доставшимся им умением бесшумно двигаться. Как чистокровный фрэй, Нифрон был лучше нее и в любой момент мог появиться неожиданно. Она представила себе императора всего мира в расстегнутом халате и с угрюмым выражением лица.

Сефрин сунула руку в привязанный к поясу кошель. В небольшом кожаном мешочке на завязках, неизменном атрибуте ее одеяния, лежали ее сбережения и уродливый грубый рубин размером с яйцо. Она потянула за веревку, но кошель упрямо не открывался. «Обязательно надо вывести меня из себя именно сейчас!» Озираясь по сторонам, она развязала веревку, затем открыла кошель и вытащила камень.

«Ну что ж, пора».

Сефрин поднесла рубин к стене.

Ничего.

Второй рукой она надавила на едва заметную вмятину.

Ничего.

Она начала двигать камнем по поверхности.

«Император так и не убрал Бартоломью в хранилище! – На нее обрушилась лавина сомнений, в том числе мысль о том, что Бринкл ошибся и хранилище заперто вовсе не на драгоценный замок. – С чего мы вообще так решили? Или Бринкл нас обманул? Если гном пошел к Нифрону и все ему рассказал, то с минуты на минуту...»

Щелк.

Звук был приглушенным и далеким, и все же она его расслышала.

«О, умоляю, пусть все получится!»

Руки ее дрожали.

Сефрин вновь посмотрела на далекое мерцание света, словно оно исходило из логова дракона. Она отметила, как далеко доходит свет, и присмотрелась, не изменил ли он направление, не сдвинулся ли. Нет, не сдвинулся. Из недр покоев не доносилось ни звука.

Она снова надавила на стену, и та открылась, словно на петлях. Изнутри хранилище напоминало шкафчик для посуды, но вместо кухонной утвари там лежали различные странные вещицы. Меч с черным клинком, украшенным символами; простой золотой кубок; вышитая бисером маска; старый, покрытый вмятинами шлем; темная бутыль; пара перчаток; зеленое яйцо, инкрустированное драгоценными камнями; старый бараний рог...

Сефрин осторожно вытащила его. С виду он казался тяжелым, но весил не больше пустого тыквенного сосуда. Сунув его в сумку Мики, она перевязала ее и прижала сверток к груди, затем убрала яйцо вместе с рубином себе в кошель.

Шаги.

У Сефрин остановилось сердце.

Кто-то торопливо шел, даже бежал, но не изнутри, а снаружи.

Сефрин закрыла хранилище и как можно скорее задвинула щеколду, заперев дверь в покои изнутри.

Шаги снаружи затихли. Потом раздался стук – такой громкий, что она даже подскочила на месте и замерла, повернувшись лицом к освещенному коридору. Снова послышался стук – еще громче. Задыхаясь от сердцебиения, Сефрин ожидала появления императора или Иллима. Она представила, как один из них или оба сразу шагают по коридору, разъяренные столь поздним вторжением, и замечают ее в гостиной.

У ее ног в щель под дверью сочился свет, отбрасываемый фонарем в руках гостя. Двойные тени ног, подрагивая, качались вперед-назад. Щеколда затряслась, и Сефрин перестала дышать.

От страха она не могла ни думать, ни даже молиться.

«Все кончено. Мне конец. Я мертва. И Нургья тоже».

– Император не у себя в покоях, – раздался снаружи далекий голос.

– Вы знаете, где он? – спросил кто-то, стоявший прямо у двери.

– В военном зале. Что случилось?

Она опять услышала шаги, но не поняла, приближаются они или удаляются.

– У ворот сын императора, и он настаивает на немедленной встрече с отцом.

«Нолин? Нолин здесь?»

– Проводите его в приемную. Я уведомлю Нифрона.

Шаги стихли.

«Нолин здесь?»

Вернувшись в вестибюль, Сефрин ожидала увидеть десятки, нет – сотни вооруженных солдат. Но нашла лишь Эррола, удобно устроившегося на мягком стуле со стаканом в руке. Опеллы нигде не было. Эррол поставил стакан, вскочил на ноги, и оба они, не говоря ни слова, выбежали во двор.

Сефрин била дрожь, она постоянно озиралась по сторонам.

– Прекрати, – прошептал Эррол.

Они быстро пересекли внутренний двор и вошли в архив, где их ждал Сеймур.

– Ну как? – спросил монах.

– Да, как? – повторил Эррол.

– Достала. – Сефрин подняла сумку Мики вверх.

– А изумруд? – спросил Эррол.

Она постучала по кошельку.

– Все прошло идеально. Вот, возьми. – Сефрин всучила Сеймуру сумку.

Монах удивленно посмотрел на нее.

– Зачем ты отдаешь это ему? – спросил Эррол.

– Я собираюсь потребовать, чтобы Голос сначала вернул Нургью. Думаю, хозяин Голоса – фрэй-миралиит. И он намерен воспользоваться рогом, чтобы стать правителем фрэев. Точно не знаю, каким образом. Вроде это будет возможно лишь через несколько тысяч лет, но, может, мы упустили какие-то детали. Как только Нургья окажется в безопасности или же я узнаю, что он... ну... я собираюсь пойти во дворец и все рассказать Нифрону.

– Вообще все? – спросил Эррол.

Она нахмурилась.

– Думаю, вас двоих можно не упоминать.

– Так что мне с этим делать? – спросил Сеймур.

– Просто постереги его. Если завтра к закату я не вернусь, отнеси рог обратно императору. Скажи ему, что не имеешь к краже никакого отношения. И это действительно так. Во всем обвиняй меня – это же правда. Хорошо? Сделаешь это для меня, Сеймур?

Монах кивнул.

– Спасибо. – Она обняла его.

– А как же я? – сказал Эррол. – Мне пришлось вытерпеть удар дверью по голове и глубочайшие извинения служанки.

Сефрин подошла и осмотрела его голову. На лбу красовалась огромная шишка.

– И тебе спасибо.

Эррол раскинул руки.

– Арвис обещала, что в качестве оплаты ты со мной переспишь... – Сефрин вытаращила глаза. Он улыбнулся. – Но мне достаточно дружеских объятий.

Сефрин покинула архивы вместе с Эрролом. Они направились к воротам, у которых стражник с улыбкой сказал:

– Вижу, вы сегодня поздно. Надеюсь, ничего не случилось.

– Поживем – увидим, – ответила она.

– Прощай, приятно было с тобой поработать. – Небрежно помахав ей рукой, Эррол поспешил прочь.

Сефрин задержалась, рассматривая двух мужчин у ворот, которые, похоже, чего-то ждали. Высокий был одет в зеркальные доспехи; второй, намного ниже ростом, носил одежду чиновника.

«Странное время они выбрали, чтобы стоять перед дворцом».

Она указала на них стражнику.

– Они прибыли с принцем?

Андрул кивнул.

– Должно быть, что-то важное.

Сефрин давно умоляла Нолина бросить Нифрону вызов, а он всегда отказывался. Отец с сыном не встречались уже много веков. Она понятия не имела, почему теперь Нолин требовал аудиенции посреди ночи накануне Дня основателя, но знала, что причина должна быть более чем серьезной. Она посмотрела на дворец и помедлила. Не стоит ли вернуться и...

«...и что? Рассказать ему, что сына, о существовании которого он не знал, похитили, а я только что ограбила дворец, пытаясь его спасти? “Ну же, милый, забудь, зачем ты явился сюда среди ночи, пойдем поговорим с бесплотным голосом в надежде, что сын, о котором я только что тебе рассказала, жив”. Как моя жизнь превратилась в такой кошмар?»

Тетя Сури сказала бы, что его возвращение – не совпадение, что его появление именно в ту ночь, когда она решила украсть рог, чтобы спасти их сына, не случайно. Несмотря на то что Сефрин сомневалась в большей части россказней матери и тетушек, сейчас она начинала подозревать, что происходит нечто значительное. В эту минуту все казалось связанным и имеющим цель, как будто мир выстраивался определенным образом, предвещая важнейшее событие, а она, Сефрин, дочь Тэкчина и Мойи, оказалась невероятно близко к эпицентру. Но Сефрин знала также, что в темноте обыденные вещи могут казаться таинственными и незнакомыми. А сейчас она как раз стояла под россыпью ночных звезд.

Только пройдя квартал по Гранд-Мару, она заметила, что у нее пропал кошелек.

Глава девятнадцатая

Отец и сын

Слуга, сопровождавший Нолина во дворце, был человеком. В этом Нолин не сомневался: у него были округлые уши, темные глаза и черные волосы; шел он шаркающей, неуверенной походкой. Несмотря на все эти свидетельства, Нолин мог бы поклясться, что следовал за тем же слугой, когда его мать была жива.

«Возможно, это Малькольм», – предположил он.

Мать и тетушки рассказывали о существе, которое носило это имя и не было ни человеком, ни гномом, ни фрэем. Когда их спрашивали, кем же оно было, они, как правило, меняли тему, а Нолин думал, что они сами не знают. Во многих диковинных историях, которые они рассказывали, Малькольм был второстепенным персонажем, появлявшимся в эпизодах. О нем всегда говорили мало, однако Нолину истории, в которых он появлялся, всегда казались самыми интересными. Малькольм присутствовал при решающих моментах, направлял принятие важных решений и, конечно, не старел. Говорили, он навестил Персефону в день ее смерти, чтобы попрощаться. Такие же слухи ходили о смерти Роан, Гиффорда из Рэна и тетки Сури. И в каждой истории Малькольм якобы не постарел ни на день. Со временем Нолин заметил тенденцию и начал искать Малькольма даже в тех историях, в которых он не появлялся, полагая, что его след есть и там, но, возможно, он просто не бросается в глаза.

Учитывая исключительно важные и, возможно, катастрофические последствия встречи с отцом, Нолин мог вообразить, что Малькольм захочет при этом присутствовать. Он слышал все эти истории с юности, и в его воображении Малькольм рисовался этаким озорным гремлином, вмешивавшимся в жизнь нормальных людей и менявшим их судьбу на более интересную.

Шагая по каменным коридорам дворца вслед за невысоким человеком в длинном форменном пальто, он надеялся, что тот и правда Малькольм. Тогда, по крайней мере, из этой встречи, возможно, выйдет что-то хорошее, а это докажет, что его жизнь имеет какой-то смысл. В противном случае он считал время, отведенное ему на лике Элан, ошибкой, тупиком, длинной ветвью, на которой так и не выросли листья, не говоря уж о плодах.

Он вспомнил рассказанную матерью историю о том, как Рэйт вышел за ворота Далль-Рэна, чтобы встретить богов-фрэев и вступить в схватку с Нифроном, предводителем галантов, которую, несомненно, проиграл бы. Нолин всегда представлял себе солнечный день и атмосферу героизма. Его же встреча должна была состояться в ночь накануне Дня основателя в холодном, пронизанном светом луны дворце.

Слуга проводил его в удобную комнату и ушел.

«Значит, все-таки не Малькольм».

В комнате горел камин. Портьеры обрамляли высокие окна, которые в темноте ночи выглядели скорее черными зеркалами, отражавшими его весьма впечатляющий облик. На стенах висели щиты и мечи. «Вооружения нам в этой схватке хватит». По обе стороны стола, на котором красовалась ваза с ранними лилиями, друг против друга стояли стулья с высокой спинкой. Нолин расположился за одним из них, когда дверь распахнулась – и вошел отец.

Первый же взгляд на него удивил Нолина. Отец всегда казался ему огромным и страшным, но тот, кто вошел в комнату, был немного ниже ростом его самого, чуть располневшим и одетым в простую мятую тунику, надеваемую через голову и схваченную поясом с вышивкой. Больше всего Нолина поразила его улыбка. Он не помнил, чтобы отец вообще когда-либо улыбался. В его немногих, редких воспоминаниях император был строгим, холодным правителем и равнодушным отцом. Он никогда не ездил с семьей в Долину Боярышника, а если бы поехал, показался бы там лишним. «Как сосна в яблоневом саду», – сказала бы тетя Сури. Она все сравнивала с деревьями.

– Ну надо же, – начал Нифрон. – А ты вырос. Я по-прежнему лучше всего помню тебя сопливым мальчишкой в шатре твоей матери в Долине Высокого Копья. Помнишь? Нет, наверное. А теперь посмотри на себя. Воин, солдат в форме... но всего лишь старшина? Восемь веков – и это все, чего ты достиг? Обидно. Вижу, ты вооружен. Ты знаешь, что в присутствии императора нельзя находиться с мечом?

– Твой слуга не сказал об этом ни слова.

– Если его заменить хорошо надрессированной собакой, толку и то больше будет. – Словно подчеркивая свои слова, Нифрон хмуро огляделся, затем подошел к графину вина и вынул крышку. – Подозреваю, он предвидел, что ты, будучи моим сыном, откажешься расстаться с мечом. Я бы точно отказался, так что он, скорее всего, решил, что ты такой же.

– Он бы ошибся. – Нолин стиснул спинку стула, возвышавшуюся перед ним. – Я ни капли не похож на отца.

В ответ Нифрон снова улыбнулся.

– Да? То есть ты бы отдал меч?

Нолин хотел бы согласиться, но это было бы ложью.

– Да, понятно, – сказал Нифрон. – Совершенно не похож на отца.

Император достал из шкафа две золотые чаши и вместе с графином поставил их на маленький столик перед мерцающим огнем.

– Не думаю, что сейчас подходящее время, чтобы пить, – сказал Нолин.

– Потому, что ты на службе, или потому, что пришел убить меня? Надеюсь, второе. Иначе меня ждет ужасное разочарование. Одно дело, когда ты за восемьсот лет достиг всего лишь чина старшины. Но отказываться от выпивки из-за регламента непростительно. В конце концов, ты сын галанта. Кроме того, это очень хорошее вино.

Нолин не двигался и не говорил ни слова.

Нифрон налил вино в одну из чаш и улыбнулся.

– Не стоит так удивляться. Ты взял под свое командование мой Первый и Второй легионы и с пятью военными кораблями захватил реку Урум. И ты пришел накануне Дня основателя с мечом, а это к тому же годовщина смерти твоей матери. Что еще ты мог задумать? Вечеринку с сюрпризом?

Нолин и правда удивился, хотя мгновение спустя понял, что изумляться тут нечему. «Армаду кораблей сложно не заметить».

– Тебе не стоило пытаться убить меня, – укоризненно произнес Нолин, стараясь сохранить тон превосходства.

– Убить тебя? – Нифрон прервался и смерил сына удивленным взглядом. – О чем ты говоришь?

Они пока не размахивали мечами, но складывалось именно такое впечатление, и отец с легкостью сбивал его с ног. Нолин не ожидал отрицания. Нифрону не хватало изворотливости. Он всегда отличался прямотой. Бесстыдный фрэй не знал даже значения слова «стыд».

– Ты приказал отправить меня в засаду. У ворот ждет палат Деметрий из Урлинея, и он готов подтвердить, что ты лично отправил легату Линчу депешу, в которой велел обставить мою гибель как военные потери.

Теперь отец не просто улыбнулся – он громко рассмеялся.

– Во имя Элан, зачем мне... Серьезно, Нолин, я не только твой отец, но и император. Если бы я желал тебе смерти, ты бы уже умер. И я не стал бы перепоручать это нечистому на руку легату в Калинии. Считаешь меня нежным цветочком, не желающим пачкать руки? Я дал тебе жизнь, Нолин. Я вполне способен и отнять ее. Но зачем мне это?

– Ты видишь во мне угрозу.

– Неужели? Какую же? – Нифрон поднял чашу и махнул ею в сторону темных окон. – Ты говоришь об украденных тобой легионах? О тех, которые собираются захватить город и короновать тебя?

То, как он это сказал, дало Нолину понять, что его переиграли.

«У него было время. Не так много, но достаточно для того, чтобы легендарный Нифрон сумел перехитрить мое спонтанное восстание. Мой отец – военный гений».

– Мои продажные легионы прогнили до самой сердцевины, но у гнилых яблок есть определенные преимущества: их легко выжать. Можно подумать, что армия людей – слабое место правителя-фрэя, потому что их трудно организовать. Но я управляю ими не только сверху, но и изнутри. Продажность на руку всем, и, как выяснилось, никто не в состоянии перебить цену, установленную императором.

Сефрин свернула на Эбонидэйл и пристроилась под скат крыши Имперского маскарадного торгового дома. Именно здесь она некогда поставила флаг, чтобы помочь Сеймуру найти дорогу домой. Пустые улицы казались призрачными, отражавшийся от булыжников лунный свет озарял навесы и брезент слабым сиянием. Сефрин никогда не нравилась лавка масок. Образцы в виде зловещих ликов, подвешенных на крыльце, всегда тревожили ее. Все эти ухмыляющиеся лица напоминали злодеев, и она часто думала о том, что за люди вырезают столь жуткие вещи и какие кошмары их преследуют. Бледный свет и глубокие тени лишь усиливали пугающее впечатление, которое производили маски, однако обстановка казалась на редкость подходящей, словно декорации к спектаклю.

«Боги наблюдают, и сегодня их развлекаю я».

Сефрин рассчитывала услышать Голос, едва она вышла из дворца, но вот она дошла уже до маскарадного торгового дома, а он пока не проронил ни слова. Она уже довольно далеко от дворца, на улицах ни души. Она одна в кромешной тьме.

– Эй? – тихо позвала она. В ответ ни слова. – Я достала рог, как ты хотел. Ты тут? – спросила она.

«Наверное, не верит. Я и сама считала это невозможным, а оказалось, все не так трудно».

Это тоже беспокоило ее. Во дворце ей не встретился ни один стражник, а комната, где располагалось хранилище, даже не была заперта. Она вспомнила другие хранившиеся там вещи. Ни одна из них, на ее взгляд, не представляла особой ценности, и прежде всего рог. Сейф напоминал скорее шкафчик с забавными безделушками, нежели хранилище сокровищ. Самым ценным предметом в нем был Бартоломью.

Она ждала ответа Голоса, но не слышала ничего, кроме раздражающих щелчков. Как правило, обычные звуки ночи: кваканье лягушек и стрекот сверчков – не доходили до центра города. Отсутствие прудов и наличие мелких травянистых зон не позволили как следует разместить музыкальную труппу. Впрочем, щелчки не напоминали ни лягушек, ни сверчков. Может, это цикады или саранча: звук высокий, быстрый. И раздается как будто сразу со всех сторон. Но стояла ранняя весна, и их время еще не пришло. Щелчки были громче, резче, четче. Сефрин видела представления юго-восточных танцовщиц, бивших в маленькие металлические диски в ритм музыке. Этот инструмент назывался зиллы и привязывался к самым кончикам пальцев женщин. Сейчас она слышала похожий звук, словно тысячи невидимых игроков на зиллах состязались в своих умениях.

Сефрин сделала шаг и выглянула в переулок, разделявший маскарадную и алхимическую лавки. Там шум был громче. Сефрин заметила какое-то движение. Она хорошо видела в темноте, а сейчас ей помогал свет полной луны. И все же переулок был окутан тенями. Она могла различить лишь темные силуэты, колебавшиеся и извивавшиеся в неприятном ритме.

Черви. Мысль пришла тут же. Сефрин не отличалась брезгливостью, но ее беспокоили белые личинки. От того, как они двигались – извиваясь друг на друге, образуя бесформенную массу, – у нее по коже пробежали мурашки. Корчившиеся в темноте очертания напоминали именно червей.

Почувствовав отвращение и в то же время не в силах побороть любопытство, она сделала шаг в их сторону.

«Он у тебя?» – раздался Голос в ее голове.

Сефрин застыла. Не зная, кто или что находится в переулке и может ли оно слышать и понимать речь, она повернулась и быстро пошла вниз по улице.

– Да, но я не отдам его, пока не увижу сына. Я хочу быть уверена, что он жив.

Она затаила дыхание. Раньше она ничего не требовала от Голоса и не знала, чего ожидать. По меньшей мере возмущения. Сефрин заранее содрогнулась.

«Ладно. Но прежде, чем это произойдет, нужно, чтобы ты выполнила еще одно дополнительное задание».

– Что? – громче, чем следовало бы, воскликнула Сефрин. К счастью, поблизости, кроме нее, никого не было. – Мы заключили сделку. Я выполнила твою просьбу.

«Как бы то ни было, кое-что произошло. Необходимо внести изменения».

В Голосе было что-то странное. Что-то неправильное, другое. Тон казался глубже, а манера... вежливее.

Возможно, это хороший знак. Показатель того, что все сложится хорошо. Он согласился дать ей увидеть Нургью, значит, ее сын жив. Теперь она не могла ему отказать.

– Чего ты хочешь?

«Я хочу, чтобы ты взяла лук своей матери и нашла место, откуда хорошо виден фонтан перед дворцовыми воротами. И когда император Нифрон выйдет на площадь, ты убьешь его».

Нолин ждал, положив руку на рукоять меча.

Амикус и Деметрий были правы: не следовало сюда являться.

«Я должен был сам это понять. Отец стал императором всего мира не потому, что унаследовал этот титул».

Нолин бросил взгляд на двери в маленьком чертоге, в котором благодаря букету лилий в белой фарфоровой вазе царила исключительно приятная, даже веселая атмосфера. Ни одна из дверей не открылась, и Нолин не слышал топота сапог.

– Точно выпить не хочешь? – спросил Нифрон, устроившись на стуле с чашей в руках.

– Спасибо, нет, – солгал Нолин.

Он чувствовал себя так же, как обычно перед боем. Настороже, сердце билось вдвое быстрее, на коже выступила легкая испарина. Если бы он не думал, что ему понадобится любое возможное преимущество, он бы уже осушил весь графин.

– Правда? Что-то я сомневаюсь. – Нифрон с ухмылкой перекинул ноги через подлокотник. – Скажи, тебе понравилось бить гобов в Дурате?

– Что? – обескураженно спросил Нолин.

– Когда я был с галантами, мы здорово развлеклись в горах. В каждом ущелье, в каждой трещине и расселине таилось приключение. Ну и гхазлы, разумеется. – Он задумчиво вздохнул. Нолин никогда не видел на лице отца такого выражения, не слышал в его голосе подобного тона – дружелюбного, ироничного, остроумного и полного мрачного юмора, свойственного беседам воинов, связанных узами товарищества. – Есть что-то волнующее в холодном горном воздухе и в том, как кровь гоблина испускает пар на мокром лезвии. Я просто...

– Вспоминаешь старые добрые дни?

Нифрон поднял чашу.

– Конечно. Да здравствуют те славные деньки, полные великих опасностей и жизнеутверждающего риска. Ты десятки раз слушал истории своей матери, но ни разу не слышал моих. А они будут поинтересней. Например, как-то раз...

– Прекрати! – потребовал Нолин. – Я пришел не за этим.

Улыбка на лице отца погасла, и он снова покрутил напиток в чаше.

– Нет? Но почему? Я не видел тебя несколько веков. По-моему, нам пора наверстать упущенное, ты так не думаешь?

– Нет. – Нолина удивило собственное раздражение, перешедшее в настоящий гнев. – Мы не друзья.

– Но могли бы стать ими.

– Нет, не могли бы. Это невозможно, потому что ты самовлюбленный эгоистичный бастард, всегда ненавидевший меня и мою мать. Ты раньше времени свел ее в могилу и приказал убить меня.

– Ты опять за свое. – Нифрон нахмурился, сведя брови. – С чего ты вообще это взял? Кстати, я законный, признанный сын Зефирона, а посему никак не могу быть бастардом. И к твоему сведению, я никогда не испытывал к вам ненависти.

– Лжешь! – Нолин махнул рукой. – Посмотри на этот дворец. Он состоит из двух частей. Крыло – для нас с Персефоной, отдельные покои – для тебя. Супружеские пары так не живут.

Нифрон отпил вина.

– У нас с твоей матерью были не такие отношения.

– Не какие?

– Не романтические.

– Тогда какие отношения у вас были?

– Мы уважали друг друга, восхищались друг другом и были преданы одному идеалу – верили, что именно мы сможем сделать мир лучше.

Нолин издал приглушенный горький смешок, выражавший раздражение.

– Не веришь мне? – Нифрон посмотрел в чашу, которую продолжал вертеть в руках. – Тогда скажи мне, с чего бы такому самовлюбленному эгоистичному ублюдку, как я, называть город в честь женщины, которую он якобы ненавидел?

– Малькольм тебя заставил. – Нолин использовал это имя, словно волшебный талисман, и, как обычно бывало с магическими предметами, не представлял, что за этим последует.

– Малькольм? – усмехнулся Нифрон. – Тоже мне, вспомнил.

– Он навестил маму перед самой ее смертью, восемьсот тридцать три года назад. Сразу после этого ты и дал городу ее имя.

Нифрон ответил надменной улыбкой.

– Если в тот день он и был здесь, я его не видел. Мы с ним не общались с... о, еще с тех пор, когда я не был императором. Кроме того, Малькольм никогда мне ничего не приказывал. Он прекрасно знал, что я плохо подчиняюсь приказам.

– В Грэндфордской битве он приказал тебе скрыть лучников от фрэйских наблюдателей. А потом заставил тебя стать фэйном, хотя ты хотел истребить всех фрэев из Эриана.

– Ничего он не приказывал, даже не требовал. Он всего лишь попросил и сделал это вежливо. И, – Нифрон кивнул, – в обоих случаях он был прав. Он говорил, что со временем я пойму его правоту. Так что, наверное, он и в этом был прав. Но я назвал город в честь твоей матери, потому что она этого заслуживала. Она прожила долгую жизнь – по человеческим меркам. Но недостаточно долгую. Я не хотел, чтобы память о ней растворилась в глубинах истории. Многие и так забыли о ней и ее деяниях. Персефона не меньше моего вложила в существование этого города: это она выбрала для него место. В ее времена здесь был лишь поросший травой утес с видом на Урум, где на поверхность выходил кремень, из которого делали ножи и камни для высекания огня. Она увидела в нем место, где можно воплотить наши мечты, построить нечто долговечное. Гномы возражали, спорили. Говорили, здесь плохая земля. Судя по всему, она здесь полая. Город стоит над известковыми пещерами и подземной рекой или озером. Забыл подробности. Но твоя мать была непреклонна. Она настаивала на том, что строить надо здесь, и не хотела другого места. – Он снова кивнул. – Это ее город. Она всегда говорила, он принадлежит народу, но возник он благодаря ей. Она заслужила признание, поэтому я и назвал его в честь нее. Город Персефоны – Персепликвис по-фрэйски.

– А я? – спросил Нолин.

– А что ты?

– Ты мне и двух слов не сказал, когда я был ребенком.

Нифрон пожал плечами.

– Я не умею общаться с детьми. У фрэев их так мало. Мы к ним не привыкли. Я поручил тебя заботам матери, потому что она хорошо в этом разбиралась. Так мы с ней и жили: каждый занимался своим делом. И мы были честны друг с другом, как я с тобой сейчас.

– Ну да, ну да, – презрительно сказал Нолин. – А помнишь, как ты меня утешил, когда она умерла? Позволь освежить твою память. Ты велел раздеть меня, силой нанести татуировку, а потом отправил меня в составе Первого легиона на Грэнморскую войну, где я чуть не погиб.

– Именно. – Нифрон опустил ноги на пол, наклонился вперед и гордо кивнул. – Ничто так не лечит горе, как убийство. Я знал, что ее утрата опустошит тебя. Я – да и никто другой – не смог бы сказать ничего, что исцелило бы тебя. В ту минуту тебя наверняка переполняли гнев и боль. Тебе требовался способ выпустить эти чувства. Убивать великанов – вот ответ. И ты хорошо справился.

Нолин тогда был не просто в ярости – он хотел сражаться, жаждал крови. Ему понадобился целый год, чтобы изгнать своих демонов, утопить их в крови великанов.

– А потом? Ты послал меня в Дурат сражаться с гоблинами, – припомнил он отцу.

– Разумеется. – Нифрон широко улыбнулся. – Подумал, ты заслужил награду.

– Награду? В чем же была эта награда?

Глаза Нифрона засияли от воспоминаний.

– Я провел лучшие дни своей жизни, убивая гоблинов в Дурате. – Нифрон широко улыбнулся, разглядывая потолок. – Боги, какие это были прекрасные времена: мы нежились под солнцем на вершине мира, резали поганцев прямо в их норах, участвовали в отчаянных сражениях, где ставки были чудовищно высоки, по ночам напивались вусмерть и, словно звери, рычали на луну. С тех пор я никогда не чувствовал себя настолько живым и свободным. Такое бывает только тогда, когда ты молод, одинок, не скован никакими цепями и не обременен правдой, которую узнаешь потом. Ее вес и приковывает тебя к земле. Только беззаботные могут летать. Это был мой дар тебе – хорошо прожитая юность.

– Я чуть не погиб.

– Замечательно, правда? – Отец указал на него рукой, в которой держал чашу.

В тот момент Нолин, как никогда, ненавидел отца. Не потому, что Нифрон ошибался, а потому, что император, возможно, был прав. Те годы были сплошь отравлены убеждением, что отец отправил его на войну в качестве наказания за преступления, которых он не совершал. Чувство обиды душило радость от любого достижения, всякого дружеского знакомства, каждой звездной ночи, проведенной на пике с видом на красóты мира. Страх, страдания, смерть, потери и сожаления оставили шрамы, но он познал и красоту, доброту, любовь и чудеса. Падения были страшными, но от взлетов кружилась голова. После Дурата жизнь продолжалась – со своими вершинами и низинами. Но все казалось приглушенным, овеянным размытой, расплывчатой скукой. Оправдания отца, если бы он их принял, угрожали оставить в душе Нолина на месте ненависти дыру.

– А соляные шахты? Это тоже была награда?

– Нет, но тогда я почувствовал, что пришло время тебе заняться настоящим делом.

– Какое же это настоящее дело?

Нифрон уставился на него, словно громом пораженный.

– Ты разве не знаешь, насколько соль важна для империи? По сравнению с непрерывным потоком соли все золото, серебро и бриллианты – ничто. Мы не можем без нее жить. Воздух, вода, пища и соль – главные потребности любого существа. Растущей империи нужно много соли, но ее у нас мало. Когда я поставил тебя на эту должность, мы только приобрели права на тот карьер у королевства Бэлгрейг. Когда королем был Дождь, я мог им доверять, но последующие правители становились все более коварными. Я предвидел проблемы и отправил тебя охранять величайшее сокровище империи.

– Поэтому я провел более пятисот лет на посту заместителя управляющего шахтой?

– По-моему, гениальное решение, – улыбнулся Нифрон. – Никто не станет давать взятки заместителю, являющемуся сыном императора, или пытаться его шантажировать. Никаких преимуществ. У тебя не было власти принимать решения, но ты мог испортить предпринимателю день, если бы доложил о чем-либо мне. Ни один управляющий не посмел бы брать взятки или мухлевать, пока за каждым его шагом следил сын императора. А после твоего участия в двух войнах никто не совершил бы такой глупости, как попытка убить тебя. Твоя служба в шахте была залогом безопасности империи.

Нолин рассматривал отца, не зная, что и думать. Он злился и боялся, что, будь у него время подумать, этот огонь померкнет. Он снова покосился на двери.

– Ты красиво говоришь, но я не могу верить ни одному твоему слову. Ну что, казнишь меня за измену? Или сразимся?

Отец вновь улыбнулся и пожал плечами.

– Полагаю, именно это нам и предстоит решить, не так ли?

Глава двадцатая

Дети легенд

Сефрин зашла в дом. Закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней и соскользнула на пол. Ее трясло. Сефрин подтянула колени к подбородку и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

«Великая мать всего сущего, что же мне делать?»

Одно дело – украсть старый рог. Убить Нифрона – просто немыслимо.

«Я не могу убить императора».

Безумная затея! Мало того что это ужасно и неправильно, так еще и совершенно невозможно.

«Он живая легенда двух народов».

Вселенная не позволит кому-то вроде нее уничтожить кого-то вроде него, даже если бы ей этого хотелось. А ей не хотелось! Нифрон – прославленный воин и чистокровный фрэй, предводитель знаменитых галантов. Произойдет одно из трех: он отмахнется от ее нападения, как от жука; доспехи отразят стрелу; что еще более вероятно, он поймает стрелу и рассмеется.

«Я не могу убить императора».

Сефрин повторяла эти слова про себя, пытаясь прогнать любые другие мысли, пытавшиеся укорениться у нее в сознании. Жители Персепликвиса делали приблизительно то же самое в день Нового года. Все население города выходило на улицы, звонило в колокола и стучало по горшкам, чтобы отпугнуть демонов. Злой дух, преследующий Сефрин, уже засел у нее в голове, и она не могла позволить ему пустить корни.

«Я не могу убить императора. Я не могу убить императора. Я не могу убить императора».

Слова превратились в песнопение, волшебный щит от зла. Однако слова плохо защищали от мыслей, которые проникали со всех сторон.

«Голос знает про лук. Он все это время знал о моем наследии? Он с самого начала это планировал или же подслушал наш с Эрролом разговор с Августином Бринклом?»

Сефрин казалось, она тогда что-то почувствовала, но это могла быть игра воображения. Впрочем, нелепо думать, что Голос не присутствовал при том разговоре.

«Может, он знал, может, не знал. Разве теперь это имеет значение?»

Ее взгляд начал подниматься к камину, но она заставила себя вновь опустить глаза.

«Нет! Я не могу убить императора. Я не могу убить императора. Я не могу убить императора».

Она услышала плач младенца, далекий и приглушенный. Прерывистые, задыхающиеся, полные отчаяния всхлипы испуганного ребенка просачивались сквозь ее песнопения.

«Я действительно слышу это или это у меня в голове? Это на улице или это Нургья?»

Привалившись к двери и не справляясь с дрожью, она не могла этого понять. Возможно, Голос позволил плачу Нургьи донестись до нее тем же способом, которым он сам говорил с ней. Или же это фальшивка, имитация. Либо даже другой ребенок, которого он использовал, чтобы заставить ее действовать. Вполне вероятно, где-то по соседству просто проснулся ребенок и плачет, чтобы его покормили.

Сефрин с силой прижала ладони к ушам и сдавила голову, содрогаясь в мучениях.

«Я схожу с ума. Я схожу с ума. Я схожу с ума. Но я не стану убивать императора. Не стану убивать императора. Не стану убивать императора».

Руки приглушили звук, но совсем избавиться от него она не могла. Будто в ответ, плач сделался более настойчивым. Задыхающиеся всхлипы перешли в более громкие, неистовые вопли.

– Нургья, – всхлипнула она. – Прости, малыш. Пожалуйста, не плачь.

«Мне нужна новая мысль... новая мысль... новая мысль».

И мысль пришла.

«Почему Нолин вернулся? Он знает о сыне? Откуда?»

Сефрин совсем выбилась из сил. Она провела на ногах почти сутки, да и до этого плохо спала: тревожные мысли о предстоявшем ограблении не давали ей уснуть. Измученная бессонницей, она с трудом могла думать и рассуждать.

«Не стану убивать императора. Не стану убивать императора».

С каждым повторением ее спина ударялась о дверь, прибавляя к повторяющемуся ритму ее мыслей стук: бум, бум.

«Бум. Не стану убивать императора. Бум. Не стану убивать императора».

Звук детского плача стал еще отчаяннее. Сефрин сдавила уши руками, но не могла заглушить вопли.

«Бум. Не стану убивать императора. Бум. Не стану убивать императора».

Пол был холодным, от ударов о дверь у нее заболела спина.

«Ты это умеешь? – спросил ее Августин Бринкл. – Ты можешь стрелять, как твоя мать?»

«Бум. Не стану убивать императора. Бум. Не стану убивать императора».

Сефрин вонзила ногти в кожу головы, изо всех сил прижав ладони к ушам.

«Готов поспорить, ты можешь. Уверен, ты невероятна».

Ребенок уже визжал, оглашая криками ночь.

«Почему никто не поможет бедному младенцу? Что не так с его матерью? Ей что, все равно? Она не слышит?»

Сефрин поймала себя на том, что смотрит на камин. Она попыталась сосредоточиться на поленнице, каминных инструментах, месте, где раньше лежала кочерга. Но не смогла сдержаться – взгляд пополз вверх. Она увидела каминную полку, на которой висел...

«Дочь Мойи Великолепной, в жилах которой течет фрэйская кровь отца из племени инстарья, была бы невероятна».

Одри.

Длинный лук, сделанный из темного дерева Магды, древа-оракула Далль-Рэна, которое подсказало Персефоне, как спасти человечество. Древнее дерево погибло, когда вызванная миралиитом молния расколола его надвое. Роан из Рэна взяла сердце Магды и вырезала из него первый в мире лук, считавшийся в те времена волшебным. Мойя дала луку имя Одри в честь своей матери.

«Готов поспорить, ты можешь. Уверен, ты невероятна».

У лука не было тетивы – лишь изящный изгиб и великолепный узор волокна, ставший ярче с возрастом, а также от пота с руки ее матери.

«Ребенок плачет. Я так и буду сидеть на месте? Я должна что-нибудь сделать. Если не сделаю, Нургья погибнет. Этого нельзя допустить, пока...»

Забрезжил рассвет, и темнота утратила власть в комнате. В открытое окно пролился туманный свет, озарив элегантный изгиб лука. Это оружие было столь же легендарным, как Нифрон. Оно поразило Бэлгаргарата и обеспечило отчаявшееся человечество оружием, позволившим ему восстать против угнетателей. Оно убило Адгара, расчистив Персефоне путь к престолу и спасению каждого мужчины, женщины и ребенка на лике Элан.

Сефрин вспомнила Кендела, человека, убитого на улице, и слова его охваченной горем матери. «Почему ты не можешь это остановить? Мы уповали на тебя. Мы в тебя верили. Доверяли тебе».

«Хочу увидеть, как их накажут, когда он взойдет на трон», – сказала тогда Арвис.

«Сомневаюсь, что тебе выпадет такая возможность. Императору Нифрону чуть больше тысячи семисот лет. Наверняка он проживет еще лет пятьсот».

Сефрин перестала биться о дверь, и в комнате воцарилась тишина. Даже ребенок перестал плакать. Комнату наполнило зловещее, напряженное молчание.

Император – фрэй. Он пришел из другого времени, иной реальности – той эпохи, когда люди звались рхунами, а фрэи были богами. Нифрон никогда не изменит законов. Пока он на троне, человечество всегда будет вторым сортом. Мать Сефрин боролась, чтобы освободить свой народ от фрэйского ига, но война Мойи осталась незавершенной. Фрэи по-прежнему правили миром, и так будет всегда. Если только...

«Почему ты не можешь это остановить?»

Так много фрэев пало от лука Мойи.

«Готов поспорить, ты можешь».

Смерть всего лишь одного фрэя изменит все.

«Уверен, ты невероятна».

Если на престол взойдет Нолин, она поможет ему осуществить чаяния Персефоны и сотворить истинный мир между человеком и фрэем.

«Дочь Мойи Великолепной, в жилах которой течет фрэйская кровь отца из племени инстарья, была бы невероятна».

– Понимаю, – сказал Нифрон Нолину, пригубив вино. – Я примерно так же относился к отцу. Зефирон командовал всем Эврлином, был главой племени инстарья, но я не получил никаких преимуществ от того, что был его сыном. Он обращался со мной как с псом. Давал мне худшие поручения. Я думал, он меня ненавидит. И так думал не только я. Весь гарнизон Алон-Риста наблюдал за тем, как он со мной обходится, и сочувствовал мне. – Нифрон вздохнул, скривился и шепотом прибавил: – Меня заставляли вычищать загоны для животных. Больше никто этого не делал – во всяком случае, никто из инстарья. Этим занимались рабы. Но в молодости я действительно сгребал лопатой навоз. Стоял чуть ли не по колено в грязи и проклинал Зефирона так, что свиньи краснели. Никак не мог понять, чем заслужил подобное обращение.

Нолин продолжал стоять неподвижно, чувствуя, что его будто что-то сдерживает, словно он оказался в ловушке собственных намерений и вынужден следовать за отцом к той нелепой цели, к которой они направлялись. В ту минуту он понятия не имел, что это за цель. И хотя отец держался невозмутимо, с небрежным равнодушием, Нолин сомневался, что и ему она известна.

– Я был уверен, – продолжал Нифрон, – что это своего рода наказание, но я ошибался: это был дар. В то время меня невозможно было бы в этом убедить, но это правда. Страдая больше всех, я стал сильнее, а поскольку никогда не жаловался, окружающие прониклись ко мне уважением. Отец навсегда заткнул рты тем, кто мог бы показывать на меня пальцем и говорить, что мне легко или что я слаб, потому что наделен от рождения привилегиями. То, как дурно он со мной обращался, уравняло меня с остальными. Слуги стали мне братьями. Никто не бросал в мою сторону обидных слов, меня уважали, мне оказывали почет. Вместо сомнений я заслужил уверенность в себе и укрепил свое положение в глазах окружающих. В силу своего невежества я тогда принял любовь – по крайней мере, такую, какую выказывает инстарья к сыну, – за незаслуженную жестокость.

Нолин не знал, что на это сказать. Будь слова ударами, Нолин был бы уже сбит с ног и, едва дыша, лежал бы на спине.

«Совсем не этого я ожидал».

– Конечно, ты не такой, как я, – продолжал Нифрон. – По крайней мере, так тебе хочется думать. Ты совсем другого склада, не так ли? Ты никогда не стал бы обращаться с собственным сыном так, как я с тобой; ты никогда не стал бы обращаться со своей женой так, как я со своей; ты, конечно, правил бы империей совсем иначе.

– Поэтому я здесь. – Нолин подумал, что сможет и сам нанести несколько уколов и направить бой по выгодной ему траектории.

Отец опередил его.

– Разумеется. Ты пришел, чтобы осуществить перемены, потому что знаешь, что ты моя противоположность. Ты совсем не похож на меня, а значит, ты идеально подходишь для того, чтобы изменить и исправить мир, так? – Отец иронично улыбнулся. – Я ни за что не возглавил бы мятеж против правителя своего народа, как сейчас делаешь ты. Ой, погоди-ка! Я ведь так и поступил, разве нет? Как бы то ни было, я слышал, ты собрал отряд исключительных бойцов, знаменитых своими боевыми навыками. Их семеро, не так ли? Ты знал, что галантов было именно столько и что один из них считался величайшим воином в мире? В твоем маленьком отряде таких нет? Кто-нибудь тихий, еще кто-нибудь шумный, возможно, кто-то из другой культуры, кто тем не менее отлично вписался?

Нифрон сделал еще глоток вина.

Нолин не знал, о чем в первую очередь следует беспокоиться: о том, что отец прекрасно знал, чем он занимался, или о том, что делал из этого очевидные выводы.

На секунду Нолин заподозрил, что император поместил в их ряды шпиона, но быстро отбросил эту мысль. Нифрону не нужны были шпионы. С тех пор как Нолин высадился в Вернесе, более сотни человек стали свидетелями его деятельности. Не сказать чтобы он пытался сохранить свое присутствие или намерения в тайне. Об Амикусе Нифрон тоже должен был знать, а вот об остальных вполне мог догадаться.

Нолин решил, что хватит позволять отцу атаковать.

«Теперь мой черед».

– Более девяноста процентов жителей империи – люди. Однако лишь в двух из одиннадцати провинций должность губернатора дана человеку. Один занимает свой пост временно, а другого вот-вот сменит фрэй. Во дворце ни один человек не обладает реальной властью. То же самое практически во всех провинциях. Казначеи, городские трибуны, цензоры, почти все легаты, большинство старшин, судей, адвокатов, префектов и юристов – инстарья. Десятью крупнейшими корпорациями, включая школу гладиаторов и гонщиков на колесницах, тоже управляют фрэи. Ну и, разумеется, сам император. Звучит паршиво, если учитывать то, что империю породила война, призванная положить конец тирании фрэев.

Нифрон повертел чашу между ладонями.

– Когда ты так говоришь, это действительно кажется несправедливым.

– А как бы ты это назвал?

– Необходимостью.

Нолин не мог понять: отец лукавит или же у него действительно есть обоснование?

– И чем же вызвана эта необходимость?

– Инстарья управляют, потому что так надо.

«Это не причина».

Именно это он и ожидал услышать от отца: тот был попросту ослеплен предрассудками...

– Как ты, должно быть, заметил, человек живет ненамного дольше мошкары, – продолжал отец. – Только он обучится какому-то делу и станет знатоком, как тут же умирает. Надежность приходит с возрастом. Чтобы управлять империей такого размера, мне нужны стабильные предводители, а не жадные до власти люди, которые живут недолго. С такими катастрофа напрашивается сама собой. Идея о том, чтобы народ мог решать, как им управляют, весьма романтична, но на самом деле человечество не способно строить долгосрочные планы. И оно в этом не виновато. Короткая жизнь лишает дальновидности. Человек концентрируется только на сегодняшнем или завтрашнем дне и часто озабочен днем минувшим. Нельзя так управлять империей. Когда в твоих руках судьба всего мира, азартные игры – непозволительная роскошь, а идеализм нередко сгорает на алтаре действительности. Долгая жизнь дарует знания и опыт, которые человек просто не может приобрести за отпущенную ему половину века. Выбирая, кого назначить на ту или иную должность, никогда не должен брать в расчет эмоции или чувство социальной справедливости. Выбор должен определяться тем, кто лучше всего подходит для выполнения этой работы. Ты бы не стал посылать в бой худших солдат лишь потому, что они чувствуют, будто их не замечают. Когда на кону стоит будущее, ты посылаешь лучших, ярчайшие звезды, элиту общества. Это инстарья. Твоя ошибка в том, что ты считаешь нас другими. Ты сосредоточен на расе, а не на здравомыслии. Время, которое ты провел среди рядовых, заставило тебя видеть в инстарья нечто большее, чем равноценных членов имперского общества.

«Он обвиняет меня в нетерпимости? Это какое-то новое определение нелепости».

– Но они не равны, – возразил Нолин. – У них множество привилегий. Инстарья даже не судят в тех же судах, что людей.

– Равный не значит «такой же». Люди равны друг другу, однако ты не найдешь двух одинаковых. Члены твоего отряда превосходят остальных бойцов легиона. Среди людей они элита. И да, положение лучшего дает определенные привилегии, которые называются наградами. Какой смысл стремиться стать лучшим, если ничего за это не получать? Общество посредственностей никому не нужно. К тому же судить фрэя в человеческом суде – насмешка над справедливостью. Все – даже фрэи – недолюбливают вышестоящих, и это лишь повлечет за собой озлобление.

То, как он говорил, сама его манера, безграничная уверенность придавали каждому слову оттенок правдивости.

«Но это неправда».

– То, что ты император, не значит, что ты всегда прав, – возразил Нолин. – Это означает лишь то, что ты должен быть прав, но в этом случае, я уверен, ты ошибаешься. Благодаря долгой жизни и привилегиям фрэи верят, что они лучше тех, кто им подчиняется. Они не могут не утратить сочувствия к людям, не могут не видеть в них существ низшего класса, животных, с которыми нет нужды обращаться достойно. И хотя ты, возможно, прав в том, что людям не хватает дальновидности, я не знаю никого, кто предпочел бы просвещенное правление чужаков плохому самоуправлению. Поэтому ты восстал против Лотиана.

Лицо Нифрона выражало смятение.

– Мы с ним принадлежали к одному народу.

– Да, но ты смотрел на многие вещи иначе, разве нет? Для тебя он был не просто фрэем – он принадлежал к другому племени, настолько непохожему на твое, что оно вполне могло бы быть другим народом. Он был миралиитом, а ты – инстарья. Миралииты говорили вам, что они элита, правда? Вы оба были фрэями, но представляли два разных рода, которые разошлись так давно, что стали различными культурами с неодинаковыми ценностями. Он жил на том берегу Нидвальдена в роскоши и достатке, тогда как твое племя было вынуждено прозябать в дикой местности. Тебя это уязвляло и заставило поднять против него восстание. И если бы я сейчас говорил с Лотианом, он привел бы такой же аргумент, что и ты: миралииты больше подходят на роль правителей, потому что магия дает им неоспоримое преимущество. Разве не видишь? Это то же самое, и человечество хочет того же, чего хотел ты, – права голоса. – Нолин сделал полшага вперед. – Ты не думал, что считаешь инстарья лучшими просто потому, что ты один из них? Что ты четко видишь собственные сильные стороны, но не замечаешь своих слабостей? Разве может член одной из двух соперничающих групп справедливо оценивать народ и метко присваивать такие эпитеты, как «элитный» и «превосходящий»? Для этого нужен тот, кто способен честно представлять обе группы.

Нифрон усмехнулся.

– Дай угадаю... Ты?

Сефрин протянула руку и взяла лук. Он легко соскользнул с крюка, и она сжала его в руке. Древнее оружие было почти воздушным, словно полая кость, легче, чем ей казалось раньше. Пальцы сомкнулись вокруг него, и нахлынули воспоминания.

– Ты слишком много думаешь, – много столетий назад сказала Мойя, обучая Сефрин.

Та держала лук прямо перед собой, крепко сжав его, натянув тетиву как можно дальше и приложив к ней стрелу. Левый глаз ее был закрыт, правый открыт, взгляд направлен вдоль древка.

– Что ты делаешь? – спросила Мойя, положив руки на бедра и, как всегда, неодобрительно нахмурившись.

– Целюсь.

Сефрин с трудом удавалось удерживать лук ровно. Ей не хватало сил полностью согнуть его. Она как могла натянула тетиву, от чего у нее разболелась и задрожала рука.

– Целишься? О чем это ты?

Мать прекрасно знала, что Сефрин имеет в виду, и задавала подобные вопросы исключительно для того, чтобы унизить дочь. Выставляя действия Сефрин настолько глупыми, непостижимыми, она всеми силами подчеркивала свое неодобрение. У нее не было причин вести себя так оскорбительно, театрально, снисходительно, и подобные мелочи все больше раздражали Сефрин. Возможно, мать всегда унижала ее. Может, раньше Сефрин этого не замечала, потому что была слишком мала, но теперь она стала воспринимать эти придирки очень остро. Сефрин исполнилось двенадцать лет, в ней только-только начала просыпаться женщина, и в это время насмешки Мойи вышли на новый уровень.

Сефрин выпустила стрелу. Та пролетела в футе от желудя.

– Чего ты от меня хочешь? Я должна целиться. Как иначе мне попасть в тэтлинский желудь размером с...

– Выбирай выражения.

– Выбирать... Ты что, шутишь?

Пришла очередь Сефрин притворяться невежественной и задавать бессмысленный вопрос. Хотя ей было всего двенадцать, она уже достаточно повзрослела, чтобы понять: сейчас она сделала то, что всегда ставила матери в вину.

«Может, в желудь я попасть не могу, но яблоко явно упало недалеко от яблони».

Ужасная правда – неприятное осознание того, что она может быть копией матери, – вызвала в ней желание огрызнуться, восстать против неизбежного. Тогда Сефрин не понимала, что подобная реакция лишь яснее показывает, как много она унаследовала от Мойи. Сефрин даже неосознанно положила свободную руку на бедро.

– Ты сама сквернословишь, как тэтлинская шлюха, и...

Тогда Мойя ударила ее. Не сильно – просто дала пощечину. Но было больно, хотя жжение в щеке было не самым страшным.

Сефрин не хотела плакать – уж точно не на глазах у Мойи. Не хватало еще доставить матери такое удовольствие. Она стиснула зубы, пытаясь подавить эмоции. От усилий Сефрин задрожала так же, как от напряжения при стрельбе.

– Никогда больше не ругайся этим именем, – велела Мойя. – Слышишь?

Сефрин только моргнула.

– Откуда ты только этого набралась... – покачав головой, добавила мать.

«Откуда я этого набралась!»

Сефрин рассвирепела, с силой вдыхая и выдыхая через раздувавшиеся ноздри.

– Возьми другую стрелу, – приказала Мойя. – И на этот раз не задумывайся. Не целься. Это как бросать мяч – единое плавное движение. Натягивай вниз. Тяни к щеке. Выгни спину, сведи лопатки. Не думай – чувствуй. Пускай тобой управляет тело. Выгнись, как само дерево, затем расслабься и лети.

По-прежнему сжимая зубы в немой, бурлящей ярости, Сефрин приложила стрелу. Она не думала о желуде в ста футах впереди, но сосредоточилась на матери и горячем покалывании в щеке. Она хотела, чтобы урок как можно скорее закончился.

Сефрин натянула Одри. Гнев придал ей сил отвести тетиву дальше, чем когда-либо. Не медля ни минуты, она выпустила стрелу и сделала это, не думая, не волнуясь, не рассчитывая.

Желудь разлетелся на две части.

Сефрин не верила своим глазам. Много дней она пыталась попасть в эту штуковину. И лишь один раз Сефрин угодила достаточно близко. А сейчас стрела ударила прямо в центр, и сухой плод распался на две идеальные половинки.

– Видишь? – сказала Мойя.

Одно это слово, пропитанное грубой снисходительностью, уничтожило триумф Сефрин.

«Мойя все испортила».

– И продолжает портить, – пробормотала Сефрин себе под нос, проведя пальцами по резному дереву.

Она так давно не прикасалась к оружию. Сейчас она стояла в растущем свете утра перед холодным очагом и вспоминала день, когда ей было двенадцать и мать дала ей пощечину.

Пальцы Сефрин скользили по плечу лука вниз к рукояти. Одри был столь важной частью жизни матери, что Сефрин казалось, будто она все еще здесь, а дух Мойи привязан к оружию.

«Почему она меня ударила?»

Прошли века, а Сефрин по-прежнему этого не знала. Мойя была знаменита своим сквернословием и грубым поведением. Может, таким образом она имела в виду следующее: «Делай так, как я говорю, а не так, как я делаю». Но Сефрин и раньше сквернословила в присутствии матери, и та ей ни слова не говорила. Задумавшись, Сефрин поняла, что не помнит, чтобы мать поминала в ругательствах тэтлинскую ведьму, хотя почти все так делали. Фразочка стала настолько обыденной, что утратила силу и вышла из обращения. К тому времени, как состоялся тот урок стрельбы из лука, большинство считало ее слишком мягкой. Наверное, Мойя так оскорбилась из-за этих ее баек.

Мойя якобы встречалась с ведьмой. Эта история относилась к числу самых безумных рассказов матери, в которых она умерла, а потом пила чай и вкушала пирожные с богами и всеми когда-либо жившими знаменитостями. В конце истории Мойя вернулась в мир живых как раз вовремя, чтобы увидеть рождение империи. Сефрин подозревала, что источником байки был какой-нибудь древний миф, который Мойя в юности слушала у очага в чертоге и в который она вставила собственное имя и имена друзей.

Но, вероятнее всего, Мойя просто выпила в день того урока. Мать Сефрин никогда не выказывала склонности к вину или пиву, но той весной, в год смерти Персефоны, она пристрастилась к тому и другому.

Мойя тяжело перенесла смерть императрицы, но по-настоящему запила тринадцать лет спустя, когда скончалась Роан. К тому времени Мойе было уже за шестьдесят. Сефрин стала достаточно сильной, чтобы как следует натянуть тетиву Одри, и постоянно попадала в желуди на расстоянии пятисот футов, но зрение матери стало уже слишком слабым, чтобы это разглядеть. Покрывшись морщинами и утратив способность стрелять, Мойя начала выдавать гневные тирады против вечно молодого отца Сефрин. Пьянство усилило ее горечь. Тогда все стало по-настоящему плохо. В последние четырнадцать лет жизни Мойя могла посрамить саму тэтлинскую ведьму.

«Оригинальная тетива. И стрелы наверху».

Сефрин спрятала их под половицами вскоре после того, как поселилась в этом доме, когда еще арендовала средний этаж. Тогда она только вернулась в Персепликвис после смерти Мойи. Отец настоял на том, чтобы она взяла лук. Сказал, ему слишком больно видеть его. Вид Одри причинял боль и самой Сефрин, и она убрала бы и сам лук под половицы, но проем между ними был слишком маленьким, так что Одри туда не помещался. Используя новую тетиву и стрелы, она применяла лук, чтобы выпустить пар, когда сильно злилась. В последний раз это произошло после ссоры с Нолином. После этого лук хранился завернутым в ткань в углу ее спальни. Сефрин не могла вспомнить, как он попал на стену над каминной полкой. Видимо, она сама когда-то повесила его туда, но не помнила, когда и зачем.

Сефрин почувствовала, что для нынешнего дела необходимо использовать старые стрелы.

«За восемьсот лет колчан и тетива наверняка превратились в прах. – Она направилась к лестнице. – Есть лишь один способ это выяснить».

Сефрин не была на втором этаже с тех пор, как произошло убийство Мики и похищение сына. По лестнице она поднималась медленно и при этом слышала скрип каждой расшатанной ступеньки.

Солнце светило все ярче, утро уже почти наступило. Она не знала, сколько времени уйдет на то, чтобы вытащить стрелы и тетиву, и что ей делать, если они рассыпались под натиском времени. У нее имелось множество тренировочных стрел, которые, скорее всего, справятся с задачей, но они не были созданы для убийства. Те, что скрывались под половицами, уже убивали раньше. Еще она хотела потренироваться, чтобы размяться. Затем нужно отыскать удобное место, откуда можно стрелять, например какую-нибудь крышу около Имперской площади. Оставалось еще много дел. Сефрин предстояло убить императора.

В окна дворца лился слабый размытый свет. Солнце уже поднималось. После признаний отца Нолин не ожидал нападения в ближайшее время. Он потерял возможность взойти на трон, не нанеся ни единого удара.

– Значит, в основе твоего стремления к власти не амбиции, а уверенность в своей правоте? – заключил Нифрон. – Не знаю, что думать по этому поводу. Наверное, подобное мышление ты унаследовал от матери: она была такой.

Стоя перед отцом в свете приближающегося Дня основателя, Нолин произвел торопливые расчеты и получил одинаково неудачные варианты.

– И что теперь? – спросил он.

– Это же ты вломился ко мне домой – ты мне и скажи.

Нолин хотел бы сказать. Оставался небольшой шанс, что если он убьет отца, то сумеет убедить легионы поддержать его. Весьма слабая надежда, поскольку служить императору далеко не так соблазнительно, как быть императором. Вряд ли Нолин смог бы противостоять их количеству. Возможно, отец простит его. Или, быть может, Нифрон лукавит. Очевидно, он уже знал о восстании, но, вероятно, лгал об успешных взятках.

Нолин положил руку на меч.

– Постой, – сказал Нифрон. – Ты уже сделал одну глупейшую ошибку – позволь предостеречь тебя от совершения еще более значительной.

– Если то, о чем ты говоришь, – правда, мне нечего терять. Если я сражусь с тобой и проиграю, то умру. Но если ничего не сделаю, меня казнят. Если сражусь и выиграю, возможно, мне придется бороться с Фарнеллом и Хилланом, но, если ты смог их подкупить, я могу предложить им такую же компенсацию. Конечно, шансы на это чуть меньше, но это лучше, чем все прочие варианты.

Нифрон покачал головой.

– Вот что получается, когда тебя воспитывает мать. Ты слишком много думаешь, но не понимаешь главного. В результате ты все перепутал. Убить меня – худшее, что ты можешь сделать. Любой другой вариант лучше.

Нифрон тянул время. Отец не хотел драться.

«Может, он действительно лукавит. Неужели боится сразиться со мной? Нет. Нифрону неведом страх. Может, не хочет убивать собственного сына?»

Нолин никак не мог поверить, что отец испытывает к нему хоть какие-то чувства, но, может быть, подобное деяние повредило бы образу императора как добродетельного правителя и отца.

– Я не согласен. – Нолин обнажил меч.

Нифрон не стал.

– Ты мой сын.

– Удивительно, что ты готов это признать. Если честно, я уж думал, ты в этом сомневаешься.

– В тебе столько от матери.

– Это хорошо – для тебя, а то я бы уже нанес удар. Возьми один из этих красивых мечей на стене. Я подожду.

Нифрон улыбнулся.

– Но и от меня, вижу, в тебе кое-что есть. В том-то и проблема. Поскольку ты мой сын, ты еще и фрэй.

– Да, наполовину.

– Это неважно. Достаточно капли фрэйской крови. Ты не можешь убить фрэя. Если ты это сделаешь, то принесешь в жертву свою бессмертную душу и не сможешь войти в Пайр. Кроме того, ты утратишь право на престол, а это коснется не только тебя – это повредит всему миру.

Нолин устал слушать его болтовню. Схватив меч со стены, он бросил его отцу. Нифрон позволил мечу упасть на пол.

– Подними! – крикнул Нолин.

Он хотел, чтобы все закончилось. Так или иначе, он должен положить конец их противостоянию. Восемь веков копившейся ненависти напоминали расшатавшийся зуб, никак не желавший выпадать. Нолин решил выдернуть его. Он знал, что будет больно, но бесконечные мучения еще хуже. Все должно было закончиться здесь и сейчас.

– Нет, – сказал Нифрон.

Император повернулся к сыну спиной и подошел к графину, чтобы налить себе еще вина.

– Это действительно потрясающее вино. Только что привезли. Заморское. Сумасшедший моряк, капитан Илон Моррисси, заплыл так далеко, что упустил землю из виду. Отсутствовал почти год. Отправился на запад, пересек Синее море и вернулся с этим вином. Говорит, нашел виноградник в предгорьях, который, ясное дело, назвал в честь себя. – Он пригубил вино и довольно вздохнул. – Подлец никому не говорит, где это.

– Подними меч. Или я убью тебя на месте.

Нифрон снова повернулся к сыну лицом и весело улыбнулся.

– Не убьешь.

Он снова сел, а ноги положил на стул, от которого отказался Нолин.

– Когда-то я знал сына, на самом деле убившего родного отца. Он хотел получить отцовский трон, во многом по тем же причинам, по которым ты хочешь занять мой. Они были фрэями, поэтому сын заплатил чудовищную цену.

– И почему ты думаешь, что я не...

– Между тобой и Мовиндьюле есть существенное различие. Принц Эриана воспитывался в традиционной фрэйской манере. Он никогда не знал своей матери. Но даже если бы знал, она не была Персефоной. – Нифрон поболтал вином в чаше. – Можешь думать, что ты наполовину фрэй, как ты и сказал, но она сделала тебя больше похожим на человека: Персефона научила тебя сочувствию, состраданию и непоколебимой уверенности в том, что правильно, а что нет. Она мертва уже много веков, но ты все еще стоишь здесь и гадаешь, что бы она подумала, чего бы хотела от тебя. У Мовиндьюле этого не было – у тебя есть. Если бы сейчас между нами стояла твоя мать, она никогда не сказала бы: «Убей отца, сынок. Покончи со старым мерзавцем и займи его трон». – Нифрон поставил чашу на стол. – Если я ошибаюсь, вперед. Докажи раз и навсегда, чей ты сын – ее... или мой.

Глава двадцать первая

Чаша вина

Амикус встал до рассвета. Тщательно удостоверился, что каждая пряжка как следует застегнута, а каждый крючок закреплен правильно. В последний раз он был в Персепликвисе более восьми лет назад. Тогда он только что одержал победу в чересчур разрекламированной «схватке столетия», одолев воина-инстарья по имени Эбрилл Орф. Несколько часов спустя имперскую стражу отправили арестовать его. Оказалось, он не должен был победить. Амикус ответил отказом на приглашение посетить дворцовую темницу и убил их. Затем он пустился в бега. В Эрбонском лесу никто даже не слышал об Амикусе Киллиане, и он слился с листвой, как множество других солдат.

А теперь вернулся. Он стоял и смотрел на город, словно это было живое существо. Огромное чудовище, в пасть которого отправился Нолин Нифрониан.

«Не слушай их, – говорил отец Амикуса, а дед кивал в знак согласия, – императора, командующих легионами. Даже не давай им возможности высказаться. Это всегда одно и то же. Им нужно, чтобы мы дрались за них, выигрывая их сражения. Бригам помог во время Великой войны, а в качестве награды его послали сражаться с грэнморами. Когда он стал слишком стар, они настояли, чтобы его сын Ингрэм отправился на гоблинские войны. И какую же награду тот получил? Быть может, богатство? Хороший дом? Почет? Нет, это была привилегия, позволявшая послать собственного сына на ту же войну. И так далее. Никого не слушай и никогда не служи императору».

Амикус и не собирался – в этом он был уверен. Особенно пока на троне Нифрон. Разглядывая причудливые контуры города, вырисовывавшиеся в растущем утреннем свете, Амикус понял: разница проста. Его предки рассчитывали получить награду за свои усилия и жертвы, но Амикус ничего не хотел от Нолина. Он не служил императору – он беспокоился за друга.

Райли разбудил остальных. Кляксу, как обычно, пришлось основательно пнуть, чтобы он встал. Во время завтрака Амикус обратил внимание на отсутствие приготовлений в других лагерях.

Бойцы Первого и Второго легионов проснулись, но в станах царила тишина: офицеры не выкрикивали приказов, никто не готовил завтрака. Солнце уже почти поднялось над холмами, но солдаты и не думали строиться.

– Они ужасно легкомысленно ведут себя в первый день войны, – заметил Амикус.

Миф оторвался от миски.

– Отсутствие опыта. Наверняка большинство из них никогда не было на поле боя. Небось думают, что выступят не раньше полудня, а потом будет перерыв на обед.

– Хиллан ведь говорил, что атака начнется на рассвете, верно? – спросил Райли.

– Пойдем узнаем. – Амикус схватил большой меч, повесил его через плечо и направился по берегу к большому шатру.

Легаты редко размещались в шатрах, но, когда это случалось, их убранство поражало роскошью. Покои Хиллана были размером с амбар. Их окружало несколько других ярких полотняных особняков, украшенных бахромой. В таких скромных условиях обреталась личная свита легата: писари, палат, первый старшина и другие штабные офицеры с прислугой. Все они образовывали крошечное изолированное сообщество верхов.

Перед большим шатром стоял священный штандарт легиона – огромный разъяренный медведь из золота, поднимавшийся на задних лапах над золотисто-голубым шелковым знаменем.

– Я к легату Хиллану, – объяснил Амикус двум стражникам, преградившим ему путь перекрещенными копьями.

– Он еще спит, – сказал один из стражников.

– Неужели? – Амикус кивнул. – Что ж, через несколько минут мы собираемся атаковать город. Может, стоит его разбудить?

Услышав это, стражники усмехнулись.

– Если хотите поговорить с легатом, приходите позже. Лучше после полудня, после того как он выпьет вина.

– В чем дело? – спросил Райли, подбежав к Амикусу с остальными бойцами Седьмого.

Их снаряжение звенело на ходу. В этом заключалась разница между восточными и западными легионерами: отправляясь на битву, последние оставляли снаряжение в лагере, а первые все носили с собой.

– Не знаю, – сказал Амикус. – Но у меня такое чувство, что нас обманули.

– Они не собираются переходить в наступление? – спросил Эверетт, переводя взгляд с Амикуса на стражников, по-прежнему державших скрещенные копья перед входом в шатер. – Но принц Нолин уже в городе.

Амикус посмотрел на выглянувшее из-за холмов солнце.

– И уже рассвет.

«Если к рассвету я не вернусь, считай, что я погиб, возьми на себя командование тешлорами и поступай, как сочтешь нужным».

Никогда раньше понятие «нужный» не казалось таким размытым.

– Амикус Киллиан. – Полá шатра отодвинулась, и наружу вышел зевающий Хиллан. Поверх белого исподнего он надел синюю мантию. Лицо его покраснело и пошло пятнами с одной стороны, и Хиллан щурился при дневном свете. При виде восходящего солнца он скривился. – Господа, что вы здесь делаете в такую рань?

– Жаль вас будить, но нам пора начинать революцию, сэр, – доложил Амикус.

– Ты прав. Мы могли бы это сделать. – Хиллан кивнул и вытер засохшую слюну с уголка рта. – И я вроде бы должен позволить вам – тебе и твоему отрядишку – войти в город. Кажется, император хочет лично увидеться с вами. Но я припоминаю, что за твою голову назначено вознаграждение, Амикус. Я мог бы дать тебе войти в город, но, если приведу тебя сам в цепях, смогу доказать, что заслуживаю вознаграждения. Может, император не согласится, но мало ли... – Он поднял руку над головой и небрежно подозвал солдат.

Их стало больше. С оружием наготове они встали между Амикусом и легатом. За спиной у Амикуса раздался лязг металла: бойцы Седьмого достали оружие.

«Поступай, как сочтешь нужным».

Прибывшая пехота уже превосходила их числом, но солдаты не торопились атаковать. Они оставались на так называемой собачьей дистанции – расстоянии, которое сохраняют между собой псы, пытающиеся запугать друг друга, но пока не готовые вступить в схватку. Они наблюдали за Хилланом, а тот ждал подкрепления. Возможно, это означало, что легат понимает, против кого идет, но, может, он просто хотел взять их числом и заставить сдаться. У него было больше шансов получить награду за живых преступников, чем за трупы.

Хотя Амикус не знал, что в голове у легата, он понимал, что его люди в стратегически невыгодном положении. Попятившись, он с удовлетворением увидел, что солдаты Хиллана дают ему пройти. Он вернулся к реке.

– Не подпускайте их к кораблям, – выкрикнул издалека Хиллан. – Оттуда их будет сложно вытащить. Наверняка придется сжечь чертовы лодки, а так не пойдет.

Подбежали еще легионеры и погнали бойцов Седьмой Сикарии на север, подальше от кораблей, к мосту.

– Мы не можем драться со всеми, – сказал Миф. – Вернее, могли бы, но бойня будет страшной.

– Мы уже проиграли, – ответил Амикус, когда они достигли моста – единственного места, где можно было обороняться, и то не идеального.

Величественная переправа была слишком широкой. Они не смогли бы перекрыть ее, даже если бы встали в шеренгу, а любой удар из города был бы нацелен им в тыл.

– А как насчет города? – спросил Райли, указывая на огромную арку у них за спиной.

Стены' там не было. Ворота в форме арки, отмечавшие въезд, были лишь украшением – заросшей садовой решеткой.

– Помню, там много узких улочек, – прибавил Клякса. – Может, оторвемся от них.

– В форме? – спросил Миф.

Заметив, что они приближаются к городу, Хиллан, видимо, решил, что шансов получить награду у него осталось мало.

– Схватить их! – закричал он. – Убейте их, если потребуется, но немедленно задержите их!

– Он явно не хочет, чтобы мы вошли в город, – сказал Райли.

Все лагеря уже проснулись. С кораблей на берег высадилось шесть сотен солдат, а ночью прибыло еще несколько пеших отрядов. Тех, что сейчас бросились в атаку на мосту, по подсчетам Амикуса, было человек пятьдесят. За ними последует множество других.

Амикус помрачнел, внутренне смирившись с тем, что Седьмой Сикарии предстоит поражение. Противник невероятно превосходил их числом, и их застигли врасплох на поле боя, где у них не было стратегического преимущества. Но не это было настоящей проблемой. Они погибнут, потому что их противник – легионеры, а не гхазлы. Не то чтобы люди лучше сражались. Средний гхазл куда более опасен, чем обычный солдат. Их убьют сомнения, которые Амикус видел в глазах своих людей. Они не хотели драться. Их сердца не лежали к этому. Одно дело – убивать гоблинов, а убивать товарищей-солдат в той же военной форме – чудовищно.

Остатки Седьмой Сикарии продолжали отступать, пока не достигли входа в еще спящий город. Амикус занял позицию в центре шеренги под величественными каменными блоками массивной Большой арки, отмечавшей официальный въезд в город, и приготовился ждать.

«Лучше уж так, – подумал он. – Явно лучше, чем умереть от чумы».

Вернувшись к воротам дворца, Нолин увидел облегчение на лице Джарела ДеМардефельда. Болезненное напряжение сменилось радостной улыбкой. Джарел напоминал обеспокоенного отца, чей сын наконец вернулся с поля боя, едва улеглась пыль.

– Я за вас беспокоился, сэр, – сказал Джарел, когда Нолин вышел. – Может, вы не заметили, но уже рассвет.

Нолин следил за временем. Взошло солнце. Многие улицы были окутаны тенями, переулки напоминали пещеры. Площадь еще до конца не проснулась, а торговцы с телегами метались, словно призраки, в поисках подходящего места на День основателя.

– Как все прошло, сэр?

– Ты и твой бог правы, Джарел. Я сын своей матери.

– Что это значит? – спросил Деметрий. Как только они отошли достаточно далеко от ворот, чтобы их не услышал стражник, палат прибавил: – Он мертв?

– Нет. Мы просто поговорили. Оказывается, я во многом был неправ на его счет. Он не пытался убить меня. Вообще ничего об этом не знал, и я ему верю. Остальное – просто череда недопониманий.

Нолин вывел их на площадь, где оканчивался бульвар Гранд-Мар. Просторная площадь была вымощена плоским камнем, а фонтан в центре изображал четырех коней, вырывающихся из пенящейся воды. Центральный бульвар стрелой летел перед дворцом. На каждый День основателя, который Нолин провел в городе, деревья вдоль бульвара цвели, но этой весной холод задержал раскрытие бутонов. Горожан погода не устрашила. На балконах, над крышами домов и лавок уже развевались традиционные синие с зеленым флаги.

– А как же ваш план сделать законы справедливыми для всех?

Нолин кивнул.

– Он немного упрям и очень умен, но ему нечего было ответить, когда я сравнил его с миралиитами. Думаю, тут есть за что уцепиться. Есть фундамент, на котором мы могли бы кое-что построить.

Джарел поднял взгляд.

– Солнце взошло. Надо возвращаться, иначе...

Нолин покачал головой.

– Легионы не пойдут в атаку.

Деметрий остановился и покачал головой.

– Вы должны были убить императора! – вскричал он, сжав кулаки.

Нолин осмотрелся; к счастью, площадь в основном пустовала. Они были одни.

– Расслабься. Этого не будет. Все кончено.

– Почему вы его не убили?

– Потому что это было бы неправильно. Не всегда нужно искать более сложные причины. А теперь я думаю, что смогу сотрудничать с ним. У меня появилась лазейка, если так можно выразиться. Мы оба многое поняли. Думаю, я смогу помочь отцу понять, что он относится к людям так же несправедливо, как миралииты относились к нему, из-за чего он пошел на них войной. Он не дурак и не тиран – просто у него есть кое-какие недостатки.

Деметрий продолжал качать головой с озадаченным и страшно разочарованным видом.

– Я был уверен, что ты не отступишь. – Он уперся взглядом в собственные ноги или, может, брусчатку. – Какая была идеальная симметрия. А теперь ты все испортил.

– О чем это ты? – спросил Нолин.

Деметрий вздохнул.

– Уже неважно. – На лице его появилось выражение чистейшего отвращения. – Я так много трудился, тщательно все спланировал. Ты что, не понимаешь? – Деметрий повернулся, раскинув руки, указывая на город. – Сегодня День основателя – День основателя! И ты, его сын, убил бы императора, наплевав на утрату души. Вот почему я решил подождать и не убивать тебя, когда ты вернулся из джунглей. Я хотел, чтобы ты, как и я, лишился загробной жизни. Это было бы замечательно. Я уничтожил бы весь твой род, и отца, и сына, а ты утратил бы право на престол. Я бы получил второй шанс, и никто не пошел бы против меня. На сей раз кандидатура правителя не определялась бы поединком. Никто не бросил бы мне вызов – по крайней мере, никто из тех, кто имеет значение.

– Моего сына? – спросил Нолин. – Не понимаю. У меня нет детей, ни живых, ни мертвых.

– Деметрий, – сказал Джарел. – С тобой все нормально?

– Ох, хватит меня так называть. Меня зовут не Деметрий.

– Ничего не пони... – начал было Нолин, но тут услышал знакомый звук.

Он развернулся, наклонив голову, и вгляделся в темные улицы перед собой.

– Что такое? – спросил Джарел.

– О, во имя крови Мари! – выругался Нолин и в ошеломлении уставился на Деметрия. – Что ты натворил?

– Просто очень много копал, – ответил Деметрий. – К счастью, город стоит на известняковых пещерах. Далеко идти не пришлось. Они уже здесь.

– Кто? – спросил Джарел.

Нолин продолжал искать взглядом источник щелчков.

– Гхазлы.

Амикус обнажил два меча и встал в стойку. По обе стороны от него остальные заняли позиции, чтобы преградить путь пятидесяти легионерам, которые мчались к ним. Когда те были всего в нескольких футах, Амикус определил первые пять целей. Он не рассчитывал необходимых движений: подобные вещи давно перешли в разряд мышечной памяти, что мешало ему тренировать других. После десятилетий упражнений он все делал автоматически и...

Первые несколько легионеров остановились в десяти футах от них.

«Нет, не остановились, – понял Амикус. – Они во что-то врезались».

Отрывисто кряхтя, трое легионеров резко остановились, будто с разбегу натолкнулись на каменную стену, а потом упали. Тот, что в середине, распластался на земле с разбитым носом.

По всей шеренге солдаты вскрикивали, сталкиваясь с пустотой и падая на мощенную брусчаткой дорогу.

– Что происходит? – спросил Мирк.

– Не знаю, – ответил Райли, завороженно глядя, как люди врезаются в пустоту. Некоторые даже отскакивали на несколько футов.

Амикус протянул руку, пытаясь ощупать то место, где солдаты остановились. Там ничего не было. Он сделал шаг вперед, потом еще и еще один и коснулся сапога потерявшего сознание третьего копейника.

– Между нами ничего нет.

Те, кто подоспел позже, увидели кучу тел и остановились. Они обнажили мечи. Послышался лязг металла, словно клинки ударили по чему-то твердому. Опасаясь Амикуса и его людей, солдаты попытались руками нащупать то, чего не видели их глаза. Ладони прижимались к чему-то вроде стекла, но барьер был таким прозрачным, что разглядеть его было невозможно.

– Колдовство! – заявил кто-то на той стороне. – Идем в обход!

Однако солдаты так и не сумели найти брешь в преграде. Арка была перекрыта. Они пошли дальше.

– Встать в круг! – приказал Амикус, опасаясь, что противник зайдет с тыла.

Однако никому это не удалось, и озадаченные солдаты вернулись на место.

– Не может же так быть во всем городе! – произнес чей-то голос.

Толпа пришла в замешательство. Среди легионеров показался белый гребень на шлеме первого старшины – Джареба Танатора. Он указал на Амикуса.

– Это ты сделал!

– Ты спятил? Я не колдун.

Танатор явно в этом сомневался. Его глаза бегали, пытаясь различить невидимый барьер. Он поднял руку, пальцами коснулся его и тут же ошеломленно отдернул ее.

– Не колдун, да? В таком случае это на редкость удачное совпадение.

– Понятия не имею, что происходит, но мы тут ни при чем.

– Амикус! – воскликнул Райли. – Прислушайся!

С городских улиц у них за спиной донесся отчетливый высокий и прерывистый вой. Они знали, что это такое – во всяком случае, те из них, кто спал в темноте под кронами Эрбонского леса. Именно в это время их кошмары обычно становились явью. Как лесные кошки и летучие мыши, гхазлы предпочитали охотиться по ночам.

– Не такое уж удачное, по-моему, – сказал Танатору Амикус. – Вы-то как раз в безопасности.

Звук стал громче. Нолин схватился за рукоять меча, но не смог вытащить оружие: клинок застрял в ножнах. Джарел тоже потянулся за оружием, но и оно не двигалось.

– На ваших мечах, – сказал Деметрий, – нет рун Оринфар. Я предпочитаю, чтобы в меня не тыкали мечами. Жаль, ДеМардефельд нанес себе татуировки. Я был бы рад взорвать его у тебя на глазах.

– Кто ты такой? – Нолин отошел от палата.

– Уж точно не Деметрий.

Лицо палата приобрело зловещее выражение, так что у Нолина по спине пробежал холодок.

– Нужно вернуться к остальным и поднять легионы, – сказал Джарел.

Деметрий усмехнулся.

– Я бы не стал ждать от них помощи: они не могут войти.

– Ты мастер Искусства, ты владеешь магией, – сказал Нолин. – Ты все это делаешь.

Палат покачал головой.

– В основном да, но не все. – Он кивнул в сторону усиливающегося скрежета когтей, доносившегося от тварей, пока скрытых в тени. – Слепые владеют Искусством. В ужасно грубой форме, конечно, хотя сейчас они стали намного лучше. Мне пришлось научить их правильной технике вместо использования отвратительных листьев, которые они обычно жгут. – Он содрогнулся. – Такова была их цена – наряду с этим городом. В конце концов, они бы не стали работать бесплатно. – Деметрий указал на небо, затянутое тучами, отчего утро сменилось сумерками. – Это они сделали. Они в восторге от того, что могут заставить солнце исчезнуть. А еще они опечатали город. Нельзя ни войти в него, ни выйти из него. Каждый рхун, фрэй и дхерг, заточенный внутри, умрет. Нифрон не единственный, кто может заставить целый народ исполнять его волю и воевать за него. О, смотрите, вон они идут.

На площадь вышел десяток гхазлов. Нолин снова дернул на себя меч, потом кинжал, но не сумел их освободить.

– Они ведь и тебя убьют.

– Вряд ли, – сказал Деметрий и, взмахнув рукой, превратился из чопорного палата в гхазла.

Услышав звук колоколов в городе и топот бегущих ног в коридоре, Нифрон поставил чашу с вином на стол.

– Ваше величество, – выпалил ворвавшийся в комнату Плимерат, – на нас напали!

– Легионы? – удивленно спросил Нифрон.

На секунду он подумал, что, верно, недооценил сына. Может, Нолин все-таки переиграл его. В этот момент он испытал странное чувство гордости.

– Нет, сэр, – сказал Плимерат. – Гхазлы.

– Что? – Сама мысль показалась ему столь нелепой, что он рассмеялся. – Ты что, шутишь?

– Нет, сэр. Докладывают, что они лезут из канализации, колодцев, терм и городских сточных канав.

– Невероятно, – произнес Нифрон. – Не повезло им: у нас как раз два полностью укомплектованных легиона дожидаются за городом. Прикажите им войти в город и...

– Невозможно, сэр. Город окружен каким-то барьером, невидимой стеной, которая не дает нам выйти, а легионерам – войти. Говорят, на Имперской арене видели кольцо танцующих гхазлов.

– Обердазы...

Плимерат кивнул.

– Мы одни, сэр, и... противник серьезно превосходит нас числом. Городская стража сражается на улицах, в основном вдоль Гранд-Мара, но теряет квартал за кварталом. Дворцовая стража строится снаружи, но и гхазлы тоже. Стражникам не победить. Судя по всему, гхазлы идут сюда.

Плимерат посмотрел на чашу вина на столе – Нифрон поставил ее на самый край.

– Призови инстарья к оружию. Вели принести мои доспехи. Пора смахнуть с них пыль.

Плимерат помедлил, не сводя взгляда с чаши.

– Не лучше ли поставить ее чуть дальше...

– Я не намерен погибнуть в блеске славы, Плим. Говоришь, на арене кольцо обердаз? Нам просто нужно добраться до него. Если разобьем его, остальное сделают легионы. Будет так, как в старые добрые времена. У меня такое чувство, что нас ждет лучший День основателя.

Глава двадцать вторая

День основателя

Не желая встретить каких-нибудь любопытных знакомых, которые могли бы поинтересоваться, что она задумала, Сефрин шла в сторону Имперской площади по дальним улицам, но избегала переулков. С тех пор как она услышала странные звуки возле маскарадной лавки, в переулках ей становилось не по себе. Ее не покидало ощущение, что что-то не так, и она не собиралась приближаться к этим звукам.

Ей важно было избежать встречи с соседями, потому что в одной руке Сефрин держала несколько стрел, а в другой – лук, который ее мать назвала Одри. Ему требовалась новая тетива, и она нашла хорошую нить на Восточном рынке, где торговцы уже заканчивали украшать лавки ко Дню основателя. Не имея при себе кошелька, Сефрин обменяла на тетиву обувь. Это были хорошие, надежные туфли, и она надеялась, что тетива тоже не подведет. У того же мастера, которому она отдала свою обувь, Сефрин приобрела в кредит десяток стрел с игловидными наконечниками. Старых стрел осталось всего четыре, а ей, возможно, понадобится несколько попыток. На древках почерневших от старости четырех стрел были выжжены символы, складывавшиеся в слово, которое Сефрин не могла произнести. Мойя никогда не стреляла этими четырьмя в присутствии Сефрин. И даже не разрешала дочери к ним прикасаться. Этот набор стрел мать хранила в покрытом узорами футляре из красного дерева, словно священные реликвии. По словам Мойи, это были не старые стрелы, а изначальные, или, как называла их мать, стрэлы. Она никогда не объясняла, почему именно так произносит это слово. Если Сефрин спрашивала, Мойя лишь улыбалась в ответ. Мать говорила, это первые из когда-либо созданных стрел. Именно это творение Роан из Рэна она использовала, чтобы уничтожить Бэлгаргарата, демона в подземельях Нэйта, города гномов. Конечно, мать никогда не называла его городом гномов – она всегда говорила «город дхергов». Но Мойя не отличалась вежливостью.

«Так мы их тогда называли. Их все так называли. Не закатывай глаза, юная леди! Ты не знаешь всего. И уж поверь, не захочешь знать».

Шагая как можно быстрее – если бы она перешла на бег, то привлекла бы излишнее внимание, – Сефрин осознала мудрость, скрытую в этих словах. Она уже знала слишком много. Например, куда направляется и что собирается сделать. Некоторые прикусывали язык, чтобы не дать себе сболтнуть лишнего. Сефрин же вспоминала мать, чтобы не дать себе слишком много думать.

От одной из четырех пал Адгар, вождь гула-рхунов, вызвавший Персефону на бой за право управлять десятью кланами. В эту историю Сефрин верила, потому что ее подтвердила сама Персефона, а Сефрин всегда с легкостью доверяла женщине, в честь которой ее назвали. Может, потому, что Персефона была императрицей, а может, потому, что она не произносила обидных слов вроде «дхерг». Но, скорее всего, потому, что Персефона никогда не давала, напившись, пощечин своему ребенку.

От быстрой ходьбы по мощенной кирпичами улице у Сефрин заболели босые ноги. Она прошла по проезду Мортона Уиппла к Имперской площади, свернула на улицу Липтон, петляя по опустевшему лабиринту между лавками, закрытыми к празднику, и наконец перешла улицу Ферри, направляясь к тыльной стороне Агуанона.

«Я собираюсь использовать лук матери и ее стрэлы, чтобы убить императора».

Сефрин мутило от того, насколько это казалось неправильным. У нее скрутило живот, и легкое ощущение тошноты притаилось где-то в глубине, словно поклонник, который ждет, чтобы пригласить ее на танец.

«Моя мать была Щитом Персефоны. Так в старину называли телохранителя. А я собираюсь убить мужа моей тезки. – Она посмотрела на небо. – Если боги не хотят, чтобы я убила его, они найдут способ остановить меня».

Над головой кружили, набегая друг на друга, тучи, напоминая постель, заваленную в зимнюю бурю одеялами. Сефрин никогда не видела таких туч. Они двигались быстро, увеличиваясь в объеме и плотности, и выглядели темнее, чем когда-либо на ее памяти. Наступило утро, но она едва могла это определить. Город накрыла огромная тень, и рассвет погас в угоду продолжающейся ночи.

«Может, они меня остановят».

Пройдя по небольшому саду, она перескочила через стену за Агуаноном – местным храмом Феррола. Увенчанное величественным куполом здание возвышалось на восточной стороне Имперской площади. В центре ее стоял прекрасный фонтан Улурий, а за ним, на западе, располагались дворцовые ворота. С выходившей на площадь крыши храма у основания купола прекрасно просматривалась вся площадь. Давным-давно Сефрин обнаружила местечко, где можно спрятаться, – небольшую нишу под щипцом, откуда можно было добраться до внешнего основания купола. Для нее это место было безлюдным островом в окружении городского океана, тайным убежищем, принадлежавшим ей одной. Она поделилась им лишь однажды. Тогда Нолин этого не знал, но, приведя его туда, Сефрин таким образом призналась ему в любви.

«Но сегодня – День основателя. На площади и на балконах всегда полно народу. Может, кто-нибудь залезет туда, чтобы посмотреть парад. Что мне тогда делать? Если это случится, тогда и подумаю. Сейчас и так забот по горло. Не стоит добавлять еще!»

Она вошла в сад, примыкающий к храму сзади. Повесив через плечо лук и мешок со стрелами, она забралась на старый лиран. Это уже третье тюльпанное дерево, посаженное здесь с тех пор, как Сефрин начала залезать по ним на крышу. Первое было превосходным: его ветви доходили до самых карнизов. Второе было хуже всех: ветви у него были слишком короткими, так что приходилось совершать опасный прыжок. Нынешнее чуть лучше, но не совсем то, что нужно. Чтобы ухватиться за железное украшение, Сефрин пришлось сильно вытянуться, с трудом сохраняя равновесие на ветке. Выбравшись на пологую сланцевую черепицу, она начала восхождение к куполу.

Ничего не изменилось.

Она пришла сюда в день смерти Персефоны, а потом опять, когда скончалась Сури. После смерти матери она тоже хотела прийти, но в то время новое дерево еще только посадили – молоденький саженец не выдержал бы ее веса. Тогда ей казалось, будто все вокруг умирает, а путь в тайное убежище для нее закрыт. Со временем деревце разрослось и окрепло, и Сефрин смогла обрести здесь успокоение после ухода Нолина на гоблинские войны. В последний раз она забиралась на дерево в тот день, когда они с Нолином поссорились. С тех пор она его не видела. Сефрин поклялась больше сюда не возвращаться. Ей предстояло стать матерью. Это означало, что она не должна больше убегать от проблем, пусть даже ненадолго. Пора расстаться с детством. А тайное убежище от окружающего мира – непременный атрибут детства... По крайней мере, до тех пор, пока оно же не стало идеальным местом, откуда можно убить императора.

Там никого не было. Даже трещина в плитке, поврежденной во время ее прошлого посещения, еще осталась.

«Если бы сейчас был тот день, я бы спустилась, рассказала Нолину, что у него будет сын, и извинилась. Может быть, тогда... если бы я так поступила... ничего этого не произошло бы».

Она устроилась удобнее. Ее тело знало, как разместиться: все вокруг было так хорошо ей знакомо. Но убежище от бурь навевало неприятные воспоминания. Как аромат цветов на похоронах, призванный принести умиротворение, знакомая обстановка встретила ее столетиями горя. Сегодняшний день – не исключение. Сефрин чувствовала, что вся ее жизнь вела к этой минуте, этому ее деянию.

«А вдруг меня потребуют казнить? Фрэи из Мередида наверняка потребуют моей головы на блюде. Чтобы доказать, что из него выйдет честный и справедливый правитель, Нолину придется покарать меня. Хорошо, что он здесь. Перед смертью у меня будет время убедиться, что наш сын в безопасности – под его опекой. Нолин придет ко мне. Да, придет. Тогда я ему все и расскажу. Даже если не придет, Сеймур позаботится о том, чтобы он узнал. Встреча с этим монахом – истинное благословение. Оставлю ему дом. Там он сможет основать это свое... братство. Но прежде я должна спасти Нургью».

Она согнула лук и попыталась закрепить новую тетиву. Эта задача оказалась не из легких. Одри сопротивлялся. Сефрин потребовались немалые усилия, прежде чем она, зажав лук между бедрами, должным образом закрепила тетиву.

Внизу постепенно оживала темная площадь. Скоро, как обычно, сюда хлынет толпа народа, желающего отпраздновать День основателя. Сефрин видела какое-то движение и слышала гул приближающейся толпы.

Сефрин взяла в руки боевую стрелу, посмотрела на нее и отложила.

«Разве не для этого так долго хранились четыре стрелы?»

Сефрин взяла одну из почерневших стрел. Грубо сработано. Осталось три пера, но когда-то их было четыре. Одно оторвалось.

«Вот этой Мойя убила демона».

Сефрин приложила стрелу зарубкой к тетиве. Она представила себе мать такой, какой та была много лет назад. Сефрин увидела ее запертой в пещере на дне мира; в руках та держала Одри и эту стрелу, а на нее мчался гигантский демон. Она была тверда и смела, женщина в самом расцвете сил.

Сефрин себя такой не чувствовала.

С места у основания купола можно было заглянуть через окружавшую дворец стену, и Сефрин увидела, как во двор вышел облаченный в бронзовые доспехи император Нифрон. Он пересек двор и остановился возле самой стены, у ворот, выходивших на Имперскую площадь. Его сопровождали и другие; похоже, все они готовились к какому-то праздничному мероприятию.

«Если он окажется рядом с фонтаном...»

«Готов поспорить, ты можешь. Уверен, ты невероятна».

Сквозь плотную завесу туч пролился луч света, и металлический нагрудник засверкал, как на той картине, где Нифрон убивал дракона... Сефрин знала, что эти доспехи не пробить стрэлой.

Облаченный в свои старые доспехи, Нифрон стоял у ворот и смотрел на Имперскую площадь. Нагрудник все еще сидел хорошо, а вот пояс слегка поджимал. В его памяти костюм был более удобным. В прошлом он зачастую даже спал в полном снаряжении.

«Как мне это удавалось? Зачем?»

Вокруг него собрались воины-инстарья, проверявшие свои доспехи и оружие. Уже много веков никто из них не выходил на бой, и старые игрушки словно выглядели для них незнакомыми. Большинство лиц тоже казались Нифрону чужими. Здесь были сыновья и внуки тех немногих инстарья, что населяли четыре пограничные заставы: Алон-Рист, Сеон-Холл, Эрванон и Мередид. Большинство, как Сикар и Тэкчин, поселились в Мередиде, подальше от растущего, словно море во время прилива, числа людей. Нифрон знал лишь немногих из этих воинов. Рядом с ним стоял Иллим. Плимерат с внуком заняли позицию бок о бок с Вигишем, сыном Энивала, и Милайоном, сыном Элисана. Сикар тоже был рядом – в окружении своей свиты. Все они выглядели очень юными и бледными. Это поколение инстарья не знало жизни в походе и не имело представления, как обращаться с кинжалом и мечом. Один из них попытался надеть нагрудник задом наперед. Другой повесил меч не на то бедро.

«Во что превратились инстарья?»

Еще двое опоздали и явились без доспехов. Они были одеты в паллии – одеяние, напоминавшее ассику. Здешние молодые люди увлекались древней эрианской культурой; изучали восточную риторику, религию, политический строй, много времени проводили в безделье и испытывали стойкую ненависть к людям.

«Возможно, Нолин прав. Слишком много от старого мира просочилось в новый. Эти фрэи веками нежились на своих виллах, попивая вино. Я боролся, чтобы спасти их от порочности миралиитов, но теперь они стали еще более бесполезными. Сплошной разврат – никакого Искусства».

До площади донеслась щелкающая трескотня гхазлов – звук, предшествующий их появлению. Неопытные принимали этот гомон за своего рода язык, думая, что гоблины сродни сверчкам или воронам. На самом деле слепые больше напоминали гремучих змей. Их громкое жужжание – все равно что стук рукояти меча о щит. Так они поддерживали боевой дух и запугивали врага. И они определенно умели наводить ужас. Благодаря расписным маскам и доспехам они выглядели как чудовища из ночных кошмаров. Но во всем прочем гхазлы не так уж сильно отличались от людей, фрэев или дхергов.

Нифрон размышлял о преимуществах каждого народа: фрэи были наделены хитростью, красотой и грацией; дхерги обладали мастерством и упорством; люди могли взять противника превосходящим числом. Но у гхазлов не было собственных достоинств: все свои преимущества они украли у других народов. Гхазлы имели хитрость фрэев, стойкость дхергов и плодовитость людей. Имея в своем распоряжении все эти сильные стороны, они являли собой устрашающего врага.

Нифрон знал, что захватчики в Эврлине и Калинии более опасны. Настоящие силы слепых – существ, которых фрэи называли моклинами, – находились далеко на востоке, в древних землях, где, по слухам, они правили мощной империей.

«Однажды они одержат победу. Но не сегодня».

Нифрон повел остальных к воротам. Как жаль, что Тэкчин не приехал с Сикаром. Хорошо было бы иметь рядом старого собрата по оружию. Эти новички лишь называют себя инстарья. Где же его галанты? Где Эрес, Мэдак, Григор, Ворат, Энвир и, конечно, Сэбек? Мертвы уже много столетий – пали на Великой войне, даровавшей Нифрону корону. В окружении армии фрэев в доспехах Нифрон чувствовал себя одиноким.

– Нолин! – воскликнул Нифрон, заметив, как сын бежит к нему через городскую площадь.

– Отец, – сказал сын, остановившись у ворот и отдав честь в манере легиона. – Я подумал, тебе пригодится еще один меч.

Нифрон не выдержал и гордо улыбнулся.

«Возможно, в мире все же остался еще один – последний – галант».

Нифрон стоял в обрамлении ворот в противоположном конце площади. Когда Сефрин тренировалась каждый день, она уверенно попадала в цель с расстояния в пятьсот футов. Конечно, Нифрон был несравнимо больше желудя, однако она сомневалась, что попадет в него. Нужно, чтобы он подошел ближе.

«Куда угодно, рядом с фонтаном. Не думай. Не целься. Это как бросить мяч».

Сефрин потянула на себя тетиву Одри, проверяя ее. Затем проверила свою стойку. Все должно быть идеально. Это вовсе не так, как бросать мяч, и ничего подобного она раньше не делала. Когда Сефрин выпустит стрелу, кто-то умрет. Сейчас неважно, что это Нифрон... что это император.

Ее мутило все сильнее. Сефрин с трудом могла дышать, вспоминая слова, сказанные Голосом: «Так не пойдет... Наверное, придется просто его убить. Ты этого хочешь?»

Она наполнила воздухом легкие, стиснула зубы и проглотила поднимавшуюся желчь.

«Уже лучше, но не тяни. По-моему, малышу Нургье здесь не нравится, а ты же не хочешь, чтобы он заработал травму на всю жизнь? Так что поторопись ради него».

Сефрин проверила хватку. А когда вновь обратила взгляд на площадь, увидела бегущего к отцу Нолина.

– Мы должны прорваться к кольцу обердаз, – сообщил сыну Нифрон. – Докладывают, что они на арене с западной стороны. Если доберемся до них и разрушим их чары, легионы смогут войти и добить остальных. – Нифрон задумчиво посмотрел на сына. – Возможно, будет лучше, если ты останешься здесь удерживать оборону, а я поведу небольшой отряд к арене. На всякий случай.

Нолин покачал головой.

– Сегодня я буду сражаться бок о бок с отцом.

Нифрон не смог сдержать широкой улыбки.

– В таком случае мне жаль гхазлов.

Перед ними по центральному бульвару промчалась и хлынула на площадь, наводнив ее дальнюю сторону, орда гоблинов. Нифрон обнажил меч. Нолин и остальные инстарья последовали его примеру. Отец и сын бок о бок повели воинов в атаку, бросившись вперед и столкнувшись с противником на полпути.

Гомон и треск прекратились, как только две стороны встретились.

Едва Нифрон столкнулся с первым противником, столетия бездействия как ветром сдуло. У него бешено стучало сердце, руки ощутили забытую грацию и равновесие, ноги сами вспомнили необходимые шаги. Наградой ему была кровь гхазлов: двое из них лишились головы под ударами его меча. Он рассчитывал увидеть рядом с собой Нолина, но сын куда-то пропал.

Опасаясь, что Нолин ранен, Нифрон остановился и обернулся. К следующему его действию разум не имел никакого отношения, он не думал и не действовал по расчету. Чистый рефлекс спас жизнь императора, заставив отразить мечом клинок сына. Нолин пытался ударить его в спину, вонзив оружие в пространство под нагрудником. Нифрона ошеломила не столько попытка Нолина убить его, сколько трусливый способ, которым сын намеревался это сделать.

К ним тут же подскочил Плимерат, оттеснивший гхазлов и заполнивший собой пространство, возникшее из-за промедления Нифрона. Отец и сын столкнулись лицом к лицу возле фонтана Улурий – в сердце урагана, бушевавшего вокруг.

«Ты не мой сын!» – эта мысль озарила сознание Нифрона так ярко, что тут же развязала ему руки. Головкой рукояти меча он ударил Нолина по лицу.

– Ты не мой сын!

Юноша упал у ног Нифрона, на мгновение образ сына исчез – и Нифрон увидел на земле миралиита.

«Мовиндьюле?»

– Ты! – вскричал Нифрон. – Это все твоих рук дело! Все это! Надо было убить тебя сотни лет назад. Пора исправить эту ошибку.

Нифрон занес меч.

Мовиндьюле торопливо дернул руками, начав плести заклинание – что-то для защиты. Ранее Нифрон уже видел эти жесты. Не сработает: на клинке Нифрона были высечены руны Оринфар, а все его тело было покрыто татуировками. Магия миралиита была бесполезной.

Сефрин наблюдала за тем, как Нифрон и Нолин выбежали на площадь. Отец и сын защищали город, а может, и всю империю от разъяренной орды... кого? Это явно были те черви, которых, как ей представлялось, она слышала в переулке, но эти странные, устрашающие создания были одеты в доспехи, держали в когтистых руках кривые сабли, а изо рта у них торчали острые зубы.

Не этого она ожидала. Весь день оказался сущим безумием.

День основателя должен был сопровождаться речами, музыкой и парадом. Вместо этого появились...

«Гоблины?»

Нолин рассказывал ей о них, но те чудовища были далекой угрозой на окраине империи. Много веков назад его отправили сражаться с ними, и Нолин...

«Нолин! Он поэтому здесь? Неужели гоблины прорвались? Разве это возможно?»

До нее не дошел ни единый слух об атаке. Ни единого предупреждения о том, что война идет неудачно. Не было никаких беженцев. Как могли гоблины ворваться в город, да еще в таком количестве? Растерявшись от собственного неведения, Сефрин никак не могла понять, что происходит.

«Чему мне верить? Здравому смыслу или глазам? И почему сегодня? Почему сейчас?»

Совпадений накопилось так много, что невозможно было закрыть на них глаза: Голос, вторжение гоблинов, приказ добыть рог, пропавший сын, прибытие Нолина и требование убить императора. Все было связано, было частью общей картины. Какого-то чудовищного плана...

«Но чей это план?»

Сердце Сефрин ушло в пятки. В глубине души она знала, чувствовала наверняка: Голос солгал.

– Мой сын мертв, да? – спросила она. – Ты убил его. Он был мертв все это время, да? Да?

Тишина.

– Ответь мне!

Голос молчал. Ну и ладно. Ее малыш был убит в тот самый день, когда его похитили.

Сефрин отложила стрелы. Силы окончательно ее покинули.

– Не знаю, что ты делаешь, но я не стану принимать в этом участие. Я никого не убью.

«Нет, убьешь», – наконец заговорил Голос.

– Мой сын мертв. Так что поцелуй меня в зад, ты, brideeth eyn mer! И если я...

«Твой сын еще жив, но жизнь Нолина висит на волоске. Ты можешь его спасти».

Она увидела, как на площади император, Нолин и инстарья бросились в атаку на гоблинов.

«Ты его видишь, не так ли? На площади с Нифроном?»

Инстарья наступали клиновидным построением. Во главе шел император, и все они ворвались в море гоблинов. Фрэев было меньше двух десятков, считая Нолина, и они сражались против сотен.

«Где же легионы?»

Сефрин снова натянула тетиву.

«У меня только двадцать четыре стрелы, а гоблинов, должно быть, около пятисот».

– Мне необязательно его убивать. Все равно император погибнет.

«Смотри дальше».

Сефрин встала и поставила босую ногу на железные перила, украшавшие основание купола. В руку, которой она натягивала тетиву, она вложила пять стрел, как всегда делала мать. Это казалось ей естественным.

«Дочь Мойи Великолепной, в жилах которой течет фрэйская кровь отца из племени инстарья, была бы невероятна».

Нифрон убил первых четырех гоблинов у себя на пути. Остальные отступили.

Нолин и инстарья следовали за императором. Их окружало плотное кольцо врага.

Сефрин бросила взгляд в сторону реки и Большой арки.

«Где легионы?»

Когда же она повернулась, увидела, как Нифрон ударил Нолина в лицо рукоятью меча.

Нолин упал, потонув в море фрэев и гоблинов. Сквозь рев битвы до Сефрин четко донесся голос Нифрона:

– Ты не мой сын!

Нолин все еще лежал на земле. Нифрон занес меч и провозгласил:

– Это все твоих рук дело! Все это! Надо было убить тебя сотни лет назад. Пора исправить мою ошибку.

– Нолин! – закричала Сефрин.

«Не думай – чувствуй. Пускай тобой управляет тело. Выгнись, как само дерево, затем расслабься и лети».

Лишь увидев, как стрела мчится к императору, Сефрин поняла, что выстрелила.

Глава двадцать третья

Миралиит

По-прежнему не имея возможности пользоваться оружием, Нолин и Джарел устремились к докам. Деметрий – кем бы он ни был – бежал в противоположном направлении, пробираясь вверх по течению. Орда гхазлов наступала. Двое мужчин мчались мимо белых известковых колонн и стен из светлого гранита. Раньше Нолину всегда казалось, будто Персепликвис – суровый и холодный – скован вечной зимой. Этим утром, когда однообразная белизна, словно размытое пятно, окружила его со всех сторон, город представился ему гробницей, монументальным склепом, увековечившим глупость человека и фрэя.

Нолин не понимал, что именно произошло, но тут явно была замешана магия. В этом он не сомневался. Кто-то (или что-то) скрыл свою истинную суть, и теперь город наводнили гхазлы. План наверняка был придуман заранее.

«Может, Деметрий – гоблинский военачальник? Или вождь морских гоблинов, который надеется одним смелым ударом завершить войну?»

Вполне возможно, вот только...

«Слепые владеют Искусством. В ужасно грубой форме, конечно, хотя сейчас они стали намного лучше. Мне пришлось научить их правильной технике».

Тот, кто притворялся Деметрием, был не гхазлом. Оставались только ученики тети Сури. Или миралиит.

На память пришли слова Нифрона: «Когда-то я знал сына, на самом деле убившего родного отца. Он хотел получить отцовский трон, во многом по тем же причинам, по которым ты хочешь занять мой. Они были фрэями, поэтому сын заплатил чудовищную цену».

Когда закончилась Великая война, Нолин был еще очень молод, но все, кто жил в то время, знали о дуэли Нифрона с бывшим принцем Эриана.

– Деметрий – это Мовиндьюле! – на ходу воскликнул Нолин, не зная, известно ли это имя его товарищу по оружию.

Впереди показалась Большая арка, и оба они остановились. Гонку они проиграли. На пути у них стоял целый отряд гхазлов.

– Назад – во дворец? – задыхаясь, спросил Джарел.

За спиной у них сошелся десяток врагов.

Нолин вновь попытался достать меч, но тот упорно отказывался выходить из ножен. Заклинание, которое применил Мовиндьюле, все еще действовало.

– Не доберемся.

Джарел и Нолин встали спиной к спине.

В ответ гхазлы окружили их с обеих сторон. Они не торопились. Два отряда выстроились веером, как охотники, намеренные загнать зверя в ловушку. По обе стороны широкого бульвара возвышались белые мраморные колоннады перед Имперскими термами, предлагая возможное укрытие, но не путь к отступлению. В голове мелькнула мысль забежать внутрь, но Нолин тут же ее отбросил. Будь у них с Джарелом доступ к оружию, план, возможно, сработал бы, но укрытие лишь отсрочит их гибель. Оставалось надеяться, что, добравшись до реки и легионов и найдя способ разрушить чары, они сумеют спасти город. Не Мовиндьюле преградил им путь. Где-то в городе должны быть обердазы; если повезет, где-то поблизости. Но этим утром Нолину не слишком везло. И у него не было причин думать, будто что-то изменится к лучшему. Он и не надеялся добраться до реки.

«Сегодня День основателя... Обычно в этот день на улицы выходили толпы народу даже в столь ранний час, но сегодня не было менестрелей, наполнявших воздух музыкой; барабанный бой не возвещал начала парада; ни один прилавок не продавал сладкое сезонное розовое вино. Какой печальный праздник».

Приближающиеся гхазлы держали в руках копья и щиты. Нолин редко видел, чтобы они использовали оружие. Обычно клинки и доспехи полагались элитным войскам. Эти гоблины и правда казались крупнее, но с гхазлами ничего нельзя было сказать наверняка. Они имели привычку раздуваться, увеличиваясь в размерах, как рябчики или ревуны. Их светящиеся глаза ярко сверкали при виде жертв.

– Этот твой бог, – сказал Нолин Джарелу, – он про это не упоминал?

– К сожалению, он опустил кое-какие детали.

– Вот так всегда, правда?

По мере того как расстояние между ними и гхазлами сокращалось, Нолин поймал себя на том, что думает о Сефрин: вспоминал, как она заплетала волосы в косу из четырех прядей; как, по мнению большинства, совсем не меняется, не стареет, хотя он заметил, что за прошедшие века ее лицо слегка вытянулось и похудело. Оно утратило детскую округлость, стало более зрелым, и ему это нравилось больше. Летом ее щеки покрывались легкой россыпью веснушек – совсем не по-фрэйски. А еще у нее был нехарактерный для фрэев один кривоватый зуб, из-за чего она сильно переживала, хотя большинство окружающих этого тоже не замечали.

Она так близко. Наверное, еще спит в своем маленьком домике на улице Ишим. Будь дорога расчищена, он сумел бы добежать туда минут за десять.

«У меня нет десяти минут».

Нолин хотел бы увидеть ее в последний раз, но в то же время предпочел бы, чтобы она сейчас оказалась за сотни миль отсюда.

«Может, так и есть. Может, она поехала в Мередид навестить отца».

Гхазлы приближались, и Нолин обратился к единственному имевшемуся у него оружию – сжал кулаки.

«Этот город – могила».

Раздался громкий звон, и все оглянулись, даже гхазлы, обернувшиеся к реке, словно стая застигнутых врасплох голубей. Звон повторился. Затем послышался визг. Человек не мог издать такой звук: кричал гхазл.

Все в гоблинах тревожило Нолина. Их нечеловеческая манера передвигаться, трескучие звуки, кожистые губы, обрамлявшие частокол зубов, – все это нервировало его. Их предсмертные крики были не лучше. Когда их пронзали мечом, они вопили, словно демоны, так, что от этого словно сотрясалась душа. Поэтому Нолин, по возможности, предпочитал обезглавливать их. Однако сейчас звук обрадовал его.

Последующий крик доставил ему еще больше радости.

– Нолин! Джарел! Сюда! – кричал с выходившей на реку стороны площади Амикус.

«Седьмая! Они здесь!»

– Уходите, сэр! – воскликнул Джарел, встав между Нолином и потоком гоблинов.

Храбрость и преданность этого человека заслуживали самой высокой похвалы. Первым побуждением Нолина было остаться, но потом он решил, что его колебания и стремление не выглядеть трусом приведут лишь к тому, что убьют их обоих.

Увидев Седьмую, Нолин понадеялся, что Мовиндьюле солгал и сейчас вслед за ними в город ворвутся легионы. Однако он обнаружил лишь маленький отряд тешлоров, сгруппировавшихся кольцом, чтобы отразить атаку толпы разъяренных гоблинов.

При виде Нолина Амикус, отбросив всякую осторожность, вырвался вперед и помчался к командиру. Трое гхазлов попытались остановить его. Двое погибли. Последний лишился руки, а вместе с ней – и желания сражаться.

Между первым копейником и Нолином остался один гхазл. Верно заключив, что убить Нолина будет проще, гхазл встал в стойку.

Нолин принял как данность тот факт, что пророк видел будущее. У него оставался лишь один вопрос: определил ли Амикус свой следующий ход до того, как броситься бежать?

Два меча были брошены в воздух.

Первый, Меч Бригама, был запущен с такой меткостью, что его рукоятка угодила прямо в руку Нолина. Он поймал меч за мгновение до того, как гоблин налетел на его острие. Второй, Меч Призрака, был брошен с большей силой и пролетел высоко над головой Нолина.

Заметив, что Амикус безоружен, гхазлы бросились к нему, но не успели до того, как он снял со спины большой клинок. Меч Слова с траурным свистом рассек воздух, но этот звук вскоре потонул в сотрясавших душу воплях.

Краем глаза уловив какое-то движение, Нолин развернулся, держа меч наготове. Он обнаружил Джарела с Призраком в руках. Окровавленное лезвие давало понять, что подарок пришелся кстати.

Остальные тешлоры устремились к Нолину, Амикусу и Джарелу, прорубая путь сквозь ряды гхазлов. Раньше тридцать гоблинов угрожали двоим безоружным людям; теперь же тварей осталось семнадцать против восьми мечей. Преимущество все равно было на стороне гхазлов, но недавняя история показывала, что ход битвы может измениться. Гоблины держались подальше.

– Добро пожаловать домой, сэр! – Мирк приветствовал Нолина широкой улыбкой.

– Как прошла ваша встреча с папашей? – спросил Клякса, когда тешлоры встали в круг для защиты.

– Странно, – признал Нолин, проверяя вес и равновесие меча. Он терпеть не мог сражаться незнакомым оружием, даже если это была легендарная семейная реликвия Киллианов. – Семейные праздники всегда проходят неудобно, а в этом случае еще и неожиданно.

– Вы живы.

– Говорю же, неожиданно. – Нолин быстро взмахнул новым мечом для тренировки и кивнул Амикусу. – Спасибо за меч. Наши сегодня не работают.

– Я так и понял, – сказал Амикус. – Но помните: это взаймы. Духи многих поколений Киллианов будут преследовать меня, если я их потеряю.

– Где вы нашли гхазлов, сэр? – спросил Миф Нолина, вытерев о грудь потные ладони.

Прежде чем Нолин ответил, Райли произнес:

– Странно, я вижу удивительно много ургварских ба рэн. Они помельче и без когтей. Это морские гоблины – в отличие от анкорских воинов, с которыми мы сражались в Эрбоне. Их тут нечасто встретишь. Обычно они промышляют в Зеленом море.

– Все понятно, – заключил Миф. – Это дешевые импортные подделки. Должно быть, распродажа. Купи одного – получи второго бесплатно.

– Что они здесь делают? – спросил Клякса.

Воздух был по-утреннему прохладным, и тучи не пропускали прямых солнечных лучей, но Клякса тоже воспользовался временной передышкой, чтобы вытереть руки и лоб.

– Кажется, их пригласили, – сказал Нолин.

– Кто? – спросил Амикус.

– Мовиндьюле.

– Кто это такой?

– Один негодяй, – ответил Нолин. – Принц-миралиит, затаивший злобу на моего отца и, видимо, на меня тоже.

– Это он не дает легионам войти? – спросил Райли.

В рядах ближайших гоблинов раздался одинокий, долгий, высокий звук рога.

Нолин покачал головой.

– Где-то в городе есть обердазы. Подозреваю, их тут немало, раз им удалось такое.

– И это не так уж плохо, – сказал Миф. – Нам не нужны легионы.

– Правда? – спросил Нолин. – Бравада – это одно, но...

– Нет, сэр, дело не в этом. Легион хочет нас убить, – объяснил Райли. – Так мы тут и оказались – когда бежали от них.

– О, – пробормотал Нолин.

Он не знал, что еще сказать. Что вообще можно было сказать, очутившись в ловушке между двумя войсками, объединенными общим желанием – предать их смерти?

В ответ на зов рога из центра города прибыло еще более сотни гхазлов, тут же окруживших тешлоров.

Амикус вздохнул.

– Сначала я думал: хорошо, что легион не может до нас добраться. Сейчас я уже не так в этом уверен.

Лишь только выпустив стрелу, Сефрин поняла, что траектория полета идеальна. Стрела летела с судьбоносной точностью, словно ее направляли боги. Несмотря на все ее возражения, Августин Бринкл оказался прав: Сефрин стреляла лучше матери. Она могла бы прицелиться в бедро, плечо, даже руку, державшую меч, но не стала. Страх, воплотившийся в секундном решении, потребовал нанести смертельный удар. Сефрин была влюблена в Нолина с тринадцати лет и никогда не сомневалась, что готова умереть ради него. Однако до этой минуты Сефрин не знала, что готова пойти ради него на убийство.

Стрела вонзилась в единственный незащищенный участок плоти и прошла сквозь горло Нифрона. Несколько секунд император держался на ногах, затем рухнул на каменную мостовую. Поначалу этого никто не заметил: его собратья из племени инстарья продолжали сражаться, тесня противника. Раздался крик – сначала в рядах фрэев, затем его подхватили гхазлы. Дисциплинированное наступление уступило место дикой ярости. Шеренги распались с обеих сторон.

Каждый ослепленный гневом инстарья убил с десяток гхазлов, если не больше. Они казались яркими кругами в море гоблинов, но круги эти расходились все шире, пока не стали напоминать уединенные островки, о которые бились неотступные волны. Один за другим островки скрылись под шквалом.

Сефрин вновь натянула тетиву, пытаясь разглядеть Нолина и готовясь убить любого, кто представлял для него угрозу. Но со смертью последнего из инстарья раздался звук рога, и гоблины отступили. Они покидали центральную площадь, разбиваясь на мелкие отряды. С крыши Агуанона Сефрин казалось, будто она наблюдает за сливом воды в раковине. Тогда она увидела его. Нолин лежал на земле рядом с отцом; отступающая орда гоблинов бросила его умирать.

Сефрин схватила сумку со стрелами и спрыгнула на ветки лирана. Уже почти спустившись на землю, она сделала два удивительных открытия. Во-первых, Нифрон умер не сразу. Какое-то время император еще дышал. Это стало ясно, когда, добравшись до подножия дерева, она обнаружила, что Закон Феррола – это не миф.

Сефрин ощутила, как душа покинула ее с резкостью лопнувшей тетивы, с сильной отдачей. Сефрин накрыл холод. Ничего подобного она раньше не чувствовала. Холод поднимался изнутри. Чувство было настолько внезапным и всепоглощающим, что она оступилась и упала на корни дерева, ударившись коленом и порезав щеку о нижнюю ветку. Она лежала и задыхалась, но ей не просто не хватало воздуха – часть ее сущности испарилась. Она пыталась вдохнуть ее обратно, но никакие усилия не могли вернуть ей утраченного.

В памяти вспыхнула сцена возле трупа Кендела.

– Не забывай о Законе Феррола. Ты не можешь убить фрэя.

– Но она...

– Достаточно капли фрэйской крови. Не стоит ради этого жертвовать бессмертным духом. Тебе навсегда будет закрыт путь в загробный мир.

«Милостивая Мари, что же я натворила? – Эту мысль тут же сменила другая: – Нолин!»

Подскочив, Сефрин схватила лук и сумку со стрелами и со всех ног бросилась к углу храма и лежавшей за ним площади. Теперь она смотрела на храм Феррола, некогда бывший для нее убежищем в худшие минуты ее жизни, другими глазами. Она чувствовала себя опустошенной, покинутой богом, которому никогда не поклонялась.

Хромая из-за боли в ушибленном колене, Сефрин пересекла опустевшую, усеянную трупами площадь. На щеке у Нолина чернел синяк, но... он был еще жив!

– Нолин! – крикнула она.

Бросив лук и стрелы, она вскинула руки, чтобы обнять его.

Он вздрогнул и отшатнулся, резко открыв глаза. Одарив ее злобным взглядом, он воскликнул:

– Не трогай меня!

Она остановилась, так и не опустив рук.

– Нолин, мне так жаль. – Она покосилась на тело Нифрона, из горла которого так и торчала стрела. – Он собирался убить тебя.

Нолин несколько раз моргнул и покачал головой, словно собираясь с мыслями. Он посмотрел на отца, затем на стрелу, наконец на лук, который она уронила.

– Да... да, собирался. Значит, это была ты? Ты спасла мне жизнь?

– Да, – призналась она.

Нолин протянул руку и коснулся отцовской щеки.

– Он и правда мертв?

Сефрин приложила руку к груди, которая теперь напоминала пещеру, где гулял ветер.

– Да, – повторила она.

С каждым разом это слово становилось все горше.

– Получилось. Мне удалось. Трилос был прав. Я отомстил. – Нолин посмотрел на нее. На лице у него расцвела улыбка. – Где рог?

– Что? Откуда ты знаешь про... – Сефрин уставилась на него.

– Ты ходила за ним вчера ночью. Где он?

«Нет. Нет, невозможно. Нолин не Голос».

Сефрин посмотрела на запястье Нолина, на котором он всегда носил подаренный ею плетеный браслет, – там ничего не было. Он не снял бы его даже после их последней ужасной ссоры.

– Ты не Нолин. Ты Голос в моей голове!

– Нетрудно догадаться, да? – При этом лицо Нолина рассеялось, и перед ней оказался некто другой. Фрэй с бритой головой. Он был примерно одного с ней возраста. Тонкие губы, холодные глаза, под одним из которых набухал синяк. – Да, это я. Я пытался убедить Нолина убить отца, это было бы идеально. Но когда он отказался, мне пришлось взять дело в свои руки. – Он снова посмотрел на труп Нифрона. – Наверное, я должен поблагодарить тебя, хотя я просил тебя не об этом. Теперь, когда он мертв, мне нужен этот рог. Где он?

Сефрин молчала, не в силах даже пошевелиться. Ее сковали холод и опустошение.

«Нет. Нет, это невозможно. Я убила императора, чтобы спасти Нолина. Я не могла пожертвовать душой ради...»

– Так ты украла его или нет? – Фрэй встал и отряхнул руки. Он оглядел усеянную трупами площадь, напоминавшую пол рыбного рынка после того, как туда вытряхнули сеть с уловом. Потом вновь улыбнулся и самодовольно кивнул. – Ну?

– Я... да. Но ты его пока не получишь. Я же говорила.

– Что говорила?

– Что сначала я должна увидеть сына.

– Ничего подобного ты от меня не требовала.

– Требовала! – закричала она, и от ее крика фрэй вздрогнул. – Когда ты велел мне убить Нифрона.

Сефрин замолчала. Пустоту, образовавшуюся после утраты души, стремительно заполняла ярость.

Фрэй озадаченно спросил:

– Что я тебе велел? – Тут его осенило, и он пробормотал: – Трилос.

Это слово он произнес так, будто нашел ответ на трудную загадку, будто оно означало нечто важное. Но ей оно ничего не говорило.

Фрэй улыбнулся.

– Рог не в сумке, да? Конечно, нет. Ты пришла сюда, чтобы убить императора, и думала, что тебя поймают. Ты не стала бы рисковать: рог могли отнять. Так куда ты его спрятала? Не в шкафу же. Ты оставила его у кого-то – у того, кому доверяешь. На случай собственной смерти.

– Если хочешь получить его, докажи, что мой сын жив, – прорычала она, стиснув зубы.

Не обращая на нее внимания, фрэй продолжал:

– В этом замешан мой старый наставник. Это он убедил тебя убить Нифрона. Но зачем? Раньше он никогда не помогал мне – всегда проявлял равнодушие к моим замыслам. Я не жалуюсь, но... почему он помог в этот раз? – Фрэй округлил глаза. – Незримая Длань. Конечно! Трилос пытается выманить брата из укрытия. Все ясно. Он вовсе не пытался мне помочь – просто воспользовался и мной, и моим планом. Единственное, что для него важно, – это вызвать хаос. Он хотел, чтобы я... чтобы я... как это он всегда говорит? А, вот: чтобы я расшатал мир. Но зачем убивать Нифрона? И зачем использовать тебя?

Он посмотрел на Сефрин, как будто надеясь услышать от нее ответ. Ей нечего было сказать. Она вообще не понимала, что за чушь он несет, и хотела лишь, чтобы он отвел ее к Нургье.

Фрэй хлопнул в ладоши.

– Понял! – взволнованно сказал он. – Трилос использует рог как приманку. Он рассчитывает, что Турин – это его брат, с которым он не ладит, – появится, чтобы защитить рог и не дать мне протрубить в него. Логично: он именно так раньше и поступал. Будь Нифрон еще жив, рог был бы бесполезен, а у Турина не было бы причин вмешиваться. Трилос знал, что император должен умереть. – Бритоголовый фрэй широко улыбнулся. – Значит, брат Трилоса вмешался в самом подходящем месте и в самое подходящее время. Ты, сама того не зная, передала рог ему, Незримой Длани! Вот как Трилос его найдет!

– Я не знаю никого по имени Турин, – огрызнулась Сефрин. – И мне наплевать на этот никчемный рог, потерю души или смерть Нифрона. Единственное, что для меня важно, – это мой сын. А теперь скажи: он...

– Ну, я тоже с Турином незнаком, но Трилос все время про него говорит. Он столетиями охотится за братом. Если Турин действительно существует, он хитрый малый. Он меняет имена. Недавно его звали Малькольм.

– Малькольм? Древний Малькольм? – машинально спросила она.

«Он пытается запутать меня, чтобы я проговорилась... возможно, чтобы сказала ему, где... Ой, а может ли Голос слышать мои мысли? Миралииты это умеют?»

– Наверное, у него сейчас другое имя. Кому ты отдала рог? Вариантов немного, да? Ты не могла поговорить ни с кем из новых знакомых. – Он стукнул пальцем себе по виску. – Мало ли кто за тобой наблюдает, верно? Так, дай подумать... Эрролу? – Он покачал лысой головой. – Нет, слишком рискованно. Ему нельзя доверять. Арвис? Нет, она недостаточно ответственная. Остается только... тот монах! – Фрэй снова хлопнул в ладоши. – Как же я сразу не догадался? – Он победоносно улыбнулся.

– Я никому его не отдавала, – заявила Сефрин. – Я его спрятала.

Фрэй рассмеялся.

– Лжешь. Сначала убийство – теперь обман. Ты угодила в опасную трясину, не так ли? Но мне не так важно знать то, у кого рог, как то, где он находится. Если подумать, есть лишь одно подходящее место. Там, где бессильна магия, да?

– Я достану его для тебя, обещаю. Но ты должен отвести меня к Нургье. Прямо сейчас! – закричала она и потянулась за луком.

– Не могу.

Эти два слова поразили ее, словно удар оружием.

– Почему? – одними губами прошептала она.

– Я не знаю, где тело. Скорее всего, от него ничего не осталось. Уже.

У Сефрин закружилась голова.

– Что ты имеешь в виду?

– Мальчишка мертв. Мика получила указания держать его в живых до сегодняшнего дня – на случай, если бы ты потребовала увидеть его. Я дал ей крайний срок – рассвет в День основателя. Это вторжение было запланировано за много месяцев. – Он закатил глаза. – Сколько ж усилий мне пришлось приложить... Когда Мика рассказала мне, что Нургья – сын Нолина... – Он помолчал, наблюдая за ее реакцией. – Что? Ты думала, она не знает? Эта старуха не дура – просто слишком охотно поверила, что ее избрал Господь, которому она поклонялась. Небольшая демонстрация Искусства подкрепила это убеждение. Но не суди ее слишком строго. В конце концов, еще совсем недавно все люди верили, что мой народ – боги. Но я отклоняюсь от темы, да? В общем, раз Нургья – наследник Нифрона, ему пришлось умереть. Если потомки Нифрона живы, трон переходит к ним, а я могу лишь бросить вызов. Но если все Нифронианы мертвы, я могу дунуть в рог и взойти на престол вне конкуренции. Видишь ли, фрэи давно поняли, что выступать против миралиита – не самая лучшая идея, а из-за Нифрона все остальные представители моего клана находятся на том берегу Нидвальдена, так что никто из них не доберется сюда вовремя.

После первых двух слов Сефрин едва слышала, что он говорит. У нее кружилась голова, нечем было дышать. И все же она нашла в себе силы и спросила:

– Ты уверен, что он мертв? Ты сказал, что не видел тела, значит, есть шанс...

Миралиит покачал головой.

– Нет. Мика исполняет мои указания с фанатичным рвением. Понятно почему. Но на случай, если она не довела дела до конца, у меня был запасной план. Есть причина, по которой я назначил ей срок на сегодня. Ее маленькое укрытие находится в канализации. И гхазлы наверняка обнаружили его на пути сюда. Среди них самые молодые особи твоего вида считаются особо изысканным лакомством. Ради Нургьи надеюсь, что Мике хватило смелости, потому что, согласно моим указаниям, смерть твоего сына должна была быть быстрой и относительно безболезненной. А вот ее смерть... не особенно. – Миралиит встал, разгладил помявшуюся ассику и добавил: – А теперь, поскольку наши дела окончены, мне пора. Сомневаюсь, что Трилос не отдаст мне рога, но лучше я доберусь до него первым. – С этими словами он повернулся к ней спиной и зашагал в сторону дворца.

Сефрин вытащила из мешка стрелу.

Не оборачиваясь, фрэй щелкнул пальцами – и тетива Одри лопнула.

Глава двадцать четвертая

Рог

Как и городские улицы, двор вокруг дворца опустел. Людишки тряслись от страха в своих домах – под защитой непрочных деревянных дверей. Мовиндьюле удивило, что столь немногие посмели высунуть нос на улицу. Конечно, еще рано, а поскольку сегодня День основателя, многие пользовались возможностью поспать подольше, позавтракать или принарядиться. Его это не слишком заботило. Судьбы людей, равно как и гхазлов, стояли в его списке далеко не на первом месте. Когда город будет взят, гхазлы разграбят и спалят его. Пока он горит, они вновь скроются в канализации, откуда попадут в древние пещеры под городом. Вернувшись на корабли, ожидавшие их в подземном море, они отправятся на родину. Таков был план Мовиндьюле – по его собственному разумению, весьма неплохой.

Нифрон и Нургья мертвы. Нолин наверняка уже тоже. Осталось только добыть рог. В разыгранном масштабном спектакле Персепликвис и гхазлы исполняли лишь второстепенные роли. Главным персонажем истории о триумфе, выросшем на костях поражения, был он. Наконец он займет свое место под солнцем – он поднял голову – или, по крайней мере, под плотными облаками.

Мовиндьюле действительно не знал, попытается ли свирепая орда гоблинов убить бритоголового фрэя, если они его увидят. Все дела с Зула-Бар Мовиндьюле вел в облике гхазла-обердазы. Тот еще кошмар. Урлиней – настоящий курорт по сравнению с крепостью гхазлов Аоз-Хилус. Даже находиться там было опасно. Мовиндьюле неделями поддерживал иллюзию, отменяя ее только тогда, когда спал в крошечной расселине в темной пещере. Плетение было не слишком сложным – он мог выполнить его, не думая. Но он не мог позволить себе перестать притворяться.

Чтобы уйти от пожара, который неизбежно разгорится в Персепликвисе, он мог – и собирался – вновь замаскироваться под гхазла. Однако в стенах дворца невозможно было прибегнуть к магии, поэтому важно было следить за временем.

Приближаясь к воротам, Мовиндьюле знал, что его ждет, и испытывал такой же ужас, как если бы пришлось прыгнуть в ледяное озеро. Несмотря на подготовку, необходимость переступить порог вселяла в него страх: руны лишали его доступа к Искусству, отрезая от мира.

Нечто подобное Мовиндьюле испытал, когда бурная волна перевернула лодку, в которой он плыл. Он камнем ушел под воду, а опрокинувшееся суденышко закрыло собой солнце. Стоило ему ощутить некую твердую преграду между собой и поверхностью воды, как его тотчас накрыла паника. Он был в ловушке и не мог вырваться на воздух, и его охватил неописуемый ужас. Он чувствовал себя одиноким, лишенным сил, страшно уязвимым. В стенах дворца на него накатило такое же отчаяние, как под лодкой. Даже зная, что тонет он лишь в своем воображении, Мовиндьюле все равно задыхался.

Он замер у стены, пытаясь решить, куда идти. Потом направился в сад. Первой мыслью было обыскать сам дворец. Он вошел и осмотрелся, но тут вспомнил подслушанный им ранее разговор Сефрин с Сеймуром. Мовиндьюле часто наблюдал за Сефрин с помощью Искусства – во всяком случае, до плавания на «Передовом». На борту этого проклятого корабля его невообразимо тошнило, ему не было дела до того, чем она занимается. Но вначале он слушал ее часами. В Урлинее он в основном ждал новостей о смерти Нолина. В это время Мовиндьюле маскировался под офицера легиона – какого ранга, он точно не знал: это было неважно. Как правило, он прятался в прохладном складском помещении, где его соседями были бочки с вином. Затаившись во мраке, он концентрировался на Сефрин и наблюдал за ее жизнью в Персепликвисе.

По большей части это было ужасно скучно. Сефрин вела довольно однообразную жизнь. Он не искал ничего конкретного – просто собирал информацию и рассчитывал услышать что-нибудь важное или хотя бы полезное. Стоя у дворцовых ворот, он догадался, куда ему идти.

– Было бы очень полезно, если бы ты порылся в архивах и записал все, что сможешь выяснить про рог.

– А где эти архивы?

– Во дворце. Небольшое строение прямо у ворот слева от входа. Могу тебе завтра показать.

Мовиндьюле обнаружил несколько маленьких построек. Он сосредоточил внимание на крошечном каменном строении, круглом, как башенка, но слишком низком, чтобы таковой считаться. Узкая дверь была открыта; за ней виднелись ступени, ведущие не вверх, а вниз. Мовиндьюле пришел к выводу, что строили ее как погреб или, возможно, подвал для хранения корнеплодов. Мутный свет обессиленного солнца каплями проливался на ступени, растворяясь во тьме. Наверняка это то самое место.

«Он там. Сеймур – чересчур удобный монах».

Несмотря на острое желание всплыть на поверхность и вырваться из покрытых рунами стен, Мовиндьюле приблизился к двери и глянул вниз, куда уходила тонувшая во мраке лестница. Он замешкался. Вход выглядел настораживающим, даже опасным.

«Тебя ждет успех, – сказал ему Трилос. – По крайней мере, ты осуществишь свою месть».

«Почему он добавил “по крайней мере”?»

Мовиндьюле вгляделся в темноту. То, что лежало за порогом, оставалось загадкой. Хотя предположение, которое он выдвинул в разговоре с Сефрин (что монах – это Турин), казалось совершенно логичным, наверняка он этого знать не мог. Теперь, когда он готовился встретиться с тем, кто ждал внизу, его одолели сомнения.

Согласно генеральному плану Мовиндьюле, город нужно было «вымести». Когда в разрушенном Персепликвисе рассеется дым, все инстарья – все, у кого в жилах течет кровь фрэев, – будут мертвы. Фрэй из Мередида, может, и успеет прибыть вовремя, чтобы бросить вызов, но среди тамошних жителей не было миралиитов. А если претендент молод (скорее всего, так и будет), значит, у него нет татуировок. Этот важный трюк помнили только ветераны Великой войны.

«Сефрин все знает».

Он задумался, представляет ли она для него угрозу.

«Надо было ее убить. А ведь я собирался... Но она спасла мне жизнь, и это меня остановило. Была ли моя минутная слабость смертельной ошибкой?»

Отрезанный от Искусства, Мовиндьюле чувствовал себя слепым и глухим. Пока он настолько беззащитен, Сефрин вполне может напасть на него. Мовиндьюле поспешно обернулся, ожидая увидеть полукровку, готовую всадить в него охапку стрел, зажатых в руке.

Но ее не было. Он осмотрел все вокруг, однако нигде ее не увидел. Как ни странно, все как будто испарились. Во дворе было так же пусто, как на Имперской площади. Гхазлы, разумеется, грабили и пировали. Мовиндьюле стоял в сердце самого густонаселенного города в мире и был совершенно один.

«Зловеще», – подумал он.

Он вновь окинул взглядом вход в архивы – этот узкий дверной проем, за которым скрывалось все, ради чего он так долго трудился. Там его ждал некто по имени Сеймур.

«Турин выбрал это имя шутки ради? Всевидящий – не слишком ли очевидно?»^[2]

Но если Турин и вполовину так могуществен, как намекал его старый наставник, то вполне мог позволить себе подобную дерзость. Трилос постоянно называл брата чистейшим злом.

«Это насколько надо быть ужасным, чтобы демон так отзывался о тебе?.. Я внутри. Я под водой. Совершенно один и беспомощен».

Дворец, окруженный рунами Оринфар, являл собой прекрасную ловушку для миралиита.

«Может, лучше подождать Трилоса. Он появится. У него отличная возможность поймать брата».

После стольких веков, на протяжении которых он строил планы, Мовиндьюле отделяло от цели всего несколько дюймов, но его сковал страх.

«Кто такой Турин на самом деле? Что за существо способно так напугать демона вроде Трилоса? Надо было задавать больше вопросов, пока была такая возможность. Но раньше мне никогда не было до этого дела. Я хотел лишь отомстить и вернуть украденную у меня корону».

После того как Мовиндьюле убил отца, нарушив тем самым Закон Феррола, все шло не так: еда стала менее вкусной, закаты – менее яркими; вся вода на лике Элан не могла утолить его жажды. С той минуты, как он лишился души, прошло более восьмисот лет, но ощущение пустоты никуда не исчезло.

«Как только я дуну в рог, я все верну».

Тут его посетила новая мысль – прекрасная, замечательная догадка.

«А вдруг Трилос ошибается? Он преследовал брата намного дольше, чем я существую на этом свете, и даже близко не сумел к нему подобраться. Вдруг Сеймур на самом деле простой монах?»

Осталось лишь спуститься по этим ступеням, забрать рог и протрубить в него.

«Разве это трудно? Один короткий звук, и все встанет на место. Я стану неуязвимым – по крайней мере, на день. А когда пройдет время вызова, я переправлюсь через Нидвальден и отомщу каждому предавшему меня фрэю. После этого я возобновлю войну и истреблю рхунов».

Осознав, что спуститься по лестнице ему предначертано судьбой, Мовиндьюле отбросил всякую нерешительность. Шагнув вперед, он наклонил голову и начал движение.

Монах оказался именно там, где ему следовало быть: сидя на нижней ступеньке, он при тусклом свете читал старый пергамент. Больше Мовиндьюле почти ничего не разглядел. Утренний свет был настолько слаб, что даже его фрэйским глазам не удавалось различить почти ничего, кроме смутных очертаний беспорядка внизу.

Сеймур почувствовал его присутствие, когда Мовиндьюле подошел ближе, чем на пять футов, и поднял голову. И тут Мовиндьюле заметил возле него сумку.

– Отдай мне рог, – как можно более угрожающим тоном сказал он.

Реакция монаха ему не понравилась. Тот должен был вскочить, дрожа от ужаса.

Вместо этого Сеймур улыбнулся.

– Наконец-то ты сюда добрался.

Мовиндьюле замер.

«Это правда. Трилос не ошибся! Проклятие!»

– Ты Незримая Длань!

– Идиот, я не Турин.

– Трилос?

Мовиндьюле уставился на стройного человека в поношенной рясе. Ему веками приходилось играть в игру под названием «Найди Трилоса»; он никогда не знал, когда демон объявится в новом теле. Часто трудно было угадать точную причину для каждого перехода. Одни тела он носил десятилетиями, а другие сохранял меньше года. Они, кажется, не разлагались, значит, причина заключалась в чем-то другом. Иногда Трилос покидал тело, потому что оно получало травму или заболевало. Казалось, наставник Мовиндьюле не желал выносить даже легкую простуду. Несколько раз он бросил труп лишь потому, что у него заболели мышцы от напряжения. В основном Мовиндьюле считал, что он меняет тела ради разнообразия: любому иногда хотелось поносить новый костюм.

– Ты... ты все последнее время был в этом теле?

Монах покачал головой.

– Нет, только последние несколько дней.

– Но ты был здесь? Следил за развитием событий?

– Да.

– Ты был прав, – сообщил ему Мовиндьюле. – План сработал.

– Не сработал.

– О чем ты? Нифрон и его наследники мертвы, а рог у нас!

– Император погиб только потому, что я вмешался; не сделай я этого, ты был бы мертв. Я был так уверен, что Турин остановит Сефрин. Но он и пальцем не пошевелил, чтобы помешать этой бедной женщине лишиться души. Надо было это учесть. Его жестокость не знает границ. Турин – бессердечный ублюдок.

Теперь, когда страх встретить неизвестное зло прошел, его сменило раздражение.

– Мог бы и рассказать, что ты задумал. Если бы я знал... слушай, мне ведь вообще не нужно было здесь быть. Я чуть не погиб, пытаясь ударить Нифрона мечом.

– Не мог. Мне нужно было начать действовать только в самый последний момент.

– Это еще почему?

– Потому что, возможно, есть еще одна причина, почему Турин не остановил Сефрин. И если это окажется правдой, мы, вероятно, выяснили сегодня кое-что очень важное.

– Что именно?

– Возможно, Турин не может предсказать мои действия. Может, он способен лишь видеть последствия моих поступков после того, как я их совершу. Словно слепой паук, он, вероятно, не видит меня и узнает, что я рядом, только ощутив, как содрогается паутина, по которой я пробираюсь. Это было бы для меня очень ценной информацией. И такое предположение, должно быть, легко проверить.

– Как скажешь. Только на мою помощь не рассчитывай. У меня и так дел по горло. Только мне нужен этот рог, – сказал Мовиндьюле, протянув руку.

Трилос бросил ему сумку.

– Держи. Но он тебе не поможет. Это подделка.

– Что? – Мовиндьюле рывком раскрыл сумку. Внутри лежал старый, потрескавшийся бараний рог. – Как это возможно?

– Даже если Турин не видит меня, тебя заметить не сложнее, чем черного медведя после обильного снегопада. Нифрон знал, что ты придешь за ним. Турин тоже это знал. Скорее всего, мой брат предвидел твои действия за много веков до того, как ты набрался сил, чтобы попытать счастья. Может, даже до твоего рождения. Раз он знал, что рог в безопасности, ему не пришлось даже приходить сюда лично.

– Нет! – закричал Мовиндьюле и швырнул рог на лестницу. Трижды подскочив, тот с грохотом покатился по ступеням.

– Не кипятись. Ты ближе к цели, чем был вчера. Нургья мертв, так?

Мовиндьюле кивнул, хотя лицо его скривилось в мрачной гримасе.

– Либо его убила Мика, либо сожрали гхазлы.

– Двоих уже нет. А что с Нолином?

Мовиндьюле посмотрел вверх – на размытый свет.

– Наверное, он тоже мертв. Или скоро умрет. Я заморозил его меч в ножнах, а его преследовала орда гоблинов. Через несколько часов в этом городе в живых не останется никого, кроме гхазлов.

Трилос кивнул.

– Хорошо. В таком случае у тебя еще будет шанс. Когда станет известно, что император мертв и у него не осталось живых наследников, какой-нибудь самолюбивый фрэй на этом берегу Нидвальдена потребует, чтобы предъявили рог. Этого не произойдет, и он заявит права на престол. Значит, ему придется уведомить тех фрэев, что живут за пределами империи, согласно «Рьин Контита». Шаткий мир, который установился между народами благодаря Турину, разрушится, империя Нифронианов падет, и человечество, распавшись на мелкие стайки, будет дрожать от страха, как загнанная жертва. Бесконечные сражения ослабят всех, и гхазлы одержат верх. – Он щелкнул языком. – Сколько работы брата коту под хвост. Может, этого будет достаточно, чтобы он появился. Меня устроят оба варианта.

– Но мне от этого никакого проку, – огрызнулся Мовиндьюле. – Мне нужно протрубить в рог, находясь больше чем в одном дне пути от любого другого миралиита. Если запрет Нифрона на пересечение Нидвальдена перестанет действовать, мне будет трудно это сделать, даже если я разыщу настоящий рог.

– Ты молод. У тебя еще много времени. – Трилос, одетый в потрепанную монашескую рясу, кивнул и улыбнулся. – Войну мы пока не выиграли, но сегодня одержали кое-какую победу. Пока этого достаточно. Как насчет завтрака? Это тело умирает с голоду.

Мовиндьюле с отвращением отбросил сумку. Он не одержал победы, которой добивался. Но он жив, а Нифрон мертв. По крайней мере, этим можно довольствоваться.

– Не хочу завтракать здесь. Скоро здесь воцарится кровавый хаос.

– Ах, верно, – сказал Трилос. – Но не могу же я в таком виде пройти сквозь толпу гоблинов.

– На площади куча дохлых гхазлов.

Глава двадцать пятая

Незримая Длань действует

Сефрин рыдала над телом Нифрона. Она оплакивала сына, Нолина и императора, которого только что убила. Утрата души никак не оградила ее от страданий и чувства вины. Ее рыдания прервал звук падения какого-то предмета – рядом с ней на землю упало нечто, что отдаленно напоминало змею. Она вытерла глаза и увидела кусок нити – тетиву лука.

– Надеюсь, ты простишь меня за беспокойство, но я подумал, тебе это пригодится.

Сквозь пелену слез ей удалось разглядеть высокого и стройного мужчину в простой грязно-белой тунике и поношенном плаще с капюшоном. У него было доброе лицо.

Она бросила взгляд на тетиву, затем посмотрела в сторону дворца. Миралиит, который убил ее сына, пошел туда, и если она поторопится, то сможет...

– Не трать времени. Сеймур уже мертв, а Мовиндьюле особой угрозы не представляет.

– Что? – Она заставила себя встать.

– Прости. – Он скривился. – Получилось слишком прямолинейно, да? Просто я не хотел, чтобы ты убежала... ну, неважно.

Она отшатнулась.

– Тот миралиит убил Сеймура?

– Нет. По правде говоря, монах умер несколько дней назад. Арвис не ошиблась насчет несчастного случая на углу Эбонидэйл. С тех пор телом твоего друга пользовался кое-кто другой. Это он обманом заставил тебя убить Нифрона.

– Ты знаешь об этом? – Сефрин вытерла глаза и уставилась на своего собеседника. Кого-то он ей напоминал... Она видела его раньше... Он был... Она с трудом вспомнила. – Ты был на рынке. Это ты купил Арвис хлеба.

– Да. И сейчас я здесь, Сефрин, чтобы сказать: ты не виновата в случившемся.

– Ошибаешься! Ты понятия не имеешь... О, Великая Праматерь всего сущего! – Сефрин уткнулась лицом в ладони, затем провела руками по волосам, с силой дергая за пряди. – Я все испортила – все! – Она посмотрела на окровавленную брусчатку площади. – Я не смогла спасти сына. И я... я... – Ее взгляд метнулся к мертвому императору, лежавшему на земле с неестественно вывернутой ногой. Левая щека была прижата к камням, глаза по-прежнему открыты. – Я убила Нифрона!

– Да... да, все верно. Тебе пришлось расплачиваться за мои неудачи, но я хочу сделать то, что могу, чтобы облегчить твою боль. И я могу это сделать. Но ты должна послушать меня и поступить так, как я говорю. А это значит, что ты не можешь никому рассказать о том, что совершила. Пожалуй... – Он шагнул вперед и бесцеремонно выдернул стрелу из шеи Нифрона. Голова императора перекатилась на другую щеку. – Избавлюсь-ка я от этого, чтобы никто не узнал.

– Да какая разница? Мне все равно, казнят меня или нет. Я заслуживаю кары. У меня даже души больше нет! Тебе это известно? Нет? Ну конечно, откуда! Ты человек, но в моих жилах течет кровь фрэев, и я нарушила Закон Феррола. Я думала, это просто вымысел, легенда. Но это правда, и... теперь у меня внутри пустота.

– За это я тоже прошу прощения. Когда я увидел, что происходит, было уже поздно что-либо менять. – Мужчина виновато и неловко постукивал кончиками пальцев друг о друга. – Я подвел тебя. Я не вижу своего брата. И я не знал, что он задумал, пока тот не заговорил с тобой. К тому времени слишком много планов уже было приведено в действие, и все они сходились вместе, поэтому у меня было мало времени, чтобы что-то сделать. Ты очень хорошая, Сефрин. Твоя мать гордилась бы той женщиной, которой ты стала. Ты не заслуживаешь постигшей тебя судьбы. – Он бросил взгляд на дворцовые ворота. – Ты должна понять, что спонтанное вмешательство может привести к катастрофическим последствиям. Даже говоря с тобой сейчас, я иду на огромный риск. Наверняка он там, во дворе, а значит, у нас мало времени. Но я должен сделать то, что могу, чтобы мир не разлетелся на куски. Ради Нифрона, и Персефоны, и Рэйта, а также... ну... огромного количества людей – как живых, так и мертвых. Я им должен.

Улыбка смягчила его лицо.

– Сегодня тебя заставили совершить зло, и, хотя я не в силах вернуть тебе душу – кое-какие поступки невозможно исправить, – я все-таки могу вознаградить тебя за столь великую жертву.

– Мне ничего не нужно! – выпалила Сефрин. Ее мутило. Вернулась тошнота. По телу разливалась слабость, возможно связанная с утратой души. Однако слез у нее было в избытке. Они потекли вновь, словно вода из непересыхающего колодца. – Из-за моих неправильных действий погиб Нургья. Я потеряла душу, потому что совершила убийство. За что меня вознаграждать? И что такого ты мог бы мне дать, что имело бы для меня значение?

– Знаю, ты думаешь, что твоя жизнь кончена, а за ней последует вечность, которая будет еще хуже. Но это необязательно. Если ты сейчас послушаешь меня и потерпишь еще немного, то получишь искупление. Твоя жизнь может быть прекрасной, и ты получишь все, чего всегда хотела. Все, на что смела надеяться. Все, чего заслуживаешь, потому что потратила столько лет на борьбу за лучшее будущее – не для себя, а для всех остальных.

– Не понимаю...

– Сейчас поймешь. Нолин здесь.

– Нет... – Она покачала головой. – Это самозванец. Я видела, как он преобразился.

– Да, ты права. Но настоящий Нолин тоже здесь. Сейчас он сражается не на жизнь, а на смерть у Большой арки. – Человек кивнул в сторону востока. – Прозвучал запрос на подкрепление. Значит, большинство гхазлов направились туда. Они убьют его, если ты что-нибудь быстро не предпримешь.

Сефрин обнаружила, что даже разбитое сердце позволяет верить в чудеса. Доказательств его слов ей было не нужно.

– Скажи, что я должна делать. Прошу тебя!

– Две вещи. Во-первых, то, о чем я тебя уже попросил. Ты должна торжественно поклясться, что никому не скажешь, что именно ты убила Нифрона. Даже Нолину. Если ты сдержишь обещание и выполнишь мою вторую просьбу, то спасешь не только сына императора, но и всю империю. И это еще на шаг приблизит мир к тому, чем он должен быть.

– Клянусь. А теперь скажи: что еще ты просишь?

Он улыбнулся.

– То же самое, о чем попросил твою мать во время Грэндфордской битвы. И ты будешь еще более невероятной, чем она.

Сефрин бежала по городу, но не на восток, а на север. Она промчалась по дороге Рэглана, преодолела бульвар Рианны в том месте, где он пересекался с авеню Мэйв. Свернула возле каменного дома ростовщика, на фасаде которого красовалась вывеска с изображением двух имперских монет. Перед домом стояла телега, а под ней прятались две испуганные собаки. Наверняка их хозяин точно так же дрожал от ужаса в своей каменной крепости. Город, готовый к празднику, будто затаил дыхание. Людей на улицах было очень мало. Большинство из них выглядели испуганными или по меньшей мере озадаченными. Остальные прятались. Или были мертвы. Повсюду валялись трупы. Сефрин пробежала мимо женщины в ночной рубашке, лежавшей перед своим домом; на двери растеклось рубиновое пятно. Мужчина и трое детей тонули в луже крови посреди авеню Мэйв. Все они встали пораньше, намереваясь занять на празднике лучшие места. Если гоблины не перебьют всех, то ленивые получат награду за то, что долго спали.

Пробегая мимо гончарной лавки, Сефрин наткнулась на мертвую лошадь, которой вырвали горло. И тут она услышала женский крик.

Не останавливаясь, Сефрин выхватила из бьющейся о бедро сумки стрелы и зажала покрытые перьями концы трех между пальцами руки, которой она натягивала тетиву. Четвертую она поместила между большим и указательным пальцами. Это были новые стрелы. Она чувствовала, что зазубрины укреплены костью, а перья взяты от обычного петуха, тогда как в древних стрелах использовались ястребиные.

Обогнув гончарную лавку, Сефрин заметила трех женщин, которые вели державшихся за руки детей. Все были наряжены к празднику. Разодетые в разноцветные туники и причудливые шляпы, они шли на фестиваль, ничего не зная о нападении гхазлов. «Небось думали, что это крики веселящейся толпы». Дети держали в руках сине-зеленые флажки на миниатюрных древках и добросовестно ими размахивали.

К ним, оскалившись и стуча когтями, бросились два гхазла.

До сегодняшнего дня Сефрин ни разу не видела гоблина, но расспрашивала о них у Нолина. Он почти ничего не рассказывал, только отвечал: «Я бы предпочел, чтобы тебя по ночам не мучила бессонница, как меня». Стоило упомянуть годы, проведенные им в Дурате, как он ловко менял тему. Однако Нолин упоминал когти, зубы и светящиеся желтые глаза. Сефрин представляла их себе крошечными, похожими на барсука зверями, которые огрызались и скалили зубы.

Эти ничем не напоминали барсуков. Гоблины были чудовищами размером с человека, а иногда и крупнее, сгорбленными, с мощной шеей и маслянистой кожей, мускулистыми руками и гигантскими когтями. Они бежали как будто вперевалку. Их конечности дрожали совсем не по-человечески, и движения казались неестественными.

Одинокий крик превратился в хор, когда все женщины и дети подхватили пронзительную песню. Радостная колонна с сомкнутыми руками сжалась в плотную группу. А по мере приближения гхазлов руки разжались и поднялись, словно люди пытались защититься.

Сефрин не думала – она чувствовала. И все прошло гладко, словно она бросила мяч.

Два гхазла повалились на тротуар, не издав даже стона. Третий – которого небольшая процессия детей и их опекунов даже не видела, потому что гоблин подкрался сзади, – тихо вскрикнул, когда стрела вошла ему в глаз.

– На нас напали! Найдите укрытие! Не выходите на улицу! – выкрикнула Сефрин, подбирая стрелы.

Вернув себе три стрелы, она помчалась дальше.

«Сколько осталось Нолину?»

– Кажется, нет смысла ждать здесь? – спросил Нолин, кивнув в сторону окруживших их гхазлов.

Пока легионы беспомощно ждали снаружи, Амикус приказал тешлорам встать в оборонительное построение полукругом, а сам занял позицию в центре, как они делали в Эрбонском лесу. За их спинами солдаты Первого легиона выстроились шеренгой по краю невидимого барьера, словно зрители на арене. Оставшиеся восемнадцать гхазлов, прервавшие схватку с тешлорами, ждали прибытия своих собратьев, чтобы взять противника числом.

Но гхазлы не стояли спокойно: одни облизывались, другие ощерились и рычали, как собаки. Нолин вновь смотрел в глаза смерти, а это дурная привычка. «Но на сей раз все иначе. Это явно ловушка». Петля затягивалась. Неизбежность, когда она приходила столь твердой походкой, приносила с собой ощущение свободы и успокоения. Не имея возможности победить, он мог не беспокоиться, что проиграет.

– Вы правы, – сказал Амикус. – Надоело обороняться. Давайте для разнообразия атакуем.

Как обычно, атаку возглавил Амикус. Он бросился вперед прямо на гхазлов. Орудуя большим мечом, он развернулся и, прежде чем остальные догнали его, уже зарубил четверых. Следующим шел Райли. Вооружившись мечом и щитом, он прикрыл Амикуса и вступил в сражение с его более слабого – левого – бока, став смертоносным щитом и уложив несколько гхазлов. Миф занял позицию справа от Амикуса и убил еще двоих. Нолин резким выпадом избавился от своей цели. Джарел, не отходя от принца, убил следующего гоблина. Мирк, Клякса и Эверетт даже не успели вступить в бой. В мгновение ока шансы сравнялись. Но оставшихся гхазлов не устроил подобный расчет: они отступили под защиту надвигающейся бури, вырвавшейся с городских улиц, подобно бушующим океанским валам.

– Назад, к арке, – приказал Амикус, и все восемь отступили, вновь выстроившись плечом к плечу привычным полумесяцем с легионами за спиной.

– Потрясающе, – произнес кто-то по ту сторону барьера. – Вы это видели?

– Это и в самом деле Амикус Киллиан, а остальные...

– Они сражаются так же, как он.

– Невероятно!

– Какая храбрость!

Оглянувшись, Нолин заметил, как Джареб Танатор удивленно качает головой.

И не только он. Легионеры собрались уже рядами по десять человек и следили за действом, будто прижавшись к стеклу.

– Осторожно! Они идут! – крикнул Танатор.

Но они не нуждались в предупреждении: его окрик казался каплей в море по сравнению с громоподобным топотом гоблинских ног, настолько мощным, что от него задрожала мостовая. Солдаты отпрянули, видимо сомневаясь, что невидимый барьер удержится. Перед лицом стихийной орды, хлынувшей отовсюду, словно темная волна, бóльшая часть имперских войск дрогнула. Но восемь человек не желали отступать.

Оставив позади узкие переходы, Сефрин промчалась по саду Миртрелин. Парк, заросший деревьями и украшенный скульптурами, окружал Имперскую арену. Обычно толпам зрителей приходилось прокладывать себе путь в амфитеатр или из него, но этим утром здесь никого не было.

Сефрин убила несколько гхазлов-стражей, скрывавшихся в тени у южного входа, прежде чем они догадались о ее существовании. Забрав стрелы, она поднялась по лестнице на высокую террасу. Эти дешевые места находились слишком высоко, чтобы как следует разглядеть действо, и чересчур далеко, чтобы услышать стоны или заметить брызги крови. Но для Сефрин, которой сейчас требовались высота и неограниченный обзор, позиция была идеальной.

Она слышала их. Ритмичный звук эхом пролетал через каменные арки, то поднимаясь, то падая в хоровом напеве:

– Unza hafa, zala hafa, unza hafa, zala hafa...

Взбегая по узким ступеням, Сефрин держала стрелу наготове, хотя при столкновении с гхазлом в столь тесном пространстве она едва ли смогла бы ею воспользоваться. Она внимательно прислушалась, пытаясь уловить намек на чье-либо присутствие наверху, но ничего подозрительного не услышала. Скоро она вышла на террасу – открытое пространство, огибавшее по кругу верх стены арены. Тяжело дыша, Сефрин осторожно подобралась к перилам. Напрасно она волновалась: верхний ярус пустовал, а обердазы, танцевавшие и напевавшие в центре арены далеко внизу, были погружены в свое колдовство и ничего не замечали вокруг.

– Unza hafa, zala hafa, unza hafa, zala hafa...

Сефрин знала эту легенду, ее все знали. Грэндфордская битва являлась вершиной, блестящим поворотным моментом в истории империи. У схватки при Алон-Ристе было все, чтобы стать легендой: обездоленное человечество против превосходящего врага, последняя битва в полуразрушенной крепости, благородные герои против коварных злодеев, трагедия и победа, пророчества и магия. Там был даже дракон. И мать Сефрин сыграла в ней решающую роль: она повела корпус лучников за собой на поле брани и обрушила смерть на холм под названием Волчья голова, где колдовали миралииты. Точно так же, как сейчас внизу перед Сефрин, там ничем не защищенные древние миралииты без доспехов выстроились в круг, пели и ритмично покачивались, поражая людей-защитников. Остановила их именно Мойя.

Сефрин положила лук, высыпала из мешка все стрелы и разложила их вдоль перил. У нее взмокли ладони, и она боялась, что без трехпалой перчатки, которую она использовала в юности, пот помешает ей отпустить тетиву: вдруг рука соскользнет или нить перекрутится.

– Мне никогда не требовалась перчатка, – повторяла мать каждый раз, как Сефрин надевала ее.

– Я не ты, – всегда отвечала Сефрин.

– В тебе от меня больше, чем ты думаешь.

– Мама, ради нас обеих – будем надеяться, что это не так.

В этот момент Мойя хмурилась, а Сефрин усмехалась. Но сейчас матери рядом не было.

Внизу она насчитала шесть гхазлов. Количество стрел – не проблема. Промахнуться она тоже не боялась. Обердазы находились значительно ближе, чем Нифрон. Сефрин видела пыль, поднимавшуюся из-под их ног с глиняного пола, яркие перья у них на поясах и ожерелья из человеческих зубов. Она не сомневалась, что сможет уложить каждого. Главная трудность заключалась в том, что, как только падет первый, остальные сразу ее заметят. Истории о Великой войне и рассказ о действиях Сури в Нэйте научили Сефрин, что даже один мастер Искусства обладал достаточной мощью, чтобы уничтожить целое войско. Пятеро точно испортили бы Сефрин день. Она не могла этого допустить – ради себя и Нолина. Да и город не мог себе этого позволить.

Значит, ключ к успеху – убить всех шестерых одновременно.

«Готов поспорить, ты можешь. Уверен, ты невероятна».

Сефрин начала глубоко дышать.

«Говорят, Мойя была лучшей, потому что изобрела стрельбу из лука и пользовалась волшебным луком, вырезанным из древесины знаменитого древа-оракула в Лесу Мистика».

Сефрин взяла Одри, ощутила его у себя в руке. Почувствовала вмятину, бороздку и желобок, идеально подходившие ее пальцам и хватке. Над согнутым большим пальцем имелся небольшой выступ. Сефрин не знала, вырезала ли это место на рукояти Роан из Рэна. Или оно появилось само после десятилетий использования. Но она точно знала, что Мойя держала лук точно так же, когда сражалась с миралиитами на Волчьей голове.

«Но фрэи обладают ловкостью, которой недостает людям и бэлгрейглангреанам».

С силой вдыхая носом и выдыхая через рот, Сефрин наполняла воздухом легкие. Быстрый бег и тревога не давали ей нормально дышать. Необходимо было успокоиться, расслабиться и очистить разум от всего постороннего. Сефрин смутно припоминала, как давным-давно Сури учила своих последователей напевать, чтобы соединиться с природой и ее силой. Сефрин попробовала сделать так же. Она не владела Искусством, но в чем-то тактика была схожей. Может быть, она все же устанавливала какую-то связь с природой. Возможно, каждый, кто готовился совершить нечто судьбоносное, искал ритм Элан.

«Можно бороться с течением, – сказала однажды Сури, – а можно войти в воду и позволить Элан помочь».

Сефрин зажала в руке шесть стрел, направив их все вправо. Внизу обердазы продолжали танцевать и напевать свою жестокую мелодию.

«Настоящий Нолин тоже здесь. Сейчас он сражается не на жизнь, а на смерть у Большой арки».

– Unza hafa, zala hafa, unza hafa, zala hafa...

«Прозвучал запрос на подкрепление. Значит, большинство гхазлов направились туда».

– Unza hafa, zala hafa, unza hafa, zala hafa...

Сефрин медленно встала и вложила первую стрелу.

«Они убьют его, если ты что-нибудь быстро не предпримешь».

– Unza hafa, zala hafa, unza hafa, zala hafa...

Вместо того чтобы целиться прямо в гхазлов, она прицелилась чуть выше. Последний вдох. Затем она медленно выдохнула и пустила стрелу. Как можно быстрее она прикладывала стрелу за стрелой, натягивала тетиву и выпускала снаряд, начиная сверху и с каждым выстрелом сокращая дугу.

«В стрельбе из лука... дочь Мойи Великолепной, в жилах которой течет фрэйская кровь отца из племени инстарья...»

Стрелы попали в цель не одновременно. Мелкий гоблин справа погиб на пол-удара сердца позже, чем троица слева от него, а оставшиеся двое рухнули на целых три удара позже других.

Из-за крови, заливавшей глаза, Нолин почти ничего не видел. Лицо, грудь, руки и ноги – все было покрыто кровью. Во рту ощущался привкус железа. Кровавый дождь был таким мощным, что казалось, будто он проливается с неба. Руки скользили по рукоятке меча. Опасаясь потерять его, Нолин схватил меч обеими руками, размахивая им направо и налево быстрее, чем когда-либо в жизни. Самым удивительным в этой кровавой буре было то, что кровь текла не из его ран. Насколько он мог судить, человеческой крови тут не было – вся она принадлежала гхазлам.

Неудержимое стадо гоблинов натолкнулось на неподвижную стену тешлоров, где их ожидала судьба попавших в мясорубку. Чудовища не извлекли пользы из уроков, полученных в каньоне Эрбонского леса. Нолину и его товарищам не угрожали ни стрелы, ни колдовство обердаз – и результатом стала кровавая бойня.

Гхазлам приходилось оттаскивать назад трупы собратьев, чтобы расчистить путь к врагу. Охваченный все возрастающим отчаянием, отряд более чем из десятка гоблинов ринулся в бой без оружия, пытаясь сбить противника с ног своей массой. Тешлоры, не сговариваясь, расступились и пропустили их вперед. Как и легионеры, они не могли преодолеть невидимый барьер, и гхазлы врезались в него с такой силой, что некоторые потеряли сознание. Других тешлоры с легкостью перебили.

За их спинами легионы воодушевленно скандировали: «СЕДЬ-МА-Я! СЕДЬ-МА-Я!» Но вскоре этот крик перекрыл другой: «ТЭШ-ЛОР! ТЭШ-ЛОР!»

Возможно, наблюдавшие эту картину надеялись, что бесстрашный отряд из восьми человек сотворит чудо и одержит победу. Однако Нолин знал, что это невозможно. Он начал уставать. Остальные тоже. Усталость читалась в их глазах. Они убили многих, но их ждали еще сотни.

– Почему они здесь? – спросил Амикус, когда гхазлы вновь отступили, чтобы убрать мертвых и раненых. Бывший первый копейник стоял, опустив плечи, и, тяжело дыша, вытирал кровь с лица. – Зачем тратят на нас время?

– Где инстарья? – наклонившись, чтобы отдышаться, спросил Клякса. Он отер кровавые потеки рукавом, но пропитанный кровью рукав лишь размазал грязь по коже. – И городская стража? Они всегда были тут как тут, когда не были мне нужны.

– Это только догадка, – сказал Райли, – но, если здесь скопилась такая тьма гхазлов, эти твари, скорее всего, уже разобрались и со стражей, и с инстарья.

– Они нацелились на нас, потому что больше никого не осталось, – согласился Нолин. – Поскольку легионы не могут войти, гхазлам достаточно убить нас – и город падет.

– А как мы вошли? – спросил Эверетт.

Несмотря на бледное, испуганное лицо, юноша не позволял страху взять над собой верх.

– Может, барьер поднялся, как только мы вошли? – предположил Райли.

– Больно удобно, – сказал Миф.

– Оринфар. Эти символы блокируют магию.

– Мы все сделали татуировки, – сказал Райли. – Вот как мы... Секундочку, а это разве не значит...

– Да вы издеваетесь! – воскликнул Клякса.

– Мы можем просто выйти? – спросил Амикус.

И тут на них снова налетела лавина клыков, когтей, копий и мечей.

В процессе сражения Нолин обычно не мог сосредоточиться на самом бое. Не то чтобы его разум переставал работать – напротив, тело реагировало так быстро, что сознание не поспевало за ним, освобождая рассудок от размышлений, так что Нолин чувствовал себя скорее зрителем. Он внутренне содрогался, предвосхищая ошибку, и ликовал, когда удавалось выйти сухим из воды. Он был сам себе публикой, не менее заинтересованной и эмоциональной, чем любой ярый поклонник, оставаясь при этом лишь наблюдателем. Он не принимал сознательных решений, как и когда нанести удар. Движения происходили рефлекторно и являлись общим результатом накопленного столетиями опыта, который он не смог бы объяснить словами. Инструктируя новых рекрутов, он облекал это в размытые понятия вроде танца или музыкального ритма. Слушая собственные объяснения, он не сомневался, что никто – за исключением тех, кто уже и так все знал, – не мог его понять.

«Осторожно! Слева противник. Готовься!»

Он давал себе советы, словно зритель, убежденный, что боец не подозревает о скрытой угрозе.

«Он собирается замахнуться высоко!»

Нолин нагнулся и сделал выпад. Он почувствовал, как клинок вошел в плоть.

«Выдерни! Выдерни! Еще один! Справа еще один. Слишком поздно!»

Его спас меч Джарела.

Блистательный воин всегда знал, когда вступить в бой.

«Это результат тешлорских тренировок. Они видят будущее. Все они, точно ясновидящие, знают, каким будет каждый следующий шаг. Или действительно существует один истинный Бог, и он...»

– Назад! – закричал Амикус, возможно надеясь, что они и правда сумеют выйти сквозь барьер, а легионы на той стороне не станут их убивать.

Нолин поскользнулся. Покрытый кровью камень был скользким, как лед. Принц пошатнулся. Ему удалось отразить следующий удар, но из-за этого он отклонился еще дальше от центра. Он все еще держался на ногах, но падение казалось неизбежным. Даже не обладая навыками тешлоров, Нолин мог это предвидеть.

«Осторожно! Осторожно! – закричал его разум. – О нет! Ты падаешь!»

Справа до слуха Нолина донесся крик.

«Голос Эверетта. Ему тоже конец. Вот и все. Все кончено».

Еще один отраженный удар повалил Нолина навзничь. Нога окончательно потеряла равновесие, и он ощутил удар спиной.

Клинок Джарела отражал удар за ударом, а потом... потом раздались радостные возгласы и бешеный рев.

Рухнув на мостовую и ударившись головой о брусчатку, Нолин услышал звук, подобный падающей океанской волне. Все вокруг огласил оглушительный рев. Нолин смотрел, как мимо с обеих сторон проносятся ноги. Несколько пар перескочили через него.

Барьер рухнул. В город вошли легионы.

Глава двадцать шестая

Сказать правду

Все обердазы были мертвы.

Сефрин проверила. Натянув тетиву, она спустилась на арену и, нацелив острый, как бритва, кончик новой стрелы в лицо каждому из гхазлов, по очереди ударила их ногой. Либо они мертвы, либо очень умело притворялись. Она расслабила лук и принялась вытаскивать стрелы. Четыре удалось выдернуть с легкостью. Одна каким-то образом разбилась в щепки, словно угодила в камень, а последняя никак не желала высвобождаться, несмотря на все старания Сефрин.

Покидая арену, она подсчитала оставшиеся стрелы: двадцать одна. К тому времени, как она достигла авеню Мэйв, Сефрин стало жарко, а когда она проходила мимо лавки ростовщика с двумя монетами на вывеске, ей пришлось вытереть пот со лба, иначе он мог попасть в глаза. Слепой лучник – мертвый лучник. Тем не менее она ни на секунду не выпускала лука из рук. В узких проходах между лавками и домами Сефрин заметила какое-то движение: там притаились тени.

«Когда вдруг стало так жарко? – Она хмуро уставилась на яркое солнце, плывшее по безграничному синему небу. – Куда делись тучи?»

Словно вспугнутые перепелки, из проулка между лавкой торговца травами и ткацкого магазинчика вырвалась стая гхазлов. Сефрин повернулась и между тремя ударами сердца выпустила шесть стрел. Каждая вонзилась гоблину в глаз. Она сделала это не специально – стреляла, вообще не задумываясь. Будто оглядываясь назад, она поняла: все те годы, что она разбивала желуди, принесли пользу. Послышались еще шаги, и она вновь приложила стрелы к тетиве. Но это оказались не гхазлы.

На дорогу Рэглана выбежали пятеро легионеров с мечами в руках. Они остановились, посмотрели на павших гхазлов, затем на Сефрин. Рассмеявшись, они отдали честь. Один сказал:

– Просим прощения, милая леди, что помешали вам. Мы думали, они бегут.

Пока он говорил, Сефрин заметила еще одну группу из пяти гхазлов дальше по улице. Они перескочили через стену около суконной лавки. По пятам за ними неслись шесть легионеров, которые хрипели и выкрикивали проклятия, запрыгивая на каменную стену. Солдаты тоже обратили на это внимание.

– Нам пора, госпожа! Предстоит серьезная уборка!

– Подождите! – окликнула их Сефрин, когда они рванули с места, словно охотничьи псы, присоединившиеся к погоне. – Принц Нолин жив?

Может, они не знали, не расслышали или, подобно охотничьим псам, сосредоточились исключительно на погоне и не могли ответить. Так или иначе, Сефрин вновь осталась на улице одна. Теперь она уже не бежала, а просто шла быстрым шагом. Начинали сказываться жара, пережитое напряжение и ощущение ослабевающей опасности.

Она шла все медленнее. Она не просто устала – Сефрин боялась достичь цели и увидеть то, что начинало казаться ей правдой.

«Сейчас он сражается не на жизнь, а на смерть у Большой арки».

«Я опоздала. Он мертв. Я знаю».

В памяти Сефрин всплыли сотни гхазлов.

«Был ли хоть один шанс?»

Чтобы добраться до Большой арки, нужно было пройти по Имперской площади, где все еще царил кровавый хаос. Тела лежали друг на друге, свежая кровь покрывала старую. Круги убитых гхазлов расходились, словно лепестки цветов, от мертвых инстарья в центре каждого из них. Тела все еще лежали там. В центре круга пошире она увидела...

Сефрин остановилась как вкопанная.

В том месте, где лежал Нифрон, стоял одинокий легионер. Его как будто выкрасили красной краской. Они увидели друг друга одновременно. Когда их глаза встретились, его покрытое кровью, искаженное гримасой страдания лицо преобразилось. Бросив меч, легионер помчался ей навстречу. На секунду Сефрин испугалась, что перед ней опять замаскированный бритоголовый фрэй, но потом она заметила браслет. Она сделала его давным-давно, когда была так бедна, что ей пришлось срезать кожаные ремешки с сандалий. Украшение получилось уродливым – мастерица из Сефрин никакая, – но она вложила в него всю свою любовь. Сейчас оно казалось ей красивым, потому что все еще обвивало его запястье. У самозванца не было этого уродливого, сделанного тяп-ляп, но замечательного кожаного браслета.

Нолин!

Он обнял ее, оторвал от земли и закружил в объятиях. Он сжимал ее так крепко, что она едва могла дышать. Ну и ладно. Зачем ей теперь дышать? Он жив! Он жив!

– Ты цела! – вскричал он, поставив ее на землю. Слезы прочертили чистые дорожки на его окровавленных щеках.

– И ты, – выдохнула она.

– Мне так жаль, – сказал он. – Нужно было сделать то, о чем ты просила. Я не должен был покидать тебя. Надо было пойти к...

– Нет, нет, нет, – перебила она. – Я была не права. Как всегда...

– Да нет же! – Он сжал ее еще крепче и прошептал на ухо: – И я люблю тебя. Всегда любил.

Он отстранился, собираясь взять ее за руки.

– Нолин, я...

– У тебя лук твоей матери, – заметил Нолин.

– Что? А, да. Там, на арене, танцевали и пели какие-то гхазлы. Уже нет.

– Это ты! Ты нас спасла!

– Она всех спасла, – сказал человек за спиной у Нолина.

Только теперь Сефрин поняла, что они не одни в целом мире. Имперскую площадь заполонили солдаты. Самые грязные и окровавленные стояли прямо за Нолином. Она узнала того, кто заговорил, – человека в форме первого копейника.

– Амикус Киллиан?

– Как, Рэл тебя побери, ты запоминаешь такие имена? – улыбнулся Нолин, который, не сводя с нее глаз, поднял руку и коснулся ее щеки.

«Он не хочет опускать взгляд. Не хочет видеть то, что рядом с ним».

Потом, когда вокруг собрались солдаты, ему пришлось это сделать. Выражение счастья покинуло лицо Нолина. Он посмотрел на труп отца.

Император так и лежал с открытыми глазами и неприлично вывернутой ногой. Нолин опустился на колени и выпрямил ее, а потом закрыл императору глаза.

– Нолин, – начала она, но запнулась. Она должна рассказать ему. Разве может она поступить иначе? – Нолин, я...

– Я заблуждался на его счет. – Он не сводил взгляда с отца, и голос его стал хриплым и тяжелым. – Думал, он меня ненавидит. Но это не так. Думал, он пытался меня убить, но это был не он. Я думал, он отослал меня после смерти матери, потому что был жесток, но на самом деле так он проявлял доброту – по крайней мере, так ему казалось. Я думал, татуировки призваны унизить меня, но они служили мне защитой. – Нолин положил руку на голову императора. – Он был не таким отцом, которого я хотел иметь, но, мне кажется, он был именно таким, в котором я нуждался.

Его слова причиняли ей боль. Сефрин встала на колени рядом с Нолином и, взяв его за руку, приложила ее к своей груди. Она должна рассказать ему правду. Нельзя молчать. Ей пришлось пообещать незнакомцу, что она промолчит, но другие незнакомцы заставили ее украсть рог и убить императора. Хватит позволять другим управлять ею. Ее приводила в ужас мысль о том, что правда положит конец их отношениям и создаст между ними бездну, которую невозможно будет преодолеть. Но скрывать ее от Нолина было бы трусостью. Она ничего не знала о человеке, который дал ей тетиву. О том, почему он хотел, чтобы она молчала.

«Разве трусость может спасти империю или тем более мир?»

Она хотела, чтобы слова странного человека оказались правдой, но одного желания недостаточно.

– Нолин, я должна тебе кое-что рассказать. Кое-что ужасное. Кое-что чудовищное, и я должна сказать это сейчас, иначе не смогу никогда. Я поступила ужасно. Совершила нечто кошмарное. Ты возненавидишь меня.

Нолин посмотрел на нее.

– Я бы никогда не смог тебя ненавидеть.

Как прекрасно услышать такое, но действительность нередко быстро расправлялась с красивыми словами.

– Ты еще не знаешь, что я совершила. Я...

– Сефрин! – раздался женский голос. – Сефрин! – Солдаты разошлись, пропуская женщину. Это была Арвис, и в руках она держала какой-то сверток. – Я спасла хлеб, Сефрин.

Сефрин с силой замотала головой.

– Не сейчас, Арвис. Во имя Мари, не сейчас!

– Но... я спасла хлеб. – Арвис заплакала. По щекам ее бежали слезы. – Мне так жаль. Ради этого пришлось убить Мику. У меня не было выбора. Она бросилась на меня с ножом – собиралась убить нас обоих. Не сердись, пожалуйста, не злись. Я не могла позволить ей отобрать хлеб, только не в этот раз. Но это не мой хлеб, Сефрин. Я это знаю. Вернее, не знала, но теперь знаю. Мика мне сказала. И тогда все вернулось ко мне. Понимаешь, мой забрали Бейкеры. Родни и его жена, Мерзавка Герти. Они отобрали мою дочь, Алину. Это произошло много лет назад, но так все и было. Ой, нет, неправда. Они ее не отбирали. Я не могла прокормить Алину, поэтому отдала ее. Я отдала свою дочь Бейкерам. Это неважно. Но вот это важно, потому что это не мой хлеб, а твой. Разве не видишь?

– Арвис, о чем ты?..

Сверток в руках Арвис шевельнулся – и раздался детский плач.

Сердце Сефрин подскочило, когда она услышала этот звук: она знала этот плач.

– Нургья?

Арвис кивнула.

– Я спасла хлеб, Сефрин. Но это не моя буханка, а твоя.

– Хлеб...

Сефрин отодвинулась от Нолина и протянула руки к ребенку. Они дрожали, пока в них не оказался ее малыш.

– Ты был на рынке. Это ты купил Арвис хлеба.

– Сегодня тебя заставили совершить зло, и, хотя я не могу вернуть тебе душу – кое-какие поступки невозможно исправить, – я все-таки могу вознаградить тебя за столь великую жертву.

– И что такого ты мог бы мне дать, что имело бы для меня значение?

Она посмотрела в розовое личико сына, затем подняла глаза к Нолину.

– Вот... вот ужасная вещь, которую я совершила, – солгала она. – Не сказала тебе про твоего сына. Вот он. – Она что-то нежно пролепетала младенцу и прибавила: – Нургья, это твой папа.

Глава двадцать седьмая

Последний галант

Впервые за восемьсот тридцать три года День основателя не отмечали. Некоторые видели зловещее предзнаменование в том, что Нифрон погиб в годовщину основания города, но все соглашались, что император, который пал, защищая народ от вторжения гхазлов, до самого конца был героем. Все также были согласны с тем, что его сын, Нолин, и кучка элитных солдат, известных под именем тешлоры, храбро сражались у Большой арки. Их отвага и боевое мастерство привели орду гхазлов в замешательство, а затем Сефрин, дочь Мойи Великолепной, при помощи лука своей прославленной матери разрушила заклятие, наложенное на город. Все вместе они: Нолин, Сефрин и тешлоры – спасли Персепликвис от уничтожения, а его жителей – от ужасной смерти.

Император Нифрон лежал в золотом гробу на покрытом атласной тканью помосте в центре Имперской площади. Он был облачен в начищенные до блеска доспехи, едва ли не затмевавшие своим сиянием солнце. Три дня процессия горожан проходила мимо его тела. На третий, когда букеты цветов начали увядать, его похоронили в алебастровом саркофаге. За неимением подходящей усыпальницы – считалось, что она еще много веков не понадобится императору, – саркофаг разместили во дворце.

За эти же три дня город привели в порядок. Смыли кровь, оттерли камни, хотя вскоре стало ясно, что бледные и неприглядные пятна останутся навсегда. Каждый затаенный уголок города прочесали в поисках гхазлов, которые могли бы скрываться, а большие участки канализации заполнили бетоном. Несмотря на все усилия, слухи о поджидающих в засаде гоблинах не стихали, и матери еще долго с легкостью убеждали детей вернуться домой до наступления темноты.

– Необязательно было так спешить, – сказал Клякса, борясь с собственной формой. – Вот и все, что я хотел сказать.

– На самом деле обязательно. – Амикус поправил церемониальный пояс Нолина. – Готов поспорить, Хиллан и Фарнелл уже строят планы. Сейчас все видят в нас героев. Только дурак станет спорить. Если Хиллан что-нибудь предпримет, его убьют собственные же солдаты. Пока мы на гребне волны, нужно возложить корону на голову Нолина.

– К тому же я сам предпочитаю разом со всем этим покончить. – Нолин нахмурился, глядя на свое отражение в золотой мантии с горностаевой оторочкой в высоком вычурном зеркале. – Нет смысла дважды так обряжаться.

– Какое упущение! – Клякса дернул пряжку. – Зачем устраивать один праздник, когда можно устроить два?

Тешлоры и будущий император уединились в гулком Большом зале. Они собрались в одном конце возле единственного высокого окна, сквозь которое на выстланный плиткой пол падал одинокий луч белого света. Отца Нолина разместили в личных покоях императора до тех пор, пока не будет построена усыпальница, и Нолину было неловко одеваться рядом с огромным алебастровым саркофагом. По правде говоря, Нолин вообще чувствовал себя во дворце неуютно, тем более в личных покоях отца.

«Вряд ли я смогу здесь жить. Может, нам с Сеф просто сбежать? О, и с Нургьей, разумеется. Нельзя про него забывать. Милостивая Мари, я отец!»

Нолин не чувствовал себя отцом. Не было никаких пышных церемоний, которыми обычно сопровождается рождение члена правящей семьи, и Нолин не успел привыкнуть к этой мысли. Малыш просто существовал. И ждал. Нолин надеялся, что он что-то почувствует, стоит ему увидеть сына. Он воображал, что его сердце тут же скуют волшебные чары и он сразу полюбит мальчика. Этого не произошло... По крайней мере, пока.

«Неужели я унаследовал равнодушие моего отца? – Нолин посмотрел на себя в зеркало и содрогнулся: оттуда на него взирал император. – Клянусь глазами Этона, я выгляжу так же, как он».

– Честное слово, ваше величество, – Амикус выделил голосом новый титул, к которому все они еще только привыкали, – вы меньше нервничали в Эрбонском лесу.

Нолин нахмурился.

– Видишь ли, там я не должен был стать мужем, отцом и императором всего известного мира. В те времена все было проще: я всего лишь ждал смерти.

– В те времена? – поинтересовался Райли, проверяя парадную форму всех тешлоров. – Это было всего две недели назад, сэр.

Остальные повернулись к нему.

– Ты уверен? – спросил Амикус. – Лгать императору – преступление, знаешь ли.

– Я пока не император, – сказал Нолин. – Лги столько, сколько хочешь, Райли.

Райли поправил воротник на форме Эверетта и обратил внимание на глубокий порез на лбу солдата – результат удара, от которого тот чуть не погиб.

– Надень-ка шлем.

Эверетт надел. На шлеме красовалась уродливая вмятина от клинка, нанесшего порез.

– Ладно, ты безнадежен, – сказал Райли и повернулся, чтобы оценить вид Джарела.

– Ну как? – с улыбкой спросил Джарел.

Райли закатил глаза и перешел к Кляксе, который застегнул поясную пряжку не на том бедре и два дня не брился. Райли покачал головой.

– Честное слово, брат! Все-таки коронация.

– Я к этому не готов, – сказал Нолин. – Вы только посмотрите на меня! – Он встал к ним лицом, раскинул руки и медленно повернулся. – Это неправильно.

– Ну, – сказал Амикус, – все лучше, чем служить помощником управляющего соляной шахтой.

– Вам тоже не отвертеться, между прочим. – Нолин погрозил пальцем сначала Амикусу, потом остальным. – Я поступлю так, как хотел Джарел. – Эти слова он произнес так, словно это была угроза, и указал на сиявшего, будто зеркало, ДеМардефельда.

– Мы станем телохранителями? – с надеждой в голосе спросил Мирк.

Мирк с Эвереттом невероятно радовались тому, что находились в городе в сердце мира и были одеты в сверкающий металл. Кошмары прошлого остались для них позади, а опасность, подстерегавшая в будущем, еще не появилась.

– Нет! – воскликнул Нолин, но тут же пояснил: – Ну да, но не так, как вы думаете. Вы станете телохранителями, но тело, которое вам предстоит защищать, – это сама империя. Теперь твоей семьей станет империя, Амикус. Я хочу, чтобы ты обучил элитный корпус солдат, которым не будет равных в бою.

– Для войны? – с подозрением спросил Амикус.

– Нет, для мира, – ответил Нолин. – Твои тешлоры – мои тешлоры – будут защищать империю, устранять коррупцию и жестокость и поддерживать мои законы и новую хартию о правах.

Амикус рассмеялся.

– Я не бог. Я могу только научить их сражаться.

– Тут в дело вступает Джарел. Он превратит этих воинов в Ночных героев, привив каждому из них скромность, доброту и честность, воплощением которых служил Гиффорд из Рэна, когда храбро выехал навстречу войскам фэйна. Остальные ему помогут. Благодаря каждому из вас, с помощью силы и чести тешлоров – ночных рыцарей – мы сделаем империю не только великой, но и благородной. Иными словами, если мне придется стать императором, вы будете страдать вместе со мной.

К празднованию весь дворец был тщательно убран. Сефрин наблюдала за тем, как Нургья играет на полу спальни, когда-то принадлежавшей императрице Персефоне, хотя после ее смерти комната превратилась скорее в святилище. Веками здесь не жил никто, кроме одинокого призрака, если верить россказням служанок. Прислуга Нифрона никогда не заходила в старую спальню.

Мысль о том, что во дворце вновь поселится живая императрица, немного вскружила голову дворцовым слугам. Огромную кровать с балдахином покрыли лоскутным одеялом, на котором изображалась история клана Рэн. По слухам, его сшила Брин. Роскошный ковер был подарком древнего воина Мэнахана. Глиняные чашки и миски – работа Гиффорда из Рэна, – выстроившиеся за стеклом на полках, были тщательно вымыты. В покоях скопилось столько значимых вещиц, что они напоминали скорее музей, нежели спальню.

Как бы сильно Сефрин ни любила свою тезку, за годы превратившуюся в расплывчатое светлое, доброе воспоминание, она с трудом могла себе представить, что будет спать на ложе Персефоны. Предполагалось, что император и императрица должны жить во дворце, но она не чувствовала себя здесь как дома. Тем более – у себя дома. В то же время Сефрин ни за что не вернулась бы в пустой дом на улице Ишим. Хоть Мику там и не убили, Сефрин никогда не могла выбросить из памяти запачканные кровью стены.

Ее спасением был Нургья. Он, видимо, пошел в Нифронову породу. У него были такие светлые волосы, что они казались почти белыми. А вот глаза были зелеными, как у Нолина и Сефрин, может, чуточку темнее. И он был само совершенство. Сефрин много раз осмотрела сына: на нем не было ни царапины. Насколько она поняла, миралиит, скорее всего, даже не прикоснулся к Нургье. Мика инсценировала собственную смерть, выкрала сына Сефрин и спряталась с ним в канализации.

«Как она могла так поступить? Мика всегда заботилась о Нургье, словно о родном ребенке. Но она похитила его, потому что так велел Голос в ее голове? Голос, который, как она считала, принадлежал Богу».

Сефрин хотела бы возненавидеть Мику, но это оказалось не так просто.

«Я ведь поступила так же...»

Сефрин пыталась провести границу между своим поступком и действиями Мики, убеждая себя, что на кону стояла не только жизнь Нургьи, но и будущее империи. Сефрин искренне верила, что мир станет лучше, если на трон взойдут Нолин или Нургья, значит, решения она принимала не только из-за Голоса.

«Но что, если у Мики были не менее важные причины, чтобы так поступить? Вдруг она считала, что из Нургьи выйдет ужасный император? И что мог бы пообещать ей миралиит? Возможно, Мика тоже думала, что от ее действий зависит судьба всего мира».

После нападения гхазлов многие называли Сефрин героиней. Восторженные похвалы горожан лишь усугубляли ее чувство вины. Из-за борьбы со своей совестью, мучившей Сефрин в дни траура, собственная свадьба не казалась ей праздником. Но благодаря возвращению Нургьи она могла стерпеть что угодно. Она была вне себя от счастья, потому что он не пострадал. Что еще важнее, потому что, выжив, он подтвердил более масштабную истину. Обещание незнакомца, показавшееся Сефрин столь нелепым, теперь звучало вполне правдоподобно – благодаря тому, что ее сын чудесным образом остался жив.

«Неужели это действительно был Малькольм? И он помог Арвис спасти Нургью?»

«Твоя жизнь может быть прекрасной, и ты получишь все, чего всегда хотела».

Никто не мог знать, сколько проживет дитя двух полукровок, но сейчас Сефрин не чувствовала себя старой. У них с Нургьей и Нолином впереди, скорее всего, еще столетия. Как Персефона когда-то, Сефрин наконец сумеет по-настоящему что-то изменить, поможет объединить людей и фрэев. Эти благоприятные изменения переживут ее, и она окажет сильное влияние на мир. Душа Сефрин не столько потеряна, сколько растрачена. Своей вечностью она заплатила за счастье миллионов потомков. Лишь об одном она жалела теперь, когда путь в загробную жизнь был для нее закрыт: она никогда не сможет попросить прощения у Нолина, Нифрона и своей матери.

Сначала должна была состояться свадьба, а коронация следовала прямо за ней, чтобы Нолин и Сефрин предстали перед народом уже в роли императора и императрицы. Ту и другую церемонию решили не проводить в храме Феррола. Старые традиции отметались, и это свидетельствовало о том, что теперь человек и фрэй равны. В официальный текст церемониала была добавлена строчка: «Эти два моста соединят народы империи». Ее предложила Сефрин. Нолин согласился.

К роскошному свадебно-коронационному одеянию Сефрин добавляли последние штрихи. Ее сын был жив и невредим и весело играл на полу с тремя няньками. За ними наблюдала Арвис, ставшая официальной телохранительницей ребенка. Сефрин стояла рядом: сесть в замысловатой конструкции, которую имперский портной назвал платьем, было невозможно. Она ждала звона колокола, который позовет ее на обе церемонии, до сей минуты всегда казавшиеся недостижимой мечтой. Стоял светлый день, на небе не было ни облачка. Пели птицы, распускались цветы. По прошествии трех дней официального траура горожане, лишенные празднеств по случаю Дня основателя, были готовы веселиться.

Сефрин вздрогнула от стука в дверь.

Дверь открыла Арвис.

– Она в пристойном виде? – раздался знакомый отцовский голос, и Сефрин хотела было броситься к нему, но ее сдержало платье.

– Кто спрашивает? – ответила Арвис без тени страха, хотя должна была бы испугаться.

Тэкчин, ныне последний из галантов на лике Элан, был совершенно иным существом. Инстарья старого поколения, он оставался последним из тех, кто якобы умер, вошел в загробный мир и вернулся, чтобы рассказать об этом. Обычные правила на него не распространялись; если послушать его, так было всегда. Он это знал, все это знали, кроме Арвис. Она стояла на своем, угрожающе глядя на него, но эта женщина не могла помешать Тэкчину, как не могла остановить время.

В свободной рубахе и дорожном плаще, он вошел в комнату и обнял дочь. Отец поднял Сефрин и закружил ее по комнате, будто ей было десять лет.

– Только посмотри на себя, звездочка моя!

Прошли века с тех пор, как он так ее называл.

– Ты здесь! – воскликнула она.

– Я бы приехал раньше, но... – Он запнулся.

– Что?

Тэкчин поставил ее на пол и покачал головой, недоверчиво улыбаясь.

– На полпути сюда мне повстречался на дороге какой-то парень. Он остановил меня и спросил, не Тэкчин ли я. Я никогда раньше его не видел, но, когда он удостоверился, кто я, сказал, что я должен подвезти его до Мередида.

– Подвезти? Ты приехал верхом? Но ты же ненавидишь лошадей.

– Только не этого коня. Его зовут Феранца. У него прекрасный характер. В общем я ответил, что не могу, потому что направляюсь в Персепликвис на День основателя, чтобы навестить дочь и познакомиться с внуком.

– О! Ты получил мое сообщение?

– Да.

– Не мог приехать месяц назад?

– Можно я доскажу историю?

Она сложила руки и нахмурилась, но все-таки кивнула.

– Короче, парень сказал, что ему в принципе нет дела до моих планов, но... И вот тут история принимает странный оборот... Кое-кто заплатил ему приличную сумму и обещал еще, если он сумеет убедить фрэя по имени Тэкчин подвезти его до Мередида.

– И ты согласился? – Сефрин прищурилась. Она знала своего отца: лишь одно могло отвратить его от цели. Но Мойя давно умерла. – Почему?

– Потому что, когда я спросил, кто ему заплатил, он сказал, его звали... Малькольм.

– Правда? То есть... тот самый Малькольм? Таинственный человек, про которого вы с мамой всегда рассказывали?

– У меня возник такой же вопрос. Я расспросил, как выглядел этот Малькольм, и он описал его мне так: высокий, худощавый, безбородый мужчина с длинным носом, острыми скулами, хитрыми глазами и добрым лицом.

– Он не сказал, во что Малькольм был одет? Случайно, не в простую грязно-белую тунику и поношенный плащ?

Тэкчин вскинул брови.

– Ты тоже его видела?

Сефрин хотела было ответить, но промолчала: слишком многое ей пришлось бы сказать, слишком многого говорить было нельзя.

Тэкчин разглядывал ее, но, поскольку она замолчала, он продолжил:

– В общем я подвез Кинана – так звали этого парня – до Мередида, думая, что Малькольм там. Если честно, я немного волновался.

– Потому что Малькольм навещает старых друзей перед самой их смертью?

Отец коснулся пальцем кончика ее носа.

– Именно. Но Малькольма в городе не было. Я поискал, никого не нашел, снова сел в седло и прибыл сюда. Оказалось, я пропустил кое-какие значительные события, но... – Он сделал шаг назад, оценивая платье. – Приехал как раз вовремя. Если б не успел, твоя мать мучила бы меня целую вечность.

Тэкчин посмотрел на Нургью и улыбнулся.

– Это мой внук. Выглядит... – Он подошел к ребенку, поднял его одной рукой и усадил на сгиб своего локтя, когда тот замер от страха.

Сефрин разрыдалась.

– Что с тобой?

Сефрин покачала головой.

– Просто... – Она вытерла слезу. – Так много всего произошло. Нифрон погиб.

– Слыхал. – Он повернулся к Сефрин и отер ей слезы. – Важно помнить, что Нифрон не желал бы иной смерти. Он был инстарья и галантом. Мы никогда не должны умирать в постели.

– Погиб не только он, – сказала она. – Еще много народу, многие инстарья. Сикар выжил, но Иллим и Плимерат были убиты.

Тэкчин кивнул.

– Я и об этом слышал. Я поговорил с Сикаром, когда приехал. Кажется, он скоро поправится. Сикара трудно убить, но им почти удалось. Насколько я понимаю, Кинан поэтому стоял на дороге. Иначе я был бы там, на площади. Уж не знаю, радоваться или печалиться из-за этого. С одной стороны, прекрасная смерть, с другой... – Он приподнял мальчика. – Я бы не встретился с этим малышом. Так откуда слезы? Разве вы с Нифроном были дружны?

– Не сказала бы, но погиб также мой дорогой друг, Сеймур Дестоун. Он так сильно напоминал мне Брэна, которого не будет у меня на свадьбе. А теперь и Сеймура не будет.

Он вновь вытер ее мокрые щеки.

– Знаешь, как ни странно, ты сейчас очень похожа на мать.

– Просто я стала старше.

– Да нет. Даже сейчас я помню твою мать лишь такой, какой она была в Далль-Рэне. – Его глаза лучились улыбкой. – Прелестной и умной, с большими глазами, как у лани.

– Как у лани? Правда, что ли?

– Вот видишь! – Он ухмыльнулся и указал на нее. – Ты совсем как она. Знаю, это сравнение не кажется тебе приятным, но зря. – Он поиграл с Нургьей, который пытался ухватить его за палец. – Вот увидишь. Когда вы снова встретитесь, когда ты окажешься в большом зале Мидеона, вы поболтаете. И ты узнаешь правду и все поймешь.

У нее по щекам снова потекли слезы.

– Нам с ней не нужно говорить. Я уже все знаю.

– Случилось что-то еще, да? – Тэкчин передал ребенка Арвис.

«Где этот чертов колокол?»

Сефрин сковал ужас: вдруг он увидит... заметит, что внутри у нее ничего нет? Ей нужно было что-то сказать, как-то отвлечь отца, иначе он вытянет из нее правду, а это все разрушит.

– Тебе много известно о том, что здесь произошло?

– На город напали гхазлы; Нифрон и инстарья защищали дворец; большинство инстарья погибли, а Сикар чудом выжил; магия мешала легионам войти, а ты взяла лук матери и убила обердаз, наложивших заклятие. – Он улыбнулся. – Ну, еще Нолин и кучка солдат, которые, что любопытно, называют себя тешлорами, не давали гхазлам уничтожить город, пока не вошли легионы.

– Ты не упомянул, что гхазлов сюда пригласили.

– Правда? Кто?

– Миралиит по имени Мовиндьюле, который хотел отомстить. Он похитил моего сына. – Она указала на Нургью. Арвис, смотревшая на них, кивнула. – Чтобы вернуть Нургью, я должна была принести ему реликвию под названием рог Гилиндоры. Знаешь, что это? – Тэкчин медлил с ответом. – Я так понимаю, знаешь.

Тэкчин улыбнулся Арвис.

– Как тебя зовут?

– Арвис, – настороженно ответила та.

– Арвис, почему бы тебе и этим дамам не пойти с Нургьей прогуляться? Мне бы хотелось поговорить с дочерью наедине, прежде чем я навсегда отдам ее другому.

– Ну? – спросила она, когда Арвис и няньки удалились.

Тэкчин не сводил с дочери взгляда.

– А что ты знаешь про рог?

– Немного. Только то, что он старый и использовался, чтобы установить, кто будет править фрэями. Протрубить в него можно только раз в три тысячи лет или после смерти правителя – этот период называется Ули Вермар.

Она понятия не имела, правильно ли произнесла название, верно ли его выговаривал Сеймур, да и не помнила, действительно ли Сеймур рассказывал ей о роге: прошедшие дни слились у нее в голове в одно целое.

Тэкчин кивнул. Очевидно, она довольно правильно все изложила.

– Так закончилась Великая война, и Нифрон стал императором. Он протрубил в рог, а Мовиндьюле бросил ему вызов. Нифрон пощадил принца фрэев. Не знаю почему.

Его тону недоставало обычной, свойственной галантам веселости и бравады. Он почти перешел на шепот.

Краткий ответ Тэкчина вызвал у Сефрин растущее беспокойство.

– Я затронула эту тему, потому что рог у Мовиндьюле. Это плохо?

– Было бы плохо, если бы он у него на самом деле был.

Сефрин свела брови и опустила голову.

– К сожалению, так и есть. Я сама выкрала его из хранилища Нифрона и отдала ему.

– Нифрон не дурак. Рог Гилиндоры никогда не лежал в хранилище. Там была подделка, которую сделали именно на такой случай. Настоящий рог в полной безопасности.

– О, какое счастье! – воскликнула она и со вздохом приложила руку к груди. – Какое облегчение. Я боялась, у нас будут проблемы.

– Проблема есть. – Тэкчин отвернулся и, уткнувшись взглядом в пол, принялся расхаживать по комнате. Отцу всегда было неудобно сидеть или даже стоять на месте, кроме тех случаев, когда он бывал пьян. Она догадывалась, что движение успокаивает того, кто столетиями против чего-то сражался. Но ему явно было не по себе: что-то пошло не так, обеспокоило двухтысячелетнего фрэя, побывавшего в загробном мире и возвратившегося оттуда. – Мне это не приходило в голову до тех пор, пока я не столкнулся с Сикаром. Мы разговорились и пришли к выводу, что теперь, когда Нифрон мертв, фрэи из Эриана больше не обязаны подчиняться империи.

– Но Нолин – новый император.

– Император людей. Но он не фэйн – так фрэи называют своего правителя.

– Значит, Нолин должен протрубить в рог?

– Нет. Он не может бросить вызов самому себе. Поскольку он наследник Нифрона, он уже претендент на трон. Но власть фэйна, данная ему Ферролом, не начнет действовать, если не завершить ритуала. Мы с Сикаром обсудили возможность того, что протрубить в рог мог бы один из нас. Вызов необязательно должен оканчиваться боем. Мы могли бы сдаться, и это соответствовало бы условиям. Раньше передача власти в основном так и проходила.

Судя по выражению на лице отца, Сефрин ожидала большего.

– Тогда в чем проблема?

– Если в рог протрубят, это услышат все фрэи. Даже в Эриане. Они узнают, что Нифрон мертв. Война прекратилась лишь по одной причине: Нифрон стал фэйном. Иначе наша сторона проиграла бы. Без него война возобновится, и на сей раз фрэи с другого берега Нидвальдена победят.

Тэкчин был склонен преувеличивать. Он рассказывал не просто небылицы, а совершенно невероятные истории. Однако Сефрин не увидела ни намека на улыбку или подмигивание. Отец не шутил – он говорил серьезно.

– Но мы больше не сборище племенных деревень: у нас хорошо обученные легионы и...

– Империя не так сильна и сплочённа, как ты думаешь, – резко возразил он, будто бередя старую рану. – Посмотри на революцию, которую едва не устроил Нолин. Девять провинций мало чем отличаются от диких псов, которых Нифрон не зря держал на коротком поводке. – Он осекся и вздохнул. Его лицо смягчилось. – Прости. Печальная правда в том, что после свадьбы и коронации тебе предстоит изучить неприятные хитросплетения правления. Люди, они, ну... такие же, как твоя мать: чувствительные, легковозбудимые и независимые. Но чистокровные фрэи более склонны ограничивать себя правилами. Разумеется, за исключением нас с Нифроном. – Он подмигнул. – Сефрин, ты должна понять, что людям никогда не нравилось, если им говорили, что делать. Но иногда – даже, я бы сказал, часто – это совершенно необходимо. Вас с Нолином ждет немало трудностей. Если вам удастся спасти империю от распада, это уже подвиг. Не стоит добавлять к этому еще и мощь Эриана. Кроме того – и это, наверное, самое важное, – не забывай, что ход Великой войны изменился благодаря использованию гиларэбривнов. Эрианские миралииты по-прежнему знают, как создавать этих крылатых монстров, но с тех пор, как не стало Сури, мы утратили это знание.

– Но ведь вы все равно можете бросить вызов и уступить? Тогда Нолин станет фэйном, как его отец.

Тэкчин вновь начал мерить шагами комнату, потирая подбородок, на котором пробивалась легкая щетина.

– Могли бы, но... Я не жрец-умалин, а чтобы стать кандидатом, нужно выполнить много всяких условий. Сикар тоже про это почти ничего не знает, и мы бы не хотели что-то упустить. Если напортачим, Нолину придется сражаться. Его противником окажется миралиит, а бой, скорее всего, будет не на жизнь, а на смерть. Они не сдадутся. А трюк Нифрона с татуировками Оринфар, с помощью которых он лишил Мовиндьюле преимущества, широко известен. И второй раз не сработает. Так что совершенно необходимо, чтобы никто на том берегу реки не узнал о смерти Нифрона. Подозреваю, он именно поэтому и установил запрет – Рьин Контита. – Тэкчин помолчал, глядя через узкое окно на синее небо, которое, как надеялась Сефрин, обещало прекрасный день. – И еще: рог надо хранить в тайне. Не представляю даже, откуда ты так много о нем узнала. Нолин знает? Ты с ним это обсуждала?

– Нет.

– И не обсуждай.

– Хочешь, чтобы я солгала?

– Просто не выдавай сведений, о которых давно забыли все люди – и большинство фрэев в империи. – Он пересек комнату и взял ее за руки. – Послушай, мы оба знаем характер Нолина. Если он узнает, что, согласно фрэйскому закону, обязан представить рог, то захочет поступить так, как считает правильным, даже если для этого придется подвергнуть опасности свою жизнь. Если честно, будь на кону только его жизнь, я бы пожелал ему удачи. Я сам сотни раз так поступал. Но дело не только в этом, да? – Он смотрел ей в глаза. – Решение, которое он примет, возможно, уничтожит почти тысячелетие совместной жизни фрэев и людей.

Он отпустил ее и вновь подошел к окну. На лицо ему упал солнечный свет.

– Должен признать, Нифрон не очень удачно объединил народы. Но его сила была не в этом. Персефона и Мойя знали, что есть способы получше. Просто они прожили слишком мало, чтобы претворить их в жизнь. – Он вновь повернулся к ней лицом. – Теперь у их детей есть шанс это изменить. На что, по-твоему, Нолину лучше потратить время? Попытаться все исправить или позволить своей порядочности принести в жертву не только свою жизнь, но и жизнь всего человечества? Принимая это в расчет, ты действительно хочешь, чтобы он все знал?

Сефрин не ответила. Как и отец, она подозревала, что Нолин наверняка примет вызов.

– Но как быть с Мовиндьюле? Он знает, что Нифрон мертв. Он собирался также устранить Нолина и Нургью. И хотя ему это не удалось, разве он не попытается дать делу ход, раз Нолину, по твоим словам, угрожает большая опасность?

– Мовиндьюле никому не расскажет, тем более тем, кто остался в Эриане. Он там изгой. Его убьют на месте.

– А если он найдет настоящий рог?

– Не найдет.

– Так ты знаешь, где он?

Тэкчин кивнул.

– Но мне не скажешь?

– Когда-нибудь скажу.

– Почему не сейчас?

Зазвонил колокол, возвещая об официальном начале церемонии. Человек шесть прислуги просунули голову в комнату, возбужденно улыбаясь.

– Пора, ваше величество.

– Когда я стану императрицей, я смогу приказать тебе все мне рассказать.

– Да, конечно, после церемонии. – Тэкчин широко улыбнулся. – Твоя мать очень гордилась бы тобой. Между прочим, ты выглядишь прекрасно.

Глава двадцать восьмая

В поисках пути домой

Объединенные церемонии заняли целую вечность, но закончились быстрее, чем ожидал Нолин. Он обнаружил, что вечность – лишь краткий миг по сравнению с бесконечностью. Неуклюжий ритуал коронации, выдуманный в спешке за неимением инструкций к таким мероприятиям, закончил одну жизнь Нолина и положил начало другой. Едва на голову ему возложили корону, а главный чиновник выкрикнул: «Да здравствует император Нолин Нифрониан, правитель мира!», – он понял, что его жизнь разделилась на две части. То, что было раньше, и то, что будет потом, отличались друг от друга, как желудь от дуба.

Стоя на помосте перед толпой, он увидел, как перед ним расстилаются годы. Как и свойственно чьему-то личному будущему, оно было размыто, лишено деталей, но общая картина была достаточно четкой. Реальность сменится воображением. Его врагами станут идеи, ходы, недопонимания и ложь. Физические страдания уступят место раздражению, сожалениям и скуке. Он чувствовал себя так, словно его заперли, и ему даже показалось, он услышал смешок, когда тот, у кого был ключ, на цыпочках удалился. В мгновение ока – секунду назад казавшееся ему «вечностью» – изменился не только мир, но и он сам. Став императором, он лишился права жаловаться. Отныне он – тот, кому люди приносят свои жалобы. Осознав это, Нолин испытал первый укол совести, словно каким-то чудом или посредством злого проклятия корона помогла ему лучше понять отца. Он стал свидетелем собственной невежественности и разглядел свое прежнее ребячество, высокомерие и глупость.

«Когда в твоих руках судьба всего мира, азартные игры – непозволительная роскошь, а идеализм нередко сгорает на алтаре действительности».

Нифрон говорил правду. И Нолин понял, что это касается как трона, так и взросления.

«Восемьсот пятьдесят три года, а я лишь сейчас становлюсь взрослым».

Под крики ревущей толпы Нолина успокаивали две вещи. Во-первых, далекое, похожее на сон воспоминание о матери одним снежным утром, когда Сури познакомила его с белой волчицей.

– Это Минна. Минна, это Нолин.

– Он кусается? – боязливо спросил мальчик.

– Только если станешь называть ее «он», – ответила Сури.

– Можно... можно ее погладить?

– Это решать Минне.

– Это опасно?

Сури покачала головой.

– Все в мире опасно. В полной безопасности ты не будешь никогда, Нолин. Либо Минна разрешит тебе, либо она тебя съест.

– Жизнь – сплошной риск, Нолин, – прибавила его мать, – но это не должно тебя останавливать. Нельзя позволять страху мешать тебе жить. Только следи, чтобы риск был того достоин и оправдан.

Он робко положил руку Минне на голову и погладил ее шерсть. Она потерлась о него в ответ, и он широко заулыбался.

Непонятно, почему от этого смутного фрагмента воспоминаний ему стало лучше, но ведь и правда стало. Еще больше его успокаивала женщина, стоявшая рядом, чью руку он сжимал так, будто ему больше не за что было ухватиться на краю утеса. Она – это единственное, что не менялось в его жизни. Вдвоем они составляли уникальную пару, будто из другой реальности, затерянную в этом мире. Они убеждали друг друга, что никто из них не сошел с ума.

Они двигались сквозь толпу, утопая в море людей, которые протягивали руки, желая до них дотронуться. Их будто захлестывали волны. В дальнейшем эти океаны рук потянутся к ним по другой причине – в поисках аудиенции, чтобы представить свое прошение.

Императорской чете удалось добраться до дворцовых ворот, где двор предоставил им убежище. Хотя народу там было меньше, двор все-таки был заполнен доброжелателями – на сей раз более состоятельными и влиятельными. Нолин узнал первого министра, имперского казначея, некоторых провинциальных губернаторов, даже Ронелля Сикарию, сына по-прежнему прикованного к постели губернатора Мередида. Нолин также заметил одного на удивление низкорослого, хорошо одетого бэлгрейглангреанина, жаждавшего поговорить с Сефрин. Она, похоже, была не особенно рада его видеть.

– Мне так жаль насчет... э... Бартоломью, – сказала она. – Эррол...

Гном поднял руку, останавливая ее.

– Считайте это свадебным подарком. Я лишь хотел принести свои поздравления и сказать, что я вас видел.

– Что?

– Впервые в этом году на мероприятии по случаю Дня основателя Бэлгрейглангреанское королевство планировало участие своей команды гоночных колесниц в Большом цирке. На рассвете в День основателя я был на западной окраине, кое-что проверяя напоследок, и увидел, как вы бежите к арене с Одри. Я подумал, вы собираетесь там потренироваться. Не удержался и побежал за вами. Но у меня не такие длинные ноги, как у вас, и я вас не догнал. И все же я был у перил на третьем этаже, когда ваши стрелы взвились. – Гном широко улыбнулся. – Вы, ваше многоуважаемое и светлейшее императорское величество, на диво скромны. – С этими словами он поклонился и поцеловал ее руку. – Одним словом, вы невероятны.

– Кто это был? – спросил Нолин.

– Бэлгрейглангреанский посол, – ответила она.

– Наверное, чего-то хочет.

– Не думаю. Он уже получил то единственное, чего хотел.

Добравшись до вестибюля, они начали подниматься по лестнице к жилым покоям, но Сефрин помедлила, внимательно вглядываясь в собравшуюся внизу толпу. Те пили за здоровье молодых.

– Кого-то ищешь? – спросил Нолин.

– Странно, что отца здесь нет.

– Скорее всего, его где-то подстерегли тешлоры. Знаю, Амикус с радостью пообщался бы с ним: у него куча вопросов про Тэша, Бригама и прочих.

Взмахом рук пожелав гостям спокойной ночи, чувствуя себя утомленными, молодожены скрылись от своих обожателей.

В жилых покоях дворца они остались наедине друг с другом – впервые как муж и жена, император и императрица.

– Эй! – крикнула Сефрин. Ее голос эхом разлетелся по просторному каменному чертогу – первому в череде жилых помещений. Она улыбнулась – одновременно неловко и насмешливо. – Люблю, когда дом тебе отвечает. Сразу становится так... уютно. – Она посмотрела на сводчатый потолок. – Слышала, по ночам по коридорам бродит Персефона. Приятно представлять, что свекровь стережет твое брачное ложе.

– Не стоит забывать о саркофаге моего отца в соседней комнате. В этом тоже есть некая изюминка.

– Ах, он там? – Улыбка Сефрин стала более натянутой. – Как... мило, когда семья рядом.

Нолин обратил внимание на доспехи, мечи и щиты, выстроившиеся вдоль крепких мраморных стен.

– Домашним уютом тут и не пахнет, да?

– Да... Но ничего, – сказала она.

Кошкам было легче отрыгнуть комок шерсти, чем ей – сказать это.

– Тебе здесь не нравится, правда?

Она пожала плечами.

– Что тут может не нравиться? Всегда хотела собственный... – Она указала на оружие, подвешенное на стене. – Что это?

– Уле-дэ-вар. Традиционное фрэйское оружие, которым пользовались миллиард лет назад.

– Ах, тогда, конечно, оно нам нужно. Готова поспорить, у всех лучших семей есть такое, да?

Нолин нахмурился.

– Прости.

– За что?

– За то, что приковал тебя к своему кошмару.

Она оторвала взгляд от стен и посмотрела на него.

– Это неплохая цепь.

Он улыбнулся в ответ.

– Все равно это ужасное место. Вот что получается, если скрестить высокомерие с неуверенностью в себе.

– Бэлгрейглангреанские строители?

– Нет... мой отец.

Она прижала палец к губам, помотала головой и прошептала:

– Наверняка он тебя слышит.

Нолин улыбнулся, но понял, что это смешно, потому что в некотором роде правда. Не считая первого окрика Сефрин, они говорили тихо и мягко. Они не чувствовали себя в одиночестве, того, что их рады видеть.

– Необязательно здесь оставаться. – Сефрин игриво подмигнула ему. – Я почти уверена, что слышала, как кто-то заявил, будто ты теперь император. Разве к этому не прилагается... ну, например, неограниченная власть?

Нолин снял корону и поднес ее к свету лампы.

– Ха. А я-то думал, это просто дурацкая шутовская шляпа. Ты права. Я император. Должны же быть какие-то преимущества? – Он покосился на дверь, ухмыльнулся и озорно изогнул брови, что наверняка считалось неприличным для императора. – Не хочешь уйти отсюда?

– Конечно, трудно отказаться от возможности вступить в брачные отношения на глазах у призрака твоей матери, но что ты задумал? У нас не то чтобы богатый выбор. Мне не нравится этот разукрашенный мавзолей, полный холодного камня и оружия, но мы же не можем снять комнату в местном трактире, да?

– Сегодня тепло. Помнишь, как мы бегали за весенними светлячками в Долине Боярышника?

– Помню, как лежала на траве рядом с тобой и смотрела на бесконечные звезды сквозь просветы в листве.

– Ты когда-нибудь загадывала желание на падающую звезду?

– Да.

– Не этого желала? – Он обвел жестом чертог вокруг них.

Она улыбнулась.

– Вот этого. – Она наклонилась и поцеловала его.

Официально это был не первый их супружеский поцелуй: завершив брачные клятвы, они обменялись чинными прикосновениями губ. Но он был совсем другим. Прикосновение ее мягких губ, влажных и приветливых, прогнало все его проблемы, и Нолин вспомнил, как ему повезло, что он жив. Если с ним Сефрин, возможно, не так уж ужасно править целым миром.

– Идем со мной, – хитро улыбнувшись, сказал он и повел ее за собой.

Они зашли в спальню прислуги и порылись в платяных сундуках. Нолин прихватил нелепую огромную тунику с капюшоном, который накинул на голову. Сефрин обменяла богато украшенное платье на мешковатую белую паллу^[3], размер которой не имел значения, потому что она оборачивалась вокруг тела и закреплялась латунными булавками. А может, она просто в любом одеянии выглядела красавицей.

– Может, записку им оставим? – спросила Сефрин.

– Сомневаюсь, что они умеют читать.

Сефрин пожала плечами.

– Просто не хочу, чтобы меня обвинили в воровстве.

Нолин засмеялся, но замолчал. Она не смеялась вместе с ним, и на ее лице появилось серьезное выражение.

«Она не шутит».

– Ну... то есть... – начала она, смущенно подняв плечи, опустив глаза и покачивая головой. – Знаю, ты правитель всего мира и тому подобное, но это же все равно воровство, так?

«Милостивая Мари, я люблю эту женщину».

– Я почти уверен, что дворец предоставляет одежду тем, кто здесь работает, значит, она принадлежит нам.

Она на секунду задумалась.

– Мы и часу не пробыли правителями, а уже весьма вольно обходимся со своим народом.

– Честное слово, вряд ли кто-то расстроится, но если хочешь провести ночь здесь...

– Нет! Клянусь всеми богами, нет. Ты прав. Просто хочу быть уверена, что мы всегда отдаем себе отчет и осознаем, как именно пользуемся своей властью. Мне кажется, что чем длиннее палка в руках, тем осторожнее ею нужно размахивать.

– Прекрати, – с улыбкой пожурил он ее. – Ты портишь этот кошмарный день, напоминая мне, как сильно я тебя люблю.

– Прости. – Она выпрямилась и опустила голову, изображая стыд.

– Идем. – Он схватил ее за руку и вывел через черный ход.

Празднество шло полным ходом и вряд ли закончилось бы до рассвета. Площадь захлестнуло море людей в разноцветных одеждах, танцевавших вокруг странствующих менестрелей. Кто-то сунул Нолину и Сефрин в руки по деревянной чарке, когда они проходили мимо кучки мужчин, раздававших их с подноса, установленного на бочке, словно они были верховными жрецами, а не принять дар было бы грехом со стороны гуляющих. Молодожены пели вместе с остальными, глотая сладкое вино. Нолин натянул капюшон на глаза, поскольку некоторые подозрительно косились на них. Найдя просвет в толпе, молодожены обогнули несколько телег с бочками и скрылись на улицах города. Ферментированное фруктовое вино пролилось им на пальцы, когда они перебежали одну дорогу, потом другую. Нолин остановился возле маскарадной лавки.

– Нам нужны маски! – Нолин, задыхаясь, широко улыбнулся и протянул руку к кошельку, которого у него не было. – Денег нет. Ну и дела. Надо увеличить налоги.

Маскарадная лавка оказалась закрыта.

Нолин глотнул вина. Напиток был все так же сладок. В детстве он обожал это угощение, отведать которое можно было лишь раз в год. Став взрослым, он едва выносил его.

– Где мы вообще? – спросил он. – Это же Эбонидэйл? Я всегда теряю здесь дорогу. – Он глянул назад – в сторону площади. Отсюда он ее не видел, но до них по-прежнему доносились звуки пения, смеха и рукоплесканий. – Плохо, что нам все равно рано или поздно придется вернуться. Хотя мы, наверное, можем построить себе другое жилье. – Он произнес это шутливым тоном, но понял, что это не шутка. – Жаль, что лучшее место на северной стороне Имперской площади, а именно там собираются построить усыпальницу Нифрона. Все согласны, что это лучшее место. Хотят создать настоящее святилище, где народ еще много лет сможет оказывать ему почет. Видела бы ты наброски. Там хотят сделать огромный золотой купол, больше, чем на Агуаноне. Видимо, нашему дому мечты придется подождать, но, может, построим что-нибудь за городом. Как думаешь, Сеф? Сеф?

Она плакала.

– В чем дело? Тебе больно? – Он посмотрел на руку, за которую тянул ее, и решил, что сжимал слишком сильно.

Она покачала головой.

– Все нормально. Прости. Просто...

– Что?

– Это... – Она посмотрела на маскарадную лавку. – Это тот угол, где Сеймур Дестоун... где он... ну, он всегда терял здесь дорогу, когда шел из архивов.

– Парень, который напомнил тебе Брэна?

Она кивнула.

– В нем не было ничего особенного. Просто добрый человек, который верил письменному слову и поддерживал меня, когда мне это было больше всего необходимо. А теперь он мертв, и никто даже имени его не знает. – Она поставила чарку и вытерла лицо обеими руками. – Каждый вечер он сбивался здесь с пути, потому что постоянно пропускал поворот. Однажды я попыталась поставить для него флажок, но его кто-то убрал. Его похоронили без камня, и теперь... теперь я боюсь, Сеймур будет блуждать вечно. Боюсь, он никогда не найдет дорогу домой.

Она начала всхлипывать, не отрывая руки от лица.

Нолин обнял ее, положив ладонь ей на затылок.

– Он не будет блуждать. И его запомнят. Я за этим прослежу.

– Как?

Нолин осмотрел пересечение улиц.

– Это большой перекресток. Я велю установить здесь колонну, большой камень высотой в десять футов, чтобы его было видно отовсюду. Она будет такой тяжелой, что никто не сможет ее сдвинуть. Назовем ее Колонна Дестоуна и изобразим на ней стрелку, чтобы твой друг всегда видел, куда идти. – Нолин посмотрел налево, затем направо. – Куда она должна указывать?

Сефрин кивнула в сторону улицы Ишим.

– На запад. К дому.

– Считай, что сделано.

– Мне начинает нравиться положение императрицы. Я буду получать все, что я захочу?

– Зная тебя... наверняка.

Она улыбнулась.

Нолин огляделся, чтобы решить, куда идти, и снова услышал плач.

– Сеф, ты все еще...

Но плакала не его жена. Звук доносился со стороны маскарадной лавки. Они оба подошли и увидели, что в нише между торговыми рядами и лавкой алхимика приютилась маленькая девочка, не старше пяти-шести лет.

– Что случилось? – спросила Сефрин. Девочка промолчала. – Где твои родители?

В голосе его жены звучал тот же ужас, который ощутил Нолин.

– Мертвы, – сказала девочка. – Их убили.

– Ох, бедняжка! – Сефрин протянула руки и обняла ребенка. – Давно ты здесь?

Девочка пожала плечами.

– Когда пришли те чудовища, высокий худой человек велел мне спрятаться здесь. – Она указала вокруг. – Нашего дома больше нет: он сгорел, поэтому я осталась тут. Не знаю, что еще делать.

– Ты молодец. Очень умное решение. Как тебя зовут?

– Алина Бейкер.

Сефрин сделала резкий вдох и уставилась на Нолина, округлив глаза.

– Что? – спросил новый император.

Сефрин не ответила. Вместо этого она протянула ребенку руку.

– Тебе нужно пойти с нами, Алина. Мы тебе поможем. Видишь ли, тебе нужно кое с кем встретиться. С очень особым человеком. Это женщина, которую ты когда-то знала, мать, которая любит тебя. Она так долго искала потерянного ребенка, что это чуть не свело ее с ума.

Девочка взяла ее за руку. Лицо ее выражало надежду и смятение.

Повернувшись к Нолину, Сефрин проговорила так тихо, что он едва расслышал:

– Малькольм снова это сделал.

– Что сделал?

– Совершил чудо.

– Не понимаю. Что происходит?

Она улыбнулась.

– Мы нашли хлеб – потерянную буханку Арвис.

Послесловие

Всем привет, это я – Робин, жена и помощница Майкла. Возможно, вы не знаете меня или того, чем я занимаюсь, но я считаю, что у меня две основные роли. Во-первых, я снимаю с Майкла бóльшую часть административного груза, чтобы у нас было больше историй. В связи с этим я беру на себя «Кикстартер», организацию и управление программами бета- и гамма-читателей, а также согласую работу... ну... всех и вся: агентов, редакторов, типографии, чтецов аудиоверсий, художников и партнеров, занимающихся распространением. Во-вторых, я – первый читатель Майкла, а это значит, что я имею возможность прочитать книгу раньше всех; преимущество брака с автором! Надеюсь, я помогла сделать историю лучше, предоставив первую обратную связь и помогая с редактурой в процессе создания романа.

Те, кто читал другие мои послесловия, знают, что здесь я обсуждаю свои любимые (а иногда и нелюбимые) части книг, так что приступим.

Майкл часто говорит начинающим авторам, что писать книгу – все равно что пилотировать самолет. Имеется в виду, что самые важные моменты – это взлет и посадка. Я с этим совершенно согласна, и здесь ему все удалось замечательно. Начинать новую серию нелегко: нужно многое передать. И сделать это надо эффективно, сохраняя при этом развлекательный элемент книги. Я с самого начала ощутила связь с Нолином. Но больше всего в первой главе мне понравилось наблюдать за безмолвным общением Джарела и Амикуса, восторженно предвкушая тот момент, когда я выясню, что они знают такое, чего не знаю я.

Ах, прежде чем двигаться дальше, позвольте высказать, как сильно мне понравилось мастерское развитие сюжета. Да, Майкл, дорогой, я сказала «мастерское», но не заработай манию величия. Я имею в виду раннее упоминание: а) Одри; б) утраты души, если нарушить Закон Феррола; в) того, как важно умершим достичь Пайра. Лишь перечитав книгу, я заметила, как в конце все это сходится. Снимаю шляпу, дорогой муж. Так и знала, что не прогадала с выбором.

Вот что еще мне понравилось. Обожаю каждую сцену, которую мы увидели через восприятие Арвис Дайер. То, как работали ее скомканные мысли, храбрость, когда смерть нанесла ей визит, и отвага, с которой она отбивалась от врагов в канализации, спасая Нургью, – все это мои любимые моменты. Пожалуйста, сделайте одолжение: вернитесь и перечитайте первые два абзаца десятой главы. Начало этой сцены так прекрасно, что разбивает сердце.

Еще мне очень понравилось товарищество бойцов Седьмого эскадрона. Несгибаемая преданность Джарела Нолину; изначальный скептицизм Амикуса по отношению к новому командиру, перешедший во взаимное уважение; даже шутовство местного клоуна Кляксы – все это заставило меня с нетерпением ждать возвращения этого боевого братства в каждой новой главе.

А потом посыпались сюрпризы! Честно говоря, я не ожидала увидеть Малькольма. И я совсем не заметила намеков в сцене с пекарями. Правду сказать, когда Мовиндьюле впервые заметил, что у Сеймура такое очевидное имя, я тоже в это поверила. «Почему я не подозревала этого слишком удобного монаха?» – спросила я себя. А потом, когда Малькольм бросил Сефрин тетиву, я поняла, что ошиблась.

Как ни странно, один из моих любимых аспектов книги – это то, что план Малькольма провалился. Я большая поклонница старого сериала «Квантовый скачок», герой которого, Сэм Бэкет, пытается исправить то, что когда-то пошло не так. И в этом же весь Малькольм! Если бы у него всегда все получалось, эта серия была бы далеко не такой интересной. Но в этой книге Майкл поднял ставки, показав, что даже Малькольм может оступиться. И муж разбил мне сердце, заставив Сефрин заплатить за ошибки Малькольма.

Кстати, пообщавшись с бета-читателями, я узнала, что судьба Сефрин некоторых разочаровала. Но у меня другой взгляд. Во-первых, я думаю, что их с Нолином и Нургьей ждут сотни счастливейших лет вместе. К тому же Сефрин похожа на меня: мы обе счастливее всего, когда нам есть к чему стремиться и когда мы добиваемся положительных результатов. Я вижу большой потенциал для этого в ее новом положении императрицы, и это дает мне надежду. Но я также знаю, что Майкл предпочитает концовки в стиле «жили долго и счастливо». Уверена, у него припасены какие-нибудь козыри в рукаве. Нет, я не пытаюсь подсластить пилюлю какими-то тайными сведениями. Просто за сорок два года вместе я узнала образ мыслей Майкла. И мы оба в душе романтики. Но даже если я ошибаюсь, другая книга Майкла дала мне понять, что те, кто нарушил Закон Феррола, все равно могут обрести счастье, достичь цели и удовлетворенности – пусть даже на лике Элан, а не в Пайре.

Раз уж речь зашла о Сефрин, должна сказать, что, если я не пою ей дифирамбов, это не значит, что она мне не нравится. Напротив, очень даже нравится! Но, как я уже говорила, мы с ней очень похожи. И было бы неловко слишком много о ней говорить...

А теперь жалоба: Мойя. При первом знакомстве в «Эре мифов» она не произвела на меня впечатления. Мойя показалась мне просто красоткой с острым язычком, каких я видела раньше. Во многом она воспринималась как незначительный персонаж. Потом наступила «Эра мечей», и Майкл перевернул все с ног на голову (он часто так делает, так что удивляться тут нечему). Так или иначе, после одной конкретной сцены она стала одной из моих любимейших героинь. Поскольку я так люблю Мойю, мне хотелось бы, чтобы они с Сефрин были близки. В некотором роде так и есть, но иначе, чем мне бы этого хотелось. Мне не понравилось, как Майкл представил мою любимицу Мойю в этой книге, и, хотя мы видели ее лишь глазами Сефрин, я очень надеюсь, что новые читатели не получат о ней неправильного представления. Я знаю, почему Майкл сделал подобный выбор с точки зрения повествования, но все равно жалею, что не сумела убедить его внести кое-какие изменения.

Хотя в этом случае мне не удалось повлиять на книгу, кое-где моя обратная связь все же дала результаты. Один из классных аспектов написания послесловия – возможность поделиться закулисным взглядом на творческий процесс, и мне бы хотелось сделать это сейчас. В изначальной версии Трилос с первой же сцены был в теле Сеймура. Когда я это обнаружила, это исказило мои первые впечатления от монаха. Человек, выглядевший искренним и добрым, оказался коварным манипулятором, и мне это не понравилось. После долгих споров Майкл уступил и признал, что я могу оставить себе любимого монаха, а Трилос «в какой-то момент» займет его место. Но переход от одного к другому оказался расплывчатым и неясным. Я, будучи голосом читателей, решила, что они могут почувствовать себя обманутыми, поэтому Майкл все же добавил сцену, в которой мы видим, как Сеймура сменяет Трилос.

Это иллюстрация лишь одного из тысяч решений, принятых во время творческого процесса. В конце концов, удовольствие от книги напрямую связано с тем, как часто вы соглашаетесь с авторским выбором, и я надеюсь, что в случае с «Нолином» это будет происходить часто.

Что ж, время вышло. Искренне надеюсь, что вы вернетесь в мир Элан, когда летом 2022 года выйдет «Фарилэйн». Это одна из любимых книг Майкла – по разным причинам. Ну а пока я с вами прощаюсь и благодарю за потрясающую, безграничную поддержку. Мы с Майклом будем трудиться в поте лица, чтобы одарить вас лучшими историями.

Робин Салливан,

20 апреля 2021 г.

От автора

Раз вы это читаете, то наверняка относитесь к одной из трех категорий: вы прочитали «Нолина», и он вам понравился, поэтому вы хотите еще; вы предпочитаете дочитывать все книги цикла, независимо от того, нравятся они вам или нет; или же вы просто взяли книгу с полки, потому что вам приглянулась обложка, но вы ничего не знаете ни обо мне, ни о мире Элан. С оглядкой на эти три категории хочу сказать: спасибо, что вернулись; или не покидали меня; или же – добро пожаловать в мой мир!

Книга, которую вам предстоит прочитать, – вторая часть трилогии. Но не пугайтесь, новички: начинать с самого начала необязательно. Как и предыдущий том, «Нолин», этот роман можно читать отдельно: все дело в структуре трилогии. Большинство других моих циклов представляют собой связную историю, разделенную на законченные эпизоды. В них присутствуют одни и те же персонажи, которые растут и развиваются в процессе сюжета, распределенного на несколько томов. Но в этом цикле – «Восход и падение» – я пошел иным путем.

Я хотел рассказать двухтысячелетнюю историю Империи Новрона, которая играет не последнюю роль в двух других моих циклах. В «Легендах Первой империи» показано становление империи. Действие «Откровений Рийрии» разворачивается в то время, когда империи давно уже нет. В результате осталась огромная дыра. Читатель мог лишь строить догадки.

Мне предстояло покрыть большое расстояние. Если бы я писал эту историю так же, как «Легенды» и «Рийрию», понадобились бы сотни романов. Но я уже немолод, и у меня нет на это времени.

Я решил написать трилогию, состоящую из отдельных романов, освещающих жизнь трех значимых персонажей, изменивших ход истории, и таким образом отразить самые важные отрезки эпохи. Так получились «Нолин», «Фарилэйн» и «Эсрахаддон». Между этими книгами проходит много времени. «Нолин» начинается через восемьсот пятьдесят лет после «Легенд». «Фарилэйн» продолжает историю еще через тысячу с лишним лет. Действие «Эсрахаддона» разворачивается через двести лет после этого. В результате времени на долгосрочное развитие персонажей отводится мало; однако важно понимать, что главный герой каждого тома – сама империя.

«Фарилэйн» – второй роман цикла, связывающий две эпохи. Таким образом принцесса Фарилэйн соединяет два мира, поэтому в романе стиль «Легенд» сочетается со стилем «Рийрии».

Мне было весело работать над этой книгой. Ни одну другую я не писал с таким увлечением. Я начал делать заметки по ней задолго до двух других. «Фарилэйн» оказала сильное влияние на темы и ход событий в других книгах; думаю, героине было бы приятно это слышать. В какой-то момент я даже думал пропустить «Нолина» и объяснить, что там произошло, посредством древних текстов и комментариев, но в конце концов пришел к выводу, что это жульничество: не мог же я перескочить через первые восемнадцать веков, а потом утверждать, что описал всю историю империи. Хорошо, что я этого не сделал, поскольку «Нолин» помог заложить основание для будущей истории.

Если вас интересует или беспокоит судьба «Эсрахаддона», я уже закончил черновик. Это будет мой двадцатый опубликованный роман, а также самый длинный, если только редакторы не покромсают его окровавленными скальпелями, сочащимися алыми чернилами. Если в этом или в следующем году не произойдет ничего непредвиденного, «Эсрахаддон» выйдет в начале лета 2023 года. А все мы знаем, что в 2020-х вряд ли произойдут какие-нибудь неожиданности. Глупость какая.

Больше всего я надеюсь, что все, кто читает это авторское обращение, также прочитают и следующее, в «Эсрахаддоне». Надеюсь, вы по-прежнему будете с нами.

Майкл Дж. Салливан,

13 января 2022 года

Глава первая

Двенадцатая ночь

На берег накатила очередная мощная волна и, ударившись о камень, с грохотом, подобным взрыву, разлетелась на тысячи мелких ослепляющих брызг. Фарилэйн стояла на каменном выступе и разглядывала небо, силясь отыскать звезду, которая, как она полагала, укажет им путь к сокровищу. Это была уже двенадцатая по счету ночь, и Фарилэйн начали одолевать сомнения.

Первые три вечера шел дождь. Потом несколько дней держалась сухая погода, но небо оставалось затянутым хмурыми облаками. На рассвете шестого дня прояснилось, однако после полудня тучи, словно что-то забыв, вернулись и еще два дня неподвижно висели над головой. Следующие три дня лило как из ведра, и Фарилэйн вынуждена была укрыться в полевом лагере, чтобы ее не смыло в море. Не имея возможности покинуть протекавшую палатку, она перечитывала свои записи и в который раз проверяла вычисления. Нет, все правильно, она ничего не упустила. Каменный выступ на полпути вниз по скалистому утесу – самое верное место. Кроме погоды, все складывалось идеально, однако время поджимало. Она просто не выдержит, если придется ждать еще целый год до следующей весны.

И вот, на двенадцатую ночь, удача ей улыбнулась. На небосклоне появилась звезда.

– Это она? – с надеждой в голосе спросил Колби, указывая на одинокий огонек, мерцающий на темном горизонте.

– Скажу через минуту. – Фарилэйн достала астролябию и поместила ее прямо над шестом, который установила много дней назад. Ей с трудом удалось выровнять линейку одной рукой; другой она поддерживала хрупкий прибор. – Будь другом, подержи тут, ладно? – Она указала на кольцо на самом верху диска.

Колби взялся за латунный аппарат из подвижных пластин левой рукой. Фарилэйн ни минуты не сомневалась, что он использует именно левую руку. Выбор был неслучайным. Колби ничего не делал просто так. Правая рука у него всегда оставалась свободной для меча.

– Что это за штука? – спросил он, разглядывая устройство, и наморщил нос, как будто от металла исходил дурной запах.

– Ты держишь в руках всю Вселенную! – Фарилэйн улыбнулась. – Так что смотри не урони.

Колби прищурился, бросив взгляд сначала на нее, потом снова на устройство. На его лице появилось недоверчивое выражение. Он держал крупное кольцо полностью вытянутой рукой, так что нижняя часть едва касалась верха измерителя, отчего диск висел, словно фонарь.

Фонарь. При мысли об этом Фарилэйн снова улыбнулась. «Да, именно фонарь, инструмент, который помогает осветить весь мир».

– Так, держи неподвижно, – велела она.

– Насколько неподвижно? – спросил он.

В этом весь Колби: педантичный, дотошный и прямолинейный. Результат тренировок, вне всякого сомнения. Таковы в некоторой степени все тешлоры: своим поведением и умением держать себя в руках они отличались от всех остальных людей, если только не напоить или не разозлить их. Подобное, правда, случалось нечасто. Фарилэйн подозревала, что их, помимо боевых навыков, обучали управлять гневом. Если нет, то стоило бы включить это в программу тренировок. Разъяренный Колби венчал список самых страшных вещей, которые она когда-либо видела.

– Как если бы ты собирался вот-вот пустить стрелу и не можешь себе позволить промахнуться.

Колби кивнул и, глубоко вдохнув, замер. Астролябия свисала с его кулака, словно ее прибили гвоздями к дереву.

Фарилэйн продолжила выравнивать линейку относительно звезды. Пока она этим занималась, зашевелился Вергилий. Философ проснулся с горестным стоном. Последние два часа он дремал на холодных камнях.

Протерев глаза, он поднялся. Снежно-белые волосы, длинная борода и темный плащ развевались вокруг него, словно жили собственной жизнью. Потягиваясь, он скорчил недовольную гримасу, которая быстро перешла в широкий зевок.

«Как он может спать накануне столь важного открытия, да еще на таком узком порожке?»

Старик-философ спал так крепко, что мог задремать на спине коровы, бегущей посреди стада в грозу. Этим умением он обладал всю жизнь и к старости довел его почти до совершенства.

– Ну? – спросил он.

– Секундочку, – сказала Фарилэйн. Поставив решетку астролябии в нужное положение, она вновь выровняла линейку относительно звезды и принялась читать данные на диске. – Это Око Медведицы, ярчайшая звезда в созвездии Бурой Грин – первая вечерняя звезда ранней весны.

– Вы закончили? Уже можно пошевелиться? – спросил Колби.

– Нет. Держи лук крепко, солдат! – Фарилэйн широко улыбнулась, подошла к астролябии с другой стороны и посмотрела в те же отверстия в линейке. – Вот! – вскричала она, указывая на пенящуюся воду возле темной впадины на похожем на пчелиные соты утесе.

– Куда она показывает? – с тревогой спросил Колби у Седрика.

Молодой солдат тотчас подошел, присмотрелся и пожал плечами.

Фарилэйн едва не забыла о существовании Седрика. Солдат был значительно крупнее Колби, но выглядел почему-то мельче. Это несоответствие она объясняла себе особенностями характера и поведения. У Колби была особая аура. Что же касается Седрика, то Фарилэйн не помнила, чтобы он вообще когда-нибудь произнес хоть слово. Возможно, молодой солдат нем, но спрашивать казалось ей бестактным.

– Успокойтесь, – сказала она обоим. – Никто не собирается на нас нападать.

– Вы всегда это говорите, – проворчал Колби.

– Что тебя так беспокоит? – Она взглянула на быстро темнеющее небо в оранжевых отсветах, где парила стайка морских птиц. – Чайки-людоеды?

– Гоблины, – пояснил Вергилий. – Гоблиново море не просто так носит свое название.

– Ба рэн – моряки, – заметила Фарилэйн. – Окажись они поблизости, мы бы заметили их корабли.

– Необязательно, – возразил Вергилий. – Здесь полно бухт и прибрежных пещер. Свои суда они могли спрятать где угодно. Такое постоянно случается. Разве вы не слышали о несчастной деревушке под названием Тур? Ее постоянно разоряют.

– Но она находится на южной оконечности Бэлгрейга. И то побережье разоряют не гоблины, а пираты.

– Может, и так, но не будем забывать, что тысячу лет назад пришедшие отсюда гоблины использовали сеть подземных каналов, чтобы напасть на Персепликвис и убить императора Нифрона.

– Это лишь одна из теорий, – уточнила Фарилэйн. – Мы оба знаем, что существует несколько противоречащих друг другу версий гибели первого императора. К слову, он умер одну тысячу двадцать девять лет одиннадцать месяцев и две недели тому назад.

Все уставились на нее так, словно она сказала что-то неприличное.

– И сколько часов? – посмеиваясь, ехидно спросил Вергилий.

Не понимая, что так развеселило ученого, она серьезно ответила:

– Шестнадцать с половиной. – Потом взглянула на астролябию и добавила: – Плюс-минус минуту или две.

Вергилий перестал смеяться. Остальные в ошеломлении продолжали на нее смотреть.

– Что не так? – спросила Фарилэйн ученого. – Или ты хочешь услышать от меня более точный ответ?

Веселья как не бывало – Вергилий выглядел обескураженным.

– Э... нет, этого... достаточно.

– Уверен? А то, может, пустимся в долгие рассуждения на тему последствий Бэлгрикской войны, вместо того чтобы задуматься, почему я двадцать минут назад чуть ли не закричала «вот!»?

Ее спутники не проронили ни слова.

– Отлично! Я, между прочим, показывала вам на вход в пещеру, который мы искали. Я нашла его! Вон он, прямо под нами. – Она забрала у Колби астролябию и осторожно уложила ее в сумку. – Вперед, господа?

– Да вы шутите! – недовольно воскликнул Вергилий. – Уже почти ночь. Раз уж нам известно, какую дыру нужно исследовать, неужели нельзя подождать до утра?

Фарилэйн указала на туманную завесу дождя, висевшую над Гоблиновым морем.

– Ветер в нашу сторону. В прошлый раз из-за бури мы застряли на несколько дней, а у нас кончаются припасы. К тому же все эти расселины выглядят одинаково. Сомневаюсь, что утром мне удастся определить нужную.

Старик нахмурился, глядя на скользкий, отвесный склон.

– Позвольте выразиться иначе. Вы же не думаете, что я полезу по скользким камням в темноте?

– Почему нет?

На это старик лишь раскрыл рот. Не получив ответа, он пояснил:

– Я вам не гибкая юная дева. Мне шестьдесят восемь лет, и даже в расцвете сил меня нельзя было назвать атлетом. – Он шагнул ближе, чтобы как следует все разглядеть, и скривился. – Достаточно один раз поскользнуться, и эти ваши чайки-людоеды будут клевать плоть с моих раздробленных костей.

– Вергилий, – начала Фарилэйн, положив руки ему на плечи, – жизнь – это азартная игра, друг мой. Фокус в том, чтобы делать ставки мудро, сопоставляя риск с вознаграждением. В твоем возрасте уже нет ничего чрезмерно опасного. Ты мог бы работать за кусок сыра в колонии прокаженных. Награда, ожидающая тебя в этой пещере, куда лучше куска сыра.

– Но вы не знаете этого наверняка. Книгу, которую вы ищете, на протяжении столетий намеренно скрывали. Это наводит на мысль, что тому есть серьезная причина. Возможно, вам следует подумать о том, что случится, если явить миру нечто подобное.

– Моя цель – правда, а эта цель всегда хороша и благородна.

– Неужели?

– Да! – Фарилэйн решительно кивнула. – Видишь ли, ранее ты сказал, что не являешься гибкой юной девой. Этим ты хотел подчеркнуть разницу между нами. Но Седрик может счесть твое утверждение доказательством чересчур распространенного фальшивого слуха о том, что правящая семья – люди. Возможно, Седрик повторит твои слова в беседе с товарищами и ошибочно назовет меня юной девой, усилив таким образом недопонимание. Если постоянно повторять эту ошибку, в нее могут поверить миллионы, и то, что родилось как невинная шутка в компании друзей, для будущих поколений может стать искаженной реальностью. – Взвалив сумку на плечо, она повернулась к молодому солдату. – К твоему сведению, я так стара, что могла бы быть прапрапрабабкой Вергилия, и я не дева.

Седрик с подозрением разглядывал принцессу.

Фарилэйн нахмурилась, представив себе множество мыслей, которые могли бы прийти в голову молодому рыцарю.

– Я имею в виду, что я человек лишь отчасти. Мой отец – потомок Нифрона, а тот был эльфом – или фрэем, как они тогда себя называли. – Она помолчала, что-то высчитывая в уме. – Поскольку все императоры, за исключением Нолина, брали в жены людей – а Нолин и его супруга, Сефрин, оба были эльфами-полукровками, соответственно, кровь в этом поколении разбавлена не была, – я эльф всего на одну тридцать вторую часть. Можно сказать, я скорее человек, а не эльф, но называть меня девой все равно не совсем правильно.

– Вот уж действительно, чудо, что вы не замужем. – Вергилий покачал головой. – Вы же знаете, что я имел в виду.

– Я знаю. Он не знал. Факты важны. Это засечки, которые мы вырезаем на деревьях, изучая мир вокруг нас. Если потерять их, можно заблудиться.

Старик снова покачал головой.

– Я всего лишь имел в виду, что не могу карабкаться по камням с той же легкостью, что вы.

– Чего ты от меня хочешь, Вергилий? – Фарилэйн хлопнула себя по бокам. – Рыцарям запрещено покидать меня даже ради того, чтобы помочь моему наставнику, а ты не сможешь один взобраться по веревке. Не могу же я бросить тебя здесь, на утесе. Не ровен час, заснешь, свалишься и погибнешь. Либо мы спустимся сейчас, либо отступим, а я не желаю сдаваться после десятилетий поисков. Мы уже так близки к цели. – Она вздохнула и добавила: – Да ладно, все будет хорошо. Обещаю. А когда вернемся в лагерь, сможешь поесть пирога.

– Да ну? Пирога? Что ж, это полностью меняет дело, не так ли? – Вергилий окинул взглядом ожесточенное сражение между морем и берегом. – Вы правы, – вздохнул он. – Мне особенно нечем рисковать, верно?

Колби нашел некое подобие тропы и повел их гуськом по камням, покрытым водорослями и лишайником, к входу в пещеру. Море продолжало атаковать утес. С ужасающим грохотом бурлили и вздымались фонтанами волны. Под непрекращающимся напором океанского ветра вымоченная солеными брызгами четверка дрожала от холода. Фарилэйн плотнее закуталась в плащ и накинула промокший капюшон. Попробовала вытереть лицо рукавом, но обнаружила, что и тот промок до нитки.

Колби и Седрик первыми вошли в отшлифованную морем пещеру. Молодой рыцарь помедлил у порога и бросил суму рядом с небольшим приливным водоемом. Вынув один из трех фонарей, он принялся зажигать его, а вечер тем временем уступил место ночи.

– Во всех пещерах на этом побережье якобы водятся призраки. Вы об этом знаете? – спросил Вергилий, силясь догнать остальных. – Так говорят деревенские жители.

– В каждом городке рассказывают небылицы о призраках. – Фарилэйн поправила ремень сумки, который впивался ей в шею, и обернулась к Вергилию: – И с каких это пор ты веришь в призраки?

– Я всегда в них верил.

Фарилэйн усмехнулась, но старик вряд ли это заметил. У него слабело зрение, и он, скорее всего, не мог видеть ее прикрытое капюшоном лицо.

– Дальше ты заявишь, что веришь в богов.

– Верю.

– Правда? – хмыкнула она.

– Мы с вами уже не раз это обсуждали!

Фарилэйн нахмурилась.

– Я надеялась, ты просто переживаешь такой период. Как ты можешь до сих пор верить в каких-то божеств? Ты, самый образованный человек из всех, кого я знаю!

Вергилий стряхнул с плаща соленую воду.

– Чем больше мы узнаем, моя дорогая, тем больше понимаем, что на самом деле понимаем очень мало.

– Ты как будто мечешься по кругу. – Она снова усмехнулась, но вспомнила, что лица ее он по-прежнему не видит.

– Никому не ведомо все на свете, и вам было бы полезно иногда ко мне прислушиваться.

– Ну да, ну да. Ладно, мудрец, скажи мне вот что: исполняют ли боги желания истинно верующих?

Вергилий задумался, потом покачал головой.

– Как правило, нет.

– Тогда зачем они нужны?

– Желания или боги?

Она улыбнулась.

– Очень мило. Боги, разумеется!

– Это все равно что спросить, зачем нужны воздух, деревья или дождь. Нельзя...

Фарилэйн принялась загибать пальцы в ответ на каждый вопрос.

– Чтобы дышать. Как источник древесины. Чтобы пить.

– Соглашусь, пример не очень удачный.

– Вовсе нет. Прекрасное подтверждение моих слов. Все имеет предназначение, кроме богов. Так зачем они нам?

– Но они существуют не для нас. Они просто существуют.

– Да ну? Можешь назвать хоть одного человека, который бы видел бога?

– В различных историях...

– Это мифы. Вопрос в том, встречал ли бога ты или кто-либо, кого ты знаешь лично?

– Нет, но...

– И я не встречала, а мне почти двести лет, и я знакома с теми, кто прожил более тысячи. Скажи, Вергилий, ты когда-нибудь видел, как дерево гнется в грозу? Ну разумеется, видел. Все видели. Воздух, деревья, дождь – их существование доказано. Но боги... они никогда не появляются, не так ли? Ты не находишь это странным? Ведь они якобы тщеславны и, казалось бы, должны постоянно появляться то тут, то там, требуя восхваления, сея ужас или внушая восторг. Однако... ничего этого нет. Если убрать все человечество, деревья, дождь и воздух все равно останутся. А боги? Уж не потому ли так, что мы сами их придумали, и существуют они исключительно в легендах?

– Только вам могла прийти в голову столь безумная мысль.

– Что ж, для нас обоих не секрет, что я странная. Так скажи мне, о Вергилий, верующий во все божественное, кто же из великого пантеона сумел предоставить решающую улику, сохранившую твою веру? Может, ты последователь Итона, бога неба? Или Эрафа, бога моря? Он бы сейчас очень пригодился, согласен? Или же Аркума, сияющего господина, который якобы каждый день проезжает по небу на колеснице, потом спит, а наутро делает то же самое, но почему-то до сих пор не устал от скучного однообразия? Или же ты предан этому замшелому эльфийскому реликту, Ферролу, который почему-то по сей день является официальным покровителем империи? О, погоди – нет, только не говори, что ты присоединился к тому новому культу, адепты которого утверждают, что Нифрон был богом. Или полубогом? Все время забываю.

– Вы нарочно говорите глупости, чтобы рассердить меня.

– Конечно!

– Зачем?

– Меня это забавляет. Где твое чувство юмора? – Она откинула капюшон, чтобы на сей раз он наверняка увидел ее ухмылку. – Ты же знаешь, как быстро мне становится скучно. Тебе просто не везет: когда это случается, ты всегда находишься рядом со мной.

Вергилий покачал головой.

– Колби тоже всегда рядом с вами. Однако с ним вы так не разговариваете.

Фарилэйн покосилась на двух рыцарей, пытавшихся зажечь фонарь.

– Ой, да он в ответ просто улыбнется и кивнет. Это скучно. – Она подошла ближе к философу и прошептала: – Кроме того, если бы Колби понял смысл моих рассуждений, он бы убил меня.

Вергилий вскинул брови.

– Этот человек поклялся защищать вас ценой собственной жизни.

– Клятва, принесенная далекому императору, и древний кодекс – слабый щит против минутной вспышки гнева и острого, как бритва, меча. Этот человек – ходячий капкан. Дикий лев на веревочном поводке.

– Неужели вы и правда считаете, что Колби может причинить вам вред?

Фарилэйн покачала головой.

– Конечно, нет.

– Но тогда почему вы...

– Ой, я тебя умоляю! – Фарилэйн всплеснула руками. – Ты действительно не понимаешь смысла слова веселье, да?

Она снова широко улыбнулась, а Вергилий вздохнул, как будто считал шум выдыхаемого воздуха на редкость убедительным аргументом.

Старик скрестил руки на груди, всем своим видом выражая негодование.

– Мы на окраине империи, за пределами цивилизованного мира, в прямом смысле на краю земли и намереваемся войти в лабиринт залитых морской водой тоннелей – ночью! Я замерз, промок и, честно говоря, порядком напуган. Мы понятия не имеем, что ждет нас впереди. Да что угодно! Это невероятно опасно – какое тут может быть веселье! Тот, кто приложил столь невероятные усилия, чтобы спрятать здесь книгу, явно не желал, чтобы ее нашли. И наверняка принял меры для защиты своего сокровища. С каждым шагом мы все больше рискуем жизнью.

– Ах... – удивленно произнесла Фарилэйн. – Приношу свои извинения и признаю ошибку. Ты все-таки знаешь, что такое веселье.

Фонарь вспыхнул и озарил светом кривой, петляющий природный тоннель.

– Дай-ка сюда! – Фарилэйн шагнула вперед и протянула руку к фонарю, намереваясь его забрать.

Колби не дал ей это сделать.

– Я иду первым, – строго сказал он и услужливо прибавил: – Ваше высочество.

Фарилэйн нахмурилась.

– Я могла бы приказать тебе остаться здесь.

– Думаете, этого достаточно?

Фарилэйн посмотрела на Вергилия.

– Колби Фиск! – огрызнулся философ укоризненным тоном, которым наставник одергивает чрезмерно самоуверенных учеников-зазнаек. – Честь обязывает тебя повиноваться ей.

– Ну да, вроде бы, – спокойно ответил Колби.

– Что-что? Как это – вроде бы?

Колби пожал плечами.

– Мы должны защищать императора и его семью – даже от императора и его семьи. Таков наш кодекс.

Вергилий устремил на рыцаря пристальный цепкий взгляд – точно кошка, приготовившаяся к прыжку. Философ не хуже других знал рыцарское кредо, к тому же он был умелым оратором и с помощью риторики нередко одерживал победу в дебатах Имперского совета.

– И где это записано?

Колби ухмыльнулся.

– В разделе под названием «Не будь идиотом».

Фарилэйн усмехнулась, а увидев гнев на лице Вергилия, рассмеялась в голос.

– Вы оба... – фыркнул Вергилий и сокрушенно покачал головой. – Меня как будто заперли с детьми, и я устал быть единственным взрослым.

– Прости, – сказала Фарилэйн и взяла философа за руки. – Но тебе это так хорошо удается. Ты так чудесно хмуришься и замечательно вздыхаешь. Мне сразу становится ясно, как ты разочарован моим поведением.

– Однако это ни к чему не приводит, не так ли? Вспомните великана возле Фэйрингтона, который чуть не затоптал нас насмерть! Помнится, мы едва не утонули в верховьях реки Урум! А еще тот... случай с гномами пять лет назад. Не думайте, что я об этом забыл. Хотя, поверьте, пытался. Но мне до сих пор снятся кошмары. Диву даюсь, как нам удалось сбежать, не развязав войну.

– Это была бы очень короткая война, – пробормотал Седрик.

Остальные затихли и посмотрели на молодого рыцаря. И тут до них дошло. Не самая умная шутка, но, учитывая, как мало он говорил до этого, даже Вергилий нашел ее смешной.

– Вижу, теперь у нас два комедианта.

Фарилэйн и Колби обменялись озадаченными и несколько разочарованными взглядами.

– Ладно... – сдался Вергилий. – Три. Вы все шуты. Вам от этого легче?

Фарилэйн кивнула.

– Намного. Ну что, идем дальше?

– Мне ведь достанется пирог, верно?

– У нас нет пирога, Вергилий. Пирог – ложь. Ты же это знаешь?

Вздохнув, философ кивнул.

– Что ж, тогда, разумеется, ведите нас на смерть.

Фарилэйн повернулась к Колби и приветственным жестом указала на тоннель, словно приглашала рыцаря к себе домой.

– После вас, светоносец.

Держа фонарь так, словно это была астролябия, рыцарь начал спускаться. Замыкал колонну Седрик.

Поначалу дорога была крайне неудобной, узкой, и рыцари в металлических доспехах с трудом протискивались по тесному коридору. От доносившихся отовсюду звуков у Фарилэйн разболелись уши. Более всего ее донимал скрежет металла по камню. Затем тоннель слегка расширился, но идти по-прежнему можно было только гуськом. Они продвинулись не так далеко, когда Колби вдруг остановился и сказал:

– Плохо.

– В чем дело? – спросила Фарилэйн: из-за его спины ей ничего не было видно.

Силуэт рыцаря, очерченный в свете фонаря, заполнял весь тоннель, но она слышала непрерывный звук ревущей воды, чье громкое эхо наводило на мысль о том, что дальше тоннель значительно расширялся.

– Сами взгляните. – Колби чуть сдвинулся в сторону, подняв фонарь выше, и она увидела, что тоннель упирается в край утеса, почти вертикально уходившего вниз. Не было видно ни пола, ни потолка. Откуда-то с высоты низвергался водопад, его брызги сверкали в свете фонаря. – Здесь проход кончается.

– Нет, не кончается. – Фарилэйн указала на противоположный край бездны. – На той стороне тоннель продолжается.

– Вы видите ту сторону?

– Да. Футов через тридцать, может, меньше. Но я не вижу, как нам туда попасть.

– Скорее всего – никак, – сказал Вергилий. – Возможно, когда-то здесь был мост, но время и водопад разрушили его. Или же переправу убрали намеренно.

Фарилэйн покачала головой.

– Я так не думаю. Нет никаких следов эрозии. Хотя книгу надежно упрятали, чтобы сберечь для будущих поколений, монахи должны иметь возможность достать ее. – Фарилэйн окинула взглядом водопад, извергавшийся из тьмы и падавший в нее же. Там было дно. Она не видела его, но слышала плеск далеко внизу. – Как думаешь, почему здесь этот водопад? – спросила она.

– Потому что вода должна куда-то падать. Как правило, вниз.

– Но почему он здесь?

– Знаете, ваше высочество, не на все есть причины. – Вергилий прислонился к каменной стене тоннеля и снял одну из сандалий. – Вам нужно смириться с тем, что некоторые вещи просто существуют. Боги. Водопад. Мир существует не только для вашего развлечения.

– Тем не менее весь мой опыт свидетельствует об обратном.

Вергилий потер пятку босой ноги.

– Вероятно, это объясняется тем, что вы росли во дворце.

– Не путай меня с братом. Это он спит в шелках, и это его ожидает золотая корона. Я... ну... – Она указала на свою юбку и кожаную тунику. Не считая кулона в виде дракона на груди, она походила на молодого разведчика легиона на первом задании. – Скажем так, солнце не греет мне задницу только потому, что я так хочу.

Заметив, как после ее слов заулыбались Колби и Седрик, она задумалась, что это может значить. Возможно, они считали ее вконец избалованной девчонкой, получавшей все, что она захочет, но, может, улыбки рыцарей были выражением солидарности. Хотелось бы верить во второе, но Фарилэйн убедила себя, что опасно видеть только то, что хочется. С ними Фарилэйн проводила больше времени, чем с братом, и, хотя она была принцессой, в компании рыцарей чувствовала себя свободнее, чем в императорской семье.

Все замолчали, и она вновь сосредоточилась на звуке падающей воды.

– Почему здесь этот водопад? – Фарилэйн посмотрела на своих спутников, хотя не ожидала услышать ответ. Вопрос не был адресован им. Просто таким образом она разгадывала загадки. Озвучивая загадку, она ждала, что ответ появится сам по себе. Однако сейчас водопад упорно не желал давать ей какие бы то ни было зацепки. – Нет, я уверена: водопад появился здесь не просто так.

Колби вытянул свободную руку, намочил пальцы и попробовал воду.

– Пресная.

– Чудесно, – сказал Вергилий. – Рад услышать, что от жажды мы не умрем. Можно вычеркнуть это из длинного списка возможных причин нашей гибели.

– Гм... – пробормотал Седрик.

В отличие от остальных, он смотрел не в бездну, а себе под ноги. Они проследили за его взглядом.

– Действительно, гм... – согласилась Фарилэйн. – Колби, если пообещаю не прыгать в бездну, дашь мне фонарь?

Он протянул ей светильник. Отойдя от края, принцесса наклонилась и стала внимательно изучать пол.

– Письмена? – спросил Вергилий.

– Похоже... – Фарилэйн поставила на пол фонарь и смахнула грязь и пыль, обнажив выгравированные в камне знаки.

– Прочитать можете?

Фарилэйн неодобрительно хмыкнула.

– Так у тебя все же есть чувство юмора? Где ты его откопал, на дне сумки, что ли? – Фарилэйн подняла фонарь, чтобы лучше рассмотреть надпись, и прочитала: – «Но именем бога ты вернешься сюда».

– Замечательно! – восторженно сказал Вергилий. – Какая ирония! Я так редко одерживаю победу.

Принцесса вновь поставила светильник на пол.

– Это вовсе не говорит о существовании богов. Это лишь значит, что кто-то еще купился на ложь.

– Однако чтó такое реальность, если не то, что мы считаем реальностью?

Фарилэйн потерла ладони друг о друга, очищая их от грязи.

– Поверить не могу, что тебя назначили мне в наставники.

– Похоже, я был не лучшим наставником. По прошествии сорока лет мне непонятно, научились ли вы у меня чему-нибудь. Но кто в этом виноват – учитель или ученик?

Колби положил конец разговору, внезапно воскликнув:

– Феррол!

Обернувшись, они увидели, как рыцарь, сложив ладони у рта, выкрикивает в темноту. Судя по его растерянному виду, он был удивлен, что в ответ ничего не произошло.

– Он такой забавный, – сказала принцесса Вергилию.

– А что? – спросил рыцарь. – Господа зовут Феррол.

– Вы правы, – ответил Вергилий. – Он бы не понял ваших рассуждений.

– Не понимаю, – сказал Колби.

– Вот именно, – ответил философ.

Растерев пятку, он снова надел сандалию.

Колби нахмурился и заткнул большой палец за перевязь, как обычно делал, когда его что-то раздражало.

– Не желаете ли объяснить, в чем именно я не разбираюсь?

– Разумеется, – сказал Вергилий. – В конце концов, мой долг – просвещать, а поскольку принцесса не позволяет мне развить ее разум, может, хоть тебе помогу. Во-первых, существуют сотни, возможно, даже тысячи богов. У каждого есть свой любимый. Во-вторых, Феррол – бог эльфов, а это хранилище строили явно не они. Это были – а может, и есть – люди, члены секты, называемой монахи. Слово сие происходит от эльфийского monakus, что значит «одинокий». Не совсем верное название, поскольку эти люди всегда живут группами. Ты видел одно из их небольших жилищ на окраине деревушки Рок – полуразрушенное каменное здание возле храма с куполом. Подобные строения они зовут монастырями, что тоже, как бы глупо это ни звучало, значит «жить в одиночестве».

– Или «врозь», – вставила принцесса. – Во время правления Нифрона монахи были вне закона: считалось, что они распространяют губительную ложь. Им пришлось скрываться в таких вот отдаленных местах. На них охотились – чуть ли не ради развлечения.

– Почему? – спросил Колби.

– Нифрону не нравилось, что монахи имеют привычку все записывать, – пояснил Вергилий. – Он желал искоренить их клевету, уничтожая их записи, надеясь, что со временем память об этом померкнет и исчезнет окончательно. Монахи боролись, пряча самые важные тексты в подобных хранилищах.

– Стало быть, мы здесь для того, чтобы уничтожить книгу, о которой вы говорите? – спросил Седрик.

Фарилэйн покачала головой.

– Нет. Мы здесь, чтобы узнать правду.

Вергилий театрально кашлянул.

– Мой наставник не согласен, – сказала Фарилэйн. – Он готов принять официальную имперскую догму такой, какая она есть, чистенькой, не задавая неудобных вопросов, как, например, такой: если Персефона настаивала на том, чтобы построить столицу на месте ее родного дома, а Нифрон согласился, поскольку безумно любил ее, почему же Персепликвис воздвигли на другой стороне рек Урум и Берн, ведь все известные записи утверждают, что Далль-Рэн находился к югу от руин Алон-Риста – соответственно, в Западной Рхулинии?

– Ошибка картографов, – предположил Вергилий.

– Сомнительно. Персепликвис расположен в имперской провинции Рэнидд, что по-эльфийски явно означает «Новый Рэн». Откуда взяться новому Рэну, если не было старого Рэна, а? И неужели ты действительно думаешь, что Нифрон предал собственный народ – возглавил войну против него – из любви к женщине, с которой только что познакомился?

– Как вы уже говорили, многие верят, что Нифрон вообще не был эльфом и что на самом деле его звали Новрон. Кто-то считает, что он был чистокровным человеком или даже богом. Смотря кого спросить.

Фарилэйн вскинула брови.

– Ну надо же! Все-таки сектанты и до тебя добрались.

Вергилий улыбнулся, в глазах его вспыхнули огоньки.

– Я думал, вам знаком смысл слова веселье.

– Ха-ха-ха, – притворно рассмеялась принцесса, добавив к этому три медленных хлопка в ладоши. – Не пора ли тебе вновь положить чувство юмора на дно сумки?

– Я все равно не понимаю, – сказал Колби. – Как монахи называли своего бога?

– Это легко узнать. – Фарилэйн нагнулась и, почти уткнувшись в пол, сдула с надписи остатки грязи и пыли.

НО ИМЕНЕМ БОГА ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ СЮДА

Она быстро убедилась, что нужные ей буквы на месте. Большим пальцем она надавила на букву «М» в слове «именем». Камень, на котором была выгравирована буква, слегка опустился в пол. Затем то же самое она проделала с буквой «А».

– Это какие-то рычаги, – сказал Колби и осмотрелся, проверяя, каков результат ее действий. Однако ничего не изменилось.

– Полторы тысячи лет назад, – лекторским голосом начал Вергилий, – ранние монахи были в дружественных отношениях с королевством Бэлгрик. Гномы наверняка показали им самые разные коварные механизмы.

Фарилэйн нажала сначала на «Р», потом на «И», потом на «Б».

– Я не умею читать, – признался Седрик, наблюдая за движениями Фарилэйн. – Что за имя она составляет?

– Монахи верят, что бога людей зовут Марибор, – сказала Фарилэйн, нажав «О» в слове «но» и снова «Р». – Марибор, Феррол и Дроум – трое сыновей Эреба, отца богов.

Мгновение спустя они почувствовали, как задрожала земля. Это была не столько тряска, сколько краткий толчок, будто по полу ударили огромным молотом. Больше ничего не произошло.

С минуту все молчали, поворачивая головы из стороны в сторону, всматриваясь в темноту за пределами света фонаря.

Фарилэйн встала и отряхнула колени.

– Что-то изменилось.

– Что? – спросил Колби.

– Водопад. Разве не слышите? Звук изменился. Стал глуше. – Обойдя Колби, принцесса подошла к краю и посмотрела вниз. – Шахта наполняется.

Оба рыцаря последовали ее примеру.

– Это хорошо? – спросил Вергилий.

– Если вода поднимется достаточно высоко, мы сможем переплыть на другую сторону, – сказал Колби.

Вергилий бросил взгляд назад, в узкий коридор.

– А если поднимется слишком высоко – утонем.

– Плыть не придется, – заявила Фарилэйн. – На поверхности воды плавает мост.

– Правда? – Колби посветил фонарем над бездной. – Не вижу... а, вот он.

Шахта наполнилась на удивление быстро, и появился мост, покачиваясь, как длинный причал.

– Коридор затопит, – предупредил Вергилий, оглядываясь.

Колби с тревогой посмотрел сначала на поднимавшуюся воду, а потом на Фарилэйн, прикидывая, когда нужно будет схватить ее и броситься бежать. Жизнь принцессы была его ответственностью, его единственной задачей. Колби не стал бы тратить ни секунды на мысли о том, как спасти Седрика или Вергилия. После пересечения определенной черты никакая сила на лике Элан не могла остановить его.

Как только мост оказался вровень с проходом, Колби сделал шаг в сторону Фарилэйн, но остановился, услышав череду щелчков.

Вергилий указал на письмена на полу.

– Знаки выскочили обратно.

– Мост снова опускается! – вскричала Фарилэйн и, ни секунды не колеблясь, прыгнула на него.

– Проклятье! – выругался Колби. Он передал фонарь Седрику. – Оставайся тут на случай, если нам снова понадобится сложить то имя.

Седрик покачал головой.

– Я не монах. Не умею читать. Не знаю букв.

– Я могу это сделать, – сказал Вергилий. – Я останусь с Седриком. Иди с ней!

Фарилэйн прыгнула как можно дальше, верно определив, что мост представляет собой шаткий неустойчивый плот, который – случись ей приземлиться слишком близко к любому из краев – может опрокинуться. Видя, как быстро мост опускается, а проход на той стороне становится недостижимым, она помчалась сквозь брызги холодной воды – и вот уже мост под ее весом начал опускаться. Прыгнув на мост, Колби приземлился так, что едва не сбросил оттуда Фарилэйн. От необходимости плыть ее спасло лишь то, что она быстро упала на колени и схватилась за доски.

– Стой! – крикнула она, подняв ладонь. Колби подбирался ближе. – Ты нас опрокинешь!

Используя Колби как противовес, Фарилэйн добралась до другого конца. Если раньше что-то заткнуло шахту и подняло мост, то теперь затычка исчезла, а опустошалась шахта куда быстрее, чем заполнялась. Проход на той стороне уже возвышался над мостом как минимум футов на пять. К тому времени, как она туда доберется, до этого места уже будет невозможно дотянуться.

– Иди обратно! – закричала она Колби, размахивая рукой. – Используй свой вес, чтобы поднять этот конец!

– Я должен идти с вами!

– Нет! Мне нужно, чтобы ты поднял меня! Давай! Сейчас же!

Раздраженно зарычав, рыцарь двинулся назад. Его вес, намного превосходивший вес принцессы, поднял конец моста, на котором стояла Фарилэйн, и ей почти удалось ухватиться за край.

– Прыгай! – крикнула она, стараясь перекричать грохот водопада, обрушившегося на середину моста.

Она не оглянулась, чтобы проверить, услышал ли он ее. Фарилэйн повернулась к нему спиной и встала на самом краю моста-плота, как будто готовилась нырнуть, согнула колени и выставила руки вперед. Мост на мгновение бухнулся вниз, затем снова поднялся.

Фарилэйн прыгнула.

Пальцами она уцепилась за край дальнего прохода. Деревянная платформа рухнула вниз, и принцесса осталась висеть, болтая ногами. Она ударилась о каменную стену, а мост, Колби и вода резко ушли вниз.

«Наверное, это была плохая идея».

Она слышала, как Колби кряхтит и тяжело дышит, видимо разбираясь с неуправляемым плотом, плохо отреагировавшим на ее побег. Звук шел пугающе издалека.

«На пальцах долго не провисишь! – мысленно закричала она себе. – Вверх! Лезь! Наверх!»

Стиснув зубы, она положила подбородок на порог, используя челюсть как третью точку опоры. Этого оказалось достаточно, чтобы покрепче ухватиться левой рукой.

– Фарилэйн! – закричал Колби. Его голос напоминал вздох издалека. – С вами все в порядке?

«Не могу говорить: повисла тут на подбородке!»

Как только она положила на порог локти, стало несравнимо лучше. Надавив локтями, она изогнулась, подняла бедра и закинула ногу. Затем перекатилась на бок и, задыхаясь, осталась лежать. Сердце бешено колотилось, мышцы горели огнем.

– Принцесса! – На сей раз кричал Вергилий.

– Ты пропускаешь все веселье, друг мой! – крикнула она в ответ.

– О, я в этом не сомневаюсь. Вы живы?

Фарилэйн села. Глядя на противоположную сторону шахты, она заметила свет от фонаря Колби.

– Ничего не сломала и добралась до другой стороны. Колби, ты как?

– Все в порядке, но я на дне.

– Нужно снова поднять уровень воды, – сказал Вергилий.

– Еще рано. Погодите. Дайте зажечь лампу.

Фарилэйн сняла сумку и достала старый глиняный горшок. На ощупь, как часто делала раньше, она наполнила его маслом из маленькой бутылочки. Сунув внутрь фитиль, она промаслила и его. Наконец, вытащила трут, огниво и кресало в форме плоского металлического дракончика с длинным изогнутым хвостом. Несколько хороших искр, глубоких вдохов и сильных выдохов – и лампа загорелась.

Впереди простиралось продолжение тоннеля. Грубый, плохо отесанный камень и узкое пространство свидетельствовали о работе спустя рукава. Монахи приложили минимальные усилия, оставив узкий проход, благодаря чему она с легкостью приняла решение.

– Так, все оставайтесь на своих местах, – крикнула она. – Я скоро вернусь.

– Куда вы собрались? – спросил Вергилий.

– Уверена, цель совсем близко. И тут, кажется, вполне безопасно.

Все это было ложью, но она чувствовала, что лучше пойти без провожатых. Будь у нее возможность выбора, она вообще отправилась бы в путешествие одна, но принцесса Дома Нифрона была слишком ценным для империи сокровищем, чтобы позволять ей делать все, что вздумается. Ее вынудили взять с собой целых двух тешлоров и Вергилия: видимо, предполагалось, что философ сумеет вразумить ее. Больше всего Фарилэйн боялась, что кто-то из ее отряда погибнет. Вергилий был прав, называя эту затею опасной. Древние монахи превосходили смекалкой обычных людей. Вооружившись книгами, они хранили сведения тысячелетней давности. Каждый монах обладал знаниями своих предшественников. Они столетиями документировали проблемы и те их решения, которые оказывались действенными, а также те, которые таковыми не оказывались. Даже древние эльфы не могли сравниться с ними в познаниях. Пока у монахов были книги, они ничего не забывали.

– Уверена, это займет всего несколько минут.

– То же самое вы говорили в Фэйрингтоне, перед тем как на нас напал великан, – крикнул Вергилий. – Позвольте поднять мост, чтобы Колби пошел с вами.

– Ты не сможешь.

– Конечно, смогу. Просто повторю ваши действия.

– Этот переход создан для использования командой. Чтобы Колби до меня добрался, Седрику придется присоединиться к нему на мосту, значит, потом Седрик окажется на дне. А поскольку нам нужно, чтобы ты управлял механизмом, вряд ли оставлять тебя одного – это хорошая идея. А вдруг свет фонаря, видимый из пещеры, привлечет гоблинов, которых ты так боишься? Если с тобой что-то случится, мы здесь застрянем.

Никто не ответил. Единственным звуком оставался шум водопада.

Фарилэйн продолжала:

– Со мной все в порядке. С Колби тоже, а тебя защищает Седрик. Я просто схвачу книгу и вернусь. Вряд ли это далеко. Монахи Марибора – люди, а не гномы, так что глубоко копать они бы не смогли. Просто немного подожди.

Все, что она говорила, звучало разумно. Логика казалась идеальной, но она все равно беспокоилась.

– Я справлюсь.

Она произнесла это слишком тихо. Из-за шума воды они все равно бы ее не услышали. Ну и ладно. Прежде всего она обращалась к себе.

Глава вторая

Старьевщик

Шелдон Фауст всегда считал город Персепликвис чудовищно огромным. В каждом уголке всех его пяти квадратных миль можно было увидеть нечто невероятное. Мощеные улицы, окна со стеклами, дамы с замысловатыми прическами и обутые мужчины с гладко выбритыми лицами – все это было уж слишком хорошо. А еще в городе имелся водопровод. Водопровод! Шелдон и слова-то такого не слышал, пока не оказался здесь. В его родной деревушке Даманзе – где всему голова был сыр, а метание коровьих лепешек считалось настоящим состязанием – все таскали воду ведрами. Но в городе Новрона благодаря такому чуду, как водопровод, из фонтанов текла вода, да такая чистая, что ее можно было пить. И было ее так много, что люди купались в ней, словно цыплята, которых варила на печи его мать. Жители Даманзы никогда не мылись, тогда как здесь строились целые здания, предназначенные для того, чтобы народ сидел там, отмокал и попусту тратил время. Он даже слыхал о домах с трубами и кранами в стенах. По слухам, на некоторых богатых виллах была даже горячая вода. Просто поверни винт, и из крана повалит пар!

Да уж, славное место – Персепликвис. Дом императора, сердце делового мира, пуп земли – и вот Шелдон Фауст здесь.

Вот только в его планы не входило стать разыскиваемым преступником.

Пробежав по Эбонидэйлу, Шелдон остановился у Колонны Дестоуна – неуместно смотревшегося здесь каменного конуса. На уровне глаз в камне была высечена стрелка, указывавшая на восток. Под ней виднелись какие-то знаки. Шелдон не умел читать, но знал, что это буквы, и письмена его тревожили. Когда правил Новрон, письмо было запрещено, однако колонну воздвиг сын первого императора. Теперь старые правила вернулись, письмо стало уже не просто запретным, но богопротивным делом, и Шелдона это устраивало. Никто не стал стирать эти словечки с колонны, но скоро все изменится.

Спрятавшись за каменной колонной, Шелдон осмотрел залитую лунным светом улицу. Каменные стены домов и мощеная дорога влажно блестели, словно весь город смазали маслом. Он проверил темные дверные проемы и карнизы под навесами лавок – никакого движения. Прислушался, не доносится ли откуда характерный звук клинка. Может, в старой Даманзе с покрытыми навозом тропками и соответствующим запахом не было водопровода, зато и стражи не было. Хотя в Персепликвисе не объявляли комендантского часа, у приличных людей не было причин так поздно выходить на улицу. Если городская стража его обнаружит, то непременно задержит.

Он представил, как его спрашивают: «Как тебя зовут, парень, и что это ты так поздно здесь ошиваешься?» И что он скажет в ответ? Врал Шелдон из рук вон плохо, а правду сказать не мог. Он должен хранить тайны на благо империи. Что действительно леденило душу, так это то, что он ничего плохого не совершил – по крайней мере, ничего такого, за что его следовало бы избить или бросить в темницу. Никогда ничего не крал, никому вреда не причинял, ни единой живой душе ни крохи хлеба не задолжал. Но в Персепликвисе он был Старьевщиком, преследуемым лишь за то, что верил в правду.

Правда была сложной, иногда приводила в замешательство, и на то, чтобы ее понять, нередко уходили годы учения. Так было с работой по дереву. В Даманзе Шелдон более десяти лет работал под началом нескольких плотников, мечтая стать умелым столяром. Поначалу все шло из рук вон плохо. Но однажды что-то получилось. Все, что раньше казалось ему непонятным и сбивало с толку, выстроилось в голове в цельную картину, и руки уже сами знали, что именно надо делать. С тех пор он мог собрать комод, используя лишь дерево с его природными свойствами. Он узнал правду о столярном деле, тонкие различия между сортами дерева, их текстурой и формой. Иногда правда была такой.

Но иногда правда не требовала никакого учения – и все сразу становилось ясно. Так случилось с учением Пруста. Впервые услышав его речи, Шелдон готов был поклясться, что услышал щелчок, когда слова встали на место, совсем как полуслепое соединение «ласточкин хвост» – тип крепления, не требующий ни клея, ни колышков. Все, что говорил этот человек, казалось истиной, и его слова разожгли огонь из давно высохших опилок в душе Шелдона. Пруст говорил то, что Шелдон давно чувствовал. Но он не знал, как облечь это в слова. Он умел объяснить, почему что-то происходит. И не только важные вещи, как, например, то, почему человечество страдает, но и мелочи: почему Шелдон одинок, без гроша в кармане и всеми забыт. И все это в слегка перезрелом возрасте тридцати четырех лет. Пруст раскрыл тайну двухлетнего заточения Шелдона в долговой тюрьме и разгадал странную загадку, почему Шелдон по-прежнему девственник. У Пруста на все имелись ответы – и все правдивые. Шелдон знал это, потому что всё, что говорил Пруст, находило отклик в его душе. Он задевал те струны его души, которые давно уже не звучали, так что он почти позабыл про них.

Именно так он почувствовал себя, когда Пруст объяснил, что первый император вовсе не был эльфом, что на самом деле его звали Новрон и что был он сыном Божьим...

Спустя несколько минут, в течение которых тени оставались на своих местах, Шелдон отважился идти дальше. Его ждал опасный отрезок пути. Если за ним следят, он приведет стражников прямо к Прусту. Надежда человечества будет раскрыта и, скорее всего, уничтожена, и все потому, что Шелдону не хватило ловкости и терпения. Он заставил себя выждать еще несколько минут.

Небо было ясным, и тот его небольшой кусочек, что проглядывал между каменными строениями, искрился звездами. Слева, на желтоватом камне, виднелась уличная роспись – круг с черным клином внутри. Эти символы – знаки сопротивления – встречались по всему городу. Шелдон сам нарисовал их немало, но предпочел бы, чтобы этой росписи тут не было: слишком уж близко к дому.

На улице царила тишина. Не было даже крыс, и Шелдон почувствовал себя глупо. Он чересчур осторожничал и, может быть, слишком возгордился. Никому не было дела до бедного плотника. В последний раз оглядевшись, он юркнул за лавку ковроткача. Дверь черного хода в ткацкую мастерскую Виганов оставили открытой. В лавке было темно, и только сквозь два окна внутрь проникал лунный свет, очерчивая предметы у него на пути: станки, ящики, груды шерсти и дерева. В воздухе витали ароматы, исходящие от овец, щелочи и дыма. Лавка Виганов была небольшой, скромной. Семейство не занималось изготовлением портьер или гобеленов для богачей: они ткали обычные ковры для работяг с хорошим заработком, которого хватало в том числе и на то, чтобы выскочить из кровати не на холодное дерево или камень, а на теплую мягкую шерсть.

Виганы не всегда брали деньги. Они знали, каково это, когда тебе несладко приходится, и принимали в обмен помощь или какие-нибудь вещи. Иногда они продавали ковры в кредит, а в канун Зимнего праздника раздавали циновки беднейшим семьям. Чтобы не смущать этих людей, Десмон Виган, подмигивая, говорил, что обобрал простаков до нитки, потому-то никто и не признается, сколько заплатил.

Виганы были одним из первых семейств в Персепликвисе, раскрывших двери своего дома перед Прустом. Он благословил их мудрость, обустроив здесь собственную ткацкую лавку, но вместо шерсти Пруст ткал «светлое будущее из надежд и чаяний человечества».

Добравшись до середины лавки, Шелдон трижды постучал по полу каблуком, подождал и стукнул еще два раза. Заскрежетала щеколда – и в полу отворился люк.

Подняв над головой лампу, Рапсодия жестом пригласила его спуститься по лестнице. Шелдон был почти уверен, что на самом деле ее зовут Мэйда Брикстон, но Рапсодией ее нарек Пруст, точно так же как даровал Шелдону имя Старьевщик. Все это было частью небольшой церемонии, отмечавшей их «официальное вступление в Братство поклонников Новрона», или, как называли их несведущие, в Церковь Нифрона.

– Что выяснил? – прошептала Рапсодия, одной рукой запирая люк на щеколду.

Это она проделывала очень ловко. Такими пальцами она могла бы играть на арфе. Если бы не эльфы, она могла бы стать музыкантом. Многое могло бы быть, если б не они. «Все изменится. Мы сделаем мир лучше, чтобы родившимся сегодня детям не пришлось страдать, как страдали мы. Те, у кого ловкие пальцы, получат возможность исполнять музыку».

– Много чего.

– И что же?

– Услышишь, когда я ему расскажу.

Рапсодия нахмурилась.

На год-два моложе Шелдона, она не отличалась приятной наружностью. Широкий, плоский нос, чрезмерно скошенный подбородок – или таковым он казался из-за торчавших передних зубов... Волосы она отрезала совсем коротко, а губы всегда выглядели поджатыми, отчего вокруг них залегли глубокие морщины, напоминавшие борозды на дороге. Маленькие глазки на испещренном оспинами лице походили на еще две дополнительные отметины. Она все время горбилась, будто носила на спине невидимую ношу. Одежда ее тоже не красила. В рваной шали, накинутой поверх изрядно поношенного платья, она напоминала паршивую бездомную собаку. И все же это была единственная знакомая ему женщина – единственная, еще не поседевшая, – которая с ним разговаривала. Он мечтал остаться с ней наедине, в основном потому, что это было возможно. Они часто виделись, и вряд ли у нее были слишком высокие запросы. И поскольку это могло произойти, грезить об этом было куда более волнующим, чем о ком-то вроде принцессы Фарилэйн, которая наверняка не касалась ногами земли.

Несмотря на желание произвести впечатление на Рапсодию, Шелдон не собирался ничего ей выкладывать, пока не отчитается перед Прустом. Страсть – это одно, но вера куда важнее.

– Мастер здесь?

Продолжая хмуриться, она все же кивнула.

– В задней комнате.

В отличие от остальных, у Пруста не было прозвища – у него были титулы: учитель, наставник и ментор. Чаще всего его называли мастером, и Шелдону это нравилось больше всего, потому что, по его мнению, демонстрировало наибольшее уважение, которого Пруст, несомненно, заслуживал. Этот человек изменил его жизнь.

Шелдон знал: Пруст прав, утверждая, что первый император был человеком, поскольку одна эта истина давала ответы на сотни вопросов; услышав ее, он сразу все понял. Про эльфа – это же дымовая завеса, величайшая ложь, заговор Имперского совета, состоятельных купцов и, разумеется, самих эльфов. Все они скрывали правду. То, что им это удалось, лишь доказывало их хитрость. Всем известно, что Великая война велась против эльфов. Человечество победило, однако все должны были верить, что первый император был эльфом. Чушь собачья!

Но им удалось всех в этом убедить. Люди именовали Новрона по-эльфийски – Нифроном. На всех картинах и статуях император выглядел одним из них. Истинные его изображения, должно быть, были сожжены или погребены в яме за пределами Роденсии либо где-то глубоко в тайнике в Дурате. На всех публичных слушаниях и официальных заседаниях использовался этот ужасный эльфийский язык, а все высокие посты в империи занимали эльфы. После того как «человечество освободилось от эльфийской тирании», эльфы «устроили контрреволюцию», развязали тайную войну. И вот они снова у власти.

Все это Пруст объяснил ему при первой встрече. Шелдон не мог взять в толк, почему остальные этого не понимали, не подняли восстания и не отвоевали империи у «эльфийской заразы». Но, конечно, рано или поздно поймут. Шелдон и сам был отчасти слеп. Он всегда знал, что что-то не так, но Пруст показал ему, чтó именно. Мастер объяснил «несправедливость»: рассказал, почему люди вроде него вынуждены бороться за кусок хлеба, тогда как эльфийские кланы вроде Ронеллей и Орфов «управляют собственными маленькими империями». Пруст был слишком умен и не стал бы рисковать собой, стоя посреди Имперской площади на ящике из-под фруктов и рассказывая народу правду: слишком велик риск просто исчезнуть. Вместо этого Пруст намеревался одолеть эльфов их же оружием. Он готовился тихо, тайно разрушить империю изнутри, как сделали сами эльфы.

Пруст, конечно, умен, но эльфы тоже не дураки. У них повсюду шпионы, и всем известно, что слух у них острее, чем у летучих мышей. К тому же они управляли империей. Может, не престолом. Никто не знал «истинного положения императора». Пруст говорил, императорский род – это по-прежнему люди. И действительно, любому дураку достаточно было взглянуть на императора, чтобы распознать в нем человека. Однако Пруст полагал, что эльфы либо «изолировали» Эстермона Второго за «стеной лжи», либо держали его в плену посредством «запугивания, угроз, бюрократии», а может, даже «шантажа». Империя, которую желал спасти Пруст, действовала против них – пока. Главное – определить, как «убить болезнь, не навредив пациенту». Если это кому-нибудь по силам, то уж точно Прусту. Мало того что он гений и мудрейший из всех, кого Шелдон мог себе представить, – он также умел творить чудеса.

Погреб лавки Виганов был красивее любого подвала. Ткацкую лавку построили на фундаменте куда более старого здания, сложенного из огромных каменных глыб. Помещение разделяли арочные проемы. Задняя часть прилегала к внешней стене, что позволяло устроить уютный очаг.

Шелдон не считал себя особенно искушенным. Он родился в Уорике и пришел по прямой дороге через кишащую крысами Роденсию в Персепликвис. Он никогда не обращал внимания на что-либо, кроме пищи и сна, но хорошо разбирался в мебели и был уверен, что одинокое кресло с высокой спинкой у камина в дальнем углу погреба Вигана особенное: Шелдон никогда не видел ничего подобного. Он даже не мог понять, из чего оно сделано, а ведь все-таки обучался столярному мастерству. Но у кресла как будто не было видимых соединений. Казалось, оно было вырезано из монолитного куска... «Дерево? Видимо. Явно не камень и не металл. Что еще это может быть?» Стиль тоже был странным. Изогнутая спинка сужалась кверху, подлокотники изгибались внутрь, а сиденье крепилось с уклоном вверх. Но более всего удивляла одна-единственная ножка, напоминавшая ножку гриба.

Пруст, мастер, как обычно, сидел в кресле, протянув ноги к огню.

– Какие вести ты принес мне, Старьевщик? – спросил он, не оборачиваясь, не глядя, не зная, кто вошел.

– Принцессу видели в Альбурнии семь дней назад, господин.

– Где?

– На побережье, за кастелем Блайтиум.

– Опять спелеологией занимается, – сказал учитель.

– Э... чем?

– Ничем. – Пруст повернулся и улыбнулся Шелдону.

Когда мастер улыбался ему, мир всегда казался теплее и ярче.

– Дай мне знать, как только она вернется. А лучше заранее. Принцесса Фарилэйн еще не знает этого, но она наша главная надежда на спасение мира. И ты, Старьевщик, тоже... Да, ты тоже.

Глава третья

Книга

Проход, в котором очутилась Фарилэйн, был вырезан грубо, петлял в непонятном направлении и то и дело менялся в размерах. Стены, потолок и пол пестрели следами от резцов, напоминавшими шрамы. Дополнительную опасность представляли брошенные тут же обломки камня, а ведь даже самый небрежный копатель-гном скорее бы умер, чем оставил тоннель в таком плачевном состоянии. Это наводило на мысль, что, хотя гномы, возможно, помогали монахам Марибора в самом начале пути, к этому отрезку в глубине не приложил руки ни один бэлгрикский инженер.

Временами коридор удлинялся вверх, но настолько сужался, что Фарилэйн приходилось протискиваться боком. Порой он делался широким и низким, вынуждая ее наклоняться. Одно ей стало ясно, когда она проникла глубже: монахи устали от работы. Это подтверждали постоянно уменьшавшиеся размеры тоннеля. В конце концов Фарилэйн пришлось ползти на четвереньках по острым каменным обломкам и то и дело все равно наклонять голову.

Едва Фарилэйн показалось, что меньше тоннель уже не станет, как монахам удалось вновь произвести на нее впечатление своей ленью. Не поднимаясь с колен, она с отвращением рассматривала дальнейший отрезок пути высотой не более фута и шириной фута в три. Фарилэйн легла на живот и, толкая перед собой глиняную лампу, по-змеиному поползла дальше.

Преодолев более ста футов по грязи и мусору, вдыхая дым лампы с примесью копоти, она остановилась передохнуть. Бедра и руки пылали из-за десятков крохотных порезов и ссадин. Легкие жаждали воздуха, которого, казалось, не хватало и к которому примешивался затхлый запах земли, пыли и масляного дыма. В эту минуту она спиной ощутила прикосновение потолка, хотя живот оставался плотно прижатым к полу. Она повернула голову, прижавшись щекой к чему-то влажному, острому, и задумалась над немалой вероятностью застрять здесь. «Если застряну, как мне отсюда выбраться?» Она могла бы кричать, пока не потеряет голоса, но никто ее не услышит. Если ее долго не будет, появится Колби. Это не вызывало сомнений, как и то, что помешанный на соблюдении рутинных правил Аркум утром выведет на небо свою колесницу. Рыцари отказывались терпеть неудачу. В этом отношении они были почти волшебными – живые легенды, хранившие мир, исполнявшие законы императора и прежде всего защищавшие императорскую семью. Но чем он сможет ей помочь? Даже раздевшись донага и обмазавшись жиром, Колби не сумеет забраться так далеко, как она. Он слишком велик, а Седрик – еще больше. Чтобы спасти ее, потребуются неслыханные усилия имперских инженеров и десятков рабочих, которые раскопают ради нее тоннель. Поскольку ходу до столицы по меньшей мере неделя, а то и три, если учитывать то, какие люди и инструменты ей нужны, Фарилэйн знала, что испустит дух от жажды задолго до того, как появятся спасатели.

«Я стольким рисковала ради старой книги, всего лишь кипы иссохшихся страниц, которой, возможно, здесь и вовсе нет. Я сошла с ума».

Читать ее научила Лидия, ее мать. Из всех великих даров, которые Фарилэйн получила, будучи принцессой империи, этот она ценила больше всего. Она чувствовала себя волшебницей, когда внимала словам и мыслям давно ушедших людей. Чтение чем-то напоминало некромантию, и ее прадед, Эстермон Первый, а теперь и его сын, Эстермон Второй, воспринимали его именно так. Их сходство не ограничивалось именем: оба мыслили консервативно и всячески поощряли в империи страх перед магией, начавшийся с Нифрона. Умение писать они также считали темным искусством.

Вергилий, тоже грамотный и повинный в занятиях темным искусством, но куда более скрытный, называл ее страсть библиоманией – одержимостью книгами. Учитывая то, на какой риск она уже пошла и как часто он поддерживал ее в течение десятков лет, она не могла его винить. Лежа на животе, зажатая между тоннами монолитного камня, обороняясь от непроглядной тьмы лишь с помощью крошечного дрожащего огонька и мисочки масла, она сама себе удивлялась.

«Может, я и правда сумасшедшая?»

За несколько часов до своей смерти мама велела Фарилэйн: «Ищи приключений. Будь безрассудна». Принцесса была уверена, что таким образом Лидия поощряла дочь вызывающе одеваться, пить крепкое вино, дразнить мужчин и заводить тайные интрижки.

«Вряд ли мама имела в виду вот это».

В свои последние часы Лидия желала поделиться с дочерью мудростью: хорошо прожитая жизнь приносит успокоение перед смертью. Хотя Фарилэйн никого не соблазнила и не устроила скандала, она не боялась, что умрет, сожалея о том, что позволила чужим ожиданиям поработить себя. Возможно, мама не согласилась бы с ее выбором, но она должна гордиться тем, что Фарилэйн сделала его сама. Сосредоточившись на этой ободряющей мысли, принцесса поползла дальше.

Расстояние между полом и потолком увеличилось. «Ну конечно, как же иначе? Ведь монахам нужно было ходить туда-сюда». Вскоре она встала на колени, а чуть позже, к своей величайшей радости, и поднялась. Но она не успела насладиться триумфом, так как увидела перед собой двери.

Видимо, на этом отрезке монахи обрели второе дыхание: проем был не меньше двенадцати футов в высоту, и его скрывали двустворчатые металлические двери. Оглянувшись, Фарилэйн поняла, что огромные листы металла едва ли пролезли бы в то жалкое подобие тоннеля.

Она подняла масляную лампу и резко вдохнула, едва свет упал на бронзу. На каждой из створок имелось по пять прямоугольных рельефных изображений сценок из древней истории. Двери окаймляли ниши с великолепными статуэтками. Мастерство поражало воображение, и эти картины, пейзажи и фигуры, рассказывавшие давно забытые истории, на мгновение поглотили внимание принцессы.

На первой панели изображалась обнесенная частоколом деревушка на холме возле густого леса, где простые люди пасли стада овец. На последней сиял воздвигнутый на трех холмах новый город – Персепликвис. Между ними располагались сцены из Великой войны: на одной – явно Грэндфордская битва, а на другой, ближе к низу, – великолепная башня на краю водопада, возле которой собралась толпа жаждавших увидеть бой.

«Откуда здесь это? – Шагнув вперед, она коснулась рельефных картин, провела дрожащими пальцами по скульптурным лицам. – Замечательно, но какие затраты...»

Да, замечательно, но все же препятствие. Она надавила на пару изображений, но в ответ ничего не изменилось.

– Но попробовать-то стоило, верно? – вслух сказала она и похлопала по поверхности, словно двери были огромным дружелюбным зверем, исполинским сторожевым псом, охранявшим ее сокровище. Оставалось только толкать, поскольку не было ни ручки, ни кольца, чтобы за них потянуть. Не увидела она ни щеколды, ни замка, ни засова.

«Красиво, но досадно. Наверняка работа гномов».

Как только она заметила вырезанные в стенах вокруг знаки, все сомнения в причастности гномов улетучились: подобные символы она видела и в других тайных интересных местах, но только в Бэлгрикском королевстве. Они всегда были вырезаны, да так глубоко, аккуратно и четко, что Фарилэйн не сомневалась в их бэлгрейглангреанском происхождении.

Принцесса встала на колени, поставила лампу на каменную полочку, сделанную, похоже, именно для этого, и вытащила из-за пояса тетрадь. Так называемая полевая книга была не больше ее ладони и насчитывала сто девяносто две страницы в потертом, покрытом пятнами кожаном переплете, перевязанном веревкой из сыромятной кожи, к кончику которой прикреплялся заостренный кусочек графита. Важные разделы были отмечены разноцветными обрывками бумаги. Прежде всего она проверила, совпадают ли знаки на стенах с виденными ею ранее. Беглое сравнение подтвердило ее правоту. Эти символы назывались Оринфар и якобы служили защитой от магии. Гномы – народ суеверный. За показ карточных фокусов и демонстрацию ловкости рук полагалось несоразмерно суровое наказание – отрубание всех пальцев на руке.

Затем Фарилэйн перелистнула страницы до зеленой закладки и перечитала слова, которые записала семь месяцев назад: «Правда скрыта за Вратами Знания».

Эти слова она прочитала в древнем свитке в аббатстве Брекон-Мур в провинции Далгат – в старейшем монастыре в мире. Пока Вергилий отвлекал настоятеля, Фарилэйн заглянула в запретную часть хранилища, расположенную глубоко под скрипторием. В свитке она увидела упоминания о Брэне Возлюбленном и его преданном последователе, Фалкирке де Роше. Просматривая свиток далее, Фарилэйн заметила название местности Алон-Берн, ныне имперской провинции Альбурния. Брэн, основатель ордена монахов Марибора, всю жизнь скрывался от императора Нифрона и везде, где бы ни оказался, основывал новый монастырь. На одном месте он задерживался лишь для того, чтобы сделать копию знаменитой «Книги Брин», научить несколько человек читать и велеть им обучить своих братьев. За этими ростками грамотности неизбежно следовала имперская коса. Брэн часто называл себя Хранителем Света и Истины, и в сгущавшейся тьме имперских измышлений, призванных стереть прошлое, он противостоял императору Нифрону. После смерти матери Фарилэйн обнаружила, что у нее имеются важнейшие личные причины докопаться до правды.

Облизнув указательный палец, она перелистнула страницу. Каждый листок полевой книги был испещрен рисунками и нацарапанными заметками. Как правило, она писала аккуратно, ровными строками, но кое-какие символы изгибались по краям страницы. Почерк Фарилэйн казался то более, то менее понятным. Бóльшую часть заметок она делала в лагере или придорожных постоялых дворах, но часто писала, когда тряслась в фургоне. Или, как в случае с разделом с зеленой закладкой, наспех в темной комнате.

Эти слова, нацарапанные в самом низу страницы, были дважды обведены. Стрелка указывала на соседнюю страницу, которую занимал грубый набросок. Фарилэйн нарисовала вертикальный прямоугольник, разделенный на десять частей – две колонки по пять. Делая зарисовку, она понятия не имела, что означают эти квадратики. Сейчас, сидя в одиноком луче света, она посмотрела на рисунок и перевела взгляд на дверь.

– Нашла.

Не очень-то сложная загадка. Фарилэйн хорошо знала, как устроен извращенный ум гномов, и видела перед собой дверь.

Далль-Рэн явно был представлен в верхнем левом квадрате в виде обнесенного частоколом селения на холме. Знаменитая деревушка, где родилась Персефона, на месте которой якобы была построена нынешняя столица империи. Все истории монахов начинались там.

Алон-Рист – древняя эльфийская крепость в сценке, изображавшей Грэндфордскую битву. Это было ясно по шпилю и куполу. Оба они играли немалую роль в эпической поэме.

Два других слова представляли бóльшую трудность. Она догадалась, что Драконов лагерь – это картинка со спящим драконом, но Авемпарта по-прежнему оставалась загадкой. В этом слове не было никаких подсказок.

Фарилэйн пролистала полевую книгу в поисках идей, но ничего не нашла. Повернувшись боком и прислонившись к стене тоннеля, она взяла кусок графита и принялась непрерывно стучать им по слову «Авемпарта», как будто могла этим заставить его дать ей зацепку.

– Парта, – проговорила она.

Древнеэльфийское слово partha означало «падать».

Взяв в руку лампу, Фарилэйн разглядывала панели в поисках изображения оступившегося или падающего существа. «Может, Авем – кто-то, кто был убит?» Подумав об этом, она изучила сцены сражений, но не обнаружила ничего конкретного.

«Я могла бы попробовать каждую из них. Рано или поздно отыскала бы правильную... так? – Она покачала головой. – Что ж, почему бы и не помечтать».

Гномы были низкорослыми, уродливыми, суеверными, бесчестными и жадными, но по опыту она знала, что они отнюдь не глупцы. Возможно, ей повезет, дверь откроется, но потом сработает некое специальное устройство, замок заклинит, какое-то время он не будет открываться – может, день, может, десятилетие, а может, вообще никогда. Такие вот гномы шутники.

Она аккуратно разложила слово на части.

– А-вем-пар-та.

«Что может означать Avem? – Она прошлась по всем известным ей языкам. На языке гхазлов фир рэн Avech – это “цветок”. – Что за безумный язык, если произнесение слова “цветок” по звуку напоминает кота, отрыгивающего комок шерсти?»

Она почти не сомневалась, что в древнеэльфийском Avam – термин, обозначающий скульптуру или искусство, но это также могло переводиться как «собирать». Avr – «зеленый». Единственным подходящим словом в бэлгрейглангреанском было Veem, но оно почти наверняка являлось частью ругательства. У гномов много таких слов: не очень счастливый народ. А в грэнморском вообще не было похожих слов; впрочем, в языке великанов было мало слов.

«Значит, наверное, все-таки имя. Кто-то упал». Но она не видела изображений какого-либо падения...

– Водопад! – Ее осенило так внезапно, что она произнесла это вслух. Голос эхом отскочил от дверей, как будто они согласились с ее догадкой.

Да, это была не более чем догадка, но в ней хотя бы имелся определенный смысл. Убрав полевую книгу, Фарилэйн встала, потянулась вверх и обеими руками нажала на верхний левый квадрат. Когда панель погрузилась внутрь, принцесса непроизвольно вскрикнула от восторга. Она ожидала этого, надеялась на это, но не была ни в чем уверена и до дрожи обрадовалась правильности своей догадки.

– Один есть, – сказала она самой себе и двери. И правильно, потому что бронзовое произведение искусства тоже принимало участие в деле и заручиться его сотрудничеством было чрезвычайно важно.

Она потерла ладони друг о друга, согревая руки, затем подула на пальцы на удачу. Нажала на изображение Алон-Риста, и панель снова сдвинулась внутрь.

– Два готовы, осталось еще два.

Глубоко вдохнув, Фарилэйн надавила на изображение спящего дракона. Мгновение ничего не происходило; затем оно тоже сдвинулось.

– Не поступай так со мной! – попеняла она двери. – Я потратила на это восемьдесят лет и шесть месяцев. Не люблю розыгрышей!

Она еще раз потерла руки и размяла пальцы.

– Последний...

Фарилэйн наклонилась к нижнему правому квадрату и, сделав еще один глубокий вдох, нажала. Панель с образом башни и водопада ушла внутрь, словно голова испуганной черепахи.

Щелк!

Она ждала затаив дыхание.

Ничего.

– Так себе решающий момент, согласна? – Она одарила дверь хмурым взглядом.

Не реагируя на мрачный взгляд, к которому Фарилэйн присовокупила громкий вдох, дверь продолжала ее разочаровывать. Не имея иных вариантов, принцесса легонько толкнула ее, едва коснувшись. Мощные створки качнулись внутрь.

Каждая из них оказалась восьми дюймов в толщину, однако широко открылась, не издав ни звука. «Гномы так же гениальны, как и лицемерны. Интересно, сколько будущих детей-рабов было предложено им в уплату за это творение?» Если вся литература сходилась в чем-то одном, так это в том, что гномы всегда злые, пусть иногда и имеют на это право. Это подтверждало несколько назидательных историй. Самыми известными из них были «Гронбах и сокровище Нэйта» и «Злобный гном Серповидного леса». Обе были копиями копий, которые Фарилэйн обнаружила далеко не в лучшем состоянии. Чтобы сохранить истории и сделать их более пригодными для чтения, она переработала их в рассказы под названием «Гном и доярка» и «Маленькая Рэн и Большой лес». Она внесла небольшие изменения, сделав текст более гладким и понятным современному читателю, но сохранила мораль: гномы – хитрые, злые чудища.

– А ведь правда, – с ухмылкой оглядев двери в последний раз, пробормотала она.

После всех драматических событий и долгих лет поисков, исследований, опасных приключений, проникновений и разграбления могил Фарилэйн точно знала, чтó скрывается за дверью – просторная палата с вымощенным плиткой полом, фресками на стенах и купольным потолком. В центре она увидит постамент или алтарь, на котором будет лежать массивный фолиант в переплете из кожи – возможно, животной, но еще вероятнее – гоблинской, гномьей, эльфийской или даже человеческой. На страницах будет золотая кайма, испещренная странными символами и рисунками, а сама книга окажется запертой на огромные металлические запоры, для которых понадобится ключ – скорее всего, вырезанный из кости. Она даже представляла себе одинокий луч белого света, падавший прямо на книгу и окружавший ее ореолом неземного сияния.

Подняв лампу, она шагнула внутрь. Реальность, как всегда, разочаровала.

Палата, также украшенная Оринфаром, размером не превышала большой чулан, в который раз показывая, что строителям, желавшим как можно скорее избавиться от тяжелой работы, было не до изысков. Высеченного в камне пространства едва хватало, чтобы уместить открывавшиеся внутрь двери. На полу валялась стопка пустых листов пергамента без переплета, словно брошенных впопыхах.

Пустых?

У нее упало сердце.

«Неужели все было напрасно?»

Но, внимательно осмотрев лежавший наверху лист, она заметила слабые очертания знаков, написанных настолько выцветшими чернилами, что их невозможно было разобрать. Принцесса осторожно приподняла этот лист и увидела под ним более темные и четкие письмена. Прочитав первый абзац, она поняла, что не зря потратила время.

Она нашла то, за чем пришла!

Она нашла «Книгу Брин».

– Я жива! – закричала Фарилэйн, вернувшись к водопаду и шахте. – И мне удалось...

– Принцесса! – крикнул в ответ Вергилий. – Снаружи льет дождь!

– Сильный?

– Не очень. Уже появляются обычные ручейки, но их становится все больше. Скоро здесь тоже образуются водопады.

– Если дождь не кончится, мы можем оказаться в ловушке, – крикнул со дна Колби. Видимо, рыцарь уже почти час дожидался там на плоту. – Припасов хватит только на день-два.

– Хорошо, – сказала она, – помогите вернуться.

Вновь прибегнув к имени Марибора, философ поднял мост. Зная, чего ожидать, на обратном пути Фарилэйн и Колби ловко выполнили все акробатические трюки. Принцесса спрыгнула до того, как мост полностью поднялся, а Колби побежал ей навстречу с противоположного конца, чтобы уравновесить плот. Не теряя времени, Фарилэйн тоже бросилась бежать. Они сошлись в центре плота, удерживая его в ровном положении. Затем, как только буквы вернулись на место, Фарилэйн соскочила, отчего мост резко накренился в сторону выхода. Колби бросился назад, вверх по наклонной, и прыгнул, пока мост еще не ушел вниз. Ухватившись за край утеса, он подтянулся – казалось бы, без малейших усилий.

– Хвастун, – сказала принцесса.

– С вами все в порядке? – спросил Вергилий.

– Цела и невредима, – ответила Фарилэйн. – Уходим!

Они вернулись к выходу из пещеры. Как и говорил Вергилий, снаружи шел дождь.

– В такую погоду подниматься по утесу более чем безрассудно, – сказала Фарилэйн.

– Может, переждем здесь? – предложил Вергилий.

– А чего ждать? Может стать только хуже, – возразила Фарилэйн. – Если начнем взбираться сейчас, возможно, преодолеем самые опасные участки, пока не разразилась гроза. Предлагаю идти.

Колби кивнул, и решение было принято.

Выйдя под дождь, Фарилэйн дважды проверила сумку, чтобы убедиться, что та надежно закрыта. Кожа была обработана водоотталкивающим средством. Она посмотрела на своих спутников, ожидая услышать от них вопросы о ее находке, но все они, не проронив ни слова, двинулись в путь.

«Видимо, сейчас их больше занимают мысли о дожде, который грозит перейти в настоящий ливень. А может, они не поинтересовались моей находкой, потому что просто рады видеть меня живой и здоровой».

Впрочем, она и сама вела себя так, будто ничего не произошло. «Не спросили, поскольку думают, что меня постигла неудача. Что все было зря. Не хотят поставить меня в неловкое положение».

Благородно, конечно, но она рассчитывала, что хотя бы Вергилий проявит интерес. С другой стороны, даже хорошо, что никто ни о чем не спрашивает. Все говорило о том, что она нашла «Книгу Брин», но во тьме высеченного монахами тоннеля точно определить невозможно, и было бы крайне неприятно заявить о собственном триумфе, а потом испытать стыд от того, что сделала неверный вывод.

Лезть наверх по неровному утесу ночью под дождем – сущее безумие. К счастью, они подробно изучили большую – худшую и последнюю – часть пути в первые двенадцать дней ожидания и протянули там вспомогательные канаты. Приходилось просто переставлять руки, поочередно хватаясь за веревку.

Над Гоблиновым морем вспыхивала трепещущая молния, озаряя утес. В отблесках яркого света черный камень блестел, словно маслянистая кожица темной оливы. Всюду текла вода. Между булыжниками мчались ручейки и отчаянно обрушивались вниз на сотни футов с края камней. Порывистый ветер метал дождевые потоки во все стороны. Брызги упорно летели в лицо Фарилэйн. Капюшон сорвало с головы, развязалась лента, сдерживавшая чудовище, которое все остальные спокойно называли ее волосами, и оно вырвалось на свободу. Локоны, падавшие между лопатками, красиво смотрелись на балу, но представляли собой опасность в ненастную погоду. Мокрое и взбиваемое ветром, чудовище хлестало ее по лицу, постоянно залепляя глаза именно в те минуты, когда ей нужно было ухватиться руками за камень или веревку.

«Вергилий наверняка меня проклинает. Если мне тяжело, он, верно, умирает и небось уже по третьему разу поминает меня недобрыми словами на разных языках».

Философ следовал за Фарилэйн. Она терпеть этого не могла. Она бы предпочла иметь возможность видеть Вергилия и помочь ему, если нужно. Порядок установил Колби: первым шел Седрик, второй – она. Поскольку Вергилий не считался незаменимым, он всегда следовал за принцессой, а Колби, естественно, замыкал колонну. Рыцарь ревностно придерживался протокола и не допускал на сей счет споров.

В конце концов все закончилось хорошо – ну... почти.

Они успешно добрались до вершины открытого всем ветрам утеса еще до того, как дождь превратился в настоящее проклятие, и рухнули на мокрую траву, радуясь, что живы и вновь оказались на горизонтальной поверхности. Фарилэйн уже предвкушала, как у себя в палатке сбросит насквозь мокрую одежду и напьется горячего чаю, но тут...

– А где наш лагерь? – окинув взглядом равнину, озадаченно спросила она.

Четыре палатки и общий шатер-кухня исчезли. Осталось лишь несколько оборванных веревок, привязанных к колышкам. Лошади тоже пропали.

Колби поднял веревку, повертел в руках ремень.

– Ночка будет долгой, да? – спросил Вергилий, разглядывая опустошенный лагерь.

Старик плотно закутался в плащ, уложив бороду в складки ткани.

– Если ты имеешь в виду ночь, которую ты запомнишь надолго, – весело сказала Фарилэйн, – из тех, что дают понять, что ты жив и как это замечательно, то да. Думаю, да.

– Хотелось бы воды, – сказал старик.

– Зачем нам несвежая вода? – Запрокинув голову, она открыла рот и стала ловить капли.

– Дорогая, вы не совсем в себе, не правда ли? – спросил Вергилий.

Перестав пить падавшую с неба воду, она хитро улыбнулась.

– Только не говори, что тебе потребовалось столько времени, чтобы это понять.

– Недалеко отсюда располагается лагерь легиона, – сообщил Колби.

Фарилэйн кивнула.

– Кастель Блайтиум, основанный Эстермоном Первым в тысяча семьсот первом году как восточный бастион против вторжения гхазлов. Но я считаю, что его построили в подтверждение его прав на Альбурнию как настоящую провинцию. Нельзя утверждать, что владеешь тем, что не можешь контролировать.

Колби смотрел на нее с видом терпеливого мученика.

– Ты знал, что когда-то здесь была древняя эльфийская крепость, построенная на месте еще более древних развалин? Хотя, наверное, не столько построенная, сколько восстановленная. Какой смысл выбрасывать старый камень, если он обнаруживается в нужном месте. Но вот вопрос: кто ее построил? Не эльфы. Совсем не их тип постройки.

Колби продолжал терпеливо ждать.

– Так что да, я знаю про это место.

– Ясно, – сказал он и возобновил прерванный разговор. – Там можно получить провиант и лошадей.

Вергилий издал звук, похожий одновременно на вздох и стон, но умудрился кивнуть.

– Не понимаю, как ветер смог нанести такой ущерб наверху, хотя внизу вовсе не казался настолько сильным.

– Это не ветер, – возразила Фарилэйн. – Верно, Колби?

– Да, ваше высочество.

Колби перевел взгляд с них на Седрика.

– Не понимаю.

– Колби у нас такой предусмотрительный: стреножил лошадей, чтобы они не убежали.

Вергилий молча вытер лицо и вгляделся в ночной мрак.

– Тем не менее лошадей нет.

– Потому что кто-то перерезал ремни, – сказала Фарилэйн, глядя на Колби. – Так?

Рыцарь показал им ремень с пряжкой.

– К тому же острым мечом.

– На наш лагерь напали? – изумился Вергилий. – Но кто это мог сделать? Не хищные же чайки...

– Строго говоря, я назвала их людоедами, – поправила Фарилэйн. – Все чайки – хищники: они питаются рыбой и насекомыми.

– Скорее всего, – сказал Колби, – это дело рук тех не особо дружелюбных монахов из деревни.

– Возможно, – согласилась Фарилэйн.

Яркая вспышка молнии протянулась между небом и морем и на мгновение запульсировала, как живое существо, озарив весь утес, побережье, потоки дождя и пышные черные тучи над головой, а потом исчезла.

– Ух ты! – пробормотала принцесса. Несколько секунд спустя она услышала и одновременно почувствовала раскат грома. – Потрясающе, правда?

Запрокинув голову, она всплеснула руками, подняла ладони вверх и ощутила, как дождь хлещет по телу, стекает по коже. Она промокла до нитки, немного замерзла и понимала, что, стоя на мрачном выступе, является одной из четырех наиболее вероятных целей для следующего удара молнии. И все же она была невероятно счастлива. «Вот что значит быть живой».

Остальные уставились на нее так, словно она лишилась рассудка. Что ж, ничего удивительного. Ее это никак не трогало. Десятки лет она ловила на себе подобные взгляды. «Это лица спящих, потрясенных присутствием пробудившегося». Закружившись на месте, она рассмеялась.

Глава четвертая

Человек-медведь

Кастель Блайтиум представлял собой укрепленный лагерь легиона на краю глубокой пропасти с видом на длинный залив, разделявший провинции Альбурния и Рхулиния. Всходившее из-за крепости утреннее солнце освещало восьмиугольник унылых коричневатых стен. Фарилэйн заметила их за много миль, но подозревала, что перед ее спутниками они только начали вырисовываться. Укрепленный лагерь – или кастель – служил последним признаком физического присутствия империи на северо-востоке. Строго говоря, Эриания – родина древних эльфов – находилась еще дальше, но никто ее не учитывал, поскольку, согласно имперскому закону, она оставалась в изоляции. Таким образом кастель Блайтиум был последним оплотом имперской власти на восточной границе. Суровая крепость, стерегущая крошечную деревеньку в устье реки, казалась одинокой, покинутой и выглядела на темном утесе так, как поджидающий добычу сокол.

Дорога к кастелю пролегала через деревню, где тринадцать дней назад четверо охотников за сокровищами во главе с принцессой империи остановились пополнить запасы провианта, но почти ничего не нашли. Деревня представляла собой горстку убогих мазанок из соломы и палок. Поселение окружали обширные, богато засеянные поля. Простой деревянный мостик вел на островок, где в естественном загоне паслись овцы и прочий скот. Единственными каменными строениями были небольшой монастырь и увенчанный куполом храм возле него, напоминавший уменьшенную копию храма Феррола в Персепликвисе. Несмотря на малый размер и кажущуюся простоту, замысловатый купол на фоне прочего убогого окружения вызывал восхищение.

«Кто-то потратил уйму времени и средств, чтобы построить дурацкую часовню непонятно где».

Четверо путешественников прибыли в деревню во второй раз вскоре после рассвета. Пешие путники, закутанные в мокрые грязные плащи, мало чем отличались от нищих местных жителей. Колби привел их к монастырю и долго стучал в дверь, прежде чем она отворилась.

Чуть-чуть приоткрыв дверь и высунув наружу голову с проплешиной, монах, увидев знакомые лица, скривился.

– Уже вернулись?

– Можно войти? – спросил Колби и двинулся вперед.

– Зачем? – пробормотал монах, крепко удерживая дверь.

Колби нахмурил брови.

– Потому что на улице холодно и мокро. И мы были бы благодарны за возможность обсохнуть.

Колби снова толкнул дверь, но монах по-прежнему крепко держал ее; видимо, даже приставил к нижнему краю ногу. Колби не отличался высоким ростом, но Фарилэйн, зная, как он силен, пожалела ногу монаха.

– Здесь не постоялый двор. Уходите отсюда. Вам тут не рады.

С этими словами монах захлопнул дверь.

Колби вновь начал колотить по дереву, но монах не открывал. Колби смирился и потер покрасневшую руку.

Фарилэйн повернулась лицом к деревне. Крестьяне в этот ранний час, как обычно, были уже на ногах. Девчонки занимались коровами, мальчишки кололи дрова, мужчины и женщины, привлеченные шумом, остановились поглазеть на чужаков. «Что это за жизнь? – Фарилэйн рассматривала перепачканные лица и усталые глаза. – Вставать на... нет, – поправила она себя, – еще до рассвета. Задолго до восхода солнца этим людям приходится опускать босые ноги на земляной пол и дрожать от холода, пока в очаге не разгорится огонь. А в окна без стекол дует ледяной ветер... Впрочем, ветер задувает не только в окна, но и в многочисленные щели и дыры в стенах. А потом они таскают воду, копаются в грязи, отбиваясь от мух и комаров. Или не отбиваясь. – Она помнила, как во время первого визита увидела парнишку, с ног до головы покрытого мухами. – Наверное, можно свыкнуться с чем угодно... если придется».

Затем Фарилэйн сосредоточила внимание на девушке, чье лицо покрывала не только грязь. Левая щека и глаз распухли и приобрели фиолетово-желтый цвет. «Девушка не та же, что в прошлый раз. Эта выше ростом, и синяки с другой стороны».

– Крадут наших лошадей, уносят наши припасы, так еще и отказывают нам в простом гостеприимстве, – проворчал Вергилий. – Ясное дело, им не хотелось, чтобы мы лезли в их хранилище, но это уже просто мелкая злоба.

– Мы не знаем наверняка, виноваты ли они, – возразил Колби.

– Ты же сам говорил, что лошадей украли монахи.

Вергилий с раздражением уставился на Колби. Философ не привык всю ночь шагать под проливным дождем. Остальные ободряли его обещанием тепла, крыши над головой и сытного завтрака в монастыре, и он чувствовал, что вправе претендовать на это. Закрытую дверь он наверняка воспринял как предательство – со стороны не только монахов, но и Колби.

– Я лишь выдвинул догадку. Догадка – это не доказательство.

Вергилий нахмурился и сердито скрестил руки на груди. Он явно не собирался менять мнение.

Заметив доярку с синяками, Фарилэйн усомнилась в виновности монахов.

Сделав вдох, она облизнула губы и три раза свистнула, громко и совсем неподобающе для принцессы. В ответ они услышали заливистое ржание. Фарилэйн улыбнулась.

– Миртлин! – Она отправилась на поиски коня и нашла белого жеребца в монастырском загоне. – Вот ты где! – воскликнула она, когда конь протиснулся мимо других лошадей к деревянному забору, чтобы поприветствовать ее.

– По-моему, это доказательство, – заявил Вергилий. – Смотри! – указал он. – Вон лошадь, на которой я приехал. Эти монахи не только грубияны, но еще и конокрады. Тебе следует с ними разобраться.

– Разобраться? – переспросил Колби.

– Разве это не твоя работа? Ты хранитель закона и порядка, не так ли?

– Сейчас наше дело – охранять принцессу Фарилэйн. Все остальное лишь мешает выполнению этой задачи.

– Но ты можешь хотя бы вернуть наших лошадей?

– Я могу это сделать, – сказала Фарилэйн и открыла ворота загона, чтобы выпустить Миртлина. – Ну, и куда ты подевал седло, здоровяк?

– Руки прочь от моих лошадей! – послышался грубый окрик.

Со стороны монастыря быстрой походкой к ним шел огромный волосатый детина, на ходу накидывая на голые плечи, словно плащ, мохнатую шкуру медведя. Кроме кожаных штанов и шкуры, у него был только меч.

Фарилэйн он сразу не понравился. Из-за глаз. Сросшиеся в одну линию брови, словно полка, нависали над глазами, придавая лицу крайне жестокое выражение. Неприглядную картину дополняла до абсурдности огромная челюсть, украшенная косматой бородой, не уступавшей растрепанным волосам. Мужчина показался ей похожим на настоящего медведя, а разъяренный зверь – последнее, что хотелось бы увидеть рано утром.

«Не следует оценивать людей по внешности, – укорила себя Фарилэйн. – Вообще не стоит никого судить. Но я ничего не могу с собой поделать. В голове складываются определенные представления, и я не могу от них избавиться, нравится мне это или нет. Поразительно, как сильно может раздражать собственный разум».

– Это не твои лошади, – заявил Вергилий.

– Кто сказал? Ты, коротышка? – грозно зарычал волосатый.

Его космы мало чем отличались от меха шкуры, в которую он был одет; на шее висело ожерелье из медвежьих когтей, еще больше усиливая сходство со зверем. Свой вопрос он сопроводил уродливой гримасой.

«Похоже, моя изначальная оценка оскорбляет медведей».

Фарилэйн сделала шаг вперед.

– Нет, так говорю я, – четко произнесла она. – Это действительно наши лошади. Например, вот это мой конь. Я растила его с детства, правда, Миртлин? – При этом она почесала лоб жеребца. – Правда! – Она потерлась носом о морду лошади. – Кроме того, Миртлин – породы аллейас, а это весьма редкая порода – прямые потомки первого табуна Нифрона из Алон-Риста. Их разведение ограничено.

– Ты называешь меня лжецом? – гневно прорычал человек в шкуре.

Он прекрасно справлялся с ролью медведя. В другом месте и в другое время – ну, скажем, на костюмированном балу – Фарилэйн сочла бы его поведение довольно милым. Или хотя бы изобретательным.

– Не знаю, – ответила она, отвернувшись от коня и любезно улыбаясь. – Лжец – это тот, кто умышленно говорит неправду. Полагаю, ты, вполне вероятно, идиот и, следовательно, не способен отличить дикую лошадь от объезженной.

Человек-медведь в ярости сделал шаг в сторону Фарилэйн.

Между ними встал Колби.

– Не стоит, – сказал он тихим, почти мягким голосом.

Из монастыря вышли несколько человек. Среди них были монахи, но по меньшей мере пятеро выглядели как близкие родственники мрачного косматого детины, противостоявшего Колби. Многие были вооружены.

– Четыре из этих лошадей принадлежат нам, – объяснил Колби. – Прошлой ночью их увели из нашего лагеря. Не знаю, как они оказались у тебя. Меня это не волнует. Но они наши, и мы их забираем.

– Они принадлежат мне! – Верзила был выше Колби почти на фут и имел мощные, широкие плечи и шею. – Вся эта деревня принадлежит мне. Тебя, сопляк, это тоже ждет, если будешь тут выделываться.

В ответ Колби расстегнул брошь у горла – плащ упал на землю, явив взорам собравшихся золотой символ в виде дракона на груди рыцаря и три меча. Толпа ожидаемо ахнула.

– Рыцарь-тешлор, – прошептал кто-то, и его слова в один миг разнеслись повсюду. Вскоре эту новость узнали даже доярки.

Один из мужчин, вооруженный коротким мечом в ножнах из грубой кожи, подошел к человеку-медведю.

– Что он здесь делает?

Этот был не менее звероподобным и волосатым, нежели первый, и Фарилэйн предположила, что причиной тому не столько мода, сколько общие семейные черты.

– Теперь мы просто заберем своих лошадей, – тихим, но твердым голосом объяснил Колби. – Был бы благодарен, если бы вы нам сообщили, где наши седла и уздечки.

– Ты не заберешь моих лошадей, – оскалившись, настаивал верзила, стоявший на пути у Колби.

– Не дури, Гибсон! Пусть возьмут лошадей, – сказал один из парней с мечами. – Это же тешлор, дубина!

– Всего-то один тешлор, – заупрямился Гибсон. – А нас восемь!

– Одного достаточно. – Родич медведя потянул Гибсона за руку.

Большинство вооруженных людей вышли полуголыми или одетыми в легкие ночные рубахи. Хотя фермеры и пастухи всегда вставали до рассвета, эти явно только что поднялись с постели. Столь позднее пробуждение о многом говорило. «Не фермеры, не пастухи, не дровосеки, не охотники и уж точно не монахи – так кто же вы такие?» Вряд ли в деревне часто бывали гости.

– Отпусти их, дурак, и считай, тебе повезло, что они не пытаются выяснить, кто забрал эту скотину.

Гибсон стиснул челюсти и поджал губы, как будто силой пытался удержать рвущиеся изо рта слова. Наконец человек-медведь выдавил:

– Ладно уж! Забирайте четырех лошадей и проваливайте, – тем самым доказав, что в голове у него все же имелись какие-никакие мозги.

– С радостью. – Колби кивнул Вергилию и Седрику, и те зашли в конюшню в поисках снаряжения.

– Ну так что? – спросила Гибсона Фарилэйн.

– Что? – Человек-медведь сосредоточил на ней внимание. Крошечные глазки, придавленные огромной бровью-полкой, озадаченно глядели на нее.

Фарилэйн пожала плечами.

– Мне не дает покоя, что мы так и не разобрались, лжец ты или идиот. Я должна знать.

Краем глаза она заметила, как Колби вздохнул и едва заметно покачал головой.

– Ну, то есть ты похож на идиота. – Фарилэйн указала на него руками. – В тебе есть какая-то примитивная простота, типа: я только что убил медведя и теперь ношу его шкуру вместо одежды. Правда, бедность не делает тебя дураком. Вполне вероятно, эта отвратительная шкура нужна тебе, чтобы согреться. Однако существует разница между рабочими бедняками, – она указала в сторону растущей толпы деревенских жителей, которым хватило духу подойти близко, – и дураками. – Она указала на Гибсона. – Думаю, проблема в ожерелье. Честное слово, неудачное решение. Ты и правда нацепил на шею когти животного? Зачем? Если рассчитываешь произвести этим украшением впечатление на дам, подумай еще раз. И, будем честны, вряд ли ты сам убил этого медведя, верно? Это ведь старая шкура, лежавшая на полу вместо ковра? В ней ты просто похож на идиота, который завернулся в ковер. Хотя это аргумент в пользу того, что ты лжец. Так, постой... Возможно ли, что ты одновременно и идиот, и лжец? Да... Да, наверное, так и есть.

Гибсон вынул меч из ножен.

Стоявший рядом с ним человек схватил его за руку.

– Не надо...

– Всем оставаться на своих местах, – приказал Колби. – Я не могу допустить, чтобы кто-либо причинил вред этой даме. Если попытаетесь, я буду вынужден вас убить.

Колби говорил удивительно сдержанным, будничным голосом. Будь он кораблем в море во время бури, команда и пассажиры могли бы спокойно обедать, поставив бокалы для вина себе на колени. Обычно это считалось плюсом. Но только не сейчас.

– Не слушайте его, – сказала Фарилэйн. – Я болтунья. У меня высокий и неприятный голос. Стоит послушать мои речи, как сразу хочется меня заткнуть, не правда ли?

– Что вы делаете? – спросил Колби.

Не обратив на него внимания, Фарилэйн подошла к другому верзиле с мечом.

– Эй! Ты похож на забияку. Неужели позволишь мне и дальше оскорблять вашего главного человека-медведя? Ну же, неужто не хочется перерезать мне горло?

– Госпожа, – твердо сказал Колби.

– Хотя бы нос мне сломай. Разве это трудно? Вот же он – так и просит, чтобы его сломали.

Громила, с которым она разговаривала, переводил взгляд с нее на Колби.

– Если попробую, он меня убьет.

Она повернулась, сделав вид, что ищет Колби, и даже театрально прикрыла рукой глаза, якобы защищая их от солнца, на деле вовсе не мешавшего ей.

– Да он во-о-он где!

– Но он тешлор.

Фарилэйн скрестила руки на груди и нахмурилась.

– А ты трус. Все вы лишь кучка трусливых, женоподобных сопляков.

– Вы пытаетесь кого-то убить? – спросил Колби.

Фарилэйн хлопнула руками по бедрам.

– Естественно! – Она со вздохом оглядела уродливых волосатых мужиков. – И у меня паршиво получается.

– Зачем?

– Потому что знаю, что ты никому не причинишь вреда до тех пор, пока кто-нибудь не попытается навредить мне.

– Вы хотите убить их за то, что они украли наших лошадей?

Фарилэйн закатила глаза.

– Нет, конечно!

– Тогда почему?

Тут всеобщее внимание привлекло движение на холме. Открылись врата кастеля Блайтиум. Небольшая колонна легионеров в доспехах вышла из крепости под зловещую дробь барабанов. Во главе выступал старшина верхом на коне. На шлеме у него пламенем взвивался алый плюмаж.

– Хвала богам, – сказал Колби. – Они с этим разберутся.

– Сомневаюсь, – возразила Фарилэйн.

Двумя стройными шеренгами в деревню вошли шестеро имперских солдат, а также барабанщик и знаменосец, высоко державший эмблему Четвертого легиона – скульптуру медведя на шесте. Дойдя до Фарилэйн и ее спутников, старшина велел отряду стоять и посмотрел вниз.

– Что здесь происходит? – спросил он повелительным тоном, к которому всадники часто прибегали при разговоре с пешими.

– Конокрадство, – объяснил Колби. – Эти люди предъявили права на лошадей, прошлой ночью украденных у нас.

– Это мои лошади, – заявил Гибсон.

Старшина даже не посмотрел в сторону медвежьего клана. Вместо этого он уставился на Колби.

– На вас форма рыцаря-тешлора.

– Да, – ответил Колби.

– И вы утверждаете, что вы один из них?

– Я Колби Фиск, рыцарь-тешлор Первого порядка.

– И что же тешлор Первого порядка делает здесь, в нашей скромной деревушке?

– У меня есть более интересный вопрос, – обратилась к старшине Фарилэйн. – Почему вы позволяете местным бандитам грабить, насиловать, убивать и терроризировать жителей этой деревни? Разве вы не знаете, что ваш долг как имперских легионеров – защищать жителей империи?

Многие вскинули брови, кроме человека-медведя: Фарилэйн сомневалась, что его единственная бровь способна двигаться.

– Это очень серьезное обвинение, – угрожающе произнес старшина. – Юным девушкам следует быть поосторожнее и не выдвигать столь опасных предположений.

– Предположение – это то, что я юная девушка. Я же говорю о фактах. Когда мы проходили через деревню в первый раз, никто не мог поделиться с нами даже ломтем хлеба, несмотря на множество голов скота, отары овец и хорошо засеянные поля. Сначала я решила, что тут не любят чужаков, но потом заметила, какие здесь все изможденные. Не просто худые, а недокормленные, явно голодающие. Интересно, куда же девается еда? Монахам она не достается: они на вид такие же, как все. Прибавьте к этому нервный, запуганный вид и крестьян, и монахов. И нетрудно догадаться, что эти люди – жертвы регулярного воровства и насилия. Взгляните на любую молодую или привлекательную девушку – и не найдете ни одной без множества синяков. Наверняка их кто-то бьет, если только местные доярки сами не бьются лицами о деревья. А только что настоятель монастыря на удивление грубо пытался нас прогнать. Подозреваю, так он хотел защитить нас от нежелательных, но явно частых гостей, только что прибывших с украденными лошадьми.

– Кто вы такая? – спросил старшина.

– Поначалу я приняла членов клана Пещерного Медведя за обычных тупиц. – Она подняла палец, подчеркивая аргумент. – Что за дурак приводит лошадей всего за несколько миль от стоянки, откуда угнал их, в единственное место, куда точно явятся жертвы ограбления? Потом я поняла: это вор, который не боится, что его поймают.

– Ты бы заткнул своей шлюшке рот, пока она не навлекла беды на всех вас, – обратился старшина к Колби.

Тот горестно покачал головой.

– Ох... будь это так просто...

– Полагаю, достаточно посмотреть на вершину холма, чтобы все стало ясно, – продолжала Фарилэйн. – Видимо, губернатор Викросс недоволен своим положением в Альбурнии и хочет получить назначение в другое место. Остается только один вопрос: имеем ли мы дело просто с незаконными налогами и взятками или же кастель Блайтиум побуждает местных военачальников, – она кивком указала на Гибсона, – к восстанию, что является первым шагом к государственной измене?

– Первый копейник! – рявкнул старшина.

– Сэр! – Солдат с обветренным лицом в первом ряду вытянулся по струнке.

– Арестовать эту женщину!

– Значит, измена, – заключила Фарилэйн.

Солдат сделал шаг вперед.

Колби тоже.

– Не могу этого позволить.

Старшина улыбнулся.

– Но и остановить не сможешь.

– Вообще-то могу, – произнес Колби настолько небрежно, что первый копейник помедлил. – Послушайте, мне нравится легион. Мой двоюродный брат служит в Седьмом, поэтому не хочу никому перебегать дорогу, но мы оба знаем, что мандат тешлоров исходит напрямую от императора. По правде говоря, не будь здесь ее, – он указал на Фарилэйн, – я бы арестовал и вас, и вашего легата, и губернатора Викросса. А потом приказал бы провести тщательное расследование по подозрению в воровстве, халатности, неподобающем поведении и государственной измене. Но вам повезло: я здесь не за этим. Так что мы просто заберем лошадей и уйдем.

Колби искренне улыбнулся старшине, затем первому копейнику и, наконец, Гибсону и его товарищам, и все они, казалось, согласились с подобным мирным разрешением проблемы.

– А потом, когда вернемся в Персепликвис, – встряла Фарилэйн, – я публично объявлю о том, что кастель Блайтиум и все, кто в нем расквартирован, – предатели империи. Я сделаю это посреди Имперской площади прямо перед дворцом. Это не может не привлечь внимания императора. И я предоставлю подробные описания всех, кого вижу здесь. Даже нарисую. Кстати, я неплохо рисую.

– Иногда я вас искренне ненавижу, – сказал ей Колби.

– Новый план, – заявил старшина. – Убить их всех! Начиная с нее!

Без этого Фарилэйн вполне могла обойтись. Она знала, что права. Знала и то, что, если бы стала медлить, большинство виновных сбежали бы, но не это было главным для принятия решения. Настоящая проблема – как ей показалось, Колби еще этого не понял, а если и понял, то решил закрыть на это глаза, поскольку его приоритетом была ее безопасность, – заключалась в том, что, как только они покинут деревню, всех жителей тут же убьют, уничтожив и свидетелей, и улики. Подобный исход был ясен с той минуты, как легионеры заподозрили в Колби тешлора. Тела бы похоронили, причиной смерти назвали бы болезнь. Как ни иронично, эта намеренная ложь стала бы правдой.

С легкостью и быстротой, которыми славились ее родичи, Фарилэйн вскочила на Миртлина и убралась подальше от спровоцированной ею сечи. Это был самый разумный ход. Пока она на лошади, стрела вряд ли догонит ее, а быстрое отступление даст Колби время и возможность действовать без оглядки на ее безопасность. К тому же она все равно ничем не смогла бы помочь.

Знания Фарилэйн о боевых искусствах ограничивались исключительно теорией. Она часто наблюдала за тренировками тешлоров и в нескольких неприятных ситуациях видела их в настоящем бою, однако сама никогда не обучалась владению оружием. Фарилэйн считала, что любое решение, требующее насилия с ее стороны, – признак полнейшей неудачи, краха ее интеллекта. Для нее учиться владеть мечом – все равно что для птицы учиться прыгать.

Однако ей нравились плавные движения тешлоров во время строевой подготовки: в их танце она находила грацию, в их боях – покой. Упражнения намного интереснее настоящих сражений, а теория всегда значительно красивее реальности, поэтому Фарилэйн предпочла не смотреть: ее память и так уже была переполнена множеством мерзостей.

Когда первые крики прорезали утро, Фарилэйн подъехала к засеянным полям и поразилась тому, что уже зазеленели бобы. Прижимая к груди рукоять мотыги, юноша в поле смотрел, раскрыв рот и округлив глаза, мимо нее, туда, откуда доносился шум.

– Лучше не смотреть, – сказала она.

– Н-невероятно, – выдавил он. – Как будто зерно молотит.

«Очень по-фермерски. Наверное, каждый выбирает метафоры по опыту. Хорошо, что он не мясник».

– Как тебя зовут? – спросила Фарилэйн, наклонившись и похлопав Миртлина по шее.

– Даррин, госпожа. Даррин Серет. Мой отец – старейшина деревни.

– Что ж, Даррин, думаю, в дальнейшем ты и твоя семья – и вся деревня – будете процветать. Эти бобы покажутся особенно вкусными, поскольку ни твоей сестре, ни твоей матери не придется платить за жалкую горстку, которую тебе будет позволено съесть.

Эти слова будто сняли заклинание, наложенное происходившим во дворе. Юноша вновь опустил взгляд к бобам.

– Это правда. Как вы узнали? Никто не имеет права говорить об этом.

– Я наблюдательна.

Внимание юноши привлекло что-то еще.

– Еще один! Там два тешлора! Какой огромный!

– Ты нигде не видел старика? Седая борода, длинная мантия, выражение ужаса на лице?

– Нет, – ответил Даррин, внимательно вглядываясь и вслушиваясь в происходившее на холме.

– Хорошо. Значит, он еще в конюшне. Я знала, что он умен.

– А почему вы не смотрите? Ведь вы вроде и начали это?

– Не вроде, и именно поэтому и не смотрю.

– Вам не приходило в голову, что меня могли убить? – смывая кровь, спросил Колби.

Окраину деревни будто выкрасили красной краской. Даже лужи за монастырем побагровели от жестокого кровопролития. Колби пришлось пойти к реке помыться. Фарилэйн застала его с обнаженным торсом: рыцарь смывал с себя кровь и стирал одежду. Вниз по течению от него бежала тонкая красная линия.

– Нет, – ответила она.

Колби поднял голову. Он выглядел удивленным и несколько расстроенным.

– Правда?

– Конечно. Составляя план на год, я же не думаю о том, сменяются сезоны или нет.

– Победа в сражении никогда не бывает гарантирована, ваше высочество.

Она усмехнулась.

– Да на тебе ни царапины! Единственные отметки у тебя на теле – эти дурацкие татуировки.

– Не в этом дело.

– А в чем? – Она соскользнула со спины Миртлина. – Ты хотел, чтобы они перебили всех деревенских жителей? Посмотри вон на ту девочку. – Она указала на ребенка лет двенадцати, плакавшего у колодца. – Пойди и скажи ей...

– Я же не сказал, что вы не правы.

– Нет? Тогда что ты имел в виду?

– Я... – Колби вздохнул. – Уже не знаю. Из-за вас я забыл. Наверное, просто злюсь.

– На что?

– Не знаю.

Фарилэйн рассматривала его. Глаза Колби казались напряженными, как и мышцы лица. Уголки поджатых губ опустились.

– Ты и правда расстроен.

– Да.

– Почему?

Он покачал головой и снова окунул рубаху в реку.

– Не важно.

– Нет, важно. – Она подошла ближе, ступила в воду. – Почему ты...

– Он испугался, – заявил Вергилий, спускаясь к ним по травянистому склону.

– Старик выжил, – заметила Фарилэйн. – В следующий раз придется приложить больше усилий.

– О, не сомневаюсь, – ответил Вергилий.

Фарилэйн бросила быстрый взгляд на рыцаря, продолжавшего мыться.

– К твоему сведению, испугать Колби практически невозможно.

– Неужели? – спросил Вергилий и посмотрел на Колби.

Фарилэйн последовала его примеру.

Рыцарь молчал, избегая встречаться с ними взглядом.

– Ты испугался? – сказала Фарилэйн. – Почему?

Колби еще энергичнее принялся за стирку.

– Боялся, что с вами произойдет нечто ужасное.

– Ох, во имя всех дурацких серенад, ты же не влюблен в меня, правда?

Колби дернулся, округлив глаза.

– Клянусь Несвятыми близнецами: на мое счастье – нет. А то это замечание меня бы точно убило.

– Извини, – сказала она. – Грубовато вышло, да? Я просто... Ты застал меня врасплох. – Она вышла на берег и вытерла сандалии. – Тогда почему...

– У меня одно задание – защищать вас.

– Он лжет, – сказал Вергилий. – Дело не только в этом.

В ответ рыцарь бросил на философа угрожающий взгляд.

– Никогда не называй тешлора лжецом, Вергилий, – быстро и серьезно сказала Фарилэйн.

Вергилий поднял руки, словно защищаясь.

– Я не то имел в виду. Разумеется, он говорит правду: он не заинтересован в том, чтобы стать отцом ваших детей, но он действительно любит вас. Как и все они. Тешлоры годами обожали вас. Ну же, попробуй это отрицать, – поддразнил он рыцаря.

Колби вернулся к стирке.

– Видите ли, они служат вашему деду, уважают вашего отца и брата, но вас они любят. Вы богиня, которой у них никогда не было. Воплощение их принципов. Идеал, которому они служат добровольно.

– Правда? – Фарилэйн переводила взгляд с одного на другого.

– Вы смелая, отважная, умная, сильная, щедрая, добрая и прежде всего хорошая – по крайней мере, в их представлении.

– Но... но я же стерва.

Колби расхохотался.

– Вот тут она тебя подловила, старик.

– Верно, но это значит лишь то, что если бы она владела мечом, то была бы полноценным воплощением тешлора.

– Для этого не нужен меч, – сказал Колби настолько искренним тоном, что он мог бы оставить шрамы. – Истинная мера рыцаря – это не владение мечом, а способность придерживаться нашего кодекса. Ее высочество – его живое воплощение. Если бы вы погибли, будучи под моей защитой...

– Вот почему он испугался, – заключил Вергилий.

– А ты нет, – обвиняющим тоном сказала принцесса.

– Я? – воскликнул Вергилий. – Из-за вас я живу в постоянном ужасе. Принцесса, открыто отказывающаяся верить хоть в какого-нибудь бога, притягивает беды. – Он обернулся в сторону монастыря. – Что теперь будем делать? Наверняка есть еще легионеры.

Колби кивнул.

– Я приказал Седрику взять на себя управление крепостью и задержать губернатора и легата, пока не пришлю замену.

– Взять на себя управление целой крепостью враждебных легионеров... в одиночку?

Колби кивнул.

– Только до тех пор, пока я не свяжусь со Вторым. Они пришлют временно исполняющего обязанности легата. На то, чтобы назначить нового губернатора, у императора уйдет какое-то время, но это уже не наша головная боль.

– В одиночку? Он просто придет туда и возьмет управление на себя?

Колби кивнул и злодейски ухмыльнулся.

– Я сказал ему перед этим не мыться.

Глава пятая

Писарь

Месяц спустя Фарилэйн пришла к выводу, вызвавшему у нее приступ раздражения и разочарования: то, что она нашла в пещере на морском побережье, оказалось не «Книгой Брин».

Это была всего лишь очередная переписанная копия. Причиной поспешного суждения Фарилэйн были сами письмена. Буквы были выведены не типичным монастырским шрифтом, который, как считала Фарилэйн, был создан не для чтения. Слова же на найденных ею страницах напоминали почерк обычного человека, не особенно ловко или терпеливо управлявшегося с пером. Страницы, которые она обнаружила, действительно были старыми, но не являлись оригиналом. Как и прочие копии, эта оказалась неполной, а время уничтожило бóльшую часть написанного.

Несмотря на неудачу, Фарилэйн пришла к выводу, что усилия ее были не напрасны. Скорее всего, перед ней – личный экземпляр Фалкирка де Роша. Он сохранился лучше прочих, что позволило ей заполнить многочисленные лакуны в собственном труде – «Миграция народов». Ее история основных народов мира была огромной мозаикой. Экземпляр «Книги Брин», принадлежавший де Рошу, дал ей множество ранее пропущенных фрагментов, но главная ценность находки заключалась не в этом – настоящим сокровищем оказались заметки на полях, записи, сделанные простым, незатейливым шрифтом, напомнившим Фарилэйн ее полевую книгу.

Они встречались по всему манускрипту. К сожалению, многие из них нельзя было прочитать не только из-за древности, выцветших чернил и плесени, но и из-за ужасного почерка. Вряд ли даже сам автор сумел бы их разобрать. И все же Фарилэйн приложила все усилия для их расшифровки. Вооружившись чашкой салифанового чая, она устроилась на высоком табурете в своей святая святых, в книжном логове, и предавалась запретному искусству библиомании – чтению книги.

С табурета ее согнали три удара в дверь, пауза, а затем еще два удара.

Она знала, кто это. Это был их стук.

Бóльшую часть времени Фарилэйн делала вид, что ее нет дома. Она ненавидела, когда ее отвлекали от работы. Поскольку чтение и письмо считались видами магии и, соответственно, были запрещены в империи, она также предпочитала знать, прежде чем открыть дверь, кто ее беспокоит. На самом деле Фарилэйн не думала, что дворцовая стража бросит принцессу империи в каменную темницу, если ее застанут с книгой. Закон против книг исполнялся не всегда, а страсть принцессы была известна чуть ли не всем в империи. И все же императору было бы политически невыгодно получить слишком много доносов по поводу ее порока, поэтому она и придумала условный стук.

Она распахнула дверь.

– Не поверишь, что я нашла, Вер... – Она замолчала, увидев, что философ пришел не один.

– Доброе утро, принцесса.

Вергилий поклонился. Он был облачен в традиционные для него придворные одежды – старомодный грязно-белый паллий и алую накидку педагога. Волосы привычно торчали во все стороны, частично мешая ему видеть.

Она кивнула и перевела взгляд на его спутника.

Темно-каштановые волосы без седины, морщин мало, высокий лоб, который мог свидетельствовать о редеющей шевелюре, но в то же время мог быть фамильной чертой. На вид она дала бы ему лет тридцать с небольшим. На лице никакой растительности. По поводу последнего Фарилэйн некогда провела целое исследование и выяснила, что усы и бороды встречались значительно чаще вдали от столицы. Даже на окраинах Персепликвиса можно было увидеть аккуратно подстриженные усики и длинные бакенбарды. В провинциях в моде были аккуратные козлиные и шкиперские бородки. Полноценная косматая борода, как у человека-медведя Гибсона, считалась нормой за пределами цивилизации. Отсутствие растительности на лице давало понять, что перед Фарилэйн – образованный городской (даже столичный) житель. Эту версию подтверждала бледность лица: вряд ли он воин, батрак или гонец. Ясные, внимательные глаза также намекали на хорошее образование. И эти глаза с потрясающей самоуверенностью уставились на нее. Большинство из тех, кто встречался с принцессой, не смели смотреть на нее так же открыто, как она – на них. А этот наглец бесстыдно смотрел прямо на нее. Он был человеком, значит, не мог относиться к правящему эльфийскому племени инстарья.

«Тогда что остается? Наследник одного из владетельных купеческих родов? Племянник губернатора?»

– Знакомьтесь: это мой приятель, писарь, – представил его Вергилий.

Фарилэйн округлила глаза. Писарь? С таким же успехом наставник мог бы представить этого господина как вора.

– Письмо запрещено законом.

Вергилий нахмурился и вздохнул.

– Извини, – сказала она и заставила себя улыбнуться гостю. – Доброе утро! Очень рада встрече! Как поживает ваша семья? Путешествие было приятным? – с фальшивым энтузиазмом спросила она.

– О, во имя всех богов! – Вергилий покачал головой. – Пожалуйста, прекратите. Я вас умоляю!

– Я пыталась, – сказала она и отступила назад, в свое книжное логово, бросив взгляд через плечо.

«Он все еще смотрит на меня».

– Вы бы лучше подобные усилия, – Вергилий вошел следом за ней, – вкладывали в более полезные занятия, например сон.

– Думаешь? – спросила она.

– Может, вам стоило бы лечь. Хороший отдых улучшил бы ваши манеры.

Вергилий шел за ней, петляя между стопками пергамента, переплетенных книг и пирамидами свитков, росшими, точно литературные сталагмиты, из бесценного калинианского ковра.

– Что это с ним? – спросила она Вергилия, указав на гостя, оставшегося у двери. Округлив глаза, он осматривал комнату. – Или тебе нужно похлопать по ноге, свистнуть и дать ему косточку, что ли?

– О! Прошу прощения, – сказал писарь и, перед тем как войти, прикусил нижнюю губу и улыбнулся ей в совершенно очаровательной манере.

Несмотря на свою нелюбовь к незнакомцам, Фарилэйн понравилось, что он тонко подыграл ее сравнению и повел себя так, что, будь он псом, точно поднял бы уши и наклонил голову. «По крайней мере, он симпатичный».

– Закрой дверь и не сходи с места, – приказала она, когда писарь попытался последовать за ними.

Он тоже был одет в старомодный паллий, но черный, а синюю накидку надел задом наперед, как было принято среди ученых. Роскошные мантии представляли опасность для ее точного, но хрупкого каталога, и она вынуждена была сдержать гримасу недовольства.

– Мне бы это и в голову не пришло, – сказал он, остановившись между пятисотлетним табуретом, который она недавно начала реставрировать, и башней из свитков, сложенных по хронологии. – Это место...

Писарь продолжал осматривать стены, увешанные диаграммами в рамках, картами и печатями.

– ...великолепно, – наконец заключил он.

– Я так рада, что ты одобряешь. Только помни: ничего этого на самом деле не существует. Расскажешь кому-нибудь, и я велю собакам разорвать тебя на части.

Писарь моргнул.

– Вы бы с ним полегче, – сказал Вергилий.

– Почему? Он сын члена совета?

– Нет, он моя замена.

Фарилэйн долго и пристально смотрела на старика, затем покачала головой.

– Какая глупость! Зачем тебе замена? О чем ты говоришь?

– Когда мы были на том утесе, вы помогли мне понять, что... ну, я уже слишком стар для этого.

– Ты увольняешься?

– Предпочту сказать, что ухожу на покой.

– Увольняешься, – настаивала она.

– Вам нужен кто-нибудь помоложе, кто-нибудь...

– Что? Мой ровесник?

Она покачала головой и рассмеялась. Собственный смех ей не понравился: слишком высокий, циничный, злой и расстроенный.

– Прошу прощения, – сказал Вергилий. – Знаю, вам нелегко.

Фарилэйн плотно сжала губы и втянула носом воздух.

– Почему ты так говоришь?

В ответ философ печально нахмурился.

– Просто... – начала она и осеклась: ей показалось, что, если она сейчас не замолчит, у нее надломится голос. Сглотнув, она продолжила: – Мы только начали узнавать друг друга. Только познакомились и уже...

– Я провел с вами сорок семь лет.

– Знаю! – Она вытерла глаза. – Мы как будто только начали срабатываться. Я наконец начала привыкать к твоим привычкам: тебе нравится чай с лимоном, вставать перед рассветом.

– Ненавижу просыпаться до рассвета.

– Что? Нет, тебе нравится вставать рано, чтобы увидеть рассвет во время утренней пробежки.

Вергилий рассмеялся.

– Я уже почти тридцать лет не бегал по утрам.

– Правда?

Он кивнул.

– И я больше не могу пить чай. Он не дает мне уснуть, а я и так плохо сплю.

Долгое время они просто смотрели друг на друга, будто играя в игру, кто моргнет первым.

– А на самом деле почему ты это делаешь? – спросила она.

– Я же сказал. Не успеваю я за вами, поэтому хочу...

– Сколько? – оставив всякие шутки, нетерпеливо прервала она.

Вергилий замолчал. Прикусив губу, он скрестил руки на груди и, опустив голову, уставился в пол. Непокорный седой вихор болтался у него перед глазами.

– Сколько тебе осталось, Вергилий?

– Недолго.

Фарилэйн почувствовала, как на глаза навернулись горячие слезы.

– Что-нибудь болит?

– Это больнее. – Вергилий поднял голову, и сквозь слезы она увидела, что и он плачет. – Прощаться с вами больнее.

Фарилэйн крепко взяла дрожащие руки старика в свои.

– Прошу прощения, – сказал он.

Она покачала головой.

– Ты не виноват. Ты всего лишь человек.

– Мне так жаль, Фарилэйн. – Вергилий закрыл лицо руками и зарыдал.

Она обнимала его, пока он плакал. Она тоже плакала, но чувствовала себя иначе. Она не впервые с кем-то прощалась. Много лет ей приходилось вот так прощаться. Со временем все, кто был ей дорог, уходили от нее. Они этого не хотели. Просто они старели. Первые несколько уходов, как она предпочитала это называть, едва не убили ее. Потом она научилась держаться на расстоянии. То, что Вергилий считал дурными манерами, ее грубость, неуважение и пренебрежительность, было защитой от неизбежной утраты, с которой ей предстояло столкнуться. Но защищалась она плохо.

«Не привязывайся слишком сильно, – сказал Фарилэйн отец, – иначе либо погибнешь, либо сойдешь с ума».

Этим великолепным мудрым советом он поделился у гроба ее родной матери, пока Фарилэйн выла от горя. Такими словами отец подбодрил безутешную дочь, потерявшую не только мать, но и лучшего друга.

Хуже всего то, что отец прав. Фарилэйн потребовалось пережить несколько смертей, чтобы осознать это, но со временем она поняла. Однако, несмотря на все меры предосторожности, уходы все равно причиняли ей боль. Она любила Вергилия. Не так, конечно, как любила мать или Джону. Когда они скончались, то забрали с собой частицу ее самой. Вергилия она уже умышленно держала на расстоянии. Но новость все равно ранила ее: она теряла еще одного. В этот раз все было несколько иначе: пусть шрам останется навечно, она все же знала, что постепенно боль утихнет. Фарилэйн никогда не забудет Вергилия – молодого, самолюбивого преподавателя, который весь первый год ошибочно считал, что она намного моложе его и что его действительно назначили ее обучать.

Когда Вергилий немного успокоился, она утерла слезы и спросила:

– Как насчет пирога?

Вергилий вытер лицо ладонями.

– Это ваш ответ на все.

Она кивнула.

– Потому что пирог и есть ответ на все.

– На этот раз хочу с кремом.

– На этот раз, Вергилий, ты получишь любой пирог, какой только пожелаешь, друг мой. Я же принцесса, не забывай. Я получаю все, что хочу.

– Может быть, не совсем все, – сказал Вергилий.

– Да... возможно, не совсем.

Когда хотелось побыть одной – по-настоящему одной, – Фарилэйн шла в семейный склеп. Этим вечером, после прощания с Вергилием, она пыталась переплыть море печали, и Усыпальница Эпох сияла перед ней, словно маяк перед истерзанным бурей кораблем.

Согласно семейным преданиям, дворец строился не как резиденция императора – по крайней мере, живого. После смерти Нифрона его сын Нолин начал строить гробницу для своего прославленного отца: на одну десятую – мавзолей, на девять десятых – памятник с золотым куполом. Нолин, ненавидевший устаревший, военизированный первый дворец, построенный в стиле инстарья, собирался воздвигнуть настоящий дом для себя и своей супруги, но так и не нашел подходящего места. Столько времени, усилий и мастерства ушло на массивную гробницу, что отдавать ее под один-единственный гроб показалось бессмысленной тратой средств. К тому же склеп располагался в превосходном месте – в конце бульвара Гранд-Мар. Вместо того чтобы строить отдельный дворец, Нолин изменил планировку склепа, отведя подземные уровни для гробницы, а все остальное сверху сделал новой императорской резиденцией. Таким образом, прах Нифрона никто не тревожил, поскольку народ во дворец не допускался, а потомки первого императора не ходили к нему – за исключением Фарилэйн.

После смерти матери прапрапраправнучка Нифрона привыкла постоянно бывать здесь. Сначала она ежедневно навещала место последнего упокоения матери, а позже укрывалась здесь от мира живых. Ее восхищала Усыпальница Эпох – просторное помещение, отделанное золотом и серебром, словно бальный зал. Ребенком она представляла себе, как призраки всех прошлых императоров и их жен танцуют ночами в этом зале. Она воображала мужчин в военной форме и с парадными мечами, женщин – в роскошных платьях и с невероятными прическами. Чаще всего во время своих посещений она вела односторонние беседы с саркофагами предков, которые начинались с вопросов и заканчивались разгоряченными спорами и слезами. С ее стороны – не с их. С их стороны – никогда.

Сегодня, спустившись по лестнице и войдя в Усыпальницу Эпох, Фарилэйн не собиралась задавать вопросы или спорить – она пришла сюда выплакаться, а лучшего места было не найти. Однако ее намерение как следует порыдать там, где никто не потревожит, разлетелось в пух и прах, ибо, к своему величайшему изумлению, под аркой, отделявшей Усыпальницу Эпох от гробницы, она увидела Нордиана.

– Местечко себе присматриваешь? – спросила она.

Брат резко обернулся, словно она метнула ему в спину копье. На лице его отразилось облегчение, расцвела улыбка.

– Да, хочу лежать на верхней полке во втором ряду, вот здесь, вместо того чтобы провести вечность под отцом и двумя Эстермонами. А ты?

Фарилэйн помедлила. Раньше ей это, как ни странно, не приходило в голову. Она направила взгляд на общий склеп, освещенный горящими жаровнями: по обе стороны шли колоннады, за арками скрывались хранилища каменных саркофагов и три статуи почивших императоров в полный рост. Оставалось еще много места. Нифрон занимал отдельную палату за дверью, на которой была выведена эпитафия: «Здесь покоится Нифрон Великий, первый император в мире Элан, спаситель мира Человеческого».

– Меня здесь не будет, – объяснила она. – Эти ложи отведены императорам.

В его глазах она заметила смятение; он тоже явно не думал об этом раньше. Брат обернулся в сторону Усыпальницы Эпох, где были погребены супруги императоров, каждая – в умело построенном выдвижном гробу. Над их утопленными в поверхность ручками были высечены имена.

– И ты не супруга императора. Но ты член семьи, кровный родственник.

– Может, меня посадят в кресло вон в том углу.

– Не говори так.

– Почему?

– Это ужасно!

Она не поняла, что означают его слова. «Ему неприятна мысль о моей смерти или о том, что труп могут оставить разлагаться в кресле?» В детстве Фарилэйн с братом были дружны, но после смерти матери он как-то отдалился от нее. В трудные минуты, когда ей больше всего нужна была его поддержка, его никогда не было рядом. Фарилэйн это ранило. По прошествии десятилетий она поняла его, но понимание и прощение – разные вещи.

– Что тебя сюда привело? – спросила она.

Он покачал головой.

– Не знаю.

Возможно, он лгал, но она не была в этом уверена. Он часто делал что-то, не подумав. Фарилэйн всегда казалось, что из них двоих он больше похож на мать.

– Слышал про Вергилия?

Он кивнул, но не высказал соболезнований.

Она и не хотела их слышать, но это все равно показалось ей странным.

– Ты рассчитывал найти меня здесь?

– Наверное...

– Хотел о чем-то со мной поговорить?

По мнению Фарилэйн, это был чисто риторический вопрос. Она будто открыла дверь перед стоявшим на крыльце гостем и спрашивала, не желает ли он войти.

Однако Нордиан пожал плечами.

– Не знаешь?

Нордиан раздраженно фыркнул и отвернулся.

– Послушай, – сказал он, – мы не виделись уже... не знаю, очень давно. Тебе это не кажется странным? Брат и сестра – близнецы – двести лет живут в одном доме, но почти не видятся.

– Неполных двести, – напомнила она.

Он отступил на шаг назад. Вид у него был расстроенный.

Она не хотела причинять ему боль. Он же не виноват. Вероятно, никто не виноват. Если бы Фарилэйн верила в богов, то сочла бы причиной всего их капризы. Может, Нордиан так к этому и относился, но что-то же привело его сюда, и это был не Вергилий. Сострадание? Сочувствие? Любовь? Скорее всего, чувство вины, но коль скоро она могла выбирать, то выбрала все вышеозначенное. Что хорошего в ненависти к родному брату?

– Слушай, Лэйни, – начал он, как будто они снова стали детьми. – Я просто хотел... – Он вытянул руки, будто намеревался ухватить что-то в воздухе. Снова пожал плечами. Она ждала продолжения. – Я не виноват, что тебя не включили в очередь на престол, – наконец сказал он. – Такова традиция. Вот и все.

– Традиция? – Фарилэйн изогнула бровь. Посмотрела на тройку саркофагов в склепе. – У нас было всего пять императоров: все мужчины – ни одной дочери. Никогда не было соправителей. Это все равно что сказать: нельзя пробовать на завтрак что-нибудь новое, поскольку пять дней подряд ел кашу.

– Все так, как есть, – настаивал он. – И я...

Нордиан осекся, прижал руки к туловищу и, не сказав больше ни слова, направился к лестнице.

– Ты вообще хочешь быть императором? – Ее прямолинейный вопрос вынудил его обернуться.

– Конечно. Кому же не хочется править миром?

В его голосе не было твердости, а тон выдавал слабохарактерность. Как только Нордиан взойдет на трон, им станут манипулировать и управлять все вокруг.

«Он пошел в мать, а вся кровь инстарья досталась мне».

– Жаль Вергилия, – направляясь к выходу, сказал Нордиан. – Знаю, он тебе нравился. Все-таки не стоит привязываться к людям... к тем, кто так недолго живет. Отец говорит, это сводит с ума. Надо держаться на расстоянии, выстраивать вокруг себя стены, иначе...

Он посмотрел на нее каким-то странным взглядом. Обычно ей не составляло труда угадывать настроение брата, но сейчас его лицо ничего не выражало.

Он пришел что-то сказать ей, но ему как будто не хватило духу.

Нордиан вышел, оставив ее размышлять над посланием, которое он так и не передал ей. А может, и передал.

Когда Фарилэйн вернулась, новый Вергилий все еще был на месте.

Худощавый мужчина с внушительным носом и внимательным взглядом сидел на антикварном табурете в ее личных покоях примерно там, где она его и оставила. Нет... именно там, где она его оставила.

«Не сходи с места».

Она вспомнила свой приказ и улыбнулась.

«Интересный парень – тут Вергилий не ошибся».

Фарилэйн не нужен был новый наставник. Ей и Вергилий-то был не нужен. Первого из них наняла Джона, когда стало ясно, что мучительный кашель никуда не денется. Джона была ее второй матерью, назначенной на эту должность родной матерью Фарилэйн, принцессой Лидией. Предчувствуя, что ее смерть нанесет Фарилэйн сокрушительный удар, Лидия поручила Джоне заботиться о дочери, а потом избрать себе наследника. Это превратилось в странную традицию. Насколько Фарилэйн могла судить, всему виной был страх, что, оставшись одна, Фарилэйн пустится во все тяжкие, возможно, сойдет с ума, покончит с собой или увлечется недостойными мужчинами. Как бы безумно это ни звучало, обычай, несомненно, родился из сострадания. Она понимала, что каждая передача ее кому-то другому, какой бы жестокой она ни казалась (а ей всегда казалось, будто близкий друг столкнул ее в пропасть), на самом деле была проявлением любви. Несмотря на это, она все равно ненавидела замены.

Фарилэйн не хотела ненавидеть его, как не хотела судить людей по внешнему облику, но вопреки всем ее стараниям, погода и чувства не поддавались ее контролю.

«Я причиню этому несчастному ублюдку столько страданий».

Вроде приличный человек. Миловидный, тихий, явно достойный доверия. Она подозревала, что более чем за четыре часа ее отсутствия он и в самом деле ни разу не сошел с места. Мучить ни в чем не повинного человека неправильно, но она продолжит это делать. Не в силах остановиться, она доведет несчастного писаришку до белого каления. Фарилэйн обладала множеством талантов, и главным среди них была способность испортить человеку день. Он попытается утешить ее, поддержать или поднять ей настроение. За это она его возненавидит, ответит изощренными оскорблениями, прицельно пущенными, чтобы ранить наверняка. Если он переживет это, сохранив хоть частицу самоуважения, они, возможно, подружатся. Глядя на него, она в этом сомневалась.

«Не суди человека по... Знаю, знаю. Заткнись уже! Проклятье!»

– Ты еще здесь? – приветствовала она его.

– Как пирог? – спросил он, вставая.

– Ужасно. Прощальный пирог всегда ужасен. – Она закрыла дверь и повернулась к нему. – Тебе необязательно оставаться здесь. Меня не нужно держать за руку. Через несколько месяцев мне исполнится двести лет. Я не ребенок, и это не первая потеря для меня. И мне уж точно не нужен фальшивый писарь.

– Фальшивый?

– На самом деле ты не умеешь читать. – Она с привычной легкостью миновала художественный беспорядок, который представлял собой ее каталог, направляясь к столу, похожему на остров. Он хотел было ответить, но она перебила: – О, уверена, ты превосходно копируешь текст. Вот чем занимается писарь. Это все, чем он занимается. Нужна лишь твердая рука и умение держать перо. Готова даже предположить, что ты также прекрасно рисуешь. Чтобы правильно выводить буквы, нужны какие-никакие художественные способности. Глаз у тебя точно наметан. Но читать ты не умеешь.

– Почему вы так говорите?

– Табурет, на котором ты сидел, – артефакт первого тысячелетия, антиквариат. Это один из двенадцати оригинальных стульев, созданных для меблировки Зала собраний тешлоров, когда их орден только образовался, сразу после смерти Нифрона в восемьсот пятидесятом году. Рыцари подарили его мне, поскольку знали, что я обожаю старинные вещи. Считается, что этот табурет принадлежал самому Амикусу Киллиану.

– Ой! – обеспокоенно воскликнул писарь. – Приношу свои извинения. Не знал, что это настолько ценный предмет.

– Да ладно, не переживай. Он уже столько лет продержался. Как-нибудь выдержит и твои ягодицы.

– Но... – смутился писарь. – Не понимаю, каким образом это доказывает, что я не умею читать.

– Я реставрирую этот табурет. Рядом с ним стоит знак, на котором написано: «Свежая краска». Теперь на твоих вышеупомянутых ягодицах замечательное светлое пятно.

– О!

– Хотя мне вот что любопытно. – Фарилэйн села за стол и уперлась в него локтями. – Поскольку чтение и письмо в империи вне закона, как тебе удалось выжить, будучи писарем?

– Я работал за границей.

– Где?

– В Бэлгрике, – сказал он и спустя мгновение прибавил: – Это королевство гномов.

Она улыбнулась.

– Да, знаю. Что ты там переписывал? Не знала, что гномы увлекаются литературой.

– Не увлекаются, но там есть небольшое сообщество имперских писателей в изгнании. Сначала я работал над «Сказом о великане Иберне», премилой историей об ошейнике, который не будет снят, пока не погибнет тот, кто его носит. – Он на минуту задумался. – Вообще, если подумать, история эта совсем не милая. Еще я работал над «Эльквином».

– Поэмой Оринтина Фэллона? – Фарилэйн выпрямилась.

– Вы о ней слышали?

– Она считается литературным шедевром, а ведь она даже не закончена. Оринтин Фэллон – гений. Его теория о том, что природные модели действуют и в обществе... невероятна.

– Верно, но его привычка ковыряться в зубах отвратительна.

Она встала.

– Ты знаком с Оринтином?

Писарь кивнул.

– Жил с ним год на южной оконечности Западного Эха, когда мы работали над поэмой. Не стоило мне этого делать. Художники вечно устраивают такой... беспорядок. – Писарь осмотрелся и улыбнулся, как бы извиняясь.

Фарилэйн не обратила на это внимания.

– Ты работал с ним над поэмой? Ты... помогал Оринтину Фэллону писать его шедевр «Эльквин»?

Он снова кивнул.

– Помогал... не совсем подходящее слово.

– Да уж наверное!

– Я бы сказал, что это я автор большей части текста. На самом деле Орин помогал мне.

Фарилэйн усмехнулась.

– А ты забавный! Понятно, почему Вергилий выбрал тебя.

Опять он наклонил голову в этой своей обворожительной манере, а затем спросил:

– Так что вы нашли?

– Ты о чем?

– Когда вы только открыли дверь, думая, что Вергилий пришел один, вы приветствовали нас словами: «Не поверишь, что я нашла». Так что же вы нашли?

– Ах, это... – Она посмотрела на разложенные перед ней страницы. – Да так, ничего.

– Можно? – Писарь указал на проход между собой и столом, похожий на тропу.

Фарилэйн снова улыбнулась.

– Только очень осторожно.

Плотно прижав полы одеяния к ногам, он приблизился и осмотрел ворох пергаментных листов, которые она забрала из пещеры на Гоблиновом море.

– Я нашла это всего несколько недель назад. С тех пор изучала их каждую свободную минуту. То есть непрерывно. Это неполный экземпляр очень древнего труда под названием...

– «Книга Брин», – закончил он.

Она опешила.

– Откуда ты знаешь?

Писарь смутился и свой виноватый вид попытался прикрыть ложью.

– Наверняка Вергилий говорил об этом...

– Вергилий не знал. Я так и не успела рассказать ему о своей находке. – Фарилэйн бросила взгляд на нечеткие письмена, которые сложно было расшифровать даже в правильном положении, а между тем писарь, глядя на перевернутый лист, все же мог... – Ты умеешь читать.

– Да. – Он улыбнулся. – Прошу прощения за то, что ввел вас в заблуждение.

– Не понимаю. Тогда почему ты сел на невысохшую краску?

Писарь оглянулся и бросил на табурет Амикуса Киллиана такой взгляд, будто его предал старый товарищ.

– Вы велели не сходить с места. Вас не было несколько часов. – Он пожал плечами. – Новую одежду можно достать. Новые ноги – это уже труднее.

Он вновь рассмешил ее. Ненавидеть его оказалось куда сложнее, чем она полагала.

– Так что же вы нашли?

– Очередное упоминание некоего предмета под названием рог Гилиндоры. Не в самом тексте, а в заметках на полях. Полагаю, книга принадлежала лично Фалкирку де Рошу. И скорее всего, он и делал эти заметки.

– А... почему это важно?

– Потому что Фалкирк был очень успешным пастухом на границе. Он жил в древних гула-рхунских землях в то время, когда на эти территории посягали морские гоблины. Большинство свидетельств сходится в том, что он основатель нынешней имперской провинции Альбурния. Он не был слабым человеком и не был склонен к полетам фантазии. Это был прагматичный, циничный человек, твердый как камень, который провел вторую половину своей жизни, почитая Марибора. – Она наклонилась вперед, опираясь на локти. – Как мог столь практичный, независимый человек, прожив полжизни, так сильно уверовать в существование мифического бога, что построил храм непонятно где? Эта местность до сих пор пустошь. – Писарь уважительно ждал, пока она даст ответ на собственный вопрос. – Потому что в веру его обратил единственный способный на это человек, который, как известно, был жив в то время и, кажется, находился в этих же краях.

– Кто же этот человек?

– Брэн. Брэн Возлюбленный. Брэн, последователь самого Брина. Брэн, основатель монахов Марибора. Тот самый Брэн. – Она убежденно постучала пальцем по кипе пергамента перед собой. – Эти заметки сделаны человеком, видевшим оригинал «Книги Брин» и говорившим с учеником самого автора!

– Вас странным образом волнует эта религия, учитывая, что вы называете Марибора мифическим.

– Да плевать мне на религию! На любую религию, если честно. Боги – это ложь, которой мы успокаиваем себя, чтобы пережить трудные времена. Как женщина остается с богатым мужем, несмотря на то что вынесла от него все, разве что не видела воочию, как он совокупляется с живущей по соседству вдовой. Меня интересует история, что скрывается в этих сказках. А особое любопытство у меня вызывает упомянутый Фалкирком рог Гилиндоры, который в более поздних текстах назван Рэлаканом или древней реликвией. Насколько я могу судить, этот рог помог нам выиграть Великую войну и может быть мощнейшим оружием за всю историю. Возможно, эльфы остаются на своем берегу реки лишь потому, что верят, что рог у нас. Но...

– Но что?

– У меня есть причины полагать, что рог пропал.

– Вы говорили об этом с императором?

– Пока нет. Мы с дедом не так близки, и он не одобряет мое увлечение поиском опасных магических объектов, как он их называет. Он и в самом деле принимает меня за колдунью лишь потому, что я умею читать. Может, мне сбежать на полуостров Бэлгрейг, как сделал ты? Мы с Оринтином Фэллоном могли бы жить вместе и закрутить бурный роман.

– Вам бы не понравилось. Он живет в крохотной рыбацкой деревушке на побережье. Погода там хорошая, но почти постоянно воняет рыбой. А по мере разрушения гномьего королевства многие деревни остаются без защиты. На них часто нападают захватчики, имеющие дурную привычку уничтожать все, что не могут засунуть в трюм корабля. В том числе людей.

Она рассмеялась.

– Какой ты смешной. Говоришь таким тоном... Я тебе почти верю.

Он вскинул брови.

– Поосторожнее с верой, ваше высочество, иначе она начнет определять вашу жизнь. – Он кивнул в сторону спасенного ею пергамента. – Вот отличный пример.

– Да... да, ты совершенно прав. Слушай, а как тебя зовут?

– Кайл.

– И все?

Он на мгновение задумался.

– Пока этого достаточно.

Она снова рассмеялась, но на лице писаря Кайла почему-то не было никакого выражения. Она вновь задумалась, говорит ли он серьезно.

Глава шестая

Правда в его словах

Фарилэйн смотрела в лицо великану девяти футов ростом. Она умышленно направила десятифутовый шлюп навстречу буре, потопившей флот. Прыгнула с утеса в водоем, в достаточной глубине которого не была уверена, и бросила вызов правителю гномов и его королевству, победив лишь благодаря умелому блефу. Гильдия тешлоров наградила ее почетным Тешлорским щитом за отвагу, а значит, они считали ее сумасшедшей. Большинство подданных империи были с этим согласны, объясняя ее поведение избытком крови инстарья. Считалось, что она не знает слово «страх», однако сейчас она дрожала от ужаса перед встречей с собственным дедом. Император Эстермон Второй даже в ее воображении казался ей эксцентричным.

– Добрый день, ваше величайшее всемилостивейшее императорское величество, – сказала она, обращаясь к императору всего мира в наиглупейшей манере, каковая – по его требованию – считалась обязательной.

Все это выглядело еще глупее оттого, что он восседал на троне. Не в императорском зале на большом резном кресле для приемов, а в своей спальне на обитом бархатом деревянном стуле, под которым размещался золотой ночной горшок.

Как обычно, нескольких банальностей оказалось недостаточно.

– Ты произносишь правильные слова, но я не слышу в них искренности.

Он подался вперед, и его ожерелье – золотая цепь с одиноким ключиком – качнулось у него на груди. Императорское одеяние было собрано вокруг талии и тянулось поверх коленей, защищая взор Фарилэйн от весьма оригинального вида императора. Впрочем, она знала, что это занятие случайно совпало с ее приходом и никак не связано с ней лично.

Рядом с императором стоял, словно вытянувшись по струнке, камергер стула, на согнутой руке которого висело несколько полотенец. Его вполне можно было заменить вешалкой.

– А когда-нибудь такое бывало?

– Что бывало? – не понял император.

– Вы когда-нибудь слышали, чтобы кто-то обращался к вам с этими абсурдными льстивыми речами и при этом говорил искренне?

Начала она, как всегда, очень «удачно», однако он сам напросился на дерзость. Аудиенция не была неожиданной и состоялась в срок: Фарилэйн подала запрос неделю назад, а не в последний момент.

– Ты так и не выучилась покорности, – сказал Эстермон.

– Вы меня не обучали.

Он помолчал. Древнее лицо императора напряглось – то ли от размышлений, то ли от усилий наполнить золотой горшок.

– Очень умно. Будь слова кинжалами, у тебя не было бы нужды в телохранителях, но ты ведь всегда отличалась умом, не так ли? От того-то все беды. Тебя испортило чтение.

– Рада, что вы это упомянули, ведь именно за этим я искала встречи с вами. Однако прежде, чем перейти к делу, позвольте искренне и горячо поблагодарить вас за то, что выделили для меня место в своем расписании. Сразу видно, как вы скучали по единственной внучке, с которой не виделись два года. Я тоже скучала, дедуля.

– Я занятой правитель. Чего тебе надо?

Она подумала, не попросить ли более заботливого любящего дедушку и императора получше, но вместо этого приняла непривычно взрослое решение.

– Как вы стали императором?

Эстермон нахмурился, отчего его испещренное морщинами лицо стало выглядеть только хуже, будто растянутый кусок старой кожи.

– Я терплю твои выходки только потому, что мы одна семья и нас сейчас никто не слышит. – Фарилэйн покосилась на камергера стула, который не подал виду, что слышал замечание. – Но мне не нравятся твои шуточки.

– Я не шучу. Я действительно хочу знать. Если точнее: вы с кем-либо сражались за это право?

– Не говори глупостей.

– Вы знаете, что такое рог Гилиндоры?

– Это загадка? Не люблю загадок. Для них еще слишком рано.

– Это вопрос. Большинство людей могут определить вопрос по восходящей интонации в конце высказывания.

Эстермон улыбнулся – если можно так выразиться. Старые, сморщенные губы растянулись в зловещей гримасе, которую Фарилэйн предпочла считать улыбкой.

– Последи-ка лучше за своей интонацией, а то мой голос тоже начнет восходить, а вопросов я не потерплю. И ты еще спрашиваешь, почему я не пренебрег обязанностями ради встречи с тобой. Убирайся! – Он махнул рукой, украшенной кольцами.

– Я не закончила.

– Нет, закончила. И не надейся снова увидеться со мной до своей свадьбы или моих похорон.

Последние слова он едва ли не прошипел, что давало понять: он не шутит. Выражение «шипеть от злости» придумали те, кто видел Эстермона Второго в ярости. Умные люди отступали, когда на губах правителя всего мира выступала пена. Она знала, что он не убьет ее в приступе ярости: все-таки он ее дед, а не чудовище. Но он мог в качестве наказания отправить ее под домашний арест на уединенную виллу. Фарилэйн не могла позволить себе терять время и не планировала учиться рисовать. Песок в ее личных часах сыпался слишком быстро.

– Фарилэйн, – окликнул ее император на выходе, – подозреваю, что мои похороны наступят раньше, чем ты найдешь мужчину, который сможет тебя вытерпеть, а посему позволь дать тебе ценный совет. Не ссорься с отцом: скоро он станет императором.

Будто в доказательство своих слов, он сильно закашлялся, а когда сплюнул, она увидела кровь.

Фарилэйн удивила не только кровь, но и то, что, несмотря на гнев, Эстермон Второй дал ей поистине полезный совет. На мгновение он стал настоящим дедушкой. В ответ она одарила его искренней и печальной улыбкой и сказала правду.

– Когда умерла моя мать, отец менее чем за неделю нашел ей замену. Я горевала, а он предложил мне забыть Лидию – сделать вид, что ее никогда не существовало, как поступил он сам. Сказал, что так легче. Я поступила еще лучше – делаю вид, что отца не существует. Так легче.

Нарушив протокол, Фарилэйн повернулась спиной к императору и вышла.

Спустившись по Сияющей лестнице из Большого солярия – жутко претенциозное название для комнаты, которую она только что покинула, – Фарилэйн вышла на основной этаж дворца, заполненный, как обычно, самыми разными людьми. Послы, клерки, военные офицеры, просители, слуги и головокружительное число бюрократов превратили открытую галерею в биржу, где торговали влиянием. Фарилэйн, не имевшая никакого влияния, о чем всем было известно, обычно не обращала внимания на столпотворение. Но этим утром она вдруг услышала, как кто-то к ней обращается.

– Принцесса Фарилэйн?

Она удивленно обернулась и увидела бежавшего к ней неопрятного, грязного парня. Волосы до плеч, будто вымоченные в масле, слиплись в космы, падавшие на не менее лоснящееся лицо. Обратив внимание на плотный слой грязи на каждом видимом миллиметре его кожи, она пришла к выводу, что в последний раз он мылся в конце прошлого столетия. Кем бы он ни был, грязный парень, видимо, только прибыл в город и еще не знал, что в термы вход бесплатный. На нем нелепо болталась шерстяная туника, принадлежавшая кому-то намного крупнее его. Если не считать пятен по подолу, волочившемуся по земле вопреки попыткам подтянуть его, туника выглядела на удивление чистой. Фарилэйн решила, что простое одеяние, надеваемое через голову, он у кого-то одолжил, чтобы попасть во дворец. Своим видом парень напоминал испуганного ягненка, который случайно забрел в стаю волков в поисках корма, однако он нашел в себе смелость обратиться к ней, что свидетельствовало об определенной доле отчаяния. Он, несомненно, выглядел нуждающимся – но в чем? Фарилэйн начала составлять бесконечный список вариантов, но поняла, что правду можно узнать только в том случае, если спросить напрямую.

– Да? – Она ждала ответа на загадку.

Парень выглядел изумленным, как будто не рассчитывал зайти так далеко.

– Э... я...

Он судорожно сглотнул, ловя ртом воздух. Переминаясь с ноги на ногу, смахнул с лица сальные волосы и провел этой же рукой по щеке, оставив бороздку в слое грязи, как будто его потная рука была плугом.

– У меня приглашение... Я должен спросить вас... не хотели бы вы... То есть... хотите ли вы...

Фарилэйн положила руки ему на плечи. Он застыл, словно ее прикосновение обратило его в камень.

– Сначала нужно успокоиться, – сказала она. – Соберись. Обдумай, что хочешь сказать, и потом уже говори.

Он открыл рот, но не издал ни звука. Почувствовав, что он затаил дыхание, она убрала руки. Мгновение спустя он начал приходить в себя. Судорожно вдохнув, он закрыл глаза и снова начал говорить – на сей раз так складно и четко, что у нее не возникло ни малейшего сомнения: эту речь он вызубрил наизусть.

– Я пришел, чтобы передать вам приглашение на встречу с мастером Прустом по делу чрезвычайной важности и срочности, речь идет о будущем империи. – Он открыл глаза и задышал нормально.

«Этого не было в моем списке».

Фарилэйн была уверена, что он попросит еды, работы, милосердия по отношению к кому-то из близких. Или, быть может, кусок мыла. Заинтригованная, она поинтересовалась:

– Кто такой этот Пруст? Чем занимается?

– Он, э... трудно сказать точно.

– А почему он не пришел сам, если хотел поговорить со мной?

– Мастер Пруст – очень важный человек...

Она улыбнулась.

– А я – принцесса империи. Не считая императора, моего отца и брата, нет никого важнее меня. Обычно просители сами приходят к нам.

– Да-да-да... понимаю. И он понимает. Просто... просто он не может. Трудно объяснить.

В этом Фарилэйн не сомневалась. Этому парню было трудно произнести даже собственное имя.

– Ладно. Что такого срочного и важного?

– Не знаю.

– Не знаешь? – Фарилэйн подавила смешок. – Ты хочешь, чтобы я пошла на встречу с незнакомцем, которого ты не можешь описать и который по непонятным причинам отказывается прийти сам, чтобы обсудить что-то, о чем ты ничего не знаешь?

В ответ он болезненно скривился.

– Послушай... – Она опять едва не положила руку ему на плечо, но сдержалась. – Каким бы заманчивым это ни казалось – я не шучу, это действительно настолько странно, что даже интригует, – у меня наверняка найдутся другие дела. Я почти уверена, что собиралась сегодня привести в порядок свои пятки. Так что, пожалуйста, передай своему мастеру, что я вынуждена отказаться. Жаль, что тебе пришлось одолжить у кого-то тунику, но этой встрече не бывать.

Фарилэйн отвернулась. Но не успела она сделать и трех шагов, как парень снова заставил себя заговорить.

– Он хочет помочь вам найти рог Гилиндоры.

И Фарилэйн словно окаменела.

– Вы куда-то собрались, ваше высочество? – спросил Итан Ярдли, когда Фарилэйн вслед за своим новым проводником вышла из дворца на Имперскую площадь.

Увидев тешлора, она догадалась, что уже далеко за полдень. По утрам на воротах стоял Рансара Сото, один из немногих тешлоров-калинианцев, носивший в ухе золотую сережку и круживший дамам головы. Итан тоже выглядел неплохо: весь такой рельефный, как статуя, и, в отличие от большинства рыцарей, носивший длинные волосы.

– Да, – ответила она, пытаясь застегнуть наспех захваченный плащ. – Думала пойти в лес, раздеться догола, намазаться медом и побегать в чаще с воплями: «А ну-ка догоните, медведи!».

– Я бы принял ваши слова за шутку, если бы их сказал кто-то другой.

Итан зашагал рядом, как и было положено. Охранявшим ворота рыцарям предписывалось сопровождать любого члена императорской семьи, покидавшего безопасные пределы дворца. Будь на ее месте брат или отец, Итан не проронил бы ни слова: он бы молча шел сзади, стараясь быть как можно более незаметным. Они бы пресекли любую попытку фамильярности и подали бы жалобу в Гильдию тешлоров. Но Фарилэйн – другое дело, и рыцари это знали. Они нравились ей, а она – им.

Итан указал на грязного парня, которому явно не понравилось внимание со стороны человека в доспехах и с тремя мечами.

– Кто такой?

– Не знаю.

– Продавец меда?

Фарилэйн рассмеялась.

– Скажи-ка мне вот что, Итан. Почему вы все так чертовски хороши собой?

– Я серьезно. Кто это?

– Я тоже серьезно. Я не знаю, кто он, а ты и правда красавчик. Умение лишить девушку чувств одной улыбкой – обязательное условие для получения рыцарства?

– Тогда зачем вы за ним идете?

Итан вел себя серьезно, как подобает тешлору, и не собирался ей подыгрывать.

– Он ведет меня на встречу кое с кем.

– С кем?

– Не знаю.

– Где?

– Понятия не имею. Потому и иду за ним.

День был ясным и теплым. Небо окрасилось в прекрасный, по-весеннему голубой цвет. На центральном бульваре Гранд-Мар цвели деревья. День основателя был две недели назад, но лотки торговцев тремблом так и стояли на прежних местах. Купцы стремились распродать товар, пока он не испортился. Фарилэйн обожала трембл. Ферментированный фруктовый сок тремблового дерева, подаваемый в симпатичных чарках, напоминавших наперсток, был доступен недолго и только весной, что делало его особенным. «Весенний нектар, – так называла его мать. – Лекарство от зимней хандры и приглашение в лето».

– Я начинаю жалеть, что история про мед – неправда, – не сводя взгляда с незнакомца, заметил Итан.

Она хитро улыбнулась.

– Да уж наверное.

Втроем они пересекли площадь, где вокруг лысого мужчины в простом белом паллии, стоявшего на старом ящике из-под яиц, собралась толпа. Яростно жестикулируя, он кричал о том, что вино и женщины – зло.

– Тебе стоит к нему прислушаться, – посоветовала Фарилэйн рыцарю.

Итан усмехнулся.

– Зачем слушать священника, когда рядом – богиня?

Она ухмыльнулась.

– Ух ты! А ты хорош!

– Во многом, принцесса. Во многом.

Она вскинула брови.

– Я передумала. Ты ужасен.

– Эй, ты! – позвал Итан проводника. – Как тебя зовут?

Парень в заскорузлой одежде споткнулся и едва не упал. Может, из-за туники, но вообще он так нервничал, что казалось, вот-вот взорвется. Она никак не могла понять причину его волнения. Может, он просто робкий? Пригласить женщину даже на обычную встречу – задача не из легких, а уж если эта женщина – имперская принцесса, то и вовсе кошмар. Впрочем, возможно, он пытался заманить ее в ловушку, так что теперь, когда к ним вдруг присоединился рыцарь-тешлор, он вдруг сам оказался в ловушке и не знает, как выпутаться.

– Шелдон Фауст, – ответил парень.

Подобрав длинные полы туники, юноша вновь рванул вперед. Он двигался со скоростью суеверного человека, старающегося прошмыгнуть мимо кладбища: достаточно быстро, чтобы сократить неприятные минуты, и довольно медленно, чтобы не привлекать к себе внимания. Они вышли на дорогу Рэглана и, пройдя всего квартал, свернули на куда менее людную и узкую улицу Тоупа. Шелдон держался впереди, но часто оглядывался, чтобы убедиться, что принцесса идет за ним. Оборачиваясь, он каждый раз как будто удивлялся. Потом его глаза обращались к Итану и тут же убегали в сторону, словно рыцарь был горячей сковородой.

– То есть вы ничего не знаете об этом типе? – спросил Итан, не заботясь о том, что Шелдон хорошо слышит их разговор.

Она закатила глаза.

– Конечно, знаю. Нашему Шелдону Фаусту за тридцать, он холост, родился и вырос в деревушке в Уорике, учился плотницкому делу, потом нанялся подмастерьем к столяру. Но после того, как он доставил шкаф заказчику из Персепликвиса и встретил человека по имени Пруст, жизнь его полностью переменилась. А... и еще он правша.

Шелдон застыл как вкопанный посреди улицы и уставился на нее.

– Откуда... откуда вы все это знаете?

– Ты же только что представился, разве нет?

– Да, но как же все остальное? – Шелдон выглядел до смерти напуганным – в общем-то, как и раньше, но ее предположения явно добавили ему тревоги и вынудили даже остановиться.

Решив, что при таком раскладе он не пойдет дальше, Фарилэйн снизошла до объяснений.

– Возраст – догадка на основании новых морщин и начинающих редеть волос, не говоря уж о куче других мелочей. Шкиперская бородка популярна в провинции Уорик, а сандалии типичны для жителя маленькой деревушки. Большие загрубелые мозоли, заметные только на правом большом пальце, дают понять, что ты правша и постоянно пользуешься вертикальным инструментом – молотком или мечом. Плоский большой палец на левой руке подтверждает использование молотка и долота, но не мастерское. Телосложение намекает на работу скорее с деревом, нежели с камнем. На солдата ты не похож. Судя по возрасту и легкости, с которой ты бросил работу, ты не мастер. Ты не носишь кольцо, браслет или ожерелье, как принято среди женатых мужчин в Уорике, причем даже среди бедных. Самая вероятная причина, по которой обнищавший работник по дереву из Уорика мог оказаться в Персепликвисе, – доставка заказа. Надо признать, что вариантов множество – от лодок до ящиков. Но, учитывая, что шкафы из Уорика сейчас очень популярны в столице, а все остальное изготавливается и здесь, я решила, что ты работаешь с мебелью – просто потому, что это вероятнее всего. Шкафы – это мебель, а мебель изготавливают столяры, следовательно, «подмастерье столяра из Уорика». Глубокое почтение, с которым ты говорил об этом твоем Прусте, навело меня на мысль, что он тебе не начальник. А то, что ты исполняешь его волю, вместо того чтобы возвращаться домой, говорит о том, что ты отказался от мечты стать столяром ради нового будущего – служения Прусту.

– О-о-о, – только и сумел вымолвить подмастерье.

– Если ты еще не испугался, – сказал Шелдону Итан, – то, думаю, уже пора. Только что ты впустил принцессу Фарилэйн в свою жизнь, и она уже не будет прежней. Для гильдии тешлоров – это прописная истина.

Шелдон кивнул разок и пошел дальше по все более узким переулкам.

Они вышли в проулок Уле-дэ-Вар. Здесь, в Западном округе Персепликвиса, жили работяги, располагались лесопилки, склады древесины и тренировочные площадки гладиаторов. Миновав их, Шелдон зашел в конюшню.

Это огромное здание было не простой конюшней – здесь содержались лошади знаменитых колесничих Имперского большого цирка. Череда широких кирпичных арок поддерживала три этажа, на которых находились стойла, кормушки, зернохранилища, бани, ветеринарная больница, подъемник для сена и выставочные залы. Это было сердце крупнейшей развлекательной индустрии в империи.

Шелдон провел их сквозь открытые двери на нижний уровень, где в нос им ударил запах соломы, зерна и навоза, не менее стойкий, чем в отхожем месте жарким летним днем. На нижнем этаже конюшен цирка было мрачно и влажно, и, если бы не ветер, упрямо задувавший в большие открытые двери, можно было бы задохнуться. Скользкий пол был усыпан соломой. В воздухе висела густая туча сенной пыли, видимая лишь в редких лучах света. Первый этаж конюшен цирка напоминал вонючую пещеру, забитую лошадьми.

Фарилэйн хотела спросить, зачем они здесь, но решила, что получит ответ на свой вопрос, если немного потерпит. Как обычно, она оказалась права. У окна, выходившего на тренировочную дорожку, их ожидал человек.

– Мастер Пруст, полагаю? – спросила Фарилэйн.

– Именно, – ответил он и, повернувшись к Шелдону, добавил: – Благодарю. Можешь идти.

Шелдон кивнул, бросил на нее последний долгий взгляд и засеменил по выстланному соломой коридору, на ходу похлопывая лошадей по крупам.

Пруст оказался неприглядным, неприметным человеком: темные волосы, темные глаза, ровный, ничем не примечательный цвет кожи. В глаза бросалось только одно: он держался очень спокойно. Немногие воспринимали принцессу столь равнодушно. Большинство перед ней пресмыкалось, многие цепенели. Встречались и такие, как Шелдон, кого невежество заставляло сбивчиво бормотать, словно ребенок, с трудом подбиравший слова. Пруст стоял, слегка согнувшись, прислонившись плечом к столбу и сложив руки на груди. Ее присутствие не пугало и не восхищало его. Нервно бормотать он тоже не стал, извергая поток сбивчивых, невнятных слов. Он вообще ничего не говорил – просто смотрел на нее. Нет, не смотрел – изучал ее.

«Он ко мне примеривается».

Поразительная мысль. Этот человек, одетый в странное, уродливое сочетание темной шерстяной туники и мантии, выбравший местом встречи конюшню (очевидно, из страха), оценивал ее, словно...

«Словно я лошадь, которую он подумывает купить?»

– Мне сказали, ты хочешь со мной поговорить.

– Очень хочу. – Невзирая на одежду, Пруст говорил как человек образованный. В голосе его был намек на акцент, происхождение которого она не могла определить. – И я очень ценю, что вы пришли. Не пристало просить принцессу империи тащиться через весь город ради встречи в грязной конюшне, но в такие времена мы живем.

Фарилэйн нашла это вступление любопытным: наполовину извинение, наполовину упрек – с каплей высокомерия.

– И что же это за времена, скажи на милость?

– Эпоха, в которую правда ставится вне закона безликими заговорщиками, намеренными переписать историю. – Все это он произнес с лирической тональностью опытного оратора, читавшего лекцию своим слушателям. Только он не обратил внимания на то, что она не из их числа.

– Понимаю.

– Понимаете? – напряженно спросил он, словно никто не мог этого понять. Но он был явно готов просветить ее. – Правда понимаете?

– Да. Да, понимаю, – твердо сказала она. – Заговоры – прекрасный способ манипулировать людьми, особенно если заговорщики безлики. Не нужно никаких доказательств. Достаточно лишь подозрений, ведь возможно все, не так ли? Но ты, вижу, не уверен, что я в состоянии правильно оценить именно твой замысел, так что позволь разъяснить. Ты Пруст, глава новомодной религии, утверждающей, что мой прапрапрапрадед был сыном бога и бедной девушки-человека, не так ли?

– Шелдон?..

– Ничего не говорил. Его слепое восхищение присуще всем верующим. Если совместить это с твоим противоречивым самоуничижительным высокомерием, вступлением на тему заговоров и переписывания истории и тем фактом, что имя Пруст часто упоминается в связи с Церковью Нифрона, то заключение очевидно.

– Понимаю.

– Понимаешь? Правда понимаешь? – Фарилэйн еще только разогревалась. – В наше время ты и твои последователи чрезвычайно популярны. Толпа любит скабрезные байки, не так ли? И они распространяются, как моча на тротуаре, которая всегда быстрее стекает с него, чем поднимается по нему. Как прекрасно знать, что нашу империю основал потомок бога. Кому бы этого не хотелось? Но в этой истории есть проблемы, не правда ли?

Пруст выглядел уже значительно менее самоуверенным. Но она не закончила: он задел ее за живое.

– Интересно, как это получилось? Марибор принял облик быка и изнасиловал бедную девушку, как в той дурацкой истории про Анадалу и Аркума? Или же превратился в мужчину ее мечты, а потом взял ее силой? Наверное, он мог бы угостить ее вкусным обедом и сводить на гонки колесниц. Может, даже потратил несколько месяцев на то, чтобы познакомиться с ее родителями и получить их разрешение на то, чтобы покувыркаться с ней на лугу, и только потом бросил ее одну с ребенком на руках, но это, честно говоря, не очень подходит богу человечества, да? Разве можно воспринимать серьезно божество, которое просит разрешение отца на изнасилование дочери? Если подумать, история про быка кажется более логичной.

– Я пригласил вас не для того, чтобы обсуждать религию, – несколько скованно сказал Пруст, прикрывая раздражение ровным тоном.

– Как жаль! А я так хотела узнать, являюсь ли я прямым потомком бога. Разве это не сделало бы меня божеством, а если так, почему мне необходимо есть? А главное, почему, когда я ем, все откладывается у меня в бедрах? – Она бросила взгляд на Итана. – Разве я не должна уметь избавиться от лишнего веса силой воли? Или даже лучше – переместить его в грудь, где он бы мне пригодился?

Итан промолчал, как она и предполагала. Рыцарь-тешлор не стал бы вмешиваться в ее словесный поединок.

– Я вам не нравлюсь, хотя мы едва знакомы. – Теперь, когда она не оставила ему другого выбора, Пруст пошел напролом: – Почему?

Фарилэйн пожала плечами.

– Ты прав. Я слишком надменна. Мало ли, вдруг ты прекрасный человек, который просто считает, что всех эльфов следует либо казнить, либо отправить в клетках назад в Эрианию, и эта вера лежит в основе замечательной новой религии, которая захлестывает империю. Понятия не имею, о чем я думала... Ой, погоди... Я эльфийка. Может, в этом все дело.

– Я позвал вас не за этим.

– Конечно, нет. Ты предпочитаешь воздействовать на сознание тех, кто ничего не понимает. Невежество – хорошее топливо для костра ненависти, который ты можешь раздуть в любом угодном тебе направлении. – Она подняла палец и покачала головой. – Тут тоже есть одна проблема. У ветра есть противная привычка менять направление, а у огня – весьма предсказуемая склонность противостоять контролю. Рано или поздно пламя разгорается во все стороны, уничтожая все и вся, а воды всегда не хватает.

Пруст уставился на нее, потом перевел взгляд на Итана.

– Вы меня арестуете?

Итан посмотрел на Фарилэйн, будто собирался задать тот же вопрос.

Принцесса скрестила руки на груди и облизнула губы.

– Посмотрим. Расскажи, что ты знаешь про рог Гилиндоры.

Пруст улыбнулся.

– Ну? – спросила она, поскольку по прошествии минуты Пруст продолжал все так же молча улыбаться.

– О... я думал, вы и это объясните. – Пруст снова прислонился к столбу. – Похоже, вы знаете все.

– Никто не знает всего. Например, я не знаю, как ты узнал о роге. Почему бы нам не начать с этого?

– Я мог бы объяснить, но речь пойдет о заговорах, дымовых завесах и прочих вещах, в которые вы не верите. Так зачем?

– Слушай, это ты просил меня прийти сюда.

– И вы пришли. Шелдон не приставлял вам нож к горлу. Вы последовали за ним, потому что сами этого хотели. Я бы сказал, мы равны. Так что прекратите изображать надменную принцессу-всезнайку. Я не произвел на вас впечатления. Ну и ладно. Вы меня тоже не впечатляете. Но вы, вижу, не уверены, что я в состоянии правильно оценить именно ваш замысел, так что позвольте разъяснить. Вы принцесса Фарилэйн из Дома Нифрона, сестра-близнец наследного принца Нордиана, дочь Нириана. Через три месяца вам исполняется двести лет, и...

– Это всем известно.

– Вам нравится поправлять людей. – Он ухмыльнулся. – Вы грызете ногти и чистите уши тем, что подвернется. Вы любите историю, разгадывать загадки и...

– Это все еще общедоступные сведения, так? – Она повернулась к Итану. Тот кивнул. – Любой двенадцатилетний мальчишка, работающий здесь, мог бы перечислить все то же самое. Чтобы произвести на меня впечатление, тебе придется постараться.

Пруст вздохнул.

– Хорошо. Вы нежеланный, лишний близнец. Проблема, которая никуда не денется. Вы хотите быть героем, как в древних сказаниях, которые читали, но знаете, что не получится, как не получится и стать императором. Женщинам этого не дано. Вы трудитесь в поте лица и сильно рискуете, чтобы доказать всему миру и своей семье, что из вас правитель получится лучше, но вы знаете – не подозреваете, не гадаете, не спрашиваете, а именно знаете, – что это не имеет значения. Но, может быть, в древних записях сказано иначе. Может, есть некий способ?

– Ты сейчас говоришь о роге?

– Да, я говорю о роге – и вы правы. По закону его дóлжно преподнести всем достойным кандидатам. Если в него дунуть, наследник престола и кандидат должны вступить в бой. Победитель получает трон. – Он наклонился к ней. – После убийства Нифрона рог никому не преподнесли. Следовательно, Нолин не был истинным императором, равно как и Нургья, Эстермон Первый и наш нынешний император.

Она покачала головой.

– Рог касается только эльфов. То, что Эстермон Второй не трубил в него, не мешает ему быть императором. Просто он не правитель эльфов.

Пруст кивнул.

– Верно. Но если он не правитель эльфов – то, что они называют фэйн, – и они об этом узнают, на императорском троне он тоже не задержится.

Фарилэйн невольно отступила, словно Пруст ее ударил, и в ошеломлении уставилась на него.

– Они не знают?

– А! – ухмыльнулся Пруст. – Неужели я наконец упомянул что-то, о чем вы не подозревали?

Фарилэйн почти не слушала его, пытаясь выявить ошибки. Ее знания о роге и Великой войне определялись в основном изучением фрагментов текстов, относившихся, как правило, к легендарной «Книге Брин», которая полностью не сохранилась. Ее образование строилось на других книгах с отсылками к первоначальному тексту. Слишком многие из них противоречили друг другу, но она все же могла собрать из сочетающихся фрагментов складное повествование. Ничто в восстановленном описании событий не говорило о том, что эльфы знают о смерти Нифрона.

– Подумайте о том, что по окончании Великой войны Нифрон разделил два народа, – настаивал Пруст.

– Они и так были разделены. В конце концов, люди и эльфы воевали друг с другом, – заметила она.

Ему удалось нанести удар, но она отказывалась уступать хоть в чем-то.

Он пожал плечами.

– Верно, но Нифрон сделал это постоянным и абсолютным. Человеку под страхом смерти запрещено пересекать реку Нидвальден. То же касается эльфов. Наместник, назначенный управлять Эрианией, пользуется полной самостоятельностью. За тысячу восемьсот лет между двумя берегами Нидвальдена не было никакого контакта. Эльфы живут почти до трех тысяч лет, а некоторые даже преодолевают эту отметку. Если бы Нифрон был жив, ему было бы две тысячи семьсот пятьдесят пять лет. Он мог бы прожить еще несколько веков. Но время на исходе. Эльфийский правитель правит либо до конца жизни, либо в течение трех тысяч лет, смотря какой срок истечет раньше. Рано или поздно эльфы пожелают увидеть рог. И если этого не случится...

– Война возобновится.

– Мы не выиграли ту войну, – сказал Пруст. – Нифрон сжульничал. Он не одолел эльфов. Он протрубил в рог и воспользовался их собственными правилами, чтобы получить над ними власть. Без рога мы бы проиграли. Через несколько сотен лет – или раньше, – если у нас не будет рога, мы не сможем спастись...

– Церковь Нифрона утверждает, что первый император победил благодаря своей божественной природе. Теперь ты говоришь, твой бог жульничал?

– Так сказали бы эльфы.

– Значит, Нифрон не божество? Не сын бога?

– Почему же? А кто, по-вашему, вручил ему рог?

Она задумалась, но не нашла никаких явных изъянов – по крайней мере, ничего, кроме типичной для религии склонности принимать на веру фантазии вместо фактов. Сам рог – чистой воды абсурд. Фарилэйн знала, что эльфы поклоняются богу Ферролу, но, наблюдая за вялым поклонением собственной семьи, сочла, что почитание этого бога – скорее причудливая традиция, нежели искренняя вера. Если Пруст говорил правду – а она была вынуждена нехотя признать, что это соответствовало обнаруженному в ее исследованиях, – значит, эльфы почитали своего бога даже сильнее, чем монахи Марибора.

«Неужели эльфы сдались в шаге от победы только из-за религиозных верований? Какое-то глупое суеверие заставило их сдаться?»

– Ты знаешь, где этот рог?

С лица Пруста исчезло хвастливое выражение.

– Я надеялся, вы знаете... Что же вы привезли из Альбурнии?

– Ты за мной следил?

Впервые выражение безграничного терпения на лице Итана уступило место беспокойству. Взгляд, направленный на Пруста, стал более жестким и внимательным, и это возымело действие.

Перестав с самоуверенным видом опираться на столб, Пруст подался назад, как будто на него зарычал хорошо надрессированный пес Фарилэйн.

– Вы намеревались держать свое путешествие в тайне? Если так, вы плохо умеете скрываться. Любой, кто проявлял хотя бы минимальный интерес к деятельности имперской принцессы, знал, куда вы отправились. Просто не понимал зачем.

– А ты знаешь зачем?

– Вы опять-таки не очень хорошо это скрывали, ваше высочество. Ваше поведение в целом рассказывает всю историю. За прошедшие десятилетия вы грабили могильники X века, проводили раскопки на месте предполагаемых древних руин Алон-Риста и нередко посещали монастыри, откуда потом поступали доклады о пропаже или по крайней мере перемещении важных книг.

– Я люблю читать, а книг не так много.

– Верно, но также вполне вероятно, что вы ищете нечто определенное, нечто большее, нежели интересный рассказ о приключениях. Я хочу знать лишь одно: вы нашли его?

Фарилэйн нахмурилась.

– Я нашла часть копии книги.

– И вы ее прочитали?

Она кивнула.

– Там было что-нибудь про рог?

– Он упомянут в заметках на полях.

– Что-нибудь конкретное о его местонахождении?

Она покачала головой.

Пруст на мгновение задумался.

– Рог исчез в день убийства Нифрона.

Пруст произвел на нее впечатление, заявив, что эльфы не знают о смерти Нифрона, но, сморозив эту глупость, мгновенно упал в ее глазах.

– Нифрона никто не убивал. Всем известно, что он погиб, когда в город вторглись гхазлы.

– Это лишь одна из теорий. Мы оба знаем, что существует несколько противоречащих друг другу версий о гибели первого императора.

Фарилэйн вскинула брови. Она покосилась на Итана, но вспомнила, что в день, когда сказала те же самые слова Вергилию – или что-то в этом духе, – всего несколько недель тому назад, с ней были Колби и Седрик.

«Совпадение?»

Скорее всего, но на мгновение она ощутила неуверенность и какую-то безотчетную тревогу. До нее долетали слухи, фантастические рассказы о главе Церкви Нифрона, харизматичном человеке, который знал больше, чем возможно знать, и умел творить чудеса. Фарилэйн не верила в чудеса, как не верила в богов и магию.

«Наверняка совпадение».

Или же на тот жуткий утес за ними последовал шпион Пруста, и он подобрался так близко, что сумел подслушать их разговор, при этом оставаясь незамеченным. Или Вергилий, Колби либо Седрик дословно пересказали Прусту этот разговор. Случайное совпадение казалось более логичным вариантом.

«Мы с Прустом только что обсуждали заговоры; неудивительно, что он к этому вернулся. И я не первая, кто предположил, что история о том печально известном нападении гхазлов на столицу настолько невероятна, что кажется подозрительной. И какими еще словами можно это выразить?»

– Я считаю, – продолжал Пруст, – что нападение было всего лишь диверсией, ловким отвлекающим маневром, позволившим кому-то убить императора и сделать его смерть похожей на гибель в бою. Я также считаю, этот кто-то искал рог, и подозреваю, что его украли именно во время вторжения гхазлов.

Признать, что легенды могут и правда отличаться друг от друга – это одно, но сейчас он довел чистой воды предположение до абсурда.

– Я считаю, бóльшая часть твоих слов – ничем не доказанная чепуха, и подозреваю, тебе это сходит с рук, потому что обычно ты разговариваешь с малообразованными и податливыми личностями, которые становятся еще податливее, долгое время слушая тебя. Само по себе это не означает, что ты не прав. Так что давай проверим? Я утверждаю, что, несмотря на твою великую теорию, ты понятия не имеешь, кто убил Нифрона и украл рог, а если думаешь, что знаешь, доказательств у тебя нет. Не так ли?

Пруст пожал плечами.

– Знаю лишь, что этот кто-то не хочет трубить в рог, иначе он бы это уже сделал.

Фарилэйн впервые растерялась.

– О чем ты говоришь? Какое это имеет значение? Почему кому-то вообще захочется дуть в рог? Это всего лишь символ. Настоящая угроза – это если эльфы узнают, что их правитель мертв, а у нас нет этого глупого талисмана для отпугивания дикарей.

– Дикарей? – в смятении спросил Пруст.

– Вряд ли народ, который легко напугать дурацкой трубой, можно назвать высокоразвитым.

– Рог Гилиндоры – нечто намного большее. Если в него протрубит тот, в чьих жилах течет эльфийская кровь, звук услышат все эльфы в целом мире, где бы они ни находились. Звук рога возвестит о смерти предыдущего фэйна и вызове, который бросает новый претендент на престол.

Фарилэйн попыталась подавить смех и прикрыла рот рукой, чтобы скрыть это.

– Скажи... Ну, то есть я знаю, что у эльфов более острый слух и все такое, но... Как могут эльфы, находящиеся за сотни миль отсюда, даже не слышавшие о смерти Нифрона, различить звук рога?

– Потому что так решил Феррол.

Пруст говорил без намека на сарказм.

«Он правда в это верит».

– Феррол повелел, что любому эльфу, убившему себе подобного, будет закрыт путь в загробную жизнь, дабы на смену хаосу пришел порядок. Есть лишь одно исключение: фэйн, наделенный властью над жизнью и смертью своего народа. Феррол вручил эльфам рог, чтобы мирно определять правителя. Следовательно, он управляется Законом Феррола.

– Ты только что говорил, что это Марибор вручил Нифрону рог. Случайно, не путаешься в вопросах теологии?

– Вовсе нет. Феррол создал рог для эльфов. Марибор украл его и передал своему сыну, Нифрону, как оружие для победы над эльфами.

– Приятно слышать, что наш бог – это не только лжец, но и вор. Как бы то ни было, коль скоро у тебя нет доказательств и имени того, на кого можно было бы повесить обвинение в убийстве, мы опять оказываемся перед лицом безымянных заговорщиков. Идеальный противник – ибо как победить неизвестность?

– Верьте, чему хотите, но я говорю истину: рог Гилиндоры – самая важная из когда-либо существовавших реликвий. Рог, который был у Нифрона, пропавший после его смерти и ныне почти забытый, необходимо найти. Без него непременно возобновится Великая война. И кто знает, как изменится теперь ее ход? Возможно, человек – неспособный дунуть в рог – забрал инструмент, чтобы не дать ему попасть в руки эльфов. Скорее всего, этот человек спрятал его и, будучи человеком, давно умер. Но если он так поступил, то наверняка знал, что когда-нибудь рог понадобится, а если это правда...

– Думаешь, сохранились указания на его местонахождение? Возможно, в книге?

– А разве вы не за этим разыскиваете книги? Не за этим изучаете выцветшие, пыльные страницы?

– Я раскапываю древние фолианты, потому что давным-давно обнаружила, что в оригинальном тексте нередко содержатся другие версии известных событий. Меня это интригует. Это намек на то, что известное нам – не всегда то, что было на самом деле.

– Вот именно. – Пруст вновь прислонился к столбу, победоносно скрестив руки на груди. – Итак, теперь, когда вы выяснили настоящее предназначение рога Гилиндоры – заметки на полях времени, которые могут не только спасти человечество от ужасной войны, но и проложить вам путь к величию, – что вы намерены делать?

Рядом с ними фыркнула и ударила копытом лошадь. Топот разнесся громким эхом. До этой минуты Фарилэйн и вовсе позабыла, что стоит в огромной конюшне. Резкий запах как будто выветрился. Скорее всего, она просто к нему привыкла. Ей всегда казалось странным, что запах, при первом знакомстве казавшийся столь сильным, практически исчезал, когда она к нему привыкала. Так было со многими вещами.

– Чего ты хочешь, Пруст? Ведь в этом все дело, да? Ты пригласил меня сюда. Зачем?

– Потому что вы правы. Я не в восторге от мысли, что людьми будут править эльфы. Вы искательница приключений. Пользуетесь уважением. Вы умеете читать, знаете историю, вы богаты и можете позволить себе путешествовать. И вы принцесса, а значит, у вас есть преимущества, недоступные нам, простым смертным. Я хочу найти рог, чтобы ни один из них не протрубил в него и не уничтожил все, что даровал нам наш спаситель Новрон.

– Я одна из них.

Пруст усмехнулся, и Фарилэйн была уверена, что за все сто девяносто девять лет ее жизни он был единственным, помимо членов семьи, кто осмелился так с ней себя вести.

– Я бы так не сказал. Вы эльфийка всего на одну тридцать вторую. В вас очень мало эльфийской крови, а благодаря укороченной продолжительности жизни кровь продолжит разбавляться. Нолин прожил вдвое меньше, чем должен был прожить Нифрон. Нургья – вполовину меньше Нолина...

– Ты ошибаешься. Где ты учил математику? Продолжительность жизни эльфа – около трех тысяч лет. Нолин скончался от лихорадки в возрасте тысячи двухсот пяти лет. А Нургья был убит. Продолжительность его жизни нельзя принимать во внимание.

– Ладно, но Эстермон Первый дожил только до семисот.

– До семисот двадцати одного, а его сыну уже шестьсот семьдесят шесть.

– Это значит лишь то, что наш нынешний правитель упорен не только в своем отношении к вещам. Он слишком задержался. Но продолжительность жизни не имеет точных ограничений, и это не меняет того факта, что потомство Нифрона вырождается. Вы скорее человек, нежели эльф: в вас, судя по всему, лишь одна тридцать вторая эльфийской крови. И меня это устраивает. Всего через несколько поколений члены императорской семьи станут практически полностью людьми.

Фарилэйн кивнула.

– Ты просто не хочешь, чтобы в организм поступила свежая кровь.

– Место эльфов – в Эриании. Здесь должно быть наше.

– Про собак так никто не говорит.

Это привлекло даже внимание Итана. Оба озадаченно посмотрели на нее.

– Что-что? – переспросил Пруст.

Фарилэйн подняла руки ладонями вверх, словно открывая невидимое окно.

– Никто не говорит, что должно быть отдельное место для собак. Никого не волнует, что мы живем бок о бок с ними.

Пруст нахмурился в ответ на ее очевидную глупость и пояснил со всей серьезностью взрослого:

– Собаки не пытаются нами управлять.

– Разве? – усмехнулась Фарилэйн. – Мы кормим их, даем им дом, защищаем их, а они бóльшую часть времени спят на солнышке и пускают слюни, пока все остальные работают. Они редко делают для нас что-нибудь полезное. Ты уверен, что они нами не управляют? И мы не жалуемся, живя бок о бок с птицами. Не требуем, чтобы деревья и цветы держали где-то, где мы их не увидим. Мы просто сосуществуем. Почему же нам так трудно ужиться с теми, кто больше похож на нас? Казалось бы, жить с ними должно быть легче, не находишь?

– Мы соперничаем с гномами и эльфами. От этого возникает враждебность.

– Но и среди людей существует соперничество. Старые не ладят с молодыми, мужчины с женщинами, богатые с бедными. По-твоему, нас всех следует разделить, чтобы каждый жил в полной изоляции? Правда, не мне об этом спорить. Для меня полная изоляция – настоящий рай. Кроме того, я не утверждаю, что понимаю законы Вселенной, как ты. И хотя я не верю в богов или всякие там тайные планы, сомневаюсь, что жизнь должна выстраиваться таким образом. Все живое соперничает со всем остальным за жизнь, но любому живому организму нужно все остальное, чтобы выжить. – Она помолчала, задумавшись над тем, что только что сказала, и рассмеялась. – Я только что представила наилучшее доказательство в пользу существования богов, которое когда-либо слышала: кровожадность.

Мужчины смотрели на нее с таким видом, который она наблюдала много раз. В подобных ситуациях большинство людей уходили – вернее, медленно отступали. Поскольку она была принцессой, люди обычно извинялись и делали вид, что им нужен новый напиток, или притворялись, что их кто-то окликнул. Однажды богатая супруга члена совета, видимо, не смогла придумать, как сбежать, и вынуждена была упасть в обморок. Если это была актерская игра, то очень неплохая.

Ни Итан, ни Пруст не могли сделать вид, что их где-то ждут, и падать в обморок тоже не собирались. Посему они просто выжидательно смотрели на нее.

– Я найду этот рог, – заявила она обоим. – Не для того, чтобы проложить себе путь к величию, как ты выразился, а потому, что однажды он нам, вероятно, понадобится, и потому, что ты прав: возможно, только я могу это сделать.

– Ну хоть в чем-то мы друг с другом согласны, – сказал Пруст. – Могу ли я предложить вам начать поиски в Диббенском монастыре?

– В Диббене? Почему?

– Потому что это главный монастырь монахов Марибора, а монах этого ордена, как ни странно, был в городе, когда погиб Нифрон, именно тогда, когда пропал рог.

Она сделала шаг назад.

– Откуда ты знаешь?

Пруст покачал головой.

– Если скажу, вы мне не поверите. Но вы умная дама, сами догадаетесь. В обмен на наводку прошу вас о небольшом одолжении.

Вот оно! Наконец-то – цель этой встречи. Он хотел плату – аудиенции у императора, титул, здание, где могли бы собираться обманываемые им последователи.

– Каком?

– Я бы хотел, чтобы вы, когда отправитесь в Диббен, взяли с собой Шелдона.

– Шелдона Испуганного и Немытого? – Она указала большим пальцем в том направлении, куда ушел парень. – Этого Шелдона?

– Именно. Он вам не помешает. Я лишь хочу, чтобы он своими глазами увидел, что вы сделаете, и доложил мне. Мне необходимо знать о судьбе рога, знать, что он в безопасности, а с ним – и будущее империи.

– Но это если я отправлюсь в Диббен.

– Конечно.

– А я туда не отправлюсь.

– Понимаю.

В том-то и проблема. Фарилэйн считала, что Пруст понимает слишком много.

Глава седьмая

Паром

Фарилэйн бросила плащ на пол, в который раз вспомнив, что собиралась приобрести вешалку или хотя бы крюк для верхней одежды. Преодолев хаос собственного кабинета, она села за стол и начала перебирать недавно приобретенный пергамент, разложенный на две стопки. Она смотрела на них не более минуты, а потом вскрикнула от раздражения и уронила голову на стол.

«Все это бессмысленно, – в отчаянии подумала она. – Даже если я одерживаю победу, то все равно проигрываю...»

Внезапно она услышала звук чужого дыхания.

Подняв голову, она заметила у окна Кайла, укрывшегося за огромной кипой свитков. Наклонившись, она заглянула за кипу. Писарь сидел в большом мягком кресле, которое она использовала как очередной склад. Ворох одежды, увенчанный остатками вчерашнего ужина и расческой, которую, как ей казалось, она потеряла, он аккуратно переложил на пол. Кайл сидел, поставив стопы на пол, прижав колени друг к другу, а локти к телу, положив ладони на колени так, что пальцы свисали, подобно бахроме эполетов. На лице играла щенячья улыбка. Если бы у него был хвост, он бы наверняка им завилял.

– Что ты здесь делаешь?

– Хотел сообщить, что собрал вещи и готов отправляться в путь.

– Значит, пришел попрощаться?

– Нет. – На смену щенячьему умилению пришла гримаса смятения.

– Ничего не понимаю. Тогда зачем ты собрал вещи?

Кайл продолжал удивленно смотреть на нее. Потом его взгляд сосредоточился на середине ее лба.

Она сделала вид, что смотрит вверх.

– Там пятно, да?

– Небольшое.

Она вздохнула и отодвинулась от стола.

– Что-то не так? – спросил Кайл.

– Помнишь рог, который мы обсуждали? Вот теперь я уверена, что он пропал. Более того, подозреваю, что его отсутствие может привести к смерти тысяч людей – к разрушениям, как в старом мире, во время Великой войны. Согласно всем древним свиткам, эльфы не сдавались легко. По некоторым сведениям, мы вообще проигрывали, когда Нифрон вызвал повелителя эльфов на бой. Дед со мной больше не разговаривает, так что от него помощи ждать не приходится, а значит, мне вообще никто не поможет. В моем распоряжении очень мало ресурсов, несмотря на то что, – она обвела рукой комнату, – здесь, скорее всего, хранится величайшее собрание мировых знаний. У меня даже место заканчивается.

– А по виду и не скажешь, – со всей серьезностью заявил Кайл.

– Не умничай. Мы с тобой не друзья. Я все еще чувствую себя виноватой из-за того, что ты сменил Вергилия, хотя это была его идея. Все-таки он еще жив.

– Приношу свои извинения.

– Я бы с радостью попросила деда предоставить мне целое здание, где могла бы правильно хранить все эти свитки, рукописи, письма и документы. Своего рода книжный дом. Либрерия. – Она улыбнулась только что изобретенному слову. – А еще лучше пускать туда всех желающих.

– Мне казалось, вы предпочитаете уединение.

– Да, но никто не живет вечно, а когда я умру, все это, скорее всего, сожгут. И мой собственный труд в том числе.

– Вы пишете?

Она кивнула и указала на толстую рукопись на отдельной полке возле давно засохшего растения в горшке.

– Это мой великий труд – «Миграция народов», история трех крупнейших народов. Меня вдохновило прочтение «Забытого народа» Дабриона Эша.

Кайл кивнул.

– Гномьего историка.

В который раз Фарилэйн поразилась его познаниям. «Похоже, Вергилий не ошибся с выбором».

– Его нельзя назвать абсолютно беспристрастным по отношению к гномам. Он написал эту книгу после распада гномьего королевства, в котором он винит равнодушие империи и набирающие обороты расовые предрассудки. Я хотела развить его идею и объективно изложить подлинную историю эльфов, людей и гномов. Никакой предвзятости, мифов или легенд, никаких отсылок к богам и магии. По-моему, получилось хорошо, и меня печалит, что власть имущие уничтожат мой труд, как только я утрачу способность противостоять этому. Сожгут как объект черной магии. Общественное хранилище литературы – единственная идея защиты моих трудов, которая приходит мне в голову. В какой-то мере я чувствую себя виноватой. Больше века я собирала все эти бесценные сокровища, но в результате благодаря тому, что я собрала их в одном месте, их будет только легче уничтожить. Как это часто бывает, благие намерения выстилают дорогу злу.

– Я так понимаю, вы обсудили с императором рог, и его ответ вас не устроил?

– Не только с ним. Со мной связался глава новейшего безумного культа, некий Пруст, который, как ни удивительно, уже знает о роге. Он согласен со мной, что рог представляет собой проблему, но из-за этого я лишь начинаю сомневаться в собственных умозаключениях.

– Что он сказал про рог?

Фарилэйн покачала головой, всплеснула руками и закатила глаза.

– Ох, выдал целую кучу безумных заявлений о заговоре. Таким, как он, вечно мерещится злой умысел. Для них зима – заговор торговцев, чтобы продавать шубы, а засуха – имперский план по вложению денег в акведуки.

– А рог?

– Ну, если верить Прусту, мы не могли одержать победу над эльфами в Великой войне. Он утверждает, что наша победа – одна большая ложь. Как ни странно, никто более чем за тысячу лет не проговорился. Видимо, на самом деле Нифрон сжульничал. Ну, а потом Пруст заявил, что в действительности Нифрон не погиб, защищая дворец во время вторжения гхазлов.

– Он еще жив?

Фарилэйн рассмеялась.

– Нет, конечно!

– А, хорошо.

– Хорошо? – Ей показалось странным, что кто-то может радоваться смерти императора и уж тем более признаваться в этом члену императорской семьи.

Кайл пожал плечами.

– Я на секунду представил себе, как император Нифрон скрывается, готовит напитки в борделе в Роденсии и развлекает посетителей рассказами о старых добрых временах. Так себе зрелище.

Кайл оказался не совсем нормальным и, как ни странно, нравился ей все больше и больше. Теперь она тоже представила себе эту сцену и улыбнулась.

– Нет, Нифрон, конечно, мертв. Его тело все еще погребено прямо у нас под ногами. Но Пруст настаивает, что это было всего лишь предательство. По версии верховного жреца Пруста и его беззубых приспешников, правда заключается в том, что Нифрона втайне убили свои же, а тем весенним утром рог украл не кто иной, как монах Марибора.

Кайл откинулся на спинку мягкого кресла, чуть ли не провалившись в него, и приложил кончики пальцев друг к другу, как злодей в трагической пьесе в амфитеатре.

– Гм... – произнес он.

– Что ты хочешь этим сказать? – Ей не понравилось, что он, пусть даже на мгновение, задумался о столь явной чепухе. А ведь он только начал ей нравиться. – Это же чушь!

– Возможно.

– Возможно?! – Фарилэйн вскинула брови, подчеркивая негодование.

– Ну... – Кайл прикусил губу и посмотрел на пергамент на столе. – Вы говорили, рог упоминается на полях этой частичной копии «Книги Брин». Вы также предположили, что автор был знаком с Брэном, основателем ордена монахов Марибора. Похоже, тут может быть связь.

– Может быть, но только если монах присутствовал при... – Фарилэйн подошла к окну, отдернула занавеску и ее взгляд скользнул вдоль бульвара Гранд-Мар в направлении обелиска, мимо которого она проходила тысячи раз, не обращая на него никакого внимания. – Колонна Дестоуна. Памятник, который Нолин воздвиг в честь Сеймура Дестоуна, монаха Марибора. Дестоун прибыл из Диббенского монастыря. – Рухнув обратно в кресло, она уставилась на Кайла. – Его тело вернули туда, там оно и погребено.

– Людей часто хоронят вместе с личными вещами, не так ли? – заметил писарь. – Например, с мечами, драгоценностями... Возможно, даже с необычным музыкальным инструментом.

– А Диббен – главный монастырь Марибора. Мне всегда было интересно, почему.

– Что вы имеете в виду? – спросил Кайл.

– Диббен – не первый из монастырей, первым был Брекон-Мур в Далгате. Но Диббен и не последний. Эта честь принадлежит тому вульгарному храму, который Фалкирк де Рош построил в Альбурнии. Так почему Диббен играет столь важную роль?

– Потому что там находится нечто очень важное? Что-то, что требует защиты?

Фарилэйн кивнула.

– Если ты действительно хочешь спрятать на долгое время нечто, что одновременно опасно и нужно, что может быть надежнее могилы? – Фарилэйн улыбнулась и помахала указательным пальцем. – Вот это хорошо. Мы начинаем понимать друг друга.

Вскочив, она схватила валявшуюся в углу сумку и стала запихивать туда полевую книгу, дополнительный графитовый стержень и недавно обнаруженную в ворохе одежды расческу. Помедлив, она взяла рубаху, понюхала ее и тоже сунула в сумку.

– Вы куда-то собрались? – спросил Кайл.

– Всегда мечтала побывать в Диббене. Если ты идешь со мной, тебе стоит... – Она остановилась и прищурилась, глядя на Кайла.

Тот улыбнулся.

– Я уже собрал вещи.

Тот факт, что Кайл собрал вещи до того, как Фарилэйн решила отправиться в путешествие, следовало бы тщательно обдумать, ведь это повод для беспокойства, однако... тут пришла весть о кончине Вергилия Хэрна. Старый философ не лукавил, говоря, что ему осталось «недолго». «Недолго» растянулось ровно на один месяц, одну неделю и один день с того момента, как он об этом заявил.

Фарилэйн узнала о его смерти, когда собирала вещи. Ясно было, что все к этому идет, и она постаралась сделать все необходимое, чтобы не оставлять ничего, о чем впоследствии могла бы пожалеть: прощала обиды, благодарила за доброту, признавала, что ценит и уважает его. Теперь, когда его не стало, она поняла, что сделала все не так хорошо, как следовало. Фарилэйн не знала, удалось ли ей донести до него, как много он для нее значил. Возможно, Вергилий знал, но она боялась, что это не так. Неуверенность создала благодатную почву для сожалений, а Фарилэйн ненавидела сожаления и боролась с ними на каждом шагу, никогда не уступая страху или сомнениям, задавая все необходимые вопросы, шагая по всем тропам.

Принцесса в последний раз окинула взглядом комнату. Когда готовишься к любому путешествию, всегда что-нибудь забудешь. На этот раз в последний путь отправился Вергилий, и она забыла сказать ему: «Я тебя люблю».

В покои Вергилия Фарилэйн заходить не стала. Без него эти комнаты – пустой сосуд. И на похороны она тоже не пошла. Проведя двести лет в городе, населенном в основном людьми, принцесса Фарилэйн столько раз присутствовала на похоронах, что теперь ее угнетал запах цветов. Люди всегда укладывали их в гроб, чтобы перебить запах гниения. Аромат яблок напоминал Фарилэйн об осени, сосны – о зиме, запах жимолости – о весне, но цветы с некоторых пор навевали мысли о смерти и печали. Она пришла к выводу, что похороны – жестокая традиция, призванная убить в родственниках ушедшего все чувства и заставить их позабыть о боли. Пытаясь примириться с реальностью жизни без того, кто всегда был рядом, родня умершего была вынуждена дни напролет полностью погружаться в свое горе. К последнему дню обычно включался инстинкт самосохранения, люди хотели, чтобы все наконец закончилось. Весь процесс напоминал резкое избавление от привычки. Когда последний ком земли падал в могилу, все уже жаждали поскорее об этом забыть и жить дальше, думать о завтрашнем дне, о чем угодно, лишь бы снова иметь возможность радоваться жизни.

А мертвым, так или иначе, все равно. Вергилия не стало. А будь он еще жив, он бы хотел именно этого, она это точно знала.

Снова облачившись в кожаную тунику и юбку, Фарилэйн торопливо поднялась по мраморным ступеням и вошла в зал собраний Гильдии тешлоров. Натертый до блеска пол в черно-белую клетку напоминал поле для стратегической игры. Стены крепости с амбразурами и узкими щелями для стрел выходили на мирную рыночную площадь и воплощали собой защиту и мощь. Внутри стéны украшало великолепное собрание сверкающих клинков как свидетельство силы и боевой доблести. Тешлоры любили символы. Обычные забияки запугивали людей с помощью иллюзорной силы, но тешлорам не нужно было прибегать к обману. Рыцари сами воплощали собой силу. Все эти образы существовали, чтобы отвадить тех, кто был достаточно глуп или упрям, чтобы бросить вызов легендарным воинам.

Четырехэтажное здание было заполнено занятыми людьми – исключительно мужчинами. Как обычно, при ее появлении весь зал замер.

– Ваше высочество, – приветствовал ее Энцио. – Что привело вас сегодня в наш скромный зал?

Он был родом из портового города Вернес в Южной Рхулинии. У него были угольно-черные волосы, доходившие почти до плеч, и оливковая кожа. Кроме того, он носил козлиную бородку, ставшую модной у него на родине благодаря морякам и пиратам. С этими своими распущенными волосами и красивым лицом, украшенным темными внимательными глазами, Энцио выглядел точь-в-точь как романтический поэт, одержимый жаждой приключений.

«Клянусь великим духом грэнморов, обожаю тешлоров!»

– Ты не видел Колби?

– Ваше высочество? – По левой лестнице с легкостью потока воды спустился Колби Фиск, одетый в полотняную тунику и мягкие сапоги. Рыцарь был не на дежурстве. – Я только что услышал про Вергилия. Мне так...

– Собирай вещи. Мы снова уезжаем. У меня появилась новая зацепка, весьма многообещающая.

Энцио улыбнулся.

– Не потребуются ли для подобной поездки два рыцаря, ваше высочество?

– Не повредит, – подмигнула она в ответ.

– Ваше высочество... – Прежде чем продолжить, Колби спустился к ним, подошел ближе и тихо сказал: – Первый министр Дрэй велел... э... передать, чтобы вы не покидали город, пока нам не будут даны иные указания.

– Что? Ты... Правда, что ли? Быть не может! Ты шутишь.

Колби покачал головой.

– Но почему? Чем он это объяснил?

– Ничем, но Дрэй утверждает, что это приказ императора.

Фарилэйн стиснула зубы и расправила плечи.

– Почему-то мне кажется, что все равно стоит собрать вещи, – заметил Энцио, хотя непонятно было, к кому он обращается.

Колби ответил на еще не высказанный вопрос Фарилэйн:

– Кажется, Дрэй у себя в кабинете.

Фарилэйн почти не сомневалась – хотя и не могла этого доказать, – что раньше Мартасен Дрэй был грызуном. Принцесса не верила в магию, но первый министр Имперского совета был наилучшим доказательством ее существования. Низкорослый и тощий, с глазами-бусинками, слишком большими ушами, слишком маленькой головой и ужасными, торчавшими изо рта передними зубами, Мартасен Дрэй определенно походил на крысу. Если бы ее личная философия допускала существование волшебных чар, Фарилэйн заключила бы, что некая коварная ведьма превратила скромного грызуна-вредителя в головную боль всей империи. Но пришлось довольствоваться мыслью, что это – как написал однажды Оринтин Фэллон – превосходный пример «правды, выходящей на поверхность». Смысл идеи в том, что истинная природа вещей всегда становится явной. Зло уродливо, добро красиво, а Мартасен Дрэй – крыса.

– Министр Дрэй, правда ли то, что я слышала? Вы поместили меня под домашний арест?

– Я... э... доброе утро, ваше императорское высочество. – Дрэй, сидевший за столом, настолько огромным, что за ним можно было бы устроить банкет, отодвинул стул и встал. Немалое достижение, учитывая размер и вес обитого бархатом кресла, на котором он нежился до ее прихода. – Я... э...

– Яэ, яэ? Это ваш ответ или вы зовете нового секретаря по имени?

Дрэй смущенно улыбнулся, разгладил складки на рукавах и выпрямился. Глубоко вдохнув, он наконец сумел взять себя в руки.

– Приказ, предписывающий вам не покидать город, исходит от императора, а не от меня. На меня лишь возложена задача проследить, чтобы воля его императорского величества была исполнена.

В этот момент Дрэй совсем по-крысиному пошевелил носом. Может, конечно, он почувствовал, что вот-вот чихнет, но Фарилэйн на секунду усомнилась в том, что магии не существует. «У него под мантией есть хвост? В этих глазах определенно таится какая-то эгоистичная жестокость».

– А почему я должна оставаться в городе? Какая на то причина? Меня наказывают за то, что вчера за ужином я не доела горошек?

Дрэй как будто вздрогнул при виде ее нарастающей злости, а может, просто сощурился – подобно своим родичам, обитавшим в канализации.

– Император мне не сказал.

Фарилэйн почти не сомневалась, что это ложь. Не то чтобы она считала, будто ее дед и крыса настолько близки, что у них нет друг от друга тайн. Просто, отвечая, Дрэй все время отводил взгляд и не смотрел ей в глаза. Как тень не может устоять перед прямыми солнечными лучами, так ложь не выносит взгляда.

Его нос снова задвигался, но на этот раз он поднял руку и потер его. Ногти у него были грязными, с черной каймой, словно он копался в черноземе. Может, человек-крыса, как в сказках, иногда должен был превращаться обратно в грызуна в зависимости от какого-нибудь лунного цикла. Возможно, прошлой ночью Дрэй бегал по помойкам со своей стаей в поисках вкусного кусочка из мусора. Может, он именно так и получил заветную должность. А вдруг весь Имперский совет – одна большая замаскированная стая местных крыс, вставших на две ноги, чтобы обратить свои определенные умения на службу империи?

«До чего же он странный...»

Странность не ограничивалась исключительно его внешним видом. Он говорил хриплым, гнусавым голосом, а в крошечном, похожем на куриную гузку рте едва помещались крупные резцы. Он часто облизывал губы и эти свои гигантские передние зубы, издавая звук, похожий на писк. И постоянно щурился, как будто кто-то выдыхал дым ему в глаза. Даже выпрямившись, чтобы встретить ее со всем достоинством, на какое только был способен, Дрэй выглядел каким-то сгорбленным, а руки у него оставались чуть согнутыми в локтях, словно он никак не мог их распрямить. Кисти рук постоянно двигались. Он беспрерывно тер ладони большим пальцем, как будто старался очистить кожу от какой-то мерзости.

«И как такой человек получил столь значительную должность?»

Фарилэйн не помнила, когда Дрэй занял свой пост. Помнила, что до него первым министром был некто Блэйн. Все имена она не запоминала, ведь каждый из них оставался на посту всего несколько десятков лет. Ее вообще не интересовали члены Имперского совета – кучка чиновников, которые на самом деле вели дела империи. Их серая жизнь состояла из череды унылых бессмысленных слов и незримого мученичества. Словно флюгеры, они меняли положение в зависимости от ветра и ничего не значили, лишь создавая препятствия как для самих себя, так и для других. Бюрократия служила защитой от перемен, и сами бюрократы скрывались за этим бастионом.

Она понятия не имела, как именно назначают таких людей. Должен же быть какой-то критерий, какой-то список, какое-то испытание. Первый министр служил голосом императора и возглавлял совет. Его слово имело такой же вес, как слово Эстермона, если не больший, поскольку император доверял первому министру и совету исполнять его волю. Вряд ли дед схватил первого встречного и наделил его титулом. И все же она не представляла, как человек вроде Дрэя удержался на этой должности. Почему не кто-то вроде Колби, обладающий безупречной отвагой и прямотой? Или образованный, достойный, красноречивый человек вроде Вергилия? Кайла она едва знала, и то не сомневалась, что стройный писарь наделен куда большими способностями, нежели этот грызун с грязными ногтями и дергающимся носом.

И кое-что еще: он ее нервировал.

Фарилэйн пыталась объяснить свое раздражение его странной природой, отсутствием общественного авторитета и крысиными повадками, но знала, что это защитная реакция. Беспокойство по поводу столь удивительной неловкости смущало ее, но она вынуждена была признать, что боится его. Она не могла сказать почему, не могла понять, каким образом такой человек, как он, сумел этого добиться, но так и было: невероятное противоречие, невозможная загадка с неправильным прикусом.

Она продолжала пристально разглядывать человека за столом, а он продолжал стоять, не беспокоясь, судя по всему, о том, что на него смотрят. Это ее тоже нервировало. Почему он не прогоняет ее, сославшись на занятость, ведь у него наверняка и вправду есть какие-то дела? Почему не пытается погасить ее гнев банальностями, не предлагает вина, не делится любопытными новостями, которые у него определенно имеются? Ничего этого он не делал. Мартасен Дрэй, первый министр империи, просто терпеливо ждал, позволяя ей разглядывать себя.

«Он как будто ждал этого момента...»

Мысль, что Мартасен Дрэй в чем-то перехитрил ее, была под стать осознанию того, что в этом году после зимы не наступит весна.

«Вот откуда мой страх. Словно дым от угольев. Его неловкость – актерская игра. Он притворяется. Только передо мной? Другим это известно? Имеет ли это значение?»

Дрэй занимал пост первого министра по меньшей мере десять лет, и за это время не случилось ничего из ряда вон выходящего. И все же Фарилэйн чувствовала какой-то подвох. Как и писарь Кайл, этот человек требовал тщательного изучения, но не сейчас. У нее и так дел по горло.

– Долго мне оставаться под арестом?

– До вашего дня рождения.

– До дня рождения?

– Полагаю, ваши родные желают убедиться, что вы будете на праздновании. Наверное, хотят вас удивить. Но вы узнали об этом не от меня.

– Что ж, – сказала она и кивнула. – Полагаю, мне придется изменить планы.

– Благодарю за понимание.

– Не стоит благодарности. Вы всего лишь делаете свою работу, не так ли?

Тогда-то она и увидела, как на секунду соскользнула его маска, но и секунды хватило, чтобы понять: он не был обычной крысой и прекрасно знал, чем ее собираются удивить на празднике. «Жаль, что я этого не знаю, но ведь тогда не будет сюрприза?»

Фарилэйн застала писаря во дворе. Он был нагружен сумками – ее и своими – и не мог удержать их. Высокий и худой, Кайл никоим образом не походил на сильного мужчину. В сравнении с тешлорами он напоминал тоненькую молодую иву, выросшую в лесу среди статных вязов. Но, кроме него, у нее никого не было.

– Кто-нибудь приведет лошадей? – спросил он.

Солнце ярко светило ему в лицо. Он стоял в пестрой тени поздно цветущих тремблов. Бóльшая часть белых лепестков опала и покрыла землю, подобно снегу.

– Мы не поедем верхом, – сказала она.

– Нет? Значит, в фургоне? Или на колеснице?

– Нет. – Она покачала головой. – Пойдем пешком.

– Пешком? – Он произнес это слово так, будто не понимал, что оно означает.

– Да. Пешком. Это значит двигать ногами, то одной, то другой. Совсем не трудно. Я тебя научу.

Пока он хмурился, Фарилэйн осмотрелась по сторонам. Возле дворцовых ступеней, в тени, отбрасываемой фронтоном, она заметила стоявшего на страже Колина Уэллса и вздохнула. Ей нравился Колин. Тешлор превосходно пел, мог вдохнуть жизнь в любое путешествие, и с ним, вероятно, было бы весело. А теперь из-за нее он пострадает. Он на дежурстве, а Фарилэйн впервые не хотела, чтобы ее уход из дворца заметили.

– Кто-нибудь видел, как ты выносил сумки?

– Нет, – ответил Кайл. – Не думаю.

Она уже видела, как на лице его появляется озадаченное выражение.

«Он чувствует, что что-то не так, но не уверен, в чем дело и есть ли повод для беспокойства. Возможно, думает, я играю с ним в какую-то игру, поскольку он новенький. Пока что он будет делать вид, что подыгрывает».

– Ты все еще готов на это пойти? – спросила она.

– Разумеется! – незамедлительно ответил писарь, но в голосе его не хватало уверенности.

– Хорошо. Тогда следуй за мной. – Она направилась прочь от дворцового крыльца в сад.

В отличие от первоначальной императорской резиденции, небольшой и построенной наспех, теперь служившей залом для собраний Гильдии тешлоров, вокруг нового дворца не было стен. Белокаменное здание, увенчанное золотым куполом, стоявшее в конце Гранд-Мара и изначально предназначавшееся для гробницы Нифрона, стало дворцом просто из лени. Создавались планы нового дворца, потом они отвергались, создавались новые. В конце концов, временная резиденция была признана удобной. Выяснилось, что нет ничего страшного в том, чтобы жить над склепом. Для гробницы стена не планировалась, и ее не стали возводить, когда императорская семья поселилась здесь навсегда. Эпоха постоянных войн миновала. Правление Нолина принесло мир. Крепостные стены ушли в глубокое прошлое.

Сейчас их отсутствие сыграло принцессе на руку.

Выскользнув с тыла дворца, Фарилэйн повела Кайла к улице Арион, очаровательному бульвару, не забитому, в отличие от Имперской площади, торговым людом. Они шагали по тихому бульвару, разделенному надвое огромными деревьями. Фарилэйн набросила капюшон, скрыв под ним свои золотистые волосы, и закуталась в неприметный плащ. Забирать сумку у Кайла она не стала. Если при ней нет багажа, никто не сможет обвинить ее в побеге. А она всегда сможет сказать, что всего лишь провожает Кайла, который отправляется в путешествие. Когда они доберутся до противоположного берега реки Бернум, где ее вряд ли кто-то увидит и посмеет остановить, она заберет у него свою часть вещей. А пока пусть помучится, думая, что ему придется тащить на себе все до самого Диббена. Ничего, ему полезно. Она недостаточно помучила замену.

Сам город тоже не был окружен стеной. Им с Кайлом не придется проходить через ворота или пропускной пункт, где начнут задавать нежелательные вопросы. В мирное время Персепликвис был открытым и доверчивым городом.

– Куда мы идем? – спросил Кайл, силясь поспеть за ее легкими, быстрыми шагами.

Город, может, и доверчивый, но Кайл – не очень. Впрочем, Фарилэйн это радовало. Его вопросы доказывали, что он не дурак. Прекрасное качество для человека, который какое-то время будет твоим спутником. К тому же последний вопрос был куда более многозначительным, чем казалось поначалу. Кайл не выказывал тревоги, ни в чем ее не обвинял, хотя она была уверена, что он чувствовал и то и другое. Фарилэйн не сомневалась в своем умении разгадывать людей с одного взгляда, между тем Кайл ставил ее в тупик. Он был намного умнее, чем казался, и носил образ простолюдина, подобно плащу. Она полагала, что свое истинное лицо он от нее скрывает. Уже одно это делало его намного интереснее большинства из тех, кого она встречала за последние сто лет. Возможно, за исключением первого министра Дрэя. Но если Дрэй походил на мерзкую крысу, то Кайл скорее напоминал очаровательную дворняжку.

– В доки, – ответила она, ловко обойдя женщину, толкавшую перед собой тележку с цветами.

– Мы там с кем-нибудь встречаемся?

– Уверена, кто-нибудь там будет.

Это успокоило писаря, который, видимо, пришел к тому выводу, которого она от него ждала. На пароме у Фарилэйн будет уйма времени, чтобы объяснить все в подробностях. Если после этого он захочет уйти, то сможет без труда это сделать, однако ему придется подождать следующего парома, а значит, у нее будет время, чтобы исчезнуть. Поскольку Кайл оставался для нее загадкой, Фарилэйн не знала, какое решение он примет, но надеялась, что все-таки писарь останется с ней. Она еще никогда не путешествовала одна – всегда только в обществе провожатых и рыцарей-телохранителей. Даже теперь, когда с ней был Кайл, она чувствовала себя не вполне уверенно. Одинокая женщина без сопровождения – даже принцесса империи – всегда рисковала. Несомненно, любой, кто посмел бы причинить ей вред, навлек бы на себя гнев императора, но посмертная месть мало что значила для жертвы. Фарилэйн всего лишь собиралась посетить близлежащий монастырь, но впервые пустилась в путешествие без надежных провожатых, да еще ослушавшись императора.

И еще одно: до ее дня рождения оставалось чуть больше месяца. «Если семья и вправду решила устроить праздник в мою честь (впервые!), надо хотя бы постараться на него попасть».

Начало лета в Персепликвисе – если не шли частые дожди, слишком быстро не наступала жара – было прекрасным, и сегодняшнее утро выдалось именно таким: синее небо, легкий ветерок с юга, не слишком жаркий, но и не холодный. Такие дни можно было назвать идеальными, что страшно пугало Фарилэйн. Хорошо начавшееся приключение никогда хорошо не заканчивалось – это она знала по опыту. Согласно ее теории, начало путешествия было прямо пропорционально его окончанию. Чем лучше начало, тем хуже исход. Судя по великолепной погоде, нынешнее кончится кошмаром. Единственным темным пятном было отсутствие рядом рыцарей, без них вся затея казалась пустой. Это разочарование было пусть крошечной, но все же страховкой. Если она в целом потерпит неудачу, какая-нибудь мелочь все же должна сложиться в ее пользу.

Доки Персепликвиса были огромными. Сюда из морского порта Вернес на длинных баржах доставляли различные предметы роскоши со всех концов империи. На дощатом настиле толкались грузчики, катившие телеги и бросавшие мешки с товаром. Мужчины выкрикивали ругательства, а огромные краны поднимали над головами сети, набитые ящиками. На северной стороне стоял скромный деревянный паром, служивший для перевозки пассажиров через реку. В этой своей части, заросшей тростником и рогозом, Западный Бернум был широким и медленным. Всего несколько столетий назад этот отрезок Бернума назывался рекой Урум, тогда как Берн был соседним рукавом, протекавшим в нескольких милях к востоку отсюда. Со временем древние Берн и Урум слились воедино, и это мало кто заметил. Теперь эти благородные водные пути – каждый из которых внес немалый вклад в историю – были известны как Восточный и Западный Бернум, словно лишь вместе они могли что-то значить. Фарилэйн это так печалило, что она нередко рассказывала своим спутникам об исчезновении реки Урум, чтобы напомнить им об утрате, которую претерпел мир. Но люди, как правило, считали, что принцесса шутит, а шутница из нее ужасная.

Паром представлял собой любопытную вещицу: когда-то здесь был мост через реку. Построенный во времена императора Нифрона, каменный мост пришел на смену древним Хэвилинским докам. По неизвестным причинам мост разрушили задолго до рождения Фарилэйн, и паром вернулся – правда, под новым названием и управлением.

Фарилэйн и Кайл погрузились на паром – большой, плоский, ромбовидный плот, перевозивший людей, скот и телеги на другой берег. Несколько пассажиров окинули их беглым равнодушным взглядом. Несмотря на то что приметные волосы Фарилэйн упорно отказывались оставаться под капюшоном, никому не было до нее дела. Кроме нее, на пароме были и другие блондины. Она насчитала пятерых. Этих золотоволосых путешественников также отличали заостренные уши и высокие скулы чистокровных эльфов из племени инстарья. Они демонстративно держались обособленно, сидели в своих повозках, глядя на воду и делая вид, что они на пароме одни.

Как только паром отчалил, Фарилэйн и Кайл устроились у поручней с северной стороны, наблюдая за тем, как бурлит под ними вода. И тогда она заметила его. Его немытое лицо и сальные волосы нельзя было не узнать. Прижимая туго набитую сумку к животу, к ним подошел Шелдон Фауст.

– Доброе утро, – слегка задыхаясь, произнес он. – Чуть не упустил паром. Это была бы катастрофа.

– Почему же? – спросила Фарилэйн. Его фамильярность ее слегка удивила. В прошлую встречу Шелдон дрожал от ужаса перед ней.

– Мастер был бы недоволен. Он сказал, что вы будете здесь и что мне никак нельзя упустить лодку.

– Пруст сказал, что я буду здесь?

Шелдон кивнул, отчего на лицо ему упала прядь слипшихся волос. Лучи утреннего солнца осветили блестевший от пота лоб.

– Пруст сказал тебе, что сегодня утром я буду на этом пароме?

– Да. Он сказал, вы направляетесь в Диббенский монастырь и попытаетесь улизнуть незаметно, потому что император запретил вам покидать город. Он объяснил, что из-за спешки и необходимости хранить отъезд в тайне вы забудете пригласить меня, как обещали. Это понятно. Вы даже лошадей взять не рискнули, так с чего вам тратить время, чтобы найти меня? Да и как бы вы нашли меня так быстро?

– Действительно – как? – протянула Фарилэйн, ощутив беспокойство сродни тому, что испытывают животные перед землетрясением. – Но скажи мне, Шелдон: откуда Пруст узнал, что я собралась улизнуть?

Шелдон в смятении уставился на нее.

– Ему сообщил бог, конечно.

– О! – Она кивнула. – Ну конечно!

Кайл разглядывал их обоих. В его ярких глазах читались острые вопросы. «Вполне вероятно, Кайл – агент императора, которому Вергилий был вынужден помочь втереться ко мне в доверие, чтобы следить за мной. А я еще Пруста обвиняла в том, что он помешан на заговорах!»

Кайл открыл рот, и она приготовилась его выслушать.

– Вы обещали взять с собой его? – спросил Кайл, кивнув в сторону Шелдона с плохо скрываемой кривой усмешкой.

– Это Пруст направил меня в Диббен, – ответила она. – Взамен он попросил взять с собой Шелдона.

Кайл разглядывал плотника.

– Скажи, ты слышал о такой вещи, как мытье?

Шелдон ответил лишь очередным озадаченным взглядом.

Кайл посмотрел на Фарилэйн с видом человека знающего, разделяющего ее страдания в толпе непонимающих. Затем отвернулся и принялся разглядывать приближавшийся берег. По поводу ситуации в целом он не сделал ни единого замечания.

Фарилэйн пришла к новым заключениям. «Он знает, что это острая тема, потому не задает вопросов и не возражает, но ждет возможности поговорить с глазу на глаз». Это единственный возможный вывод... не так ли?

Шелдон бросил сумку и улегся на палубе баржи, расслабившись, как работяга, от которого в кои-то веки ничего не требовали. Кайл молча продолжал смотреть вперед, давая принцессе минутку покоя, чтобы передохнуть перед неизбежной ссорой, о которой она заранее жалела. Фарилэйн едва знала Кайла, но с нетерпением ждала возможности провести с ним время. Если Кайл откажется сопровождать ее, не желая ослушаться императора, ей придется путешествовать по диким землям наедине с Шелдоном. Такая перспектива ее никак не прельщала.

Не будучи склонной мечтать или раздумывать, принцесса принялась изучать окружавшую их обстановку, в том числе других пассажиров. Помимо эльфов-инстарья, среди них были также полукровки, известные среди людей под названием мир. По-эльфийски мир – просто знак принадлежности к чему-либо, как, например, Джараб из Димхоллоу или Алан, сын Эмсфорта. В послевоенную эпоху полукровки боролись за положение в обществе и очень гордились своим наследием. Фамилии на основе отцовского имени превратились в почетный знак отличия. В официальных кругах Фарилэйн называли принцессой Фарилэйн мир Нифрон, а в еще более официальных, где не принято было употребление личных имен, – просто имперской принцессой мир Нифрон. Люди, которые не понимали правил использования этого слова, считали, что все эльфы-полукровки называются мирами. Слово укоренилось и стало расхожим термином. Такое количество эльфов и миров на барже не было чем-то необычным, поскольку это был первый отрезок пути в Мередид, изначально одну из четырех эльфийских твердынь, где поселились инстарья, не желавшие жить бок о бок с людьми. Со временем уединенный анклав вырос в крупный город, а полуостров, на котором он располагался, стал имперской провинцией Инстарья.

От размышлений ее отвлекло какое-то движение за спиной. К ней подошел Кайл и встал рядом. Судя по всему, собрался заговорить.

«Ну вот. Сейчас он...»

– Правда ли, – спросил Кайл, – что когда-то эта река называлась Урум? А на востоке полуострова был Берн и, хотя дальше они соединяются, бóльшую часть своего существования они были разными реками? Если так, меня печалит, что столь важные водные пути назвали одним именем.

Фарилэйн уставилась на него, не в силах выдавить ни слова. Потом улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ.

«Пока что я не понимаю его, но он понимает меня. Очень хорошо понимает».

Принцесса обнаружила, что ее окружают две любопытные тайны: Шелдон, утверждавший, что знал о ее побеге в Диббен, потому что Пруста предупредил бог (она отвергала эту глупость, но не знала, чем ее объяснить), и Кайл, знавший, что она отправляется в путешествие, раньше, чем она сама об этом узнала. Фарилэйн не испугалась; напротив, ее охватил восторг. Она обожала тайны, а эти две загадки словно заключили ее в дружеские объятия.

И вдруг с внезапной ясностью, подобной первым лучам рассвета, она кое-что осознала. «Когда мы прибудем на место, не будет никаких споров или расспросов. Мы пойдем дальше молча, не потому, что этим двум странным спутникам все равно, что происходит, но потому... что оба знают больше, чем я. – Фарилэйн вновь улыбнулась. – Что ж, путешествие будет куда веселее, чем я думала».

Глава восьмая

Лес Мистика

Паром причалил, и пассажиры поспешно сошли на берег. Богачи ехали верхом, часто везли за собой фургоны. Менее состоятельные путешественники вели нагруженных поклажей лошадей. Самые бедные несли только мешок или корзину. Фарилэйн наблюдала за толпой пассажиров баржи, которые смешивались с людьми на берегу. Образовались две разные группы: те, кто уже знал друг друга, и те, кто только что встретился. Все они направились дальше по проторенной дороге, петлявшей на север в сторону Мередида. Некоторые, проходя мимо, бросали на Фарилэйн и ее спутников любопытные взгляды, но никто не останавливался и не задавал вопросов. Да и о чем с ними говорить? Идут пешком, вещей у них мало, всего-то несколько небольших сумок. Не заслуживают внимания. Закутанная в старый дорожный плащ, Фарилэйн ничем не отличалась от многочисленных бедных путников. Шелдон в грязных лохмотьях выглядел просто жалко. Только Кайл в плаще и тунике без единого пятнышка как-то выделялся на их фоне. Скорее всего, его принимали за состоятельного купца, Шелдона – за его слугу, а ее – за жену слуги. Фарилэйн покосилась на Шелдона и содрогнулась при мысли об этом.

– Что? – спросил он.

– Ничего, – ответила она.

По суше к востоку от Персепликвиса все шли только на север, поскольку на юг, в Вернес, путешествовали обычно по реке. Дальше к востоку ничего не было. В сторону восходящего солнца простирались только необитаемые, заросшие кустарничком поля низовьев полуострова Инстарья. Почва здесь была слишком каменистой, непригодной для возделывания, и только бедные пастухи из Персепликвиса перевозили на этот берег стада на выпас. Нынешним утром не было ни скота, ни пастухов, ни собак – ничего, кроме низкорослой травки на вытоптанном пастбище. В нескольких милях отсюда протекал восточный рукав Бернума, а за ним был только дикий лес. Оставалось надеяться, что где-то в сени его деревьев притаился уединенный монастырь под названием Диббен.

Когда процессия направлявшихся в Мередид путешественников и поднятые ими клубы пыли исчезли за холмом и деревьями, паром отправился обратно. Фарилэйн, Кайл и Шелдон остались одни. Никто не двигался. Все молчали. Решать, что делать дальше, предстояло Фарилэйн. Она поднялась по береговому склону и остановилась. Поставив одну ногу на вытоптанный тракт, а другую – на перетравленное, заброшенное пастбище, она оказалась посередине между известным и неизвестным, безопасностью и опасностью. Она ждала. Кайл и Шелдон последовали за ней и встали по обе стороны от нее.

«Если я просто пойду дальше, они последуют за мной?»

Она не сомневалась, что так и будет. Похоже, всем им это путешествие было нужно по разным, непонятным причинам. Фарилэйн и себя включила в этот список. Каждый хранил свои секреты и был рад, что остальные не лезут с расспросами. Не зная, что ждет их впереди, но подозревая, что один из ее спутников (или оба) понадобится ей до конца путешествия, она решила быть хотя бы наполовину честной. Фарилэйн сняла с плеча Кайла свою сумку.

– Шелдон сказал правду, – сообщила она. – Император запретил мне покидать город. Знаю, Шелдону все равно, но я не могу просить тебя нарушить императорский указ. Если пойдешь со мной, Кайл, то, возможно, разделишь мое наказание. Если хочешь вернуться, я пойму. Честно говоря, это был бы мудрый выбор.

– Почему вы ослушались императора? – спросил Кайл. Ни изумления, ни гнева – только обычное любопытство.

– Помимо того, что я ненавижу власть?

Она задумалась. Может, сказать ему правду?

«Есть ли смысл в этом путешествии? По крайней мере для меня это словно крик в тумане, несбыточная мечта».

Фарилэйн не раз пускалась в такие путешествия, и ни одно из них не увенчалось успехом. Ни разу не достигла она цели, не нашла сокровище на другом конце радуги – «Книгу Брин». Даже если бы она ее нашла, эта победа стала бы всего лишь призрачным достижением, важным только для нее. Со смертью Вергилия, ее ярого сторонника и лучшего союзника в охоте за такого рода ценностями, энтузиазм Фарилэйн начал слабеть.

А скоро еще и день ее рождения... Мысль о празднике пугала ее. Почему Эстермону необходимо ее присутствие? Это необычно. Брак? Ужас какой! «Не надейся снова увидеться со мной до своей свадьбы или моих похорон», – сказал он. Возможно, путешествие превратится в гонку. Весьма логично. Как заметил Пруст, Фарилэйн – проблемная наследница, нежеланная дочь, опозорившая себя своим чрезмерным интеллектом. «От того-то все беды. Твой блестящий ум оказался соблазном, перед которым невозможно устоять. Тебя испортило чтение». Муж положит всему этому конец. Больше никаких приключений. В ответ на свою важную просьбу она получит ярмо кольца и оковы детей. «Что будет, если откажусь?» По-детски милая идея. Император получит то, чего хочет. Так было всегда.

В памяти всплыли слова Пруста. «Итак, теперь, когда вы выяснили настоящее предназначение рога Гилиндоры – заметки на полях времени, которые могут не только спасти человечество от ужасной войны, но и проложить вам путь к величию, – что вы намерены делать?.. Вы хотите быть героем, как в древних сказаниях, которые читали?»

Если ей предначертано стать женой и матерью, так ли уж важно сейчас добиться успеха? Оставив позади сотни пройденных миль, она так и не достигла ни единой цели. Неужели всему этому суждено раствориться в туманных воспоминаниях о дикой, но бессмысленной юности, в которой не было ни одного достижения?

«Будущее империи в опасности, – ответила она себе наконец. – Рог Гилиндоры был ключом к победе в Великой войне, и он понадобится снова. Но этот ключ не просто утрачен – многие даже не знают о его существовании. Если я сумею разыскать его, вернуть и сохранить до того дня, когда он станет необходим, то... – Она горько вздохнула. – Возможно, в моей жизни будет хоть какой-то смысл».

Фарилэйн бросила взгляд на своих спутников, пригляделась к их лицам. Оба были тайной: одно лицо скрывали слои скопившейся грязи, другое было чистым, дружелюбным и приятным, но все равно скрытым за маской. Оба вызвались сопровождать ее в этом походе раньше, чем она сама о нем узнала, тем самым доказав, что она далеко не все знает. Кто-то из них – может, даже оба – что-то затевает против нее. «Но с какой целью? Ну да, я принцесса, но вместе с тем – полное ничтожество. Я не унаследую трон. Мои дети никогда не будут править. Я не могу даже организовать постройку книжного дома, чтобы сохранить свое небольшое наследие. И если они задумали шантажировать империю моей жизнью, их ждет ужасное разочарование».

Фарилэйн давно подозревала, что ей позволяли отправляться во все эти безумные путешествия, так как семья втайне лелеяла надежду, что в одном из них что-нибудь случится – и она просто навсегда исчезнет.

«Это мой последний шанс – добиться успеха или преподнести родным идеальный подарок на мой собственный день рождения».

Фарилэйн обожала тайны, а тут на нее свалились целых три: поиски древней реликвии невероятной мощи, затерянной в песках времени; неуклюжий, невежественный плотник, которого избрал своим представителем глава секты, творивший чудеса; наследник ее недавно умершего близкого друга, знавшего ее лучше, чем кто бы то ни было. От такой возможности она не могла отказаться, как птица не может отказаться от возможности летать. И еще кое-что: ко всем загадкам примешивалось некое странное чувство, которое она толком не понимала и не могла объяснить. Казалось, это путешествие полно знамений. И каждый шаг становится все тяжелее, словно она несет не только собственный вес.

– Так скажи мне, – обратилась она к Кайлу, поскольку была уверена, что Шелдон, владевший всеми фактами, уже принял решение и едва ли передумает, – ты по-прежнему хочешь идти со мной?

Кайл поднял голову и после недолгих размышлений произнес:

– Небо такое голубое.

– Да, – ответила она, не понимая, к чему он клонит.

– Посмотрите, – указал он. – Видите вон то красивое облако? И послушайте птиц. Красиво поют, правда?

– Да, Кайл, на дворе лето. И птицы летом поют.

– Вот именно, – кивнул он. – Слишком приятный день, чтобы сидеть в четырех стенах. В такой день хочется выйти, размять ноги и повидать мир.

– То есть ты все еще хочешь идти со мной?

– В такой день у меня вряд ли есть выбор.

– Ты очень странный человек, Кайл.

Он кивнул с серьезным видом.

– Мне это нравится.

Фарилэйн бросила взгляд через реку на очертания величайшего города в мире. Она стояла так, что восходящее солнце проливало из-за ее спины слепящие лучи света на высокие башни и золотые купола, отчего те сияли и переливались. Зрелище казалось нереальным, словно мечта, воплотившаяся в мире волей всех тех, кто посмел совершить великие подвиги и отказался принять поражение.

«Скоро ли заметят мое отсутствие? Скоро ли дед отправит тешлоров на поиски сбежавшей невесты?»

Она повернулась и посмотрела на восток. Обглоданное овцами пастбище оказалось небольшим. Менее чем через четверть мили начинались чащобы, продираться через которые будет трудно, и высокая трава.

– На восток нет дороги, – озвучил очевидное Кайл. – Вы когда-нибудь ходили в этом направлении?

Фарилэйн покачала головой.

– Да туда вообще вряд ли кто-то ходил. Во всяком случае, за пределы этого пастбища.

– Значит, бросим вызов судьбе и пожмем руку вечности, – радостно провозгласил Кайл.

Он поднял сухую палку, обломал сучья и, используя ее как посох, зашагал вперед.

– Вы ведь умеете плавать, да? – спросила Фарилэйн своих спутников.

Потратив несколько мучительных часов на то, чтобы продраться сквозь густые, почти непроходимые заросли, они успешно пересекли полуостров Инстарья и оказались, как и следовало ожидать, на берегу бывшей реки Берн. Река не очень бурная – никаких порогов или валунов, – но все же течение было довольно быстрым, а ширина и глубина требовали серьезных навыков. В собственных способностях Фарилэйн не сомневалась, но насчет Шелдона и Кайла не могла быть уверена. На свежем воздухе в лучах солнца Кайл выглядел нежным, едва ли не хрупким. Ее раздражало, что он нравился ей больше, чем хотелось бы, больше, чем она рассчитывала. Как правило, она заставляла замену страдать по меньшей мере шесть месяцев. Потом лет десять оставалась равнодушной; однако она уже начала беспокоиться о безопасности Кайла. Дурной знак.

«Впрочем, важно ли это теперь?»

– Хотите сказать... – Шелдон посмотрел на реку, раскрыв рот. Лицо его вытянулось.

– В этой части нет парома, – объяснила Фарилэйн, – потому что никому не нужно пересекать эту реку. На том берегу расположена провинция Рхулиния. В Рхулинии нет ничего, кроме Вернеса, а он лежит дальше на юг. На противоположном берегу только густой лес. Так что спрашиваю еще раз: вы умеете плавать?

– Да, – ответил Шелдон, хотя, судя по взгляду, он, видимо, переоценивал свои способности.

Кайл не ответил. Некоторое время он смотрел на реку, потом бросил сумку и, не сказав ни слова, спустился к воде.

– Он не умеет плавать? – спросил Шелдон.

– Не знаю, – сказала принцесса и, отбросив свою сумку, последовала за Кайлом.

Писарь остановился у кромки воды и уставился на широкий бурлящий поток. По реке, подобно лодке, быстро плыла отломившаяся ветка и большой зеленый лист, служившие показателями скорости и силы течения. Кайл молчал, не сводя взгляда с реки. Она подумала, что он испугался, но не увидела страха на его лице. Он выглядел задумчивым, торжественным, погруженным в свои мысли.

«Может, все же боится. Например, молится про себя. Я же не знаю, во что он верит. Если бы я не умела плавать – или плавала плохо, – то была бы в ужасе от этой реки. Говорят, путь в страну мертвых – река. А эта – настоящая».

– Все в порядке? – спросила она.

Он задумчиво кивнул, не отводя глаз от реки.

– Давненько я здесь не был. Мне не впервой переплывать именно эту реку.

– Правда? – удивилась Фарилэйн.

Кайл не был похож на заядлого путешественника. Ее поразило уже то, что он побывал в Западном Эхе – если это, конечно, не шутка. Считать это ложью она отказывалась.

«Но почему? Возможны только два варианта: либо правда, либо ложь. Все просто. Почему я придумываю для него оправдания? Не стоит так о нем беспокоиться. Это вредно».

И все же при взгляде на него ей стало больно. То, о чем он думал, явно его печалило.

«Он полон тайн. Отчасти поэтому он мне нравится. Любой новый знакомый – как увлекательная мозаика, которую нужно собрать, но тут нечто большее. Кайл кажется совершенно новым типом мозаики».

– Не так уж много на самом деле изменилось, – сказал Кайл. – Конечно, я переплывал не здесь, а чуть подальше. Там. – Он указал на север. – У каменистого мыса, где река переходит в Гулу. Течение там быстрее, и тогда еще не наступило лето. – Он посмотрел на воду. – Хотя, думаю, все так же холодно. Вы знали, что эту реку питает талый снег с горы Мэдор?

– Правда?

– Да. – Кайл разглядывал лес вдали. – Этот лес – не самое безопасное место. В отличие от лесов в Рэнидде, Мараноне или Инстарье, которые веками рубили на топливо и древесину, в Рхулинии растут древние, девственные леса. Это одно из немногих мест, не тронутых человеком с начала времен.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что тут небезопасно?

– Слышал кое-что.

– Что именно?

– Ну, знаете, про тэборов, рэйо, леших и все такое.

Фарилэйн никогда не слышала ни одного из этих слов.

– О чем ты? Что такое тэбор?

Кайл повернулся к ней с печальной улыбкой.

– Ничего.

Он отвернулся и зашагал наверх по склону, где Шелдон сторожил сумки.

Фарилэйн пошла за ним.

– Ты нормально себя чувствуешь?

Кайл кивнул.

– Не хуже, чем обычно.

Она знала его всего несколько недель, но уже понимала, что он говорит две вещи одновременно – ложь, замаскированную под правду. Эта техника была ей знакома: она сама так постоянно делала.

Она решила не допытываться.

– Ты знаешь что-нибудь про тэборов? – спросила она Шелдона.

Он покачал головой.

– Никогда не слышал, но в этом лесу полно всяких странностей: призраки, ведьмы, чудовища.

Фарилэйн посмотрела на Кайла.

– Скажи, что ты не веришь в эту суеверную чепуху.

Он бросил взгляд на другой берег.

– Кажется, я только что видел единорога.

Она нахмурилась.

– Тебе не кажется странным, что во всех историях о темных местах говорится о злых духах? Но добро и зло присутствуют везде, куда бы ты ни пошел. Если перестать ограничивать воображение, почему бы не представить поле цветов, пекущих свежий хлеб для нежданных гостей? Или говорящих птиц, которым нравится развлекать незнакомцев оперой? А может, говорящие деревья, готовые поделиться мудростью?

Кайл вскинул брови и как-то приглушенно рассмеялся.

– Логично.

Она улыбнулась.

– Готовьтесь, мальчики, вода будет холодной. Я слышала, реку питает талый снег с горы Мэдор.

Преодоление реки вплавь было делом неприятным, но не смертельным, а Кайл оказался умелым пловцом. Труднее всего было найти подходящее место, чтобы вылезти на том берегу.

Лес Мистика начинался с густых зарослей колючей малины, ежевики и кошачьего когтя, впивавшихся в одежду и кожу. За ними росли низенькие, убогие кусты можжевельника и отдельно стоявшие березы и ивы. Берег у кромки воды был мягким и илистым.

День по-прежнему оставался на редкость замечательным – теплым, светлым, приятным. Кругом цветы, поют птицы. Незаметно миновало утро, а за ним – и полдень, но дни летом тянутся долго. Стемнеет еще не скоро. Теперь, спокойно переплыв реку, путешественники могли двигаться дальше, в чащу леса. Впрочем, совсем уж идеальным этот день нельзя было назвать. Пока они взбирались по крутому берегу, их донимали мухи и прочая мошкара. Хватаясь за стволы и ветки, путники наконец выбрались из грязи. На возвышенности росли огромные широколиственные деревья, которые они видели издалека. Вскоре их укрыли пышные кроны, идти под которыми стало проще: подлесок был не такой густой.

– Как мы найдем этот монастырь? – спросил Шелдон.

Фарилэйн отмахнулась от назойливой мухи, донимавшей ее от самой реки.

– Честно говоря, не знаю.

– Но у вас есть план?

– В основном я импровизирую.

– Что это значит? – спросил Шелдон.

– Что она над этим работает, – пояснил Кайл.

– Работает?

– До сего момента это приносило неплохие плоды, разве нет? – ухмыльнулась Фарилэйн.

Бывший плотник, а ныне сектант покачал головой.

– Я страшно устал после всех этих подъемов, весь исцарапан, и меня вот-вот живьем съедят жуки.

– Зато ты стал чище, да? Пока плыл... – Принцесса присмотрелась к Шелдону. – Вообще-то ненамного... Как тебе удалось переплыть реку и не... Как странно.

Шелдон нахмурился и ушел вперед.

Они обходили упавшие стволы и поросшие мхом валуны, опасаясь угроз, притаившихся под ковром сухой листвы. Вскоре они вышли на оленью тропу, и идти по ней пришлось гуськом. Выяснилось, что олени прокладывают отвратительные дороги. Мало того что тропа была узкой, повсюду торчали корни и камни, о которые легко было споткнуться, – она еще и петляла без малейшего намека на какую бы то ни было цель. Яркий свет полуденного солнца тускнел, проникая сквозь зеленую листву и пятнами падая на землю. В кронах щебетали многочисленные птицы; когда они взлетали, виднелись только темные силуэты. По ломким палым листьям метались белки и бурундуки, казавшиеся в десять раз крупнее, чем были на самом деле.

– Дорожка, – объявил приятно удивленный Кайл.

Они остановились, рассматривая проходившую через лес широкую, покрытую травой полосу, слишком просторную для оленьей тропы и слишком чистую и ухоженную, чтобы быть пересохшим руслом. Однако на ней не было ни следов, ни борозд от колес. Как будто кто-то расчистил участок леса и регулярно тщательно косил здесь траву.

– Ты не очень-то точен в своих определениях, а, Кайл? – сказала Фарилэйн. – Если это дорожка, то жареный поросенок – закуска.

– Куда дальше?

После переправы они все время шли на юг. Теперь, выйдя на дорогу, должны были решить, в какую сторону по ней идти. Принцесса посмотрела вправо и влево и пришла к выводу, что, если пойти направо, на запад, они, скорее всего, вернутся обратно к реке.

– Налево, – решила она.

По удобной дороге они вновь пошли рядом, озираясь по сторонам, рассматривая деревья и все, что могло за ними скрываться. Задрав голову, Фарилэйн надеялась увидеть небо и определить, сколько времени (наверное, уже поздновато), но кроны шатром укрывали травянистую тропу.

Фарилэйн раскинула руки.

– Выглядит многообещающе, вам не кажется?

– Эта дорога ведет в монастырь? – спросил Шелдон.

– Куда же еще она может вести? Хотя вот о чем я подумала. Насколько мне известно, здесь нет ничего, кроме Диббенского монастыря. Так почему это место называется Лес Мистика, а не Лес монахов или Монастырский лес, например?

– Здесь жила Сури, – отвернувшись, сказал Кайл так тихо, что даже принцесса мирских кровей едва его расслышала.

– Что, прости? – спросила Фарилэйн.

Кайл повернулся к ней с удивленным видом.

– О... э... Сури, мистик I века. Она родилась и выросла здесь, ее воспитала другой мистик, женщина по имени Тура. После Великой войны Сури вернулась сюда и провела остаток жизни среди этих деревьев... в довольстве и радости. По крайней мере мне нравится так думать.

– Сури, – проговорила Фарилэйн. – Знакомое имя. – Кайл хотел было ответить, но она подняла руку. – Подожди, не говори! – Принцесса щелкнула пальцами. – Грэндфордская битва... Там был кто-то по имени Сури... как бы ведьма. У нее якобы были магические способности.

Кайл кивнул, откашлялся и продекламировал:

– Потрясающе, – прошептала Фарилэйн.

Она говорила серьезно. Он не только выучил отрывок из эпической поэмы, но и продекламировал его так...

«Нет, не продекламировал, а вдохнул в слова жизнь».

Она никогда не слышала, чтобы поэму исполняли с такой силой, с таким чувством. На последней строке она едва не расплакалась.

...На лесной дороге они значительно ускорили шаг. Эта дорога могла бы отлично подойти для игры в шары на траве, но она была настолько однородной и плоской, что не представляла никаких трудностей. Хоть Фарилэйн и притворилась, что ничего не знает, она тоже слышала истории о Лесе Мистика, но, в отличие от своих спутников, не верила в байки о таинственной опасности. Но даже она не думала, что в лесу будет так приятно.

Принцесса исследовала оба хребта Дуратских гор, побывала в Сеонском высокогорье, окунула ноги в воды Синего и Зеленого морей, но никогда еще не видела ничего настолько прекрасного и безмятежного, как эта лесная дорога. Идеально подстриженная трава ровного нефритового оттенка. По обочинам – укрытые ярко-зеленым мхом крупные валуны. Величественные гигантские деревья хвастались своим оперением, как самцы птиц в брачный период. Один очень старый дуб имел поразительное сходство с рукой, устремившейся вверх и будто бы сжимавшей пальцами бокал с вином. «Это не человеческая рука, – поняла Фарилэйн, – слишком много пальцев». Стволы большинства деревьев были темными, иногда даже черными, но попадались и сияющие белые, такие яркие, что от них как будто исходил свет. В те редкие моменты, когда луч света пронзал лиственный шатер, игра света становилась невероятной: лучи напоминали слитки золота.

– Скоро стемнеет, – напомнил Кайл.

– Откуда ты знаешь? – спросила Фарилэйн, подняв голову и увидев все ту же тусклую зеленую мглу.

– Должно, – сказал он, потягиваясь. – Когда мы пересекли Восточный Бернум, было уже далеко за полдень, а мы идем несколько часов. Надо бы найти приличное место для привала. Подойдет любая сухая поляна недалеко от ручья или ключа.

Фарилэйн стала осматриваться в поисках подходящего места и вдруг замерла.

– Что такое? – спросил Кайл. – Нашли?

Она покачала головой.

– Вон то дерево. – Фарилэйн указала на обочину.

– А что с ним?

– Я его уже видела. – Она указывала на дуб – нечеловеческую руку, державшую невидимый бокал.

– Принцесса, мы в лесу, – сказал Шелдон. – Здесь большинство деревьев похожи друг на друга.

Она покачала головой.

– Оно не просто похоже. Я видела именно это дерево.

– Я тоже его видел, – сказал Кайл.

Фарилэйн уставилась на Кайла.

– Мы ходим по кругу.

Она посмотрела наверх. Кроны закрывали небо. Понять, куда идти, было невозможно, и начинало темнеть.

– Мы заблудились, – подытожила она.

Поняв, что лесная дорога водит их по кругу, и не зная, куда свернуть, они решили устроить привал на траве возле высоченной сикаморы.

Свет быстро мерк, но яркая серебристая кора делала дерево заметным даже в темноте, а по ветвям, расположенным ровной лесенкой, можно было легко забраться наверх. Близилась ночь. Если она поторопится, то сумеет вскарабкаться на дерево, увидеть закат и определить направление.

– Ставьте палатки, – велела принцесса и впервые задумалась, есть ли палатка у Шелдона. Для Кайла палатку она раздобыла, но никак не думала, что понадобится еще одна. В свою сумку Шелдон вряд ли додумался положить что-то, кроме еды. – Я заберусь наверх и постараюсь определить, где мы.

Она бросила сумку, скинула плащ и, разбежавшись, ухватилась за нижнюю ветку. Махнув ногами, она начала подниматься. С присущей всем инстарья ловкостью Фарилэйн прекрасно умела лазать по деревьям и весьма этим гордилась, а взбираться по сикаморе оказалось легче легкого. Дерево напоминало винтовую лестницу, однако чем выше она поднималась, тем гуще становилась крона, а тонкие ломкие ветки уже не выдерживали ее веса. Фарилэйн с трудом протискивалась сквозь узкие зазоры между ними, царапая голые руки. Ветер раскачивал дерево, и все труднее было найти надежную опору для ног или крепкую ветку, за которую можно было ухватиться рукой. Каждая следующая ступенька этой древесной лестницы оказывалась опаснее предыдущей, и принцесса уже начала сомневаться, что сумеет добраться до самого верха.

«У меня все получится, – попыталась она себя успокоить. – Всем известно, как хороши в таких делах эльфы. – Однако, когда под ней сломалась ветка и она едва не сорвалась с дерева, в голове пронеслось: – Да ведь я эльфийка только на одну тридцать вторую».

Она уже не видела и не слышала своих спутников, но ей еще только предстояло подняться над кронами деревьев. Со своего пугающе высокого насеста она видела мир хуже, чем когда-либо. На этом уровне листья росли очень густо, и она едва различала что-то в дюйме от себя. Дул ветер. Она его слышала, но не ощущала, разве что качалось дерево, отчего у нее в животе появилась неприятная легкость.

«Наверняка я близка к верхушке. Голова уже на чердаке. Надо подняться еще чуть-чуть повыше».

Ветер усилился. Дерево скрипело и остервенело раскачивалось. Она крепче стиснула руками ствол, теперь превратившийся просто в толстую ветку. Полностью обхватила ее пальцами и почувствовала себя в еще большей опасности.

«Колби сюда бы не забрался».

Слабое утешение, но ей от этого стало легче.

Вытянувшись, она ухватилась за следующий сук. В ее руке он казался ужасно маленьким.

«Этот меня не выдержит».

Переместив бедра и держась за новую опору, она очень медленно подняла ногу, стоявшую ниже, и поставила ее туда, где раньше была ее рука. Затем, глубоко вдохнув, осторожно перенесла вес на ногу. Ветка согнулась, но не сломалась. Нога уперлась в глубокое разветвление. Ее это устраивало. С болью она могла справиться. Мышцы напряглись от усилий и волнения, но она подтянулась выше. Тогда она почувствовала... не ужасающее качание, а ветер. Легкое прикосновение воздуха к коже. Она по-прежнему ничего не видела. В глаза ей лезли листья, но волосы на голове шевелились от ветра.

«Это уже не чердак, а крыша. Еще один пролет».

Наверняка она уже наверху, но сикамора, снизу казавшаяся огромной и высокой, скорее всего, была такой же, как окружающие деревья. Чтобы увидеть что-то над деревьями, ей, возможно, придется встать на самую верхнюю ветку, но она знала, что эльфийской наследственности для этого не хватит. Тут нужна воробьиная кровь.

«Но еще один шаг, еще один шаг я могу сделать. Придется».

– Держись, росточек, – сказала она следующему сучку. – Можешь сколько угодно зажимать мне ногу, но, пожалуйста, поддержи меня.

На сей раз она нашла две разные верхние опоры. Ветки были податливыми и слабыми, но теперь по мере приближения к верхушке их стало больше, поэтому она ухватилась сразу за несколько. Вытащив ногу, она медленно подняла ее и поставила мысок в развилку следующей ветки. Надавила, оттолкнулась и почувствовала, как сгибается ветка. Послышался негромкий треск, но зеленое дерево выдержало. Дрожа, Фарилэйн медленно и долго тянулась вверх, и наконец ее голова преодолела крышу из листьев. Она ощутила свежий, прохладный ветерок. Только сейчас она поняла, что насквозь промокла от пота. Ветерок оставлял у нее на лбу и щеках прохладные поцелуи – как же прекрасно!

«Удалось! У меня все получилось».

Дерево качалось под натиском ветра, и ей казалось, что она стоит на кончике плети. Она едва не потеряла равновесие и, не имея другого выхода, сильнее надавила на сучок, на который опиралась почти всем весом. Он согнулся сильнее, но выдержал.

– Я люблю тебя, веточка!

Фарилэйн пришла в восторг от достигнутого, испытала ощущение, подобное победе в бою, но стоило ей взглянуть на небо, как радости пришел конец. Плотные черные тучи закрывали его столь ровным слоем, что создавалось впечатление, будто она оказалась в закрытом помещении. Ни лучика солнца, ни яркого пятнышка – вокруг непроглядная серость. Ночью не будет звезд.

Вновь погрузившись во мрак густой листвы, Фарилэйн спустилась и обнаружила небольшой костер. Палаток она не увидела. Кайл и Шелдон достали и развернули их, но ставить не стали. Когда она спрыгнула на землю, оба подскочили от неожиданности.

– Нервишки шалят? – спросила Фарилэйн, заметив настороженные взгляды.

– Мы слышали шум, – объяснил Шелдон, указывая в темноту леса за сикаморой. – Там что-то движется.

– Мы в лесу. Здесь такое бывает. Наверное, белка. По звукам белки кажутся больше, чем есть на самом деле.

– Вы определили, где мы? – спросил Кайл.

Она покачала головой.

– Все затянуто облаками.

Оба кивнули, молча приняв новости так, словно это и было предписано.

Кайл стоял возле развернутой палатки, взирая на нее как на чудовище, к битве с которым он готовится. Немногим людям удавалось удивить Фарилэйн, а у него это, похоже, входило в привычку. Бóльшую часть путешествия она пыталась решить, действительно ли он обладает столь блестящим умом, как ей кажется. А потом он попробовал поставить палатку вверх ногами. Она наблюдала, как он привязывает к кольям четыре угла – изнанкой наружу. Она позволила ему это сделать. Сначала слишком удивилась, а потом увлеклась ожиданием, когда он все-таки заметит ошибку. Оказалось, только перед тем, как вогнать четвертый колышек. Молоток замер в воздухе, писарь посмотрел на изнанку палатки, затем на Фарилэйн, и на лице его появилась смущенная улыбка.

– Ой!

Она кивнула.

– Ой!

Собственную палатку Фарилэйн поставила за несколько минут, и хорошо, потому что уже наступила ночь, а их крошечный костерок давал совсем мало света. К ее удивлению, у Шелдона все же была палатка, к тому же отличная, с хитро расположенным центральным шестом, который можно было собрать и разобрать по желанию. Ткань украшали синие и золотые полосы.

– Симпатичная палатка, – сказала она.

Шелдон осмотрел свое скромное укрытие, свел плечи и, прикусив губу, ответил:

– Она не моя.

Ну, это и так понятно.

– Пруста?

Он кивнул.

– Странный выбор цветов. Почти имперские.

Она вопросительно уставилась на Шелдона, но тот промолчал. Почему? Чем меньше сказано, тем проще не проговориться и не выдать нечто важное? «Не стоит быть такой подозрительной, – упрекнула она себя. – Не каждая тень скрывает злодея. Это же Шелдон Фауст, древесная мышь».

К тому времени, как ночь окутала их тьмой, они уже поставили палатки и разожгли хороший костер. Фарилэйн слышала, как под нарастающим напором ветра над головой потрескивают деревья. Кора сикаморы ярко блестела в отсветах огня. Все трое открыли сумки, поднеся их к костру, чтобы разглядеть содержимое. Несмотря на любовь к приключениям и путешествиям, походную еду Фарилэйн не любила. Времени на готовку всегда не хватало, а взять с собой что-то вкусное не позволял размер сумки. Ее брат, отец и дед вели роскошную, малоподвижную жизнь и ели самые разные экзотические сладости и мясо, что давало о себе знать расплывшейся талией. Она же, будучи вынужденной почти постоянно путешествовать, питалась орехами, кореньями, вареными яйцами, пирогами со шпинатом и сыром и потому оставалась отчаянно худой и загорелой, как батрак.

– У кого-нибудь еще вода кончается? – спросил Шелдон.

Фарилэйн выудила бурдюк из беспорядочной кучи снаряжения. Он казался легким.

– Завтра найдем воду, – заверила она.

– На дороге я не видел ни одного ручья.

– Ясное дело! Как только мне удастся определить направление, мы сойдем с дороги.

– Назад к Персепликвису или...

Она нахмурилась, глядя на него поверх мешка с провизией.

– Наше путешествие только начинается, Шелдон. Я так легко не сдамся.

– Да, но вы знаете, где находится монастырь?

Какое-то время она молча смотрела на него, затем сказала:

– У меня есть имбирное вино. Готова поменять на медовик, если у кого-нибудь имеется такая роскошь.

– Как насчет пригоршни сушеного чернослива, грецких орехов и сыра? – спросил Кайл.

– А какой сыр?

– Из Маранона.

– Белый или желтый?

– Белый.

– Идет.

Она отдала ему вино и, плотоядно улыбаясь, взяла сыр.

Треск! Из чащи донесся какой-то шум. Все трое застыли, прислушиваясь и глядя друг на друга широко раскрытыми глазами.

– Вы это раньше слышали? – прошептала Фарилэйн.

Они кивнули.

– Белка? – с надеждой спросил Шелдон.

– Белки не ломают веток.

Треск! Звук раздавался далеко, но казался не случайным: это не ветер и не дряхлость деревьев. Что-то двигалось.

– Доносится оттуда! – Фарилэйн кивнула в темноту за сикаморой.

Медленно, тихо Кайл подхватил палку, которую весь день использовал как посох. Вставать он не стал – просто положил палку себе на колени.

У Фарилэйн был только небольшой нож, которым она резала продукты. Она так привыкла, что ее сопровождает тешлор или два, что не подумала захватить оружие. Хотя какое это имеет значение? Боевыми навыками она не владела, а писарь и плотник, наверное, и подавно.

– Как думаете, что это? – спросил Кайл.

– В таком диком лесу? – ответила Фарилэйн. – Да что угодно!

– Тэбор? – спросил Шелдон.

– Кто знает...

Из темноты послышался низкий рев, гортанный и громкий.

– Судя по всему, ничего хорошего, – сказал Кайл, вглядываясь в темноту.

– Может, медведь? – спросил Шелдон. – Медведь же не подойдет к костру, правда?

– Не похоже. Я не раз слышала рев медведей, – сказала Фарилэйн, медленно вынимая из сумки нож. – По-моему, это что-то крупнее.

– Крупнее медведя? – обеспокоенно спросил Шелдон. – Что может быть крупнее медведя? Тэбор? Эти существа тоже боятся огня?

– Да я даже не знаю, что такое тэбор!

Фарилэйн заметила, что Кайл крепче обхватил посох двумя руками. Вряд ли палка защитит его от огромного медведя или тэбора, но его вера в то, что он сможет что-то сделать, показалась ей благородной.

Треск! Бум! Звук стал громче, ближе.

Все вскочили на ноги.

– Как будто раскололось бревно, – сказал Кайл.

Последовал очередной рев, похожий на раскат грома, столь мощный, что на деревьях задрожали листья.

– Факелы, – пробормотала Фарилэйн и выхватила из кучи хвороста одну из толстых палок.

Сняв обертку с маранонийского сыра, она обмотала ткань вокруг конца палки и облила его маслом из лампы, потом...

Дыхание.

Фарилэйн услышала звук, но решила, что, кроме нее, его никто не слышал. Слишком далекий, слишком тихий для их ушей, но от этого только более зловещий.

– Глаза! – воскликнул Кайл, указав вдаль и наверх.

Уверенная, что он ошибается (разве можно различить глаза в темноте?), она посмотрела в ту сторону и с изумлением заметила светящиеся красные глаза, уставившиеся на нее из темноты. «Отражение костра?» Она на это надеялась. Ее ужасала мысль, что глаза могут быть настолько яркими, что светятся сами по себе. Эти глаза пугали ее: то ли существо было неестественно высоким, то ли оно притаилось на дереве. Любой ответ на эту загадку не сулил ничего хорошего.

«Лес... я слышала всякое... самые разные чудовища... Может, это действительно тэбор!»

От прикосновения к пламени факел Фарилэйн вспыхнул.

Глаза исчезли.

– Я буду освещать путь, – сказала Фарилэйн. – Если нападет, убей его!

Кайл ошарашенно посмотрел на нее.

– Ну... хотя бы ударь... попробуй отпугнуть.

– Вы с ума сошли? – спросил Шелдон. – Вы что, пойдете ему навстречу?

– Никогда не показывай свой страх, – ответила Фарилэйн. – Это лишь раззадорит противника.

– А что мне делать? – спросил Шелдон.

– Следи за костром. Не дай ему погаснуть.

Фарилэйн и Кайл отошли от костра к стене деревьев. Она старалась держаться ближе к писарю – ради своей и его безопасности. Тешлоры умели сражаться вслепую, но писари едва ли обладали подобными навыками.

– Возможно, он там не один, – прошептал Кайл.

Они сошли с дороги и ступили на сухую листву и сучья. В ту же секунду прогремел оглушительный треск, череда ударов и грохот ломающегося дерева. Что-то огромное мчалось прямо на них. Кайл вскинул посох. Фарилэйн высоко подняла факел и стиснула зубы. Затем грохот стих. Исчез звук дыхания. Глаз больше не было видно, и в тишине осталось только потрескивание костра и стук сердца Фарилэйн.

Кайл вгляделся во тьму.

– Что это было?

– Тэбор, – пожала плечами Фарилэйн.

– Правда?

Она окинула его суровым взглядом.

– У него были красные глаза, рост под двадцать футов, он ломал бревна и дышал, как старик в погоне за юной девушкой. Как ты думаешь, что это было?

– Мы отпугнули красноглазого тэбора двадцати футов ростом?

Фарилэйн рассмеялась.

– Наверное. А вообще что такое тэбор?

Кайл пожал плечами.

– Не знаю, но мы показали ему, кто в лесу хозяин. Больше он с нами не свяжется.

Он шлепнул палкой по ладони и скривился.

– Да мы настоящие brideeth eyn mer, не так ли? – улыбнулась Фарилэйн.

Кайл вскинул брови.

– Вы знаете, что это значит?

– Это по-эльфийски. Точно не знаю, но, кажется, что-то вроде «неприятной личности».

Он кивнул.

– Да, приблизительно.

Они отступили в круг света возле костра. Шелдон тоже взял из кучи хвороста палку, короткую и расколотую, и сжимал ее в руках.

– Что ты собирался с ней делать? – спросил Кайл.

Плотник пожал плечами.

– Размахивать, как будто знаю, как ею пользоваться.

– Неплохой план, – согласились Кайл и Фарилэйн.

– Может, нам стоит по очереди дежурить? – спросил Кайл.

Фарилэйн кивнула, хотя... Что это даст? Она рассчитывала на необременительную прогулку в монастырь в безопасном сердце империи. Вместо этого заблудилась в лесу, полном чудовищ, в обществе двоих мужчин, которых едва знала.

«Может, именно на это путешествие моя семья и рассчитывала. Возможно, это моя последняя ошибка».

Она легла, подтянула одеяло и прислушалась к треску костра.

«По крайней мере я не лежу в постели, харкая кровью, и не ползу в Пайр, хрипя. Возможно, меня никто не вспомнит в будущем, но я войду во врата света в сапогах».

Глава девятая

Лесной круг

Их разбудил ливень.

«Не просто дождь, – думала Фарилэйн. – Настоящий потоп».

И не обычный ливень, а прямо-таки шквал: яростный ветер метал в разные стороны тяжелые холодные струи. Было лето, но буря бушевала со всей злобой зимнего шторма. Под напором стихии в десяти футах от лагеря рухнула, словно крыло огромной птицы, большая сломанная еловая ветка. Над головой кружились листья, деревья качались, как пьяные гости на диком празднике. Трое путешественников быстро убрали палатки, пока ветер не сорвал веревки с кольев. Все промокло до нитки. На дне сумки Фарилэйн образовалась лужа. Она свернула палатку, выжимая из складок воду. Серая завеса дождя ограничивала видимость до нескольких ярдов, но еще больше мешали струи дождя, заливавшие глаза, и приходилось постоянно жмуриться и вытирать лицо.

– Ну вот, и до провизии добрались... – пытаясь перекричать ветер, объявил Шелдон. Он держал в руках одну из больших сумок и заглядывал внутрь.

– Кто? – спросила Фарилэйн.

– Наверное, бурундуки. Прогрызли дно сумки. Я даже не знал, что бурундуки едят овощи. Они и до сыра добрались.

– Что-нибудь осталось?

– Почти ничего. – Шелдон показал прогрызенную в ткани дыру и бросил мешок на землю.

– Бурдюки тоже прогрызли, – сообщил дурные новости Кайл, показывая им опустевшие сосуды. – Воды и так было мало, а теперь вообще нет.

– Лучше уж бурундуки, чем та другая тварь, – крикнула в ответ Фарилэйн.

Некоторое время они смотрели на деревья. Лес – сплошная стена зелени, качавшаяся на ветру и еще вчера казавшаяся воплощением умиротворения, – теперь явил им свою зловещую сторону. «Этот лес... я кое-что слышала...»

– Куда идем? – спросил Шелдон. Страха в его голосе не было, но особенно счастливым плотник тоже не выглядел.

Фарилэйн рассматривала деревья.

– Повернемся спиной к ветру и поищем другую дорожку.

– Хороший план, – сказал Кайл с улыбкой на мокром лице.

Шелдон, судя по всему, не был в этом уверен и с хмурым видом накинул сумку на плечи.

Фарилэйн пошла вперед, держась левой стороны лесной дороги. Кайл шел справа, а Шелдон, сгибаясь под весом мокрого снаряжения, тащился посередине. Фарилэйн внимательно вглядывалась в чащу в поисках крохотной оленьей тропки или родника, но не видела ничего, кроме густой листвы.

Ветер и дождь холодными руками хлестали по их спинам. Они преодолели всего несколько сот футов, как ветер вдруг ударил им в лицо.

– Неужели мы уже прошли полкруга? – проворчал Кайл. – Быть не может!

– Просто ветер изменился, – сказала Фарилэйн. – Бывает. – Она покачала головой. – Какой неприятный лес!

Они бродили несколько часов, но ничего не нашли, и все это время их атаковал ветер. Наконец они заметили упавшую ветку, примятую траву и выжженный круг, оставшийся от их ночного привала. Остановившись и угрюмо сдвинув брови, они рассматривали знакомое место.

– Ты ничего не видел? – спросила Фарилэйн Кайла.

– Я даже не могу понять, где мы вышли на эту дорогу, – сказал тот.

– Разве нельзя определить направление по мху на дереве? – не без раздражения спросил Шелдон. – Он всегда растет на северной стороне, так?

– Да, – ответила Фарилэйн. – А паутину чаще всего можно обнаружить на южной.

– Тогда почему бы нам...

Фарилэйн поманила его пальцем, приглашая следовать за ней, и остановилась возле сикаморы, на которую вчера залезала. Стволы всех деревьев со всех сторон были покрыты мхом, а одинокий камень полностью опутывала паутина.

– Разве так должно быть? – удивился Шелдон.

– Нет, – сказала она.

– И ветер постоянно дул нам в лицо, даже когда мы явно ходили по кругу.

Она пожала плечами.

– Видно, придется прокладывать дорогу наобум.

Вынув из мешка большую почерневшую кастрюлю, она поставила ее на траву. По дну забарабанили капли дождя.

– Что вы собираетесь готовить? – озадаченно спросил Шелдон. В его тоне послышалась слабая надежда. – Бурундуки все сожрали...

– Она не собирается готовить, – перекрикивая рев дождя, объяснил Кайл. – Если ты не забыл, у нас кончилась вода.

Фарилэйн улыбнулась ему.

– А вода нам понадобится, если придется прорубать путь через подлесок. Думаю, бурдюки можно залатать. У меня в сумке есть иголка с ниткой и воск. Такой сильный дождь обычно быстро...

Ливень, преследовавший их с раннего утра, вдруг резко прекратился, оставив после себя лишь капли воды, с шумом падавшие с мокрых листьев.

Фарилэйн посмотрела на кастрюлю. Та наполнилась меньше чем на четверть.

– Это место перестает мне нравиться.

Кайл оглядел глухие дебри по обе стороны от лесной дороги.

– Наверное, не имеет значения, откуда мы начнем и куда пойдем?

– Насколько я понимаю, нет. – Фарилэйн по-прежнему грустно смотрела на кастрюлю.

Дорога, по которой они вернулись на прежнее место, шла прямо, никуда не сворачивая. Кайл выбрал направление наугад. Продираться сквозь густые заросли было невозможно, а терновник делал это занятие еще менее приятным. Кайл и Шелдон принялись прорубать тропу, пока Фарилэйн собирала воду с листьев, насколько это возможно. Она даже выжала в кастрюлю собственную одежду.

Мужчины вернулись с усталым видом. Она предложила им воды и вытащила то немногое из съестных припасов, до чего не добрались грызуны. Они разделили скромный обед.

– Нам удалось прорубить неплохую тропу, – доложил Кайл. – И я, кажется, видел неподалеку поляну.

– Замечательно. Сможем туда пробиться? – спросила Фарилэйн.

– Может быть, но подлесок очень густой. И чем дальше, тем гуще. – Он погладил большим пальцем свой мощный посох, на кончике которого виднелись зеленые пятна.

После обеда, накинув на плечи сумки, они углубились в лесные дебри. Как и говорил Кайл, подлесок оказался страшно густым: то была стена из мелких негнущихся лиственных деревьев, огражденных, словно решеткой, кустами терновника. Фарилэйн тоже нашла палку и изо всех сил размахивала ей, но места для этого было мало. Пробиться можно было только силой. Ветки и шипы рвали одежду, нещадно царапали кожу. Руки и ноги Фарилэйн были сплошь изранены. Острый шип полоснул ее по щеке. Прикоснувшись к ране, она увидела на пальцах капли крови. Но они упорно продолжали продвигаться вперед и наконец добрались до поляны.

– Ну вот! – Кайл широко улыбнулся.

Все обрадовались, но что-то показалось Фарилэйн странным. Поляна была довольно узкой и длинной, словно дорога... Зеленая, поросшая травой дорога.

– Мы не... – Фарилэйн ступила на длинное узкое полотно и зашагала, а затем и побежала вперед.

– Принцесса! – крикнул Кайл. – Подождите!

Они помчались за ней.

Бежать далеко не пришлось. Всего через несколько ярдов Фарилэйн нашла всю ту же сикамору и кострище.

– Неудачно вышло, да? – сказал Кайл. – Наверное, мы рубили не в том направлении. У меня были равные шансы, но я сделал неправильный выбор.

Темнело. Очередной день был потрачен впустую, да еще они остались без пищи и воды.

– Завтра встанем пораньше и пойдем в другую сторону.

Фарилэйн кивнула. Ей хотелось верить, что этого достаточно. С точки зрения здравомыслия и логики этого должно было быть достаточно, но принцесса начала сомневаться.

«Ранним летом часто бывает странная погода. Вчерашние облака, не давшие мне увидеть звезды, предвещали сегодняшний дождь. Бурундуки часто пожирают провиант, если не принять меры. В таком дремучем лесу мох и паутина необязательно будут только с одной стороны... Все это можно объяснить, ничего странного, но все вместе... А лесная дорога, которая идет по кругу? Как такое возможно?»

На сей раз Кайл почти самостоятельно установил палатку, но об огне можно было забыть. Все промокло до нитки. Обнаружив сохранившийся кусок сыра, они разломили его на три части. В сгущавшейся темноте они медленно ели и прислушивались к редким дождевым каплям, стучавшим по листве.

Фарилэйн первой услышала шепот. С дальнего конца дороги донеслись чьи-то голоса. Говорили очень тихо, а шелест мокрой листвы еще больше заглушал их, не позволяя разобрать слов. Глубоко во мраке несколько голосов что-то обсуждали, и Фарилэйн была уверена, что предмет обсуждения – они.

– Это... – начал Шелдон. – Я слышу... шепот?

– Кажется, да, – сказала Фарилэйн, встряхивая одеяло, которое она выжала и повесила на ветке в тщетной надежде, что оно высохнет, прежде чем ей придется забираться в мокрую палатку.

Спать в мокром, наверное, худшая часть любого путешествия. Во всяком случае так было раньше. После того как она весь день продиралась сквозь колючие дебри без воды и съела только кусочек сыра, у нее сложилось новое представление о худшем.

– Вас это не пугает? – спросил Шелдон.

Плотник сидел перед своей яркой палаткой, подтянув колени, и всматривался в темноту.

– Что? Голоса во тьме? Здесь? – Она едва не расхохоталась. – Да уж наверное.

– Так что будем делать?

– Ну, нас трое. У Кайла есть палка, а у меня – вот эти штучки. – Она махнула прутом и ножом, которым обстругивала его. – Иными словами, нам практически нечем нападать или обороняться. А еще мы устали, и нам нечего есть. Так что, если у вас нет каких-нибудь умных идей, предлагаю просто сидеть на месте, надеясь, что нас никто не сожрет.

– Так себе план...

– А я и не хвастаюсь.

– Что это? – Кайл указал в темноту.

Среди деревьев мелькнул тусклый огонек.

– Он движется? – спросил Шелдон. – Кажется, да.

– Да, но слева направо, а не в нашу сторону, – заключила Фарилэйн и встала.

Она убрала нож и, прижав прут к бедру, направилась к деревьям.

– Куда вы теперь собрались? – спросил Кайл.

– Нам не помешала бы помощь.

– А вы не подумали о том, кто может бродить по этому лесу ночью? Я даже не уверен, что кто – подходящее слово.

– Пока что возможностей в этом лесу было немного. Вряд ли стоит игнорировать того, кто несет с собой источник света.

Кайл встал.

– А ты куда собрался? – спросила она.

Он удивленно посмотрел на нее.

– Нам лучше держаться вместе. Если станем бродить по темному лесу в одиночку, наверняка больше никогда не увидим друг друга.

Шелдон подскочил.

– Один я тут не останусь! Палатки забираем?

Фарилэйн оглянулась.

– Зачем? Вряд ли мы их потеряем. Как бы мы ни старались, никак не можем избавиться от этого проклятого места.

С палками в руках они гуськом двинулись в сторону деревьев. Так и не уяснив, в каком направлении они идут, Фарилэйн по крайней мере догадалась, что это другая, внешняя сторона лесного круга.

Свет не исчезал. Он слегка подпрыгивал, как будто тот, кто держал фонарь, передвигался. Это хорошие новости; плохие заключались в том, что он излучал серебристо-голубое сияние, значит, это был не факел и не фонарь.

«Какой свет бывает синим?»

Фарилэйн читала о блуждающих огоньках, также именуемых лисьими. Из-за этого странного феномена растения или грибы светились зеленовато-голубым светом. Грибы не нагревались, а просто излучали свет. Может, это оно... Вот только оно двигается.

«Светлячок?»

Возможно, но цвет не тот. Светлячки скорее желтовато-зеленые. Этот огонек излучал невероятное серебристо-голубое свечение, и даже с такого расстояния было видно, что он намного больше светляка. Фарилэйн наблюдала за тем, как огонек то исчезал за стволами деревьев, то появлялся с другой стороны. По мере того как они приближались, огонек увеличивался. Он перемещался в полной тишине. Это как раз понятно: вчерашний ливень так вымочил землю, что не слышно было даже звука их собственных шагов. Однако чем дальше они шли за огоньком, тем более влажной становилась земля под ногами, и вскоре они оказались в грязной стоячей воде. Поспевать за огоньком становилось все труднее. А потом и просто переставлять ноги стало тяжело.

Оглядываясь, Фарилэйн с удовольствием отмечала, что вовремя заметила опасность, но в то же время ей было стыдно, ведь она поняла все далеко не сразу. Ощутив, как ноги по щиколотку погрузились в грязную жижу, она прекратила погоню за огоньком.

– Стойте! – велела она своим спутникам. – Это ловушка. – Ей с трудом удалось вытащить ноги, и она отступила. Еще несколько ярдов, и в попытке высвободить одну ногу она не смогла бы спасти другую: та провалилась бы слишком глубоко. – Огонек нас заманивает.

– Куда? – Из темноты за ней раздался тихий голос Шелдона.

– На смерть.

– О! – Он приглушенно выдохнул.

Фарилэйн сделала шаг назад, но везде была только покрытая водой трясина.

– Принцесса? – позвал Шелдон. – Вам нужна помощь?

В этом лесу под затянутым тучами небом и плотными кронами деревьев она его не видела, не видела даже собственной руки.

– Нет! Оставайся на месте. Не подходи ко мне. Оба ко мне не подходите!

Фарилэйн потыкала прутом почву вокруг, но обнаружила лишь больше грязи. Вслепую она не могла выбрать наиболее подходящий путь, а неправильный вполне мог погубить ее.

«Я не так умна, как думала».

Она осмотрелась в поисках огонька, надеясь использовать его как ориентир, но тот исчез. Вокруг царила полнейшая чернота, настолько непроглядная, что у нее слегка закружилась голова. Не было горизонта, с которым можно было бы свериться. Стоять на неровной, зыбкой земле было еще труднее.

«Я не хочу упасть. Если упаду, окончательно запутаюсь. А если руки увязнут в болоте? Я сумею их вытащить? И что тогда будет с ногами? Очень плохо. Нет тешлоров. Нет поддержки», – вспомнила она.

Теперь она уже в прямом смысле влипла. Фарилэйн вздохнула. Нужно успокоиться.

«Это всего лишь грязь... правда?»

Эта невидимая в темноте жижа могла оказаться чем угодно. Да и вода казалась подозрительно теплой в такую зябкую ночь. Она пришла к выводу, что богатое воображение – это одновременно и дар, и проклятье.

– Сюда, – позвал из темноты Кайл.

– Сюда – это куда? – спросила она.

Кайл не ответил. Вместо этого он начал насвистывать веселую мелодию. Она никогда ее не слышала, но сейчас эта мелодия казалась прекраснее соловьиной трели. Замысловатый, игривый мотив доказывал, что Кайл превосходно умеет свистеть. Она повернулась на звук и сделала шаг, второй, третий, и вот ее ноги ступили на твердую почву. Через десяток шагов она врезалась в Шелдона. Вдвоем они пошли на свист Кайла, ловко обходя деревья, но иногда все же наталкиваясь на них. Вскоре они выбрались на зеленое кольцо, которое изначально приняли за дорогу. Место, где остались палатки, было на удивление близко.

– Как тебе это удалось? – спросила она, заметив Кайла в тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь облака и листву над головой.

– Что, свистеть?

– Нет... как тебе удалось так легко отыскать путь назад?

Он показал ей катушку ниток, которая сейчас выглядела менее аккуратной, нежели раньше.

– Вы говорили, у вас в сумке есть иголка с ниткой. Я привязал конец нитки к дереву и тащил ее за собой. К счастью, вы вовремя остановились. Нитка почти кончилась. Надеюсь, вы не сердитесь, что я воспользовался вашими вещами без спроса. Наверное, надо было спросить разре...

Она поцеловала его. Целилась в щеку, но, когда она подошла, он повернулся – и поцелуй пришелся в губы.

– Спасибо!

– Скажите это нитке, – запинаясь, неловко ответил он.

В этот краткий миг, когда он был смущен и застигнут врасплох, ей удалось увидеть его без извечной маски. Лицо его как-то омрачилось, словно он воздвиг вокруг себя стену, отбрасывавшую слишком густую тень. Он излучал странную тревогу, и это чувство одновременно приободрило и напугало ее. Это был не просто писарь, запинающийся ученый или наивный интеллектуал. Все это лишь маски. Интересно, знал ли Вергилий, с кем свел ее? За одну секунду Фарилэйн узнала об этом человеке больше, чем за все проведенные рядом с ним часы. В то же время она окинула взглядом бездну того, чего не знала. Этот человек не был ни дураком, ни гением, но чем-то бóльшим, нежели и то и другое. За множеством личин она не сумела угадать, что он собой представляет. Он не подходил ни под один шаблон, не желал умещаться ни в одну готовую форму. Кайл скрывал не одну тайну или загадку, а множество. И она впервые начала подозревать, что некоторые ключи к его истинной природе могут таить опасность. От этого писарь лишь сильнее заинтриговал ее.

Следующий день начался почти так же, как предыдущий, но утром вместо дождя их ждал туман. Густое белое облако погрузило мир в состояние чарующей нереальности, словно во сне, – прекрасное, но от этого не менее раздражающее. Шелдон предложил выждать, пока туман рассеется, но Фарилэйн подозревала, что этого не произойдет. Только не здесь. Не в Лесу Мистика. Разве что она очень захочет, чтобы туман остался. Тогда он исчезнет.

Запас воды кончился всего несколько часов назад, но мысль о том, что им нечего пить, вызвала настойчивую жажду, не имевшую ничего общего с реальными потребностями. При свете – каким бы тусклым он ни был – они отважились пройти вчерашний путь в лесу, осторожно используя трюк Кайла с ниткой, и обыскали болото в надежде найти питьевую воду. Не нашли даже самого болота. Зато уперлись в такие густые заросли терновника, которые могли бы разорвать в клочья даже оленя.

Сложив все еще влажные палатки, они снова пустились в путь по лесной дороге в поисках более удобного места, где можно было бы свернуть в лес. Вспомнив, что к кругу их привела оленья тропа, Фарилэйн рассудила, что она должна быть там, даже если ее трудно разглядеть. Фарилэйн решила разыскать дерево в виде руки, коль скоро оно было первым ориентиром, на который она обратила внимание. Она надеялась, что оленья тропа где-то неподалеку от него. Сумеет ли она вообще разглядеть в таком тумане старый дуб с похожими на пальцы ветвями? Тучи, дождь, туман... Непонятно, почему одно шло за другим, и все же...

«Какова вероятность, что череда неприятных событий станет мешать нам в равной степени? Корреляция не является доказательством причинно-следственной связи, – напомнила она себе, – но одно не исключает другого. Возможно, мы действительно погибнем здесь. Поздравляю с днем моего рождения, дедуля! Прими мои соболезнования, потенциальный жених!»

Перебирая в уме проигрышные варианты возможного исхода, Фарилэйн вдруг заметила, что посреди дороги стоит женщина. На мгновение принцесса решила, что ей это привиделось. Петляющая дорога стала их личным пространством, и встретить кого-либо на ней было все равно что обнаружить у себя в спальне незнакомца. К тому же фигура появилась из тумана и напоминала расплывчатое привидение, облекаемое в плоть и кровь по мере их приближения. Женщина была босой, тело ее прикрывал кусок зеленой ткани без пуговиц, шнуровки или пояса. Длинные рыжие волосы ниспадали до самых бедер, на бледном лице ярко выделялись алые губы. Она стояла, опустив руки вдоль тела, и наблюдала за их приближением. Она была одна.

Шедшая впереди Фарилэйн остановилась, чтобы лучше рассмотреть незнакомку. Две дамы в тумане словно пытались понять друг друга. Несмотря на умение оценивать человека по внешности, принцесса совершенно растерялась. Слишком уж странная ситуация. Все казалось бессмыслицей, и ей не от чего было оттолкнуться. Женщина выглядела молодой, не старше двадцати, и одета была по заморской моде. Даже ткань казалась необычной, таинственно мерцающей вдоль складок. Никакая краска не могла дать столь яркий, сияющий цвет. Словно новые листья поверх старых. «А эти волосы!» Принцесса никогда не видела ничего подобного. Густые, пышные, длинные, они, словно плащ, покрывали ее плечи. Женщина смотрела на них с сосредоточенностью сокола, и, хотя она была невысокого роста, Фарилэйн почувствовала угрозу. Нетрудно такое вообразить, учитывая, как странно было встретить молодую женщину одну в безлюдном лесу, которую как будто вообще не удивило и не взволновало их появление.

«Здесь явно скрыто что-то еще... много чего. Что я упустила? Она здесь живет? При ней нет ни дорожного снаряжения, ни одежды. Она здесь родилась? Это она следит за дорогой? Вряд ли она косит траву в этом платье. Незнакомцев как будто не боится – или она не одна. Семья? Может, она из лесного клана? Дочь лесного племени? Они стоят в тумане у нее за спиной, вооруженные копьями и щитами? Почему она впереди? И почему наше появление не удивило ее? Может, она... Кого я обманываю? Ничего не понимаю. Это слишком странно».

– Привет... – Фарилэйн заговорила первой.

«Она хоть понимает по-рхунски?»

Женщина прищурила хищные, как у птицы, глаза и наклонила голову, будто желая рассмотреть их под другим углом.

– Кто ты? – осмелилась спросить Фарилэйн.

Неловкая пауза затягивалась. По-прежнему наклонив голову, женщина начала подходить ближе. Она не сводила взгляда с Фарилэйн.

– Не двигайтесь, – прошептала Фарилэйн Кайлу и Шелдону. – И молчите.

Шаг за шагом рыжеволосая женщина приближалась, бесшумно ступая по траве босыми ногами. Она подошла на расстояние вытянутой руки и продолжала разглядывать Фарилэйн дерзко и внимательно, нарушая все мыслимые правила приличия.

– Твои глаза... – Женщина говорила просто; ее странный выговор напоминал смесь северного сельского и какого-то неизвестного Фарилэйн произношения. – Они зеленые.

«Ну я и дура! – упрекнула себя Фарилэйн. Справедливости ради, цвет глаз – это не первое, на что обычно обращаешь внимание при встрече с незнакомцем, но все же! – У этой женщины зеленые глаза!»

– Ты мир, – сказала рыжеволосая девушка.

– Ты тоже.

Лесная госпожа кивнула и бросила взгляд на Шелдона и Кайла.

– Но они нет.

– Нет.

Она вновь склонила голову и прищурилась, будто старалась взглядом просверлить голову Фарилэйн.

– Твоя семья тебя ненавидит?

«Это будет необычный разговор... могла бы и догадаться».

– Эти двое – не моя семья.

Девушка выглядела раздраженной.

– Не они.

– О... э... – Фарилэйн пожала плечами, всерьез задумавшись над ответом. – Не сказать, что мы с ними ладим, но ненависть – это уж слишком жестко.

– Моя семья меня ненавидела. – Рыжеволосая девушка начала ходить вокруг Фарилэйн, рассматривая ее со всех сторон. Принцесса чувствовала себя так, будто вокруг ее головы вьется пчела. – Ненавидела за то, что я мир. Дед с бабкой продали меня в работный дом вскоре после рождения. Не хотели внучку с зелеными глазами.

– У всей моей семьи зеленые глаза.

– Но ты им все равно не нужна?

– Да. – Фарилэйн вздохнула. – Не особенно.

Женщина обратила внимание на палку в руках Кайла.

– Это твои охранники? У нас были охранники... в работном доме. Они нас избивали. Данну забили до смерти. У нее были черные волосы и карие глаза, как у них. На Данну мне было наплевать. Она была вредная. Но потом они избили плетьми Алдарию. Избили у меня на глазах. У нее были зеленые глаза – и золотистые волосы... как у тебя. Я любила Алдарию. Поэтому ее избили. Хотели сломать меня. Я не сломалась. – Странная женщина, на тот момент находившаяся у Фарилэйн за спиной, остановилась, наклонилась ближе и прошептала: – Я вспыхнула.

В ее тоне появились жесткие нотки, повеяло холодом, и Фарилэйн поспешила сказать:

– Это не охранники. Это мои друзья.

– Друзья? – переспросила она, будто не поняла смысла этого слова, и ее взгляд вновь оказался прикован к остальным... нет, к Кайлу.

– Как это вспыхнула?

– Работный дом. Охранников. Всех остальных детей, даже Алдарию. Я все уничтожила. Потом за мной отправили солдат. Их я тоже уничтожила. Это не совсем моя вина. Я рассвирепела, разозлилась на работный дом, охранников, солдат, бабку с дедом. Но сильнее всего я рассердилась на себя. Это не они убили Алдарию, а я. Я не хотела. Так вышло. – Она стала кружить вокруг Кайла. – Эти мужчины – солдаты?

– Нет, не солдаты. – Фарилэйн не нравилось, что Кайл настолько привлек внимание этой девушки. Почему-то он заинтересовал ее больше остальных, и теперь она ходила вокруг него.

– Не люблю солдат, – сказала девушка, уставившись на Кайла.

– Они не солдаты. Это Кайл.

– Кайл? Что такое Кайл?

– Он писарь. Записывает разные вещи. Ты знаешь, что такое письмо?

Она бросила раздраженный взгляд на Фарилэйн.

– Не чем он занимается. Чем он является?

Принцесса помедлила. Может, она упустила какую-то часть этого разговора? Странная женщина, но раз она умела говорить, то наверняка понимала, что такое расы.

– Он человек.

Рыжеволосая девушка подошла ближе к Кайлу, как сделала раньше с Фарилэйн, и пристально на него посмотрела. Придя к какому-то заключению, она покачала головой.

– Нет.

– Нет?

Девушка перевела взгляд на Шелдона.

– А этот прячется. Почему он прячется? – Тон ее стал резче.

От девы в зеленом одеянии исходило всеобъемлющее ощущение опасности, словно в руках она держала невидимый лук и нацеливала смертоносную стрелу то на одного из них, то на другого. От напряжения воображаемой тетивы дрожал воздух. Ей не нравились мужчины, и чем больше внимания она им уделяла, тем напряженнее становилась обстановка.

– Я Фарилэйн, дочь императорского дома Нифрона, принцесса империи, и мы немного заблудились. Ты не знаешь, в какой стороне Диббенский монастырь?

– Нет, – огрызнулась та. Ее взгляд вновь был направлен на Кайла. На сей раз она опустила голову, исподлобья разглядывая его.

– Прошу прощения за грубость, но мне кажется, знаешь.

Это привлекло внимание девушки. Она повернулась к Фарилэйн. «Кажется... сработало».

Рыжеволосая девушка подошла к ней, неприятно скривившись.

– И что ты сделаешь, принцесса? Велишь своим солдатам избить меня?

– Нет, конечно. И это не солдаты. Только посмотри на них. Любое войско, терпящее таких солдат, напрашивается на поражение.

– Но вы заблудились. Ни воды, ни пищи. Вы в отчаянии. Люди идут на безумные поступки, когда им страшно. Вы же не хотите здесь умереть, правда? Не хотите, чтобы вас съели бурундуки?

– Бурундуки не едят людей.

– Ты так в этом уверена? Это таинственный лес. Здесь происходят странные вещи.

«С этим не поспоришь».

– Это часть империи, – сказал Шелдон, храбро – пускай и глупо – выступив вперед. – Она принцесса государства, в котором ты живешь. Фарилэйн – твоя правительница.

Фарилэйн скривилась.

«Это ей вряд ли понравится».

Помрачнев, девушка сосредоточилась на нем.

– Это Лес Мистика. Он не принадлежит никому, кроме себя. Это свободное место, где никто ни перед кем не преклонял колено, и здесь никого не бьют за непослушание.

– Никто не собирается никого бить. – Фарилэйн медленно подняла руки. Она уже поняла, что эта рыжеволосая девушка – дикарка, которую легко напугать и... «Я вспыхнула». – Не могла бы ты сказать нам, будь так добра, как отсюда выбраться?

– Идите по дороге, – ответила девушка.

Фарилэйн закатила глаза.

– Она идет по кругу.

– Нет. Эта тропа ведет туда, куда вам нужно. Очевидно, вам нужно ходить кругами.

Женщина отвернулась и, не сказав больше ни слова, скрылась в тумане. Все, хватит с Фарилэйн вежливости! Ей требовались ответы.

– Ждите здесь, – велела она Кайлу с Шелдоном и поспешила в туман, надеясь, что не рухнет в яму с острыми кольями.

– Подожди. Постой! – крикнула Фарилэйн, но не увидела ничего, кроме тумана.

Затем до нее донесся шепот. Принцесса помедлила и прислушалась. Разговаривали двое. Она осторожно двинулась вперед и наконец сумела разобрать слова.

– Нужно идти.

– Нет, она велела ждать.

Фарилэйн изумленно пошла вперед и обнаружила Шелдона и Кайла на прежнем месте. Застигнутые врасплох мужчины резко обернулись, удивленные тем, что она подошла сзади.

– Как вы так сделали? – спросил Кайл.

Фарилэйн вздохнула.

– Кажется, круг стал меньше.

– А женщина в зеленом? – спросил Шелдон.

Принцесса беспомощно всплеснула руками.

– Ничего не знаю.

Глава десятая

Правда о лжи

– Интересная дама, не находите? – сказал Кайл, словно подобные встречи в лесу были делом обыденным, но нынешняя оказалась особенно увлекательной.

– Скорее вызывающая редкостное раздражение. – Положив руки на бедра, Фарилэйн хмуро вглядывалась в туман.

– Это она во всем виновата! – Шелдон тоже уставился в туман, потирая руки и подскакивая на месте, словно ему приспичило сходить по нужде. – Магия, ясное дело! Какая-то мистическая магия. Вот почему это место называется Лес Мистика. Она и есть мистик.

– Магии не существует, – заявила Фарилэйн, и оба ее спутника удивленно уставились на нее. От Шелдона она этого ожидала, но Кайл... – Кайл, ты веришь в магию?

– Конечно, – ответил он таким снисходительным тоном, словно она пошутила.

Фарилэйн со вздохом опустила голову.

– Небось еще и в богов веришь? И в прочие сказочки?

Он закатил глаза.

– Если так об этом говорить, что угодно покажется глупостью.

– Но магия? Ты серьезно? – Принцесса бросила сумку на землю и расстегнула ее.

– Подозреваю, проблема в слове, – сказал Кайл. – Для вас магия – это, судя по всему, нечто невозможное.

Фарилэйн открыла сумку в поисках запасной нательной туники и кивнула.

– А для тебя?

– Нечто, что нелегко понять с ходу, как чтение. Те, кто не умеет читать, считают его магией.

– Но чтение – это не магия. Любой, кто так думает, просто не знаком с фактами.

– Вы не считаете чтение мистикой, потому что понимаете его, а в вашем представлении магия невозможна. Следовательно, чтение не может быть магией. Ну а теперь посмотрите на дорогу, по которой мы шли. Это бессмысленно, не так ли? Следовательно, это то, чего быть не должно. По крайней мере в пределах нашего понимания. Но раз она существует, значит, это магия.

– А может, это всего лишь то, чего мы пока не понимаем. – Она вытерла туникой пот с лица. День был теплым, и от бега за девой в зеленом жгучие ручейки пота заливались ей в глаза. – А если мы сейчас поймем, как работает эта тропа, она перестанет быть магией?

– Для нас – да. – Кайл произнес это с приятной улыбкой, словно они сидели вдвоем в уютных покоях, попивая охлажденный трембловый нектар и обсуждая вопросы философии в ожидании обеда.

Фарилэйн покачала головой и сунула тунику обратно в сумку.

– Вот тут я запуталась. Что-то либо есть, либо этого нет. Птица – всегда птица. Фундаментальная реальность дерева не меняется от того, что мы ее лучше понимаем.

– Все меняется, ваше высочество. Со временем все становится иным, в том числе птицы и деревья.

– Но это результат времени, а не понимания.

– Однако время позволяет больше понять, не так ли? Ребенок видит в отце бога, но, вырастая, понимает, что тот несовершенен, смертен и глуп. Затем и у него рождаются дети, и тогда он сознает, что отец вовсе не глуп, но богом все равно не является. Понимание изменяет реальность предмета – по крайней мере, в нашем восприятии. Даже если сам предмет не меняется.

Фарилэйн обдумала его слова, но не нашлась, что ответить. С его утверждением трудно было поспорить, но она не желала принимать эту точку зрения, не проанализировав ее со всех сторон.

– И что самое печальное, – продолжал Кайл, – чем больше мы узнаем, тем меньше в мире остается магии – и тем больше жизнь теряет свое очарование.

– Не вижу, чем это все может помочь. – Плотник скрестил руки на груди и нахмурился. Несмотря на плавание в реке и ливневые дожди, он почему-то оставался таким же грязным, как и в первую их встречу.

– Я скажу тебе, что такое магия, – заявила Фарилэйн. – Несмотря ни на что, Шелдон умудряется оставаться все таким же грязным. Это наверняка магия.

Шелдон фыркнул и махнул рукой.

– Я хочу пить. Умираю от жажды и голода. Нужно найти выход отсюда.

– Действительно. – Писарь посмотрел Шелдону в лицо и улыбнулся спокойной, едва ли не безмятежной улыбкой.

Глядя на этих двоих, Фарилэйн вспомнила театральные маски Комедии и Трагедии, используемые в Имперском театре.

– Вы наш специалист по магии, мистер Фауст. Как вы предлагаете нам решить эту задачу? – спросил Кайл.

Невысокий, неряшливый человек пожевал губами, осматривая размытые очертания деревьев.

– Это все туман, так?

– Кажется, в этом никто и не сомневался, – сказала Фарилэйн.

– Нет, не только марево – вообще все. Деревья, дорога, огни, ночное чудовище – все это лишь фальшивый занавес, скрывающий правду.

– Хочешь сказать, иллюзия? – уточнила Фарилэйн. – Но как это может быть иллюзией? Мы все это видим, слышим, осязаем.

– Не будем забегать вперед. – Кайл шагнул к деревьям, запрокинув голову. – Пока что главный для нас вопрос – что. Над как задумаемся позже.

– Не понимаю, – призналась Фарилэйн.

– Значит, мы по-прежнему невежественны, соответственно, имеем дело с магией. Так что будем думать об этом именно так, хорошо? – Он широко улыбнулся ей.

Принцесса всплеснула руками.

– Ты несешь чепуху! Хочешь решить задачу, но настаиваешь на том, чтобы отталкиваться от невозможного. Если это магия, почему бы просто не попросить деревья расступиться, желательно в красивом танце? Ты говоришь глупости!

– Мистер Фауст, – спросил Кайл, – как развеять чары иллюзии?

– Не верить в них, – ответил тот.

Кайл посмотрел на Фарилэйн, выпятив нижнюю губу, и кивнул.

– Вполне разумно, вам так не кажется?

– Нет, не кажется. Не вижу в этом ничего разумного. – Она перекинула ремень сумки через плечо. Сумка была непривычно легкой, напоминая о том, что в ней нет еды и воды, а это, в свою очередь, напомнило Фарилэйн о том, что их положение весьма серьезно. – Нельзя решить проблему верой. Что нам делать? Просто сказать, что леса нет – и тогда деревья исчезнут?

– Думаю, потребуется нечто большее, чем просто сказать. Да, потребуется нечто гораздо большее.

Кайл кивнул и пошел по травянистой дороге, возвращаясь по пути, который они исследовали уже много раз.

– Куда это он? – спросила Фарилэйн у Шелдона; тот пожал плечами.

Они догнали Кайла у старого лагеря, и Фарилэйн ощутила гнетущее чувство, что им никогда не избавиться от этого места. Их положение все больше напоминало тюремное заключение.

Кайл указал на дорогу со стороны сикаморы.

– С этой стороны мы слышали монстра – красноглазого тэбора, помните?

Фарилэйн и Шелдон кивнули.

Кайл повернулся и указал на противоположную сторону лесной дороги.

– А там мы видели огонек, который заманивал нас в трясину.

– И что? – спросил Шелдон. – Мы все это знаем.

– Но до сих пор мы не знали, что имеем дело с магией. Осознание этого приводит нас к новой реальности.

Фарилэйн закатила глаза и покачала головой.

– Вовсе нет. Реальность есть реальность. Она не меняется.

Кайл вновь улыбнулся, и она поняла, что примерно с таким выражением лица понимающий родитель или учитель смотрит на раздраженного ребенка. Подобное выражение она видела на лице Вергилия, когда тот пытался объяснить ей «правду» о богах. Ей не нравилось их снисходительное отношение. Оба видели в ней неискушенную молодую девушку, а это заставляло их думать, что они знают больше, чем она.

– Ваше высочество, вы прекрасно умеете решать задачи. Я это видел. Вы находите решение с помощью мелких ключей. Я лишь прошу вас поступить так, как вы поступили бы в обычной ситуации.

Фарилэйн открыла было рот, чтобы возразить. Кайл поднял руку, перебивая ее.

– Но притворитесь на минутку, что магия реальна, и учтите это в своих суждениях.

Она покачала головой.

– Если начать с ложных фактов, это приведет к бессмысленному ответу.

Кайл улыбнулся.

– Тогда пойдите мне навстречу. Относитесь к этому как к теоретической головоломке, если так проще. Какой от этого вред?

Фарилэйн вздохнула.

– Ладно. У нас же так много времени в запасе. И мы не умираем от голода и жажды.

– Прекрасно, – радостно улыбнулся Кайл. – Значит, если, как говорит мистер Фауст, все это мираж, – он указал жестом на окружавшие их кусты и дорогу, – что вы можете извлечь из этой ситуации?

Фарилэйн на секунду задумалась. Нелегко было переменить мнение. Она чувствовала себя так, будто долго бежала, а теперь ее просили сразу же бежать в обратном направлении – назад. Будь это физический вызов, она споткнулась бы, даже несмотря на эльфийскую наследственность. Но в умственной гимнастике Фарилэйн имела большой опыт. Годами она наслаждалась играми в стратегию, а поскольку немногие могли выстоять против нее, она играла сама с собой. Это примерно то же самое, и на то, чтобы перестроиться, у нее ушло столько времени, сколько потребовалось на глубокий вдох.

– Хорошо, если это иллюзия, – начала Фарилэйн тоном, ясно дававшим понять, что она не согласна с этой отправной точкой, – значит, ее что-то создало. Если ее что-то создало, должна быть причина. На ум приходит убийство, но существует гораздо больше более легких и прямолинейных способов убить нас троих, так что это я бы вычеркнула. Тогда очевидным ответом становится манипуляция. Тут два варианта: либо нас пытаются заставить поступить так, как обычно мы не поступаем, либо хотят помешать нам действовать согласно плану. Поскольку мы застряли в круге, похоже, либо кто-то пытается помешать нам пройти через лес в целом, либо его намерения более конкретны – не дать нам найти Диббенский монастырь. – Она посмотрела по сторонам. – То, что с этой стороны был монстр, а с той – красивый огонек, намекает на нежелание создателя всех этих вещей пропускать нас в ту сторону, где был красноглазый тэбор. Разумеется, это значит, что именно туда мы и должны идти. Но если все это правда – если магия существует, – я бы готовилась увидеть новую иллюзию у нас на пути.

– Согласен. – Кайл поправил сумку, глубоко вздохнул и сошел с лесной дороги в лес, где было чудовище.

– Но магии не существует! – крикнула она ему вслед.

Однако это не остановило писаря, и Фарилэйн вынуждена была последовать за ним, иначе они могли потерять друг друга. Из тех же соображений за ней помчался Шелдон, и вскоре все трое углубились в чащу. Пройдя всего несколько сотен футов, они очутились на вершине мощного утеса. Подлесок резко уходил вниз по отвесной скалистой стене высотой не менее двухсот футов. Фарилэйн отчетливо видела на дне ущелья торчавшие, подобно клыкам, острые камни.

– Что скажете, мистер Фауст? – спросил Кайл, поставив ногу на край утеса. – Тоже туман?

Шелдон кивнул.

– Не настоящее. Не может быть.

– О чем ты говоришь? – спросила Фарилэйн. – Почему оно не может быть настоящим?

Кайл двинулся вперед. Фарилэйн схватила его за руку.

– Что ты делаешь?

– Оно не настоящее. Мистер Фауст же сказал.

– Ты спятил? Мы все видим, что здесь обрыв. Чему и кому ты поверишь – собственным глазам или Шелдону Фаусту, которого обвел вокруг пальца прохвост по имени Пруст, заставив его поверить, что мой дальний предок – бог?

– Ваше высочество, взгляните. По каньону не бежит река, так откуда он возник? И обратите внимание на его абсурдную глубину. Если бы это место подчинялось естественным законам, грунтовые воды как минимум вышли бы на поверхность и образовали здесь озеро. И порода неправильная. Мы видим гранит, тогда как лес растет на известняке. Обрыв, утес – все это не имеет смысла.

– Обрывы не должны иметь смысл, – сказала Фарилэйн. – Это обрывы. Если упадешь, погибнешь.

– Он хочет, чтобы я так и думал.

– Кайл, это обрыв, дыра в земле. Он не знает о твоем существовании.

– Недостаточно просто сказать, что перед нами иллюзия, – настаивал писарь. Он сделал еще один шаг вперед.

– Нет! – вскричала Фарилэйн, крепче обхватив его запястье, и потянула к себе. Он обернулся и посмотрел на нее с удивительно невинным видом. «Опять ведет себя как щенок». – Не хочу, чтобы ты погиб.

Кайл улыбнулся.

– Я думал, мы не друзья.

Она нахмурилась.

– Ну да... но можем стать. Меня заинтриговало это твое утверждение про то, что все меняется с пониманием. Даже Вергилий не ставил меня в тупик таким образом.

– Но это не убедило вас в существовании магии.

– Это большой скачок. – Она посмотрела вниз. – Прости за каламбур.

– Ваше высочество, – мягко сказал он, – без воды мы проживем всего несколько дней. Нужно что-то предпринять.

– Верно, но предлагаю исключить из списка самоубийство по... не знаю... логичным причинам.

– Жизнь – это азартная игра, не так ли? – сказал Кайл. – Фокус в том, чтобы делать ставки мудро, сопоставляя риск с вознаграждением. Разве нет?

Остолбенев от того, что писарь бросил ей в лицо ее собственные слова, Фарилэйн отпустила его. «Откуда он... Наверное, Вергилий рассказал».

Освободившись от имперского якоря, Кайл вновь зашагал вперед, затем помедлил и, протянув руку, сказал:

– Дайте-ка катушку.

Опасаясь, что он прыгнет, если она откажет, Фарилэйн нервно порылась в сумке и передала ему катушку ниток.

Отмотав немного, Кайл вручил ей конец нитки.

– Держите крепко.

Она точно знала, что на ее катушке нет двухсот футов нити, да и как тонкие нитки могут выдержать чей-либо вес!

– Что мне с этим де...

Держа катушку так, чтобы нить могла размотаться, Кайл прыгнул с обрыва.

Фарилэйн закричала. Он рухнул на самое дно, и его тело разбилось, словно яйцо о пол кухни. Острые камни пронзили плоть. Долговязый Кайл лежал, неестественно вывернувшись. Алая кровь забрызгала дно каньона. Он не шевелился, не издавал ни звука.

Фарилэйн в ужасе уставилась на него.

– О, милостивая Праматерь всего сущего! – пробормотала она древние слова, не зная и не заботясь о том, откуда они появились и как сорвались с ее уст.

Дрожа всем телом, она повторяла их снова и снова. Ноги подкосились. Боясь упасть, она села на краю обрыва и, задыхаясь, начала раскачиваться из стороны в сторону. «Он мертв. Кайл мертв. Почему он так поступил? Он мертв!»

Ей было больно. Глядя на его разбитое тело на камнях, она ощутила острую боль утраты.

«Мы только познакомились!»

Почему-то от этого стало еще хуже. Она обрела нечто особенное, новое и уникальное, но прежде, чем смогла оценить это, оно покинуло ее.

«Не привязывайся слишком сильно. Иначе либо погибнешь, либо сойдешь с ума».

Не в силах отвести глаз от его тела, Фарилэйн поняла, что отец не прав: в этой формуле нет никаких «либо».

И вдруг она ощутила рывок.

Фарилэйн забыла, что так и держит нитку. То, что она видела, как болтается на ветру оборванный кончик, не имело значения.

Рывок, рывок, рывок.

Что-то дергало за нить.

Рывок, рывок.

Поначалу легкие, рывки постепенно стали резче.

«Как я могу чувствовать...»

Рывок, рывок, рывок.

«Быть не может...»

Рывок, рывок.

Фарилэйн округлила глаза. «Три рывка, пауза, затем еще два. Это наш условный стук!»

Фарилэйн ошарашенно посмотрела вниз, на тело писаря.

Рывок, рывок, рывок, пауза, рывок, рывок.

«Кому ты поверишь? Собственным глазам или нитке?»

Она оглянулась на Шелдона.

– Это всего лишь туман, – сказал тот.

Фарилэйн встала, крепче сжав в руке нитку.

– Но магии не существует...

Нитка упорно утверждала иное.

«Не так уж сильно я рискую...»

Фарилэйн сделала шаг вперед. Не в силах смотреть вниз, она уставилась на деревья.

– Да ну вас всех, – пробормотала она.

«Я сделаю одолжение всем, включая себя. В кои-то веки буду великодушной».

Шаг. Второй. Третий.

«Где этот...»

Она рухнула вниз.

Фарилэйн хватило времени лишь на то, чтобы пожалеть о своем решении.

«Я только что покончила с собой, потому что поверила в бред писаря и плотника, которые...»

Она ударилась о воду и погрузилась в глубокий пруд, хотя ожидала удара о камни и мгновенной смерти, а потому не успела набрать воздух в легкие. Вторым неприятным сюрпризом оказался шок, вызванный холодной водой. Она взмахнула руками и отчаянно заработала ногами, пытаясь подняться на поверхность.

«Я не умерла! Как странно. Или... погодите-ка. Может, и умерла. Те, кто побывал на грани смерти, рассказывают, что упали в реку и та понесла их в загробный мир. В эту байку я тоже никогда не верила... весьма иронично, что я...»

Она выплыла на поверхность и сделала мощный вдох. Отбросив с глаз волосы, Фарилэйн обнаружила, что находится в небольшом пруду в начале маленького водопада. Никакого каньона, никаких острых камней, никакой загробной реки, несущей ее к любимым. Она плавала в пруду, расположенном на безмятежной поляне. Похожий на мокрую крысу Кайл сидел на камне, по-прежнему держа в руках другой конец соединявшей их нити.

– Добро пожаловать в царство неожиданных возможностей, – сказал он, улыбаясь, словно все это была какая-то замечательная шутка.

– Гром и молния, – пробурчала она и, подплыв к берегу, выбралась из воды. – Я думала... думала...

Она не могла продолжать. Слова застряли у нее в горле. Ее колотила неуправляемая дрожь, но не от холода. Опустошенность от утраты сменили переполнявшие ее чувства, от которых ей стало еще хуже.

За спиной у нее взлетел фонтан брызг, когда в воду рухнул Шелдон Фауст.

Фарилэйн прикинула высоту водопада – не больше пятидесяти футов, а то и меньше.

– Как это возможно?

– Никак, – ответил Кайл, когда вынырнула голова Шелдона. – Это и есть магия.

– Магия, – пробормотала она.

Сейчас это слово звучало как ругательство. Она с трудом пыталась найти ответ, который прояснил бы только что случившееся – как и все, что происходило до этого. Но так и не нашла объяснения.

«Значит, мы по-прежнему невежественны, соответственно, имеем дело с магией. Так что будем думать об этом именно так, хорошо?»

– Но тогда... – начала она. – Это также доказывает, что кто-то не хочет, чтобы мы здесь были, да?

Кайл кивнул.

– Вы, как всегда, мыслите здраво.

– И тут, конечно, возникает вопрос... где мы?

Они все еще находились в лесу. В каком-то лесу. Больше Фарилэйн никаких предположений не выдвигала. Мир вдруг повернулся к ней совсем другой стороной, и все казалось странным. Они должны были погибнуть, но вместо этого отдыхали у роскошного пруда с пресной водой, а в озаренных солнечным светом листьях щебетали птицы.

– Тут красиво...

– Да, очень, – согласился Кайл.

Шелдон выбрался из пруда.

– Давайте никогда больше так не делать.

– Согласна.

Фарилэйн отжала одежду, затем наклонилась попить. Вода была чистой и прохладной, и она пила и пила, не в силах оторваться. Если она не остановится, ее начнет тошнить, но перестать это делать было так же трудно, как прекратить чесать укус насекомого, стало бы только хуже. Но в этот момент она чувствовала себя так хорошо.

Кайл принялся наматывать нитку обратно на катушку, которую сумел сохранить после всего произошедшего. Он выполнял эту работу на удивление аккуратно. «Кайл и его волшебная нить, – подумала Фарилэйн. – Это становится все абсурднее...»

– Прости, что не поверила тебе, Кайл.

Она извинилась скорее из вежливости, признав, что он сделал правильный выбор. Но говорила неискренне. Она не могла избавиться от ощущения, что где-то он сжульничал. Просто не могла понять, каким образом.

Писарь оторвался от работы.

– Вы и не должны были мне верить. Вы очень здравомыслящая, а магия – это не здравый смысл.

– Но откуда ты знал? Откуда ты узнал, что обрыв ненастоящий?

Он пожал плечами.

– Вы когда-нибудь слышали выражение, что если что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, то это, скорее всего, неправда?

Она кивнула.

Что ж, у каждой медали две стороны, не правда ли? Если есть свет – есть тьма, если есть верх – есть низ. А если что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, должно быть и то, что слишком ужасно, чтобы быть настоящим.

– Ты рисковал жизнью, опираясь на весьма слабый аргумент.

– Не будем забывать о поддержке мистера Фауста. Этот человек – ходячий кладезь мудрости и прямоты.

Шелдон отбросил назад мокрые волосы с гримасой, которая напомнила Фарилэйн самодовольную кошку, убежавшую от трагической попытки поймать себе обед в купальне для птиц.

Фарилэйн кивнула.

– О да, потрясающий пример скрытого интеллекта.

Утолив жажду, они пошли вдоль реки, предпочитая не удаляться от источника пресной воды. На пути им встретилось несколько красивых каскадов. Освободившись от поймавшей их в ловушку петли, все трое хотели увидеть новый горизонт – хоть какой-то горизонт. Выйдя на ровную землю, они прошли сквозь занавес молодой листвы и вышли из леса на прелестный луг, усеянный весенними цветами. Покачивавшаяся на ветру светло-зеленая трава пестрела брызгами белого, розового и пурпурного.

– Посмотрите, – сказала Фарилэйн, хотя в этом не было необходимости.

Все смотрели на холм на противоположном краю поля, на вершине которого возвышалось огромное деревянное здание. Четырехэтажное строение сочетало самые разные архитектурные стили. Череду косых крыш, выложенных соломой, прерывали многочисленные коньки, башенные шпили и навесы, дававшие тень различным террасам, украшенным странными пересечениями косых балок и арками. Все это напоминало фантастическое видение грубо сработанного лесного домишки с претензиями на величие.

– Полагаю, перед нами Диббенский монастырь.

Полуденное солнце светило им в спину, когда они пробирались по лугу сквозь высокие – до колен – заросли тимофеевки, клевера, лютиков, одуванчиков и первоцветов. Никогда еще Фарилэйн так не радовал цветочный луг. Даже скачущие кузнечики, никогда не вызывавшие у нее теплых чувств, и тучки крошечной мошкары, собравшиеся во влажных низинах, не могли испортить путешествие. Впервые за долгое время она могла дышать свободно. Каждый вдох был напоен ароматом нагретой солнцем травы и цветов, от которого ей впервые не сделалось грустно. Розы, орхидеи, лилии и гвоздики – цветы для похорон. Эти же невинные лютики и пурпурные соцветия лугового шалфея напоминали победные флаги, прославляющие жизнь как награду за то, что они избежали смерти.

Фарилэйн не знала, что произошло. Не знала она и как, и почему. Все это – путешествие по лесу и побег – она заткнула в тот дальний угол сознания, куда прогоняла дурные сны. Воспоминания приняли форму темного, непонятного осадка. Ее разум, будучи недоволен новыми возможностями, спрятал весь пережитый опыт и заявил: «С глаз долой – из сердца вон, прочь неприятную новую реальность». Кайлу мир без магии мог казаться менее чарующим, но Фарилэйн пришла к выводу, что в заколдованном мире царит анархия. Если отменить правила, не останется ничего точного – и все развалится. То, что Кайл и Шелдон продолжали вести себя так, словно не случилось ничего из ряда вон выходящего, одновременно занимало ее и ставило в тупик. Но в этом не было ничего нового. Эти двое не имели ничего общего, кроме одной странности – удивительной способности воспринимать нечто шокирующее как что-то обыденное. Она никогда не встречала столь невероятную личность, а теперь их было две. Фарилэйн нашла в траве клевер с пятью лепестками, а прямо рядом с ним – еще один.

По мере приближения к противоположному концу луга стало ясно, что впереди не одно, а несколько строений. Все они были выстроены в одном стиле, но центральное здание было самым крупным. На холм вела длинная земляная дорога, настолько пологая, что человек мог с легкостью затащить наверх груженую тележку. Но никаких следов колес не было – только протоптанная в траве одинокая тропинка. Ходили по ней редко, трава не была вытоптана до земли. Над крышами вились клубы дыма, вдалеке хлопали двери, стучали молотки, блеяли козы, но, пока они не поднялись, людей не было видно.

Ступив на ровную землю, Фарилэйн разглядела обитателей монастыря. Они были совершенно разными: высокими, низкими, полными, коренастыми, худыми – и всякими, что посередине. Все были одеты одинаково – в простые туники из некрашеной шерсти, подвязанные льняной бечевой, с простыми наплечниками и капюшонами. Их рясы были настолько грубыми и свободными, что не позволяли понять, кто перед тобой, мужчина или женщина, если капюшон покрывал голову.

За сто лет поисков книг Фарилэйн побывала во множестве монастырей. Ни один не походил на другой. В Брекон-Мур царила невероятная атмосфера спокойствия, однако монахи не проявляли дружелюбия к незнакомцам и вели себя так, словно посторонним нечего делать в их раю. Остров Синий, представлявший собой всего лишь скалу в Синем море, вечно страдал от жестоких штормов, что сделало его жителей мрачными и раздражительными. Фарвью, примостившийся на заснеженном горном пике над истоком реки Бернум, придавал своим обитателям ледяную невозмутимость. Далеко на севере в аббатстве Уиндс из-за оторванности от всего мира монахи, как и следовало ожидать, боялись чужаков. Уайтхолл, идеально расположенный на юге вдоль богатого торгового пути между Вернесом и Хэстоном, мог бы стать одним из самых открытых и дружелюбных монастырей, если бы не постоянные нападения пиратов, из-за которых монахи стали недоверчивыми и угрюмыми. Если подумать, ни один из монастырей Марибора не был приятным местом. В каждом из них обитали несчастные, озлобленные затворники, работавшие со скоростью и с охотой, свойственной тем, кто ненавидит свою жизнь и не ставит перед собой задачу выполнить работу в срок.

Фарилэйн уже видела, что Диббен отличается от прочих. Это место не только превосходило остальные монастыри размерами, но и было оживленным, как пчелиный улей весной. Повсюду суетились монахи, размахивая руками, и торопились так, что полы их ряс развевались на ходу. Они спешили по деревянным дорожкам, многочисленным лесенкам или крытым террасам, соединенным с основными зданиями, переносили мешки, горшки, охапки шерсти и дерева. Некоторые, забравшись на лестницу, меняли подгнившую солому на свежую, тогда как другие пололи грядки с овощами.

Заметив ее, монахи замерли. Как в стаде оленей, один поднял голову и повернулся, его примеру последовали остальные, и холм окутала тишина. В поле запела птица, ей вторила другая. Ветер шевелил траву и шелестел сухой соломой. Раньше Фарилэйн не замечала этого звука, но теперь он преобладал.

– Э... здравствуйте... – выдавила Фарилэйн, ведя за собой своих спутников, словно вожак крошечного клина гусей.

Никто не ответил. Почти никто не пошевелился.

«Испуганы? Удивлены? Собираются напасть на нас и убить? Что?»

Она не знала, насколько тесная связь существует между различными монастырями, но достаточно было бы и совсем поверхностного общения, чтобы среди монахов Марибора распространилась дурная слава принцессы Фарилэйн мир Нифрон, которая во всех монастырях, где она побывала, обокрала или осквернила каждый скрипторий и запретный архив. Стоило монахам сообщить ей, в какие коридоры и двери ходить запрещено, она тут же отправлялась именно туда – как правило, с мешком. Ответить отказом на требования принцессы империи было нелегко, но по мере того, как распространялись слухи о ее репутации, монахи начали принимать меры предосторожности: прятать архивы, забывать, где находятся хранилища. А наиболее изобретательные настоятели утверждали, что их книги и вовсе опасны – прокляты. Лишь сила Господа оказывала успокоительное влияние на собрания старинных рукописей. Если забрать том с полки, он мог ожить и прямо на месте сожрать потенциального вора – независимо от положения в обществе. Все эти жуткие сказочки, рассказанные так искренне, что Фарилэйн решила, будто монахи и сами верят в собственные легенды, не сумели ее остановить. Ни одна книга ее не укусила, хотя следовало признать, что нашла принцесса далеко не все, на что рассчитывала.

Диббен был одним из немногих монастырей, где она раньше не бывала. Мало кому удалось побывать здесь, и теперь Фарилэйн понимала почему. Лес Мистика окружал холм защитой. Ни один ров, ни одна высокая ограда не могли бы отвратить нежеланных гостей лучше, чем это делал оберегавший Диббен зачарованный лес. Сейчас эта невероятная защита могла пойти ей на пользу, поскольку слухи о ее проделках, вполне вероятно, еще не достигли этого уединенного островка в море зелени. Впрочем, чтобы обезопасить себя, Фарилэйн сразу решила соврать.

– Прошу прощения, – обратилась она ко всем присутствующим. – Мы заблудились. Сбились с пути в лесу – надо сказать, несколько раз. У нас кончилась еда, и мы надеялись, нам тут помогут. Это дом Марибора?

Монахи, чинившие крыши, спустились с лестниц. Другие рассредоточились, подойдя ближе, чтобы рассмотреть чужаков. Никто не подходил совсем близко, что устраивало Фарилэйн; не устраивало ее, однако, всеобщее молчание. Повисла неловкая тишина, в которой чувствовалось нарастающее напряжение. Заскрипела и хлопнула дверь, и на балкон вышел лысоватый мужчина. Он взирал на них с серьезным видом, затем, легко похлопывая рукой по перилам, подошел к ступенькам и спустился.

– Вы настоятель? – спросила Фарилэйн.

– Да, – ответил он.

Человек был высоким и худым; казалось, что волосы с его лысеющей головы постепенно перемещаются на подбородок. Это была еще не полноценная борода; возможно, он просто не брился неделю. Глаза у него оказались любопытными, но не такими, как у лесного мистика. Карие, а не зеленые, они смотрели спокойно, почти печально, вызывая в памяти мысли об облачном дне на тихом озере.

– А вы кто будете?

Ни на секунду не запнувшись, Фарилэйн дружелюбно улыбнулась и заявила:

– Я Пруденс Хофинч из Мередидовских Хофинчей.

Имя она позаимствовала у очень милой цветочницы-полукровки, чей отец был человеком, а мать – фрэей. В таком случае ребенку приходилось оставить за собой человеческую фамилию. Настоящая Пруденс никогда не выказывала ни намека на смущение. Напротив, она с явной гордостью заявляла о себе, и сейчас Фарилэйн подражала ее манере.

– Рядом со мной Кайл...

Тут она запнулась, прикрыв паузу кашлем, а тем временем лихорадочно соображала, как выйти из щекотливого положения. Дело заключалось в том, что никакая женщина, если только она не принцесса империи, никогда не отправилась бы в путешествие одна в сопровождении двух мужчин, с которыми не состоит в родстве. Придерживая плащ, чтобы спрятать имперскую эмблему, Фарилэйн нашла единственное разумное решение.

– Мой муж.

Затаив дыхание, она ждала реакции писаря. Тот никак не отреагировал, вновь продемонстрировав странную легкость, с которой принимал необычные вещи, словно они были пустяком.

– А это? – Настоятель посмотрел на Шелдона.

Надеясь, что Фауст столь же спокойно примет ее ложь, Фарилэйн представила его:

– Ах, да, это Шелли, наш... слуга.

Настоятель медленно кивнул, словно оценивая ее слова и повторяя их про себя в поисках нестыковок. Так сочла Фарилэйн – известно, что виновные всегда боятся, что их раскроют.

– И вы прибыли из Мередида? – спросил он Кайла.

– Да, – ответила она вместо мужа. – Мы направлялись в Вернес, но заблудились.

– Пешком? – Он опять обратился к Кайлу, но ее только что назначенный муж уступил право отвечать самопровозглашенной супруге.

– Ложки-поварешки! Нет, конечно! – Фарилэйн рассмеялась, будто ничего смешнее в жизни не слышала. – У нас есть лодочка. Мы остановились перекусить и увидели очаровательного кролика – знаете, такого, с пушистым белым хвостиком? Ну и я по глупости попыталась покормить его, а он, конечно, убежал. Мне говорили не преследовать его, но я, дурочка такая, побежала за ним... и прямо в лес. Зашла совсем недалеко, но тут же запуталась, не поняла, как теперь выйти. Я все бродила, и бедные Кайл с Шелли пошли меня искать. Я кричала-кричала. Все-таки удивительно, что мы нашли друг друга. И когда нашли, поняли, что окончательно заплутали и не знаем, где теперь искать реку. Можете в это поверить?

«Подозреваю, что нет», – подумала Фарилэйн.

У нее отчаянно билось сердце. Не от страха. Монахи – люди мирные, но, как и при любом риске, ее охватило волнение. После выданной лжи оставалось только ждать.

«Упрекнешь меня, поверишь или просто посмеешься? Я бы точно расхохоталась. Видно же, что никакая я не Пруденс, а Кайл одет, как ученый, и вообще не мой тип. Пожалуй, только Шелли соответствует отведенной ему роли. Шелли – лакей, личный слуга или наемный работник; надо выбрать что-то одно».

– Как долго вы пробыли в лесу?

Фарилэйн так обрадовалась вопросу, означавшему, что настоятель проглотил наживку, что едва не упустила странного тона, которым он был задан. В голосе настоятеля не слышалось сочувствия – скорее беспокойство, а возможно, даже страх.

Она посмотрела на Кайла.

– Три дня, да?

Надо, чтобы онемевший муж вел себя активнее, а то шарада развалится.

– Да... три дня... кажется... и две ночи.

– Вы, наверное, умираете с голоду?

Впервые настоятель выразил искреннее сочувствие, но за ним Фарилэйн все равно ощутила какое-то напряжение. Она еще больше укрепилась в этом мнении, когда настоятель посмотрел в сторону леса, словно деревья подобрались ближе, чем были раньше.

Глава одиннадцатая

Диббен

Кроме настоятеля, больше ни один монах не заговорил с ними. Они и друг с другом почти не разговаривали, только изредка и шепотом. Кратко представив гостей монахам, настоятель отдал несколько распоряжений жестами и сопроводил их словами, сказанными так тихо, что даже уши мира уловили всего шесть: «хильдрэт», «рассветный уголок», «вечерня», «трапеза» и «торлак». Фарилэйн понятия не имела, что такое «хильдрэт» и «торлак». Про «вечерню» она раньше слышала: кажется, это что-то, что монахи делали или выполняли ежедневно. «Рассветный уголок» наверняка какое-то место – судя по всему, приятное и уютное. Но больше всего ей понравилось слово «трапеза». Так монахи и другие сельские жители называли вечерний прием пищи. Менее обильная, нежели обед, трапеза часто состояла из остатков какого-либо кушанья в виде похлебки. Не важно, как они это называли. Фарилэйн лишь надеялась, что ее пригласят к столу.

Раздав остальным указания, настоятель проводил гостей в дом, но не в основную его часть, а в маленькую постройку с открытой террасой, увитой плющом, росшим в глиняных горшках, над которыми покачивались подвешенные корзины с зеленью. Вблизи Фарилэйн удалось лучше рассмотреть опоры крыши. То, что издалека казалось беспорядочным, вблизи выглядело внушительным, красивым и удобным. Здесь не использовали ни единого гвоздя или куска металла, и получилось настоящее произведение искусства из дерева.

В центре небольшой веранды стоял стол со стульями. Роскошный комплект из шести предметов был примером такой же тонкой, превосходной работы по дереву. Фарилэйн ожидала от Шелдона каких-то слов, но столяр едва скользнул по мебели равнодушным взглядом. Он молчал, опасаясь, вероятно, как-либо разрушить ее ловко придуманную историю.

В обычное время Фарилэйн занялась бы тщательным изучением хозяев и своего окружения в поисках угрозы или полезных сведений, чтобы манипулировать монахами и добиться цели. Однако сейчас ее больше интересовала еда. На шерстяную скатерть выставляли деревянные миски с клубникой, сыром, бараниной и хлебом. В центре стоял большой кувшин с ручкой в окружении маленьких перевернутых чарок на деревянном подносе, судя по всему – вращающемся. Вид и аромат кушаний затмили все прочие мысли.

«Когда я в последний раз ела? И что я ела?»

Она с трудом вспомнила, как разделила на три части крошечный кусок сыра, но это было так давно – как минимум два дня назад. Стоя у стола и разглядывая посуду, Фарилэйн не могла не глотать слюни, предвкушая вкус дымящейся баранины, такой темной, что ее наверняка тушили в соусе.

«Интересно – в каком? Остром? Или подслащенном медом? А что в кувшине? Ох, скажите же, что в кувшине! Вода, вино, медовуха, нектар богов?»

Когда двое монахов принесли блюда, настоятель жестом пригласил всех за стол. Головы склонились, и из-под капюшонов раздался хоровой шепот – отчасти тихая речь, отчасти песнопение.

– Хвалу тебе возносим, Господь наш Марибор, за изобилие, что ниспослал ты нам сегодня.

Несмотря на голод, Фарилэйн поразили эти слова. Всего лишь обыденная молитва невежественных людей несуществующему богу, но присущее ей искреннее почитание почему-то напоминало измену. Они не благодарили Эстермона Второго, который, в отличие от мифического Марибора, был настоящим правителем и действительным источником изобилия. Прежде Фарилэйн не доводилось слышать подобных молитв, но она никогда не посещала монастыри инкогнито. Она всегда была имперской принцессой в сопровождении пары тешлоров.

Едва настоятель разрешил приступить к еде, она забыла о напугавшей ее молитве.

Фарилэйн уже обратила внимание на отсутствие столовых приборов. Ничего удивительного. У всех имелись ножи, и большинство людей пользовались половниками или ложками, изготовленными из ракушек, изогнутых камней или резного дерева. За пределами Персепликвиса она никогда не видела вилку с двумя зубцами, но даже там ею обычно только накладывали еду. Такое новшество, как использование ее для еды, еще не вышло за пределы дворца. За городом народ, как правило, обходился пальцами и ломтями хлеба, и, если существовал этикет обеда с монахами, Фарилэйн выучит его в другой раз. Она схватила миску с бараниной и выложила на тарелку потрясающе горячие, липкие куски жареного мяса. Тремя пальцами она сунула ком вязкого мяса в рот и, не прекращая жевать, начала искать сыр.

– Сыр у нас делает Хильдрэт, – сообщил настоятель.

Впав в состояние блаженства от потрясающего вкуса во рту, Фарилэйн не сразу заметила, что настоятель указывает на монаха, сидевшего напротив него. Выяснилось, что Хильдрэт и Торлак – имена их сотрапезников. Хильдрэт оказалась коренастой женщиной средних лет, с большим носом и темными волосками над верхней губой, но у нее были красивые темные глаза и привычка улыбаться, пряча зубы. Торлак – пожилой мужчина с морщинистым, обвислым лицом и дрожащими руками – не отводил от лица Фарилэйн взгляда неприятных глаз.

Откусив кусок от огромного ломтя оранжевого сыра, Фарилэйн кивнула и промычала комплимент женщине. Проглотив два куска и выпив теплой воды из кувшина – вот что там было, – Фарилэйн наконец обрела способность соображать.

– Какой у вас необычный лес...

– В каком смысле? – как-то слишком поспешно спросил Торлак.

«Он предвидел тему, если не сам вопрос».

Монах положил на тарелку немного сыра, но не притронулся ни к нему, ни к остальным кушаньям.

«Он здесь не для того, чтобы есть».

Фарилэйн подумывала задать вопрос напрямую: «Скажите, а что за сумасшедшая бродит у вас по лесу?». Но решила действовать более тонко.

– А как вы ухаживаете за той лесной дорогой, что идет по кругу? А главное – зачем?

Монахи переглянулись с невинным видом – правда, сделали это чересчур поспешно.

– К сожалению, мы мало знаем о том, что находится в чаще Серповидного леса, – объяснил настоятель. – Хворост собираем на окраине, но на животных не охотимся, поэтому нам без надобности залезать в чащобы.

– Разве любопытство – недостаточная причина?

– Нет, любопытство – преступление.

Это удивило Фарилэйн. Не только то, что кто-то возражает против открытий и новых впечатлений, но и то, что кто-то считает себя вправе устанавливать собственные законы.

– Как это?

Настоятель выпрямился и вытер рукавом уголки рта.

– Любопытство – дверь, через которую грязь проникает в чистый разум. Все, что есть правильно и хорошо, дают словеса Марибора. Остальное – ненужное смятение, приводящее к праздному наблюдению, а то, в свою очередь, ведет к злым мыслям, порождающим злые деяния.

Фарилэйн знала, что под «словесами Марибора» настоятель подразумевал «Кодекс Марибора», объединяющий определенные древние книги в один одобренный монастырями том. Туда входили «Трактат о богах», «Размышления Марибора», «Книга Нифрона» и «Сказания». Это был основной текст монахов Марибора, главным источником которого, по слухам, являлась «Книга Брин». Фарилэйн предположила, что настоятель назвал «кодекс» «словесами», поскольку слова сами по себе не вне закона, а настоятель осторожничал перед гостями – и правильно делал.

– Ну ладно... наверное... Но почему вы назвали это место Серповидным лесом? Я думала, он называется Лес Мистика?

Монахи опять загадочно переглянулись.

– С чего бы ему называться Лесом Мистика? – спросил Торлак, ловко перехватив ее следующий вопрос.

«Колби назвал бы это ответным ударом, сменой направления, вынуждающей меня иметь дело с вопросом без ответа, что открывает путь к нападению».

То, что засаду устроил именно Торлак, не удивило Фарилэйн. Судя по всему, его привлекли за стол в качестве интеллектуальной охраны.

– Где вы живете в Мередиде?

В его тоне не было медовой сладости, которая смягчала слова настоятеля, – он больше напоминал уверенные шаги по гравию. А вопросы он задавал так, словно накалывал наживку на крючок удочки.

– Мы не из Мередида. – Фарилэйн слегка куснула наживку, проверяя ее.

На губах Торлака появился намек на призрачную улыбку.

– Но вы сказали, что прибыли из Мередида.

– Так и есть. – Фарилэйн съела клубнику, наслаждаясь игрой, глядя, как нарастает смятение монаха, затем добавила: – Но мы там не живем.

Отсюда у бедняги Торлака было два пути: он мог задать вопрос снова, атаковав с ослабленных позиций, или промолчать, чтобы перегруппироваться.

Фарилэйн не оставила ему времени на решение, сочтя отсутствие ответа со своей стороны достаточным ответом.

«Моя очередь».

– Меня всегда увлекали монахи Марибора. Ваш орден основал некто Брэн, верно?

– Брэн Возлюбленный. – Хильдрэт впервые подала голос, при этом кивая, как добрая бабушка, что обезоруживало куда сильнее, чем агрессивный тон Торлака. Она продолжала мечтательным тоном, словно девушка-подросток, восхищенно описывающая первую любовь: – Он принес нам слова своего наставника, Брина, и научил нас понимать их.

«Очень осторожный способ сказать, что он научил вас всех читать».

Фарилэйн хотелось выпалить, что она тоже любит книги, что они с ней родственные души, но это, скорее всего, ни к чему бы не привело. Монахи не пережили бы все эти столетия, если бы были доверчивыми глупцами.

Преимущество было на стороне Фарилэйн, но ее по-прежнему мучил голод. Наконец он победил – и она замолчала, чтобы снова набить рот. Это ее решение дало преимущество противнику. Пока Фарилэйн безмолвствовала, настоятель решил атаковать Кайла.

– Вы видели в лесу что-нибудь необычное, кроме круговой тропы?

Фарилэйн перестала жевать в ожидании ответа. Он не мог не ответить, но сколько вреда он мог нанести? Эта игра назвалась «Сведения». Побеждал тот, кто узнает больше, выдав при этом меньше. Он мог бы просто сказать «нет», но столь прямолинейный, недружелюбный ответ лишь замутит воду, в которой рыбачила и сама Фарилэйн. Открытость – по крайней мере, кажущаяся – порождала открытость.

Кайл замешкался, вытирая с губ подливку, но не выказал ни намека на тревогу от того, что теперь он оказался на передовой. Затем прищурился, глядя на облака, откинулся на спинку стула, осторожно постучал пальцами по губам и задумчиво хмыкнул. Это продолжалось так долго, что даже Фарилэйн решила, что он, вероятно, действительно забыл события минувших дней.

– Да, – наконец сказал он. – Видите ли, раньше мне не доводилось бывать в лесу, поэтому белка для меня – нечто новое и необычное. – Он улыбнулся, взяв на вооружение то же самое невинное выражение, которое раньше им явили трое монахов.

Фарилэйн проглотила очередной кусок и только теперь осознала невероятную гениальность его стратегии. Он великолепно пресек их расспросы. «Кайл ответил, ничего не раскрыв, и ведь даже не солгал».

– В Персепликвисе стоит памятник знаменитому члену вашего ордена, – сказала Фарилэйн, вновь перехватив инициативу в разговоре. – Его звали Сеймур Дестоун. К сожалению, этот монумент почти ничего не рассказывает о самом человеке. Не могли бы вы мне о нем рассказать?

Монахи озадаченно уставились друг на друга. Более того, Фарилэйн заметила легкое беспокойство по поводу их собственного неведения. То ли Кайл произвел на них такое впечатление, что они стали играть еще лучше, не желая уступать, то ли вопрос действительно поставил их в тупик. Раздосадованная своей неспособностью отличить правду от лжи, Фарилэйн рискнула продолжить трапезу. Она предоставила противнику возможность сделать ход, но больше никаких хитрых вопросов не последовало. Насколько Фарилэйн могла судить, сражение окончилось ничьей.

Несмотря на умение быстро соображать, Фарилэйн не учла кое-что очевидное. Монахи выделили им с Кайлом одну постель. Кровать, расположенная в крошечной комнатке в одной из дополнительных построек, не была рассчитана на двоих. На матрасе будет тесно. То, что не представляло бы проблемы для настоящей супружеской пары, заставило их испытать некоторую неловкость.

Фарилэйн со вздохом скинула сумку и расслабила плечи.

– Я лягу на полу.