Как поймать монстра. Круг третий. Книга 2

Арина Цимеринг
Как поймать монстра. Круг 3. Книга 2

Джемма. Кэл. Норман. Сайлас. Теперь – каждый сам за себя. Разделенные лесом и туманом, застрявшие в ловушке вечной зимы, они должны противостоять Самайну.

Но как бороться с тем, кому известен каждый твой шаг до того, как ты его совершил? С тем, кто говорит твоим голосом? И как не сойти с ума, оказавшись лицом к лицу со своим самым страшным кошмаром?

Пришло время добраться до сердца лабиринта – и завершить третий круг.

Узнать больше:

https://zimering.ru/htcm

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

* * *

51. Человеческое сердце горит ярко, но быстро

На ночь витрина всегда закрывалась деревянной рамой с прорезями. Никакой практической функции это не несло, просто сигнализировало покупателям: подождите, мы еще не открыты. Утром покатый бок рамы поднимали, оголяя аккуратные стеклянные полки с керамическими подносами, включали мягкую желтую подсветку, а подносы заставляли свежей – Донал всегда начинал готовить за пару часов до открытия – выпечкой: яблочные пироги, нарезанный крупными слайсами бармбрэк, сконы с фетой, гуди с пудингом...

Закрытая на ночь витрина всегда напоминала Киарану большую хлебницу, которую открываешь утром, чтобы сделать себе завтрак. Уютная ассоциация. Домашняя.

Правда, несмотря на это и даже на то, что последние два года он жил на втором этаже пекарни, домом Киаран ее не считал. После того как мама не вернулась из поездки в Дублин, а сам он проснулся в пустой квартире, он больше вообще ничего не считал домом. А может, и того раньше: наверное, за столько лет маме все-таки удалось внушить ему мысль, что Кэрсинор не дом, а убежище. Место, где можно спрятаться от будущего. Не навсегда, конечно. Рано или поздно оно тебя найдет, но оттянуть неумолимую судьбу настолько, насколько сможешь... Вот чем был для Киарана Кэрсинор.

Тем не менее и пекарню, и ее хозяев Киаран любил. Никто не заставлял Морин и Донала о нем заботиться, но они заботились. Может, потому, что сами слишком рано потеряли Лоркана – тот был старше Киарана на пятнадцать лет и умер от ишемической болезни сердца в двадцать один, он почти его не помнил, – может, по каким-то другим причинам. Но они всегда с добротой и лаской относились и к матери Киарана, и к нему самому.

Тем утром, спустившись на первый этаж, он натянул куртку – непрогретый после ночи воздух заставлял зябко ежиться даже в свитере – и первым делом открыл витрину-хлебницу. Деревянная рама с уютным шуршащим звуком скользнула в пазухи. Тут же, на стене, Киаран привычно нашарил выключатель. Замигали лампы, и желтый свет полился в темное утреннее помещение магазина.

Зевнув, Киаран принялся за работу. Ежедневные одинаковые утра в пекарне – возможно, не то, как он хотел бы провести всю свою жизнь, но его вполне устраивало. Обзванивая заказчиков, принимая поставки, сравнивая расценки в оптовых интернет-магазинах, ведя учет – занимаясь всем этим изо дня в день, Киаран находил повторяющуюся рутину... безопасной. Здесь, в этих стенах, было его маленькое убежище.

Где-то в семь с улицы пришла Морин, стаскивая с головы капюшон и переворачивая табличку на двери на «Открыто». Киаран промычал что-то вместо приветствия, не отрываясь от чашки с кофе и от компьютера за стойкой, и она скрылась в кухне. Он почти оплатил корзину с новым текстилем – старый уже совсем никуда не годился, – когда Морин снова появилась рядом с ним.

– В городе снова туристы, – она вытерла руки о полотенце и сдула седую прядь с лица, – живут у Рори. Мы с Фанни встретили одного, представляешь, бегал... – Заглянув ему через плечо, она нахмурилась. – Солнышко, подожди, давай за занавесками на выходных съездим в Лимерик...

Киаран не обратил внимания на слова о туристах: иногда кто-то да проезжал мимо, останавливаясь в гостиницах вдоль семидесятой трассы, – здесь были красивые виды на залив, – но в Киаране новые люди всегда вызывали беспокойство, поэтому он предпочитал безопасное уединение.

Чуть позже в то утро, завязывая фартук, Киаран ничего не чувствовал. Не было ни одного знака, никакого фатального предчувствия. Мама и не говорила, что они должны быть, но Киарану все равно всегда казалось, что будут. Что у него екнет сердце, что, встретившись взглядом издалека, он почувствует, ну... что-нибудь. Но в то утро, оборачиваясь на зазвеневший колокольчик входной двери, пока шли последние секунды его прошлой жизни, он ничего не подозревал.

Если бы он знал – то, наверное, сбежал бы через заднюю дверь. Ломанулся бы через коридор, пугая Морин, выбежал бы на улицу, схватил свой велосипед, стоящий у скамейки, и что есть мочи закрутил бы педали – крутил бы, крутил, крутил, пока не выехал из города, пока не потерялся бы в холмах, пока не добрался бы до океана и не бросился бы вниз со скал, чтобы избежать все-таки настигшего его будущего.

Вот что бы он сделал, если бы знал.

Но вместо этого Киаран услышал звук колокольчика, обернулся, чтобы поздороваться с первым посетителем дня, и встретился с чужим взглядом.

И вот тогда – тогда оно и случилось.

* * *

Человеческое сердце горит ярко, но быстро.

Самые сильные, самые невероятные, самые потрясающие чувства – только человеческое сердце на них способно. Оно горячее, оно горит и своим жаром поддерживает огонь в других.

Других людей – метафорически. Леннан-ши – буквально.

Киаран знать не знал, чем человеческое сердце отличается от его собственного, и так и не получил внятного ответа. Что, его сердце горит меньше? Он меньше чувствует? Он неспособен на сильные эмоции? Это ведь неправда. Это ведь вранье!

Иногда, глядя на себя в зеркало, особенно в подростковом возрасте, он до рези в глазах пытался найти там хоть что-то нечеловеческое. Его там не было – и одновременно вот же оно. Прямо тут. На поверхности. Все говорили, что он очень красивый – как же Киаран от этого устал – и еще замечательный, вежливый, воспитанный мальчик. Красивый. Замечательный. Вежливый. Хороший. Всем нравится. А Тришу вы видели? Какая женщина! Не было в Кэрсиноре ни одного человека, который бы не помогал им. Не было ни одного человека, не симпатизирующего им. Когда мама появлялась в комнате, все взгляды устремлялись к ней. Когда люди видели Киарана, их руки сами к нему тянулись.

В тот момент, когда колокольчик только зазвенел, он знал, что, скорее всего, понравится посетителю – Киаран всем нравился. Поэтому Морин и просила его работать в зале: засмотревшись на него, они никогда не уходили из пекарни с пустыми руками.

А потом в зал зашел этот человек – и все изменилось.

Это место, этот город, его маленькое убежище перестало быть безопасным. Все оказалось бесполезным. Вся жизнь, проведенная здесь, скукожилась, смялась, словно ненужная больше бумажка, которую предстояло выкинуть. Прошлое перестало иметь значение.

– Денёчка! Слушай, умираю от голода. Есть у вас что-нибудь для пустого желудка?

А будущее перестало существовать.

Мама говорила, что это большая насмешка жизни: то, что они не могут выжить в одиночку, но и рядом с тем, с кем окажутся связаны, рано или поздно умрут.

«Тебе может не повезти. – Мама убирала волосы с его лба и целовала, а затем прижималась щекой. – Ох, детка. Люди бывают злыми, холодными, некоторые и вовсе не способны на эмоции. Их собственные травмы могут делать их жестокими».

Киаран не хотел никого – ни злого, ни доброго, ни жестокого, ни милосердного. От мысли, что когда-нибудь он встретит человека, от которого будут зависеть его жизнь и смерть, тошнило. От постоянных маминых историй тоже. Он не хотел, чтобы она их рассказывала. Они ругались, она заламывала руки, соглашалась... А потом рассказывала снова. И снова. И снова.

Про то, что леннан-ши – это зеркало нужд и чаяний. Про то, что леннан-ши – это вода для умирающего от жажды, пока он не напьется досыта. Если человеку нужна любовь – ты будешь ею, если он нуждается в музе – ты станешь вдохновением, если он одинок – ты станешь другом, лучшим из всех.

Сидя на полу гостиничной ванной и протягивая дрожащие от боли и отвращения пальцы к лицу, Киаран равнодушно подумал: ну, дружбы у них точно не выйдет.

Пальцы ничего не нащупали. У него не было половины лица.

Это больше ужасало, чем вселяло боль. Больно было в самый первый момент, когда вода, обернувшаяся раскаленным огнем, растворила мир и землю под ногами. Потом стало легче. Киаран знал, что так и должно быть – ему почти никогда не бывало больно. Когда пьяный придурок Майк Феллан сбил его на машине после выпускного, Киаран просто поднялся и отряхнулся. Его раны затягивались за секунды. Кровь тут же сворачивалась, а порезы затягивались.

Даже тогда, сидя в кругу из черт пойми чего, Киаран ощущал, что его тело медленно, но упорно стремится вернуть исходный вид.

– Если бы не я, ты бы и дальше миловалась с этой тварью. То есть, извиняюсь... с Киараном Блайтом.

Киаран прикрыл единственный оставшийся глаз. Он не знал, готов ли разрыдаться, или ему все равно – или это человеку за дверью все равно? Все смешалось в тугой комок из чувств.

«Ты не говорила, что будет так, мама, – неожиданно подумал он исступленно. – Ты не говорила, что за такими, как мы, охотятся. Ты не говорила, что таких, как мы, убивают».

– ...Парня объявят в розыск. А нас выставят террористами по национальным новостям...

Но затем вернулся привычный цинизм, успокаивая мысли в голове и раздрай внутри. Ну, может, так даже проще.

Может, его просто убьют – быстро и безболезненно. И не будет всех этих историй, всего этого медленного угасания, равнодушия, голода, и он не растворится в небытии, когда его окончательно забудут. Просто пуля в лоб. Это ведь тоже вариант, мам?

Истерический смешок лопнул на губах вместе с кровавым пузырем. Хотелось пить и чтобы мама ответила, а вот страшно почему-то не было ни капельки.

С тихим скрипом яркий прямоугольник лег на темную, залитую кровью плитку и ослепил.

Это открылась дверь.

* * *

Так он и пытался думать.

Пытался сказать себе: плевать. Пусть делают с его жизнью что хотят. Они могут застрелить его, могут оставить в Фогарти-Мэнор связанным, могут просто развернуться и отправиться домой, отпустив на все четыре стороны, – все равно ему умирать, так какая разница?

Он пытался сказать себе все это, а спросил все равно другое:

– Миз Роген планирует меня убить?

Киаран немного презирал себя за этот вопрос. Звучало на самом деле жалко. Будто он готов был торговаться за собственную жизнь и примеривался к расценкам.

Он пытался сказать себе: плевать. Но отчаянная боязнь пустоты, которая последует за выстрелом, желание еще раз проснуться утром, ощущение, что он не прожил то, что могла предложить ему жизнь, – все это подтачивало самоуверенное «плевать» и скапливалось во рту вопросами.

– А ты как думаешь?

Голос у мистера Махелоны был очень низкий, звучный, как у какого-нибудь актера озвучки. Собственное сравнение развеселило Киарана, но это было истерическое веселье – забавно представлять, будто это говорит не человек, который может размозжить твою голову голыми руками, а только озвучивающий его актер, как в какой-нибудь видеоигре. Будто это все нарисовано, а на самом деле и мистер Махелона, и сам Киаран – герои франшизы от Naughty Dogs. Будто это квест, в котором можно сохраниться у костра, горящего посреди развалин старого поместья.

Будто вся эта история – про охотников, про существ, которых они убивают, про святую воду в лицо и горящие запястья, про путешествие в лес на машине с незнакомыми людьми – ненастоящая. И происходит не с ним.

– Я не думаю, что ей есть резон оставлять меня в живых, – чувствуя себя героем игры, сказал Киаран, словно и не о себе. – Она считает, что вас это погубит. Вы же охотники. Это то, что вы делаете. – Он уставился в огонь, пытаясь перебороть ощущение сюрреалистичности. – Убиваете нечисть.

Нечисть – это ты. Это ты о себе говоришь. Понимаешь?

Киаран понимал.

– Таких, как я.

– Таких, как ты... – Мистер Махелона прикрыл глаза, будто не хотел видеть его, Киарана, лицо, и хмыкнул: – Ты хочешь меня разжалобить, что ли?

«Тебе может не повезти. Ох, детка... Люди бывают злыми, холодными, некоторые и вовсе не способны на эмоции».

Человек в джинсовке и с закинутыми на лоб солнцезащитными очками. Человек, громогласно говорящий: «Денёчка!» Человек, смотрящий на него добродушными глазами. Человек, смотрящий на него безразличными глазами. Человек, способный раздавить его голову голыми руками.

Человек с низким голосом, звучным, как у актера озвучки.

Человек, которого Киаран ненавидел.

«Тебе может не повезти. Ох, детка...»

– Я не хочу умирать.

Признание вырвалось против воли. Слетело с языка, как секрет, неаккуратно выпущенный наружу. Киаран не успел себя остановить и ненавидел, насколько жалобно это прозвучало. Ненавидел, что так и не смог убедить себя, что ему плевать.

Он стиснул колени, натягивая веревку, – она резала кожу, словно острая леска, но Киаран с удовольствием подался навстречу боли, наказывая себя за сорвавшуюся с языка тайну.

Костер отражался всполохами в глазах мистера Махелоны, делая их почти рыжими, когда он повернулся к нему. Он, наверное, ничего не ощущал – кто его знает, Киаран понятия не имел, как это работает у людей. Не ощущал и не чувствовал, как молекулы воздуха между ними тяжелели, перегоняя не кислород, но что-то, чего нельзя пока объяснить наукой. Нечто, существующее не в форме атомов, ядер и электронов. Наполненное энергией пространство, для которого нет физических формул и уравнений; пространство, в котором Киаран мог дышать.

За которым будут тянуться все следующие дни и ночи в темном лесу, в старом неказистом доме, посреди заснеженной долины – он будет идти как на привязи, потому что не может не идти. Потому что с того момента, как зазвенел колокольчик на двери пекарни, у него не осталось выбора: теперь он был связан не полынной веревкой и не пистолетом у виска.

Этого еще не случилось, но Киаран знал, что в будущем, которое ему уготовано, будет именно так. И это – это он тоже ненавидел.

Человека перед собой – он ненавидел.

– У нас есть две мысли насчет тебя, – обыденно сообщил мистер Махелона, словно и не чужую смерть сейчас обсуждал. Киарану хотелось, чтобы он заткнулся, но Киарану нужно было, чтобы он продолжал говорить. Он сам сюда подошел. Сам спросил. – Какую хочешь услышать первой?

– Не думаю, что среди них есть хорошие для меня, – честно ответил Киаран, чувствуя себя так, словно сосуды в голове перегоняли не кровь, а густую концентрированную злость, – так что можете начать с любой.

– Ну, Джемма позволила тебе ехать с нами по одной простой причине. Если ты имеешь какое-то отношение к происходящему...

Да что за идиотизм. Призраки, амулеты, сны, голоса в голове. Они тут все – поехавшие!

– Я говорил, я не...

– ...то гораздо проще тебе позволить самому нас вывести к эпицентру того, что здесь происходит, чем блуждать в здешнем тумане, – мистер Махелона не дал себя сбить. Что-то подсказывало Киарану, что, когда этот человек хотел договорить, он договаривал, даже ценой твоей жизни. – Заманивая нас в западню, рано или поздно ты нас к ней приведешь. А там уж, – он пожал плечами, – там уж мы разберемся.

Киаран никогда не проявлял эмоций ярко – Морин говорила, что он вырос очень интровертным. Киаран же считал, что те эмоции, которые у него есть, довольно просто держать в руках. В основном. Но если вдруг они вырывались наружу, то всегда быстро, нахлестом, словно волна. И, чувствуя, как эта горячая волна несет его, Киаран не мог ей противостоять.

– Это все играет против меня, верно? Я не имею возможности вам что-то доказать. Вы схватили меня, пытали меня, увезли из дома сюда, непонятно зачем и непонятно с какими...

– Не играй со мной.

Но волны всегда разбиваются о скалы. Скалы – они недвижимые, мощные. Неумолимые.

– Это ты выбрал меня, – сказал мистер Махелона. – И это ты, – он указал пальцем ему в грудь, – сейчас играешь против меня. Всегда есть вариант, что пока ты разговариваешь со мной, то пытаешься воздействовать на меня с помощью своей магии. Всегда есть вариант, что с каждым твоим словом, с каждым твоим взглядом на меня, с каждым моим взглядом на тебя я обрекаю себя на смерть.

Ты обрекаешь на смерть себя? Это было так смешно и одновременно приводило Киарана в такую ярость, что, будь у него храбрость, он... может, ударил бы его. Сбросил бы с этой лестницы и заслужил бы выстрел. Или, если бы умел, засмеялся ему в лицо злым, ненавидящим смехом. Но у Киарана не было ни того ни другого, и он просто попытался возразить:

– Леннан-ши не так...

Но скалы недвижимы и неумолимы. Мистер Махелона не дал ему даже этого.

– Не так устроены, я в курсе. Ты рассказывал. Но ты же не ждешь, что я поверю.

Не поверишь. Не поверишь, не проникнешься, не дашь Киарану ни капли воздуха, оставишь его хвататься за горло и умирать от удушья – вот что ты сделаешь. Даже если сказать тебе: знаешь, ты можешь убить меня прямо сейчас! И тебе ничего не будет! Не надо переживать! Ха-ха. Ты не поверишь.

Рано или поздно ты убьешь меня – но злодей здесь все равно я.

– Всегда остается вариант, что я от скуки убил двоих людей и планирую убить еще четверых, – рвано выдал Киаран, пытаясь успокоить едкие голоса внутри. – Всегда есть вариант, что у меня холодильник забит американцами.

– О, мрачное чувство юмора, – хмыкнул мистер Махелона. – Но это к Джемме. Она от такого тащится.

– А еще она любит обливать людей святой водой, – отрезал Киаран.

Мистер Махелона поправил его:

– Ты не человек, Киаран.

Что, его сердце горит меньше? Он меньше чувствует? Он неспособен на сильные эмоции? Это ведь неправда. Это ведь вранье!

Этот человек, человек, которого Киаран ненавидел, говорил с такой уверенностью, будто у него были все ответы. Ответы на те вопросы, которые Киаран задавал себе с самого детства.

Только ответы его – неутешительные, жестокие, от которых никогда не станет легче.

* * *

У Киарана всегда был рациональный взгляд на вещи.

Он не был суеверным и не верил в призраков. Собственное существование всегда занимало его скорее с биологической точки зрения, чем с эзотерической. Несмотря на то что он сам не был человеком, мир казался ему довольно простым и ясным.

Оказалось, что он заблуждался.

Оказалось, что мир вокруг полон монстров с разными лицами – с такими, как у него и мистера Доу, с такими, как у существ Самайна, с такими, как из рассказов охотников. Оказалось, что в мире существуют законы и правила, которые не укладываются в его знания о пяти фундаментальных взаимодействиях, законах Ньютона и эволюционной биологии. Оказалось, мир стоит того, чтобы его бояться.

Там, в лесу, лежа под деревом, он чувствовал, как страх пузырится под кожей, сводя с ума. Воздух вокруг звенел, и кто-то пожирал его жизнь, словно черпал из его груди ложкой с острыми краями и заставлял вздрагивать от накатывающей боли.

«Вот и все, – думал Киаран, не в силах рассмотреть больше ни снега, ни деревьев, ни места, куда упал. – Вот так все и закончится. Мама была неправа».

А потом он упал в темноту.

* * *

Мир стоил того, чтобы его бояться, но даже после того, как тот чуть его не убил, Киаран все равно боялся не его.

Эти люди рядом с ним, не относившиеся к нему как к человеку и напоминавшие ему об этом каждый раз, стоило забыться, – люди, которые, как он верил, рано или поздно его убьют, – сами они оказались кошмарно человечными. Поначалу Киаран пытался быть героем игры или фильма – отключиться от происходящего, словно все это заранее спланированный сценарий, в котором он заложник у злодеев. Но злодеи не вели себя, как мистер Эшли, и не вели себя даже так, как раздражающая, вспыльчивая, назойливая миз Роген.

Они вели себя так, что иногда Киаран и сам был готов поверить: это он, действительно он тут злодей, которому нельзя верить, даже если очень хочется. Словно он и вправду покусился на жизнь их друга, и теперь у них нет другого выбора, кроме как тащить его за собой и держать на привязи.

Это неправда, зло думал он ночью, уложенный в чужой спальный мешок, накормленный чужой едой, с чужими носками на ногах.

Это правда, думал он, наблюдая, как миз Роген и мистер Махелона разговаривают, склонив головы, на крыльце.

Это неправда – я ни на кого не покушался. Это правда – я чудовище, которое питается их другом.

– Ты в порядке? – участливо спросил мистер Эшли, присаживаясь рядом с ним на кровать.

Я не в порядке, думал Киаран. Вы меня ломаете. Вы все, это место, ваша работа, ваше отношение к таким, как я. То, что такие, как я, существуют. Вещи, о которых я никогда раньше не задумывался. То, что мы питаемся вами. То, что мы должны питаться вами, чтобы выжить. То, что вы должны убивать нас, чтобы выжить самим.

Я не собираюсь добровольно становиться твоей жертвой. И тебе не советую.

Я не хочу быть жертвой. Но и чудовищем я тоже быть не хочу.

И кем мне тогда быть?

– Я в порядке, – ответил он.

* * *

Сердце мистера Махелоны – твердый и холодный камень, вот как казалось Киарану. Оно не пускало тех, кто туда ломится, и даже магическим силам леннан-ши – мама всегда говорила, что они волшебные, а не магические, но его мама была романтичной натурой – не под силу было его открыть.

Мириться с этим становилось все сложнее ввиду совсем немагических причин.

Киаран в жизни не встречал таких, как он.

Люди, которые окружали Киарана всю его жизнь, были... обычными. Понятными и предсказуемыми.

Мистер Махелона напоминал кого угодно, но не обычного, простого и понятного человека. Он был как... как супергерой. Когда вокруг происходило что-то страшное, всегда появлялся он – и страх заканчивался.

Мистер Махелона всегда знал, что нужно делать. Он был уверенным и спокойным, будто все, что происходит вокруг, ему известно и находится под его контролем. Он не бросался вперед, отдавая это на откуп миз Роген, но всегда был здесь, всегда рядом, чтобы ничего не пошло наперекосяк.

Мистер Махелона ничего не боялся. Даже в месте, где воздух пропитался страхом, где каждый дергался и срывался, где страшно закрыть глаза, потому что не знаешь, что произойдет, когда снова их откроешь. Даже с чудовищем на привязи, которое питалось им. Даже с напарницей, которая сходила с ума, с ученым, который нуждался в защите, с товарищем, который, ну, просто невыносим, – посреди всего этого мистер Махелона оставался недвижимым якорем здравомыслия.

Он был прямолинейным и честным. Он никогда не врал. Он мог пройти километры и не устать, мог тащить на себе человека, словно тот ничего не весит, мог оказаться при смерти и остаться невозмутимым. Наверное, в обычной жизни его дружба была привилегией. Киаран с трудом представлял мир, из которого они приехали, но мог ясно увидеть, сколько людей хотели бы оказаться под крылом такого человека.

Киаран бы... Черт возьми, Киаран бы тоже хотел.

Это превратилось в такую злую и нелепую насмешку судьбы, это было так несправедливо, что иногда Киарану казалось, будто Глеада все-таки его сломала: он тянулся к человеку, тягу к которому хотел ненавидеть. Он завидовал, что не может позволить себе его защиту и широкую улыбку. Он, единственный, кто с ним связан, не мог стать тем, кому все это позволено.

«Все ясно, – думал Киаран. – У меня стокгольмский синдром. Ха-ха».

* * *

Когда мистер Махелона нашел его там, посреди темноты и ужаса, испуганного, полумертвого от страха, Киаран знал, что это он.

Это всегда был он. Он приходил – и страх заканчивался.

Киаран сидел в доме, где больше не было ни славного, хорошего мистера Эшли, который по-настоящему ему нравился, ни дурацкой миз Роген, надоедливой и едкой, но почти привычной. Он оглядывался, ощущая, как трясется от страха, и никого из них не находил.

Самайн утащил их. Уволок в темноту, как уволочет каждого, если его не остановить. Киаран впервые подумал над этим, подбирая с пола дневник мистера Эшли. Остановить Самайна – иначе всех уволокут в темноту. Мысль, которая укоренилась в нем накрепко, как собственная.

Когда мистер Махелона отказался ему верить, Киаран взорвался. Злился – так сильно, что кричал, чего обычно никогда не делал. Он хотел схватить мистера Махелону за плечи и встряхнуть, хотя знал, что у него никогда не выйдет. Посмотрите на меня, хотелось крикнуть ему в лицо. Посмотрите! Я хочу помочь! Иначе всех нас! Уволокут! В темноту!

И то, что заменяло Киарану воздух – нечто, существующее не в форме атомов, ядер и электронов; пространство, для которого нет физических формул и уравнений; пространство, в котором Киаран мог дышать, – бурлило от переполненных энергией частиц, когда мистер Махелона смотрел на него в ответ.

Волна, состоявшая из чистой, незамутненной энергии, ворвалась в тело, когда мистер Махелона сказал:

– Я обещаю тебе, что мы с этим разберемся.

То, что создавало поток невидимых частиц, которые связывали их, когда мистер Махелона сказал:

– Тогда пообещай мне, что ты сделаешь все, чтобы выжить.

То, что попало в его кровь, соединяясь с молекулами кислорода в волшебную цепочку элементов. Насыщало эритроциты и лейкоциты, заполняло изнутри мышцы, органы, ткани, сосуды и вены, добралось до сердца и вновь запустило его.

И когда насыщенная частицами кровь заставила диафрагму сократиться и вновь расшириться, Киаран сделал первый вдох.

А затем открыл глаза.

* * *

Она открыла глаза.

Сначала не было ничего. Ни света, ни запахов, ни звуков.

Затем появились углы под спиной, влажность воздуха. Волосы на лбу слиплись от пота, виски пульсировали в такт с сердцем. В руке что-то было сжато. Зажигалка, тут же поняла Джемма.

Она так и заснула: сидя, сжав почти севшую зажигалку. Кулак был стиснут, словно кто-то мог в любой момент попытаться ее отнять. Джемма щелкнула на пробу – и посреди космического непроницаемого вакуума в глаза ударил свет. Заслонившись ладонью, Джемма проморгалась, а затем повела рукой вокруг.

Все то же место. Все та же пещера.

Она повернула голову. Винсент лежал в метре, свернувшись на боку, спиной к ней. Плечи его чуть двигались от дыхания. Поднимались и опускались медленно, равномерно. Спал.

Джемма посидела еще немного, прислушиваясь к собственному телу. От неудобной позы оно возмущенно гудело, ни одна мышца не хотела подчиняться. Но мысли уже работали – и они были злыми, острыми.

Так не должно быть.

Они не должны были снова оказаться здесь.

Окончательно разбуженная собственной злостью, она аккуратно, почти беззвучно приподнялась, опершись сначала на руки, потом на колени, и встала. Ноги занемели, и, когда она распрямилась, ее шатнуло вперед, камни раскатились по полу. Винсент шевельнулся во сне, но так и не проснулся. Сколько они бродили по этим тоннелям, прежде чем выбиться из сил? Сколько раз возвращались сюда? Джемма потеряла счет.

Вытянув руку с зажигалкой, она сделала несколько шагов от спящего Винсента, чтобы размять ноги. Будить его не хотелось: это означало разговоры, а ей нужно было подумать. Нужно было иметь какой-то план, когда он проснется. Чтобы посмотреть ему в глаза и пообещать, что она сможет вытащить их отсюда.

Взгляд сам упал на еле виднеющийся в тенях провал – и Джемма, осторожно переступая через кучи камней, медленно пошла к нему.

Встав на самый край – мыски черно-серых подранных кроссовок уперлись в неровную полосу борта, – она отпустила колесико зажигалки. Мир вокруг снова погрузился в темноту.

«Очаг, – подумала она. – Это место должно быть очагом».

Она попыталась думать, как Норман или Доу – кто-то, кто мыслит не физикой движений, скоростью, ловкостью или силой; не рефлексами и чутьем. За это время она хорошо их изучила. Теперь их голоса – дружелюбный и едкий – звучали в ее голове, насыщенные и живые, как настоящие. Будто они могли прямо сейчас стоять за ее спиной, пререкаясь о терминах, значениях, способах и результатах.

Закрыв глаза, Джемма заставила себя прислушаться к ним.

Очаг возникает, когда в локализованном пространстве происходит нечто, настолько сильно искажающее энергетическое поле, что эти деформации начинают влиять на физическую реальность. К краям зоны резонанса искажения ослабевают, но в центре их уровень настолько высок, что...

...что способен создать иллюзию ходьбы по кругу.

И тогда единственный способ выровнять деформации – это уничтожить источник искажений.

И этот источник – здесь. В этой пещере.

Даже если команда ничего не обнаружила, даже если сама Джемма не видела тут ничего, кроме камней. Нечто настолько мощное, что способно искажать пространство и само время, похоронено где-то рядом; нужно только его найти.

Она ведь не была одержима – но все-таки что-то подняло ее ночью и заставило прийти сюда. Во сне.

Единственным человеком, с которым были связаны ее сны, оставался Купер.

«Если здесь ничего нет, почему ты привел меня сюда?» – спросила она, почти ожидая, что услышит ответ. Но, конечно, никто ей не ответил.

Я спала, и в моих снах были мои кошмары.

Джемма начала медленно поворачиваться вокруг своей оси.

Ты спал, и в твоих снах были твои кошмары – но еще там были равнина, и дыра в земле, и статуи со знакомыми лицами.

Из темноты раздался встревоженный голос.

– Джемма?.. – сипло спросил Винсент, и она распахнула глаза.

– Я тут, – тут же, не успел он закончить, отреагировала Джемма и щелкнула зажигалкой, чтобы он нашел ее глазами. – Всё в порядке. Я тут.

Тотчас к ней вернулась мысль – одна из тех, которые были под запретом, проклятая, ненавистная мысль, – о том, что, возможно, проснувшись на больничной койке и увидев над собой размытую фигуру, он точно так же спросил: «Джемма?»

«Всё в порядке. Я тут».

Ничего из этого он не услышал.

Зато теперь, когда она услышала эти слова от себя, – слишком поздно, слишком не к месту – в груди потяжелело. Что толку говорить «я тут», если ты ушла, когда это было нужно? Это уже ничего не меняет.

И кому она это сейчас говорит – ему или себе?

Впрочем, Винсент зевнул, видимо не обратив внимания на подтекст. И Джемма направилась к нему, стараясь не споткнуться о камни.

– Как отдохнул? – Она толкнула его лодыжкой в колено. – Готов идти дальше?

– Мне нужно несколько минут. – Винсент протер лицо руками. – Не беги, ладно? Пожалей агента ниже рангом...

Джемма хмыкнула.

– Правда, – вздохнул Винсент, – дай мне немного времени...

Он всегда так делал. Когда Винсент думал, что Джемме нужно отдохнуть, но понимал, что она отмахнется, – он просил отдых для себя, зная, что ему она не откажет. Это был их язык, который, как она себя заставляла думать, она забыла. Ни черта она не забыла – и слишком устала, чтобы притворяться.

– Даже не думай, что я тебя не раскусила, – сказала Джемма, глядя на него сверху вниз.

В свете зажигалки почти ничего не было видно, но она не сомневалась, что Винсент скрыл улыбку, когда сказал:

– Ладно-ладно.

Она опустилась рядом с ним на пол, у стены, и погасила зажигалку, чтобы не тратить последние остатки газа. Стоило темноте вернуться, как вместе с ней вернулась и тревога: сколько им еще бродить в полном мраке? Они должны выбраться. Спираль не может быть закольцована, ведь и она сама, и Винсент как-то сюда попали. Значит, выход есть, и Джемме необходимо его найти, пока у них не кончились вода и припасы.

– Ты беспокоишься, – раздался голос Винсента по правую руку.

Джемма не стала ни подтверждать, ни опровергать. Она уронила затылок на каменную стену и спросила:

– И как же ты это понял?

– Сердито дышишь. Всегда, когда встревожена. – Джемма никогда не замечала этого в себе. – Думаешь о том, что выхода может и не быть?

У него был спокойный голос. Слишком спокойный для кого-то, кто застрял в магическом пространстве, в котором мог в теории умереть, – и Джемме захотелось его ударить. «Этого не случится, – успокоила она сама себя. – Самайн его не получит».

И мысли снова вернулись к Самайну.

– Может быть, он нас дурит, – пробормотала она. – Как с деревней. Может, мы видим то, чего не существует, например стены или проходы...

– Предполагаешь, это иллюзия?

Это бы сделало все... проще. Иллюзии – это проблемно, но неопасно, даже если они кажутся невероятно реальными, как Мойра, шахтеры или дом, в котором ты жил неделями.

– Одно я знаю точно, – сказала Джемма, – обманывая нас, Самайн способен на вещи, которые трудно представить.

Винсент молчал дольше, чем она ожидала. Она не видела его лица, но чувствовала, как он думает, – наверное, так же, как Винсент чувствовал ее беспокойство.

Наконец он пробормотал:

– Не знаю, Джемма...

– Что?

– У меня нет ощущения, что мы ходим по кругу. Я имею в виду...

Джемма знала, что он имеет в виду.

– Что, если это иллюзия наоборот? – спросил он. – Нам только кажется, что мы ходим по одному и тому же месту, – а на самом деле идем куда-то?

Это предположение Джемме совсем не понравилось.

Можно было смириться с темнотой; можно было смириться с иллюзией, что здесь нет выхода, – и раз за разом проходить мимо него. Но то, о чем говорил Винсент, – это совсем другой уровень неизвестности. Другой уровень угрозы.

У Джеммы по шее побежали мурашки.

Ведь если им только кажется, что они все время сюда возвращаются, а на самом деле они уходят все дальше и дальше...

Куда в таком случае они идут?

* * *

Киаран открыл глаза.

Черные ветки плыли перед ним знакомыми силуэтами, расфокусированными и далекими. Больше ничего не существовало; все остальное исчезло и еще не вернулось из темноты. Вместо мыслей в ушах звенел вакуум.

Звон складывался в какие-то слова, и Киаран был уверен, что рядом кто-то есть – наверное, мистер Махелона, – но сил расслышать его голос пока не хватало. Слова повторялись, и в тонком дребезжании Киаран пытался разобрать хоть что-то...

Что вы говорите? Пожалуйста, помогите мне, я не понимаю...

Звон заволновался, закачался, словно волна, превращаясь в знакомый ритм, образующий слоги и слова.

Марвола’эди’р’Гдау!

Это был не мистер Махелона.

Марвола’эди’р’Гдау!

Призыв звенел и звенел, раскаляясь в ушах, и Киаран задыхался, потому что голова от него горела, а горло пульсировало, не пропуская вдохи. Боль смешивалась с песней – Марвола’эди’р’Гдау! – а потом и с другими звуками, появившимися во Вселенной: хрустом, бульканьем, влажным звуком скольжения.

Узнавание продрало кожу, обхватило позвоночник, заморозило разгоравшиеся импульсы мыслей.

Киаран еще не существовал, но страх ворвался раньше, чем сформировалось сознание. А вместе со страхом пришло оно. Появилось над ним, черное, и бурое, и ледяное, извивающееся нутром, с пастью, в которой что-то шевелилось.

На длинную ужасную секунду Киарану показалось, что оно сейчас увидит его, – но тут кровь со лба горячей струей потекла на ресницы, и мир стал красным. Киаран не мог дышать.

Страх сжирал пугающий мир, оставляя угасающий звон в ушах – Марвола’эди’р’Гдау! Под веками волновались тени – Марвола’эди’р’Гдау! – тысячи теней, из которых вынырнуло лицо мальчика. Его глаза были полны черноты, которая то пропадала, то появлялась снова, словно следуя за ритмом, с которым кровь шумела в ушах Киарана. Мальчик покорно шел вперед, но каждый раз замирал, стоило черноте появиться. Его ждал нож, до которого он так и не дойдет: потому что, когда его глаза станут черными в последний раз, от мальчика больше ничего не останется.

Киаран не помнил, когда вдруг осознал, что уже долгое, долгое время ничего не слышит. Внутри все еще была пустота – очень знакомая, будто он такое уже испытывал. Жизнь медленно и натужно возвращалась в окоченевшие конечности. Вместе с собой она несла боль, горячую и лихорадочную, особенно в груди и горле. Когда жжение стало нестерпимым, Киаран открыл глаза.

Лицо мальчика с черными глазами медленно растворилось среди ветвей.

Вдохи стали получаться глубже, но каждый выдох был болезненным. Хотелось остаться на земле и заплакать, как маленькому, но внутрь пробирался холод. Киаран начал ощущать, как мороз впивается в руки и спину, щиплет мокрое лицо. Нужно было двигаться.

Подняться не получилось. После нескольких попыток Киаран кое-как зацепился за оказавшийся рядом корень и через силу подтянул себя вверх. Чтобы сесть, у него ушла целая вечность. Вокруг дыбился лес, размытый и расфокусированный, а оттого опасный и страшный. Тело не слушалось, будто одеревенело. Суставы не сгибались, руки отказывались двигаться под нужным углом. Ощущение жизни превратилось в мучительную пытку.

Киаран дотронулся до горящего горла и почувствовал, как слезы испуга все-таки собираются где-то под переносицей. Дрожащие пальцы трогали что-то мягкое, рыхлое, а от каждого прикосновения дергало и разрывало. Бездумно опустив голову, он уставился на свою руку. Пальцы были красными.

– Кто... – одними губами беззвучно попросил он, – кто-нибудь...

Но рядом никого не было.

* * *

Они старались использовать свет только по необходимости, если находили резкий спуск, подъем или ответвление, – а в остальное время двигались на ощупь. После долгих часов в темноте Джемма будто обрела чутье: она точно знала, где находится Винсент; зрение ей было не нужно. Его дыхание, его движения, его голос – Джемма могла в любой момент схватить его за руку и не промахнуться.

– Там не только ЭГИС, – сказал Винсент из темноты позади нее, когда Джемма спросила его про состав спасательной группы. – Еще ирландская группа. И я, если честно, не пойму, что хуже. Ты знала, что у них мало людей? Сюда отправилась их директор.

Нашаривая ногой пространство для следующего шага, Джемма выскребла из закоулков памяти сухой голос сквозь потрескивающие телефонные помехи – и фамилию.

– Дудж?

– И ее лучшие агенты. И их всего шесть. Шесть!

Вспомнилось, как Дудж упрекнула Джемму в том, что она мыслит мерками большой страны. Шестеро. Только в оперативной группе ЭГИС было более пятнадцати агентов...

– Из наших к группе прикомандировали Ронни и...

– Ронни? – Джемма дернула головой в сторону, где должен был идти Винсент. – Да черт возьми! А у ЭГИС-то что, не нашлось своего гоэтика?

Да, Ронни Райс – лучший гоэтик в Западном офисе, но еще он ее друг, и Джемму корежило от мысли, что здесь снова оказался человек, которого не должно тут быть.

Чем больше знакомых имен оказывалось в проклятой Глеаде – тем сильнее тревога стискивала грудь.

Хватит.

Хватит пожирать моих друзей.

– Доу будет в восторге... – пробормотала Джемма, на ощупь взбираясь по камням. – Наконец-то... у него появится... кому ссать в уши... про свои лестницы...

Хорошо, что с ней внизу оказался заперт не Доу – иначе через пару тысяч лет космические неопалеонтологи нашли бы здесь два сцепившихся скелета.

– Лестницы?

Вот бы этот недоумок оказался жив. Для начала.

– Потом, – отмахнулась Джемма. В своем рассказе о происходящем вокруг дерьме она вполне осознанно опустила огромную главу истории под названием «Всем миром считали, что Джемма одержима». – Все, что тебе надо знать: две недели жизни с Доу в одной комнате – это слишком большая травма для моей душевной организации. Если Айку еще когда-нибудь взбредет в голову прекрасная идея посадить нас за одну парту...

– Все было настолько плохо?

Джемма вздохнула:

– И да... И нет.

Это сложно объяснить кому-то, кого там не было – в этом доме, в этой деревне, в этом лесу. Все эти мучительно тянущиеся дни. Джемма могла ерничать сколько угодно, но, оглядываясь, она почему-то была благодарна, что в этом сумасшедшем месте с ней оказался именно этот упрямый, несговорчивый и надежный осел. Агенты бывают разные. Не все умеют выдерживать стрессовые ситуации – и, наверное, у Доу это в итоге вышло куда лучше, чем у нее самой.

– Я догадался, что что-то все-таки произошло.

– В смысле? – не поняла Джемма.

И затем бумеранг к ней вернулся:

– Ты назвала Доу Сайласом.

О нет.

– Заткнись, а.

Она хлопнула его по бедру, но Винсент продолжал веселиться:

– Так и сказала. Сайлас.

Джемма еще раз его ударила, но теперь Винсент каким-то образом поймал ее руку в темноте. Ладонь у него была ужасно холодной, но он держал ее крепко и уверенно.

– Мне всегда казалось, – сказал он, и отголосок шутки еще ощущался в его тоне, но там, под ней, внезапно обнаружилась серьезность, – что вам стоило бы подружиться. Знаешь. Вы даже похожи.

Джемма проигнорировала это вопиющее оскорбление.

– Я просто говорю... что тебе не помешало бы...

Винсент замолк, и в темноте Джемма чувствовала, как он пытается что-то от нее утаить. И когда он закончил фразу, она знала, что это не то, что он на самом деле хотел сказать.

– Тебе стоит больше доверять себя людям, Джемс.

«О каких еще людях ты просишь, если я даже тебе не могу себя доверить?»

Это тоже осталось невысказанным. Джемма проглотила эти слова, вместо них выдавливая из себя насмешливое:

– И из всех кандидатов на свидание со мной ты выбрал Сайласа Доу?

Винсент засмеялся. Джемма потянула его за руку дальше:

– Двигай.

Она должна была отстраниться. Ей не следовало... Ей вообще не следовало давать ему взять себя за руку, но, когда это произошло, Джемма не нашла в себе сил его отпустить.

– Не хочу никаких свиданий, – дрогнувшим голосом сказала она. И этого ей тоже не следовало делать. – Просто... не хочу. Ясно?

Винсент ничего не ответил. Просто сжал ее ладонь, и Джемме в очередной раз захотелось заскулить, как побитой собаке.

Далеко они не прошли – спустя пару поворотов в лицо начал дуть сквозняк. Джемма чертыхнулась.

Каждый раз это означало одно и то же.

Они снова вернулись.

– Может быть, – судя по голосу, Винсент пытался приободрить их обоих, – мы все-таки взяли неправильное напра...

Фонарик, висящий на бедре у Джеммы, замигал.

* * *

Тело делало то же, что и всегда: стремилось вернуться к исходной форме. Киаран провел бесконечность, вцепившись в острую кору дерева, и все вокруг было неподвижным – только внутри него кипела жизнь. Она сращивала ткани, воспроизводила новые клетки, заставляла сердце натужно стучать и гнать кровь по венам. Мысли возвращались, постепенно заполняя голову и передвигаясь электричеством по нейронным связям.

Вокруг было тихо: сплошь привычные черные стволы, широкие и необъятные. Откинув голову на корень, Киаран старался просто дышать через боль, и в голове крутилась единственная мысль: он, выросший рядом с национальным парком, в жизни не видел таких старых деревьев.

Он плохо помнил, как здесь оказался. Мистера Купера – да, его недовольное лицо было относительно четким. И видение... видение, в котором он оказался. Что-то наподобие галлюцинации наяву. Песня, мальчик, его отец... Потом его выдернуло оттуда, как будто внутренности кто-то дернул крюком... А затем... затем...

Киаран инстинктивно снова дотронулся до горла, которое заживало слишком быстро для того, что с ним случилось. В произошедшее верилось с трудом: рассудок словно отторгал воспоминания, потому что если все это произошло на самом деле, то он должен был...

«Подумаешь об этом потом», – приказал он себе, собрав все силы. Сначала – выживание, хотя бы это ему втолковали. Найти мистера Махелону. Мистера Купера. Возможно, они думают, что Киаран мертв, и если двинутся куда-то с поляны, то он может их не найти...

Но где поляна?

Взгляд дернулся к веткам, корням и кустам. Да, они стали старее и толще, но оставались всё такими же одинаковыми. Киаран знал базовые правила для потерявшихся в лесу, конечно, знал: разведите костер, попробуйте залезть на дерево, оставайтесь на месте, ориентируйтесь по солнцу... Но ничего из этого ему сейчас не поможет. Костер разжечь нечем, на дерево не забраться, солнца тут больше нет...

Киаран остался один. И никто его больше никогда не найдет. А когда опустится ночь – все снова повторится, как в тот раз.

Дыхание опять сдавило в груди под тяжелым прессом из паники и отчаяния.

«Дыши. Дыши! Думай. Нужно выжить. Сосредоточься».

Решив попробовать сдвинуться с места, Киаран попытался подняться. С первого раза не вышло: тело будто забыло, что кто-то им должен управлять, и отказывалось подчиняться. После нескольких попыток у него с трудом получилось поставить себя на ноги, но только опершись на ствол дерева. Голова кружилась так сильно, что его замутило. Лес вокруг так и норовил превратиться в черно-белую карусель.

«Идти. Нужно идти. Нужно отыскать отсюда выход. Нужно найти мистера Махелону».

Образ мистера Махелоны появился как маяк на скале во время шторма. Объемный, реалистичный – широкое лицо, прямой взгляд, громкий голос. Казалось, он даже замедлил круговерть, и лесу неохотно пришлось успокоиться, перестать кружиться. Словно реальность сдавалась даже перед иллюзорным мистером Махелоной.

С трудом подняв одну руку к лицу, Киаран вытер продолжающую течь кровь. Второй он вцепился в дерево и теперь прижимался к нему лбом, пытаясь удержать образ перед глазами. Он спрашивал его: «А если я пойду, но не туда? И буду отдаляться, вместо того чтобы идти к вам? Это лес, здесь невозможно выбрать верное направление, если не умеешь ориентироваться. Что мне делать?»

Мистер Махелона, конечно же, не ответил, но Киаран не мог сдаться так легко – он ведь обещал. Глупо было держаться за эту мысль сейчас, когда горло разорвано, тело не слушается и все, на что хватает сил, – это удерживать себя в вертикальном состоянии, а желудок – внутри. Но Киаран пытался. Не мог не пытаться.

Он сосредоточился на дыхании и дышал, дышал – дышал долго, пока вместе с воздухом не ушли желание плакать, отчаяние и страх. И не только они: даже боль словно вытекала из легких и растворялась в воздухе белым паром.

Прошло много времени. Киаран его не считал, просто позволил себе стоять закрыв глаза и, может, даже заснул стоя – потому что сначала ему показалось, что голоса ему снова снятся. Но на этот раз они не пели, не просили и не требовали, а просто... разговаривали.

– ...Может быть, ты права. В любом случае оставляй их вертикально, – говорил один женский голос.

Ей отвечал другой:

– Я не первый раз в лесу, Орла. Я ставлю их достаточно вертикально.

Киаран сбился в середине выдоха. Он понял что-то неожиданно дикое: у женщин был сильный ирландский акцент.

Он вжался в дерево. Этого не могло быть. Откуда тут взяться людям, когда они столько времени провели сами по себе! Это обман. Он здесь один, и на сей раз Самайн залез к нему в голову, и это видение, или снова галлюцинация, или...

– Нам нужно держаться восточнее, – сказал мужской голос по-английски. У него тоже был акцент, но не ирландский. Уже знакомый, растянутый, словно жуют карамель или разговаривают с расслабленным ртом...

Акцент мистера Махелоны и миз Роген, мистера Эшли и мистера Доу...

Американец.

Киаран их не видел – они были где-то за деревьями, – но голоса слышал близко, а еще – хруст веток и даже шум одежды при ходьбе. Они где-то совсем рядом! Но кто? Кто они такие?

– Посмотрите туда. Там бурелом, не пройти. Черт, этот лес меня доконает. – Женский голос пробормотал что-то себе под нос, и Киаран с замиранием сердца узнал ирландское ругательство. – Мы должны были узнать об этом месте раньше. Как можно было пропустить аномалию таких размеров у себя под носом...

– Орла.

– Что? Смотри не на меня, а в оба. Мало ли какая дрянь тут водится.

И в этот момент стало очевидно, кто перед ним. Простые фразы, которые не услышишь от случайных людей.

Это были охотники.

Каковы шансы, что они настоящие? Каковы шансы, что это не проделки Самайна? Каковы шансы, что они не убьют его, стоит только показаться им на глаза? Каковы шансы?

Парализованный страхом выбора, Киаран слышал, как люди проходят поодаль – между ними бурелом и буквально несколько деревьев. Еще пара мгновений, и голоса начнут отдаляться.

Они могли его убить. Они могли его спасти.

И потом до него наконец дошло: они могут помочь ему спасти остальных.

Он отлепился от ствола и пошел на негнущихся ногах. Головокружение снова дало о себе знать: земля так и норовила поменяться местами с небом, а твердь под ногами оказалась качающейся в шторм палубой. Киаран старался держаться курса: выбрал ближайший дуб и оттолкнулся к нему. «Иди, – сказал он себе. – Давай».

На самом деле усилий требовалось куда меньше, чем он думал: шуму Киаран при этом произвел немало, и голоса быстро смолкли. Схватившись за следующее дерево, он поборол приступ тошноты и как раз ухватился за высокий корень, когда совсем рядом раздалось громкое:

– Что еще за... Орла!

Голос был женский, а еще Киаран увидел темно-зеленую куртку, яркую шапку – но в остальном все расплывалось, и ему пришлось привалиться плечом к стволу и зажмуриться, чтобы вернуть реальность в четкие границы.

Когда он снова открыл глаза, на него было наставлено сразу четыре пистолетных дула. Рекорд, если подумать.

Здесь действительно были две женщины – одна молодая и одна в возрасте – и двое мужчин. Последние заговорили одновременно, и их голоса слились воедино:

– Это же не наш?

– Он вообще живой? Черт, его горло...

Киаран бы с сомнением ответил на оба вопроса, если бы вообще мог говорить без опасения, что его вывернет им под ноги.

– Он из туристического клуба?

– Нет, подождите, это же...

– Нет, – он наконец справился с тошнотой. – Я... я...

«Я энергетический вампир. Я умер сегодня. Я потерялся. Я не знаю, что мне делать».

Чувствуя, как слова вязнут во рту, Киаран сказал:

– Меня зовут Киаран Блайт. Пожалуйста, помогите.

52. Умник. Трус. Библиотекарь

Луч света полился ровной линией и после долгих часов темноты казался ослепительно ярким. Джемма заморгала, прикрывая глаза рукой.

– Да будет свет!

Голос Винсента звучал обрадованно. Джемма же вместо облегчения почему-то почувствовала сосущую под ложечкой тревогу.

– Это ведь хороший признак? Супрессия ослабевает, раз свет включился.

Но супрессия не могла здесь ослабеть. Не было ни одной причины – они не удалялись от очага, они не взаимодействовали с сосудом, они вообще ничего не делали!

«Не удалялись от очага», – повторила про себя Джемма, медленно продвигаясь вглубь пещеры и обшаривая фонарем пол и стены. Никаких различий: все ровно так же, как и все предыдущие разы.

«Что, если...»

Пятно света упало на надпись возле черного провала прохода. Она тоже была здесь: ни одной новой черточки.

– Джемма.

«...нам только кажется, что мы ходим по одному и тому же месту – а на самом деле идем куда-то?»

– Джемма, посмотри...

Может, дело не в расстоянии, а в том, чтобы удержать их здесь как можно дольше? Чтобы они продолжали кружить в тесноте под землей, в кромешной темноте, которая медленно проникает внутрь, заменяет собой их кровь и кости, которая...

– Джемма!

Она дернулась, оборачиваясь на Винсента. Тот смотрел вбок – куда-то ей за спину, и Джемма тут же перевела туда фонарь в поисках незамеченной угрозы. Но и та сторона пещеры оказалась пуста.

– Нет-нет. Вон туда... – Винсент указал рукой выше. – Посвети туда.

Джемма подняла фонарь.

Винсент указывал на стену тоннеля – и эта стена не была пустой.

* * *

Вдоль реки идти было легче, чем по лесу, но Норман не чувствовал облегчения.

Оказалось, что самое страшное – это не преследующий тебя призрак и не смех твоей мертвой сестры. Оказалось, что куда страшнее неизвестность, предшествующая катастрофе.

Ощущение, что он вот-вот обнаружит на берегу реки тело кого-то из своих, делало ноги тяжелыми, а руки – неподъемными. Норман предпочел бы закрыть глаза и не смотреть, куда идет. Развернуться, убежать на зов ракеты и остаться в блаженной неизвестности – вот чего бы ему хотелось. И только разошедшееся от паники воображение, рисовавшее картины одну страшнее другой, подталкивало его в спину.

Кто-то из них двоих – Доу или, возможно, Кэл – мог быть ранен. Мог медленно умирать прямо сейчас.

Мысль о том, что кому-то из них нужна его помощь, – единственное, что не позволяло Норману поддаться страху и малодушию.

Он продолжал идти, боясь того, что увидит, и потому сначала вздрогнул, когда на своей стороне реки действительно что-то заметил. Потом накатило облегчение. Несмотря на больную ногу, Норман бросился вперед и почти упал на колени перед большим, увесистым рюкзаком. Тот сполз в реку, намочив дно, но все еще держался на берегу, будто специально дожидаясь его, Нормана.

Рюкзак Доу.

Норман вытащил его на берег и осмотрел. Красными от холода пальцами открыл, несколько раз дернув заевшую застежку. Внутри в основном были пакеты с ИРП, но еще удалось нашарить батарейки, спички, дождевик, сухое горючее в таблетках, всего понемногу. Значит, они добрались до лагеря и вернулись!

Но радость быстро сошла на нет, когда Норман понял, что рюкзак отдельно от хозяина – очень плохой знак. Он встал с колен, оглядываясь в поисках подсказки. Долго искать не пришлось: дальше по берегу валялась шапка, за ней виднелись глубокие борозды на земле, заворачивающие в...

Сначала Норман принял это за часть берега, круто нависающего над рекой. Деревья и ветки скрывали от него заросшую каменистую гряду, но Норман сделал несколько несмелых шагов вперед, чтобы увидеть больше, – и увидел.

Они предполагали, что туристы, которые дошли до реки, не оставили следов, потому что двинулись по ней дальше – пока не добрались до тоннеля.

Они не ошибались.

Черный провал, который обнаружился за ветками, пугал даже отсюда. Нижняя его кромка заканчивалась прямо на реке, позволяя воде стекать по камням внутрь – куда-то в его глубины. Ни единого шанса, что Норман полезет туда в одиночку – он просто... нет-нет, он просто не сможет. Там же даже света нет, а в темноте... в темноте...

Воспоминания о прошедшей ночи сжали виски: страх будто запульсировал по венам вместо крови.

Кто-то из них двоих – Доу или, возможно, Кэл – мог быть ранен. Мог медленно умирать прямо сейчас.

Заставляя себя дышать ровно, Норман вернулся к рюкзаку и отыскал внутри маленький фонарик – из тех, что обычно вешают на ключи. Тот смотрелся в ладони игрушечным. Бесполезным. Вряд ли он в силах дать хоть толику необходимого света для вылазки в настоящую пещеру.

Черная глотка спуска заставляла дыхание дрожать в горле и выходить с трясущимся свистом.

Норман там умрет. Черт! Почему на его месте не Джемма?! Джемма бы запросто спустилась и смогла бы... Джемма бы справилась!

Но Джеммы здесь не было. Лишь Норман, с застрявшим в горле ужасом. Годный только перебирать книжки в безопасном номере мотеля. Неспособный защитить ни себя, ни кого-то другого. Бесполезный умник. Трус.

Библиотекарь.

Он сжал фонарик в ладони и, не чувствуя ног от страха, сделал первый шаг к тоннелю.

* * *

Свод пещеры был так высоко, что, вероятно, почти упирался в поверхность. Свет от фонаря разбегался по стене, и Винсенту пришлось показать Джемме, куда светить. Под его ладонью обнаружились... царапины?

Джемма отошла назад, чтобы охватить масштаб целиком.

Это... какой-то рисунок. Да, царапины, но слишком абстрактные. Они словно расплывались по камню – и у Джеммы ушло некоторое время, чтобы сложить контур рисунка. Винсент высказал предположение первым:

– Мне кажется... или это... человеческая фигура?

Линии были слишком неаккуратными и вихляющими, но да: на стене, уходя вверх, очень неровно изобразили силуэт. Джемма сощурилась. Нарисовано... несовременно. Больше похоже на каракули первобытных людей из документалок, чем на что-то из наших дней.

– Это определенно человеческая фигура, – ответил сам себе Винсент. – Вопрос в том, кто ее нарисовал... Снова проделки демона?

Он упорно называл Самайна «демоном», словно это могло сделать происходящее более тривиальным. Более обычным. Джемма его понимала: окажись она на его месте, тоже пыталась бы мерить все привычными значениями. Объект класса повышенной угрозы, объект высокого класса угрозы... Пройдет время, и Винсент поймет, что все это здесь неприменимо. И оттого не имеет значения.

– Глянь-ка.

Джемма дотронулась до того места на стене, где неведомый художник изобразил руку человечка. В ней он держал что-то похожее на палку, но слишком схематичное, чтобы определить точно.

– Это может быть шило, а может – копье. – Винсент наклонил голову, приглядываясь. – У них же должны были быть копья? Они ведь уже делали всякие железные штуки?

– Железные штуки, ого. – Джемма вздохнула, оглядывая фигуру. – Ты, наверное, лекции читаешь в университете, да?

– Мне кажется, за эти полгода ты слишком привыкла к Эшли. – Винсент забрал у нее фонарь, с любопытством осматривая рисунок.

– Две недели. – Джемма потерла шею – усталость скопилась в мышцах, обещая скоро превратиться в ноющую боль, – и поморщилась. – Слушай. Это как будто не человек рисовал. В смысле, не наш человек.

– Ты, наверное, лекции читаешь в университете, да?

Джемма толкнула его плечом:

– Не наш современник.

– Я вижу, – спокойно согласился Винсент. Свет фонаря бежал по тонким линиям, и теперь даже искажения, создаваемые углами, не мешали увидеть картинку целиком. – А надпись на английском. Не бьется друг с другом. Ты ведь к этому?

– Да, но...

Линии были слишком неаккуратными и вихляющими. Схематичными. Примитивными.

– Я знаю одного человека, – медленно сказала Джемма, – который рисует так же плохо, как и первобытные люди.

* * *

Камни были склизкими от воды и то и дело выскальзывали из-под ботинок, норовя столкнуть его в каменную утробу. Норман держался за стену и двигался медленно, всякий раз проверяя надежность опоры. Шел аккуратно и удерживал внутри страх, будто тот мог расплескаться от любого неосторожного движения.

Бояться было стыдно, но – он ужасно боялся.

Спуск, состоявший из громады камней и валунов, постепенно уводил Нормана прочь от дневного света. Чем темнее становилось вокруг, тем меньше оставалось звуков, пока Нормана со всех сторон не обступила влажная, тяжелая темнота. И тишина.

Он понял, что достиг дна, только присев и пошарив перед собой руками. Убедившись, что каменный неровный пол не оборвется, Норман выпрямился. И замер. Он думал, что, если здесь кто-то есть, он услышит дыхание, стоны боли или что-то подобное, но вокруг ничего не было. Сколько он ни вглядывался в темноту, она отвечала только красными пятнами, расплывающимися по сетчатке.

– Кто... кто-нибудь? – позорно дрогнувшим голосом спросил Норман, направляя бесполезный фонарик вперед. Свет почти тут же растворился. – Здесь кто-нибудь есть? Доу? Кэл?

Он даже не подумал о том, что, возможно, придется идти еще глубже. Если они действительно оказались правы и сеть тоннелей соединяет разные выходы на поверхность, то под долиной могли оказаться километры запутанных проходов! Древних, как сам остров. Норман может запросто потеряться, оставшись один на один со своим бесполезным недофонарем.

Его охватило ощущение бессилия перед громадой, против которой у него не было и шанса. Держась за влажную, в потеках воды стену, Норман бездумно прошел несколько шагов вперед, пока под ногами вместо глухого шарканья не раздался всхлип. Пещера находилась прямо под рекой, и здесь было много воды, но, когда Норман посветил вниз, это оказалась вовсе не вода.

Он замер. Лучик фонарика-брелка высветил свежие красные следы на некогда желтом замшевом ботинке. Нога стояла в темной луже, собравшейся в углублении неровного пола. Влажная дорожка, по которой сюда набежала кровь, уходила правее, к центру тоннеля.

Сердце подскочило к подбородку и забилось тяжело и натужно. Норман вцепился в стену, боясь сделать лишний вдох. Если он поведет свет по следу, то увидит, откуда натекла эта кровь.

«Я не хочу, – истошно билась в голове мысль, пока Норман поднимал руку с фонариком, – не хочу, не хочу, не хочу видеть!»

Первым, до чего добралась кровавая дорожка, был кусок куртки. Цвет не разобрать. Темная. Может, в такой же ушел Доу, а может, и нет, но рука все равно задрожала.

«Это не он», – подумал Норман, вкладывая в мысль всю надежду, которая у него осталась. Может, это сработало.

Это и вправду оказался не он.

Пятно света, издевательски крохотное, пробравшись через окровавленный рукав и обрывки воротника, наконец достигло лица. Это была женщина. Голова отвернута, но Норман видел тонкий нос и открытый глаз, слепо уставившийся в пространство. Вторая половина лица скрыта, но подозрительный провал у подбородка и лба, сливавшийся с окружающей темнотой, подсказывал, что с ними не все в порядке.

Господи, Сын Божий, огради да не допусти причинить мне некоего зла...

Собственное надрывное дыхание в темноте казалось оглушительно громким. За ним невозможно было расслышать других звуков и понять, один здесь Норман... или с кем-то еще. От этой мысли страх сковал позвоночник, а ноги стали ватными. Нужно было перевести фонарик дальше, осмотреть пещеру, но ужас настолько глубоко пробрался в мышцы, что Норман не мог сдвинуться с места.

Есть ли здесь кто-то еще? Прямо сейчас?

Пожалуйста, нет. Только не это. Пусть здесь никого не будет.

А потом он подумал: «Доу. Кэл. Ты спустился сюда за ними и должен проверить, здесь ли кто-то из них. Нужна ли им помощь. Вдруг кто-то ранен. Если останешься стоять столбом – ты никому не поможешь».

С трудом преодолевая напряжение собственных одеревеневших конечностей, Норман сдвинул дрожащую руку. Свет фонарика пополз по камням, залитым кровью и водой.

На этот раз его надежда не оправдалась.

Кто-то сидел у стены.

Норман испугался, и рука предательски дернулась в сторону. Он замер, задержав дыхание. Сердце билось как бешеное. Давай, сказал он себе. Давай. И медленно повел руку обратно. Вместе с ней потянулся и свет, дрожащей точкой остановившись, когда из темноты что-то вынырнуло.

Ботинок. О господи. Знакомый ботинок.

Луч фонарика истерично взметнулся выше, к окровавленным джинсам, знакомой куртке, знакомому лицу!

– Доу, – выдохнул Норман, бросаясь к его фигуре.

Но замер, не дойдя последней пары шагов.

Крохотный луч трясущегося фонаря чиркнул по лицу Доу дрожащим пятном. Высветил глаза, слепо смотрящие прямо перед собой, – но не на Нормана. Свалявшиеся волосы, свесившиеся на испачканный лоб. Облепленные кожей острые, высокие скулы. Рот.

Красный, весь перепачканный в крови рот.

53. Потому что я не человек

Они знали, как его зовут.

Они знали, где он работал. У них даже была его фотография.

– Полиция объявила тебя пропавшим без вести полгода назад, – сказала женщина, Орла, пока мужчина рядом с ней задумчиво кусал щеку изнутри, разглядывая его. – Подозревали похищение.

Пропавший без вести полгода назад.

Мужчины ушли проверить округу, пока Киаран через силу, урывками рассказывал про нападение. Он не был уверен, что ему верят, но это не имело значения – стоило только произнести имя мистера Махелоны, как седой американец изменился в лице. Они немного поспорили, прежде чем разойтись, – миз Орла не хотела разделяться, но американец настоял, и мужчина-ирландец отправился с ним.

Пропавший без вести полгода назад.

Девушка, та, что была сильно моложе, помогала Киарану стоять.

– Мы разбили лагерь южнее отсюда, – говорила она ему по-ирландски.

У нее были низкий голос, акцент и рыжие волосы, убранные под капюшон. Киаран не мог понять, ирландка она или шотландка. От родной речи в этом лесу после всего случившегося он потерялся. Перестал понимать, что реально, а что нет.

– И сначала нужно предупредить их о том, что бегает в этом лесу.

Пропавший без вести полгода назад.

Эти люди не выглядели такими же обессиленными и измученными, как те, к кому Киаран успел привыкнуть. Они были будто... свежее. Еще не принадлежали этому месту до конца. Воздух, который Киаран надрывно втягивал, еще не полнился сомнением, отчаянием и страхом, которые он чувствовал от своих спутников.

– Идем, – коротко приказала миз Орла, очевидно главная. – Ты его держишь, я впереди.

– Без проблем, – легко согласилась вторая.

Их разговоры плыли мимо Киарана, растворяясь в до сих пор кружившемся вокруг мире. Он чувствовал под рукой крепкое плечо, чужие волосы лезли ему в лицо, чужой голос говорил ему что-то еще, но в голове Киарана билась одна-единственная мысль. Пропавший без вести полгода назад. Как это возможно?!

Ему бы порадоваться помощи и людям, но вместо этого внутри поселился страх. Больше людей – больше жертв для Самайна. Только мысль о том, что американец и тот, второй мужчина смогут найти мистера Махелону и привести его в лагерь, удерживала Киарана от приступа необъяснимой паники. Он переставлял ноги, пытаясь сосредоточиться на том, что его куда-то ведут, но голова прояснялась слишком медленно. Воздух все еще звенел, и в разум то и дело лезли чужие образы, хаотично смешиваясь с тем, что происходило вокруг.

Низина и снегопад, постепенно превращающийся в метель. Тут же – запах костра, исходивший от держащей его девушки, и тяжелый запах крови от него самого. Мы разбили лагерь южнее отсюда. Ветер, секущий лицо снегом: яростный, негодующий в глубокой ночи. Подозревали похищение. Спокойные сумерки и тишина темнеющего леса. Необъятная толпа людей, заполонившая долину, темная, сливающаяся в одну большую пелену. Отчетливая спина идущей впереди охотницы. Пропавший без вести полгода назад. Отчаянный женский крик. Пропавший без вести полгода назад. Мужчина. Идем. Мальчик. Ты его держишь. Песня.

Сумятица в голове сбивала с шага, и иногда приходилось смаргивать с век образы, чтобы убедиться, что Киаран все еще идет по тропе вслед за тяжелой поступью миз Орлы. Порой казалось, что его лба по-прежнему касается холодная ладонь мистера Купера и именно из-за нее внутри вспыхивают чужие лица.

Ты должен все запомнить. Запомни все!

«Я пытаюсь, – еле соображая, ответил ему Киаран. – Но все слишком... расплывчато...»

– Как он вообще выжил? – спросила девушка, явно обращаясь к напарнице, а не к нему. У нее были крепкие, сильные руки, но тревога, качавшая Киарана на волнах между видениями и явью, заставляла его чувствовать рядом с ними больше угрозы, чем безопасности. – Горло выглядит отвратительно. А судя по шмоткам, им просто пообедали.

Киарану было слишком плохо, чтобы чувствовать дискомфорт, но в голове между образом мальчика, песней и морем людей снова появилось перекошенное лицо – не человека и не животного. Искореженное, вспоротое черными жилами, зависшее прямо над ним, прежде чем...

Киаран опустил взгляд, осматривая себя, словно мог найти подсказку. Кто-то отдал ему свой свитер, прежде чем они двинулись в путь, потому что от его остались одни ошметки. На груди держался только ремень от сумки. Сумка, понял Киаран, кладя на нее руку. Сумка осталась при нем.

– Меня больше волнует вопрос, – ответила женщина тоже по-ирландски, – выжил ли кто-то еще.

– Я же сказал... – Киаран закашлялся, но потом смог продолжить: – Мистер Махелона... и мистер Купер... они не...

– Мы скоро дойдем, – оборвала его миз Орла не оборачиваясь. – Побереги силы. Надо будет рассказывать заново.

Этот совет пригодился.

К тому моменту, как они добрались до точки назначения, Киаран чувствовал себя на ногах достаточно уверенно, чтобы больше не висеть на девушке мешком. Голова все еще кружилась – ему говорили о большой кровопотере, как будто он и так не догадался, – однако две реальности больше не сплетались в одну, и способность фокусироваться на лицах и чужой речи постепенно возвращалась.

«Лагерем» они называли пятачок между высоким холмом с одной стороны и буреломом – с другой. Посередине горел довольно большой костер, а рядом стояла брезентовая палатка. От неожиданности Киаран растерялся и не мог сообразить, сколько здесь человек. Двое у костра, еще несколько у палатки, да и внутри кто-то есть.

Много народу. Много агентов. Слишком много для того, кто провел черт-те сколько времени взаперти с четырьмя изнуренными людьми.

Один из мужчин поднялся от костра, когда они появились между деревьев, а остальные обернулись, и Киаран увидел оружие в их руках. И вновь почувствовал опасность – вновь почувствовал себя в западне.

Ситуация стремительно принимала плохой оборот. Он не сообразил сразу: был дезориентирован и боялся только того, что его спасители окажутся ненастоящими. А стоило бояться другого.

Как они отреагируют, когда поймут, кого именно нашли в лесу?

Пока девушка помогала ему пройти последние метры до лагеря, разум Киарана бился в панике из-за ловушки, в которую он сам себя загнал. Вдруг они не захотят разбираться – и просто пристрелят его, потому что они охотники на нечисть и это то, что охотники на нечисть, черт возьми, делают. Страх засел под ребрами, делая дыхание прерывистым, а голову – ватной.

– Ты в порядке? – спросила девушка, поворачивая к нему лицо.

Видимо, заметила, как он напрягся. Киаран только кивнул.

Он не боялся, впервые оказавшись с охотниками один на один там, в Кэрсиноре. Но тогда ничего не стояло на кону, кроме его жизни, – а она и так была закончена в миг знакомства с мистером Махелоной. Сейчас все по-другому. Сейчас у него важная, необходимая миссия, которой не было тогда: сейчас ему нужно, чтобы его услышали.

Чтобы узнали и поняли, что здесь происходит. Чтобы спасли остальных.

– Мы нашли одного из пропавших в лесу. – Орла положила руку на приклад ружья, кивая на Киарана. – Пережил нападение. – Она встретилась взглядом с очень высоким мужчиной, вышедшим вперед. – Говорит, знает ваших.

Она произносила слова странно и медленно, будто что-то подразумевая, но Киаран не мог на этом сосредоточиться. Он нервничал. Что могло его выдать? Что указывало на то, что он не человек? Его горло? Могли ли они видеть, как оно заживает, или...

В унисон его мыслям высокий кивнул на него, глядя куда-то ему под подбородок:

– Что с ним? Его шея.

– Говорит, на него напали какие-то твари в лесу. Мы их не встретили, но я оставила Макдоналда и Шона проверить местность, так что...

Бежать некуда. Киаран окружен охотниками. Что, если они не поверят его словам, если заподозрят в том же, в чем мистер Махелона подозревал его в деревне? Даже хуже. Подозревая его, мистер Махелона словно был на его стороне, он знал его, хотел ему верить. Эти люди с оружием в руках – не захотят.

Киаран не боялся, впервые оказавшись с охотниками один на один. Там, среди людей, которые должны его убить, он и так был готов к смерти. Может, мама и не предупреждала о том, что его лицо будет выжигать святая вода, а запястья будут обглоданы полынью, но она говорила, что рано или поздно ему уготована смерть.

Но сейчас Киаран думал не о смерти.

– И еще он назвал имена Махелоны и Купера, говорит...

Он думал о словах: «Я обещаю тебе, что мы с этим разберемся». О том, как мистер Махелона говорил: «Когда Самайн будет снова гнить в аду, а мы будем далеко от этого проклятого леса». О том, с какой интонацией он произнес: «Ты перестанешь быть жертвой обстоятельств, а я уберу пистолет подальше». О том, какую надежду сам почувствовал, когда услышал: «Вот тогда... мы сядем и поговорим».

«Это мое обещание. Слышишь?»

Впервые за все это время – может, за всю свою жизнь – Киаран думал, что, наверное, ему не обязательно умирать.

И вот тогда от этих людей и их оружия, которое в любой момент могло повернуться в его сторону, – вот тогда ему стало по-настоящему страшно.

Когда миз Орла договорила, высокий охотник наконец оторвался от созерцания его шеи. Это был азиат с такими маленькими черными радужками, что они казались зрачками, вокруг которых кто-то забыл добавить цвет. Пойманный этим взглядом, Киаран замер. Он не знал, стоит ли ему потупиться, или лучше даже не моргать, или...

Еще один агент, стоявший с оружием у периметра лагеря, спросил что-то – быстро и с таким ужасным акцентом, что Киаран даже не разобрал, что именно. Высокий медленно покачал головой, продолжая смотреть Киарану в глаза, а потом обратился к нему:

– Ты Киаран Блайт.

Киаран вздрогнул.

– Работник пекарни в Кэрсиноре. Ты пропал в тот же день, что и наша группа.

Голос у него был бесстрастный, будто появление Киарана его никак не удивило. И в интонациях не было ни вопроса, ни требований. Он просто констатировал факты. От этого стало совсем не по себе: Киаран не мог прочитать этого человека, а значит, не знал, о чем тот думает. Что собирается сделать. Страх клокотал: тебя убьют!

Нет. Спокойно. Сосредоточься на выживании.

– Да, Киаран Блайт – это... – начал он, стараясь держаться уверенно. В горле снова запершило, и он откашлялся, чувствуя, как девушка придерживает его за плечи. – Спасибо... Это я. – Он вернулся к азиату, снова неприятно поражаясь его взгляду. – Мы встретились с вашей группой в Кэрсиноре, около... – Киаран сбился, вспоминая, сколько времени прошло на самом деле. – По... по нашему времени две недели назад. Они разыскивали пропавших искателя и охотника, Брайана Суини и мистера... Теодора Купера.

Он сделал паузу, давая горлу отдохнуть, но агент ничего не сказал. Не кивнул даже. Молчание сгустилось вокруг Киарана и казалось ему выжидающим. Оценивающим. Заставляло нервничать.

– В городе их не оказалось. Ваши... ваши коллеги узнали, что мистер Суини уехал вместе с егерем по имени Дэйв Гриффин, выяснили, что они направились сюда, в Гленадрад. Мы отправились следом и...

Голос его подвел, и Киаран снова закашлялся. Подождав, пока он справится с кашлем, агент все так же безразлично спросил:

– Зачем они взяли тебя с собой? – Киаран попытался выровнять дыхание, холодея от этого вполне ожидаемого вопроса. – Ты нанялся их провожать?

Проблема в том, что он не знал, как на него ответить. Ответить так, чтобы выжить и успеть все рассказать.

– Нет, – с тяжело тянущим сердцем произнес Киаран.

Во рту было невыносимо сухо, и, когда он сглотнул, по горлу словно наждачкой прошлись. Под взглядом азиата, как под оптическим прицелом, делалось дурно.

Киаран помнил, как по лицу хлестнула святая вода. Словно раскаленная ладонь накрыла половину, от подбородка до лба, прожгла кожу и кости, зашипела, въедаясь оглушительной болью.

– Они взяли меня с собой, потому что не смогли оставить в Кэрсиноре.

Миз Орла неуловимо повернула корпус в его сторону. Руки на прикладе ее ружья казались быстрыми и беспощадными. Киаран не знал ее, но знал это о ней. Обо всех них. Глаза-точки азиата будто сузились еще больше.

Он помнил, каково это: сгорать заживо.

Киаран не дал себе подумать еще раз, не дал себе испугаться еще больше. Прежде чем страх окончательно победил, он сказал:

– Потому что я не человек.

* * *

Норман не был знаком с Сайласом Доу – до того дня, как в ирландской глубинке распахнулась дверь гостиницы и в маленький номер ввалились три мокрых от ливня агента. Тем не менее он многое о нем слышал: грубый, язвительный, надменный и неприятный. Не любит работать в команде. Никогда не сходится с людьми. Никто не хочет с ним работать.

Но и это еще не всё.

«...Нет, ну а если он свихнется и на своих нападет? Интересно, наверху об этом вообще думают?..»

«...Хер знает, как он попал в отдел и, давай честно, почему его вообще не грохнули в младенчестве? Что? Нет, слушай, прозвучало грубо, но если без этической стороны вопроса посмотреть...»

«Хотите анекдот? В конторе, которая охотится на монстров, работает...»

Сайлас Доу оказался грубым, язвительным и действительно надменным и неприятным – из тех людей, которые считают, что лучше сделают все сами и тогда не придется за идиотами переделывать. Командный игрок из него был как из Нормана балерина, и с остальной командой он так и не поладил, только ссорился. Норман, положа руку на сердце, не смог бы сказать, что ему нравилось с ним работать. Но за всей его раздражающей натурой, словами, которые задевали Нормана, и поведением, которое его по-настоящему обижало, – за всем этим Норман совсем забыл о том, что еще о нем слышал.

Разорванное горло женщины и окровавленный рот на белом лице ему напомнили.

Вывод он сделал быстрый и однозначный: стало быть, она на него напала. Стало быть, это был единственный выход. Потому что, пусть Норману не нравилось работать с Сайласом Доу и пусть он грубый, язвительный и надменный, но Норман точно знал: все остальное, что о нем болтают, – херня собачья. И сейчас, в темноте, он больше к этой мысли не возвращался.

Что действительно пугало, так это то, как неестественно неподвижно сидел Доу. Пугало то, что в этой тишине не заметить и не услышать Нормана было невозможно, – но Доу слепо смотрел в пространство, а не на него.

– Д-доу, – хрипло произнес он, делая несколько шагов вперед. – Доу, ты в порядке?

Тот не открыл рта, чтобы ответить. И не поднял взгляда. Тревожное, жуткое чувство растеклось по позвоночнику, и Норман остановился, не дойдя до него двух шагов.

– Доу, – срываясь на тонкие, панические ноты, попросил Норман. – Доу, ответь мне. Это я. Но... Эшли. Пожалуйста, черт тебя дери, не молчи!

Его вопросы остались висеть во вселяющей ужас тишине. Сквозь собственное загнанное дыхание Норман не слышал, дышит ли Доу, а несчастный свет от брелка не позволял этого увидеть. Может, он уже...

Доу шевельнулся, и у Нормана от облегчения чуть не подкосились колени.

– Господи, слава богу... Доу, – он сделал еще шаг, – ты меня слышишь?

Не обращая на него внимания, Доу медленно поднял руку к лицу, а затем произнес только одну фразу:

– Он здесь.

Голос был странный и глухой, совсем непохожий на его обычные хлесткие интонации, и это пугало еще больше, чем если бы он просто был в отключке.

– Кто зд-десь? – Норман слышал, как собственный голос позорно трясется, словно тряпка на ветру. – Черт возьми, Доу, это...

– Он здесь, – повторил Доу и несколько раз ударил пальцем по виску.

Куда он смотрел? Что видел? По его лицу – пустому, абсолютно бессмысленному и очень чужому, когда на нем не было неприязненной ухмылки или высоко вскинутых бровей, – медленно стекала тоненькой струйкой кровь. Он продолжал размеренно стучать пальцем по виску, и с каждым разом Норман ощущал, как тает его собственное здравомыслие.

– Прекрати, – попросил он, шагая ближе, – прекрати, пожалуйста. Послушай, в деревне на нас напали и... – Тук. Тук. Тук. – И еще там ракета, и надо идти, пока...

– Он здесь, – ровно сказал Доу, снова ударяя по виску. – Я должен от него избавиться.

Он двинулся, поднимая вторую руку, и Норман замер на месте.

В другой руке у Доу был пистолет.

* * *

Руки ему не связали.

А ведь по ним можно понять очень многое. За столько дней – месяцев – здесь, со всеми этими обвалами, тоннелями, падениями, его руки должны были покрыться ранами, царапинами и мозолями, как у остальных.

Но у Киарана под грязью идеальная, нетронутая кожа.

Дурная мысль, но, сидя на поваленном дереве и молча пялясь на свои руки, он чувствовал, как она навязчиво бьется в голове. Даже если бы он соврал – «я человек», «я всего лишь случайная жертва», – по его рукам все можно было бы легко понять. Маленькая деталь, показывающая, кто ты на самом деле.

Косые взгляды, которыми его награждали агенты, оставляли следы. Ощутимые росчерки вроде «ага, эта нечисть все еще сидит», «тварь пока не убежала», «ни на кого еще не напал?». При этом они сохраняли дистанцию и делано вели себя так, будто это не у них тут в лагере сидит энергетический вампир и жует мюсли. Отвратительные, кстати, мюсли. Это единственное, что Киаран выпотрошил из остатков своей куртки, – запуталось в синтепоне, клоками лезущем из лохмотьев.

Когда он выдал все, что знал, его оставили поодаль от костра под присмотром щуплого охотника-ирландца лет пятидесяти, который теперь поглядывал на него, сидя на складном походном стуле. Он деловито чистил ружье, и Киаран, напуганный многозначительностью методичных движений, старался не смотреть в его сторону.

Чуть позже он смог увидеть возвращение седого американца и ирландца в шапочке. Он едва не вскочил, но тут же метнувшийся к нему взгляд агента усадил его обратно эффективнее, чем подсечка. Тем не менее он все услышал: поблизости от того места, где нашли Киарана, нет никакой поляны. Он хотел было объяснить – Самайн играет с вами, – но договорить ему не дали. Ни поляны, ни следов. Его как будто притащили из ближайших кустов – кровь, что-то вроде отпечатков лап, но ни капли черной субстанции. Все, что он говорил, ничем не подтверждалось.

Затем в лагерь вернулась еще одна группа американцев. Киаран не видел столько людей, кажется, целую вечность – и теперь от многоголосия и количества взглядов у него чесалась кожа. Конечно, она чесалась, потому что заживала, а не от чужого внимания, но Киарану приходилось тратить все силы, чтобы не отвечать волком на каждый брошенный на него взгляд. Сначала он никак не мог сообразить, сколько здесь человек, и от нервов все время отвлекался, сбивался со счета. Вернувшиеся охотники сливались в одну большую угрозу, и их лица были обезличенно жесткими и опасными. Каждый мог стать его убийцей, и оттого все они казались одинаковыми.

В итоге он насчитал семнадцать человек. Целых семнадцать. Всего лишь семнадцать. Сам не зная от чего, Киаран пришел в ужас. Лес впустил в себя слишком многих разом... И теперь готовился к трапезе.

Путаясь в обилии лиц, Киаран запомнил лишь нескольких. Седой американец, в возрасте, но крепкий и моложавый, – тот, что встретил его в лесу. Невысокий рыжий американец, весь в веснушках, чью речь Киаран с трудом понимал. Ирландец в шапочке, тоже из леса, – с сильным ольстерским акцентом. Бритоголовый широкоплечий американец, смотревший на Киарана волком. Рыжеволосая ирландка, которая тащила его сюда. Ужасно высокий азиат с неприятными глазами. Миз Орла.

Когда-то давно, там, в Кэрсиноре, Киаран сразу понял, кто в маленькой группе его похитителей главный. Он вообще легко понимал такие вещи. Чувствовал: на кого направлены взгляды, к кому прислушиваются, кто только пытается завоевать авторитет, а кто поддакивает остальным и позволяет собой руководить.

Миз Роген заполняла собой пространство естественно и неумолимо – своим голосом, резким и хлестким, шутками, вольготной позой, словами, слетающими с языка в форме приказов, даже когда они притворялись просьбами. Мистер Махелона всегда стоял за ее спиной – его присутствие было основательным и фундаментальным. Мистер Эшли, отдающий им бразды правления и подчиняющийся. Мистер Доу, сознательно и изо всех сил отделяющий себя от группы. Киарану потребовалось меньше пары часов, чтобы в этом разобраться.

Как и тогда, сейчас он сразу нашел глазами главного. Тот на него не смотрел. Он, этот мужчина с глазами-точками, вообще был единственным, кто почти не смотрел на него, и это тоже выдавало в нем лидера – подозрительные взгляды он оставлял на откуп остальным.

Он и миз Орла были здесь главными, каждый – над своими людьми.

Его звали как-то на «Р», но у Киарана не получилось расслышать, как именно. Сейчас он, миз Орла и еще два агента обсуждали дневник мистера Эшли, который Киаран достал из сумки. На раскладном столике, поверх карты, лежал скол лица статуи, одним глазом слепо глядя куда-то в небо. Столик явно взяли из лагеря – Киаран, кажется, его помнил. На нем мистер Махелона разливал виски в ту ночь, когда нашли мистера Эшли.

Бритоголовый агент зачем-то сторожил палатку, и вот он – о, вот уж кто-кто, но этот точно бросал на Киаран взгляды. Больше чем подозрительные – почти неприязненные. Полчаса назад он громко спрашивал у высокого азиата: «А откуда вы знаете, что он всех уже не сожрал? А? Серьезно. – И показывал рукой в сторону Киарана. – Чертова непонятная ирландская хрень. Посреди леса. Когда у нас шестеро пропавших».

Чертова непонятная ирландская хрень? Миз Роген придумала бы что-нибудь пооригинальнее.

Вслух Киаран, конечно же, ничего не сказал.

Тем не менее Киаран все еще оставался жив. Он рассказал все что смог – и даже если не убедил их, то не знал, что еще может сделать. А делать хотелось: где-то там затерялись мистер Махелона и остальные, и ощущение, что за Киарана опять решают другие, в то время как ему остается только сидеть и ждать, было невыносимым.

Сидя здесь, в одиночестве прямо посреди кучи людей, он снова и снова прокручивал в голове сцену, которую показал ему мистер Купер, пытаясь разобрать ее на части и ничего не упустить. Он сделал то, что ему велели, – рассказал о ней остальным – и мог бы, наверное, сосредоточиться на чем-то другом, но мысли раз за разом возвращались к той ночи посреди снежного бурана.

Бог должен умереть.

Ладно. Хорошо. С этим разобрались.

Киаран примерно представлял себе, что увидел. Пикты, ритуал запечатывания, демон, вселившийся в ребенка, отец, пытавшийся это остановить... Но что-то казалось странным. Может, он просто не разбирался в ритуалах, но все его элементы казались топорными, не связанными между собой. Зачем ждать, когда ребенок подойдет к тебе? Почему мужчины вокруг перерезали себе горло, когда что-то уже явно пошло наперекосяк?

Пение мальчика – высоким, еще не сломавшимся голосом – зазвучало в ушах. Киаран не мог вспомнить слов, потому что не понимал их: в этом языке угадывался ирландский, но разобрать не получалось. Но Киаран помнил, как срывался голос ребенка и как натужно он пытался не сбиться с пения.

Что оно означало? Для чего понадобилось столько смертей?..

Раздумывая над этим, Киаран машинально растер горло. Сколько прошло времени? Час? Полтора? Новая, свежая кожа была розовой и чувствительной... И целой. Темпы заживления вызывали оторопь – еще никогда это не происходило так быстро. Он прятал шею за горловиной свитера миз Орлы и выданной ему чьей-то флиской, чтобы не провоцировать агентов еще больше.

Но дело не только в горле. А в энергии, благодаря которой так легко стало держать спину прямой, а подбородок – не опущенным. Казалось бы, организм должен истощиться от ускоренной регенерации, но почему-то ничего подобного не ощущалось.

Все это значило одну простую вещь: мистер Махелона жив.

Воодушевление, вопреки взглядам и подозрениям вокруг, шевелилось внутри, но Киаран укромно держал его взаперти, не желая никому показывать. Более того, это значило, что мистер Махелона хотел, чтобы жил он, – иначе бы Киаран просто-напросто умер от полученных травм. То, что тварь не убила его мгновенно, казалось чудом. Но вот почему она ушла и не закончила дело?..

– Есть-пить хочешь?

Миз Орла выросла перед ним неожиданно, высокая и острая, словно стрела. У нее было сухое вытянутое лицо с морщинами на щеках, стянутые в пучок волосы с проседью и странный, изучающий взгляд. Если у агента-азиата он походил на прицел снайперской винтовки, то миз Орла успевала оглядеть тебя со всех сторон, как будто ты не особо интересный, но зачем-то нужный ей экспонат. Она выглядела... незаинтересованной, но сконцентрированной.

– Я... Нет, спасибо. – Киаран моргнул, удивленный, что кто-то тут вообще подумал о его потребностях. – Всё в порядке.

Мюсли он дожевал и теперь крутил в руках шуршащую упаковку.

– Устал? – таким же безразличным тоном осведомилась она, тоже опуская взгляд на его руки. Киаран резко прекратил шуршать.

– Нет, – настоял он. – Я в порядке.

– По шкале от одного до десяти. Назови цифру.

Чего? Это что, квест? Или миз Орла проверяет, насколько он готов к чему-то, что она собирается ему устроить?

– Восемь, – честно ответил Киаран. Может, конечно, все девять, если судить по меркам Глеады, где обычное его состояние вроде как ноль.

– Полон сил то есть? Интересно. – Она цокнула языком, и только сейчас Киаран понял, что это был скорее допрос, чем интерес к его самочувствию. Он тут же напрягся, пытаясь угадать, какие выводы она могла сделать и чем это ему грозит, но миз Орла продолжила: – В каких отношениях ты с американским агентом?

Чего?

– Я... – Киаран не нашелся что ответить и поэтому переспросил: – Простите?

– Я спросила, в каких ты отношениях с агентом, с которым у тебя сработало запечатление. – Миз Орла высоко подняла брови, что сделало ее вытянутое лицо еще длиннее. – У вас должна быть крепкая эмоциональная связь, если судить по твоему горлу. Учитывая, что способности леннан-ши не работают на жертве, должно потребоваться много времени, чтобы создать энергетический канал. Я пытаюсь понять, насколько искривлено время в этой зоне.

Киаран молчал, не находя слов. За эти дни – месяцы! – у него не было времени думать, насколько крепкая у них с мистером Махелоной... эмоциональная связь. В самом начале, там, по пути из города сюда, наверное, он еще думал о таком, но потом оказалось, что главное – чтобы ее было достаточно для выживания.

Мистер Махелона был единственным человеком, с которым Киаран это обсуждал, – что казалось правильным. Вываливать всю подноготную их взаимоотношений перед другим агентом, перед незнакомой женщиной, перед кем-то, кто не мистер Махелона? Киаран не собирался этого делать.

– Я уже рассказал. Мы помогали друг другу, – скупо ответил он. – Здесь без этого было не обойтись.

– Подружились?

Он уставился на нее, испытывая прилив ненужного сейчас раздражения, а она уставилась на него в ответ. «Не злись, – уговаривал он себя, глядя в светлые глаза. – Это делу не поможет. Опрометчиво, Киаран. А тебе сейчас нельзя быть опрометчивым».

– Ну так? – поторопила миз Орла. – Я задала не такой уж и личный вопрос.

Сильный ленстерский говор выдавал в ней уроженку восточных графств. Киаран там никогда не был, но по телевизору слышал его часто. Вживую ему не понравилось.

– Не будешь отвечать?

Да пошла ты.

– Интересно, – снова выдала она как вердикт самым незаинтересованным тоном на свете, на который у Киарана уже начиналась аллергия. – И как же...

– Дудж.

Это оказался азиат, повернувшийся к ним от костра. Значит, Орла Дудж. Взгляды Киарана и миз Дудж обратились к нему почти одновременно.

– Райс? – не меняя тона, спросила она в ответ.

– Он очнулся. – Мистер Райс кивнул на палатку. – Давайте обсудим план.

* * *

Дуло пистолета прижалось к виску одновременно с тем, как у Нормана вырвался крик:

– Нет-нет, стой!

Стой же, не смей, не смей!

Между ними было меньше шага, но это расстояние оказалось огромным, когда кто-то держит пистолет у своего виска.

– Доу, послушай меня, послушай. – Вытянув руки вперед, Норман пытался удержать истерику внутри. Он так сильно сжимал кочергу, что не чувствовал правую ладонь. – Я не знаю, что ты... что ты... что здесь произошло, но сейчас это неважно! Пожалуйста, пожалуйста, послушай меня!

Может, его голос подействовал, может, в таком состоянии сознание Доу функционировало медленно, – Норман не знал почему, но кошмар все еще не случился. Выстрела не раздалось. Слепой взгляд Доу, упертый куда-то в землю, не наполнился смыслом – но у него все еще были глаза.

– Белтейн никогда не наступит, – сказал Доу. – Холмы никогда не закроются.

– Нет!

Дальше Норман действовал бездумно. Бросился вперед в темноте, на ощупь, совершенно не думая о том, куда может попасть чертова пуля и чем это может закончиться для них обоих. Фонарик отлетел в сторону, колени хрустнули при падении, под его пальцами оказались ледяная кожа, сталь и пластик. Норман дернул руку вверх.

Пуля ударила в каменный свод и куда-то отрикошетила, и это запустило цепочку звуков, на которые Норман не мог отвлечься, – скрежет и грохот, журчание воды, – потому что мир сейчас вертелся лишь вокруг слишком сильной чужой руки под его пальцами, сжимающей пистолет.

Они боролись в полной темноте. Точнее, это Норман боролся – Доу был сильнее в несколько раз, может, потому, что оперативник, а может, потому, что не человек. В какой-то момент журчание усилилось и превратилось в гул. Что-то холодное коснулось ботинок, и Норман поскользнулся – но и Доу тоже, его хватка ослабла. Норман воспользовался этим, наотмашь ударив его кочергой по руке, и пистолет, хвала Всевышнему, отлетел в сторону с таким звуком, словно упал в воду.

Лишившись пистолета, Доу будто обмяк, и Норман воспользовался этим, чтобы отскочить. Преимущество было у него ненадолго. Ноги заливало, и Норман бросился к пистолету, выловил его из ледяной воды одной рукой. Вторую он выставил перед собой, держа бесполезную кочергу – против Доу она не помогла бы.

Неожиданно стало ясно, что темнота уже не такая кромешная. Норман мог разглядеть фигуру Доу, видел свои руки, неровный пол, очертания сужающейся к концу пещеры, которая вела куда-то дальше. Свет. Света стало больше!

Света и воды.

Доу покачивался. По полу, журча, текла вода – она прибывала откуда-то сзади, от спуска в тоннель. Она добралась до Доу, и, когда стала заливать его джинсы, он вздрогнул, видимо, от холода. И медленно начал подниматься.

– Доу, не надо! – голос Нормана сорвался. – Стой на месте!

Если он доберется до пистолета, то отберет его. Он не слышал Нормана. Он был сильнее. Все это пугало бы, намеревайся Доу убить его, но Норман не боялся – он был в отчаянии, потому что этот долбаный психопат – очевидно, под влиянием Самайна и произошедшего только что – собирался убить себя.

Ледяная вода плескалась уже у щиколоток. Почему она не уходит? Если это тоннель, она должна утекать дальше, а не скапливаться! Мысли Нормана в панике заметались. Можно выстрелить Доу, например, в ногу, нет-нет, нельзя, в руку? Господи, если он промахнется, то убьет его!

Ноги начинало сводить от холода. Вода была ледяной, и если она здесь все затопит, то Норман... «Господи», – подумал он еще один раз, последний. Сердце резко ухнуло вниз. Налуса фалайя. Хладнокровные. Не могут поддерживать собственную температуру тела.

Как будто все привело сюда Нормана сейчас, чтобы он просто смотрел, как Доу умирает!

Доу, все еще пребывая в оцепенении, двинулся в его сторону. В каком бы состоянии он ни был, что бы ни видел у себя в голове, мысль о том, чтобы дотянуться до пистолета, не отпускала его. Заставляла идти вперед.

– Послушай меня! Нам нужно выбираться отсюда! Ты слышишь?!

Норман попятился, опуская взгляд к ногам Доу, медленно рассекающего воду, которая продолжала быстро прибывать. Если он доберется до пистолета – он себя убьет. Если останется в холодной воде – он умрет. Черт. Черт!

Умирают ли хладнокровные сразу? Нет-нет, они впадают в анабиоз, подавляют жизнедеятельность... Но долгая стрессовая температура может их убить. Насколько долгая?

Хватит ли им времени, чтобы выбраться отсюда прежде, чем Доу умрет?

Норман сжал пистолет.

Вода доходила уже до колен.

– Если ты умрешь, – выдавил он, захлебываясь паникой и глядя в отсутствующее лицо Доу, – клянусь, я тебя убью.

А потом выстрелил в потолок пещеры – туда, где виднелся просвет.

54. И вы не сможете оттуда вернуться

Он что-то пробормотал еле слышно, и Киаран не разобрал что.

Жесткое лицо, состоявшее из срезов и углов, мощный подбородок и взгляд – видимо, у всех охотников на нечисть был совершенно особенный взгляд. Такой не увидишь на улице или в кафе и не поймаешь во время разговора с приятелем. Так не смотрят на тебя продавцы, соседи или прохожие. Такой взгляд – он предназначен не людям.

И может, в следующий раз Киаран узнает в толпе агента именно по взгляду... Если у него будет «следующий раз».

Мужчина смотрел на Киарана твердо и ясно, хотя сам беспомощно лежал, не в силах поднять голову с рюкзака, который ему подсунули вместо подушки. Под расстегнутой курткой с многозначительной окровавленной дырой Киаран видел перевязанный бинтами живот. Очередной умирающий, очередной рюкзак. Очередной агент. С ним их было восемнадцать. Его Киаран не сосчитал, потому что не заметил лежащего в палатке.

Сейчас около палатки их было несколько: миз Орла, рыженькая девушка, еще один ирландец, высокий азиат – мистер Райс – и еще два американца: рыжий и бритоголовый. Голова шла кругом от новых лиц.

Никто не заставил его снова пересказывать всю историю с самого начала – когда миз Орла подвела его к костру, двое агентов уже что-то тихо говорили очнувшемуся, а тот сосредоточенно кивал.

Теперь Киаран замер перед ним, вытянувшись и не зная, куда деть руки, как будто предстал перед судом. Мужчина держал в руке маску, которую отдал им Киаран, и некоторое время смотрел на нее, прежде чем спросить:

– Вы точно... – говорил он хрипло, с трудом, – больше ничего не нашли в пещере?

Не «Ты точно никого не убивал?» или «Твои последние слова перед смертью?».

– Только камни. – Подумав, Киаран добавил то, что уже рассказывал: – И мистера Купера в нише, под плитой.

Он старался следить за лицом раненого – судя по всему, главным в команде был все-таки он, а мистер Райс взял на себя бразды правления из-за его состояния.

– Детально опиши все, что было в...

– Там ничего не было, – не дослушав, перебил Киаран. Он понял, что им нужно, и не хотел тратить на это время. – Вы ищете предмет, в котором запечатали Самайна. – Он не спрашивал, а утверждал. – Мы тоже его искали. Мистер Махелона настаивал, что он непременно должен там быть. В пещере. Мы перебрали каждый камешек. Поверьте, – он постарался вложить в это всю свою искренность, – там ничего нет.

Остальные охотники мрачно переглядывались. Да, хотелось сказать Киарану, ситуация, знаете ли, вот такая. И чем быстрее вы начнете верить моим словам с первого раза, тем лучше будет для всех.

– Они их вынесли? – хрипло по-английски спросила рыжая девушка.

Она сидела тут же, рядом с миз Орлой, оставшейся на ногах. Киаран обернулся на нее, но обращалась она не к нему. Их? Кого их?

– Хорошо, если они, а не Патрик.

Лежащий охотник слегка повернул голову к мистеру Райсу и спросил так, будто хотел знать его мнение:

– Рон?

– Нет, – мистер Райс покачал головой, – они где-то здесь.

– Верно, – сказал ирландец. – Иначе эпицентр бы сместился и сидели бы мы сейчас где-нибудь под Гленвеем.

Киаран не успевал за ходом обсуждения, чувствуя себя дураком. Он окончательно потерял нить беседы, когда, почесывая лоб, заговорил рыжий американец:

– Да в любом случае, коллеги, здесь ведь радиус аж в несколько километров. – Он так сильно растягивал гласные, что его речь казалась бесконечной. – Если их вынесли, будь они неладны, они ж могут быть где угодно...

Кто они?

– Коллеги?

– Что? Я пытаюсь, знаете, оставаться цивилизованным человеком, в конце концов...

– Простите, – прервал их Киаран. – Про что вы говорите? – В ответ он получил лишь молчаливые взгляды, и это снова вызвало прилив горячего раздражения. Он настоял: – О чем вы?

– Не думаю, что откровенничать с ним – хорошая идея, – проигнорировал его бритоголовый, обращаясь к лежащему агенту. – Все это дурно пахнет.

– И что ты предлагаешь? – вместо него ответила миз Орла и скрестила руки на груди. – Вырубить его? Он наш единственный источник информации.

Они говорили о Киаране так, будто его здесь нет. Опять. Опять! Он словно попал в бесконечный день сурка, где вынужден прозябать в роли бесправного зрителя. Только на этот раз все по-другому – на этот чертов раз у него есть знания, и от него будет польза, и он уж точно понимает в происходящем поболее, чем они!

– Не нужно...

Это заговорил лежащий, и спор тут же стих. Ему приходилось делать усилие, чтобы быть услышанным; и каждый раз его грудная клетка поднималась и опадала с явной натугой.

– ...никого вырубать. – Он сделал паузу. – Дудж, есть что-то о святом Патрике... что Рону нужно знать?

– Я вообще не думаю, что святой Патрик сделал что-то еще, кроме как разбил первую печать. – Та пожала плечами. – Он был миссионером и нигде не задерживался надолго.

– А вот тут я согласен, – обстоятельно кивнул рыжий. – Это вполне в духе Патрика, знаете, ну, эдакое помпезное позерство. Показательно разнес идолов молотом, заявил, что всех победил, покрестил всех присутствующих и пошел себе дальше. Он, так скажем, – рыжий хмыкнул, – немного шоумен. Но позволим ему эту слабость – в те времена не получилось бы привлечь паству иначе.

Киаран бы на это отвлекся – почему, черт возьми, на двадцать первом году жизни в Ирландии он узнает, что все вокруг недолюбливают святого Патрика? – если бы не тревожное ощущение, что он что-то упускает.

– При всем уважении, ты разве не из Калифорнии? – подозрительно спросила ирландка.

– А что, теперь калифорнийцам не полагаются знания о святом Патрике? Только серфинг и пальмоведение?

Бритоголовый перебил зарождающуюся битву за национальное наследие:

– Вы вообще понимаете, что делаете выводы только на основании слов нечисти? – Он обвел всех взглядом. – Нам нужны какие-то другие источники информации, кроме него. Иначе мы вполне можем сейчас кинуться искать несуществующие кости несуществующего демона, пока где-то там, – он ткнул ладонью куда-то в сторону, – гниют трупы наших ребят.

Киарану было плевать и на «нечисть», и на подозрения, но здесь он сдержаться не смог:

– Никто не умер.

Бритоголовый перевел на него хлесткий, как плеть, взгляд, под которым легко было отступить на шаг и замолчать. Но Киаран, пересилив себя, продолжил:

– Пока что. Они живы. Во всяком случае, – он снова с горечью подумал о мистере Эшли, – мистер Махелона и мистер Купер.

Настало его время обводить их взглядом.

– И я знаю, что у вас нет оснований мне доверять. И что это все выглядит ужасно подозрительно. Но у нас нет на это времени. – Он посмотрел на лежащего агента, того, кто, очевидно, будет принимать решение; на миз Орлу, на мистера Райса. Ни по одному лицу нельзя было понять, верят они ему или нет. Киаран надавил: – Нужно найти мистера Махелону и мистера Купера. У вас нет других зацепок, кроме меня. Сначала найдите их и проверьте мои слова, а потом уже... вырубайте, убивайте, что захотите.

Это была самая длинная речь, которую ему позволили тут сказать, не перебивая и не допрашивая. Может, он был убедителен, а может, они просто ждали, пока он проговорится, – неважно. Киаран просто не хотел снова стать бессловесной тенью, которая ни на что не влияет. Он видел, как миз Орла и главный агент переглянулись, но вслух отреагировал только бритоголовый – он дернул губой и произнес:

– Очень проникновенно, спасибо. – А затем демонстративно обратился к остальным: – Кто-нибудь ему верит?

Киарану захотелось его пнуть. Наверное, это никогда не кончится. Наверное, теперь он обречен вечно терпеть чужое хамство. Наверное, на его гробовой доске будет написано: «Рекордсмен по количеству перенесенных унижений».

– Бен, – прохрипел главный агент, потянувшись куда-то рукой.

Бритоголовый сразу осекся и повернулся к нему, доставая бутылку с водой, будто и вовсе забыл о существовании Киарана.

Воспользовавшись этим, тот повернулся к миз Орле и напористо спросил:

– Про какие кости вы говорили? – Ощущая себя одновременно рассерженным и глупым под их взглядами, он уточнил: – Я не понял.

Миз Орла ни капельки не помогла – она вскинула брови в таком недоуменном выражении, что он почувствовал себя школьником. Ей-богу, если кто-нибудь еще решит побыть остроумным за его счет, он просто...

– А что ты, по-твоему, вообще наблюдал в видении, которое тебе показал колдун?

Помогая главному сесть, бритоголовый – Бен – недовольно бросил через плечо:

– Эй, он наш агент, а не колдун.

– Да хоть Иисус, – миз Орла даже не повернулась к нему, продолжая пытливо смотреть на Киарана. – Ты сам понял, что тебе показали?

Перед глазами возникло слишком много всего разом, чтобы можно было разобрать детали: огромное бушующее море людей посреди снежной бури, Марвола’эди’р’Гдау, дрожащий от холода мальчик, Марвола’эди’р’Гдау, нож в руках мужчины, чернота, обволакивающая белок, Марвола’эди’р’Гдау, люди, опадающие на землю, скорчившееся на снегу тело, Марвола’эди’р’Гдау! Киаран растерялся.

– Это был ритуал, – сказал он. Кажется, он это уже говорил, но если она хотела услышать что-то конкретное, то Киаран не понимал, куда ему смотреть, чтобы увидеть. – Пикты запечатали Самайна.

– Ну и? – Миз Орла скрестила руки на груди. Агент в шапочке попытался обратиться к ней по-ирландски: «Ладно тебе, он гражданский, а не агент», но она его проигнорировала. – Ты не понимаешь? Судя по тому, что ты рассказал, они запечатали его в человеке. А через несколько тысяч лет максимум, что оставит от себя человек, – это кости.

Когда она это произнесла, ответ действительно показался очевидным. Да, Киаран тоже сложил два и два, но о костях совсем не подумал. Статуи и легенда о Кет Круахе настолько заполонили голову сбивчивым голосом мистера Эшли, что, даже получив в свое распоряжение видение, Киаран не попытался посмотреть шире.

Да, кости. Но ведь статуи! Не могли они стоять там просто так. Ему, идолу бесславному...

– Они ведь запечатали его в статуе... – нахмурившись, сказал Киаран. Мистер Махелона был в этом так уверен! – Должны были. Легенда, идол, статуи...

Но мистеру Махелоне не являлись видения, тут же осекся он. Никто из его команды не знал о видении. Только Киаран.

Миз Орла открыла было рот, чтобы сказать что-то, несомненно, не слишком ласковое, но внезапно вмешался мистер Райс:

– Легендам нельзя доверять на сто процентов. – Киаран встретил его взгляд. Ого, неужели ему соизволили что-то пояснить? Может, скоро они дадут ему базовые конституционные права? – Они всего лишь эхо, а не источник звука. Но, скорее всего, статуи действительно играют здесь какую-то роль. Я с этим согласен. Кайл?

– Слушайте, – Кайлом оказался рыжий калифорниец. – Если вам нужно мое профессиональное мнение артефактолога, друзья, то только после осмотра очага. Но в целом могу предположить, что они могли отлить из золота статую с костями внутри. Или целиком с телом ребенка, в зависимости от того, что сделали с трупом.

Он сказал это обыденным тоном человека, который по вторникам раскапывает трупы детей тысячелетней давности, а вот Киаран тяжело сглотнул. Это был бы уже второй ребенок, погибший совсем рядом с ним. И если честно, это слишком много для одного дня.

Главный агент тем временем, надрывно откашлявшись, сказал:

– Хорошо... допустим... Если у парня есть золотая маска, значит, где-то должна быть... и золотая статуя. Куда бы она ни делась, она здесь, в этой местности. Иначе эпицентр действительно сместился бы.

Он замолчал, но поднял руку, показывая, что еще не закончил. Все послушно ждали, и Киаран находил это до дискомфортного... странным.

– Ты сказал, за туманом деревня. – Киаран кивнул, стараясь смотреть только на агента. Взгляд охотника все же было выдержать проще, чем взгляд-прицел мистера Райса. – Насколько большая?

– Крохотная. Дворов двадцать – двадцать пять.

– Я хочу, чтобы кто-нибудь с высокой точки проверил, видно ли ее. – Главный агент посмотрел на мистера Райса. – Пусть пойдут Мёрфи, Джей и Ривера. Кайл... скажи им.

– Принято, шеф, – легко согласился рыжеволосый, поднимаясь на ноги.

Вот, вот что вызывало дискомфорт. В команде миз Роген Киаран не наблюдал ничего, похожего на субординацию. Все просто... спорили со всеми. Здесь, в этой группе, было совсем по-другому: короткие указания, четкие приказы, мгновенное исполнение. От этой армейской атмосферы было не по себе. К крикам и ругани Киаран хотя бы привык.

– Долина выглядит больше, чем на двадцать домов. – Главный вернулся взглядом к Киарану. – Как... расположена деревня?

Бритоголовый хотел было что-то сказать, но Киаран, просто назло, успел быстрее:

– А где начинается туман?

– Прямо при спуске с кольца холмов. – Миз Орла наклонилась и подала ему карту.

Та оказалась нарисованной от руки, с пометками ручкой и четким разделением на квадраты. Видимо, на обычной карте графства им не хватало масштаба: там Глеада была маленькой и безликой. На своей карте они отметили путь в километрах, здесь он увидел лагерь, какие-то обозначения – может, они что-то нашли или тут произошло нападение, где ранили главного, – и, конечно, низину. Вокруг нее была нарисована волнистая линия. Туман.

– Деревня намного глубже. – Киаран прикинул масштаб и показал пальцем. – Она прямо посередине долины, там еще около полукилометра до холмов. – Не зная, поможет это им или нет, он добавил: – Маленькая и скученная. Предполагалось, что приедут еще люди и будут обстраиваться вокруг.

Мистер Райс пометил место карандашом и передал карту своим агентам. Главный снова начал говорить, но опять закашлялся и на этот раз кашлял долго, прижимая руку к животу. Маска скатилась на землю, но ее быстро подобрали. Его на удивление заботливо держал бритоголовый, но кашель унять не удавалось, и главный махнул рукой, мол, продолжайте. Киаран заволновался: он мало что знал о ранах, но слышал, что если у человека пробито легкое, то шансы выжить... Он правда не хотел, чтобы умирал кто-то еще.

– Он что-то охраняет внутри, – мистер Райс посмотрел на миз Орлу. – Не вижу других вариантов, зачем ему тратить столько энергии на такую завесу.

– Звучит логично, – она кивнула, а потом посмотрела на мужчину в шапочке. – Шон? Что думаешь?

Наконец у него появилось имя. Киаран бы предпочел, чтобы ему все представились по фамилиям, – хотя миз Орлу про себя он так и продолжил называть, – но вряд ли они бы оценили его воспитанность.

– Работала бы техника, конечно, – протянул тот, – я бы сказал точнее...

– Мне не техника нужна, а твой опыт. Ты здесь спец по запертым паразитам.

Мистер Шон задумчиво почесал затылок.

– Проблема в том, что если верить мальчику, – начал он, – то дело-то мы имеем вовсе не с паразитом. Если вот уменьшать масштаб происходящего, ну, метафорически...

– О нет, – низко прогудела рыжеволосая, – только не Шон и его метафоры.

– Допустим, это место – дом, так? Обычный дом, в подвале которого долго стоит игрушка с демоном. Ну и что начинает делать демон? Он выбирает жертву, наиболее податливую к тому, чтобы ее маленько расшатать...

– Здесь так и было, – вырвалось у Киарана почти против воли. Взгляды опять устремились к нему, но он не обратил внимания. – С миз Роген.

Он почувствовал чужой взгляд: это от знакомого имени поднял к нему голову обессилевший главный агент.

– Да-да, эта женщина, Роген... Извините, коллеги... Так вот, у нас есть, допустим, ребенок, которого он стращает. Ну и вся эта мурыга: вещички там двигает, под кроватью шебуршит... В руки льнет, чтоб поиграться, чтоб ребенок с ним туда, сюда, и родители шугаются...

– Боже, Шон, – миз Орла закатила глаза, а рыжая хмыкнула. – Ну ради всех святых!

– Джеймса бы ты уже выбесил, – пробормотала девушка, и эта ремарка почему-то изменила настроение ирландцев.

Уголки губ миз Орлы загнулись вниз, а мистер Шон, больше не растекаясь мыслью по древу, продолжил конкретнее:

– В общем, контакт, он происходит, конечно. Но он как происходит-то? Демон вырваться не может, пока запечатан, и в основном тратит энергию на ту жертву, в которую хочет вселиться. И без ее участия ему никак не освободиться, тут ведь нужно внешнее воздействие на печать. Условия у запечаточек разные, но всегда нужен кто-то, кто освободит. А пока этого нет – оно только пугать и может. А этот лес разве похож на пугалку? А то, что случилось с?.. Вы поняли. А история про тоннели эти неладные? А туман? Это, милые мои, ни разу не ограниченное воздействие. – Он покачал головой. – Это серьезная трансформация пространства. Если бы мальчик не сказал, что здесь кого-то запечатали, я бы и не подумал никогда. А игры с женщиной, Роген то есть, свалил бы... не знаю на что, так с ходу не предложу.

– И мы возвращаемся к вопросу, – лениво протянул голос, которому Киаран совсем не обрадовался. Он едва удерживался, чтобы не сжать ладони в кулаки, потому что прекрасно знал, что тот сейчас скажет. – Если бы мальчик не сказал... А что мы вообще знаем без слов этого мальчика?

Бритоголовый не растягивал слова, как калифорниец, но Киаран еле смог это дослушать. Однако не прерывал, чтобы оправдаться: начинал понимать, как выглядит со стороны, и ему, если честно, это совсем не нравилось.

Все, что у них было, – это его слова.

Слова существа, явившегося окровавленным из леса. Чья история никак и ничем не подтверждалась.

– Проблема как раз в том, что без его слов у нас минус два человека, – сказал мистер Райс. Голос у него был все такой же индифферентный и блеклый. – И больше ничего.

– Соглашусь, – сказала миз Орла. – Если есть предложения, – она оглядела всех, и своих, и американцев, – высказывайтесь сейчас. Верить ему или нет, нам нужно что-то решать, пока... – Она посмотрела на главного агента, и тот встретил ее взгляд. – Пока мы не потеряли еще одного.

Главный еле слышно, с глубоким хрипом попытался выдавить:

– Дудж...

– Я его не виню, – отрезала миз Дудж. – И никто не винит. Мы готовы спасать ваших и выбираться. Но решать надо сейчас.

Агент опустил взгляд на свою руку, все еще прижимающую бинты на боку. Кивнул. Они смотрели друг на друга, и он, делая глубокие паузы, произнес:

– Тогда... проход... через который пришел Махелона. Через... низ.

– Нет! – дернулся Киаран. И получил в ответ холодные, недружелюбные взгляды. Да боже мой! – Нет, через тоннели нельзя! Я же вам рассказал. – Он уставился на главного. – Там можно блуждать бесконечно!

– Ну подожди, подожди, – словно уговаривая его, заговорил мистер Шон. – Вы же выбрались, используя направление по солнцу, верно? Значит, нам нужно держаться направления вовнутрь.

– Нет! – Да они его совсем не слышали! – Нет. Так нельзя делать. Так вы не доберетесь до деревни! – И, продолжая, он перешел на ирландский: – Так вы спуститесь в Ши.

Это заявление вызвало у ирландцев неоднозначную реакцию. Они замолчали, переглядываясь, и Киаран мог их понять: для него самого это звучало дико. Но ведь они агенты, верно? Это их область знаний! Они должны понять!

– Ого, – только и сказала рыжая девушка. Непонятно было, что это за «ого» – мрачное или насмешливое.

Бритоголовый недовольно спросил:

– А если для всех?

Миз Орла молчала, задумчиво глядя на Киарана, и за нее ответила рыжеволосая:

– Он сказал, что мы спустимся в Ши... В Сид, если по-английски.

– Что еще за Сид?

– Ну, в нашей мифологии, в общем-то, так называют потусторонний мир, – пояснил мистер Шон, поскребывая небритый подбородок. – Если международным языком выражаться, конечно, то это, я бы сказал, астральный план. Мы в Бюро давненько не пользуемся этим словом, но, думаю, он это имеет в виду. Только вот... мальчик мой, ну это попросту, я бы сказал, невозможно...

– «Невозможно» – слишком категоричное слово, – наконец сказала миз Орла. Она продолжала смотреть на Киарана, и на этот раз он не был неинтересным экспонатом – сейчас маленький жучок наконец привлек внимание энтомолога. – Но для таких заявлений нужно подтверждение. Иначе... – Она поджала губы. – Иначе это просто-напросто похоже на то, что ты не хочешь показывать нам путь в деревню. Тебе так не кажется?

Киаран даже не почувствовал себя уязвленным. Не хотите верить – пожалуйста, хотите подозревать – о, ну ладно, он привык. Но ему было важно донести до них, что путь через тоннели грозит окончиться для них бесконечным лабиринтом в каменном аду.

Он открыл рот, чтобы заявить это, но тут главный агент неожиданно закашлялся так сильно, что американцы рядом с ними – и бритоголовый, и мистер Райс, те, что стояли поодаль, – тут же отвлеклись, проверяя его. Но тот замахал рукой, откашлялся и ткнул в направлении Киарана ладонью:

– Ты хочешь сказать... что там, под деревней... п...

Он не смог продолжить.

– Проход между физическим миром и потусторонним? – закончил за него мистер Райс, буравя Киарана своими глазами-прицелами.

И Киаран ухватился за эту подсказку – наконец нашлась фраза, которая полностью описывала то, что он видел под землей.

– Да. – Он кивнул. – Это похоже на спуск. Физически все остается точно таким же, но на самом деле... На самом деле с каждым кругом ты уходишь все глубже и глубже. Это спуск, – повторил он. – И то, куда он ведет... Вы не сможете оттуда вернуться.

* * *

Джемма перестала вести счет времени.

Поворот сменялся поворотом, подъем – спуском, тоннели – возвращением в пещеру. Усталость стекала с плеч на грудь, поднималась от гудящих ног к бедрам – и встречалась где-то посередине, утяжеляя и замедляя ее. Однообразность вокруг размывала внимание.

Джемма сосредоточилась на главном: не выпускать Винсента из виду. Она дала себе зарок: его спина всегда должна быть в поле зрения, ни на мгновение нельзя ее терять.

Джемма перестала вести счет времени – и оттого не знала, на какой раз возвращения в пещеру фигура на стене изменилась.

Это заметил Винсент – и это его рука в десятый, сотый, тысячный раз подняла фонарь к стене. И это он сказал:

– Здесь что-то не так. Смотри.

Джемме показалось, что даже подъем головы отнял у нее силы – и занял вечность.

Это была та же самая фигура. Только теперь нарисованная ровнее, в ней легче угадывался человек, а предмет в его руке стал отчетливее. И все это вовсе не подрисовали поверх: нет, рисунок просто... изменился. Стал другим.

– Черт, – Винсент передвинул руку с фонарем правее, – здесь еще одна.

Рядом с фигурой теперь действительно стояла вторая. Меньше, но в остальном ничем не отличалась. Ни лица, ни деталей. Линии вились через рукотворные сколы на стенах тоннеля, обозначая два человеческих силуэта.

– Что, снова? – раздраженно спросила Джемма. Большая фигура. Фигура поменьше. Копье. Большая фигура. Фигура поменьше. Копье... – Как же я. Ненавижу. Гребаные. Шарады.

Царапина на камне на ощупь казалась... царапиной на камне, но здесь это совсем ничего не значило. Бабка и ее дом тоже казались реальными. Джемме хотелось просто пойти дальше, потому как она не знала, что еще можно понять по этой наскальной живописи, кроме того, что это живопись Шрёдингера: возможно, она есть, а возможно, ее и нет.

Джемма долго вглядывалась, пытаясь понять, что несет в себе рисунок, но не видела никакого смысла. Только глаза начали болеть, а голову, и без того тяжелую, повело легким головокружением. Она потерла глаза, пытаясь вернуть зрению четкость.

– Или кто-то бежит за нами с ножом и занимается абстракционизмом, – пробормотала она, – чтобы свести нас с ума. Или это иллюзия. Как в деревне...

– Эй.

Она снова подняла голову. Винсент смотрел на нее внимательно, вглядывался в лицо – и Джемма знала, что он там найдет. Поэтому не удивилась, когда он решительно сбросил рюкзак на одно плечо:

– Привал. Нам нужен привал, окей?

Тебе нужен.

Стена, у которой они сидели в прошлый раз, так и осталась очищенной от камней – тут ничего не изменилось. Винсент бросил туда рюкзак, и, когда они оба сели, Джемма сползла на каменный пол, устраивая на нем голову.

Может, если она заснет, то, когда проснется, мир станет четче.

Но мысль о том, что вот она заснет, а Винсент исчезнет, не давала закрыть глаза. Он сидел совсем близко – Джемма ощущала каждую точку, где их тела соприкасались, пытаясь уместиться на одном несчастном рюкзаке. Его дыхание громко раздавалось в тишине пещеры; он был здесь.

Но Джемма все равно не могла...

– Когда я нашел тебя, – неожиданно разорвал тишину Винсент, и она вскинула взгляд, в полутьме всматриваясь в его лицо. Он тоже выглядел уставшим. – Я подумал, знаешь. Так не бывает. Я приехал сюда найти тебя – и первым делом из всех вас тебя и нашел.

Джемма схватила саму себя за руку, сложив ладони на животе, чтобы не потянуться к нему.

– Ты лежала у стены тоннеля, в отключке, а я несколько секунд... поверить не мог. Вот так просто?

Она же говорила: нет. Не было это просто. Тебя привели сюда. Самайн ничего не делает просто так.

– Вы пропали полгода назад.

Джемма закрыла глаза.

– Полгода, Джемс. Я думал... – Винсент замолчал.

Джемма представила его там, дома. В Офисе, в его квартире, за рулем идиотски дорогой тачки.

– Все это время, пока Айк пытался выбить из них разрешение, а мне оставалось только сидеть и ждать, я думал, что вы все уже мертвы. Что ты мертва или умираешь, пока я...

Лучше бы это было так, подумала Джемма. Лучше бы они объявили тебе: все мертвы. Вы ничего не можете сделать, агент Перейра. Вам нужно смириться и жить дальше.

– А потом я нахожу тебя здесь.

И никогда, никогда не приезжать сюда.

– И связываешь меня, – сказала Джемма, не открывая глаз. Ей хотелось... Ей нужно было сменить тему. – Первым делом, конечно же.

Винсент рассмеялся – в его смехе все еще были слышны отголоски горечи, но Джемма посчитала это хорошим знаком и открыла глаза.

– Я подумал, что ты можешь повести себя непредсказуемо, – признался он. – Мы не знали, что здесь происходит, а инцидент перенесли в наивысший класс угрозы. Мне нужно было перестраховаться.

– Меня связывали четыре раза за всю жизнь, – проворчала Джемма. – И только один из них был в приятном контексте. А два случились за последнюю неделю. Что-то в моей жизни идет не так...

– Джемс.

Она снова задрала голову – на этот раз, чтобы встретить взгляд Винсента. Зря: этот взгляд был серьезным и до боли открытым. Он редко смотрел так; обычно легко и насмешливо, прятал за шутками серьезные чувства. Джемма видела у него такой взгляд всего несколько раз – и каждый из них он говорил что-то, от чего у нее начинало болеть сердце.

– Даже если это подстава от тысячелетнего демона, – сказал он сейчас. – И даже если все плохо закончится...

– Не надо, – услышала она свой умоляющий голос. – Не надо, Винс.

– Я рад, что он привел меня к тебе.

Еще несколько секунд они смотрели друг на друга, прежде чем отвести глаза в разные стороны.

Джемма так и не смогла уснуть.

* * *

Когда он задрал голову, чтобы взглянуть на небо, то оно оказалось неожиданно темным. Киаран облегченно выдохнул: бесконечные сумерки наконец закончились. На их место пришла холодная ночь, но сейчас, в свете костра и шуме голосов, она виделась не такой страшной. Сквозь клетку из ветвей медленно падал снег.

Известие о том, что под долиной мог быть открыт... портал в ад? Вход в другое измерение? Киаран понятия не имел, но в любом случае для агентов это стало неприятным сюрпризом. Звучало много терминов, парочка теорий, которые подошли бы для сценария «Секретных материалов», и, конечно, лейтмотив вечера: можем ли мы доверять словам этого парня? Честное слово. Киаран мог бы собирать бинго.

– Что насчет того, что кости могут оказаться там? – Мужчина с ружьем, которого, как выяснилось, звали Оуэн, пыхнул сигаретой. Ладонь его лежала на металлическом стволе, готовая в любой момент соскользнуть к спусковому крючку. Дуло не смотрело прямо на Киарана, но было многозначительно близко к нему. – В Сиде? Раз уж время здесь сошло с ума, то почему бы этого не сделать и пространству?

Рыжая девушка и три американца разошлись сторожить импровизированный лагерь по периметру, а главного агента накачали лекарствами и снова уложили в палатку. Киарана от костра не прогнали – может, это хороший знак.

– В потустороннем мире? – Мистер Шон задумчиво вздохнул. Насколько Киаран успел понять, среди ирландцев он считался специалистом по... по... по чему-то, близкому к тому, что здесь происходило. – Слушайте, ну, я там, конечно, не был. Не в курсе. Мы не изучали возможность попадания материальных объектов в...

Разговор снова уходил в дебри, в которых Киаран мало что понимал. Все чаще слова и целые предложения превращались в белый шум: то, что ему все время приходилось защищаться и держать оборону, сильно выматывало. Некоторое время назад он сел прямо на землю там же, где стоял, и теперь молча наблюдал за агентами снизу, иногда отвечая на их вопросы. Все выглядели усталыми, а разговор начинал ходить кругами.

– Физический предмет в астральном плане? У нас были прецеденты? А у вас?

– Мы с таким не сталкивались, и к тому же...

«Мы о таком не слышали», «Мы тоже о таком не слышали», «О, а мы, ну, мы тоже не слышали». Где-то Киаран это уже наблюдал. Ах да. Все предыдущие полгода.

– ...У нас нет ни четких измерений по этой дыре, ни зафиксированных данных. – Мистер Оуэн перебрал узловатыми пальцами по ружью. – Кроме своих расплывчатых ощущений, леннан-ши нам почему-то ничего толкового не говорит.

И это тоже Киаран уже слышал. И здесь миз Роген тоже извернулась бы поостроумнее. Черт, он, кажется, по ней даже скучал: та хотя бы честная. Честность свою в горло тебе, конечно, запихивает, только рот успевай открывать, но зато ее взгляды не приходилось расшифровывать.

Мистер Райс оставался единственным, на ком усталость не оставила свой отпечаток. Он был все так же сосредоточен и тих, предпочитая слушать и направлять разговор точечными вопросами, а не высказывать предположения. Вот и сейчас он, потерев друг об друга длинные ладони, сказал:

– Мне бы хотелось, чтобы мы проговорили наши действия. Вкратце. Дудж?

– Найти выживших. – Орла пожала плечами. – Наложить печать на кости. По возможности – забрать их с собой для изучения. Это две задачи, так что, вероятно, понадобятся две группы. Что думаешь?

Забрать их с собой для изучения.

Ближайший к Глеаде город – его, Киарана, Кэрсинор. Это будет первое место, куда они рванут, если выберутся отсюда. И они собираются привезти с собой Самайна?

Киарана снова охватило то чувство, которому он поддался после смерти маль... существа. Его сложно было сформулировать, но от него мерзли руки, а мысли о будущем становились беспорядочными и пугливыми. Тревога. Страх. Предчувствие беды. Ощущение беспомощности, будто Киаран не может сделать ничего, чтобы это будущее не наступило.

Все, кого он знал, – Морин и Донал, Кейтлин, заходившая каждое утро за выпечкой, старик Сэмюэль, учивший его кататься на велике, Гарри Мак-Дугал, с которым они ходили рыбачить по весне, бывшие одноклассники, соседи, те, кого он видел каждый день всю свою жизнь, – все они могли умереть, если эти люди не справятся или ошибутся. Может, Кэрсинор лишь убежище, а не дом, но он всё, что у Киарана есть.

Чем он останется без него?

От этих мыслей, навалившихся на него после простого «забрать их с собой», Киаран оцепенел, слабо вслушиваясь в продолжавшийся разговор. Он слышал треск костра, речь, ощущал, как падает на лицо снег, чувствовал, что агенты то и дело на него смотрят, но не мог прекратить думать. О том, что произойдет, если Глеада разверзнется и доползет своей отравой до его города, мостовой, где он гулял, полицейского участка, башни ратуши у берега, пекарни, его комнаты на втором этаже. Он представлял, как вязкие щупальца темноты, извивающиеся в этом лесу, тянутся к Кэрсинору через лес, и не мог заставить себя остановиться.

– ...Леннан-ши...

Голос мистера Райса – негромкий, но слишком весомый, чтобы его пропустить, – вырвал Киаран из оцепенения. Он почти вздрогнул, поворачивая голову, но это слово – леннан-ши – уже проскочило в разговоре, который он пропустил.

– ...если он не ориентируется в лесу, – Мистер Райс обращался к миз Орле, видимо продолжая какой-то диалог, но говорил он явно про Киарана, – нужно просто планомерно прочесывать квадраты, опираясь на время ходьбы, которое он назвал, и искать зарубки Махелоны.

– Окей, вариантов проверить его слова нет. – Мистер Оуэн пыхнул сигаретой. – Но запасной план-то нам нужен.

Киаран, сидевший прямо перед ним, снова почувствовал себя декорацией.

Потому что для них ты и не человек, к которому нужно проявлять сочувствие.

Для них ты в принципе не человек.

– Мы не собираемся просто слепо делать то, что он говорит. – Мистер Райс покачал головой. – Но сначала логичнее всего попытаться отыскать эти тоннели. И если они действительно существуют, будем отталкиваться от этого. Пристрелить можно всегда. Получить ответы у трупа не получится.

И прав человеческих у тебя, получается, тоже нет.

– Это предлагает Филу. Я его поддерживаю. – Он спокойно встретился с миз Орлой взглядом. – Что думаете?

Миз Орла обвела глазами окрестные деревья. Не хмуро, но сощурившись и так, будто змеистые ветви, уходящие стволами в ночную темноту, что-то от нее скрывали. Что ж, если так, она не ошибалась.

– Выдвигаемся утром, – наконец заявила женщина, продолжая вглядываться в лес. – Ночью я бродить по этому проклятому месту не собираюсь.

* * *

Они умрут прямо здесь.

Ледяная вода выбила все мысли, кроме этой. Она осталась одна, а все остальное вытеснила боль от режущего холода. Норман не чувствовал ничего, кроме тяжести, тянущей его вниз, и прижимал ее к себе только на силе все той же единственной мысли: они умрут прямо здесь. Они.

Норман тянул их вверх, сквозь толщу воды, и работал ногами, потому что руки были заняты. Он не справлялся. Тело сводило болью. Куртка мешала, и он не разбирал, куда пытается выплыть, то и дело врезаясь в камни. Только свет наверху оставался единственным ориентиром.

А потом ледяная толща закончилась – и Норман сделал глубокий вдох.

Холодный воздух впивался в тело иглами, мокрая одежда тут же заледенела, и он не чувствовал ни кусочка себя – но упрямо тащил Доу, ухватив его под мышки, пока не вытащил обоих из воды.

Нормана трясло, когда он переворачивал Доу на спину, пытаясь понять, не совершил ли он ужасную ошибку. Его трясло от вида белого лица и от того, насколько неживым оно казалось. Его трясло, и от отчаяния хотелось заскулить.

Он нелепо попытался нашарить пульс и только потом сообразил, что если Доу еще жив, то пульс при анабиозе прощупываться не будет. Ему нужно было поднять температуру тела. Ему нужно было тепло. Где он найдет тепло в зимнем лесу, хотелось закричать Норману, но потом его взгляд упал на так и лежавший на берегу рюкзак.

Рюкзак. В нем жидкость для розжига. А в пачке, в пачке зажигалка!

Свободное от снега место нашлось легко – слишком легко, но Норману некогда было об этом думать. Черную землю укрывали низкое ветвистое дерево и его толстые расползшиеся корни. От него же Норман с трудом оторвал пухлый слой коры и растоптал ногами, создавая мелкие щепки, которые потом принялся собирать. Дерево кололо мокрые руки, а холод делал боль острой и пронзительной, но у Нормана не было на это времени.

– Сейчас, сейчас... – бормотал он сам себе, неаккуратно собирая обломки и близлежащие ветки.

Оглушительно билось в висках только «быстрее, быстрее» – другие мысли стерлись напрочь. Казалось, он разучился думать и даже чувствовать. Не было ни надежды, ни страха, только пронзительный холод, сковывающий все тело, тупая боль и скачущее «быстрее» в голове.

Щепки и тонкие веточки, толстые увесистые палки.

Быстрее.

Собрать вместе.

Быстрее.

Облить розжигом.

Быстрее.

Поджечь.

Быстрее!

Огонь не занимался. В трясущейся руке зажигалка ходила ходуном, и язычок пламени соскальзывал с щепок, заставляя их только тлеть. «Быстрее» превратилось в исступленный бессвязный крик, от которого слезились глаза, а потерявший чувствительность палец то и дело соскальзывал. Отчаявшись, Норман зажмурился, сосредоточившись только на том, чтобы онемевшая подушечка продолжала прокручивать колесико.

А потом в нос попал дым, в котором Норман, закашлявшись и прищурившись, разглядел язычки пробивающего огня. В лицо еле ощутимо повеяло теплом.

У него получилось!

От облегчения Норман готов был заплакать.

Он подтащил Доу к разгорающемуся огню так близко, как только мог. У них не было сухих вещей, а лежать на ледяной земле в мокрой одежде – не самая лучшая идея, но какие еще варианты? Норман устал, он не чувствовал пальцев, не чувствовал лица, мокрая голова раскалывалась, и мороз продирал его насквозь – но у него получилось, и эта мысль не давала сдаться.

Доу был все такой же белый и неживой. Казалось, он не дышит, но все, что Норман знал о хладнокровных, смешалось в голове – ни одной мысли не разобрать. То, что он роется в рюкзаке, он сам понял уже постфактум, когда непослушные руки ухватили сверток, на поверку оказавшийся сложенным дождевиком. С трудом удалось обернуть дождевик вокруг Доу, и это отняло остатки сил. Подумать о себе Норман был уже не в состоянии: просто сел, утягивая голову Доу на себя, чтобы она не лежала на голой земле, и прислонился спиной к дереву. Он готов был умереть от холода, но набравший мощь костер слегка отогрел лицо и руки. Норман поднял глаза на нависшие над ними ветви и обнаружил, что стемнело. Темнота. Снова темнота.

– Не умирай, пожалуйста, – попросил он, хотя знал, что его не слышат. – Ты не должен умереть так. Я не знаю, что мне делать, если... если...

Ночь обступила свет костра, стараясь проникнуть внутрь, и собственный шепот показался ему беспомощным и жалким. Норман закрыл глаза.

Если когда он их откроет, над ним будет стоять Надин или Доу будет лежать на его руках с простреленным виском, перерезанным горлом, умерший из-за безумного наваждения или от холода, – возможно, он просто сдастся. Он подумает об этом потом. Не сейчас. Не сейчас...

Норман провалился в сон.

* * *

Шел какой-то – второй? третий? сотый? – час, как Винсент заснул, когда Джемма обнаружила себя сидящей по-турецки внутри ниши в полу.

Она не поняла, как там оказалась. Вот она бродит по пещере, вот смотрит бессмысленным взглядом наверх, в трубу колодца, вот наблюдает за спящим Винсентом, пытается разбудить его, но усталость крепко его сморила – и потом...

Она просто сидит тут. Без движения, уложив ладони на колени.

Смотрит на эту проклятую надпись.

«Я здесь».

Что-то неуловимо знакомое было в ней, иголочным покалыванием беспокоило разум, и Джемма в очередной раз подумала: может, Купер? Всё это. Может, он неделями бродит вместе с ними по этим тоннелям и по злой чужой воле не может с ними пересечься...

Но если он спал, пока снился Джемме, – и одновременно с этим ходил здесь, по кругу... Значит ли это, что они тоже сейчас спят? С Винсентом? Вдруг именно потому она не может здесь заснуть?

«Она сказала, что они все спят», – вспомнились слова Нормана. Он говорил об этой девчонке, Катрин или Кейтлин, Джемма не могла вспомнить имени.

Но ведь в итоге они были не спящими, нет.

Просто мертвыми.

Джемма опустила взгляд на свои руки. Те казались реальными, но в этом месте это больше ничего не значило. Могло ли оказаться, что...

Эти мысли. Такие мысли. Их не должно было быть. Они звучали обреченно, словно она уже смирилась с тем, что эта каменная утроба станет их могилой – могилой Винсента, – с тем, что в ту реальность им уже не вернуться. Но это ведь глупость. Погибнуть от чего? От жажды и голода в пятистах метрах под землей, совсем рядом с выходом наружу?

«Не будет этого», – отрезала Джемма и поморщилась. Собственный голос внутри головы звучал слишком часто, слишком громко; она почти соскучилась по голосу Купера и его интонациям. Раньше, до тоннелей, они постоянно звучали в ушах, но Джемма уже давно ничего не слышала. «Выбрал самый неудачный момент для игры в молчанку», – раздраженно подумала она, глядя на надпись.

«Я здесь».

Брехня. Тебя тут нет, хотя ты нужен. Подай знак, Купер, или хотя бы скажи хоть слово...

– Ты сидишь так уже пятнадцать минут, – раздался позади нее голос, и Джемма вздрогнула. – Показывают что-то интересное?

Щелкнул фонарик, и только тогда Джемма поняла, что все это время в пещере стояла непроглядная темнота. Верно, они же выключили его, чтобы не сажать батарейки... Но как она тогда... И как он...

– Ты меня напугал, засранец. – Джемма поднялась на ноги. – Проснулся? Вставай. Камень ледяной, почки не железные.

– Обожаю, когда ты такая заботливая.

Любой другой человек сказал бы это с сарказмом, но улыбка в голосе Винсента говорила не о насмешке. Он и правда так думал.

– Да, это я, твоя мамочка. – Джемма подошла ближе и слегка ударила его лодыжкой по ноге. – Поднимайся. Серьезно.

– Если я заболею, – он со вздохом оперся на руки и сел, – это все равно будет наименьшая из наших проблем. Циститом больше, циститом меньше...

– У мужиков не бывает цистита, умник.

Винсент хмыкнул, разминая шею:

– Вообще-то бывает.

– Не-а.

– Бывает, Джемма. Просто не так часто. Я не спорю с тобой, – заверил он прежде, чем Джемма успела это сказать. – Просто обогащаю твои медицинские знания.

– Доберемся до Нормана, – она надеялась, что звучит оптимистично, – и посмотрим, чьи еще знания будут обогащены.

– Эшли что, теперь еще и меди... – Винсент закашлялся и помахал рукой, когда Джемма тут же обеспокоенно присела на корточки. – Всё в порядке... кха... Горло сухое. Скребет.

– Как давно ты пил? – Джемма потянулась к его рюкзаку. – Допей то, что осталось.

– Джемма, кха. – Винсент перехватил ее за рукав. – Джемма. Вода давно закончилась.

Перед глазами поплыло – коротко, словно дрогнул от огня воздух, – и затем вернулось в свои границы. Лицо Винсента, на секунду смазанное, снова стало четким.

– Да, – соврала Джемма, – точно.

Она не помнила, когда вода закончилась. Она не понимала, как свободно передвигалась здесь, если света не было. Она не знала, сколько уже не спала.

Нужно отогнать от себя эти мысли. Может, именно их Самайн и добивается. Может, он гонит их по бесконечной спирали, пока они не сойдут с ума. Закрывает им глаза и ведет за руку в темноте, чтобы они не догадались. Может, Джемма сейчас сидит здесь совсем одна, а может, с ней действительно Винсент, или кто-то другой, или... или даже самой Джеммы здесь нет, только ее разум. Лишь горящее сознание в темноте.

– Мы пойдем дальше? – спросил Винсент, выпрямляясь и оказываясь с ней почти нос к носу. Джемма тут же отодвинулась. – Или попробуем колодец еще раз? Ну, на всякий случай.

Они уже перепробовали все: даже забирались друг другу на плечи, чтобы примериться, попробовать зацепиться за камни – но те были слишком плотно спаяны, а труба колодца оказалась слишком широкой, чтобы вылезти, упершись в стенки ногами и спиной.

Выхода наверх не было. Иногда Джемма погружалась в сомнения, был ли тот «верх» на самом деле: за столько раз, сколько они сюда возвращались, – бесчисленное количество – свет наверху так и не появился. Утро так и не наступило.

Утро никогда не придет.

Белтейн никогда не наступит.

Холмы никогда не закроются.

«Не будет этого», – глядя на лицо Винсента, снова подумала Джемма. Оно, это лицо, сейчас было слегка рассеянным и еще мягким ото сна; он всегда медленно просыпался, даже вставая по утрам на пробежку, пока Джемма что-то бурчала в подушку. Все это, все, что они там оставили – в Сан-Франциско, в реальности, «наверху», – все это не могло закончиться в этих тоннелях.

Джемма неожиданно для себя пригладила его волосы рукой. От укладки уже давно ничего не осталось – наверное, еще в Кэрсиноре, – но Джемма попыталась придать его волосам хоть какое-то подобие порядка. Винсент ничего не сказал – удивление, вспыхнувшее на его лице, быстро сменилось чем-то между сожалением, надеждой и чувством, которое Джемма отказывалась называть вслух.

– Мы идем дальше, – сказала она, напоследок убирая его волосы ото лба. Она боялась думать, какое у нее самой в это мгновение было выражение. – Окей?

Почему-то, когда Винсент ей улыбнулся, его улыбка была печальной:

– Окей.

* * *

Как он ни старался, слова разобрать не получалось.

Их то заглушал ветер – визгливый и резкий, – то они просто размывались в памяти, превращаясь в мелодичное завывание. Бесконечная мелодия, которая то становилась яснее, то совсем пропадала, снова и снова. Снова и снова. Иногда ему мерещилось, что он почти ухватил суть – детский голос звучал так отчетливо, нужно просто разобрать, нужно просто запомнить! А потом кто-то снова смешивал слова, и сознание тщетно билось внутри сна, упуская невесомый смысл. Так продолжалось мучительно и бесконечно. А когда ему показалось, что он все-таки ухватил, вырвал какое-то слово и почти разобрал его... Киаран вздрогнул и открыл глаза.

Дрема спала, но песня никуда не ушла.

Словно липкий мотив, который не можешь прогнать из головы, она продолжала вхолостую крутиться в мыслях, пока Киаран ворочался, обращаясь лицом к теплу.

На ночь его оставили возле костра – на виниловом футпринте, выдав ему изотермическое покрывало. Для ночевки на земле в минус, который опустился на Глеаду ночью, человеку бы явно не хватило: агенты вокруг него, в куртках и шарфах, то и дело переступали с ноги на ногу и шмыгали носами. Киаран же, сидя на холодной земле, слушая, как шуршит от ветра золотистый термопластик, не ощущал себя... замерзшим. Тем не менее в какой-то момент один из молчаливых американцев бросил рядом с ним сверток, скрученный походным рулетом, – это оказался замшевый вкладыш под спальный мешок. Ничего себе. «Как кость собаке», – с каким-то мрачным удовлетворением подумал Киаран, раскладывая его на футпринте.

Лежать на каменистой земле, даже с его новоприобретенным иммунитетом к морозу, было холодно и жестко. Томительный полусон, отголоски которого еще звенели внутри навязчивой мелодией, ушел, оставив Киарана в одиночестве.

Слушая негромкий разговор двух стороживших лагерь агентов, он ловил себя на мысли, что привык к происходящему сумасшествию возмутительно быстро. Или привыкал возмутительно долго – с какой стороны посмотреть.

Призраки? Конечно. Твари с человеческими лицами? И не одна. Тысячелетние демоны? Ну куда же без них. Норовящие кого-нибудь пристрелить охотники на нечисть? О, да он на них собаку съел.

Если Киаран выберется отсюда живым, ему понадобится несколько лет психотерапии.

Он снова заворочался и вздохнул, вынимая из-под себя затекшую руку. Раздраженный цинизм не помогал. Хотелось злиться. На спящих агентов – за то, что спали, а не решали проблемы и не искали мистера Махелону; на бодрствующих агентов – за то, что разговаривали и мешали ему уснуть. На себя – за то, что снова мог только безропотно ждать чужих решений. На мистера Махелону, который, вообще-то, мог бы поторопиться уже и найти их всех. Почти двадцать человек, три палатки, огромный костер – не такая уж и неприметная цель, Кэйлуа Махелона!

Возможно, время двигалось здесь иначе, и мистер Махелона еще даже не обнаружил его пропажу. Или, может, пока у Киарана тянется долгая ночь, у него проходят дни и недели. Или у него время вообще остановилось, и, когда агенты найдут поляну, мистер Купер все так же будет обессиленно лежать на земле – только моргнуть и успеет.

За всей этой фрустрацией, саркастичными мыслями и раздражением Киаран гнал от себя пугающую мысль, что он может просто... опоздать. Конечно, не он тут был героем, и ему далеко до того, чтобы кого-то спасти, но Глеада приучила его: чем дальше он от мистера Махелоны, тем худшие вещи тут происходят. Единственным хорошим знаком было то, что Киаран жив. Значит, мистер Махелона жив тоже.

Он пошевелил ладонью перед собой, разглядывая ее, словно в нетронутости его рук могли таиться подсказки о том, как работает эта связь. Жаль, что мама не оставила ему ответов – только дымку из расплывчатых метафор. Она была эмоциональной, в чем-то драматичной, очень любила говорить о высоких вещах – о любви, счастье, судьбе, – тогда как сам Киаран хотел услышать приземленные, практичные вещи. Стареют ли леннан-ши? Сколько они живут? Если отрезать руку, она отрастет заново? А если вырезать почку? Получится ли пересадить ее человеку? А что насчет группы крови? Она у него вообще есть?

Сейчас вокруг толпились люди, которые могли дать ему ответы, – но спросить все равно было не у кого.

* * *

На смену ночи медленно и неохотно пришли пепельные сумерки.

Киаран еще несколько раз проваливался в беспокойную дрему, но из-за песни, все крутившейся в голове, толком так и не смог заснуть. Так что, когда утром первые агенты принялись собираться, он бодро вскочил на ноги – то есть, конечно, аккуратно и медленно поднялся, не совершая подозрительных движений. Хотелось наконец что-то делать, даже под недружелюбным взглядом бритоголового Бена, который дежурил над ним последние полтора часа.

К слову, о нем. Бритоголовому Бену Киаран не нравился явно больше, чем остальным.

Один из американцев выдал Киарану еду – жестянку с сублимированным мясом – и ушел прежде, чем он успел попросить кипятка. Бритоголовый, конечно же, плеснул ему воды из походного чайника, но сделал это с таким видом, будто Киаран попросил его убить младенца. Это было ожидаемо, но все равно уязвило.

Это чертов кипяток для отвратительной сублимированной говядины, а не кровь девственниц, ей-богу!

Торопливо глотая раздражение вместе с едой, Киаран закончил как раз тогда, когда агенты принялись распределять между собой квадраты леса. Кто-то оставался в лагере вместе с главным, покашливающим из палатки, но основная команда, уже надев рюкзаки, столпилась в центре.

– ...А он идет со мной в группе. Шон, если не возражаете, то вы тоже. А Кайл пойдет с вами и Айрин. Хорошо?

– Орла теперь нянька для рыжих малолеток, – хмыкнул по-ирландски мистер Оуэн, за что получил от миз Айрин заведенные глаза. Он широко зевнул, а затем пожал плечами. – Нет, ну а что? Этому калифорнийцу лет примерно как тебе!

– Ого, Оуэн! Эйджизм и шовинизм за одно утро! Да ты побил свой рекорд.

Мистер Оуэн повернулся и что-то ей ответил, но Киарана отвлек голос мистера Райса:

– Киаран Блайт? Подойди сюда.

Естественно, Киаран подчинился.

Он вступил в кружок из агентов, словно входил в реку, полную пираний, босыми ногами. В документальном кино о мире диких животных говорили так: пираньи не нападают просто так – только когда чуют кровь. Поэтому главное правило: не соваться в воду с кровоточащими ранами.

Были ли у Киарана раны, чтобы спровоцировать нападение? Полно.

– По поводу обращенных людей, про которых ты говорил...

Вот что в нем нервировало: во время речи мистер Райс не жестикулировал и вообще почти не двигался. Даже когда он повернул голову в сторону Киарана, чтобы посмотреть на него, то сделал это едва-едва, будто ему достаточно поймать объект взглядом – и больше движений не требуется. Вкупе с застывшим лицом это делало его жутковатым. Во всяком случае, Киарану рядом с ним было некомфортно.

– На что нужно обращать внимание, чтобы их убить?

– Я думаю... – Киаран попытался абстрагироваться от взгляда мистера Райса и уставился куда-то ему в ботинки, соображая, что важного и еще не озвученного может добавить. – Думаю, нужно стрелять в человеческую часть тела. Нападать они могут не по одному. Выскакивают неожиданно, будто... будто лес их сам укрывает. Они быстрые, – он машинально дотронулся до горла, – и очень сильные.

Горло его больше не тревожило – совсем. А вот фантомный хруст до сих пор стоял в ушах – скорее додуманный, чем реальный из воспоминаний, – но ничего приятного в этом не было все равно.

– Больше ничего?

Единственное, что Киаран мог сказать ему еще, – это:

– Держите оружие все время наготове.

* * *

Он думал, что очередной выход в лес дастся тяжелее.

Что, вероятно, он будет шарахаться от каждой тени, залегшей меж стволов, и вздрагивать, слыша хруст ветвей. Ожидая, что образы чудовищ и их утративших человечность лиц таятся за каждым деревом, Киаран уходил в лес за агентами напряженным и заранее испуганным.

Но ничего такого не случилось. То ли его психика оказалась куда крепче, то ли после всех пережитых кошмаров лес уже ничем не мог его удивить. Он готовился к приступу паники, как в тоннеле, но нашел в себе только рассерженную враждебность к этому лесу. Ветки оставались ветками, а стволы – стволами. Ни больше ни меньше.

Из лагеря выдвинулись все вместе – у агентов был какой-то свой метод прочесывания местности, и разделиться они должны были в определенном участке, но Киаран так и не смог услышать, в чем заключался план. Ему сказали, что его задача – пытаться узнать знакомые места.

Ну да, как же. Как будто этот лес просто так возьмет и позволит.

Миз Айрин снова шла рядом, но на этот раз ей не приходилось его тащить. Она просто шагала с ним в ногу, уверенно положив руку на пистолет в кобуре. Кобуру Киаран не одобрял – пистолет в этом лесу надо было держать в руке и никак иначе. Секунды могли стать решающими. Уж он-то знал.

По пути миз Айрин поглядывала на него, и Киаран никак не мог понять – из любопытства или таковы инструкции. Лицо ее было веснушчатым и округлым, а вот сама она – скорее, прямой и грубоватой. Но, случайно встретив ее взгляд, Киаран все равно удивился, когда она без стеснения спросила:

– Напрягает, что я пялюсь?

– Немного, – помедлив, признался он, переводя взгляд вперед и под ноги.

– Никогда не видела живых леннан-ши, – прямо заявила миз Айрин. – Только читала о них. Меня вот интересует, попала ли я уже под знаменитый магнетизм «волшебных возлюбленных» или еще нет. Что думаешь?

Ее прямолинейность была... дружелюбной? Или, может, хотя бы нейтральной. Во всяком случае, она не смотрела на него так, будто презумпция невиновности здесь не работает, и Киаран не чувствовал от нее неприязни. В конечном счете он не нашел ничего лучше, чем так же прямо спросить:

– А я вам нравлюсь?

Потому что вот это уж точно было бы верхом черного юмора. В их ситуации.

– Ну, трудно сказать, – серьезно подумав, сказала миз Айрин. Она шла быстро и легко обгоняла его, ловко перебираясь через лесной валежник и пригорки. Киарану все время приходилось держать темп, и все равно он оставался немного позади. – Желания совершать безумные поступки во мне не появилось, какой-то отчетливой симпатии тоже не чувствую. Но я провела слишком мало времени в Кэрсиноре, чтобы проанализировать, осознают ли свою симпатию те, кто явно долгое время был под твоим воздействием. Плюс на мне обереги.

Они просто добрые люди, хотел сказать Киаран. Они знают его с детства. Естественно, они ему симпатизируют. Это не...

Он не закончил мысль. Не захотел обманываться.

Тем не менее по опыту Киарана с миз Роген и мистером Доу никто из них не проникся к нему симпатией.

– Но и отторжения тоже нет, хотя у некоторых из наших оно явно ощущается. Это бы тоже хорошо проанализировать. Мне нужно больше данных, это точно.

– Ну, вы не относитесь ко мне как к дикому животному, – не без обиды ответил Киаран и тут же пожалел, что вообще это сказал. «В отличие от...» там угадывалось слишком сильно. Зачем было выставлять себя идиотом?

– Оценивать твою сущность и твой характер в отдельности – это проблематичная задачка, так что не ной, – бодро посоветовала ему миз Айрин. – И насчет этого: лично мне понравилось, что ты признался. Думала, соврешь, а потом ты как выдал: «Я не человек». – Она ухмыльнулась. – Это было интересно. Но в остальном сложно сказать. Я пытаюсь отслеживать свои ощущения, но ведь если я сама себе объект исследования, то это ни хрена не сработает, верно?

– Думали, совру? – неожиданно зацепился Киаран. Сердце внутри сильно стукнуло одновременно с тем, как появилось подозрение. Он ускорил шаг, чтобы с ней поравняться. – Подождите. Стойте. – Миз Айрин обернулась через плечо. – Вы ведь не знали, что я не человек до того, как я...

– Ты что, до сих пор... – удивленно начала она, а затем поняла ответ по его лицу. – Ох, ну ей-богу. Конечно, мы знали. Естественно, та пропавшая команда сразу нам доложила, когда нашла тебя в Кэрсиноре. – Миз Айрин пропустила его вперед, пока Киаран все пытался сложить два и два. – Но мы в этот момент зачищали Уэстмит...

– Но вы сказали... Мистер Райс сказал, что я числюсь пропавшим...

– Я хотел посмотреть, что ты скажешь.

Киаран и Айрин синхронно вскинули головы. Мистер Райс и миз Орла остановились и теперь смотрели на них с пригорка.

Желудок медленно, но очень противно ухнул вниз. То, что от смерти его спасло собственное признание, в котором Киаран до последнего сомневался, ощущалось так, будто смерть положила руку ему на плечо и захихикала: «Ладно, ладно, снова не сейчас. Шутка!»

Смешно не было.

Продолжать мистер Райс не стал, а обратился к мистеру Шону и калифорнийцу, Кайлу, которые шли за ними:

– Здесь разойдемся. – И уже к миз Орле: – Через четыре часа. В третьем квадрате.

– Думаешь, я не запомнила с первого раза? – Она не смотрела на него. Сощурившись, оглядывала местность, а потом остановила свой взгляд на миз Айрин. Та отсалютовала ей ото лба. Все еще глядя на нее, миз Орла сказала: – Не потеряй еще одного моего агента, американец.

* * *

Они так и не смогли выбраться.

Внутри больше не осталось злости. Там, где еще недавно, очень давно билось бешенство, теперь зияла пустота. Джемма переставляла ноги, вцепившись в спину Винсента взглядом, и не могла заставить себя ни злиться, ни бояться. Даже мыслей никаких не было. Все растворилось в темноте.

Когда они снова вернулись в пещеру, она лежала там – в углублении, прямо посередине зала.

Светилась белым прямоугольником на темном камне, намеренно привлекая внимание. Они могли легко пропустить ее, выбрав другой проход, – луч фонаря освещал лишь малую часть пещеры. Но они выбрали тот, который был напротив.

И нашли ее.

Словно так и было задумано.

– Джемма, – предостерегающе сказал Винсент, держа фонарь, но Джемма даже не стала слушать.

Все в ней гудело и ходило ходуном: казалось, если она перестанет идти, то упадет и больше никогда не поднимется.

На нетвердых ногах она приблизилась к нише и снова встала так, что мыски уперлись ровно в ее края. Белый прямоугольник мог на поверку оказаться чем угодно, но Джемма знала, что это она. У нее не возникло ни единого сомнения.

– Ты хочешь поднять? – спросил Винсент так, словно речь шла о ядовитой змее.

Он встал рядом, как будто мог удержать Джемму, если бы захотел. Он не мог, и они оба это знали.

Теперь свет фонаря заливал нишу белым стерильным сиянием, заставляя глянцевую поверхность бликовать.

Вместо ответа Джемма присела и, задержав руку над прямоугольником, подцепила его с камня. Поднялась. И только потом перевернула.

Мальчик смотрел прямо на нее. Он неловко хмурился, и Джемма знала почему – он не любил фотографироваться, ему было некомфортно. Но ладонь матери лежала у него на плече, намекая, чтобы он перетерпел, а ладонь друга цеплялась за его рукав, и мальчик чувствовал себя в ловушке семейных традиций. Поэтому он стоял – и смотрел в камеру. Прямо на Джемму.

Это действительно была она. Как настоящая.

– Это агент Купер? – спросил Винсент. – В центре?

Женщина, прикрывающая рот так, будто за секунду до вспышки камеры ее что-то насмешило. Мужчина в очках, слегка неловкий. Хмурящийся мальчик. Робко улыбающийся пацан рядом с ним.

– Да, – ответила Джемма, чувствуя, как от взгляда Купера у нее снова кружится голова. – Это он. Рядом с ним Суини, Брайан Суини. Аналитик... Эти двое – мать и отец Купера.

– Можно? – Винсент взял у нее фотографию и недолго рассматривал ее, прежде чем спросить: – Джемс... Ты думаешь, что Купер может быть где-то здесь, с нами? Верно?

Винсент всегда легко читал ее мысли – «у тебя просто такое лицо», – и, бога ради, эта надпись, эти рисунки на стенах... Тут не требовалось много усилий, чтобы сложить два и два.

Но было кое-что еще. Винсент не мог об этом знать – об этом могла знать только Джемма.

Она молча полезла внутрь куртки. Нащупала бумажный край и вытащила сложенный мятый прямоугольник, точь-в-точь такой же, как в руках Винсета.

– Эта фотография из бумажника Купера. – Она протянула ее двумя пальцами Винсенту. В ответ он передал ей фонарь. – А эта...

– Материальная иллюзия? – предположил тот, сравнивая их на свету.

Естественно, они были полностью одинаковыми.

– Возможно, – согласилась Джемма, глядя, как лица на фотографии, сквозь которые проходил луч фонаря, засвечиваются. – Да, очень возможно. Но еще...

Лицо Купера превратилось в белое пятно. Оно стерлось, и не осталось ни серьезных глаз, ни хмурых бровей, ни поджатых губ. Чистый лист, на котором могло возникнуть что угодно. Когда она уберет фонарь – что появится на его месте?

Лицо мальчика рядом с ним, наоборот, было хорошо видно. Стеснительная улыбка, нервные пальцы. Веснушки на бледной коже. Ямочки на щеках.

– Их было две. Две фотографии, – сказала Джемма. – У него была такая же.

Они все делили на двоих. Травму детства, секреты, амулеты. Конечно же, и фотографию тоже.

– У кого?

Продолжая глядеть на лицо мальчика, робкое и дружелюбное, так хорошо ей знакомое, Джемма ответила:

– У Брайана Суини.

55. Я люблю тебя

Казалось, он прикрыл глаза всего на секунду – а в следующее мгновение тут же их открыл. Только вот вокруг все изменилось: вместо освещенного оранжевыми всполохами укрытия в корнях дерева все было погружено в полумрак. Костер почти потух. Все тело одеревенело и отзывалось болью. Норман чувствовал, как мокрый воротник куртки неприятно касается подбородка.

Он медленно перевел взгляд вниз, на человека, которого держал во сне за плечи так, словно боялся, что тот выберется и завершит начатое, – ожиданий у Нормана не было, только страх...

И наткнулся на приоткрытые глаза.

Совсем немного, будто Доу балансировал на грани сознания и забытья или словно не решил, хочет ли смотреть на идиота Нормана, – но его глаза были открыты. Мертвые не умеют открывать глаза.

– Д-доу. – Стуча зубами, Норман вцепился в его плечи через ледяную куртку. Та захрустела замерзшим пухом, и он испугался. – П-прости, под-дожди, я сейчас...

Он выполз из-под Доу, оставив его на рюкзаке. Неуклюже упав под корень дерева, хаотично нашарил еще ветвей и бросил их в остатки костра. Естественно, чуда не произошло, и тот не вспыхнул внезапно спасительным теплом. Не чувствуя пальцев, Норман едва смог открутить крышку и подлил розжига. На этот раз костер пыхнул огнем ввысь, ярко озаряя лежащего без движения Доу, а затем снова сошел на нет – но теперь куда бодрее затрещали новые ветки.

– Как т-ты? – Норман сглотнул, усевшись на корточки, но тревога так и застряла в горле, как вставшая поперек кость. – Д-доу?

Тот замычал что-то – совсем тихо, словно не хотел, чтобы Норман его будил. В полиэтиленовом дождевике он смотрелся как труп в мешке, и Норману срочно нужно было что-то предпринять, чтобы это не стало самосбывающимся пророчеством. Наплевав на то, что в других обстоятельствах ему откусили бы за это голову – или откусят в будущем каким-нибудь особо унизительным способом, – Норман протянул руки к костру так близко, как мог, и, дождавшись, пока ладони не станут нестерпимо горячими, засунул их через застежки дождевика под куртку Доу. Та все еще была мокрой и ледяной, и чужие бока тоже были ледяными, и оставалось только молиться, чтобы Доу оказался крепче и выносливее, чем Норман боялся.

Когда ладони остыли, он сообразил найти в рюкзаке пару жестяных банок и нагреть их, переживая, что не додумался до этого, прежде чем отрубился. В ход пошел чей-то шерстяной шарф, который Доу, видимо, захватил из лагеря, – им Норман обмотал ему ноги, с трудом стянув с них насквозь мокрые ботинки.

Пока он продолжал рыться в рюкзаке, костер разгорался, вселяя надежду и нагревая спину. Даже зубы перестали стучать, хотя холод все еще казался мучительным. Обнаружив походные рукавицы и флягу с водой, которую можно было нагреть, Норман обрадовался предусмотрительности Доу. Может, они и переживут эту ночь.

Нужно сделать грелку. Выжать вещи. Соорудить костер побольше и не дать ему потухнуть. Высушить обувь. Придумать что-то с куртками. Нужно было...

Доу что-то пробормотал, и Норман, бросив рюкзак, кинулся к нему. Его бесцветные губы продолжали шевелиться, но пришлось наклониться, чтобы расслышать.

– Холодно, – бормотал Доу. – Слишком... холодно...

* * *

В следующий раз он пришел в себя, когда Норман снова, черт его знает в который раз, повторял процедуру по спасению грелками – других у него в запасе не было. Голос – все еще тихий, на грани слышимости – раздался, когда Норман пропихивал банки под все еще мокрый, но уже не такой холодный свитер:

– Что ты... делаешь?

– Всевышний! – дернулся Норман, а потом застыл, глядя в лицо Доу. Тот, медленно моргая, смотрел на него в ответ. Живой. Живой! – Ты разговариваешь! Пытаюсь тебя согреть.

Неясно было, понял он или нет. Его глаза снова закрылись, и Норман было подумал, что он снова отключился, но затем, едва шевеля губами и не очень внятно, Доу произнес:

– Убери... руки.

Господи. Господи! Как же он рад его слышать! Норман почувствовал, что мог бы заплакать от облегчения, но, слава богу, сдержался. Он не был уверен, что потом ему не припомнят такую мягкотелость.

– Ты при смерти, – тем не менее осадил он Доу, плотнее прижимая нагретый металл к его ребрам. – Давай оставим твою картинную неприступность для другого раза? Пожалуйста!

– Не... – его едва было слышно, – тараторь.

Прошел не один час с тех пор, как Норман очнулся, – и куда больше с того момента, как он в последний раз с кем-то действительно разговаривал. Знание, что он здесь больше не один, что Доу жив и даже может сказать что-то осмысленное, окрыляло.

Пользуясь тем, что Доу явно в каком-то полувключенном состоянии, Норман оставил банки на месте. По его опыту они остывали где-то за пять минут, так что скоро их снова нужно будет сменить. Взбудораженный, Норман пододвинул закутанные ноги еще ближе к костру. Чем еще он мог помочь?

– Не... мельтеши.

– Заткнись, – радостно сказал Норман. – То есть нет, подожди, не затыкайся. Говори. Я думал, ты умер.

Доу снова что-то промычал. Потом с трудом повторил:

– Я... не умер.

И спасибо тебе за это большое! Сейчас, когда его голос стал крепнуть, в воображении перестала доминировать красочная картина, как Норман сидит посреди заснеженного леса с телом товарища на руках, – и без нее наконец можно было дышать. Холод никуда не ушел, его собственная куртка все еще была влажной, голова побаливала, но в радостном возбуждении Норман на какое-то время перестал это замечать. Он склонился над Доу, размышляя, есть ли еще методы ускорить нормализацию теплообмена, и пропустил момент, когда тот снова открыл глаза. На этот раз в них было куда больше осознанности.

– Ты не умер, – подтвердил Норман и шмыгнул носом, – хотя мог бы. Кошмар, то, что ты устроил, я... – Спохватившись, он заткнулся.

Не стоило об этом сейчас говорить.

Воспоминание о разорванном горле и окровавленном лице вспыхнуло и расцвело в голове красным ледяным цветком. Нахлынувшая было эйфория притупилась, стоило вспомнить палец, стучащий по виску, и пистолет в руке. Сейчас пистолет был спрятан под корнем дерева, потому что Норман не решился убирать его далеко: они все еще торчали в лесу, и кто знает, что могло оттуда явиться.

Медленно моргая, Доу обвел взглядом деревья:

– Где... мы?

– Понятия не имею, – признался Норман. – Где-то около реки.

– Махелона... не здесь?

– Нет. Я думал... думал, ты мне скажешь, где он. Вы ушли в лагерь, а потом... а потом я нашел тебя здесь.

Доу ничего на это не ответил, медленно перемещаясь взглядом от лица Нормана к ветвям, нависающим над ними. Он выглядел заторможенным и сонным – Норман никогда его таким не видел, но, скорее всего, это было связано с холодом. Он никак не мог отыскать в памяти информацию, впадают ли змеи зимой в спячку.

– Доу. – Взгляд к нему не вернулся, остановившись где-то в пространстве. – Тебе все еще холодно?

– Мгм. – Доу прикрыл глаза.

Больше он ничего не сказал. Норман гадал, в состоянии ли он вообще понимать конструкции больше чем из двух слов, или, может, у него нет сил разговаривать. Он не дрожал, но был все таким же холодным и белым. Удостоверившись, что Доу, кажется, снова заснул, Норман поменял местами остывшие банки и флягу, а затем принялся добавлять силы костру. Он чистил крупные, увесистые ветви, методично обламывая мелкие, позволял жару опалять лицо и даже расстегнул куртку, пуская его внутрь. Взвившиеся к веткам высокие языки огня плавили холодный воздух вокруг и отгоняли ночные тени и дрожь в руках. Вокруг костра все утопало в черноте, и оттого он казался ярким, почти сияющим.

Лежащий справа Доу зашевелился, и Норман вздрогнул, а затем бросил ветки в огонь и подсел к нему. Теперь Доу выглядел намного более живым, сведя брови к переносице, словно был до глубины души чем-то недоволен. Привычное выражение лица привычного Сайласа Доу.

– Как ты? – спросил Норман, помогая ему сесть.

– Убери. – Доу с раздражением отмахнулся, хотя вышло у него слабо, а затем залез под свою куртку – и оттуда выскользнула на землю фляга. – Это... еще что?

– Не критикуй мои методы первой помощи. – Норман подобрал флягу и снова поставил ее в углубление, которое вырыл около костра. – Они спасли тебе жизнь. Как ты себя чувствуешь?

– Не веди себя... как наседка, – просипел Доу, подтягивая к себе ноги. Обнаружив на них шарф, он его не прокомментировал, но вместо этого взглянул на Нормана и сказал: – Нормально. Лучше... чем мог бы. Это ты... вытащил нас сюда?

Он делал длинные паузы между словами и будто выталкивал их из себя с трудом, но Норман все равно почувствовал, как плечи покидает скопившееся напряжение. Доу очухался, не пытается нанести себе вред, соображает и в целом все такой же неприятный, как и всегда, – а значит, хоть с чем-то Норман справился.

– Да, – сказал он. – Пить хочешь? Есть? Не знаю, где твоя шапка, но моя сушится, так что потом я могу отдать ее тебе и...

– Где остальные? – перебил его Доу, оглядывая их укрытие. Вот только мало что было видно, настолько тяжелая и безлунная опустилась ночь. – Почему ты один?

Норман попытался коротко, лаконично и по делу описать события предыдущей ночи. Судя по лицу Доу, выходило у него так себе: тот морщился, словно от головной боли, но не перебивал – может, просто пока не набрался для этого сил – и дослушал до конца.

– Понятно, – наконец сказал он. Норману не понравилось это его «понятно», и, конечно же, он не ошибся, потому что следом Доу вернулся к привычному пессимизму: – То есть... Роген и Блайт... могут быть уже мертвы.

– Не говори так, – нахмурился Норман, но тревога поднялась внутри в унисон со злыми словами Доу. Норман не успевал по-настоящему ей отдаться, пока пытался выжить в лесу, а затем здесь, но теперь, когда опасность отступила, почувствовал, как она разрастается под ребрами, словно плесень. – Не вздумай.

– Шанс большой, – равнодушно заметил Доу, – и ты не можешь... его игнорировать. Лучше подумай об этом... сейчас, чем... впадешь в истерику... потом.

«Лучше бы продолжал лежать в отключке», – расстроенно подумал Норман, но затем устыдился этой мысли. С невыносимым Доу он мог иметь дело, а вот с умирающим – совсем нет. И уж тем более на невыносимого Доу было проще злиться, чем на мертвого.

– Нужно... дождаться утра... и...

– Нужно обсохнуть, – все еще сердито сказал Норман. – И согреться.

А затем, поколебавшись, добавил:

– И поесть.

Доу не дернулся, но что-то в его лице окаменело, и Норман поспешил наклониться к рюкзаку:

– Вы взяли из лагеря пакеты с походной едой, и она нам сейчас очень пригодится. – Он вытащил один из пакетов. – Я голодный как волк и...

– Я мог тебя убить.

Норман замер с рукой в рюкзаке. Слова раздались тяжело, весомые и правдивые. Значит, Доу помнил. Черт. До этого момента Норман искренне лелеял глупую надежду, что у него отшибло память. Или что он, закрытый на все замки, хотя бы не захочет об этом разговаривать.

– Нет, не так, – возразил Норман, выпрямляясь. Их взгляды встретились, и он подчеркнул: – Ты мог убить себя.

Губы Доу сошлись в злую тонкую линию – значит, Норман опять не услышит ничего хорошего.

– Ты повел себя... как конченый идиот, – подтверждая его опасения, процедил Доу. Он серьезно? Снова вздумал его отчитывать? – В который раз. Ты хоть... это понимаешь?

– Не за что, – выплюнул Норман, сжимая в руках затрещавший пакет. – Всегда рад помочь!

Чтобы сбавить обороты и успокоиться, он отвернулся и раздраженно впихнул пластиковую бутылку из рюкзака в землю рядом с костром.

– Я не буду... тебя благодарить, – заявил за его спиной Доу, – за то, что ты мог... умереть из-за своей глупости.

– Я... Ты просто... ты, черт тебя побери, просто невероятный придурок! Знаешь что? – Норман вскинул руки. – Я отказываюсь продолжать этот разговор. У меня в голове не укладывается, как ты можешь выдавать мне порцию оскорблений, когда я буквально не дал тебе застрелиться!

Это почему-то еще больше разозлило Доу – он скривился в отвращении непонятно к чему и желчно выплюнул, даже ни разу не прервавшись:

– Когда видишь вампира над трупом – ты должен бежать, а не пытаться с ним разговаривать, тупой ты болван!

– Не было там никакого вампира над трупом! – повысив голос, разве что не заорал Норман. – Там был ты, который прострелил бы себе голову из-за Самайна, если бы я не остановил!

– Так не надо было, твою мать, меня останавливать!

Его гнев лопнул со звоном, словно тетива, оставив после себя пронзительную горькую тишину. Норман остановился на яростном вздохе, глядя на Доу – напряженного, взвинченного. Влажные волосы прилипли к лицу, а тени легли под высокие скулы длинными скорбными пятнами.

Нет, подумал Норман, нет же. Не может такого быть.

– Это он тебя заставил, – хрипло сказал он. – Ты был не в себе.

Долгий взгляд, которым ответил ему Доу, сказал намного больше, чем его ответ вслух:

– Я был не в себе. Но это не значит, что нужно было меня спасать.

– Ты... ты что, что ты такое гово...

Доу не стал слушать жалкие попытки Нормана найти слова.

– Я мог тебя убить, кретин, – грубо оборвал он. – Понимаешь ты это или нет? Как тебе вообще пришло в голову лезть к... – Он запнулся и сжал губы.

Это предположение было еще более нелепым и дурным, чем равнодушие Доу к приступу помутнения рассудка, который мог закончиться для него смертью. Норман покачал головой, не веря, что действительно приходится убеждать его в этом.

– Ты бы меня не убил. – Он беспомощно прижал руку ко лбу. – Я тебя знаю, Доу, что ты несешь вообще... Ты хотел добраться до пистолета. Ты даже не навредил мне во время драки...

Да, на руках остались синяки, побаливали голова и ребра, но, черт возьми, если бы Доу действительно хотел его убить, это не заняло бы и секунды. Они ведь оба должны это понимать. У Нормана не было бы и шанса.

– Какая разница, – зло бросил Доу. – Ты не мог знать, наврежу я тебе или нет. Ты должен был развернуться и убежать, как только увидел, что произошло.

Норман запротестовал:

– Ты был под влиянием Самайна, я знаю, как это происходит. Я знаю, как он действует. – И, убеждая их обоих, настоял: – Он заморочил тебе голову. И она на тебя напала. Иначе ты бы не стал... иначе бы ты ее не...

– Иначе бы я ее не что?

Норман запнулся. Доу, словно этот разговор доставлял ему какое-то извращенное удовольствие, ухмыльнулся, глядя на его беспомощное лицо:

– Давай, библиотекарь. Называй вещи своими именами. Может, тогда до тебя дойдет.

Норман прохрипел:

– Прекрати.

– Прекратить что? Объяснять тебе правила безопасности, потому что ты пропустил инструктаж в Управлении?

– Я сказал, прекрати!

Злость взорвалась в Нормане неожиданно. Только что на ее месте было что-то другое, испуганное и жалобное, а потом она распространилась за долю секунды, как космическая инфляция, которую породил Большой взрыв, как ядерная волна. За мгновение в Нормане не осталось ничего, кроме ярости:

– Как же меня достало твое нытье!

– Ныт...

– Заткнись! – Норман вскочил на ноги, не в силах больше сидеть рядом с этим придурком. – Я больше не могу это слушать! Управление держит тебя живым только на условиях того, что ты никогда никого не тронешь, а ты нарушил правила? Ну и сиди, страдай дальше! – Лицо Доу вытянулось. Норман яростно развел руками. – Что? Ты думал, до этого так трудно додуматься?!

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь!

– Ну конечно, я не понимаю! Куда мне! – Он отшвырнул упаковку, и та чуть не угодила в Доу, но знаете что? Норману не было за это стыдно. – Это ведь только ты у нас такой особенный, такой страдалец!

– Я сказал, – Доу поднялся, усаживаясь на колени, – ты понятия не имеешь, так что закрой свой...

– А то что? Нападешь на меня и разорвешь мне горло?!

– Ты, чертов...

– Это твои слова! – заорал Норман. – Это ты начал об этом говорить! Так я с тобой соглашаюсь! Только вот не надо мне рассказывать, как я должен себя вести, когда мой гребаный коллега впал в гребаный транс! Я с этим сам разберусь!

– Вижу я, как ты разбираешься!

– Ты ни хрена не видишь! Ты думаешь только о том, какой ты, черт возьми, опасный и как ты себя будешь наказывать и кем себя считать! Если ты себя злобной опасной тварью видишь, осел, это только твои проблемы!

Доу нехорошо сверкнул глазами:

– Я и есть...

– Злобная тварь? Хочешь ей быть, так пожалуйста, наслаждайся, я тебя переубеждать не стану. Но если ты продолжишь переубеждать меня – тогда имей, твою мать, смелость слушать!

Что-то из этого возымело эффект. Вряд ли призыв к справедливости – с Доу он бы не сработал, – так что, возможно, он просто слишком устал, чтобы продолжать орать. Что бы это ни было, Доу выдохнул и медленно, будто сдавшись, опустился обратно на рюкзак, упершись в него локтем. Норман бы обязательно почувствовал себя виноватым – орать на человека, который умирал на его руках еще пару часов назад, не в его стиле, – но сейчас он был для этого слишком взбешен.

После недолгого молчания Доу пробормотал:

– Ты не видел того, что происходило. Ты не знаешь.

– Мне не нужно было там быть, чтобы знать, – отрезал Норман. – Она на тебя напала?

Доу скривился, прикрыв лицо ладонью, будто защищаясь от вопроса:

– Это не...

– Она напала на тебя? Да или нет, черт возьми! – потребовал Норман. – Простой вопрос, Доу, простой ответ!

Ему потребовалось время – которого не хватило Норману, чтобы остыть, – а затем он выдавил из себя:

– Да, но это не имеет значе...

– Да мне плевать, что у тебя там не имеет значения! На тебя напали, ты защищался и выжил – вот что сейчас имеет значение, понимаешь ты или нет?!

– Хватит, – Доу прикрыл глаза, – хватит, твою мать, меня лечи...

– Он затащил тебя туда специально и заставил это существо на тебя напасть, – звенящим голосом отчеканил Норман. – Чтобы у тебя не осталось выбора. Он пробрался тебе в голову и воспользовался твоей слабостью. И ты чуть ему не поддался, недоумок.

– Я не...

– Это твои слова. «Он здесь», – ты сказал. И был прав. Ты бы никогда не убил ее так, будь ты в своем уме. Ты бы прикончил ее пулей, а не... Что у тебя там, зубы, хвост, щупальца, я без понятия! – Норман взмахнул рукой. – Но ты бы все равно ее убил. Потому что она нечисть, которая на тебя напала. А ты отбился и выжил. Слава, твою мать, богу!

Доу открыл глаза и посмотрел на него. Он не выглядел переубежденным, но что-то в его лице... что-то в нем изменилось. Во всяком случае, теперь оно не полнилось ядом и отвращением. Теперь оно казалось просто уставшим.

– Это так не работает, библиотекарь. – Он покачал головой. – И прекрати этот чертов сеанс психотерапии.

– Я прекращу этот чертов сеанс психотерапии, когда ты вспомнишь, зачем мы здесь. – Норман уставился на него сверху вниз, пытаясь втолковать этому барану то, до чего он явно своим умом никак не мог допереть. – Мы здесь, чтобы найти Суини и Купера, чтобы помочь остальным, потому что я понятия не имею, что с ними; чтобы выбраться отсюда и рассказать о том, что здесь произошло. Чтобы! Запечатать! Чертового! Демона! Вот о чем ты должен думать! – Он ткнул в него пальцем. – Это твоя работа! Не моя!

Костер за его спиной вспыхнул и закрошился искрами, высвечивая на лице Доу что-то похожее на замешательство.

– А вместо этого ты сейчас решил заняться самобичеванием! Очень, блин, не вовремя!

С этими словами наружу вырвалась и последняя энергия, на которой Норман держался. Он почувствовал, как вместе с воздухом из него выходят остатки злости, оставляя после себя усталость и пульсирующую в голове боль. Затем закрыл глаза, приложив к ним ладонь, и глубоко вздохнул.

Доу молчал. И правильно. Норман сейчас не вынес бы продолжения этого разговора, хоть в глубине души и чувствовал удовлетворение оттого, что высказался.

Он отвернулся к костру, вынимая из земли нагревшуюся флягу.

Пока они ругались, вокруг начало медленно сереть, и теперь лес застыл в затемках, сумрачных и недружелюбных. Возможно, в ближайшее время рассветет, но Норман бы не стал на это рассчитывать. Черт знает это место. Оно явно предпочитало темноту.

– Я не знаю, что ты о себе думаешь, но лично мне... лично мне плевать, монстр ты, человек или ануннак с планеты Нибиру, Доу. – Он повернулся к нему, обессиленно пожав плечами. – Приди уже в себя. На. – Он сунул Доу термос. – Отогревайся.

Они столкнулись взглядами, и, прежде чем отвернуться, Норман сказал:

– И даже не думай о том, чтобы пустить себе пулю в лоб. У нас еще куча работы.

* * *

Разветвление тоннелей давно перестало сливаться в одну бесконечную кривую – теперь Джемма просто не обращала внимания, куда идет, пока было куда идти.

Взгляд больше не фокусировался на однообразной поверхности – камни, камни, камни, – и большую часть времени Джемма даже не могла определить, на что смотрит. Иногда зрение играло с ней: стоило глазам достаточно расслабиться, а свету лечь под кривым углом, как начинало казаться, что в темно-сером блюре вокруг что-то есть. Потом Джемма поняла что.

Тонкая нить, едва светящаяся, вьющаяся между камней, вела их не в сторону поверхности: она уходила в темноту, и другой ее конец нельзя было разглядеть. Кто-то тянул ее оттуда, медленно и аккуратно, позволяя им плестись вслед, не выпуская ее из виду.

Конечно, в реальности ее не было. Джемма еще не сошла с ума. Но, двигаясь сквозь заполненный тьмой лабиринт, хватаясь руками за стены, глядя туда, где растворялся свет фонаря, она все равно ее видела.

Иногда Винсент останавливался, и они тратили минуты или часы, чтобы отдышаться. Воздух глотался тяжело, был холодным и пустым. Подобное Джемма чувствовала, когда ее командировали на вахту на Рейнир – базу Управления на горе в Вашингтоне. Там, на высоте четыре тысячи метров, кислорода в воздухе было меньше, и с непривычки у агентов случались приступы кислородного голодания. Джемму это тоже не обошло стороной.

– Гипоксия из-за парциального давления, – сказал Винсент, когда она упомянула это, – оно понижается и... Что? – спросил он, когда она высоко подняла брови. – Эй, я тоже кое-что знаю! Мы с родителями много катались в Альпах, там, между прочим, высоко.

Он не терял духа, Винсент. Джемма была уверена, что его зрение так же размыто, как и ее, разум впал в такой же анабиоз, ноги болят при каждом движении, а спину ломит, – но он улыбался ей так же, как улыбался бы дома. Будто ничего по-настоящему плохого не могло случиться, пока они рядом; будто, пока они идут рука об руку, все остальное не имеет никакого значения.

Так что, глядя на его мальчишечью ухмылку, Джемма не стала спрашивать о том, что если в горах воздуха становится меньше из-за высоты, то почему его все меньше и меньше здесь.

Пока Винсент так улыбался, ответ мог бы ее уничтожить.

И она не стала об этом думать.

Если честно, она вообще ни о чем не думала. Думать было трудно: мысли, тяжелые и неповоротливые, исчезали в темноте, стоило им зародиться в голове.

Они шли и шли – все равно ничего другого не оставалось. Джемма знала, что ей следовало злиться: она ненавидела, когда «больше ничего не остается». И ощущение безвыходности ненавидела тоже. Оно сжимало ей горло знакомой с детства хваткой, и от одного воспоминания об этом времени Джемма обычно приходила в бешенство.

Но сейчас она не ощущала... ничего. Просто брела дальше, слушая, как шаркает по камню собственная обувь. Теперь она даже не могла сказать, сколько прошло времени с тех пор, как они двинулись после последней остановки, – а затем голос Винсента снова вырвал ее из небытия:

– Джемма, стой.

Джемма развернулась как будто на автопилоте. Не возникло ни интереса, ни опаски, хотя голос у Винсента был напряженным. В мыслях продолжала плавать темнота.

Она оперлась рукой на стену – идти без опоры было почти невозможно, она бы, наверное, просто свалилась – и притормозила, переводя дыхание. Дышалось все так же тяжело, но звуки были тихими. Слишком тихими.

– Прямо рядом с тобой, – сказал Винсент, глядя ей за плечо.

Джемма медленно повернулась к стене.

Из-под ладони по камню разбегались в стороны глубокие борозды. Кто-то раскрошил стены, оставляя на них толстые царапины, словно за что-то мстил этому месту.

На нетвердых ногах Джемма отшатнулась от стены, пытаясь понять, что именно видит.

– Ну вот... – выдохнула она. – Теперь вместо... выставочного зала... у нас целая... галерея.

Неведомый художник решил не ограничиваться пещерой.

– Это... – Винсент подошел ближе, машинально придерживая ее за спину. Второй рукой он поднял фонарик выше. – Все тот же рисунок? Не могу понять.

– Ага... Вроде. С апгрейдами.

Обе фигуры теперь были отчетливыми, отчасти даже пропорциональными. Только располагались иначе: стояли рядом, и одна пронзала другую тем, что держала в руке. И вокруг этой центральной композиции появилось еще что-то – наверное, тоже люди. По уровню прорисовки они напоминали ту фигуру, которую Винсент и Джемма увидели самой первой. Трудно было сказать наверняка.

Джемма дотронулась до нарисованной руки. Провела пальцами по предмету в ней. Ну конечно.

– Это нож, – сказала она.

– Нож? В принципе, похоже. – Винсент нахмурился, а затем будто что-то сообразил. – А с чего ты это взяла?

– Когда я была в голове Купера... – Неясно, прозвучит ли это хотя бы отчасти вменяемо. – Прямо перед тем, как на нас напали... Я проникла в его голову и видела его сон.

Сама сцена стояла перед глазами ярко и отчетливо: это не было похоже на сон, который легко стирается из памяти. Скорее, на видение. Но одно дело – помнить, другое – понимать, что видишь, потому что последнего Джемма сделать так и не смогла. Сейчас, проводя рукой по очертаниям ножа, она попыталась напрячься, собрать растекающиеся мысли, чтобы сложить общую картину:

– Там была я, потом появился Купер. Он стоял передо мной, а затем... – Что было затем? – У меня в руке появился нож.

Уплотнение воздуха под ладонью ей просто показалось; как мерещилась линия, вьющаяся по камням; как чудилось, что она видит что-то в темноте. Джемма больше не доверяла ни одному своему чувству: ни слуху, ни зрению, ни осязанию.

– И я не хотела, но почему-то знала, что должна. – Она сглотнула, а затем провела пальцем до острия, пронзающего другую нарисованную фигуру. – Убить его.

– Ты... – голос Винсента за ее плечом стал задумчивым, – ты хочешь сказать, что это ты, а тот, что поменьше, – Купер?

– Он выше меня, – хрипло ответила Джемма. – Понятия не имею, почему Самайн решил мне польстить.

– Он угрожает тебе... что ты зарежешь Купера? Он хочет, чтобы ты убила Купера?

– Я не знаю, – пробормотала она.

Нож под ее пальцами бугрился прорезанным шрамом. Кому-то пришлось сильно скрести по камню, чтобы осталась такая борозда.

Она допустила это, разве не так? И допустит снова. Все это снова произойдет.

Темнота затопила голову, и на мгновение Джемма подумала, что не выдержит: сядет и останется здесь навсегда. Может быть, тогда ничего не случится? Может, она просто умрет – и никакое злое пророчество не исполнится?

– Джемма...

– Пойдем дальше, – попросила она, с трудом разворачиваясь к рисунку спиной.

Винсент встретил ее взгляд тревожными глазами – чувствовал, что она далеко не в порядке. Джемма протянула руку – она устала бороться с собой, этой борьбы и так было слишком много, – и он тут же протянул ей в ответ свою.

Мир перед глазами снова плыл. Рука Винсента обжигала холодом. Джемма отказалась думать и об этом тоже.

– Может, в следующий раз он покажет нам что-то из Рембрандта.

Она упрямо сделала следующий шаг в темноту.

* * *

Мистер Райс был высоким. Наверное, ростом с миз Роген, даже выше, – а еще очень худым. В черной куртке, черной шапке и черных джинсах он казался вышагивающей узкой черной полосой – эдаким ожившим стволом дерева.

Я хотел посмотреть, что ты скажешь.

Киаран не знал, что ему уместнее чувствовать – растерянность, удивление или злость, – и потому чувствовал все сразу.

Мистер Шон позади него снова тихонько напевал под нос какой-то беспечный мотив, будто вышел на утреннюю прогулку, а не пробирался по заколдованному лесу. Пребывая в ворохе беспорядочных чувств, Киаран на секунду испытал еще и злорадство – ну-ну, посмотрим, как вы будете напевать, когда перед вами выпрыгнет... Потом он снова вспомнил о ребенке, и злорадство тут же сдулось. Стало не по себе.

Детское лицо, изуродованное черными пятнами и шевелящимися жилами, застыло перед глазами.

– Если у тебя есть вопросы, можешь их задать.

В голосе мистера Райса не было никакой силы. Никакой интонации, которая бы говорила «я тут главный», или той увесистой манеры речи, которая присуща лидерам. Нет, у него был тихий, даже невзрачный голос – его заглушали их шаги и скрип ветвей. Тем не менее его отлично слышали. Каждое слово. Даже мистер Шон перестал напевать, прислушиваясь к назревающему разговору.

Можно было задать много очевидных вопросов – вроде «Почему вы сразу меня не схватили?» или «Что вы со мной сделаете?» – и получить такие же очевидные объяснения. «Потому что нам нужны твои ответы», «Решим, когда найдем Махелону».

Но Киаран все еще пытался прогнать видение детского лица и поэтому спросил другое.

– Чтобы запечатать его, – Киаран поправился: – Самайна... каким-то людям снова придется принести себя в жертву? Как в видении?

– Что? Ну нет, конечно нет, – раздался голос Шона сзади. Киаран прекрасно понимал, что он говорит, но акцент у него был таким насыщенным, что, наверное, американцам приходилось нелегко. – Ради Святой Троицы, не остались же мы в доисторических временах...

– Верно, – подтвердил мистер Райс. – Возможно, у пиктов и не было выбора, но у нас давно есть другие способы борьбы с духами.

Киаран удивился:

– Вы что-то изобретаете против демонов?

Мысль о том, что «антидемоническое» ремесло тоже развивалось, почему-то не приходила Киарану в голову, хотя сейчас, высказанная, казалась очевидной. И странной. Он вспомнил пентаграммы на полу домика Мойры, святую воду, оккультные татуировки, которые иногда выглядывали из-под рукавов и горловин у мистера Доу и миз Роген. Древние символы. Старая магия. Мало похоже на новейшие разработки.

– Получается, это как наука? – уточнил он.

– Дело, конечно, со скрипом идет, если тварюга нематериальная... – Мистер Шон вздохнул. – Но, можно сказать, и да. Новые ловушки, новые методы запечатывания. Такое есть. Изобретается.

– А есть ученые, занимающиеся такими вопросами? Методы исследования? – Киаран попытался понять. Он знал, что есть ликвидаторы, гоэтики, аналитики, но теперь воображение рисовало ему людей в белых халатах, которые задумчиво разглядывают пентаграммы на плазменных мониторах. И может, говорят что-то в духе: «Тест номер сорок два провалился, Эрни, добавим-ка Сатурн!» Серьезно? – Разработка гипотез, проверка теорий?

Неожиданно мистер Райс спросил:

– Ты студент? – Но даже не обернулся на него, продолжая идти спереди.

– Нет. – В свое время Киаран даже не стал рассматривать идею уехать из родного города. В больших городах шанс получить запечатление был куда выше, считал он. Ну-ну. Посмотри, к чему это привело. – Просто пытаюсь вникнуть в вопрос. От ваших изобретений зависит, выберемся ли мы отсюда.

– Не беспокойся. – Голос мистера Райса сливался с шумом ветра в ветвях, но оставался хорошо различимым. – Мы сможем укрепить печать, если найдем сосуд. За этим Махелона и искал его, если судить по твоим словам. Убивать никого не придется. Демоны поддаются запечатыванию.

Некоторое время Киаран так и эдак складывал слова в голове – по-умному, стараясь подбирать те, которые, возможно, были бы более понятны и не звучали как претензия.

– Ваша команда... Они пришли к выводу, что Самайн слишком силен. Сработает ли простое укрепление печатей? Или вы, – спохватился он, – ликвидатор?

– Я гоэтик, – коротко ответил мистер Райс. – Значит, они рассказали тебе об Управлении?

– Немного. Но о запечатываниях мы не говорили. Мистер Доу, он... он думал, что миз Роген одержима. Я же говорил.

– Я помню. – И тут же, не меняя тона, вернулся к ответу на вопрос: – В запечатывании сущностей роль играет много факторов. Состояние, насыщенность энергией, период с момента инициации...

– Что это?

– Возраст, – ответил вместо мистера Райса мистер Шон. – Если по-простому. Плюс расчет на местность! Есть даже формула, но мы ее, конечно, не сможем рассчитать, данных маловато...

– Мистер Райс. – Киарану было совестно, что он перебил, но куда больше его волновало другое. – Мистер Махелона сказал, что если он выберется, то распространит свою силу на весь остров. Вы считаете, это возможно?

– Мы называем это «экспансией», – сказал он. – Я не сталкивался с духами, которые могут расширить свой ареал на такое большое расстояние. Шон?

– Ну, мальчик говорит, ваш аналитик назвал его богом...

Черные ветки вокруг напоминали о черных шевелящихся конечностях Самайновых тварей. Глядя на них и вспоминая звук стрельбы в темноте деревни, Киаран спросил:

– А нельзя его... убить?

– Развоплотить, – поправил его мистер Райс. – Умереть может только живое. Демоны не живые.

Голос мистера Шона сзади пояснил:

– Да, Аарон прав. Середнячков можно развоплотить. Но накачанных силачей редко удается – слишком большая концентрация энергии, понимаешь, юноша, ей просто некуда уйти. Поэтому их запечатывают.

Киаран попытался представить, сколько энергии должно быть накоплено в Самайне. Тысячи и тысячи лет, которые позволили ему врасти в эту долину. В голове возникла картинка: будто под землей, по которой они идут, извиваются длинные кривые корни, похожие на черные жилы. Они пульсируют и шевелятся, желая отыскать жертву, которую можно оплести и поглотить, и жадно прислушиваются к звукам с поверхности...

Собственные шаги по хрустящему снегу показались вдруг слишком громкими.

Подумал Киаран и о другом: ведь в нем самом много энергии. Это его кислород. Он может жить без еды и воды, но не без энергетического обмена. Получается, они с Самайном в чем-то похожи, верно? Он ведь тоже... паразит.

Размышления завели его на совсем нерадостную дорожку. Не в силах остановить этот поток мысли, Киаран наконец спросил у спины в черном:

– Что вы намерены делать со мной?

Он полагал, мистер Райс будет долго задумчиво молчать, пока не выдаст что-то обтекаемое, или скажет, что эта тема сейчас, пока они не нашли мистера Махелону, не к месту. Но мистер Райс ответил почти сразу, без расшаркиваний:

– Дудж сказала нам, что если ты действительно связан с Махелоной, то трогать тебя нельзя. – Киаран не видел его лица, только черные вьющиеся волосы на затылке и воротник, а по тихому голосу нельзя было даже угадать, что он думает насчет всего этого. – Что, скорее всего, за полгода ваша связь успела окрепнуть, и если мы не хотим случайно навредить Махелоне, то трогать тебя будет опрометчиво. Наш научный блок придерживается такой же точки зрения.

Это было неправдой. Киаран зависел от мистера Махелоны, но мистер Махелона не зависел от него: в этом и была несправедливость существования леннан-ши. Мысли Киарана напряженно заметались. Почему она так сказала? Не знала? Но ведь она ирландка, ирландский охотник. Если кому и разбираться в ирландской нечисти, так это ей! Соврала? Бред... Тогда почему? Он признался, потому что не захотел врать! И сейчас не хочет.

– Она солгала вам.

Это наконец заставило мистера Райса остановиться. Он обернулся на него, и Киаран инстинктивно отступил назад, чуть не врезавшись спиной в ойкнувшего мистера Шона. На бесстрастном лице не было ни единой эмоции, но Киаран и так понял, что от него ждут пояснений. Сглотнув, он спросил, глядя прямо в глаза-точки:

– Она... она ведь объяснила вам, как работает магия леннан-ши?

Райс кивнул. Киаран кивнул тоже, будто в чем-то с ним соглашаясь, и признался:

– Для этой связи я просто батарейка. Если ее вынуть, с мистером Махелоной ничего не случится.

Мистер Шон присвистнул. Под грудью заскреблось. Киарану не нравилось говорить о себе так. Но правда остается правдой, в какие слова ее ни заверни.

– Я не знаю, зачем она соврала. – Не понимая, как мистер Райс реагирует на его слова, Киаран решил просто расставить все точки над i. – Но если вы убьете меня или со мной что-то случится, с мистером Махелоной все будет в порядке. – И он зачем-то добавил совсем нелепое: – Я обещаю.

Райс еще пару мгновений смотрел на него, а затем так же молча развернулся и продолжил путь. Киаран было решил, что разговор закончен, но в какой-то момент он снова заговорил:

– Дудж – глава офиса ирландского Бюро. Она опытный охотник и профессионал в своем деле. И я не вижу причин, почему бы ей стоило нам лгать.

– А я – леннан-ши, – ответил Киаран. – Уж кому знать о леннан-ши, как не мне?

– А может, ты хочешь, чтобы мы тебя того самого, юноша? – бодрым голосом предположил мистер Шон. – Ну, чтобы американцу тоже наступил кирдык.

Ого. Про себя Киаран даже развеселился. Крыть такое было нечем, домыслы поверх домыслов принимали абсурдные обороты. Еще абсурднее было то, что в идее мистера Шона имелось здравое звено, а логику агентов Киаран постепенно начинал понимать. Господи.

– Ну тогда у меня настоящий злодейский ум, – коротко прокомментировал он.

Принцессу Диану тоже на меня запишите – или как он тогда сгоряча ответил миз Роген?

– Фелипе тебе верит, – неожиданно сказал мистер Райс.

– Кто это?

– Глава нашей группы. Ты с ним разговаривал вчера.

От этого заявления у Киарана пропало всякое желание язвить.

– Он сказал, что если кто и может помочь нам сейчас, так это ты. И что если ты говоришь правду, то Махелона нам головы открутит, если мы тебя убьем.

Помолчав, он добавил:

– А со злым Махелоной мне бы связываться не хотелось.

О, это нежелание Киаран полностью разделял. Уже познакомился, спасибо, хватило. Тем не менее мистер Фелипе, этот человек со взглядом охотника, ему верил. Это придало ему немного уверенности, и Киаран спросил:

– Что с ним случилось? С мистером Фелипе?

– С мистером?.. – переспросил мистер Шон.

– С мистером Фелипе, – повторил Киаран. Свою вежливость он сейчас пояснять не хотел и снова обратился к спине мистера Райса: – Как его ранили?

– Тогда уж «мистер Перейра», разве нет? – продолжал веселиться мистер Шон.

– По дороге сюда, – коротко ответил мистер Райс.

– Расскажите мне, – настоял Киаран. – Я даже не знаю, как вы сюда попали. Миз Дудж сказала...

– Миз Дудж, – задушенным тоном повторил мистер Шон позади него.

– ...что выприехали, когда пропала группа миз Роген. Вы дошли до деревни и ни разу не встретили этих тварей, которые тут везде шастают, но мистер... Перейра все равно ранен. Как это вышло?

Судя по звукам, мистер Шон явно хотел что-то еще сказать насчет «мистера» и «миз», но этот вопрос заставил его передумать. Оба охотника замолчали, и молчание это было тяжелым.

– Все было нормально до кемпинга, – наконец необычно ровным для себя голосом сказал мистер Шон. – Машины заглохли так же, как у вас, но, пока мы не вышли из лагеря пропавшей тургруппы, в остальном все было в норме.

Он неуверенно замолчал, и Киаран спустя паузу спросил:

– А что случилось потом? Когда вы покинули лагерь?

– С нами были еще двое агентов, – заговорил мистер Райс. – Один ирландец и один наш. Когда мы вышли из лагеря и двинулись дальше, пытаясь найти ваши следы... наш агент начал вести себя странно. Мы не обратили внимания, шли почти целый день, сделали привал. Но уже ночью, когда...

Мистер Шон прервал его:

– Орла говорила правду. Это не его вина.

Это было сказано не для Киарана – а для мистера Райса. Тот сухо ответил:

– Да. Спасибо. Наш агент, – а вот это уже предназначалось Киарану, – взбеленился. Как будто пришел в ужас или принял нас за кого-то другого. Мы попытались скрутить его, но он успел ранить двоих. Ирландец скончался на месте. Джеймс, – поправился он. – Его звали Джеймс Дойл.

«Я его не виню. И никто не винит». Сцена в лагере и слова миз Дудж наконец обрели смысл. Один из американских охотников убил члена ирландской команды. Вряд ли их отношения между собой после этого стали лучше. Раньше Киарану было бы трудно представить себя на их месте, но не теперь: после стольких ночей в Глеаде он хорошо понимал, какое смятение и паранойю могла породить одна-единственная смерть.

То, что нужно Самайну.

– Фелипе досталось меньше, – продолжил мистер Райс. – Его ранило в живот, но мы извлекли пулю. Он должен выкарабкаться, если мы не будем затягивать.

Киаран подумал о том, чтобы сказать «мне жаль», но это показалось неуместным. Вместо этого он спросил:

– А тот, который... у которого случился приступ? Что с ним?

– Сбежал в лес, – ответил ему мистер Шон, хрустя по снегу сапогами. – И как сквозь землю провалился. Мы не смогли его найти.

Так вот зачем две группы! Картинка сложилась: они ведь ищут здесь не только входы в тоннель. Вот для чего они прочесывают квадраты леса один за другим. Глядя на длинную спину в черной куртке, Киаран спросил:

– Как его зовут?

– Винсент, – ответил мистер Райс. – Винсент Перейра.

* * *

Винсент не просыпался.

Он и раньше тяжело боролся с усталостью – и Джемма воспринимала это как должное с этими бесконечными переходами. Но сейчас она никак не могла его добудиться и, перейдя от легких потряхиваний к попыткам всерьез его растолкать, поняла, что нет. Это с самого начала не было нормальным.

Самайн снова провел ее. Она спохватилась слишком поздно.

Винсент лежал на боку, с рукой под головой, лоб уткнулся в рукав куртки. Грудь его все еще медленно поднималась и опускалась, и это единственное, что удерживало нарастающий страх под контролем. Но под ее руками он был холодный как ледышка; и это тоже не было нормальным.

– Вставай. – Джемма попыталась приподнять его. – Перейра, хватит... Хватит! Вставай!

Где-то на краю сознания зазвенело: он не проснется. В голове начинал нарастать белый, истеричный гул, затмевая все остальное, – и сначала она не заметила, как он дернулся. Потом – не поверила, продолжая балансировать на грани полной истерики, но его грудная клетка вздрогнула под ее руками. Подняв голову, она увидела, как он сонно хмурится:

– Джемс?

Винсент моргнул – медленно, с усилием. Его зрачки не сфокусировались сразу, и от этого взгляд казался по-детски растерянным:

– Джемс, что...

– Ты заснул, – просипела она. – Ты заснул и не просыпался. Я...

Ее трясло.

Она хотела сказать: «Я не дам ему забрать тебя» – и, может, даже открыла рот, чтобы это сделать. Но голос застрял, а слова рассыпались в горле.

Привычная ложь больше не работала.

– Заснул и не... – Он вгляделся в ее лицо и тут же попытался сесть. – Черт, Джемма...

А она все никак не могла заставить себя отпустить его куртку.

Винсент мог уснуть и больше не проснуться – и она опять ничего не смогла бы сделать.

Самайн мог забрать его у нее – и Джемме оставалось бы только смотреть.

– Прости, я не знаю... Это место... – Он растерянно попытался найти объяснение, протянул к ней руку. – Ты исп... Ты в норме?

– Да. – Джемма сцепила зубы, сделала глубокий вдох через них. – Просто подумала... – сердцебиение не желало успокаиваться, – что ты не проснешься.

– Эй, эй...

Его голос был охрипшим со сна, успокаивающим, но она смотрела только на свои руки.

– Не спи больше, – процедила Джемма. – Не закрывай, твою мать, глаза. Вообще.

На этот раз Винсент потянулся к ней весь, но замер на половине движения. Джемма так сильно сжала куртку на его груди, что ему, наверное, было неудобно. Нужно отпустить, сказала она себе, не поднимая головы.

Пальцы дрожали – она не могла их остановить. И слова тоже вырвались сами собой:

– Я не могу тебя потерять.

Оказавшись сказанными, они отрезали ей дорогу. Даже если бы Джемма сейчас могла подняться и закончить этот разговор, их уже нельзя было взять назад.

А Джемма не могла подняться. Она не могла даже унять дрожь в своих чертовых руках, не могла прогнать эту проклятую панику из груди, не могла...

– Джемс...

Винсент накрыл ее руки, сжимающие его куртку, своими. Его ладони, грязные и исцарапанные, были ужасно холодными – но знакомыми и большими. От одного взгляда на них внутри что-то задрожало на грани – еще чуть-чуть, и сорвется в крик.

– Я. Не могу. Тебя. Потерять. Ты не должен умирать. – И Джемма чувствовала, как начинает срываться, но она больше не выбирала, что говорить. – Слышишь, даже не думай, не... смей...

Голос Винсента над ее ухом звучал мягким, полным идиотского сочувствия:

– Ты ведь знаешь статистику по нашей работе и...

– Да плевать мне на статистику! – крикнула она.

И сама вздрогнула: и от эха в пещере, и от боли.

Эта была тупая, густая боль, которая копилась месяцами – и теперь вылезала наружу сквозь сцепленные зубы, вместе с каждым ее словом. Джемма не хотела произносить это, не хотела возвращаться туда, но она больше не выбирала, что говорить.

– Там, в Калифорнии... – голос стал рваным, хриплым. – Ты не знаешь... ты лежал там и...

Ладони Винсента двинулись выше, по ее предплечьям, локтям, к плечам.

– Джемс, посмотри на меня, всё в порядке, эй...

– Ты лежал там, – Джемма задыхалась, – всё вокруг... всё б-было в долбаной крови, и ее было так много, и я, я сразу поняла! Ни черта! Не б-будет в порядке!

Холод обжег шею – это ладони Винсента обхватили ее лицо.

– И я ничего не могла сделать.

Она ничего не могла сделать, когда забежала в дом на крик и увидела ее там, в коридоре. Ничего не могла сделать, когда ремень Чарли со свистом рвал воздух и кожу, когда его кулаки заставляли Мэйси скулить. Ничего не могла сделать, когда ее младшая сестра сорвалась в пропасть из маминых таблеток. Ничего не могла сделать, когда упала на мокрый кафельный пол и достала ее из ванны. Ничего не могла сделать, когда Винсент рухнул на землю – и мир просто остановился.

Она ничего не могла сделать.

– И я снова... – Страх клокотал в горле, и на выходе получались всхлипы. – Снова... Это снова происходит, Винс, я не могу... Он держит нас тут, и мы умрем в этих проклятых тоннелях, и я не смогу вывести тебя отсюда, он заберет тебя, и я не могу ничего...

Винсент остановил ее:

– Ты и не должна.

Джемма зажмурилась, мотая головой, но он продолжал этим своим проклятым мягким голосом:

– Джемма. Мне двадцать семь лет. Я ликвидатор второго ранга. Я сам выбрал эту работу, сам пошел за тем дэйуокером, сам пропустил его рывок...

Она рванула от него, попытавшись зажать уши руками:

– Это все не имеет значения!

Но Винсент ей не позволил:

– Нет, именно это и имеет.

Он говорил без нажима, ласково, хоть и держал крепко. Наклонился чуть ближе, поймал ее взгляд своим.

– Я сам приехал сюда, ты это понимаешь? Это было мое решение и риск, на который я пошел сам. Или ты думаешь, что, предполагая смерть Джеммы Роген, я не понимал, что и сам, скорее всего, могу умереть, отправляясь за ней?

Не можешь. Не можешь умереть. Не умирай.

– Я выбрал это сам. Не отказывай мне в этом. Ты ушла... Джемма. – Он снова перехватил ее руки, когда она опять попыталась не дать себе услышать то, что он хотел сказать. – Джемма, ты ушла...

Она не ушла – она сбежала, и Кэл был прав, Кэл с самого начала знал: она сбежала, потому что не смогла бы пережить, если бы кто-то из них умер. Мэйси или Винсент – она бы не пережила, это бы ее убило. Она слабачка, и она боится, всю свою жизнь она только и делает, что боится!

Боится так сильно, что...

– ...именно потому, что ничего не могла сделать с тем, что я лежал там и умирал. – И ни в его голосе, ни на его лице не было ни отголоска обвинений, которые Джемма так хотела бы услышать.

Винсент смотрел на нее с отравляющим душу пониманием, которого у него не могло быть. Лучше бы снова кричал – как тогда, во время ссоры. Бросал упреки. Обвинял. Это было справедливее, с этим она могла справиться.

– Не смотри на меня так, – выдавила Джемма.

С его взглядом, полным болезненной нежности, – нет.

– Как?

Как будто это можно простить. Как будто то, что сейчас они заперты вдвоем на грани истощения, как будто какие-то слова или любое всепрощающее понимание могли исправить то, что она малодушная дрянь, бросающая близких из-за трусости.

Ей не потребовалось это говорить.

– Прекрати, не надо, – попросил Винсент. – Я давно над этим думал, я... У меня было много времени все обдумать. Я тебя знаю. – Он попытался улыбнуться, но не особо вышло. – Ты сделала многое для того, чтобы я тебя не узнал, но, Джемс. Я тебя знаю. Ты так стремительно от меня сбежала, будто я был дьяволом у тебя на пятках. Трудно не понять, что ты испугалась.

– Хватит. – Она попыталась отстраниться.

– Нет, не хватит. – Винсент снова ее удержал. – Ты думаешь, что не переживешь. Но, черт, ты сильнее этого, да прекрати вырываться. Даже если я умру... – Джемма сухо всхлипнула. Она не хотела этого слышать, но Винсент обхватил ее лицо и не дал отвести взгляд. – Джемс. Ты сможешь. Я же тебе уже говорил: все, что мне сейчас нужно...

Она бессильно опустила голову, и он позволил ей; но его слова – это невозможное задание, которое она никогда не сможет выполнить, – все равно уже были сказаны:

– ...чтобы ты перестала бояться.

Она едва сумела произнести:

– Я не могу.

– Можешь.

Винсент продолжал держать ее – мягко, обернув в свои руки. Так, как никто ее никогда не держал.

– Нет. – Джемма мотнула головой.

Лоб стукнулся о его плечо. Она осталась в этом касании – секунду, две. Его дыхание било ей в шею.

– Да, сможешь. Я же сказал, – она почувствовала, как он сильнее прижимает ее к себе, – я тебя знаю, Джемс. В итоге ты всегда делаешь, как я прошу. И сейчас... Я прошу тебя об этом. Перестань бояться, хорошо? Перестань убегать.

– Я люблю тебя.

И это была страшная-страшная тайна, которая спустя столько времени наконец вырвалась на свободу. Джемма не почувствовала облегчения – нет. Реальность произнесенных слов скрутила внутренности, ножом застряла под ребрами.

Когда Винсент заговорил, его голос тоже дрожал:

– Ты решила... – и все равно он пытался шутить, – впервые это сказать, сидя под землей черт знает где? А не в красивом ресторане в Пасифик-Хайтс? Я бы принес цветы.

– Я люблю тебя, – повторила Джемма трясущимися губами.

И наконец зарыдала.

56. И, ей-богу, постарайся не умереть

Напряжение между ними улеглось, оставив после себя топорщащуюся углами неловкость, которую они оба игнорировали. Норман притулился в корнях дерева, прямо перед костром, рискуя подкоптить носки, – но так жар проникал в кости, заменяя холод теплом. Норман то и дело переворачивал ботинки и куртку, повешенную на воткнутую в землю палку.

Доу тоже сушил куртку, мрачно подставляя то один, то другой ее бок огню, и бродил в ореоле его тепла, как на цепи.

Норман едва дотронулся до налитого болью лба. Рана оказалась достаточно глубокой: даже под пластырем, который отыскался в рюкзаке, чувствовалось, что кожа неровная и опухшая.

– Хватит чесать, – неожиданно резко сказал Доу, не оборачиваясь.

Норман замер с рукой около лба, а затем послушно опустил ее обратно на колено. Это была первая фраза, сказанная с того момента, как улеглись крики, и Норман расценил ее как комок земли, брошенный на закопанный топор войны.

– Что случилось с твоей головой?

Норман глубоко вздохнул, и на этот вздох – видимо, вышло слишком выразительно – Доу наконец обернулся. Норман не поднял взгляда: он знал, что его ожидает, и не хотел идти на гильотину раньше времени. Доу был безжалостен к чужой глупости, а Норман понимал, что на этот раз и вправду сглупил.

– Ну? – в голос Доу просочилось раздраженное нетерпение.

– Ты будешь... – Детское «ругаться» едва не соскочило с языка, но Норман вовремя нашел замену: – Недоволен.

– А я, по-твоему, в прекрасном настроении?.. Я тебе сказал, заканчивай, – стоило Норману рассеянно потянуть руку ко лбу, тут же одернул его Доу. И без перехода продолжил: – Ты мне расскажешь, что случилось, или нет?

Норман не сомневался, что Доу в очередной раз втопчет его в землю, ведь он поверил Брадану и чуть не угодил в ловушку. Но все эти опасения оказались на задворках, когда Норман и вправду попытался рассказать. Труднее всего далась часть с Надин: стоило открыть рот, как она вновь возникла перед глазами.

И теперь, когда адреналин не стучал в висках, это воспоминание заставило кровоточить внутренние трещины, которые, как он думал, уже давно зажили.

Ее лицо в лесу. Все, что она говорила. Взгляд, которым на него смотрела. Все это стискивало его изнутри, выдавливая вину и горе, свежие, будто ее смерть случилась вчера. Видеть ее, слышать ее – это было невыносимо.

Когда Норман сбивчиво закончил пересказ событий, приведших его к реке, не желая растягивать эту муку, он смотрел себе в ноги. Доу в ответ молчал – и только когда Норман уже достаточно успокоился, чтобы поднять взгляд, неожиданно спросил:

– Чего он хотел, показывая ее тебе?

– Что? – сначала не понял Норман.

Лицо Доу казалось отрешенным. Он смотрел куда-то за костер, в черные ветви, и выглядел, слава богу, не злым – задумчивым.

– Зачем он это делает? – повторил Доу. Затем посмотрел на Нормана. – Ты ведь и сам знаешь: все их действия сродни инстинктам. Они ищут путь к телу, ищут пропитания. Он бы не показал тебе ее просто так. У этого должен быть мотив выживания, библиотекарь.

Он говорил про Самайна.

Этот подход Доу, который еще недавно вызывал у Нормана раздражение, – хватит мыслить догмами Управления, взгляни шире, – на сей раз подействовал на него успокаивающе. Доу был прав: за каждым кошмаром, созданным демоном, стояла цель. Иллюзия – это расход энергии, и ни одно существо не расходует энергию просто так.

Лицо Надин породили не силы возмездия, явившиеся из прошлого, чтобы наказать Нормана. Его породили демонические уловки.

– Это не объект экстремального класса угрозы, Доу, – пробормотал Норман. – В отличие от всего, с чем мы имели дело, он... он намного более... продуманный. Играет с нами в игру, правила которой знает только он. Слишком осознанный. Слишком изобретательный.

Норман поднял голову к ветвям. Ему показалось, что небо слегка посерело, но это могло быть игрой света: все вокруг оставалось таким же черным. Все вокруг отбрасывало длинные тени от костра: Доу, греющийся у самой кромки, деревья, узловатая вязь корней. Норман бы поежился от страха, если бы у него остались силы бояться.

Он поднял руку, чтобы почесать лоб, но тут же отдернул, вспомнив, что на него могут гаркнуть. Сцепив ладони перед собой, он начал размышлять вслух:

– Если ты ставишь вопрос так, то давай продолжим эту цепочку. Зачем ему тратить силы на иллюзию фальшивого Купера? Зачем заставлять ту... то создание нападать на тебя? Это ведь невероятный расход энергии. А он запечатан, и, значит, это конечный ресурс.

Доу ничего не ответил, но ответ и не требовался. Впервые после ночи, когда они отправили Джемму к Куперу в голову, у Нормана появилась возможность выдохнуть и подумать. Теперь навалившиеся на него догадки бессвязно шелестели в ушах.

– Я пытаюсь связать это с тем, что говорила Мойра, – желая разобраться в многоголосье собственных мыслей, пробормотал он. – Про ход солнца. Про ключ... Про то, как его надо повернуть... И это ее «я отведу тебя»!..

Норман сжал виски руками. У него было ощущение, что ответы, как пазлы, раскиданы прямо перед глазами, но он никак не может собрать их воедино.

– Тебе она хоть что-то говорила, – хмыкнул Доу с другой стороны костра. – Любимчик призраков, да?

Норман вскинул голову, раздраженно встречая его взгляд:

– Несмешно.

Ухмылка тут же пропала с лица Доу, будто он понял, что ляпнул. Он отвел глаза, возвращаясь к куртке и снова ее переворачивая.

– Я не это... Неважно.

Ого, да он скорее язык себе проглотит, чем скажет «извини». Впрочем, Норман с этим смирился.

Любимчик призраков. Если бы Доу только знал...

– Она не была призраком, – сказал Норман, прерывая воцарившееся молчание. – Я ведь ее... я ее ударил. Она была из плоти и крови, как и Купер.

– Мне другое не дает покоя. – Доу поднялся на ноги, ежась от холода и скрещивая руки на груди. – Почему она тебя отпустила?

– Это было не «отпустила». – Норман покачал головой. – Она меня искала. Стояла прямо надо мной и пыталась найти. Просто... не увидела.

Он вспомнил, как лежал там, ни живой ни мертвый от страха, и смотрел вверх. Надин стояла прямо над ним, так близко, что не могла не заметить. Не могла же ракета отвлечь ее от тела прямо у ее ног.

Доу задумчиво протянул:

– Не увидела.

– Что тебе не...

– Ты сказал, что распорол лоб, когда упал и поранился, – перебил он, дотронувшись до своего лба в том месте, где у Нормана натужно пульсировала рана. – Это случилось после того, как Брадан тебя позвал?

– Да. – Норман поморщился, едва-едва дотрагиваясь до горящей под пластырем кожи. – Я бросился к нему, но там была вроде бы яма, и я распорол лоб об какое-то бревно...

– И после этого она тебя не увидела? – настойчиво, к удивлению Нормана, уточнил Доу. – Сразу после этого?

– Да, она... я... – Норман попытался понять, что такого тот нашел в этих словах, но сдался. – Да, почти сразу. К чему ты это?

Лицо Доу снова стало задумчивым. Он продолжал смотреть на Нормана, в кои-то веки без скепсиса или заносчивости, а так, будто пытался сложить что-то в уме. Волосы его обсохли, и он рассеянно запустил в них пальцы, не торопясь с ответом. А когда ответил, то совсем не так, как Норман ожидал.

– Библиотекарь... – Он снова помолчал, прежде чем спросить: – Там, в лесу, когда этот Брадан появился, ты думал, он хочет тебе помочь?

Норман издал жалкий смешок:

– Зачем спрашиваешь? Чтобы сказать, что я легкомысленный идиот?

– Ты легкомысленный идиот, – закатил глаза Доу. – Но сейчас подумай и скажи: когда Брадан появился, ты посчитал, что он собирается тебе помочь?

Честно? Норман не помнил, что он там посчитал. Он бежал, он спасался, Надин его настигала, и ему было совершенно не до обдуманных и взвешенных поступков. Он просто увидел Брадана – и побежал к нему, как мотылек на свет костра.

– Да, наверное, – признался Норман, чувствуя себя горемыкой. – Да, я так подумал. Это было глупо. Только не начинай, я и сам знаю...

– А может, ты и правда любимчик призраков, – медленно сказал Доу, и Норман снова уставился на него с укором, но тот был на удивление серьезен. – Потому что он действительно тебе помог.

От удивления Норман даже растерялся:

– Он заманил меня в ловуш...

– Нет, – все так же медленно и все так же задумчиво покачал головой Доу. – Не думаю, что это была ловушка. Он тебе помог.

Его взгляд поднялся выше, останавливаясь на лбу Нормана.

– Помог спрятаться от Самайна.

Затем Доу поднялся и пересел к нему, продолжая смотреть на его лоб так, будто Норман – Гарри Поттер и в его шраме спрятаны все ответы.

– Деревенские вели себя странно ровно два раза, – выставил два пальца Доу, а затем поправился: – Нет, они всегда вели себя странно, но два раза – особенно. Первый, когда ты навернулся в овраге и мы привели тебя в деревню. Второй – когда Махелона распорол висок при обвале шахты. И оба раза...

– Мы были все в крови, – подхватил Норман, внезапно понимая, что тот имел в виду.

Доу кивнул:

– Оба раза ни Брадан, ни старуха, ни шахтеры не подали даже вида, что что-то не так. Мне тогда показалось... Не знаю. Я подумал, что они намеренно игнорируют вас обоих. Но они не игнорировали.

Вблизи, белое и угловатое, лицо Доу казалось... странным. В этой игре света и теней, сузившей его зрачки, с вытянутым лицом и до странного острыми скулами, в нем снова угадывалось что-то нечеловеческое. Но именно это почему-то сейчас и успокаивало.

– Они вас не видели.

Норман приложил пальцы к своему лбу. Он помнил, как оттуда хлынула горячая, соленая кровь, заливая глаза и попадая в рот.

Самая универсальная валюта. Самый энергетически сильный элемент.

Открытие взбудоражило не на шутку: Норман почувствовал, что пазлы этой истории перед ним задвигались, сошли с места, начали тасоваться в поисках стыкующихся сторон. Он затараторил:

– Получается, если ты наносишь ее на лицо, она... О боже. Она становится твоей маской! – Он хлопнул себя по колену. – Маской, под которой мертвые тебя не видят, Мойра об этом говорила! Или, может, не все мертвые, я не помню такого в других наших делах, это требует проверки... В любом случае здесь, в Глеаде, мир мертвых – это Сид, владения Самайна. – Он уставился на Доу, который молча слушал. – Может, только существа из Сида тебя не видят. Но это ведь дает нам шанс, верно?

Все так же молча Доу кивнул.

– Мы можем испачкать лицо кровью, и тогда, возможно, на нас больше не нападут? – Внутри широкой волной всколыхнулась надежда. – Или... или, может, Самайн вообще перестанет нас видеть в этом лесу! Мы как бы... пропадем с радаров?

Доу осадил его с привычным пессимизмом:

– Не слишком-то на это опирайся. Мы не до конца знаем, как это все работает. И кстати. Получается, – он неожиданно издал глухой смешок, – дурацкие наряды на Хеллоуин...

Норману понадобилось несколько секунд, чтобы перестроить разогнавшиеся мысли на то, что он имел в виду. Он поморщился:

– Это даже звучит ужасно. Это же детский праздник...

Позабавленный, Доу пожал плечами:

– Зато логично и по классической схеме. Пикты использовали кровавые маски, чтобы прятаться от Самайна. Традиция прошла сквозь века и превратилась в детскую забаву.

Завернувшись в сползший дождевик, Доу поднялся на ноги. Наблюдая, как он пьет из фляги и брезгливо проверяет куртку, весь нейлон которой был залит кровью, Норман вздохнул:

– Вот черт. И как теперь мы будем праздновать Хеллоуин?

Выворачивая рукава, Доу хмыкнул:

– Я не праздную. Это для хипстеров.

«Ну конечно, – беззлобно подумал Норман. – Тебе же всегда надо быть особенным».

– Но ты будешь праздновать его живым и далеко отсюда, – продолжил Доу. – Давай собираться. Светлеет. – Он оглянулся на него через плечо. – У нас ведь еще куча работы – это твои слова.

* * *

Может, мистер Махелона был где-то рядом.

Может, их разделяла роща, или очередная возвышенность, или несколько поваленных деревьев. Киаран каждый раз надеялся на это.

Кажется, мистер Райс и мистер Шон понимали, куда идут, – в этом они были похожи с мистером Махелоной, который без проблем ориентировался в лесу, хотя им и недоставало его легкости. Об этом Киаран подумал с некоторой гордостью, когда они остановились, чтобы охотники сверились с самодельной картой. С глупой, очень неуместной гордостью, Киаран Блайт.

За все время пути по лесу они ничего не встретили.

То есть – вообще ничего.

Ни единой твари, ни входа в тоннель, ни зарубок мистера Махелоны, ни даже чьего-нибудь тела. Во всяком случае, хладному трупу Киаран бы не удивился, но его страшила мысль узнать в этом трупе мистера Эшли или миз Роген, поэтому черную иронию он строго-настрого себе запретил.

– Этот лес не хочет вам ничего показывать, – спокойно сказал Киаран, когда мистер Шон посетовал на бесполезность текущей вылазки. – Вот и всё.

Тот задумчиво цокнул языком где-то за его спиной:

– Как о живом о нем говоришь.

– Он не живой, – поправил его Киаран. – Но он часть Кет Круаха.

Осмотр той части леса, которая была вверена их группе, занял почти четыре часа. За это время не стемнело – свет вообще не поменялся, будто день замер сразу после рассвета и не двигался, хотя стрелки наручных часов мистера Шона утверждали обратное.

– Воздух очень тяжелый. Чувствуете? – глубоко втянул он, щурясь на небо сквозь клетку ветвей и поправляя свою шапочку. – Такого не было, когда мы входили в лес.

Мистер Райс ответил, что иногда разреженность воздуха меняется, потому что сосуд становится сорбентом, поглощающим даже молекулы кислорода.

– Да, но в таких масштабах? – покачал головой мистер Шон и наконец сказал то, чего Киаран все это время ждал: – Невероятно.

Невероятно. Они все это повторяли, рано или поздно.

Подспудно Киаран ожидал, что вот-вот что-то случится: нападение, очередное исчезновение, приступ страха... Что угодно, что не позволит им пересечься со второй группой. Пока он не увидел высокую фигуру миз Дудж и двух молодых охотников за ее спиной, он не верил, что Самайн действительно даст им встретиться. Что-то ведь должно было произойти!

Почему нет?

Вопрос скребся между лопатками, раздражающе зудел, и Киаран почти пропустил момент, когда миз Дудж бросила:

– Кое-что нашли. Идем.

Только тогда он заметил, что все трое напряжены и взмылены. Миз Айрин сжимала оружие крепко перед собой, а ее взгляд ни на секунду не переставал сканировать окрестные деревья. Брови были сведены к переносице, а губы сжаты. Так же вел себя и рыжий американец.

Что с ними случилось, Киаран понял раньше остальных по одной-единственной брошенной фразе. Мистер Райс, следуя за миз Дудж по узкой тропе между деревьев, спросил, что произошло, и она ответила:

– Леннан-ши не врал.

Они их видели.

Киаран понял это сразу. В животе скрутился горячий ком облегчения – они знают, теперь они знают, что он их не выдумал! – и тревоги. От того факта, что твари где-то близко, может, совсем рядом, ладони моментально вспотели, а спина занемела. Хотелось компульсивно дотронуться до шеи, но Киаран сдержался.

– Здесь были следы, – остановившись у выхода с тропы, миз Дудж качнула дулом ружья в направлении одного из пригорков, ничем не отличающегося от сотен таких же в этом лесу. Такая же черная земля под неровной россыпью серого снега. – Две пары, где-то сорок третий – сорок четвертый. Мы...

– Были? – перебил мистер Шон. – Что значит «были», моя дорогая?

– Твоя дорогая объяснит, если ты дашь ей закончить, – осадила его миз Дудж и указала рукой наверх пригорка. – Мы собирались пойти по следам, когда справа, вон оттуда, выскочила эта тварь. Всё как он описывал.

Он – это, конечно, про Киарана. Миз Дудж продолжила, деловито и кратко:

– Гуманоидное тело, но состоит из чего-то вроде гудрона. Только без бензиновых переливов. Полностью черное. Вязкое, тянется. Субстанция мне неизвестна.

Очень емко. Киаран мог представить, как она заносит такое описание в какую-нибудь базу данных, а кто-то из сотрудников зарисовывает с ее слов сопроводительную картинку. Интересно, станут ли эти длинные дни и ночи для них будничным закрытым делом, если кому-то удастся выбраться?

Мистер Шон сощурился:

– Как будто человека вымазали краской?

– Нет, – вместо миз Дудж мрачно ответила миз Айрин. – Как будто человека прошили насквозь жирными шевелящимися канатами, и еще обмотали сверху, и только потом облили краской. Шевелящимися, Шон. – Она скривилась. – Каждый по отдельности.

Может, и не станут. Может, не одному Киарану будут потом сниться кошмары.

– Вы его пристрелили? – Мистер Райс едва заметно нахмурился, и это была первая эмоция, которую Киаран увидел на его лице. – Где тело?

– О, – мрачно ответила миз Дудж. – Это была только затравка.

Она повела их дальше, обходя пригорок. Здесь следы борьбы увидел даже Киаран: снег был вспорот и затоптан, кусты помяты, а в дереве, мимо которого он проходил, виднелась воронка от попавшей пули.

– Вот, – кивнула миз Дудж, – твое тело.

Киаран не стал смотреть. Он отвернул голову в сторону и уставился куда-то между деревьев, в глубину этого однородного, словно бесконечный паттерн, леса. Он не заметил, как невольно потянулся к воротнику, и понял это, только когда пальцы коснулись горла.

Мистер Шон удивленно ухнул:

– Ого! Что с ним...

– Оно атаковало, – голос миз Дудж был все таким же отстраненным, – мы отбились. Ваш Миллер попал в человеческую часть тела. Оно отскочило, а потом эта субстанция начала сжиматься. Его затрясло, он начал издавать звуки... вроде воя или скулежа.

Киаран прикрыл глаза. Словно наяву, он почувствовал, как из распахнутой пасти на его лицо падают черные капли. Он слышал звон, складывающийся в слова. Слышал пение. Глаза мальчика становятся то черными, то голубыми. Нож в руках его отца дрожит. Почему он сам не подойдет и не закончит все это?

– ...Его колбасило просто жесть как, – пробился сквозь звон голос миз Айрин. – Как будто, ну, когда палец ниткой перетягиваешь, представил? Вот так же. И он начал лопаться содержимым наружу. – Кто-то что-то пробормотал. – Что?.. Мне всегда говорили, что я хорошо описываю!

Киаран открыл глаза, возвращаясь в реальность. Рот был страшно сухим. Хотелось пить, а еще вернуться в лагерь, к костру, подальше от этого места.

– ...Оно сжималось будто само в себя, поглощало его тело и постепенно исчезало. Пока не исчезло совсем. И вот это – все, что от него осталось.

Мистер Шон, миз Айрин, миз Дудж и рыжий американец Кайл замерли полукругом, скрывая от него объект обсуждения. Мистер Райс стоял полубоком, не выпуская Киарана из поля зрения, – но сейчас это скорее успокаивало, чем нервировало. Кто знает, может, если бы на него никто не смотрел, он бы исчез.

Киарану очень не хотелось исчезать.

– Я пальнул всего один раз. – Рыжий повернулся к мистеру Райсу. – Попал в ногу куда-то, стрелок не самый меткий, признаюсь, но я и не ликвидатор... Дальше он забился в припадке и умер сам. Но самая дичь началась потом, Рон. Стоило монстру откинуться – и тут пошли такие пространственные искажения, что я бы дал все пятнадцать по рефракционной шкале. А шкала, как ты знаешь, до десяти.

– Это было похоже на то, как сквозь одну фотографию начинает проступать другая, – вступила миз Айрин. – Очень быстро, это заняло буквально секунды. Деревья немного поменялись местами, – она указала рукой на соседние стволы, – все как будто сдвинулось, корни стали другими. Будто лес тот же, а место другое. Пня этого не было, например, вон там дерево было повалено. Здесь без пригорка. Следы, конечно, исчезли. Даже если они все еще где-то тут, найти мы их не сможем.

– Он сбивает вас со следа.

Своим вмешательством в беседу Киаран заслужил обращенные к нему взгляды. Ничего нового в этом не было, поэтому он продолжил – устало, будто рассказывал одну и ту же историю уже не в первый раз:

– Он не дает вам пойти в нужную сторону. Путает. Разделяет. Не позволяет найти друг друга. Так он действует. Самайн. – Киаран пожал плечами. – Остальные... они спорили о том, к какому уровню угрозы его относить, потому что это осознанное поведение. С расчетом. Он определенно знает, что делает.

– Давайте подытожим, – сказал мистер Шон, покашливая. – Человек, подвергнутый метаморфозу, напал на вас, когда вы нашли следы. Отвлек вас, а после ранения черная субстанция начала поглощать его и саму себя. А когда поглотила, это место трансформировалось. Верно?

– Потребление? – спросила миз Айрин раньше, чем Киаран смог произнести это сам.

От волнения мистер Шон стянул с головы шапочку и принялся теребить ее в руках, размышляя вслух:

– В принципе, это классика потустороннего. Просто я еще ни разу не видел, чтобы все происходило именно так. Почему потребление на физическом уровне проявляется так странно?.. Орла, что думаешь?.. – Ответа он не получил и повернулся в ее сторону. – Орла?

Миз Дудж молча смотрела на останки. Киаран отвел взгляд, но тут же вернул его к лицу женщины, когда она заговорила по-ирландски.

– Если взять фольклор, – сказала она коротко и как-то рвано, – то что мы имеем? Вход в Ши. Пикты – первые обитатели острова, еще до прихода кельтов. Превращения людей.

Неожиданно Орла повернула голову к Киарану и поймала его взгляд:

– Абсолютно все твари, которых вы встретили, выглядели так? – Киаран кивнул, и она вновь обратилась к мистеру Шону, указывая себе под ноги: – Посмотри на лицо. Оно сожрало только половину. У него один глаз.

– Не улавливаю ход твоей мысли, – признался мистер Шон.

– Подумай. Леннан-ши описал владения Самайна как «Ши». А люди, которые обитают в Ши, помнишь, как называются?

Мистер Шон удивленно моргнул, а затем взволнованно натянул шапочку обратно, оставляя вопрос миз Дудж без ответа. Он понял, о чем она. Миз Айрин пораженно вскинулась – поняла и она. И Киаран понял тоже.

Не требовалось быть охотником за нечистью, чтобы понять. Достаточно родиться в Ирландии и прожить тут всю свою жизнь.

– Вы ведь не имеете в виду фомхойр, верно? – вырвалось у Киарана. – Их... не существует.

Их – сказочных созданий из древних ирландских легенд. Их – рисунков со страниц книжек с мифами... Их можно было встретить в любой ирландской саге, в любом учебнике по ирландской культуре: уродливых, огромных, иногда карикатурных, похожих на орков или троллей. Не ужасающих – скорее, гипертрофированно уродливых. У Киарана они не вызывали никаких ассоциаций с этими глеадскими тварями.

Но стоило ему договорить, как он подумал: фомхойр называли и иначе.

Существа-из-под-холмов.

Подумалось: легенды – это лишь эхо.

В первое мгновение казалось, что его снова засмеют – вампир, не верящий в призраков и подземных великанов, – но неожиданно он получил поддержку.

– Серьезно? – неверяще спросила миз Айрин. – Сначала леннан-ши, а теперь фомхойр? Я выберусь отсюда и напишу мемуары.

– Коллеги, – напомнил о себе мистер Кайл, – тут есть весьма необразованная группа людей, говорящих только на одном языке...

Между ирландцами ненадолго зависло молчание, будто никто не решался высказаться, пока миз Дудж наконец не пояснила:

– Чтобы потреблять энергию, Самайн должен ее откуда-то брать. Но он запечатан. А значит, единственный доступный ему способ добывать пропитание – затягивать людей к себе. В Сид. – Она пожала плечами, будто это плевое, неинтересное дело. – В нашем фольклоре есть класс существ, обитающих в Сиде.

Она снова посмотрела вниз, на остатки тела несчастного. И сказала:

– По-английски они называются фоморы.

– Я понимаю, что, может, сейчас не время, – Айрин выглядела так, будто готова сплюнуть свой вопрос на землю, – но если вернуться к делу... Если он высасывает из них энергию, то делает это для чего-то, а не просто так. Сожрать целого чело... фомо... сожрать кого-то всего лишь для иллюзии? С учетом происходящего здесь для такого демона это мелковато.

Она нервно дернула плечом и теснее сжала руки на ружье.

– Так для чего он сейчас так сытно отобедал?

* * *

Норман даже не спрашивал о плане: просто послушно следовал коротким приказам Доу. Ешь, пей, положи в карманы, не тормози, возьми с собой. Это вселяло чувство безопасности – рядом кто-то еще, и этот кто-то знает, что надо делать.

Когда они затушили костер, холод вернулся. Одежда не просохла до конца и вряд ли вообще когда-нибудь просохнет на холоде, так что Норман просто смирился с тем, что ему предстоит проделать весь путь в ледяной куртке, – и если он не свалится с температурой к вечеру, то, возможно, это не помешает ему выжить. Если Доу справлялся, то и он справится.

Вода за ночь закончилась, и Доу, растопив снег, наполнил и флягу, и пустую пластиковую бутылку. Несмотря на холод, он действовал молча, собранно и быстро, и Норману оставалось только в кои-то веки завидовать: сам он до этого даже, наверное, не додумался бы.

Когда они спустились к реке, Доу наклонился и поднял что-то с земли.

– Серьезно? – Он уставился на Нормана. – Она все еще с тобой?

Норман выхватил кочергу из его руки:

– Это мое единственное оружие! Что тебе не нравится?

– Как минимум то, что это твое единственное оружие, – скептично сказал тот, а затем спросил: – С какой стороны была ракета?

Ориентируясь по пещере, которая все еще торчала черным зевом из воды, – они оба избегали на нее смотреть, – Норман указал в ту точку на небе, где, предположительно, видел красную взмывшую вспышку.

– Это Махелона, – сказал Доу, вглядываясь в небо. – У нас не было сигналки, мы нашли ее в лагере. Это он, больше некому.

– Значит, он жив, – радостно повернулся к нему Норман.

– Да. – Доу продолжал смотреть вверх, сощурившись, а затем сосредоточенно кивнул. – Пошли.

Ботинки больше не хлюпали, но были холодными и противными, и Норман кривился при каждом шаге. Стоило начать идти, и больная нога тут же о себе напоминала. А вдруг разовьется гангрена? И ногу придется ампутировать? Так, ладно, не думай об этом.

Но как только он перестал думать о себе, мысли тут же вернулись к Доу: к темноте пещеры, к луже крови, скопившейся под чужой головой. К злым словам, брошенным в ночной воздух: «Никто меня не заставлял». Норман прекрасно умел выстраивать логические цепочки, и провести тут связь было несложно. Самайн мучит их, играя на самом болезненном, самом невыносимом – на том, что они годами хоронят в себе, превращая в оберегаемый кровоточащий секрет.

Самый кровоточащий секрет для Доу, наверное, он сам. Быть не человеком и не монстром на стыке двух миров? Норман не мог себе представить, каково это.

– Я слышу, как в твоей голове грохочут винтики, библиотекарь.

Он вздрогнул. Доу шел впереди, все еще в дождевике поверх куртки. «Пластик не дает воде испаряться, – сказал он, – и позволяет воздуху внутри нагреваться, так что это было правильным решением». Норман этого не знал: просто порадовался, что в итоге сделал хоть что-то верное.

– Ты хочешь знать, о чем я думаю? – посомневавшись, спросил он.

И неожиданно вспомнил: у них уже был похожий диалог. Тогда, в шахте, Доу тоже спрашивал, о чем он думает. Норману всегда казалось, что Доу совсем не интересуют мысли других людей, но, может, он просто не умел смотреть глубже, чем ему показывали.

Запнувшись об эту неожиданную мысль, Норман тут же продолжил, пока не передумал:

– Я думаю о том, почему Самайн делает именно то... ну, то, что он делает. Почему каждый из нас видит свое, почему именно так. – Он решился: – Ты расскажешь, что произошло? Там, внизу?

Доу молчал долго, и, не видя его лица, Норман не мог сказать, как он воспринял вопрос. Однако давить не решился – это Доу мог не считаться с чужими травмами и проходиться по ним в ботинках, но для самого Нормана это чересчур. Сейчас ему было стыдно за те ночные крики у костра, пусть даже все сказанное тогда – правда.

Наконец спереди раздался голос:

– Они гнали меня прямо тут, вдоль реки. Сейчас я понимаю, что это было намеренно, прямо к входу в тоннель, но в тот момент он казался мне... укрытием. Так что я спрыгнул вниз и...

Он снова замолчал. Норман дал ему это время, молча прихрамывая следом. Доу говорил медленно, будто неохотно, и было слышно, с каким внутренним сопротивлением он выталкивает из себя слова.

– Думаю, я уже был не в себе. – Голос Доу стал глуше. – Это был страх. Такой... я не знаю. Не связанный с выживанием или с тем, что на тебя нападают. Не адреналин. Более... – Он запнулся. – Он был более...

– Глубинный, – подсказал Норман. – Инстинктивный. Ты не мог его контролировать, он просто поднимается внутри и... Это нормально, в общем. Это то, что он делает с нами.

Доу снова замолчал, и Норман, испугавшись, что своим вмешательством перебил его настроение делиться, спросил:

– Что было дальше? В пещере она на тебя напала?

– Нет, – ответил Доу. – Я был один. В полной темноте, в каком-то этом первобытном ужасе. Темнота, – повторил он, – ужас и...

Следующее слово он словно вытащил из себя насильно:

– И голод.

Норману показалось, что снег под их ботинками хрустит слишком громко. Тишина леса неуютно облепила это слово, и теперь оно, произнесенное и нагое, повисло между ними в воздухе.

– И вот тогда... после того, как голод стал невыносим... появилась она.

Тот ночной, вышедший из себя Норман, наверное, что-то сказал бы. Этот, обычный Норман, не знал, что ответить.

– Чем дольше мы боролись, тем сильнее голод сводил с... Тем сильнее он был. Что случилось потом, помню смутно. Она повалила меня, кажется. Выбила пистолет. А дальше – как в тумане. Не помню, как я это сделал. Потом вспоминаю только тебя, но размыто, как во сне. Очень размыто. Пришел в себя уже наверху, с тобой.

Он закончил так коротко, что Норман понял: там было что-то еще. Что-то, чего он не расскажет, и можно даже не надеяться на ответ. Норман и не собирался – он помнил собственный кошмар и знал, что тот может быть очень личным. А Доу из тех, кто скорее удавится, чем позволит кому-то проникнуть за двухметровый бетонный забор, за которым хранит это самое личное.

– Кстати, – вспомнил Норман, продолжая смотреть ему в спину. – Разве ты не должен был... выпить ее?

Доу снова не ответил, но на этот раз догадка Нормана будто помогла ему перестать быть таким злобным мистером Я-чудовище, и поэтому он настоял:

– Разве налуса фалайя не выпивают своих жертв досуха?

Доу неожиданно развернулся к нему: так резко, что Норман чуть в него не врезался. Его лицо выглядело странно: глаза серьезные, губы сжаты в тонкую полосу. Он спросил, выпуская на волю одну из самых неприятных своих ухмылок:

– Наводил справки в библиотеке?

– Знаешь что? – бессильно вздохнул Норман, перекладывая кочергу в другую руку. Вот бы его треснуть! – Я устал быть тактичным с тобой. Потом, когда мы это переживем, я обязательно... В общем, мне будет стыдно, потому что у тебя тонкая душевная организация и все такое. Но сейчас: да, я наводил справки, – признался он. – Я никогда не работал с полукровками. Мне было интересно. И жертвы налуса фалайя после нападения должны быть полностью обескровлены. Разве нет? – настоял он.

Глаза Доу оставались все такими же серьезными – это его и выдавало. Ну же, придурок. Никто не разрушает твой бетонный забор, просто ответь на вопрос.

– Да, – наконец ответил Доу. Может, почувствовал, что Норман не отстанет. Может, сам хотел ответов. – К чему ты об этом говоришь?

– А к тому, – триумфально ответил Норман, – что у той женщины было разорвано горло, а вокруг было море крови. Если бы ты напал на нее с целью... выпить, разве не должна была она остаться высушенным трупом? Ты описываешь ужасный голод. – Лицо Доу стало непроницаемым, и Норман хлопнул его по плечу, проходя мимо. – Может, твоя человеческая выдержка куда сильнее, чем ты считал? Подумай над этим. На досуге.

Он искренне радовался, что впервые за все время их знакомства уделал его, да еще как! Красиво уделал! Ровно пока не прошел несколько шагов и сзади не раздался голос Доу:

– И куда ты намылился?

Норман остановился и показал по реке дальше, чувствуя себя немного глупо:

– К Кэлу. Разве мы не туда идем?

– У нас тут остановка, – закатил глаза Доу, а затем полез в карман, одновременно подходя к нему. – Так что сейчас ты очень внимательно послушаешь план. Запомнишь его, – он вытащил из куртки нож, – и сделаешь в точности как я скажу. Понятно?

– Это будет трудно, – сглотнул Норман, глядя на нож, – если ты меня пырнешь.

– А ты побольше меня доводи, – пробормотал тот.

И следом резанул себе по ладони лезвием. Норман дернулся, глядя, как кровь начала заливать его руку.

– Ты сдурел, что ты...

Без лишних слов Доу ухватил его второй рукой за плечо и, пользуясь оторопью Нормана, принялся обмазывать ему лицо своей кровью – она оказалась вполне человеческая, красная и горячая.

– Ты возьмешь нож, – сказал Доу, не прекращая обмазывать Нормана, – и, когда кровь совсем высохнет, надрежешь предплечье. И будешь так делать, пока не найдешь Махелону. Не ладонь, понял? Руки тебе нужны в рабочем состоянии. Только делай промежутки между порезами, иначе места на себе живого не оставишь.

– Я не хочу себя ре...

Доу раздраженно закрыл ему рот окровавленной ладонью, а затем обтер ею же щеки, полностью закрашивая лицо Нормана своей кровью:

– Мы не знаем, работает ли только свежая кровь или нет. Проверять ты на себе не будешь, поэтому делай так, как я говорю.

Затем он сжал кулак, заставляя кровь снова прилить к ране, и принялся за свое лицо. Норман завороженно наблюдал, как они оба превращаются в кровавое черт-ти что – влажное от крови лицо защипал мороз, – и только потом неожиданно сообразил:

– Стой. Стой-стой-стой. Что значит «ты возьмешь», «ты надрежешь»... А ты где, позволь поинтересоваться, собрался быть?

– Я с тобой не иду, – ответил Доу, продолжая обмазывать себя. – Мне в другую сторону.

– Что?!

– Я иду к плотине. – Растерев кровь по щекам, он просто вытер ладонь об и так покрытую пятнами куртку. – А ты идешь еще километр по реке, а затем – направо, пока не упрешься в деревню. Если Махелоны нет в деревне, ты пойдешь в сторону шахт, потому что, судя по всему, он стрелял примерно оттуда.

Наверное, надо было запоминать, но все внутри Нормана испуганно протестовало.

– Ну уж нет, – почти умоляюще произнес он, – мы идем вместе! Какого черта?

– Хватит ныть, – осадил его Доу. – Если кровь – способ спрятаться от Самайна, нужно найти и рассказать остальным. Чем быстрее, тем больше шансов, что мы сможем что-то придумать против него.

Норман всплеснул руками:

– Вот именно!

С кровавой маской вместо лица Доу выглядел почти устрашающе, но Нормана это не останавливало. Он не собирался снова оставаться один! И открыл уже было рот, чтобы об этом заявить, но Доу его опередил.

– Я разрушу плотину, – сказал он, указывая в другую сторону по реке. – И восстановлю речной барьер... ну, или затоплю эти тоннели к херам собачьим.

– Ты можешь это сделать, когда мы найдем остальных и...

– А если будет слишком поздно? – перебил Доу. – А если Самайн придумает что-то против нашего маскарада? – Он покачал головой, и Норман понял, что он все для себя решил. Как обычно! – Плотина рядом, и сейчас лучший шанс. Это быстрее, чем потом добираться сюда с другого конца леса.

– Тогда я пойду с тобой, – настоял Норман, продолжая размахивать руками и чуть не задев Доу. В ответ тот раздраженно перехватил его ходящее ходуном запястье. – Нет, послушай! Я пойду с тобой, и вместе мы...

– Никаких со мной! Кто-то должен найти Махелону и сообщить ему про кровь. Прямо сейчас, пока есть шанс, что он жив. – Он дернул его за руку, встряхивая. – И ты должен это сделать. Понял?

– Я? Спаситель Норман Эшли? Ты с ума сошел?

– Больше некому.

Это заставило Нормана слегка притихнуть. Он понимал, что логика в его словах есть, и еще понимал другое – ему надо перестать быть обузой. Не станет никто думать за него и делать за него, это была только передышка. Здесь им всем нужна помощь друг друга, вот о чем говорил Доу. Нужно взять себя в руки.

– Поэтому бери. – Доу отпустил его руку, но только затем, чтобы всунуть в нее пистолет. Норман уставился сначала на него, потом перевел взгляд на Доу. Это было их единственное оружие. – Что? – Тот раздраженно закатил глаза. – Слушай, ты все еще помнишь, что я вампир? Я быстрее и сильнее, чем ты. И мне не нужен пистолет, чтобы кого-то убить.

– Но я тебя сделал, – слабым голосом пошутил Норман.

Доу уставился на него, снова с этим своим странным выражением лица. Потом коротко, серьезно кивнул:

– Да. Ты меня сделал. Спаситель Норман Эшли.

В его голосе не было ни доли сарказма, и Норман растерялся, не зная, что на это ответить, кроме как какой-нибудь нелепой шуткой – но ничего не шло на ум. Он опустил взгляд на свои руки: в одной – врученный пистолет, а во второй... Ответ нашелся сам.

– Тогда бери это.

Он протянул ему кочергу.

– Самое дорогое отдаю, – прозвучало слабым голосом.

Доу уставился на него так, будто его мнение об умственных способностях Нормана только что упало еще ниже, но, помедлив, кочергу он все-таки взял. Красные пальцы сомкнулись на черном ржавом железе, и Доу неуверенно взвесил ее в руке, будто не до конца понимал, что с ней делать. Затем посмотрел на Нормана:

– Кровь на лице не должна высыхать. Предплечья, не ладони. Не части с порезами. Не режь глубоко. – Он сделал паузу. – И, ей-богу, постарайся не умереть.

– Это напутствие? – нервно сжал пистолет Норман.

Доу изогнул брови в неясной эмоции – что-то между неудовольствием и тревогой – и сказал:

– Настойчивая просьба.

Норман кивнул и попросил в ответ:

– Тогда и ты тоже.

* * *

Фоморы.

Киаран бы не сказал, что открытие его шокировало, – в конечном счете раз реальны призраки, реальны события из «Старины мест», реален Сид, а Самайн – это древний демон, так почему бы не существовать и фоморам, верно? Однако...

Однако.

Сидя у костра, глядя на всех этих людей, чей мир разительно отличался от его, Киаран чувствовал какую-то странную иронию в этой расстановке сил. Люди, живущие в мире, где есть монстры, и монстр, живущий в мире людей, – вот как это было. Для них призраки, демоны, фоморы и кровопийцы куда реальнее, чем для него, леннан-ши. То, что он воспринимал сказками и легендами, для них было технической инструкцией.

«Фоморы, черт возьми», – снова подумал Киаран. Надо же.

– Я всегда считала, что это отдельный вид. – Миз Айрин мерила шагами землю вокруг костра, держа в руках надкусанный сэндвич. Удивительно, как у нее еще не закружилась голова: она ходила так уже минут десять кряду. – Гигантские, одноглазые, с кривыми рожами.

Рядом не было никого из ее группы, кто мог бы ответить. Кайл, оставшийся в лагере, не понимал ирландского и просто поглядывал на них со своего места – он дежурил, стоя у палатки мистера Перейры, из которой раздавались тихие голоса.

Когда они вернулись в лагерь, в лес выдвинулись две другие группы: во главе с седым американцем и одним из ирландцев. Агенты хотели охватить максимум квадратов за одни световые сутки и поэтому спешили.

– Фоморы, черт возьми... – пробормотала миз Айрин, вторя мыслям Киарана.

Чтобы ее слова не повисли в воздухе, он спросил:

– А есть разница?

– По идее, есть. Я не настолько головастая, как Шон и Орла, но есть ведь видовая принадлежность! Это биология, а не оккультизм. Ты рождаешься нечистью, потому что у тебя определенный набор генов, а не потому, что тебя в детстве укусил радиоактивный паук...

– Вот оно что, – ничего не выражающим голосом ответил Киаран. – А я-то думал.

Миз Айрин оглянулась на него и неожиданно задорно ухмыльнулась. Ну, как минимум она правильно считала шутку.

– Теперь Орла думает, что фоморы – люди, которые в древности подвергались какому-то воздействию и трансформировались. – Прекратив расхаживать, миз Айрин опустилась рядом с ним на бревно, а потом одним укусом разделалась с сэндвичем. Прожевав, она продолжила: – Шон ее поддерживает. Они говорят, что если опираться на фольклор, то в легендах есть множество упоминаний, как люди «уходили» в холмы, то есть фактически становились фоморами, а не рождались.

Киаран кивнул. Он слышал, как они обсуждали это по-ирландски, пока группа возвращалась в лагерь. Миз Дудж называла холмы «той стороной», и в этом было что-то правильное. Раз есть Эта сторона, должна быть и Та, верно?

– Я плоха в легендах, если честно. – Миз Айрин поморщилась. – Я лучше занимаюсь полевой работой, чем провожу исследования. Стоит только начать вчитываться в какой-нибудь древний манускрипт, как спать хочется...

В этот момент из палатки показался мистер Райс. С его ростом он, словно сложенный лист бумаги, развернулся в два раза, возвышаясь над Кайлом. Тихо сказав ему что-то, он двинулся к костру под взглядами притихших миз Айрин и Киарана. Киаран скосил на нее глаза: судя по лицу девушки, мистер Райс производил на нее такое же впечатление, как и на него. Это утешало. Значит, дело не в том, что Киаран не человек: эти глаза на всех так действовали.

– Додумались до чего-нибудь? – спросил их мистер Райс, проверяя походный чайник.

«Додумались». Множественное число. Он имел в виду и Киарана тоже.

– Не-а, – отрапортовала миз Айрин. – Как ваш главный?

– Пока что ухудшений нет. Но это может быть ненадолго. Времени у нас не очень много в любом случае. – Он налил в жестяную чашку кипятка и, взболтав его, сказал: – Фелипе навел меня на мысль. Если существует Самайн, то что насчет остальных? У вас же колесо года, верно? Дудж говорила что-то на этот счет.

Киаран прикинул в голове даты и кивнул:

– Имболк уже прошел. Приближается Белтейн.

– А сколько их всего? Восемь?

– Современная чушь неоязычников, – покачала головой миз Айрин. – Кельты соблюдали из них всего четыре, это...

– ...Самайн, Имболк, Белтейн и Лугнасад. Так написано в дневнике мистера Эшли. – Киаран оглянулся на ее вытянутое лицо. – Вы его не читали?

Вместо ответа мистер Райс отошел к столику – теперь тот стоял под навесом из натянутого клапана одной из палаток – и взял оттуда блокнот в знакомом переплете. Так же молча отдал его Киарану, и тот без слов принялся искать нужную страницу.

– Вот. Тут их четыре. – Он указал пальцем для миз Айрин, которая смотрела ему через плечо. Затем поднял взгляд на мистера Райса, задирая голову. – Вы думаете, что если Самайн – временной период, то в него должен входить и Имболк, верно?

Мистер Райс отпил из чашки, глядя на него, и только потом кивнул:

– Пытаюсь разобраться.

– Ну, – миз Айрин перетащила дневник к себе на колени, задумчиво теребя страницу, – Имболк – это день, когда зима встречается с весной, середина между зимним солнцестоянием и весенним. Он посвящен растущему солнцу и связан с ходом солнца по небу, там много...

Ход солнца по небу. Они с Киараном уставились друг на друга, прямо глаза в глаза, и Киаран, словно снова находился с мистером Эшли, почувствовал молчаливое взаимопонимание.

– О, – сказала миз Айрин.

– О, – согласно кивнул Киаран.

Мистер Райс, конечно, их «о» не поддержал, но задумчиво взял у миз Айрин дневник, разглядывая страницу. Интересно, понимал ли он почерк мистера Эшли? Как хорошо они были знакомы? А с остальными?..

– Блин, Орла сказала бы больше, – досадливо поморщилась миз Айрин. – Даже Шон сказал бы больше, он разбирается в праздничных ритуалах...

Отвлекшись от мистера Райса, Киаран повернулся к ней:

– Да, он выглядит очень... эрудированным. Он аналитик?

Та нахмурилась:

– Аналитик?

– Так у нас называются исследователи, – пояснил мистер Райс, не отвлекаясь от дневника. – Они тоже работают в поле, просто не участвуют в зачистке существ. В ирландском Бюро, насколько я знаю, такого нет.

– У нас нет, – подтвердила миз Айрин. – И у британцев нет. У них есть целый исследовательский отдел, но они невыездные и обычно сидят в своей конторе на Темзе. У евроофиса вроде похожая система. Просто называются по-другому. У вас аналитики?.. Интересно.

Сейчас, когда их было трое – Кайл не вмешивался в разговор, проходясь по периметру лагеря и вглядываясь в лес, – Киаран почувствовал себя свободнее. Словно он мог, как и раньше, задавать вопросы. Поэтому, воспользовавшись шансом, он спросил:

– Если у вас нет аналитиков, как вы работаете?

– Ну, у нас мало сотрудников. Поэтому мы все – и исследователи, и оперативники, и архиваторы, и парабиологи, и кто только не. – Миз Айрин, перекинув рыжий хвост через плечо, пожала плечами. – Как сказала бы Орла, мы... универсальные специалисты. Вот.

Киаран открыл было рот, чтобы спросить, как она стала агентом. Ей было лет двадцать пять, может, двадцать семь, и неожиданно ему стало интересно, но...

Мы все кого-то теряем. У каждого из нас есть трагедия, за которую мы себя ненавидим. О которой боимся думать. В каждом из нас столько, твою мать, боли, ты себе представить не можешь, ублюдок.

Мистер Эшли стал аналитиком, потому что его сестру убил призрак. Мистер Махелона ликвидатором – потому что вся его семья занималась этим. Мистер Доу не был человеком вовсе. Мистер Купер отчасти тоже. Миз Роген... Киаран не знал точно, что произошло с миз Роген, но был уверен, что тоже ничего хорошего.

Охотниками на нечисть не становятся просто потому, что не поступили в колледж.

Поэтому он закрыл рот и так ничего и не спросил.

– Здесь нет ничего о золотой маске? – Мистер Райс, отставив чашку, приглядывался к странице, немного щурясь, и Киаран удивился: он что, дальнозоркий?.. – Он ничего подобного не писал?

– Нет, мне кажется... Я не помню такого.

– Хорошо. А что насчет вот этого куска...

Мистер Райс наклонился, отдавая раскрытый дневник Киарану, но в этот момент раздалось:

– Ронни!

Кайл показывал в лес. Мистер Райс в два счета оказался подле него, а миз Айрин поднялась, двумя руками держа пистолет, о котором Киаран успел забыть. Сам он повернулся в ту сторону, сжимая дневник и пытаясь понять, что случилось.

Потом увидел разбросанный свет фонарей из-за деревьев: это возвращалась ушедшая группа. Они то появлялись, то пропадали между стволами, но затем он смог разглядеть седого агента и бритую голову злого Бена, и шапочку мистера Шона, и...

Киаран вскочил на ноги.

Вслед за агентами на свет костра из леса, сжимая кочергу, вышел мистер Эшли.

57. И сейчас это повторялось

Определи задачу. Действуй последовательно.

Не позволяй эмоциям себя отвлечь. Для всего есть время и место.

Найди участок, который легко оборонять. Укрепи его. Обозначь безопасные границы. Обеспечь тепло. Добудь свет. Удостоверься, что контролируешь периметр.

Не позволяй. Эмоциям. Себя отвлечь.

Тело Кэла двигалось автоматически, руки находили под снегом сухую древесину, ломали хрупкие ветки, ощупывали края сучьев, чтобы найти хоть что-то, годное для растопки. На плечи навалилась такая усталость, что шевелиться было тяжело. Кэл заставлял себя делать даже самые простые вещи. В какой-то момент мир покачнулся; Кэл проигнорировал головокружение. Нельзя было останавливаться.

Сумерки ушли быстро, уступив место темноте. Та легла тихо, но Кэл знал, что она готова взорваться опасностью в любой момент. Он прислушивался к темноте, пока темнота прислушивалась к нему – и шепот ее скрадывал любой звук, кроме его шагов. Он сосредоточился на том, чтобы через силу и слабость в руках методично рубить ветки. В прошлый раз это помогло.

В ночи раздавался лишь скрип снега под ногами, когда Кэл вернулся на поляну с охапкой сухолома в руках. Он осмотрел окрестности. Лес вокруг не двигался. Тени падали так, будто за каждым деревом кто-то стоял, наблюдая за ним из густой черноты.

Купер все так же сидел у дерева – где Кэл его и оставил, – сложив руки на коленях, и недвижимо смотрел куда-то в сторону. Его тело в грязном пальто и само напоминало обломок дерева: кривой, неподатливый, почти мертвый. На первый взгляд могло показаться, что он спит, но Кэл видел – Купер просто замер, даже не пытаясь согреться.

Кэл не стал ничего спрашивать или говорить; у него не было на это ни капли энергии. Он бросил ветки на землю, с каким-то непривычным трудом сел на корточки, начал выкладывать кострище. Работал методично, сосредоточиваясь на том, чтобы в каждом движении было больше контроля, чем в мыслях.

– Этого достаточно, – вдруг сказал Купер, не поворачивая головы.

Кэл проигнорировал его, продолжая докидывать мелкие щепки в зазоры между бревнами; затем полил всё розжигом. Купер снова заговорил, когда вспыхнули первые языки огня и выхватили его лицо из темноты:

– Вы можете поспать. Я посторожу.

– Не стоит, спасибо, – ровно ответил Кэл.

Голова снова закружилась.

Посреди заснеженного леса, после всего, что произошло, эта вежливость звучала настолько неуместно, что у Кэла сами собой поджались губы. Бестолковый разговор, предстоящая ночь, этот чертов костер, который пока слишком маленький, чтобы кого-то согреть, и слишком яркий, чтобы скрыть их от взгляда леса, – все, все это было до бешенства неуместно. «Не позволяй эмоциям себя отвлечь», – напомнил он себе. Но Купер никак не мог заткнуться:

– Я не устал.

Кэл скользнул взглядом по его лицу. В свете огня оно казалось выточенным из кости, с глубоко запавшими глазами, худое, облепленное сухой тонкой кожей.

– Это не имеет значения.

– Я пытался его спасти, ясно? – сдался Купер, наконец поворачиваясь к нему лицом.

Кэл замер. Разгорающийся огонь почти лизнул рукава куртки, жар слишком сильно опалил лицо, но несколько мгновений Кэл не шевелился: ждал, когда ощущение невыносимого жара затмит поднявшуюся внутри тяжелую волну. Ей нельзя было выходить на поверхность. Не сейчас.

Огонь яркими всполохами высветил злость на лице Купера, когда тот процедил:

– Я был, черт возьми, овощем. – Голос его зазвенел, надломился, как стекло, но он продолжил: – И все равно пытался его спасти. Не надо вешать на меня еще одну смерть.

– Ты не знаешь, – очень медленно сказал Кэл. Руки нагрелись почти нестерпимо. Джинсы жгло. Голова продолжала кружиться. – Мертв он или нет.

Не позволяй эмоциям себя отвлечь.

– Мы так ничего и...

Хватит.

– И не надо повышать голос, агент Купер. – Кэл одним движением поднялся на ноги и, проигнорировав черные точки, вспыхнувшие перед глазами, отвернулся. – Давай немного побудем в тишине.

Сейчас голос Теодора Купера звучал хуже самого громкого скрежета по стеклу; да и не было ему необходимости договаривать. Кэл и так знал: «Мы так ничего и не нашли» – вот что он хотел сказать.

Хуже, чем мерзкий скрежет его голоса, была только его правота.

Когда Кэл смог добраться до поляны, все уже закончилось.

Ошметки куртки. Кровавая борозда. Чернота, каплями разъедающая снег. Вот и все, что осталось от мнимого спокойствия, которым он обманулся в тот последний раз. Которому он позволил себя обмануть.

От того места, где валялась куртка, должны были вести следы – но, конечно же, никаких следов не нашлось. Кровь заканчивалась ровно там, где начиналась полоса кустарника, словно тело просто исчезло. Не тело. Киаран.

Киаран исчез.

Остался только – неожиданно пребывающий в сознании – Теодор Купер.

Этого почти хватило для назревшего решения – ясного, четкого, уверенного. Но в тот момент Кэл не дал себе воли, хотя мысль и сейчас продолжала крутиться в голове. Сосредоточился на другом: «Не позволяй эмоциям себя отвлечь». С этого и начались эти несколько мучительных часов.

Ни следов, ни тела они так и не нашли, сколько ни искали: лес закрылся, поглотив Киарана, и отказывался их пускать. «Он должен был выжить. – Купер, который едва мог передвигаться, злился с неожиданной силой. – А позволил так легко себя убить!..»

Он говорил и другое.

«При таком ранении невозможно выжить». «Я видел его труп». «Он мертв». Его голос все скрежетал, скрежетал и скрежетал...

К тому моменту, когда Кэл закончил с тщетными поисками, Купера хотелось ударить. Хуже, чем мерзкий скрежет его голоса, была только его правота. Кэл видел все своими глазами: количество крови, ошметки, то, что осталось от куртки... Человек бы не выжил.

Эта мысль, как поплавок на воде, отказывалась тонуть и упрямо поднималась на поверхность даже сейчас, спустя несколько часов, когда темнота уже накрыла поляну. И сколько бы Кэл ни запрещал себе отвлекаться на эмоции, надежда, тянущая эту мысль наверх, все равно никуда не уходила.

Кэл отошел и присел около рюкзака. Вряд ли в ближайшее время он сможет подняться – усталость навалилась такая, что тело перестало подчиняться.

Кэл прислушался к лесу. А лес прислушался к нему.

Чернота между деревьями густела, уплотнялась, напоминая о том, что здесь нет места для людей – только для чудовищ. В тишине шепот леса звучал как выдох чего-то огромного.

«Да, – подумал Кэл, – человек бы тут не выжил».

Но Киаран не человек.

* * *

Появление мистера Эшли произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Во всполохах костра радостные лица американцев почти светились. Торопливо и громко звучал английский, люди вились вокруг знакомой куртки и волос, знакомого голоса.

Киаран вскочил. На мгновение голова закружилась, будто он вдохнул слишком много ледяного воздуха.

Мистер Эшли жив. Мистер Эшли тут.

– Итого плюс двое их людей, – донеслась, как сквозь вату, глухая ирландская речь. – И ни одного нашего.

– Сейчас не время делиться на команды, – раздался раздраженный вздох миз Айрин.

Может, и правда не время; но единственной командой самого Киарана были не эти ирландцы и не эти американцы; и часть этой команды только что вернулась из пугающей неизвестности. Так что плевать на неподходящее время.

Киаран ринулся к другой стороне лагеря.

Мистера Эшли уже усадили на раскладной стул у самого костра. Куртку с него почему-то сняли – бритоголовый Бен как раз отдавал ему свою, и собственным появлением Киаран прервал какие-то препирательства.

– Ох! – Мистер Эшли улыбнулся. – Ты жив! Слава богу!

Его голос звучал почти так, как Киаран помнил, но выглядел он ужасно: будто пересек ад и вернулся. Лоб был заклеен большим квадратным пластырем, края которого уже покрылись кровавыми корками; правая сторона челюсти отекла, перекосив все лицо. Волосы топорщились, замерзшие, как иглы на сосне. Ему нужна шапка, подумал Киаран почти рассеянно.

– Да, – неловко согласился он вслух, – и вы тоже.

– Раз здесь ты, то Джемма... Где Джемма?

Киаран почувствовал, как слова замерли на губах. Желудок сжался.

Посмотрев на его лицо, мистер Эшли нахмурился – брови встревоженно дернулись к переносице – и оглянулся на Бена. Тот, бросив холодный взгляд на Киарана, покачал головой, и мистер Эшли снова повернулся к нему – на этот раз лицо его было настороженным.

– Вы что, не вместе?..

Под его взглядом Киаран вмиг почувствовал себя даже не виноватым, нет. Виновным.

– Миз Роген... она... мы...

– Где Джемма, Киаран?

– Я не знаю.

Лицо мистера Эшли исказилось.

На секунду тишина в лагере настолько сгустилась, что треск костра казался громоподобным. Несколько взглядов – ирландцев, американцев – обожгли Киарана как огонь.

– Как так вышло?

Мистер Эшли качнулся вперед, как если бы хотел схватить Киарана за плечи, но замер на полпути, будто смог удержаться.

– Я не знаю, – повторил Киаран.

Он чувствовал, как слова давят на язык, заставляя его говорить, но не те слова, что хотел бы услышать мистер Эшли.

Бен, о котором Киаран почти забыл, вдруг сухо хмыкнул.

– Вот и всё, – сказал он, пожимая плечами. Его акцент резал ухо. – Никто ничего не знает. Зато все мертвы или пропали.

– Бен, подожди. Так. Присядь, – нахмурившись, потянул Киарана вниз мистер Эшли. Руки у него были такими холодными, что Киаран испугался за него, но, кажется, мистера Эшли это совсем не волновало. – Сядь, – повторил он. – Расскажи мне всё.

И Киаран рассказал.

Получилось скупо. Тяжесть внутри, сросшись в неприятный ком, никак не давала выдавить из себя «я не должен был» или «мне жаль». Тогда, на кухне, слова вылетали сами, и Киаран был не в себе, не контролировал, что говорит, – тогда получалось искреннее. Сейчас слева от него маячил этот враждебный Бен, миз Дудж тоже явно слушала; подошла поближе и миз Айрин. Все они уже знали этот пересказ, а теперь Киаран будто сдавал экзамен. Проколется ли где-то? Ошибется ли?

Мистер Эшли только сосредоточенно кивал, и от каждого этого кивка Киарану почему-то становилось еще хуже. Не морально хуже – физически. Ком внутри все разрастался, до тошноты.

– Ну что ж, – под конец сказал мистер Эшли, зажмурившись от полыхнувшего костра, в который кто-то подкинул очередную охапку ветвей. Лицо его было белым как мел, но голос звучал стоически. – Ничего смертельного, не делай такое лицо. Кэл жив, Купер нашелся. Джемма тоже живучая. Теперь с нами еще и остальные. – Он как-то неловко вскинул кочергу. – Прорвемся!

Мистер Эшли вздохнул, а потом, видимо что-то заметив в его лице, спросил:

– Все хорошо, Киаран?

– Да, – чувствуя, как тяжесть бултыхается внутри, и игнорируя ее, сказал Киаран. – Да. Я... я очень рад, что вы в порядке.

Тошнота накатила с новой силой.

Мистер Эшли улыбнулся.

* * *

Прошло какое-то время, прежде чем Купер снова нарушил молчание:

– Вы собираетесь это пить?

Кэл как раз запихивал горсть снега в горлышко термоса. Голос Купера звучал с едва скрытым презрением, интонации были почти вздорными и отчетливо подразумевали, что он сомневается в здравомыслии Кэла.

– У тебя есть другие варианты? – отозвался тот ровно, не поднимая головы. – Вода кончилась. А у тебя обезвоживание крайней степени.

– Я в порядке.

Кэл, не отвечая, захлопнул термос, подошел к костру, сел на корточки и прикопал термос ближе к углям, чтобы снег быстрее растаял.

– До сих пор не понимаю, как ты выжил, – пробормотал он спустя мгновение. Задумчиво, будто говорил это себе. – Столько времени замурованный под землей, без еды, без воды...

– А как выживают одержимые, когда попадают под машины или падают с крыш? – Купер бесился. Даже смотреть на него не надо было, чтобы понять. – Сущности энергоемки. Вы что, и с основами незнакомы?

Проигнорировав подколку, Кэл возразил:

– Но ты не был одержим. – Он сделал паузу, затем добавил, многозначительно растягивая слова: – Или был?

– Я не... – Купер замолк.

Кэл прищурился, наблюдая за ним сквозь языки огня. Купер сидел, сцепив пальцы в замок, локти уперлись в колени. Худое лицо в полумраке костра выглядело еще более угловатым, как будто само время сточило его черты. И все же он жевал губу и отводил взгляд, словно хотел что-то сказать, но язык не слушался.

Пару часов назад, когда стало понятно, что следов Киарана не найти, допрос Купера выглядел логичным. Кэл не возлагал на него больших надежд – этот Купер вряд ли был бы полезнее своего демонического двойника.

Но все оказалось сложнее.

У этого Купера были воспоминания. Он знал, как очутился в лесу. Знал, что произошло с Джеммой. Знал, почему они здесь.

И все же...

Кэл на мгновение опустил взгляд на рукоять ножа, лежащего у его ботинка.

Этот Купер говорил так, словно боялся выдать слишком много.

Если бы он сказал, что ничего не помнит, Кэл, возможно, приложил бы его рукоятью, связал бы и оставил до утра – простое, проверенное решение. Но вместо этого Купер раздавал ответы, которые напоминали размокшие обрывки бумаги: да, они вроде бы существуют, но что с ними делать, непонятно.

– Дело не в одержимости, – наконец сказал Купер.

Кэл вернул взгляд к нему.

– Духи могут... тратить энергию... – Купер говорил медленно, словно подбирал безопасные слова. – Не только на свои сосуды.

Он поднял глаза на Кэла.

– И поддерживать чужую жизнь. Если необходимо.

– В людях, – уточнил Кэл.

Лицо Купера потяжелело. Он снова отвел взгляд, сцепил пальцы. Кэл же размял плечи, невозмутимо оглядывая его:

– Так это связано еще и с тем, что ты волшебник, Гарри?

– Очень смешно, – процедил тот. – Если вы не можете быть серьезнее, то у меня для вас плохие новости. С таким отношением мы отсюда не выберемся.

Тот Купер, найденный в шахтах, был полной его копией – та же мимика, та же хмурая складка между бровей, то же раздраженное движение, с которым он поправлял очки. Даже манера речи та же – новоанглийская жесткость, резкие согласные.

И одновременно с этим – лже-Купер был, как и полагается иллюзии, всего лишь эхом.

Настоящий Купер оказался куда невыносимее своей копии.

– Так, и на что способна твоя магия? – снова проигнорировав его яд, спросил Кэл. – Думаю, пригодилась бы маленькая демонстрация.

– Демонстрация? – Купера, казалось, возмутило это предложение. – Я вам кто, фокусник?

– Так, приятель. Если уж ты не даешь мне тех ответов, которые мне нужны, то будешь давать те, которые можешь. Ты мне очень, очень сильно задолжал. Ладушки? Так что ты умеешь?

Купер недовольно замолчал. Кэлу пришлось повторить вопрос и развернуться к нему, чтобы тот понял, что вежливые вопросы остаются вежливыми только до тех пор, пока влекут за собой вежливые ответы.

– Разное, – таким тоном, будто Кэл поставил ему сапог на горло, выдавил Купер. – Видеть духов. Вещие сны. Двигать предметы. Считывать следы – на предметах и на людях... Но сейчас я... как обычный человек. Во мне ни капли энергии.

Он оглянулся на лес за своей спиной, и на этот раз его голос окрасился в тревожные тона:

– Он забрал ее всю. Подчистую. Обычно она восстанавливается, но он тянет ее из меня, как какой-то гребаный насос...

Но не убивает тебя.

От Кэла не укрылось, с какой силой Купер вдавил побелевший большой палец себе в ладонь. Может, отсюда шла вся эта нетерпимость и вздорность – парень был в смятении. Колдун, оставшийся без своих сил.

– Залезать людям в головы ведь умеешь? – спросил Кэл, отвлекая его от разглядывания темных теней в лесу и возвращая мыслями в круг костра.

Купер глянул на него исподлобья:

– Это тяжелее, чем вам кажется.

– Но ведь с Джеммой у тебя хорошо получалось.

В ответ Купер раздраженно дернул плечом:

– Думаете, я не понимаю, к чему вы ведете? Я не смогу залезть в голову к пропавшему вампиру, Махелона!

Он замолчал, снова кусая губы. Снова какие-то невысказанные слова. Снова умалчивание. Снова. Снова.

– Даже если бы во мне еще были силы – на нем нет амулета! А сам он, скорее всего, мертв!

Голос Кэла был контрастно спокойным на фоне бурлящих эмоций Купера, когда он произнес:

– Забавно, что ты думаешь, будто можешь предсказывать мои намерения, Теодор.

От собственного имени Купер дернулся и зло уставился на Кэла снизу вверх. Но Кэл лишь пожал плечами:

– Потому что я спрашивал вовсе не о Киаране.

Его тон, все такой же спокойный, Куперу, очевидно, не понравился. Гнев не сменился опаской – опаска смешалась с ним, делая Купера одновременно и злым, и тревожно ожидающим.

– Понимаешь, я все думаю... – Не глядя на него, Кэл опустился на корточки, чтобы вынуть термос из земли. – Как ты здесь оказался? И кажется, начинаю догадываться. Вы ведь с Самайном чем-то похожи, верно? Оба умеете проникать людям в головы.

Грязь и конденсат на термосе смешались на металле, пачкая пальцы, но Кэл, не обращая на это внимания, принялся откручивать крышку.

– Отправившись сюда, Суини попался ему. Самайн залез к нему в голову. – Он заглянул в термос. Внутри уже бултыхалась вода. – И узнал про тебя, умеющего видеть духов, сны и двигать предметы... И ты ему зачем-то понадобился, верно?

Купер замер. Он не был испуган – скорее, напряжен – и внимательно ловил каждое слово Кэла. Не получив никакого опровержения, Кэл продолжил:

– Ему удалось заполучить тебя, но и этого оказалось мало. – Ему почудилось, что Купер едва удержался от того, чтобы кивнуть. – Ему нужны были и мы тоже. И он просто... провернул тот же трюк. Использовал Суини, чтобы получить тебя. Использовал тебя, чтобы получить нас. Зачем мы ему? Зачем ему ты?

Снова поджатые губы – так сильно, что побелели на и без того бледном лице.

– Купер, – без выражения сказал Кэл. – Мне нужны...

– Если я скажу хоть слово, – наконец вырвалось у Купера, и прозвучало это отчаянно, – он умрет. Умрет, понимаете?

«Он дал Самайну гейс». Так сказал Киаран. Кэл кивнул на крышку в его руке:

– Пей.

Купер не пошевелился.

– Если ты не скажешь мне ничего, он все равно умрет. Как и ты. Как и мы все.

– Я не могу, – совсем беззвучно сказал Купер. – Не могу. Роген пообещала, что найдет его.

Кэл невесело хохотнул:

– О, ну, Роген пропала. И где бы она ни была, надеюсь, она все еще в здравом уме, потому что ты и твой божок весьма плотно поработали над ее кукушкой.

Будто отвести взгляд было недостаточно, Купер закрыл глаза, наконец отпивая из крышки. Когда он опустил руку, то так и не открыл их, прячась от того, что натворил. Да, вот о чем говорила Джемма. Вот как она поняла.

Чувство вины.

Такое сильное, что аж фонит.

Но Кэл не собирался быть милосердным:

– Ты использовал ее, чтобы спасти своего друга, Купер. Твой друг против моего.

Но дело было не в этом: не в какой-то дурацкой мести, ни за Джемму, ни за Киарана. Кэл следовал своим заветам – когда он смотрел на Купера, эмоции его не отвлекали. И если бы он сделал то, что собирался, тогда, в самом начале, когда только оказался на поляне, залитой кровью, это случилось бы не из-за эмоций.

Купер был нужен Самайну.

Одно движение, один четкий выстрел, и демон лишится того, за что борется. Не гневный акт, не жест отчаяния, а всего лишь логичный ход в партии, где нельзя допустить, чтобы противник получил перевес.

Купер был ключом.

И возможно, ключ стоило сломать, чтобы никогда не дать открыть дверь, к которой он подходит.

* * *

Киаран уже знал, как это случается.

Сначала – легкая тошнота, постепенно поднимающаяся к горлу. Слабость, которая будто ползет по венам, добираясь до самого сердца. Затем – головокружение. Потом он начнет задыхаться. Легкие будут тяжело работать, но вдох не принесет облегчения – все внутри срастется в плотный, неподвижный ком.

Вот что он чувствовал тогда. Там, рядом с фальшивым мистером Купером, когда лежал в спальном мешке из ночи в ночь и жизнь медленно покидала его капля за каплей.

И сейчас это повторялось.

– Ваш ужин, сэр.

Киаран едва не вздрогнул всем телом, когда услышал ее голос. Дернулся в сторону слишком резко, но, вместо того чтобы приставить пистолет к его горлу, миз Айрин протянула ему клапан от термоса. В нем плескалось что-то полужидкое, вроде каши, с пластиковой ложкой внутри.

– Спасибо, – пробормотал Киаран, избегая встречаться с ней взглядом.

– Можешь не благодарить. – Она вздохнула. – Я просто пытаюсь, чтобы ты не умер с голода, пока половина лагеря решает, надо ли тебя убивать.

Киаран молча уткнулся в кашу. Он не ел с самого утра, когда они выдвинулись на осмотр леса, но теперь тошнота перебивала любой голод. Уловив, каким взглядом он смотрит на овсянку, миз Айрин протянула:

– Ты не замерзаешь, восстанавливаешься после лютых ран, а теперь что? Тебе и есть не надо?

– Нет, это не так. – Чтобы избежать расспросов, Киаран взялся за ложку. – Извините.

Миз Айрин немного помолчала, просто стоя над ним, словно пытаясь убедиться, что он действительно будет есть. Через силу Киаран принялся ковыряться в каше.

– До того как пришел этот американец, ты был полон энтузиазма, – снова сказала она. Из настойчивых, да? – Болтал без умолку и все такое. Что сейчас не так?

Он поднял взгляд, с трудом проглатывая первую ложку каши. Вязкая масса тяжело скользнула в желудок, подпитывая разбухающий ком тошноты внутри. То, насколько быстро повторялись симптомы, пугало.

– Я просто устал, – выдавил он. Ему всегда говорили, что по его лицу трудно что-то прочесть, хотя сам Киаран считал себя вполне эмоциональным. Сейчас он надеялся, что окружающие были правы и скептический прищур миз Айрин не найдет в нем ничего подозрительного. – Что?

Она молча отвернула голову, глядя на костер, за которым сидели агенты. Киаран проследил ее взгляд.

Мистер Эшли, мистер Райс, Бен и миз Дудж – они что-то оживленно обсуждали. До Киарана долетали отдельные слова, но ему не нужно было вслушиваться, чтобы понять, о чем речь.

Демон, запечатать, кости, найти, закрепить круги, выиграть время, разделиться, тоннели, демон, вернуться, найти, запечатать, разделиться...

Судя по всему, мистер Эшли в основном соглашался с тем, что говорили миз Дудж и мистер Райс. Он кивал и поддерживал – и выглядел, отогревшись... нормально. Даже хорошо. Спокойно.

Киаран стиснул ложку. Ее тонкий пластик слегка хрустнул, но он этого почти не заметил. Дышалось с трудом, как будто воздух вокруг стал плотным, неподатливым.

Глубокий вдох через нос не помог – грудь сдавило, будто Киаран пытался дышать через пакет.

Нет. Не сейчас. Не это.

Неожиданно кто-то повернул к нему голову – Бен, и взгляд его был тяжелым и враждебным. Киаран отвернулся слишком резко, чтобы это выглядело естественно.

– Меня, знаешь ли, раздражает вся эта злоба на пустом месте.

Киаран снова чуть не дернулся – он уже и забыл о миз Айрин – и вернулся к ней взглядом. Она все еще смотрела в сторону костра.

– Вы...

– Он не только к тебе такой. – Она с осуждением цокнула языком. – После того как их главного подстрелили, он все время на взводе. А в городе казался нормальным парнем. Может, я тут и самая мелкая, но даже я понимаю, что с такими шаткими нервами эта работа не для него.

Она скривила губы и повернулась обратно к Киарану. Ее взгляд стал мягче.

– Когда доешь, – сказала она, – ополосни из вон той бутылки.

И ушла сторожить периметр.

Свет снова залил место, где притулился Киаран. Лица сидящих у костра были сосредоточены, а слова всё те же: демон, запечатать, кости... Как и всё здесь, они бесконечно ходили по кругу. Не хватало критического громкого голоса, который бы это остановил. Конкретного голоса. Не хватало голоса...

Киаран сжал края крышки, глядя на затылок мистера Эшли.

Миз Роген могла заразить его паранойей – только вот в итоге именно миз Роген оказалась права.

«Не накручивай себя», – тщетно говорил он себе, ополаскивая клапан. «Ты сам придумываешь», – говорил он себе, глядя на валяющийся без дела дневник рядом с ногой мистера Эшли.

Но чем больше он смотрел, тем больше преисполнялся тревожной, сжимающей грудь уверенности. Даже настороженные взгляды, которыми его провожали ирландцы, седой американец у палатки и его напарник в плаще, бритоголовый Бен, другие, – все это отошло на второй план.

Когда Киаран подошел попросить воды у мистера Шона, Бен, оказавшийся в этот момент рядом, недовольно прищурился.

– Что ты бродишь? – резко спросил он, яростно почесывая руку. – Сядь на место и сиди тихо. Ты не на пикнике.

И мистер Шон, занимавшийся припасами, и Киаран, замерший с открытой бутылкой, слегка опешили. Этот Бен впервые так агрессивно себя повел: словно сорвал на Киаране злость. Но за что такая... ненависть? Даже миз Роген не ненавидела его – да, не доверяла, да, не хотела, чтобы они все привыкали к нему. Она цеплялась, конечно, и раздражалась, и могла быть жестокой, но это, скорее, характер такой.

Бен же смотрел с такой озлобленностью, словно Киаран лично затащил его в этот лес.

Решив не усугублять конфликт, Киаран не ответил, а просто послушно ушел в сторону своей подстилки – как дворовый пес, которому указали на его место. В любой другой момент он был бы полон стыдливой злости и обижен на несправедливость, но сейчас думал только об одном: если он заявит о своих подозрениях, Бен сразу решит, будто Киаран строит козни, и попросту его прикончит.

Опускаясь на футпринт, Киаран заметил, что мистер Эшли смотрит в его сторону, и застыл, словно застигнутый с поличным. Мистер Эшли неловко и жалостливо ему улыбнулся, очевидно услышав оплеуху от Бена. Киаран покачал головой, мол, все в порядке. Тот так же молча кивнул в ответ – и вернулся к разговору.

Он был почти тем же: то же лицо, та же мягкая улыбка, те же жесты.

Но в нем чего-то не хватало. Словно мистера Эшли приглушили, убрали красок, оставив прежним рисунок. Понизили контраст.

Вот как миз Роген поняла, кто перед ней. Потому что, даже если вначале и можно обмануться, если знаешь человека, разница постепенно становится очевидной.

Чем дольше Киаран наблюдал, тем тяжелее становилась та чаша сомнений, которая убеждала его: возможно, из леса этой ночью к ним пришел вовсе не мистер Эшли.

* * *

К ночи схватился настоящий мороз.

Оценивая сугробы, которые намело между деревьев, Кэл вспомнил, как однажды Киаран сказал, что в Ирландии он никогда не видел столько осадков. Теперь количество снега удивляло даже самого Кэла, видавшего северные зимы. Все вокруг напоминало скорее зимнюю тундру, чем остров с умеренным климатом.

На таком холоде заснуть не удалось.

Обычно он отключался сразу, словно организм слушался четкой команды «спать», – это всегда спасало в ситуациях, когда нужно было восстановить силы. Всегда. Но не в этот раз.

Вместо блаженного небытия под веками кто-то издевательски запустил нескончаемую киноленту.

Вот Киаран – у стойки в пекарне, замер, словно они давно знакомы, а он растерялся, не ожидая встречи. Вот Киаран – на полу в ванной, Кэл видит со своего места только сгорбившуюся фигуру и капающую кровь. Вот Киаран – посреди занесенной снегом долины, в руке лопата, смотрит на него, будто пытается ему что-то доказать. Вот Киаран – согнувшийся под тяжестью присутствия Самайна, обессиленный, с ладонями в руках Кэла. Вот Киаран – со злым лицом, кричащий, что Кэл полный придурок. Вот Киаран – с открытым, доверчивым лицом; Киаран, которому Кэл говорит, что вытащит его отсюда.

«Я бы почувствовал, если бы он умер». Кэл сбился со счета, сколько раз подумал об этом за ночь.

Со стороны, где сидел Купер, раздался шорох одежды. Затем шаги по направлению к Кэлу, но тот не стал открывать глаза, предоставляя ему свободу действий. До него Купер так и не дошел – послышался звук открываемой молнии рюкзака, затем шорох. Он что-то искал, выкладывал, снова искал.

Когда звук сменился на металлический, Кэл все же открыл глаза.

– Не могу заснуть. Хочу прочистить оружие, – отвечая на взгляд, тут же пояснил Купер, словно знал, что Кэл не спал. – После того как пистолет не помог вампиру, он теперь весь в этом черном дерьме.

Купер захлопнул клапан рюкзака и, повозившись, спросил:

– Где вы вообще его нашли?

– Пистолет? – сделал вид, что не понимает, Кэл.

Закатив глаза, Купер вернулся к костру. Его длинная фигура в пальто смотрелась посреди леса так, будто сюда его телепортировали из кофейни в центре мегаполиса. Кэл опустил взгляд на его ботинки. Какие-то спортивные, на крепкой подошве. Не лоферы, и на том спасибо.

– Как он оказался с вами, если вы должны были ехать сюда за мной и Брайаном?

Кэл потянулся, захрустев суставами, и размял шею. Сидя без движения, он промерз до костей, несмотря на костер. Нужно было вернуть тепло в конечности, пока он сам не превратился в статую.

– Джемма тебе не рассказала?

Упоминание Джеммы каждый раз раскрашивало Купера странной гаммой эмоций, и сейчас он тоже не сумел удержать лицо. Впрочем, тут же прикрыл это раздражением.

– У нас были другие темы для разговоров, кроме непонятной нечисти, которую вы сюда притащили, – отрезал Купер, поправляя очки. – Что он за существо?

Кэл вкратце пояснил. Заодно стало понятно, что «другие темы для разговоров» не включали в себя подробности о том, что происходило в реальном мире, пока эти двое миловались в сновидениях. Купер ни черта не знал: ни как именно они сюда попали, ни подробностей, что с ними здесь происходило, – так что Кэл рассказал и это. Пересказ получился объемным – что неудивительно, – и за это время он успел согреться. Холод отступил, но не проиграл – глубокая мерзлая ночь и не думала заканчиваться.

– Вам нужно было убить его сразу. – Купер деловито принялся пересчитывать патроны, не поворачиваясь к Кэлу.

Его надменный нравоучительный тон оказался одной из самых мерзких вещей, которые случались с Кэлом, – а он пережил монструозных эмбрионов-ангиаков с Аляски и компанию Доу. Вздохнув, Кэл направился к стопке дров, намереваясь сосредоточиться на поддержании костра, а не на том, до какой точки кипения может довести человека Теодор Купер.

– Какая-то паразитическая сущность пытается с вами запечатлеться, – все равно продолжал тот, – а вы решаете...

– Слушай, – перебил его Кэл, – мне просто интересно, как Джемма тебя выдюжила. Она вообще-то не отличается ангельским терпением.

Купер поднял на него взгляд поверх оружия, которое разбирал.

– О, я вам не нравлюсь? Простите, – он поправил рукава, – сейчас это не имеет значения, агент Махелона. Вам тоже придется меня терпеть. – И раздраженно ударил ладонью по стволу, меняя тему: – Что вы с ним сделали? Загиб изношен. В любой момент даст осечку.

Кэл подкинул несколько поленьев в костер и хмыкнул.

– Парень, – Купер не поднял головы, – ты думаешь, здесь оружейный магазин?

– Я думаю, вы могли бы получше подготовиться.

– Ты сказал, тебя твари не тронут. Стрелять здесь больше не в кого, можешь расслабиться.

Купер принялся методично вставлять патроны в магазин. Эти движения делали его каким-то... рассерженным. Да, точно. Вот что это такое. Он был постоянно сердит, словно это они его заманили сюда, а не наоборот.

– Они не трогают меня.

Да, и в этом тоже часть проблемы – но Кэл пока не решил, что с ней делать. Он пожал плечами:

– Они и меня не тронут.

И заметил едва уловимую заминку, прежде чем следующий патрон отправился в магазин. Незаинтересованным тоном Купер спросил:

– Да? И с чего вы взяли?

– О, так ты не всеведущий?

Остановившись посреди движения, Купер уставился на него с раздосадованной настойчивостью.

– Я пытаюсь вести диалог, – медленно произнес он, выделяя каждое отдельное слово. И еще медленнее сказал: – Доступными. Нам. Средствами. – От недовольства у него раздулись крылья носа. – Или вы идиот?

Кэл невпечатленно подкинул толстую ветку в ладони.

– Ладно, – кивнул он, а Купер кивнул в ответ. Друг друга они поняли. – Я думаю, они меня не тронут. И еще думаю, что они так и не тронули никого из наших, кроме Киарана. Дай термос, – попросил он и, когда Купер передал ему воду, сделал несколько больших глотков. Что ж, на вкус вода Глеады была совершенно обычной. Никакого привкуса потусторонней мерзости. – Потому что, в отличие от него, мы еще не выполнили свое предназначение.

Забыв об оружии в руках, Купер поставил локти на колени и, ссутулившись, просто молча смотрел на Кэла.

– Я думаю... Это просто догадка, конечно, но...

Самайн не просто так держал Киарана в живых вначале. Не просто так позволял их связи с Кэлом расти и шириться. Не просто так доводил до паранойи всю команду в доме, не просто так шептал на ухо там, в лесу, когда Кэл стоял над Киараном с пистолетом. Ничего из этого не было просто так.

Тела, которые Кэл видел в тумане. Каждый, кто там был, замерший в бесконечности, стоял над телом. Их было девять. Девять палачей. Девять жертв.

– Мне кажется, – он отправил ветку в костер, – он ведет точный счет жертв.

Купер не кивнул в ответ, не моргнул, никак не выдал себя. Но когда он вернулся к разборке пистолета, то сказал:

– Интересное наблюдение.

И голос наконец был не сердитый. Удовлетворенный, словно он услышал то, что хотел услышать. Поэтому Кэл продолжил, рассуждая вслух:

– Без понятия, сколько ему нужно и какие условия считаются, но... Идолов вокруг Самайна двенадцать, верно?

Купер ничего не ответил, но закусил щеку изнутри. Глядя на него, Кэл резюмировал:

– В тумане я видел девять. Значит, осталось три.

Находясь здесь, он убил кучу тварей, но сейчас, размышляя, склонялся скорее к тому, что это не считается. Нет, тут нужно что-то особенное. Иначе Самайн не пытался бы пудрить им мозги.

– Беру свои слова назад. – Купер закончил с пистолетом, пару раз ударяя рукоятью о ладонь. Видимо, с оружием у парня спорилось. Протеже Джедая, да? Тот любил толковых. – Вы не такой уж и тупой.

– Обраща...

Шурх.

Оба оказались на ногах моментально.

– Назад, – коротко оттеснил Кэл Купера. – Туда ни шагу.

Шорох раздался из-за деревьев. Последний раз этот лес смог сожрать Кэла, как только он переступил его границу. А когда вернулся – Киарана уже здесь не было.

– Не приказывайте мн...

Из темноты, клубящейся за деревьями, стремительно отделилась тень, которая в следующую секунду превратилась в осязаемую фигуру. Кэл едва не спустил курок, и только быстрота реакции спасла их от трагедии. Это был человек – и он чуть не налетел на Кэла.

– Не стреляй! Не стреляй! – Под свет костра вынырнуло знакомое лицо. – Это я!

Вцепившийся в куртку Кэла, тяжело дышащий, в разводах крови – это был Норман.

58. А что, если ты тоже ненастоящий?

У мистера Эшли было мягкое лицо – овальное, открытое, из тех располагающих лиц, к которым поневоле испытываешь симпатию. Оно легко меняло выражения: могло быть улыбчивым, смешливым, иногда даже лукавым или испуганным и нервным. Чаще испуганным. Почти всегда. Кто бы мог его за это винить?

Киаран воссоздавал это лицо в памяти, каждую деталь, каждую смену выражений, как коллекционер, собирающий ценные вещи. Он лежал на боку на своем футпринте, замершим взглядом гипнотизируя профиль мистера Эшли, освещенный в отдалении неровным светом костра.

– Нам нужно отправиться в тоннели, – произнес тот, глядя на собеседников.

Тон у него вышел уверенный, словно он точно знал, о чем говорит. Киаран сказал бы, что это подозрительно – на его памяти мистер Эшли больше теоретизировал и предлагал идеи, а не решения.

– Думаю, это единственный возможный способ добыть сосуд.

Но сейчас Киаран боялся собственного воображения: все, что произносил мистер Эшли, враз стало для него подозрительным.

Миз Дудж потерла подбородок, рассеянно рассматривая лес. Она и миз Айрин остались сторожить лагерь, как и парочка американцев на периметре. Остальные забрались в палатки, чтобы вырвать у Глеады свои несколько часов сна.

Киаран не спал – даже не пытался. Он лежал в оцепенении, прислушиваясь к голосу мистера Эшли, который все говорил и говорил, будто усталость не касалась его вовсе. Этот голос не должен был звучать столь уверенно. Мистер Эшли должен валиться с ног, измученный пережитым ужасом, о котором успел рассказать.

Но он не валился.

Тревога стискивала голову как железный обруч, не давая сну и шанса. Киаран отчаянно искал – и одновременно боялся найти – ту самую, едва заметную деталь, которая станет для него знаком: да, это не он. Ты не сошел с ума.

– Если Самайн действительно использует поглощение для создания своих иллюзий, – миз Дудж звучала неубежденно, – то он будет мешать нам найти проходы в тоннели, пока у него не истощится запас людей.

– А когда у него кончатся туристы, он переключится на нас, – мрачно предрекла миз Айрин с другой стороны поляны.

Киаран встревоженно пошевелился на футпринте. Открывшаяся перспектива запустила новый виток параноидальных мыслей.

– Мы в любом случае не можем уйти все.

Низкий голос заставил взгляд Киарана дернуться за пределы круга света от костра. Оказывается, мистер Райс не ушел – незаметно, для человека с его-то ростом, стоял у палатки чуть поодаль.

– Фелипе, – пояснил он в ответ на взгляды.

– Конечно! Кто-то останется с ним здесь. – Мистер Эшли посмотрел на мистера Райса. Со своего места Киаран не мог разглядеть деталей, но его взгляд казался... слишком убеждающим. Вкрадчивым, почти мягким. – Если Самайн и был запечатан, то только там, ты же понимаешь? Очаг...

Такие же доводы использовал мистер Махелона. Когда они искали хоть что-то среди камней, его логика звучала точно так же: пещера – центр. Статуи были в пещере. Легенда сходилась на ней. Всё, что они тогда нашли, вело именно туда. Всё логично. Так бы сказал и настоящий мистер Эшли.

Но если устами этого лже-Эшли говорил Самайн... Киаран почувствовал, как сердце начинает колотиться чуть быстрее.

Он не верил сам себе до конца. Может, все это было надуманным, плодом усталости, вызванным пережитым ужасом. Но если – если – это действительно марионетка, то разве не получается, что она заманивает их в ловушку?

– Обыщем лес еще раз, – мистер Эшли махнул рукой, как будто обсуждение не касалось, черт возьми, того, что обитало в этом лесу, – если я нашел тот вход, что на реке, значит, можно найти и другие.

– Мы не выберемся, если зайдем туда.

Голоса у костра смолкли, все разом обернулись. Киаран, набрав полные легкие воздуха, заставил себя сесть. Он не думал влезать в разговор. Хотел просто наблюдать, но очередной поворот беседы к проклятым тоннелям заставил его снова напомнить о факте, который они так и норовили проигнорировать.

– Веревка в пещере перерезана, – произнес он, не глядя ни на кого. Голос прозвучал тихо, но уперто. – Оттуда нет выхода.

– Ты же выбрался, – возразил мистер Эшли, поворачиваясь к нему. Тон был доброжелательным, но в нем чувствовалось странное давление. – А наверх лезть нам не понадобится, нужна только пеще...

– Я уже говорил: там ничего нет. Вы же там были. – Киаран крепче обхватил колени, почти прижимая к себе, как будто этот жест мог защитить его от взгляда мистера Эшли. Внутри все съежилось: это был первый раз, когда он открыто спорил с ним. С мистером Эшли, из всех людей. И оттого ситуация казалась еще более неправильной. Еще более противоестественной. – Вы ее видели. Она не настолько большая, чтобы что-то спрятать.

– Но там было темно... – продолжал настаивать тот. – Вы могли что-то пропустить...

Он хочет заманить нас в пещеру? Но зачем? Мистер Махелона и Киаран исследовали ее вдоль и поперек, и ничего, кроме появления зловещей фразы на стене, там не случилось.

Что же ему нужно?

Эти мысли так назойливо крутились в голове, что на мистера Эшли было трудно смотреть. Все внутри Киарана кричало об обмане – и в то же время от этих подозрений его охватывало удушающее чувство вины. Будто это он здесь предатель.

– Поверьте мне. – Киаран не выдержал и перевел глаза на мистера Райса, чтобы хоть на кого-то посмотреть. – Мы ничего не пропустили.

Мистер Райс повернул голову, задержав на нем взгляд. Каждый раз Киаран стремился сбежать из-под его прицела, но сейчас уцепился за него, как утопающий. И хотел было продолжить убеждать, но не успел.

– Снова-здорово, – раздался голос поодаль.

Бен, пригнувшись, вылез из палатки и недовольно распрямился. Киаран почувствовал отчаянное зубастое раздражение. «Ну чего ты проснулся, – огрызнулся он про себя, – спал бы себе дальше».

– И мы снова на том моменте, где решаем, должны ли ему верить. – Он насмешливо глянул в сторону остальных, но не на Киарана. И потянулся, разминая плечи. Поморщился. – Черт, какая же холодрыга.

– А ты зачем вскочил? – оглянулась на него миз Дудж. – У нас график. Сейчас не твое время.

– Не спится. – Бен залез пальцами под рукав куртки, пытаясь достать до предплечья, и помял его. – Сменю рыжую пораньше. Так что, леннан-ши снова отговаривает нас от тоннелей?

– Потому что мы там все умрем, – отрезал Киаран. – Может, кроме мистера Эшли. Он и остальные Самайну зачем-то нужны. А все мы – нет.

– Знаток демонических нужд, – едко и неприязненно скривился Бен.

Мистер Райс что-то тихо сказал, коротко, с едва заметной интонацией предупреждения, но Бен даже не повернул голову. Он проигнорировал его и вместо этого обратился к мистеру Эшли:

– Норман, что думаешь?

– Надо идти вниз, – кивнул тот, не успел Бен и закончить. Киаран стиснул колени. – Это Купер повторял Джемме. Значит, в этом точно есть смысл. Если бы не Филу, я бы даже предложил выйти прямо сейчас, но...

Ты бы не предложил!

От мистера Эшли Киаран мог ждать «Я никогда больше ночью в этот лес ни одной ногой», но этот мистер Эшли – нет, этот говорил так, будто в лесу для него нет ничего страшного. Киаран так сильно поджал губы, что стало больно.

Это не он. Не он.

– Мистер Эшли, – позвал Киаран, стараясь, чтобы голос его не подвел.

Тот обернулся – светлые волосы, бледное лицо, очки, знакомо вскинутые брови. Такой же, как и всегда. Дружелюбный, как и обычно. Спросил:

– Да, Киаран?

– Вы ведь помните, – он сглотнул. – Все, что здесь происходит, – это уравнение. Но... вы ведь сами говорили... то, что должно находиться за скобками... а на самом деле является его частью. Вы помните?

Внутри у Киарана все собралось в одну точку: пульсирующую и напряженную, дрожащую от ожидания неминуемого.

«Ответь, – думал он, – ответь правильно. Ответь, как ответил бы ты».

– Уравнение. О боже. Прости, после ночи в этом лесу я плохо соображаю. – Мистер Эшли устало потер лицо. В свете всполохов костра его глаза на мгновение показались Киарану золотыми. Затем мистер Эшли немного нервно, но успокаивающе улыбнулся. – Но, Киаран, в любом случае мы здесь, чтобы решить это уравнение. И для этого нам нужно спуститься вниз.

* * *

Когда Нормана усадили у костра, дрожь сотрясала его так сильно, что, казалось, еще немного – и он просто рассыплется. Одежда была насквозь мокрой – куртка, джинсы, даже ботинки, которые почему-то не хлюпали, но выглядели так, будто должны. На него тут же надели дождевик – конденсировать испаряющуюся воду и не давать теплу уходить. Упаковывая его в полиэтилен, Кэл посмотрел в его испачканное, будто исхудавшее лицо и сказал:

– Не вздумай помереть от пневмонии. Слышишь меня?

Норман попытался улыбнуться, но особо не вышло. Зубы у него стучали так, что его едва можно было понять.

– Помр-ру от чег-го-нибудь д-другого.

Кэлу было достаточно, что он мог говорить. Да куда там: Кэлу было достаточно, что он жив и сидит перед ним, дышащий, с бьющимся пульсом, со всеми конечностями и без несовместимых с жизнью увечий. Поверх дождевика Кэл накинул собственную куртку: если двигаться, сам он переживет без нее час-другой, а Норману необходимо согреться прямо сейчас. Иначе это плохо закончится.

Купер тут же показал характер во всей красе: он обрушился на Нормана с расспросами, не узнав имени, не дав передохнуть, и его пришлось осаживать трижды, прежде чем тот сел рядом, недовольно сверкая глазами. «У нас нет времени на церемонии», – говорил его взгляд. И еще много чего нелестного. Кэлу было плевать.

– На, – он сунул Норману термос. – Три больших глотка. Знаешь, что самое опасное при переохлаждении? Обезвоживание.

– Отк-куда теб-бе знать? – удерживая в трясущихся руках термос и пытаясь не расплескать воду, спросил Норман уже увереннее. – Ты в-вырос на Г-гавайях. Там тепло.

– Сразу видно человека, который никогда не ночевал на берегу Гавайев зимой.

Норман трясущимися руками поднес крышку к губам и одним движением опрокинул в себя воду.

Живой.

Кэл почти наверняка прав в своей теории: Самайн трогать их не станет. Они ему нужны. Но, несмотря на это, облегчение, которое он почувствовал, увидев Нормана живым, накрыло теплой волной. Из всей их команды только Киаран и Норман не были бойцами.

Норман нашелся. Киаран же...

– К-купер. – Голос Нормана заикался от дрожи. Тот кивнул, подтверждая, что да, он и есть Купер. – Где ты его... как вы...

– Я тебе все расскажу, когда перестанешь трястись, – оборвал его Кэл. – Я видел два глотка. Где еще один?

Правда была вот в чем: он не знал, как сообщить Норману про «смерть» Киарана. Красочный рассказ о том, что ему распороли горло примерно на том же месте, где сейчас сидел Норман, его деморализует. Это осложнит дело, но врать Кэл не любил. Разговор предстоял тяжелый и мрачный, но можно было его немного отложить. Пусть Норман хотя бы чуть-чуть придет в себя.

– Я хочу услышать про Купера. И еще я видел Сайласа, – сказал Норман окрепшим голосом. – И умираю с голода. Есть что-нибудь поесть?

– Я достану. – Купер наклонился к сумке. – Сайлас – это агент Доу?

– Он, родимый. Где он? – спросил Кэл, стягивая шапку и напяливая ее на влажную голову Нормана. – Вы разделились?

– Да, мы... Там такое было, что... – Норман осекся на полуслове, будто его память уперлась в какую-то стену. Потом он вдруг резко спросил: – Что с твоими волосами, черт возьми?

Что ж, видимо, его новый стиль задает тренд всей Глеаде. Будет самым модным агентом в пределах двадцати километров. Кэл хмыкнул, проведя рукой по затылку:

– Мне идет? Вот здесь, верно?

Он указал на затылок, где Доу заметил первые седые пряди. Но Норман все так же таращился на него, шокированный, и даже не попытался улыбнуться.

– Что за... Кэл! У тебя... Да у тебя почти вся голова белая!

Кэл замер, так и оставив руку на затылке.

– Откуда это?! – Норман выглядел испуганно, но говорил, скорее, обвиняюще. – Что с тобой?!

– Я думал, он просто так покрашен, – раздалось сбоку.

Купер поднялся, подойдя ближе, его фигура вытянулась в свете костра, и голос зазвучал с холодной дотошностью.

– Покажите.

Кэл позволил развернуть себя к костру. Купер уверенно, почти бесцеремонно обхватил его голову, то так, то этак поворачивая ее под дрожащим рыжим светом.

– Спереди еще есть темные волосы, – прокомментировал он, словно ставил диагноз, – вот отсюда и досюда. – Его пальцы легко очертили линию от висков назад. – Все остальное седое.

Он выпрямился, взглянув прямо на Кэла.

– Вы не выглядели удивленным. Знали об этом?

– Вчера... Нет, уже пара дней прошла, наверное... В общем, когда мы были в лагере, – Кэл повернулся к Норману, – Доу первым это заметил. Но седины было меньше, только сзади. Вот тут. Мы так и не поняли, с чем это может быть связано. – Он пожал плечами. – Когда я уходил из деревни, все вроде было в порядке.

– Почему это могло произойти? Что-то тянет из тебя силы? – Норман почти потребовал ответа. – Ты чувствуешь упадок сил? Сонливость? Черт возьми, Кэл, нельзя поседеть и не заметить этого!

Но ответа, который удовлетворил бы Нормана – или его самого, – у Кэла не было. А тот, что был, ему очень не нравился.

«Ты чувствуешь упадок сил?»

В последний раз ему задавали этот вопрос только по одной-единственной причине.

Норман, похоже, подумал о том же. Он замер, обхватив термос, и уставился на Кэла встревоженной пугливой птицей. Они не успели обменяться мыслями – Купер обвел их обоих взглядом, собранным и задумчивым. Потом остановился на волосах Кэла.

– Еще раз, – сказал он, – расскажите мне все, что вы накопали про леннан-ши, еще раз.

* * *

Снаряжение охотники хранили отдельно: рюкзаки, оружие и запасы лежали на противоположной от костра части лагеря, за палатками, где их можно было легко найти, но трудно заметить со стороны.

Киаран поднялся с места только тогда, когда мистер Райс уже заворачивал за угол палатки, направляясь к месту хранения. Бросив взгляд на оставшихся у огня – разговор все еще продолжался, – Киаран пересек поляну и тоже свернул.

Сначала он заметил только темный силуэт на фоне сереющего снега. Длинные руки и ноги мистера Райса, его угловатая фигура напоминали тени от деревьев, раскинувшихся над лагерем. Когда он обернулся, его лицо вспыхнуло в неверном свете костра, пробивающемся сквозь ткань палатки. Резкие линии скул, прямой нос, чуть прищуренные глаза. Взгляд.

Райс не встал перед ним с ножом у горла – но его молчание и этот взгляд сделали для Киарана предстоящий момент еще сложнее.

– Мистер Райс. – Он чувствовал, как волнение стискивает желудок еще сильнее, чем тошнота.

Ему могут не поверить. Его могут обвинить в подстрекательстве. Его могут просто убить на месте.

Мистер Райс выпрямился со спальником в руках и оглянулся. Взгляд Киарана упал на пистолете в кобуре на его поясе. Почему-то сейчас это бросилось в глаза – ни миз Роген, ни мистер Махелона, ни мистер Доу кобуры не носили. Киаран позволил взгляду задержаться на рукояти пистолета, прежде чем продолжить:

– Вы помните, я рассказывал про фальшивого мистера Купера?

Тот не ответил и даже не кивнул. Просто продолжил на него смотреть, словно ждал, когда уже Киаран скажет что-нибудь новенькое.

– Про то, что Самайн крадет чужие воспоминания и с их помощью может воссоздавать чужую личность?

Слова вязли в горле. Холодный ветер, пробравшийся за угол палатки, будто намеренно усиливал это чувство: тебе нельзя говорить. Замолчи.

– Это важно, – тихо добавил Киаран, уже ненавидя себя за то, как жалобно прозвучали его слова.

Мистер Райс наконец заговорил.

– Я помню, – ответил он коротко. Тон был обычный, такой, что не поймешь, о чем думает. Но Киарану показалось, что он относится к этому разговору серьезно. – Почему ты вспоминаешь об этом сейчас?

Позади, в отдалении, сквозь ветер прорвался голос мистера Эшли. Он что-то настойчиво говорил: умные слова, мудреные предложения, быстрая, наполненная терминами речь.

Киаран сглотнул и наконец сказал это:

– Потому что тот, кто сейчас сидит в лагере у костра, – это не мистер Эшли.

* * *

– Он потерял много крови, – голос Купера был холоден. Он анализировал, а не сочувствовал. – И был на грани гибели, даже если не умер. Вам, Махелона, пришлось отдать много энергии, чтобы он выжил.

Это было правдой.

– Я понимаю, почему их называют «животворящие». Они могут отдавать свою энергию жертве, это понятный вывод. Это не паразитизм. Это симбиотическая связь.

И это тоже было правдой. Кэл давно отказался от термина Управления – в тот момент, когда Киаран попытался объяснить ему, чем является.

– Но вы не задумывались, почему еще их могут называть «погибелью»? Потому что вывод здесь тоже весьма понятен.

Купер говорил с тем же хладнокровием, с каким другие подводили итоги расчетов: будто и не стоял по колено в снегу, будто все происходящее – просто задачка. Он был моложе Кэла, с куда меньшим полевым стажем и гораздо более скромным списком ликвидированных тварей, – но, видимо, это не имело значения. Кэл это видел. Купер не полагался на охотничьи инстинкты. Не стремился нанести удар первым и не упивался преследованием.

Он разбирал чудовищ по слоям, как биолог – тушу на секционном столе.

В юности Купера не было ни азарта, ни стремления доказать что-то ударами ножа. Но был холодный, цепкий ум, хищно вгрызающийся в любую деталь. И этот ум вскрывал и добирался до сути быстрее всех. Именно поэтому, подумалось Кэлу, Джедай его и выбрал.

– Если то, что вы говорите, – правда, то их импринтинг зависит от эмпатической связи. Знаете, что это значит?

К тому моменту, когда Купер задал этот вопрос, Кэл уже и сам знал ответ. Тем не менее он махнул рукой, мол, излагай.

– У меня есть гипотеза, – Купер на мгновение сжал губы, – и она кажется мне весьма вероятной. Если жертва не хочет, чтобы леннан-ши умирал, он начинает отдавать ему собственную витальную энергию. И именно поэтому считается, что жертвы обречены, если встретят их.

Дальнейшее он сказал так, будто отчитывал Кэла:

– Пока вы были равнодушны, вы были в безопасности. Это поток в одну сторону. Но если создается эмпатическая связь, если она начинает работать и укрепляется – это уже обмен. Ваше тело тоже будет отдавать энергию, вне зависимости от того, осознаёте вы это или нет. Никто из вас, ни вы, ни он, уже не контролируете эту связь. И она будет существовать вне зависимости от ваших желаний или осознанных решений.

Последнее, что он сказал, рассекло ночной воздух, как приговор:

– Вы привязались к нему. Это вас и убьет.

И Кэлу нечего было на это ответить.

* * *

Хорошая новость: мистер Райс не стал сразу стрелять ему в голову.

Пока Киаран вытаскивал из себя слова на свет божий – свои подозрения, ощущения, всё, что мог выдать за доказательства, – лицо мистера Райса оставалось бесстрастным. Не проскочило ни единой эмоции: ни удивления, ни недоверия, ни подозрительности. Это, наверное, тоже хорошая новость.

Но плохая... плохая новость в том, что каждое слово Киарана звучало надуманно.

Все, что казалось убедительным в тишине его мыслей, вслух превращалось в несуразицу. И чем дольше он говорил, чем чаще запинался, чем больше сбивался с хода, тем отчетливее понимал, насколько абсурдно все это звучало.

Если бы он сам стоял на месте мистера Райса, если бы к нему украдкой подошел энергетический вампир, внезапно появившийся в этом лесу из ниоткуда и начавший шепотом обвинять члена команды... Он бы не поверил. Ни за что.

И это тоже было плохой новостью.

Когда Киаран наконец закончил, между ними повисла тишина. Мистер Райс молчал, глядя прямо на него своими глазами-булавками.

– Ясно, – наконец сказал он после невыносимо долгой паузы.

«Ясно»? И это всё? Киаран уставился на него в ответ. Что значило это «ясно», черт возьми? Он почти потребовал:

– Вы... вы считаете, что я вру?

Ответом ему были длинные, многозначительные секунды молчания, за которые сердце успело подскочить к горлу в ожидании неминуемого, неумолимого «да».

– Дело не в том, верю я тебе или нет, – наконец ответил мистер Райс. Его голос оставался ровным, даже отстраненным. – Дело в вероятности, что это может оказаться правдой.

Киаран неуверенно сглотнул тяжелый стук собственного пульса – и затем, неожиданно, разозлился. Ей-богу, никто, никто из команды не нервировал его так, как этот азиат-американец. Даже миз Роген или мистер Доу были ему куда понятнее.

– И что это значит? – с трудом удерживая раздражение, спросил он.

Мистер Райс и бровью не повел. Его пояснение прозвучало как неоспоримый факт:

– Это значит, что вне зависимости от твоих слов есть шанс, что это ненастоящий Норман.

– Вы... – Киаран замер, догадка вспыхнула в его сознании, и он не успел сдержаться: – Вы думали об этом!

Слова прозвучали громче, чем он рассчитывал, почти как обвинение.

На этот раз тишина была другой. Предупреждающей. Взгляд мистера Райса скользнул мимо Киарана, перетекая за его плечо, туда, где раздавались негромкие голоса и треск костра.

Киаран невольно обернулся, мышцы напряглись, словно их вот-вот могли застигнуть врасплох.

– Фелипе, – неожиданно произнес мистер Райс, и Киаран тут же обернулся обратно. – Агент Перейра. Тот, что ранен. Из всех людей здесь, в лагере, его дольше всех знают агенты Западного офиса, – он слегка указал подбородком в сторону костра, – а это я, Бен и Норман.

Киарану не потребовались уточнения. Он осторожно сказал:

– Мистер Эшли ни разу не проверил мистера Перейру...

На мгновение он даже пожалел, что произнес это вслух. Взгляд мистера Райса оставался неподвижным, будто застыв в оценивающей паузе.

Где-то вдали ночной лес треснул – звук пробежал между деревьями, как шорох чужого дыхания. Киаран невольно напрягся, взмолившись, чтобы это оказалось лишь движение веток, тяжелых от снега.

Райс ответил:

– Я списал это на стресс.

– Но он не выглядит так, будто у него стресс, – возразил Киаран. – Я знаю мистера Эшли не так давно, но его стресс точно выглядит не так.

– Да, – кивнул мистер Райс. – Именно.

Впервые Киаран ощутил, что между ними проскочило что-то вроде взаимопонимания.

Взгляд мистера Райса не ощущался ни на йоту легче или мягче, мысли по ту сторону глаз-булавок не стали понятнее; но они определенно слышали друг друга. Его, Киарана, слышали.

– Так вы мне верите? – спросил он, затаив дыхание.

– Я уже сказал тебе. Это не имеет значения.

Ответ был спокойным, без эмоций. Киаран нахмурился, но мистер Райс уже продолжал, все так же спокойно:

– Есть только два возможных варианта: или это Норман, или тело, на которое натянули маску. И шансы тут пятьдесят на пятьдесят, вне зависимости от того, верю я тебе или нет.

Его сухая, безучастная логика отозвалась воспоминанием о мистере Махелоне: было что-то стерильное в том, как рассуждали они оба. Безразличие, которого не было ни у миз Роген, ни у мистера Доу, какими бы жестокими те ни хотели казаться. Киарану, наверное, следовало... огорчиться. Или испугаться. Но он почему-то словно свободнее задышал.

– Остается вопрос, – увереннее сказал он, на этот раз прямо встречая взгляд мистера Райса. – Как нам это проверить?

– Спросить что-то, что знает только Норман?

Мистер Райс произнес это ровно, без намека на насмешку, но Киаран ощутил странный диссонанс. Ответ звучал так, будто это шутка – но мистер Райс не выглядел человеком, который умеет шутить.

На мгновение Киаран задумался: возможно ли, что это действительно способ? Вопрос, который нельзя подделать? Но мысль тут же разбилась об очевидное.

– Нет, не сработает. Он ведь у нас в головах. У всех нас, так что...

Так что он мог знать, о чем они думают прямо сейчас. Словно щелчок, эта мысль пришла Киарану и мистеру Райсу одновременно – потому что они замерли, глядя друг другу в глаза. Но прежде чем кто-то из них что-то сказал, за спиной Киарана раздалось дружелюбное:

– Киаран.

* * *

– Ты знал, что у тебя очень серьезное лицо, когда ты думаешь, что на тебя никто не смотрит?

Норман не щурился от света костра – его глаза были распахнуты, большие и блестящие. Сейчас, неожиданно проснувшийся, он совсем не выглядел усталым: жар раскрасил его щеки, вернул лицу цвет, а высохшие волосы мягко разметались по рюкзаку. И не скажешь, что пережил пару самых ужасных ночей в своей жизни. Даже пластырь на ране на лбу будто слился по цвету с кожей и не привлекал внимания. В своем воображении Кэл представил его сутки назад: один на один со своей мертвой сестрой в темноте этого леса. Норман. Из всех людей.

Но сейчас тот был спокоен, почти... умиротворен.

– Без улыбки и с этим взглядом, – пояснил Норман, когда Кэл затянул с ответом, – ты почти «Мыслитель» Родена, представь себе.

Речь его была на грани слышимости – видимо, не хотел тревожить Купера. Кэл хмыкнул, отсалютовал ему термосом и так же тихо ответил:

– Моя тайная сторона. Как твоя голова?

Пожав плечами – вышло почти беззаботно, – Норман заерзал на рюкзаке, зашевелился, чтобы сесть. И вместо ответа спросил:

– Что мы собираемся делать утром? Я не очень представляю себе... – Он сбился, затем вздохнул. – Что предпринимать в нашей ситуации. Без Джеммы, без Доу... Как мы будем их искать?

Кэл покачал головой – давай об этом не сейчас, – отпивая из крышки. Адреналин отступил, оставив после себя пустоту. Сон не шел – только не в этом лесу, наверное, здесь он больше никогда не сможет заснуть. Голод куда-то исчез, но Кэл знал: это лишь ложь уставшего тела. Еда была нужна, хотелось ему есть или нет.

– А что насчет пещеры?

– Она пуста. – Он почесал ободом крышки переносицу. – Сосуда в ней нет. Ну-ка встань.

Пока Кэл копался в рюкзаке в поисках еды, Норман умостился прямо на нагретой земле, протягивая ладони к костру. Когда Кэл предложил ему один из пакетов, он покачал головой и вместо этого кивнул на Купера.

– Что ты о нем думаешь? – он понизил голос до еле различимого в треске пламени шепота. – Настоящий? На этот раз?

Кэл бросил быстрый взгляд на другую сторону от костра. Купер спал сидя, свесив голову, почти упершись подбородком себе в грудь, – еще пара часов, и шея у него будет отваливаться – и выглядел недовольным даже во сне. Если бы они сидели чуть ближе к нему, он бы тут же проснулся: сон его определенно был некрепок и тревожен. Даже не сон, а так, вырванная зубами у этого места дрема. Оно и неудивительно.

– Думаю, да. – Кэл наконец нашел перекус себе по душе – пакет с джерки, сушеная говядина в нарезке. Вспорол ножом вакуумную упаковку. Попробовал. Сгодится. – Знаешь, а я думаю, вы найдете общий язык. Ты будешь выстреливать пулеметную очередь идей, а Купер – улыбаться в нужных местах.

Если бы Купер сейчас не спал, то посмотрел бы на них так, будто предположение, что он будет улыбаться, оскорбило его до глубины души.

– У меня нет сил ни на какие пулеметные очереди, – вздохнул Норман, но без особой усталости в голосе. – Я просто хочу, чтобы ты придумал, как вытащишь меня отсюда. Ты думаешь, что тоннели опасны, но, может...

– Опасны? – перебил его Кэл, и рука с ломтиком застыла в сантиметре от его рта.

– Да, да, опасны, – повторил Норман, зевнув. – Но вы ведь смогли в итоге выбраться. Значит, у вас есть способ по ним пройти и обратно, верно?

Кэл молчал. Пауза затянулась настолько, что Норман наконец отвел взгляд от костра и, заметив его молчание, поднял брови.

– Мы... не пойдем в тоннели, – прервал молчание Кэл. – И давай оставим этот разговор на утро. – Он потер висок. Попытался вспомнить. Затем спросил: – Как ты себя чувствуешь?

– А ты? – сощурился на него Норман. – Ты-то уже век не спал.

– И как ты это понял?

Почти оскорбленный вопросом, Норман развернулся к нему всем корпусом, подозрительно выглядывая что-то в его лице.

– Кэл, – обратился он к нему как к маленькому, – у тебя такой вид, будто ты не спал с того самого утра, когда вы ушли в лагерь. Вот как я это понял. Господи.

Может, это и вправду недосып. В лагере Кэлу так и не удалось прилечь – до утра твари ждать не стали. Затем утро в деревне, Киаран, тоннели... Когда он спал в последний раз?

Кэл не мог вспомнить.

Эта мысль неприятно поразила. Тревога начала расползаться под грудью, как чернильная лужа.

– Я посторожу, – решительно заявил Норман. – Тебе нужно поспать, прежде чем мы выдвинемся в деревню. Ложись, черт тебя дери.

Кэл столкнулся с ним взглядами – большие и блестящие глаза, ни капли усталости, только раздражение – и, помедлив, сказал:

– Я не говорил, что мы пойдем в деревню.

Он думал об этом – о том, что в деревне осталось место, которое они так и не смогли тщательно осмотреть. О том, что, может, все-таки есть способ пройти через туман. Думал. Но не говорил. Как и о том, что тоннели опасны. Он просто рассказал, что они вышли из деревни через тоннели, в тот момент было не до подробностей, и он хотел оставить этот разговор на утро.

Чернильная лужа зашевелилась. Поползла – вверх, по плечам, делая их тяжелыми, а руки – холодными.

Норман всплеснул руками.

– А куда мы еще можем пойти, Кэл? Серьезно? – его шепот стал выразительным. – Ты же не планируешь собирать останки Киарана по кустам? – И тут же отвлекся, обхватывая голову. – Боже, бедный Киаран...

Кэл потянулся к пакету с джерки, давая себе время подумать, а Норману – еще немного постенать. Он выровнял гудящие, словно потревоженные пчелы, мысли в один поток: простые вопросы, простые ответы.

Глеада – большая мастерица пудрить головы. Она все время подталкивает к неправильным решениям. Заставляет идти на ощупь и ждет, когда ты совершишь ошибку, чтобы оплести корнями и ветками; мешает отличать правду ото лжи.

Медленно и основательно пережевывая говядину, Кэл снова посмотрел на Нормана. Тот ковырял пальцы, думая о чем-то своем, но, стоило ему почувствовать на себе взгляд, тут же поднял голову.

– Хорошо, что это не твои останки, – сказал Кэл. – Если бы ракета не отвлекла эту тварь в виде твоей сестры, кто знает...

Норман поморщился, словно вспоминая что-то неприятное.

– Не надо. Не надо сослагательных наклонений, будь добр, – проговорил он сдавленно. – Хорошо хоть, она была в нормальном виде. А не какой-то сгнивший труп.

И передернул плечами, как от отвращения.

Кэл с хрустом раздавил зубами сухое мясо. Снова подумал о том, как Норман в одиночестве убегает от сестры – своей младшей сестренки, смерть которой когда-то привела его в Управление.

Глядя, как Норман тянется к его пакету с говядиной, только что обронив фразу о трупе своей сестры, Кэл лениво щелкнул языком. Потом спросил:

– А как умерла Надин?

– Что?

Норман отдернул руку, словно обжегшись. Кэл не спеша сам потянулся к пакету и, закинув в рот еще один слайс, небрежно пояснил:

– Ну, когда ты рассказывал нам о ней, ты не говорил о ее смерти. – Он снова раскрошил кусок зубами. – Только о том, как началась одержимость. Так призрак ее добил или экзорцизм?

– Да что с тобой такое?

На раскрасневшемся от жара костра лице сменились эмоции. Яркие мазки: сначала злость, потом растерянность. Норман обвел Кэла непонятным взглядом, будто не мог что-то решить, а затем беспомощно пробормотал:

– Ее тело не выдержало. Как это обычно бывает и... Кэл, – он посмотрел на него почти умоляюще, – ляг спать. Пожалуйста. Меня это все пугает до чертиков.

Но он не выглядел испуганным. Кэл продолжил молча жевать, не отводя взгляда. Норман сдался:

– Да что? Чего ты от меня хочешь-то?

– Помнишь, ты как-то сказал, – Кэл закинул в рот очередной джерки, медленно пережевывая, – ну, со слов бабки... как там было-то...

Норман терпеливо ждал, пока он наконец додумает. Кэл не спешил, еще раз хрустнул, будто проверял вкус, и щелкнул пальцами:

– Во. Точно. Самайн – время масок? Время, когда невозможно отличить, кто живой, а кто мертвый. Правильно я запомнил?

Норман сглотнул. Едва уловимо, но Кэл заметил, как он отстранился, на тысячную дюйма подавшись назад. Кивок был коротким и неуверенным. Кэл снова повернул пакет к нему, предлагая, но Норман только мотнул головой.

– И знаешь, вся эта история, – Кэл сделал круговое движение зажатым в руке слайсом, – с фальшивым Купером... – Затем отправил его в рот. – Она меня на кое-что натолкнула. Ну, мысль вполне очевидная. Ты уже и сам, поди, догадался.

Глаза Нормана испуганно расширились.

– Кэл, – предостерегающе выдохнул он, но тот все равно закончил:

– А что, если ты тоже ненастоящий?

59. Дайте мне гейс

– Киаран.

Словно огромные чужие руки легли Киарану на плечи, тяжелые и ледяные. Холод проник сквозь флиску прямо в кости. Тошнота дернулась к горлу. Киаран медленно, стараясь не выдать охватившего его ужаса, повернулся к костру.

Мистер Эшли стоял на кромке яркого полукруга света, прямо за ним полыхал огонь, превращая его фигуру в темный, обугленный силуэт, обрамленный заревом. Киаран не мог разглядеть его лица.

Было ли у него лицо?

– Не подойдешь на минутку?

Киаран с усилием разжал кулаки – когда он успел их стиснуть? Пальцы дрогнули, будто нехотя размыкаясь. Он кивнул.

Мистер Эшли дружелюбно махнул рукой, словно зазывая, и сделал шаг вперед. Когда он двинулся, тени отступили с его лица. Конечно, оно было на месте. Обычное, знакомое лицо – приветливое, чуть усталое, но все равно безобидное. Они знали друг друга всего ничего, но за это время Киаран к нему привык. Настолько, что теперь эта привязанность мутной пеленой застилала взгляд, мешая мыслить ясно.

– Пойдем, – мягко произнес мистер Эшли, кладя руку ему на плечо.

Касание было легким, но Киаран ощутил себя в ловушке. Ноги сами подчинились, когда мистер Эшли повел его в сторону костра, бросив за спину:

– Ронни, а тебе, ей-богу, стоит уже лечь спать!

Они прошли еще пару шагов, и мистер Эшли почти на ухо добавил, понижая голос:

– Вы, ребята, неплохо поладили, да? Слава богу. Честно говоря, глядя на Бена, я думал, тебе тут пришлось несладко. – Его дыхание коснулось шеи, ледяное и резкое, и Киаран едва удержался, чтобы не отшатнуться. – Ты в порядке?

Взгляд Киарана дернулся к сидящим у костра. Те разговаривали, не обращая на них внимания. Мистер Райс остался позади, скрытый полумраком. Здесь, на границе света и тени, они словно оказались в сумеречной зоне, где их никто не видит и не слышит.

Рука мистера Эшли на плече была обжигающе холодной, как металл на морозе. Но глаза его казались мягкими, участливыми, полными сочувствия.

Киаран сглотнул, дыхание вырывалось неровно.

– Киаран?

– Не знаю, – выдавил он. Поморщился. – Я не знаю. Мистер Эшли, вы...

Может быть, я ошибаюсь?

– А вы в порядке? – неуверенно закончил он.

Тот вздохнул. Медленно, глубоко, как человек, который разрывается между усталостью и необходимостью что-то сказать. Помолчал, а затем повторил за ним:

– Не знаю. – И отвел взгляд. – У меня нет времени быть не в порядке. К утру нужно быть собранным, а с собранностью у меня...

Его рука соскользнула с плеча Киарана, оставив холодное пятно, словно ожог. Киаран почувствовал облегчение, когда он убрал ее. Мистер Эшли неловко потер ладони, будто пытаясь их согреть.

– ...не ладится. От нас сейчас многое зависит, понимаешь?

И это – это звучало так убедительно.

– Жизни Кэла, Джеммы, Доу... – Мистер Эшли говорил так, будто каждое имя прибавляло ему тяжести. – Сейчас только мы можем им помочь. И к утру я должен быть в состоянии это сделать. Спуститься в тоннели и закончить этот кошмар.

Эта фраза заставила мечущиеся мысли Киарана окончательно выйти из-под контроля. Голова снова закружилась – то ли от слабости, то ли от сомнений и растерянности. Да. Да. Именно это он и ощущал: что должен взять себя в руки, потому что от этого зависят чужие жизни. И если мистер Эшли испытывает то же самое, то это хороший зн...

Он ведь у нас в головах. Он знает, о чем они думают прямо сейчас.

– Почему, – Киаран уцепился за единственное, что позволяло его здравомыслию оставаться на плаву, – почему вы считаете, что нам нужно спуститься в пещеру?

– Но... там ведь очаг, – недоуменно моргнул мистер Эшли. – И ведь кости... Тебе рассказали про кости, верно?

– Можно попытаться пройти в пещеру через туман, – ухватился за идею Киаран. – Или найти другой способ... В тоннели нельзя идти. Я там был. Мы еле выбрались.

Мистер Эшли смотрел на него, слегка склонив голову, как будто пытался понять, откуда столько упрямства.

– Но ведь выбрались. – Он вдруг похлопал Киарана по локтю, дружелюбно, как старший товарищ, и добавил с ободряющей улыбкой: – Послушай. Все будет...

– Ты просил чай, пить его собираешься?

В их вакуум, окруженный полутьмой, ворвался голос Бена – и они оба повернули к нему головы. Бен поднял вверх термос, вопросительно глядя на мистера Эшли. Тот подтолкнул Киарана к костру и пробормотал «пойдем, пойдем».

«Все будет» – что? Все будет хорошо? Все будет в порядке?

Киаран не верил в наигранный оптимизм. Тем более не верил в наигранный оптимизм мистера Эшли – человека, сразу просчитывающего все плохое, что может случиться.

Под гул разговоров он опустился на бревно у самого костра, но жар огня не смог прогнать ни тошноту, ни сомнения. Голова распухала от мыслей, мечущихся от одной крайности к другой, и все еще кружилась.

А может, всё проще? Может, с мистером Махелоной действительно случилась беда? Вот почему ему плохо, вот почему его кроет? Может, мистер Эшли здесь вовсе ни при чем...

Краем глаза Киаран заметил высокую черную фигуру. Мистер Райс все еще стоял у палатки, сливаясь с лесом. Он не ушел спать. Их глаза встретились, и тяжелый нечитаемый взгляд мистера Райса неожиданно остановил бешеную пляску мыслей в голове Киарана.

«Это не имеет значения».

Слова мистера Райса всплыли в памяти четко, словно произнесенные заново. Все его беспокойство, паранойя, сомнения – они не имеют значения. Факт остается фактом: вероятность есть. Независимо от того, сходит ли Киаран с ума или нет, неважно, верит он себе или нет. Фальшивые марионетки Самайна существуют.

А значит, шансы пятьдесят на пятьдесят.

Эта мысль, реалистичная, логичная, подействовала лучше, чем любые успокоения. Она была почти... научной. Это заземлило, как будто вернуло почву под ногами.

– Тебе налить? – окликнул его мистер Эшли, и взгляд Киарана вернулся к нему.

Может, он настоящий. Может, нет. Это ведь как гипотеза.

– Да, пожалуйста, – ответил он. – Слишком холодная ночь.

Гипотеза, требующая проверки.

* * *

– Ненастоящий... – в голосе Нормана сквозил испуг, но затем он словно его проглотил и замолчал. Спрятал лицо в ладонях. – Ненастоящий. Ладно. Ладно. Хорошо. Я понимаю. Я бы сам... Боже.

Ветер, пробравшись сквозь плотные ряды деревьев, подбросил пепел и дым в лицо Кэла. Он моргнул – мгновение, меньше секунды, – а когда снова открыл глаза, Норман уже снова смотрел на него, опустив руки.

– И что мы будем с этим делать?

Голос звучал спокойно, но сейчас любая мелочь врезалась в слух. Монотонность, несвойственная Норману, – тоже.

– Это место сводит тебя с ума, – таким же голосом продолжил Норман. – Это все оно.

Даже в его позе было что-то неправильное – слишком неподвижная, будто он замер, едва сделав вдох.

– Меня? – Кэл откинулся на бревно, снова беззаботно закидывая в рот джерки. Прожевал. – Обычно ты бы сказал «нас», дружище. Пытаться убедить меня в том, что это я поехал мозгами, – не в твоем стиле.

Норман покачал головой:

– Видишь, убедил себя, что хорошо меня знаешь. И строишь свои обвинения на субъективном ощущении. Разве это не сумасшествие?

«Убедил себя»... Кэл зацепился за эту фразу, прожевал ее, как сухую хрустящую говядину, распробовал на языке. Она царапалась, не глоталась сразу.

– А я плохо тебя знаю?

– А что, нет? Ты даже не знаешь, как умерла моя сестра, Кэл, – упрекнул Норман, но как будто бы вполсилы. Потер лоб. – Господи... Ты ведь сам ему поддаешься. Ты что, правда не замечаешь?

«Ему» не требовало уточнения. Норман кивнул куда-то за пределы их маленькой освещенной поляны, в ночной лес.

– Посмотри, – попросил он устало. – Просто посмотри вокруг. Всё тут. Абсолютно всё. Даже свет от костра...

Кэл молчал, но взгляд невольно метнулся к краю поляны. Тени, пляшущие от огня, действительно были слишком густыми. Они вытягивались, извивались, и их движения тоже казались Кэлу неестественными. На это Норман намекал?

– Он превращает даже тени вокруг в чудовищ, вот что он делает. – Норман обнял колени, но его взгляд оставался прикованным к темноте. – Всё, чтобы заставить нас сомневаться. Разве ты не видишь? Боже, Кэл.

Он снова посмотрел на Кэла:

– Он превращает в чудовищ всё, на что мы смотрим.

И сжал руки на коленях, сильно, как будто пытался не сорваться, – но лицо его оставалось на удивление спокойным, когда он сказал:

– Абсолютно все здесь сводит нас с ума.

Кэл покачал головой, сминая в руке пустую упаковку. Захрустела фольга – неожиданно громко, резко, словно разбивая вязкую атмосферу неоднозначных фраз и жутких признаний, – но не заставила Нормана даже вздрогнуть.

– Непохоже, – сказал Кэл.

– Что?

– На твой страх, – пояснил он. – Ты боишься по-другому. Твой страх ощущается по-другому.

Норман не ответил. Не сказал «опять субъективные доказательства» – ничего из того, что сказал бы раньше; того, что мог бы сказать. Он смотрел на Кэла, но его глаза больше не выражали ничего – ни раздражения, ни усталости, ни даже нервозности. На этот раз пауза затянулась. Только огонь продолжал потрескивать, будто подсмеивался над Кэлом.

– Думаешь, я не боюсь? – наконец спросил Норман.

Голос его стал ниже, чуть тише, и шепот почти утонул в треске костра.

– Должен бы, – подумав, сказал Кэл. – Но нет.

Их глаза встретились. Свет странно исказил черты Нормана, сделав их слишком острыми.

– А ты сам? Кэл? Ты сам разве не боишься?

Пламя между ними на мгновение выстрелило вверх, языки огня бросили свет на слишком неподвижное лицо Нормана.

– Для страха есть время и место, – сказал Кэл, – и сейчас определенно не оно.

Норман прикрыл глаза, будто хотел спрятаться от его ответа, когда спросил:

– Почему... почему ты говоришь так, будто уже все для себя решил?

Кэл наклонился вперед, не отрывая взгляда от такого знакомого лица.

– Потому что я и вправду уже все для себя решил. Прекращай притворяться. – И выдал свой вердикт: – Ты не Норман.

* * *

Огонь догорал, оставляя в снегу обугленные головешки. Сидящих в кругу костра стало на одного меньше – миз Дудж ушла, пообещав через пару часов сменить миз Айрин.

Теперь та прохаживалась по краю поляны, и свет от костра подчеркивал тени от ее шагов. Иногда она замирала, вскидывая голову в сторону леса. Тот молчал. Но Киаран точно знал, во что она вслушивается: тишина Глеады была гораздо хуже любых звуков.

Теперь над огнем громче всего звучал голос мистера Эшли. Даже Бен устало притулился на бревне, тоже то и дело поглядывая в лес, – а мистер Эшли все говорил и говорил.

Но, кажется, никто, кроме Киарана, не находил это странным.

– Тебе в любом случае придется подождать с этим до утра, – ответила миз Айрин, когда мистер Эшли снова заговорил о завтрашних планах. – Пока Орла не одобрит, мы и с места не сдвинемся. Без обид.

– Да, я знаю. – Мистер Эшли потер подбородок. – Она не в восторге от идеи тоннелей. Киаран тоже отговаривал меня, но...

– Н-да? – Бен резко поднял голову. Его взгляд, как острый нож, полоснул Киарана через пламя. – Перетягиваешь на свою сторону по одному?

Киаран даже внимания на него не обратил, повернув голову к мистеру Эшли. «Отговаривал»? Почему он выбрал именно это слово?

– Слушай, американец, – недовольно отозвалась миз Айрин, замедляя шаг. – А ты не слишком-то остро на него реагируешь?

– Ну уж простите, что я резко реагирую на нечисть, вылезшую на нас из леса, – голос Бена взвился над костром. – Норман тоже говорит, что он странно себя ведет!

Киаран едва удержался от того, чтобы встать. Около получаса назад Бен и мистер Эшли прошлись вокруг лагеря, проверяя какие-то защитные амулеты на деревьях, – и, видимо, тогда и случился этот разговор. Отговаривал. Странно себя ведет.

Мистер Эшли, повернувшись к Киарану, будто смущенно попытался оправдаться:

– Нет, нет, я не это имел в виду! Просто...

Ты ведь видишь, что этот бритоголовый и без того готов откусить мне голову. Ты специально.

– Погоди, Бен! Киаран, просто ты с самого начала отстраненный, – мистер Эшли взмахнул рукой, – и смотришь на меня так, будто... Я не знаю, Киаран, – сдался он и повернулся к Бену с обличающим: – Но, черт, Каплан, я не это имел в виду!

Именно это ты и имел в виду.

– Ладно, ладно...

«Вранье, вранье, вранье, – судорожно думал Киаран, продолжая молчать. – Ты хочешь, чтобы они меня убили. Может, именно поэтому ты и пришел? Отвести остальных в пещеру, избавиться от меня... За этим ты здесь?»

Мистер Эшли виновато поковырял джинсу на колене и пробормотал:

– Не доверять друг другу – последнее, что нам сейчас нужно...

И поднял взгляд на Киарана. Тот застыл, снова пригвожденный к месту. Между ними горел костер, ярко и ослепительно, а ночь плыла от поднимающегося жара. По ту сторону огня, через плавящийся воздух, мистер Эшли выглядел чужим и незнакомым. Жар кривил черты его лица, и на мгновение Киарану показалось, что он неестественно широко улыбается.

– Киаран? – взволнованно спросил мистер Эшли.

Нет, улыбки там не было. Показалось.

– Я просто устал, – почти не думая, что говорит, ответил Киаран давно зазубренную ложь. – Вот и всё. Простите, если напряг вас.

Как? Как отличить подделку от настоящего?

– Всё в порядке, – облегченно улыбнулся мистер Эшли и хлопнул себя по колену, разом теряя к Киарану интерес и поворачиваясь к Бену – мистеру Каплану, который как раз поднимался на ноги. – А вот ты почему в таком поганом настроении, объясни-ка?

Они полностью одинаковые. То же лицо, тот же голос, те же воспоминания. Подделка, у которой нет изъяна, способного ее уличить.

В этот момент Бен подбросил несколько поленьев в костер – тот сначала затих, а потом яростно затрещал и вспыхнул с новой силой, настолько пыхнув жаром, что Киарану пришлось прикрыть лицо ладонью.

«Огонь важен во всех культурах, Киаран, не только в кельтской. Огонь – символ очищения, и это самая первая магия, к которой древнейшие люди начали прибегать, чтобы защитить себя от зла».

Треск костра слился с внутренним голосом, который сейчас принадлежал мистеру Эшли. Чужое нравоучение пришло не вовремя, и Киаран раздраженно от него отмахнулся – что ему, бросить мистера Эшли в костер?

– ...Не думаю, что все так плохо, Бен...

Киаран проводил взглядом Бена, который принялся расхаживать вокруг костра, – а миз Айрин, будто соблюдая какой-то вселенский баланс, наоборот, остановилась. И она, и мистер Эшли смотрели на Бена, не обращая на Киарана никакого внимания.

– Ты не знаешь. Рон говорит, что, может быть...

Ничего он не может сделать. Ничего не может подтвердить. Даже миз Роген не смогла сразу доказать обман. Подозрения копились в ней постепенно, но, пока она не убила фальшивого Купера, она не могла знать наверняка.

– Возможно, задето легкое...

Киарану поплохело от сравнения их ситуаций. Он – не миз Роген. Он не собирался никого убивать. Да, «все, что умирает, принимает свою исходную форму», пожалуйста, сколько влезет – но не от его рук. Нужно найти другой чертов способ.

Однако к мыслям намертво прилипло воспоминание о мертвом незнакомом теле на полу кухни.

– ...Трудно сказать без полноценного обследования. Черт, мы тут заперты, пока он лежит и кровь отхаркивает...

На трупе не было ботинок.

– Бен. Бен, послушай меня...

Они были на лже-Купере, сразу, как его вытащили из-под завала в шахте. Были, Киаран точно помнил: ему выдали свитер и кофту, кажется, носки, но им неоткуда было взять другую обувь – и все время в деревне лже-Купер ходил в неподходящих городских туфлях.

Но на трупе туриста их не было.

– ...Он выкарабкается. Слышишь?

Он был босым. Вроде бы они посчитали, что он таким и выбрался из палатки в лагере – и затем оказался в лесу.

– ...Бен, да сядь, ради бога, хватит мельтешить!

Глядя, как мистер Эшли всплескивает руками, Киаран попытался выцепить взглядом хоть что-то. Хоть какую-то деталь, которая позволила бы ему...

Взгляд упал на бревно, на котором сидел мистер Эшли. Рядом с его ногой, забытая и ненужная, была прислонена старая кочерга из Фогарти Мэнора.

Кочерга, с которой мистер Эшли никогда не расставался.

Господи. Какая же идиотская идея. Киаран это понимал, прекрасно понимал, – но ничего другого на ум не приходило; только если очки, но их Киарану с него точно не снять незаметно. Если это мистер Эшли, то у него настоящая кочерга. Если же Самайн просто заставил принять кого-то форму мистера Эшли, то его кочерга бы пропала.

Так, и что дальше? Ему попробовать кочергу на зуб или...

– Айрин... Вы ведь Айрин, верно? Простите! Садитесь поближе к костру, вы, кажется, совсем промерзли...

Киаран уставился на огонь.

Идея была слишком простой, чтобы из нее что-то вышло, но оттого, что она была, Киаран впервые за долгое время почувствовал в себе силы действовать. Это легко – и даже не особо подозрительно. Он может это сделать. Ничего сложного.

Киаран окинул взглядом поляну вокруг костра: Бен наконец сел, отложив пистолет, но елозил нервно и неспокойно, будто мог вскочить в любой момент. Миз Айрин отклонила предложение и снова молча вглядывалась в лес. Киаран не видел ее лица, но ружье в ее руках в любой момент могло оказаться вскинутым. «Ничего сложного, – повторил он про себя, вставая, – я не сделаю ничего опасного».

Мистер Эшли среагировал, когда ладонь Киарана уже обхватила железную ручку кочерги:

– Что ты...

– Хочу поправить поленья, я на секунду. – Киаран выпрямился, крепче сжимая кочергу – он ожидал, что она будет ледяной, но нет, – и пообещал: – Сейчас верну.

Мистер Эшли потянулся за ним, вставая:

– Киаран, пого...

– Эй, какого хрена ты делаешь?

Киаран почти оказался рядом с костром, когда вскочивший Бен схватил его за предплечье. Даже сквозь флиску Киаран почувствовал его хватку.

– Всего лишь, – сглотнул он, глядя в злые глаза, – хочу. Поправить. Поленья.

Раздался голос миз Айрин:

– Да отпусти ты его! Это всего лишь кочерга!

Ее голос раздавался с другой стороны полыхающего костра, и рядом ее не было – никто бы не остановил Бена, если бы он решил бросить в огонь самого Киарана. А пялился он именно так – будто одно неправильное решение отделяло Киарана от пистолета под подбородком. Взгляд со страхом дернулся вниз – слава богу, пистолета у Бена не оказалось.

– Ага, а потом он извернется, потушит костер, и, пока мы останемся в темноте, он нас всех перегрызет. А ну! – шикнул он на Киарана, когда тот попытался выдернуть руку с кочергой.

Твою мать. Ему нужна была всего лишь секунда. Секунда!

– Киаран, что происходит? – Его взгляд дернулся к мистеру Эшли – но внезапно упал на место, оставленное Беном. – Бен, не надо, прекрати...

– Вы оставили пистолет на бревне, – невпопад сказал Киаран, продолжая смотреть Бену через плечо. – Заберите его.

– Что?

И когда он отвернулся, следуя за его взглядом, Киаран кинул кочергу в костер.

– Простите, – абсолютно неискренним тоном сказал он. – Уронил.

Бен удивленно выругался, но теперь Киаран смотрел не на него и не на костер – он прирос взглядом к лицу мистера Эшли, пытаясь уловить там хоть что-то. Но тот был спокоен, только хмурился, словно не понимал, что происходит.

– Давайте свяжем его от греха подаль...

– Эй! – воскликнула за спиной миз Айрин. Удивление в ее голосе вызвало волну мурашек по шее. Неужели? – А где...

Киаран тут же посмотрел вниз, в пламя.

То дышало жаром им в лица, как и прежде, – трещали угли, скрипели, сдаваясь огню, поленья. Но кочерги – кочерги там не было.

– Какого...

Киаран развернулся, но мистера Эшли тоже уже не было на том месте, где он сидел секунду назад. Страх скрутил желудок тошнотворной хваткой, но спустя мгновение Киаран понял, что мистер Эшли не исчез – просто оказался чуть правее. Смотрел он не на костер. Его взгляд был направлен куда-то вниз. Киаран проводил его глазами и почувствовал, как леденеет.

Мистер Эшли смотрел на пистолет, оставленный Беном на бревне.

Между ним и пистолетом было два шага – ровно столько же, сколько между пистолетом и Киараном.

– Куда она делась? Что это за фокусы, ты...

– Эй, ну-ка, подожди...

Взгляды Киарана и мистера Эшли пересеклись. Костер продолжал полыхать, Бен продолжал злиться, а они оба – они...

Мистер Эшли сделал шаг вперед – и теперь между ним и пистолетом было меньше метра.

Киаран бросился вперед быстрее, чем смог подумать о том, что делает. Он схватил пистолет двумя руками, поднял его перед собой под чей-то окрик и сам почти закричал.

– Не надо! – сорвался он на хрип. – Ради бога, пожалуйста, стойте на месте!

Дуло пистолета смотрело в грудь мистеру Эшли.

* * *

– Ты не Норман.

Тот не спешил с ответом, вглядываясь в лицо Кэла. И моргал заторможенно, будто не мог оторваться, – все наблюдал и наблюдал, вглядываясь во что-то, видимое ему одному.

А потом улыбнулся – улыбка поползла медленно, разъезжаясь так, будто кто-то насильно тянул уголки его губ в разные стороны. Те вспарывали щеки, раздвигаясь, чтобы освободить место рту. Растянув эту страшную восковую улыбку по лицу, он ответил:

– Нет.

* * *

То, что это ошибка, Киаран понял сразу, как только его пальцы сжали холодный металл пистолета. Теперь все взгляды были обращены к нему. Глаза миз Айрин, расширенные от удивления; глаза Бена, злобные и взбешенные; глаза мистера Эшли – спокойные, слишком спокойные.

И только сейчас Киаран понял: схватив пистолет, он сам загнал себя в ловушку. Он сам подставился. Он сам...

«Теперь опасность здесь – это я».

– Ты покойник, – процедил Бен, не двигаясь с места, но взгляд его метался от пистолета к лицу Киарана.

– Опусти пистолет. Слышишь меня? – добавила миз Айрин, голос ее был тихим, но наэлектризованным. А затем она резко позвала: – Орла!

Ее крик прорезал ночную тишину, как выстрел. Киаран вздрогнул, но не опустил оружие. Ружье миз Айрин было направлено на него, ствол чуть подрагивал, но в ее взгляде не было ярости – только тяжелое предупреждение.

– Я знал, что он что-то выкинет, – выплюнул Бен, его голос дрожал от напряжения. Он сделал шаг вперед, но миз Айрин прервала его:

– Стой! Не делай хуже!

Единственным, кто ничего не говорил, был мистер Эшли.

«Прекрати! – испуганно подумал Киаран, теснее сжимая рукоять пистолета. – Прекрати называть его мистером Эшли!»

Темнота лагеря ожила, наполнилась голосами и движением. Палатки шуршали, кто-то вылезал, ступая по снегу с громким хрустом. Костер то вспыхивал, то приглушался, его свет прыгал по фигурам и снегу, и кольцо вокруг Киарана сжималось, невидимое и неумолимое.

Мистер Эшли продолжал молчать. Стоял неподвижно, словно ждал чего-то.

– Я... – Киаран не узнал собственного голоса. Вышло не оправдание, а полная бессмыслица. – Я всего лишь... Он бы схватил его первым...

– Опусти пистолет.

Ровный голос принадлежал мистеру Райсу. Краем глаза Киаран увидел, как его высокая тень вынырнула из темноты к костру: оружие направлено Киарану в голову. Конечно. Даже мистер Райс сейчас не будет думать о подмене, о фальшивом товарище – не тогда, когда у нечисти оказалось в руках оружие.

Сердце стучало как бешеное.

Киаран не отводил взгляда от того, что притворялось мистером Эшли. Оно было испуганным, нет, изображало испуг, замерев между ним и кромкой леса, из которого пришло.

Пришло за ним.

Страх, зарождаясь там, где клубилась тошнота, пополз вверх – по груди, по рукам, в пальцы и голову. Дуло пистолета ходило ходуном, но это было неважно: Киаран никогда бы не смог выстрелить.

– Отнимите у него пистолет, – испуганным голосом попросило Оно. – Пожалуйста. Я не хочу здесь умереть.

– Мистер Райс. – Киаран сглотнул. – Кочерги нет. Это не мистер Эшли. – Его лицо приняло изумленное выражение. – Это не он.

– Рон, – низким голосом перебил его Бен. – Грохни его, пока он не грохнул Нормана.

– Киаран, ты чег...

– Вы ведь сами говорили! – Киаран повысил голос, пытаясь дозваться до мистера Райса, хотя смотрел он не на него. Киаран не мог оторвать взгляд от маски мистера Эшли, натянутой на чужое лицо. Отступать было некуда. – Вы ведь сами... подозреваете! Кочерги нет, а она бы была и...

– Что он такое несет?

– Рон, о чем он?

– Рон!

– Да заткнитесь вы все!

Неожиданно громкий голос миз Дудж прокатился по поляне, оборвав все разговоры разом. Киаран не мог оторвать взгляд от Него, но слышал ее шаги и уловил движение на периферии. Скорее всего, это значило, что еще один пистолет сейчас направлен ему в голову.

Рано или поздно кто-то из них выстрелит.

Не нужно было хватать оружие, не нужно было, не нужно... Но поздно: пистолет будто прирос к ладоням, и Киаран не мог заставить себя разжать пальцы.

– А теперь, прежде чем хоть кто-то, вашу мать, выстрелит, Райс, ты объяснишь мне, что здесь происходит.

– Он и тебя свел с ума, – тонким голосом ответило Оно, не спуская взгляда с Киарана.

Пока остальные пытались сообразить, что происходит, они смотрели друг на друга – и чем дольше Киаран не отрывал от него глаз, тем все больше и больше приходил в ужас. Тот звенел в голове, нарастая через стук крови в ушах, через болезненное сердцебиение.

– Ваша ирландская тварь отняла мою пушку, вот что происходит! – рявкнул Бен.

Оно моргнуло. Дернулись Его губы.

Оно было довольно.

– Я сказала тебе заткнуться, иностранец, – процедила миз Дудж. – Райс, о чем он? Живо.

Оно хотело, чтобы Киаран догадался. Оно хотело, чтобы он схватил пистолет. Ему необязательно было убивать его самому – здесь было полно агентов, которые сделают это за него.

Киаран великолепно исполнил свою партию.

Пистолет в его руках задрожал еще сильнее. Вытянутые руки наливались тяжестью, а каждый рваный вздох сбивал прицел.

– Киаран подозревает, что из леса к нам вышел не Норман. – Ровный голос мистера Райса прорвался сквозь пелену ужаса, спокойный и рассудительный, будто ничего особенного не происходило. Киаран уцепился за него, вслушиваясь, просто чтобы не дать ужасу себя проглотить. – Он сказал, что рядом с фальшивым Купером у него были... симптомы, которые он ощущает и сейчас. Плюс ему кажется, что Эшли странно себя ведет. Мне тоже.

От этого простого «мне тоже» ужас в груди слегка ослаб, и Киаран заглотнул воздух с такой жадностью, будто все это время не дышал. Или он действительно не дышал? Голова слегка кружилась.

– Ронни! – Оно подалось в сторону, куда-то к мистеру Райсу, но тут же осеклось, потому что пистолет Киарана дернулся вслед за ним. Киаран рвано выдохнул, не выпуская тварь с прицела. – Рон, послушай, это же бред, это...

– Он или сбрендил, – зло подтвердил голос Бена, – или дурит нас специально. Хватит тянуть, просто пристрелите его, и мы закончим с эт...

Громкий голос миз Айрин не дал ему договорить:

– Тогда куда делась кочерга?

– Кочерга?

– Парень бросил ее в костер, и она исчезла, – ответила девушка. – Я сама видела.

– Когда Самайн притворялся... когда Самайн создал марионетку с лицом мистера Купера, – Киаран постарался звучать ровно, но голос все равно дрожал, – на нем были его ботинки. Но когда его убили, марионетка вернулась в свою исходную форму. И ботинок больше не было. Они исчезли, значит, были иллюзией.

Он перевел дыхание, чувствуя, как пульс бьет в висках.

– Я подумал... я подумал, что если и может что-то уничтожить иллюзию, так это огонь. – Его лицо дрогнуло в притворном ужасе, когда Киаран продолжил: – Мистер Эшли сам сказал мне это. Сказал, что огонь очищает и... уничтожает. Я подумал, это сработает. И это сработало.

– Не используй... Боже, не используй мои слова против меня, – жалобным голосом сказало Оно, а потом повернуло голову к остальным, ища поддержки. – Это вообще не то, о чем мы говорили!

– Я никогда не разговаривал с тобой, – возразил Киаран. – Это мистер Эшли сказал мне. Не ты.

Оно беспомощно всплеснуло руками:

– Киаран, ради бога! Приди в себя! Это ведь я!

Киаран сжал пистолет, стараясь, чтобы указательный палец не касался крючка. Глаза жгло от напряжения, но он не отводил взгляда.

– Ты ведь... – его голос внезапно осип, – вернулся за мной, верно? – Оно снова повернуло голову к нему. – Не доделал то, что начал?

Он знал, что для всех вокруг звучал безумцем, но – но ведь это действительно так. Оно пришло за ним. Самайн пришел за ним. Самайн не в первый раз пытался его убить, единственного из всех. Пытался от него избавиться!

– «Не доделал»?! – Оно покачало головой, будто не верило своим ушам. – Я... ты... Хватит! Опусти пистолет, и давай поговорим!

Киаран втянул воздух, стараясь сосредоточиться, подавить дрожь, которая накатывала волнами.

«Сосредоточься на выживании, – прозвучал в его голове голос мистера Махелоны. – Поддашься панике – умрешь».

– Тогда что с гребаной кочергой? – напомнила миз Дудж.

Единственный способ выжить – доказать остальным, что перед ними не мистер Эшли. Заставить тварь сделать что-то, что ее выдаст. Но что?!

– Я не знаю, куда она делась. Может, она... Я не знаю, господи, – сдалось Оно. – Правда! Значит, этот чертов лес способен и на такое!

Есть ли какая-то вещь, которую Он не в силах сделать? Или, может быть... Думай, думай...

Его нельзя выселить из тела – потому что он не в нем. Это человек, так что святая вода не сработает. Но неужели на этом способы заканчиваются?!

– С ним что-то не так, – Оно снова заговорило с мистером Райсом. Голос стал ниже, мягче, почти успокаивающим. – Киаран не в себе, вы же видите...

Нужен какой-то... какой-то... какой-то способ! Что-то, что сработает даже с иллюзией, но этот чертов Самайн!

– Куда делась кочерга?

Какой-то способ. Что-то, что не получится обмануть.

– Да не знаю я!

Что-то, что не получится обхитрить.

– Черт, давайте просто успокоимся!

Что не получится нарушить.

– Вы можете хотя бы заставить его опустить оружие? Просто, пожалуйста, пусть он опустит писто...

– Поклянитесь, – сказал Киаран.

Он сказал это громко и ясно, поразившись собственному голосу и простоте идеи, которая вспыхнула в голове. Разговоры снова прекратились, но Киаран смотрел только на Него.

– Что? – переспросило Оно.

И больше не улыбалось.

Оно больше не было довольно.

– Поклянитесь мне, – медленно повторил Киаран, – что вы настоящий мистер Эшли.

– Он издевается над нами, – снова завелся Бен, – он просто тянет время!

И слова, которые Киаран произнес следом, повисли над поляной, словно лезвие гильотины:

– Дайте мне гейс.

* * *

Костер вдруг вспыхнул ярче, будто кто-то невидимый подбросил в него дров. Тени снова задвигались по поляне, длинные, зловещие, придавая каждому предмету искаженные очертания. Фигура не шелохнулась, только свет резко вырвал ее лицо – теперь другое, не Нормана – из полумрака.

– Ты думал, – сказало Оно знакомым голосом, – я выберу Джемму, а не Нормана, верно?

Глядя на собственное отражение, Кэл ответил:

– Да, – и пожал плечами. – Если бы ты решил кого-то выбрать, чтобы поиграть у меня на нервах, – я думал, это будет она.

Его собственные черты застыли на лице напротив, а тень от подбородка, отбрасываемая огнем, будто приросла к шее, превращая его в фигуру, вылепленную не светом, а чем-то инородным.

– О нет. – Двойник улыбнулся почти сочувствующе. – Чтобы сломать Джемму, подойдет Винсент. – Копируя Кэла, он пожал плечами. – Чтобы сломать Нормана, подойдет его бедная сестричка. Чтобы сломать Сайласа, сгодится кто угодно.

Они были одного роста, одной комплекции, в одинаковой одежде. Свалявшийся свитер такой же, как у Кэла, с дырами в тех же местах. Грязь, размазанная мазками по лицу, как у Кэла.

Это было отражение в моменте, отражение Кэла-прямо-сейчас.

Они были одинаковыми. И смотрели друг на друга одинаковыми глазами.

– Но тебя, Кэйлуа...

Его собственное лицо ему улыбнулось – широко и дружелюбно, как часто улыбался он сам.

– Тебя можешь сломать только ты сам.

Будь это сказано другим тоном, это бы считалось угрозой – но Кэл знал себя и свои интонации. Он не угрожал: он просто констатировал факт, говорит вещи, и без того известные им обоим.

– Круто, – медленно кивнул Кэл, глядя на свое лицо. – Сеанс психотерапии от демона.

Его раскатистый смех ударился об деревья и вернулся, оседая на коже неуютными мурашками, – но Купер даже не пошевелился. Самайн махнул рукой, словно Кэл пытался его надуть:

– Ты так не разговариваешь. Так разговаривает Джемма.

В этом теле он выглядел слишком... человечным. С мимикой Кэла, с его движениями, с его взглядом, который Кэл не раз видел в зеркале. Не было в нем ничего, что выдавало бы темноту и туман за его глазами.

– Бедная, бедная плутающая Джемма...

Голос Кэла, лишенный тонкости, грубый и простецкий, не подходил этому лесу. Словно не принадлежащий ему, чужеродный, он не хотел сплетаться с ветвями и корнями, а раскалывал пространство между ними, как топор.

– Ты ведь считаешь ее слабой, да?

Он задрал голову и разглядывал что-то в ветвях. Волосы на его затылке были белыми – прямо до корней, сливаясь по цвету со светлыми окрашенными концами. Так вот как это выглядело.

– Мягкотелой. Слишком эмоциональной. Слишком сердечной.

Образ Джеммы возник перед глазами. Едкая, громкая, дурачащаяся; притворяющаяся жесткой; держащая на расстоянии тех, кто ей не нравится; оборачивающаяся всем своим существом вокруг тех, кому симпатизирует.

– Слишком быстро привязывается к людям.

Они, оба Кэла, видели перед собой одну и ту же Джемму. Думали о ней одни и те же мысли. Испытывали к ней одни и те же чувства.

Он знал о них всё.

– Даже этот мальчик, Киаран... – Он покачал головой. – Детка поэтому и держится от него подальше. Не позволяет себе его жалеть, запрещает себе очеловечивать его.

Потому что те, кого она жалеет и очеловечивает, слишком быстро становятся теми, кого она любит.

Кэл дышал глубоко и спокойно. Он не злился. Не выходил из себя, как вышла бы Джемма, и не вскидывал оружие, чтобы размозжить Ему голову. Кэл злился, только когда это имело вес и силу, когда злость могла что-то изменить. Сейчас она не изменила бы ничего, и поэтому Кэл остался невозмутим, когда Он произнес:

– Потому что из вас двоих она единственная, кто легко и без сомнений умрет за кого-то другого.

Затем Он повернулся к Кэлу, упирая руки в бока, словно им вдвоем прямо здесь, сейчас предстояло решить какое-то дело.

– У нее за грубой оберткой бешено бьющееся сердце. А у тебя?

Так, как Он смотрел на Кэла, сам Кэл обычно смотрел на то, что ему сильно нравилось. Хороший фильм. Веселая история. Отличная шутка.

Он улыбнулся лицом Кэла, обнажая зубы в широкой улыбке:

– Бесстрашный Кэйлуа Махелона. Бессердечный Кэйлуа Махелона. – И, не прекращая улыбаться, понизил голос до шепота: – Мало что может испугать человека без сердца, верно?

* * *

Лицо... Нет, маска в виде лица мистера Эшли не дрогнула. Не скривилась и не ужаснулась, оставаясь такой же озадаченной, как и до этого. Только вот настоящий мистер Эшли оценил бы идею, Киаран был в этом уверен.

– Это ведь просто. Если вы настоящий мистер Эшли, то вам ничего не грозит.

Маска все еще не дрогнула. Но Оно вздохнуло – шумно, показательно, как будто именно это и должно было убедить остальных.

– Хорошо. Гейс так гейс, господи... – Оно снова вздохнуло, подняв одну раскрытую ладонь в воздух, будто этот клятвенный жест мог продемонстрировать всю нелепость ситуации. – Клянусь тебе, я – это я.

– Нет, – произнес мистер Райс, прежде чем Киаран успел открыть рот.

Тон был сухой, отрезающий всякую возможность возражения. Оно, удивленно посмотрев на мистера Райса, медленно опустило руку.

– Не так, – добавил мистер Райс, чуть наклонив голову, словно оценивая что-то невидимое перед собой. – «Я клянусь, что являюсь Норманом Эшли, рожденным в Америке тридцать лет назад».

Повисшее молчание было странным. Оно будто не могло найтись с ответом, но чем дольше Оно молчало, тем больше менялись лица остальных. Даже Бен больше ничего не выкрикивал. Наконец Оно покачало головой:

– Это сумасшествие. – И взмахнуло руками. – Мы не знаем, как работают эти гейсы, и понятия не имеем, безопасно ли это...

– Но ты только что это сделал, – безо всякой эмоции в голосе сказал мистер Райс. – Ты уже поклялся. Какая разница, в какой форме. Просто успокой его, и он опустит пистолет.

– Ронни, умоляю тебя, это же бре...

– Поклянись, американец, – напряженным голосом перебила миз Дудж.

– Так, ладно. – Оно приложило одну руку ко лбу. – Вы все тут чокнулись, конечно, но ладно... Только сначала сделайте милость, пусть Киаран перестанет в меня целиться...

– Клянитесь, – резко потребовал Киаран.

– Ты ведь меня знаешь, – несчастно проблеяло Оно, и вот тогда – тогда Киаран заметил крохотный шаг в свою сторону.

Он дернулся, вскидывая пистолет выше, но этим только всполошил остальных, и Оно воспользовалось этим:

– Не стреляй!

И сделало еще один шаг – но не назад, от дула пистолета, а вперед. К нему. Ближе.

Киаран чувствовал, как собственный палец давит на скобу. Оно убьет его. Прежде чем они сообразят, оно убьет его!

– Не двигайтесь! – вскрикнул он от страха.

– Блайт, убери пистолет, немедлен...

Еще один совсем незаметный шаг.

– Опусти чертову пуш...

Еще шаг. Неужели они не замечают?!

– Я выстрелю, если ты не опустишь пистолет!

Полыхнул костер – взметнулся высоко и хищно, и в этом зареве, оглушенный голосами, которые кричали ему опустить пистолет, Киаран снова увидел эту искривленную, страшную улыбку. Улыбку, которая говорила ему: «Ты никогда не сбежишь. Все, что умерло на этих землях, принадлежит мне».

Еще шаг.

– Киаран!

А затем – затем раздался выстрел.

* * *

Его шепот проникал внутрь, скользил холодом по глотке, будто Кэл его глотал. Если бы звук мог быть ядовитым – этот шепот был бы ядом, попадающим в тело через ушную раковину, спускающимся по горлу и оказывающимся у тебя внутри раньше, чем ты успеваешь принять противоядие.

– Потому что правда ведь вот в чем... – И яд внутри Кэла распустил свои отравленные цветы. – Ты можешь пожертвовать Джеммой. Ты можешь пожертвовать Норманом и Сайласом. Детка с твоей смертью не справится, но ты ее – переживешь.

Он смотрел на Кэла его же глазами и говорил его ртом, но теперь Его голос не вспарывал пространство, а лился по нему...

– Ты всегда оставлял позади потери и раны. Не страдал ни по кому долго.

...Скользил по ветвям и переплетался с корнями деревьев.

– И другие. Ты не горюешь по ним. Ты ни по кому не горюешь. Охотник. Ликвидатор. Палач.

Другие считали его бесстрашным. Парнем, который ничего не боится. Они были неправы.

Другие считали его рубахой-парнем. Открытым, скорым на эмоции, а значит, эмоциональным. Душевным. Они были неправы.

– Ты никогда не приносил жертв, Кэйлуа. Никогда не давал обещаний, которые не собирался выполнять.

Кэл лучше всех подходил для этой работы.

Самайн улыбнулся, и наконец в этой улыбке промелькнуло что-то нечеловеческое.

– Но этому мальчику... – протянул Он довольно, – ему ты пообещал.

Конечно. Конечно же, он видел и это. Глупо было думать, что они могли хоть на минуту спрятаться от него, укрыться от всевидящего глаза, застывшего в небе Глеады и глядящего на них сверху вниз.

Этот глаз видел, как Кэл сорвался там, в деревне; видел, как Кэл пытался взять себя в руки. Наблюдал, как Кэл поддается, погружается в подозрения и паранойю – и как выныривает оттуда.

Слышал, как Кэл обращался к нему в тумане, и, может, потому и явился прямиком оттуда. Прямиком из небытия.

– Почему ты пообещал ему, Кэйлуа?

Самайну не требуется его ответ – зачем, если он слышит его раньше, чем тот успевает оформиться. У него лицо Кэла и его мысли. Он в его голове.

Все это время он был у них в головах.

– Таких, как ты, я ценю больше всего. Многие воины не боятся убивать и не боятся умирать, но... – Он покачал пальцем в воздухе. Очень человеческий жест. Издевательски-человеческий, а оттого – искусственный. Насквозь фальшивый, словно что-то только хочет притвориться человеком. – Единицы из них видят свой страх, знают свой страх и не боятся, когда тот приходит.

Пальцем Самайн указал на Кэла, направив его прямо ему в грудь, но так и не коснувшись свитера. Кэл медленно опустил взгляд на его – на свою – руку.

– Ты очень ценен. Но твой маленький жизнетворный друг... – рука медленно двинулась от него, – он нам так и не пригодился. А значит... – Самайн резким движением опустил указательный палец, возвращая его в кулак. Под ногтями чернели полосы грязи и крови. – Значит, мне он больше не нужен.

Лицо Кэла улыбалось. Двойник с интересом посмотрел в небо, будто ждал, что сейчас откуда-то раздастся предсмертный крик, – и Кэл замер, тоже ожидая его услышать. Но крика не было, и Он клокочуще рассмеялся, довольный своей шуткой. С каждой секундой он становился все меньше и меньше похож на Кэла.

– Сможешь выполнить свое обещание, охотник?

И хихикнул сухо и тихо, словно ветер пошевелил горсти листьев.

Смешно, смешно...

Не было ему смешно.

Он выпрямился, его спина слегка выгнулась, как если бы руки кто-то держал за ниточки. Глаза, казавшиеся в свете костра слишком большими, блестели, но теперь не отражали ничего человеческого. Они смотрели прямо на Кэла, холодно, безучастно, с легким оттенком любопытства, как ученый смотрит на препарируемую лягушку.

– Сможешь? – спросил Он.

Голос все больше походил на шепот, но этот шепот был слишком четким, слишком резким. Проникал в уши, и слова отчетливо повторялись эхом прямо внутри черепа: сможешь, сможешь, сможешь...

Фальшивый Кэл наклонился чуть ближе: движения были ломаными, слишком точными и одновременно неловкими, как у куклы.

– Мне казалось, ты бог ночи, зимы и всего такого, – ответил Кэл, не спеша доставая пистолет. Крепко обхватывая рукоять, он добавил: – А не бог хорошей мины при плохой игре.

Когда он поднял пистолет, дуло целилось в спящего Купера.

– У тебя мой заложник, – сказал Кэл. – У меня – твой. Вот зачем ты сюда явился. Ты ведь знал, о чем я думаю.

Его собственное лицо напротив начало дрожать, и вдруг улыбка поползла выше, растягиваясь так, что стали видны десны. Губы лопнули в уголках, в прорехах на щеках показались зубы.

– Так мы договорились? – раздался шепот, хотя рот больше не двигался. – Пообещаешь мне? А я пообещаю тебе в ответ. Я всегда исполняю свои обещания.

Твой Киаран будет жив, пока жив Теодор Купер. Так мы договорились?

Кэл перевел дуло ему в лицо – собственное лицо – и выстрелил.

* * *

Сделав по инерции еще один шаг вперед, Оно уставилось на Киарана в обиженном, почти детском удивлении. Словно не ожидало. Словно это не Оно заставило Киарана взять пистолет, не Оно манипулировало им, не Оно хотело, чтобы именно это и случилось.

Оно приложило руку к груди, сбоку, туда, где расцветало красное хищное пятно. Пальцы Его тоже стали красными.

Киаран не мог оторвать глаз от Его лица и именно поэтому – впервые в жизни – видел, как постепенно стекленеет человеческий взгляд. Как жизнь покидает разум – одновременно и медленно, и слишком быстро.

Сделав еще один крохотный шаг, Оно снова подняло голову – в последний раз. Посмотрело на Киарана, слегка приоткрыло рот, словно хотело что-то ему сказать напоследок... а затем мешковато осело на землю.

Тошнота рванула к горлу, язык стал вязким от появившегося кислого привкуса, и Киарану пришлось прижать ладонь ко рту, чтобы его не стошнило. Кто-то из агентов бросился к телу, но глаза заслезились, и Киаран не мог понять кто.

Пистолет, из которого он так и не выстрелил, выпал из руки.

– Выходи, – ровным тоном справа от него сказала миз Дудж. Дуло ее ружья уставилось в темноту лесной чащи. – Подними оружие и медленно иди сюда. Медленно!

И только тогда Киаран понял, что все вокруг тоже больше не целятся в него. Раздался хруст ветвей, и на свет из зарослей кто-то вышел, еле передвигая ноги.

Обе его руки были подняты – они тряслись, и зажатый в одной пистолет мог выпасть в любой момент. Лицо у него было густо вымазано чем-то, что сначала показалось Киарану черным, и оно влажными бликами отражало свет костра.

– Это был... – Человек заикался от ужаса, глядя на них так, будто попал в ночной кошмар. – Это б-был, он собирался... шел к нему... Он б-бы убил его!

– Твою же мать, – мрачно сказал Бен, сидя на корточках у тела.

Перед ними, перепуганный и покрытый кровью, стоял мистер Эшли.

60. Он снова будет сыт

Несколько гулких ударов в ушах Киаран ничего не слышал – мир вокруг должен был звенеть от выстрела, но Киаран улавливал только оглушающий стук своего сердца. Взгляд выхватывал бессмысленные детали – кровь, неровно размазанная от щек к подбородку, сбившиеся волосы под капюшоном, испуганные глаза, пальцы, сжимающие пистолет, грязная куртка, из прорех в которой лез синтепон, – и не мог остановиться ни на единой.

А потом мистер Эшли открыл рот:

– Я... он бы... он бы его уб-бил. В-вы что, не видели? – Вышло у него запуганно, жалобно. – Это был не я! – Трясущейся рукой он ткнул пистолетом вниз. – Да п-посмот-трите же!

На земле лежал труп мужчины.

Киаран вздрогнул всем телом, когда увидел совершенно чужое, незнакомое лицо. Это был молодой парень, где-то его возраста, – светло-русые волосы испачкались в земле, голубые глаза слепо смотрели вверх, в ночное небо. Киаран вцепился в собственную руку.

– У меня не б-было времени думать... – сказал мистер Эшли, глядя на тело, будто оправдываясь. – Я не...

Он сдавленно вздохнул, словно всхлипнул. Киаран все еще не двигался – только смотрел вниз, не в силах пошевелиться. Кто-то что-то спрашивал, но вопросы оставались без ответа; оба они смотрели только на труп.

А потом их глаза встретились. Взгляд мистера Эшли был полон паники, и Киаран даже не понимал, узнаёт ли тот его. Но еще до того, как мистер Эшли заговорил, он уже знал правду.

– Я... клянусь, – выдавил мистер Эшли, глядя на Киарана, будто говорил это только ему одному, – клянусь, что являюсь Норманом Аланом Эшли.

Киаран не смог бы сказать, кто сделал шаг навстречу первым: они с мистером Эшли двинулись друг к другу одновременно. Руки все еще тряслись, и Киаран не был уверен, что собирается сделать – похлопать его по плечу? Дотронуться, чтобы убедиться? Просто взглянуть в перепачканное лицо, в глаза? Подхватить, потому что мистер Эшли выглядел так, будто сейчас упадет?

Но у мистера Эшли – настоящего мистера Эшли – были свои намерения. Как и всегда.

– Ты в порядке?

Его пальцы требовательно впились в плечи так крепко, что Киаран чувствовал его хватку сквозь куртку. Он не нашелся что ответить – «да», «конечно нет», «а вы?» – и потерялся под требовательным взглядом. Мистер Эшли почти встряхнул его:

– Киаран! Ты в порядке?

– Я, да, я ведь...

А затем взгляд мистера Эшли соскользнул ему за спину, и его глаза расширились.

– Убери пушку, Бен! – Руки, держащие Киарана за плечи, резко дернули его в сторону. – Господи! Убери ее!

– Он...

Мистер Эшли развернул их, загораживая Киарана собой от прицела пистолета, который Бен так и не опустил. Он не был единственным – и миз Айрин, и миз Дудж, и кто-то еще за их спинами все так же держали оружие взведенным; но только Бен целился прямо в них.

– Не он здесь наш враг! Так что убери! Свой! Гребаный! Пистолет!

Стоя за спиной мистера Эшли, Киаран не мог видеть, куда тот смотрит; но он видел лицо Бена. Тот мучительно хмурился, будто разрываемый внутренними сомнениями. Киаран мог его понять – казалось, его и самого вот-вот затрясет.

– Никто сегодня больше умрет, – прохрипел мистер Эшли. – Никто. – И внезапно спросил: – Вас прислало Управление? Как долго вы все здесь? Боже. – Киаран сзади увидел, как он обхватил голову руками. – Сколько же вас тут!

– Бен, – коротко приказал мистер Райс, незаметно оказавшийся рядом с Беном.

И положил ладонь на его запястье, опуская его пистолет. Тот подчинился, все еще с мучительным сомнением наблюдая за мистером Эшли и Киараном.

А вот миз Дудж оружие не опустила. В лоб никому из них не целилась, но держала его достаточно высоко, чтобы в любую секунду это изменилось. Она цокнула языком:

– Ты просто слегка не понимаешь ситуации, американец номер два.

И Киаран испытал какое-то детское злорадство, когда мистер Эшли вскинулся и резко ей ответил:

– Если вы считаете, что вид другого меня среди вас был недостаточно информативен, то подумайте еще раз. Вы кто такая?

– Ирландское Бюро, – тихо подсказал Киаран, наконец обходя его, чтобы встать рядом.

Он опять заглянул мистеру Эшли в лицо, будто снова пытаясь убедить себя, что на этот раз все по-настоящему. Этот мистер Эшли не был ни дружелюбным, ни спокойным – он дергано оглядывал людей, столпившихся вокруг костра, и бормотал имена, кого-нибудь узнавая. И с каждым знакомым лицом его собственное становилось все отчаяннее. Он еще не пришел в себя, понял Киаран.

– Вас не должно здесь быть, – пробормотал он. – Не должно... Еще больше людей – еще больше жертв. Он снова будет сыт. Черт!

Первым из всех, кто наконец двинулся к ним, был мистер Райс. Он остановился в двух шагах, загораживая остальных, и это прервало бормотания мистера Эшли. Киаран видел, как они встретились взглядами и как мистер Райс несколько секунд всматривался в чужое лицо. Он был непроницаем, как обычно, но сейчас Киаран точно знал, о чем он думает. Какую фальшь пытается почувствовать.

– Ронни, – почти горестно выдохнул мистер Эшли. – Ронни, все очень, очень плохо. Вы не знаете... мы все... Там такое произошло, и я потерял их, потерял Джемму и Кэла и...

– Мы знаем, – прервал его мистер Райс. – Выдохни. Мы знаем, Эшли.

И вслед за мистером Райсом все ближе и ближе начали подходить остальные. Американцы снова обступали растерянного мистера Эшли, как и в тот, первый раз. Сейчас на их лицах не было прежней незамутненной радости – и Киаран чувствовал их замешательство. Он посторонился, давая другим место, но внезапно ощутил хватку на предплечье.

Они снова посмотрели друг на друга – но на этот раз взгляд мистера Эшли был куда осознаннее.

– Боже. Киаран, это ты. Боже.

Он наклонился в его сторону, будто сейчас упадет, и Киаран уже собирался подхватить его, когда понял, что тот не падает. Мистер Эшли обнял его, продолжая бормотать:

– Ты жив. Как хорошо, что ты жив. Я думал... там, в деревне, я думал...

Киаран почувствовал, как неожиданные слезы – щемящего облегчения, пережитого испуга или все-таки радости – подступают к глазам.

– Молодец, – пробормотал мистер Эшли куда-то ему в капюшон. – Молодец. Спасибо, что ты выжил.

И тогда Киаран заплакал.

* * *

Они снова шли, снова останавливались и снова шли. Фонарю давно полагалось сесть – он не мог работать так долго, это было просто невозможно, но Джемма больше не обращала внимания. Она теперь вообще ни на что не обращала внимания.

Иногда Винсент брал ее за руку – и только в такие моменты Джемма ощущала, что у нее есть тело. Иногда они останавливались, перебрасывались словами – и только в такие моменты у Джеммы в голове появлялись мысли. Как только он отводил взгляд, ей казалось, что она просто... растворяется в темноте.

Ее это не пугало.

Ее не пугало ничего из того, что Самайн мог бы сделать с ней – убить, аннигилировать, растворить до атомов, – но, какой бы тяжестью слова Винсента ни осели внутри, она не могла перестать бояться за него. Иногда посреди пустоты возникала эта паническая мысль: а что, если Винсент растворится первым?

Она спросила его, как он себя чувствует, когда они опустились на землю прямо посреди тоннеля. Винсент выглядел... так, как мог выглядеть человек, бесконечно плутающий по тоннелям: изможденным и грязным. Но Джемма не видела в нем отголосков того опустошения, которое носила в себе сама.

– Может, этот Самайн на меня запал, – фыркнул Винсент, когда Джемма рассказала о своей паранойе. Он откинул голову и усталым медленным движением повернул лицо к Джемме. Спросил: – Я очень симпатичный, ты в курсе?

Джемме захотелось обхватить его лицо руками и серьезно, без шутки сказать: «Я в курсе». Но руки были слишком тяжелыми, и после случившейся истерики она не была уверена, что выдержит ответ, когда Винсент тоже станет серьезным.

Так что она выбрала беззаботную насмешку:

– Ты предлагаешь мне с ним за тебя драться? – Она уперлась затылком в стену и вытянула ноги. Пробормотала: – Филу бы предпочел древнего демона в качестве невестки, это уж точно...

Обычно Винсент обожал эту тему. Филу, самым страшным днем в жизни которого был день, когда Винсент за ланчем объявил о своей интрижке с Джеммой Роген, был его любимой темой для насмешек. Он любил брата, но еще больше любил проверять его нервы на прочность, и, если бы не детская искренность, свойственная Винсенту, Джемма до сих пор думала бы, что их роман просто попытка раздраконить Филу.

Но сейчас Винсент лишь насмешливо хмыкнул и промолчал.

Это могла быть просто усталость, но Джемма все равно повернула голову, чтобы проинспектировать его лицо. Винс сидел прикрыв глаза, но Джемма кожей чувствовала, что это лишь для того, чтобы не встречать ее взгляд.

– Ты беспокоишься о нем? – спросила она, выискивая ответ в его чертах.

Винсент сделал вид, что не понимает, о чем речь:

– О Самайне в качестве невестки?

Джемма не стала отвечать. Ее молчание куда многозначительнее дало понять, что она не купилась, и спустя какое-то время тишины Винсент все-таки ответил:

– Он агент ЭГИС. – Звучало неровно, будто он сам себя убеждал. – Как ликвидатор – лучше меня. С ним все будет хорошо.

Но он тяжело сглотнул, и Джемма ощутила его страх как собственный. Что-то было неправильно. Само то, что Винсент скрывал от нее этот страх, уже было неправильным.

– Ты беспокоишься о Кэле?

Легко и плавно – отличная смена темы. Джемма это ему позволила, но ответила точно так же:

– Как ликвидатор – он лучше меня. С ним все будет в порядке.

Она не врала. Если среди них всех, включая агентов ЭГИС, и был человек, которого Самайн раздавит последним, – это Кэл. Пока все остальные окружали себя бетонными стенами, внутренности Кэла были выстланы железом. Самайну потребуются очень крепкие зубы, чтобы его прогрызть, – и парочку, с гордостью подумала Джемма, он, несомненно, обломает.

Где бы Кэл сейчас ни был, он мог о себе позаботиться.

– Джемайма Роген, – Винсент открыл глаза и смешливо сощурился, – где же твоя легендарная самооценка?

Для легендарной самооценки не осталось сил. Сидя на ледяных камнях, чувствуя себя так, будто медленно проваливается в них и в этот холод, Джемма не ощущала себя способной ни на какое притворство. И если хотя бы у Винсента еще оставались на него силы, это, наверное, хороший знак.

– Джемс? – спросил Винсент, когда Джемма не ответила. Он слегка пододвинул руку, чтобы коснуться ее пальцев, но в ответ Джемма просто прикрыла глаза.

– Ты ведь знаешь, что они подняли меня до специального агента...

Она устала. Правда, очень устала.

– ...не потому, что я классный лидер?

Винсент провел пальцем по ее безжизненно лежащей ладони – касание оставило ледяную полосу.

– Я хороший боец. Но лидер? – Она покачала головой. – Это все такая глупость...

– Да брось. – Он обхватил ее пальцы. Мороз пустил мурашки вверх, по предплечьям. – У тебя самая высокая статистика выживаемости агентов в твоей группе и...

– Я не рискую своими, – прервала его Джемма. – Но Айк прекрасно знает: это потому, что я херово делегирую и ненавижу терять людей, а не потому, что...

Она махнула другой рукой, подразумевая все те положительные характеристики, которые ей нарисовали в личном деле. Однажды она украдкой пролистала его – Басс, начальник оперативного, оставил его на столе, на минуту отлучившись из кабинета, а у Джеммы всегда был слишком длинный нос. Такой чуши о себе она в жизни не читала.

– Но в ЭГИС может попасть только агент с руководящей должности, – закончила она мысль. – Таков протокол.

Винсенту понадобилось несколько мгновений, чтобы сложить два и два:

– Они тащат тебя вверх по рангам, чтобы перевести в спецгруппу?

«Там нужны такие, как ты», – сказал ей Айк, когда Джемма впервые поняла, что к чему. Кажется, после второго повышения. Та миссия, за которую ей дали второй ранг, была тяжелой: все вернулись с ранениями, но живыми. Джемма самолично вытащила двоих, когда те оказались в ловушке в орегонском каньоне... Но это не тянуло на третий ранг. Там нужны такие, как ты.

Это была позиция сверху, Айк просто подписывал бумажки. Вслух Джемма разошлась на бахвальство, но они оба прекрасно знали правду.

– Ага. Вот так все просто. – Она пожала плечами. – Если бы не это, я бы осталась в третьем ранге. Может, через несколько лет получила бы четвертый.

Такие, как ты. Ловкие, сильные, опасные.

Готовые умирать.

– Джемс, мало кто может попасть в ЭГИС. Какая разница, на какие ухищрения они идут? – Винсент переплел их пальцы. – Это все бюрократия. Суть в том, что ты лучший оперативник в Западном. Вот и всё. Ранги ничего не меняют.

– Суть в том... – медленно повторила она.

Как же она устала.

– ...что я даже не хочу в этот сраный ЭГИС.

Но все эти лица – Винсент, Кэл, Айк, Филу, Норман, Ронни, Ева, Лео... Она слишком к ним привязалась. Это неприемлемо, не на этой работе. Всю свою жизнь она не могла себе позволить слишком долго оставаться на одном месте, и Западный офис – не исключение. Ей нужно было оттуда уйти. ЭГИС казался подходящим выходом. Отличной целью для очередного побега.

– Я знаю, – просто сказал Винсент.

Конечно, он знал. И Джемма готова была поклясться, что Кэл знал тоже. И лучше всех это знал Айк – тот, кто каждый раз подписывал ей бумаги на повышение с таким осуждающим лицом, будто она делает ошибку за ошибкой.

– Конечно знаешь. – Она накрыла их руки свободной ладонью, пытаясь согреть холодные пальцы Винсента. – Профессор Перейра.

– Блин, горячо. Назовешь так еще раз?

Джемма рассмеялась. Вышел тихий, изнуренный смех – на большее ее не хватило, – но как же Джемма скучала по этому.

– Студентка и препод?

Винсент щелкнул языком:

– Медсестра и пациент?

– Что? Клише ролевых игр, – возмутилась она. – А еще у них никогда нет костюмов медсестры на мой рост...

– А кто сказал, что медсестрой будешь ты?

На этот раз они засмеялись оба, и Джемма уронила голову ему на плечо. Они бормотали смешливую ерунду, пока голос Винсента не стал сонным – и пока он не заснул, прижавшись щекой к ее голове. Джемма долго сидела неподвижно, слушая, как он дышит, и держа его за руку. Страх продолжал клубиться внутри, не давал о себе забыть, но она из последних сил старалась держать его на привязи. В те моменты, когда казалось, что он победил и сейчас она разбудит Винсента, просто чтобы удостовериться, что он проснется, Джемма пыталась сосредоточиться на чем-то реальном, пока не погрузившемся в темноту.

Так Джемма достала фотографии.

Пока она смотрела на чужие, знакомые детские лица, перед глазами возникали образы, будто ее собственные. Брайан в детстве: вот Джемма-Купер отдает ему свою любимую пластинку, вот его спина перед ней в школьной столовой, вот вечер, и они готовятся к поступлению в старшую школу...

Медленно поменяв фотографии местами, она уставилась на ту, что они нашли в пещере. Она тоже когда-то была согнута пополам, но та, что носила с собой Джемма, была куда сильнее помята. Эту явно берегли. Только вот потрепанный уголок...

Неожиданно откуда-то сверху на фотографию упала капля – прямо на лицо подростка Купера, превращая его в черную смазанную прореху.

Потом еще одна.

Сверху, прямо над ней, камень сочился знакомой жидкой дрянью. Джемма поднялась на ноги, рассматривая выступающую каменную кромку, с края которой медленно упала еще одна капля. Винсент не проснулся от ее движения, только пошевелился во сне; Джемма не стала включать фонарь или будить его.

Кап. Капля медленно упала и разбилась внизу.

Джемма не могла оторвать взгляд.

Еще одна черная капля вязко сорвалась с потолка. Падала она медленно: так медленно, что Джемме показалось, будто само время загустело, – иначе нельзя было объяснить этот заторможенный полет. Мимо ее лица, ниже, ниже, на мгновение зависая над полом и потом...

– Джемс?

Капля ударилась о камни, превращаясь в дрожащую черную дыру в реальности. И был он ярко-красным, и бурым, и черным, и ледяным...

– Встань, – прошептала она. – Встань, Винс.

– Черт... Ты это видишь?

Джемма опустила взгляд ниже – прямо перед собой, на пятно фонарного света. Стена, у которой они ночевали, теперь не была пустой.

Рисунок стал гораздо отчетливее, пусть и созданный рукой, дотянувшейся до них из доисторического прошлого. Фигуру побольше на сей раз изобразили горизонтально, а ее нож лежал в отдалении. Маленькой фигуры не было вовсе. Вместо нее кто-то исполосовал камень рубцами: стена была глубоко расчеркана хаотичными рваными линиями. Кто-то взял острие и в неистовстве изуродовал поверхность, решив уничтожить то, что было на ней нарисовано. Силуэты вокруг обрели пугающую ясность: теперь это были двенадцать фигур, и на шее каждой из них виднелся глубокий яростный порез. Двенадцать фигур. Двенадцать статуй. Никаких лиц, но Джемма все равно их видела. Они расплывались, сливались со стеной, снова проявлялись, и Джемма знала эти лица, но не могла их разглядеть...

– ...В твоем сне? – голос Винсента раздался будто издалека. – Ты об этом говорила? Джемма?

Каменный Норман был глух к ее словам. Его выражение лица – мягкое и полное любопытства – заставило Джемму вздрогнуть от ужасного осознания. Неужели он... неужели все они...

– Во сне у меня было ощущение... – пробормотала Джемма, не в силах оторвать взгляд. – Когда я смотрела на эти лица...

Здесь еще... здесь... Кэл и Доу. Они тут... Почему вы все... Вы не должны, этого не должно было случиться...

С ними случилось что-то плохое, и она горевала. Но это горе принадлежало... Кому оно принадлежало? Она смотрела на их лица, на каждого, но видела... она видела... она называла их...

Стражники? Жертвы?

– Воины, – сказал кто-то, и только потом Джемма поняла, что это она сама. – Он называл их воинами.

Он допустил это, разве не так? И допустит снова. Все это снова произойдет.

– Они умерли.

Царапины на камне наконец обрели четкость. Подсвеченные фонарем, они ожили и снова замерли, превратившись в узнаваемые черты.

– Мы, – сказала Джемма, глядя на собственное лицо. – Мы умерли.

* * *

Когда Киаран поднял голову, влажные щеки миз Дудж отбликовали в свете костра. Красный цвет в полутьме выглядел черным, и теперь все лица вокруг превратились в вереницу черных масок, заставляя путаться, кто есть кто.

Все они теперь носили кровавые маски.

Это первое, что сделал мистер Эшли: не дал задать ни одного «зачем», пока все не измазали лицо свежей кровью. То, что единственным способом спрятаться от Самайна были хеллоуинские маски, показалось Киарану даже забавным – насколько получалось веселиться в их ситуации. Не только ему: миз Айрин рассмеялась вслух, размазывая собственную кровь ладонью по щекам. Но это был усталый, нервный смех. В тот момент Киаран и мистер Эшли переглянулись – они будто смотрели на себя из прошлого.

– Очень похоже на вас, – сказал Киаран, неуверенно вытирая подбородок и разглядывая свои красные пальцы. – Додуматься до этого.

– Это не я. – Мистер Эшли улыбнулся. – Это Доу.

История этого мистера Эшли отличалась от истории фальшивого: он рассказал, как нашел мистера Доу в беспамятстве в пещере, как их залила вода, как они провели ночь у костра и разошлись на рассвете. По всему выходило, что Самайн не должен знать, где сейчас мистер Доу, ведь уходил он с кровавой маской.

У них появилось преимущество перед Самайном. Впервые – за долгое время.

И не одно.

Сидя у костра и хлебая чай, Киаран снова и снова вспоминал, как пытался заставить Его дать клятву: в тот момент на адреналине эта идея была отчаянной попыткой сделать что-то, хоть что-нибудь. У Киарана не было времени обдумывать логику того, что он видел: как Он противился, как пытался найти лазейку. Сейчас, когда сердцебиение улеглось, когда паника схлынула, Киаран крутил воспоминание и так и эдак, но приходил к одному и тому же выводу: Он не мог этого сделать. Не мог дать гейс. Не мог нарушить собственные правила?

– Твоя кровь почти засохла. – Костер перед ним загородила тень. Это была миз Дудж: оглядела его лицо знакомым незаинтересованным взглядом, затем сказала: – На, обнови.

И протянула ему нож за длинное узкое лезвие.

В первый раз Киарана намазал собственной кровью мистер Эшли – сразу, как выпустил его из объятий и заявил, что сейчас не до объяснений. На глазах изумленных агентов задрал рукав и обнажил исполосованное свежими порезами предплечье – а затем резанул снова и, не отвлекаясь на возгласы, принялся обмазывать лицо шокированного Киарана.

– Это сталь, – глядя на Киарана, который в сомнении смотрел на рукоять, добавила миз Дудж. – Не серебро. Она закалена против духов, а не существ. Давай, бери.

Какая-то часть Киарана все еще ожидала раскаленного прикосновения, но металл спокойно лег в ладонь.

Киаран уставился на нож.

Мама научила его основам – никаких колец из серебра, постельного белья изо льна, – но некоторые вещи пришлось случайно узнавать на практике. Иногда серебро попадается в других сплавах, и руки после этого заживают чертовски долго. Оказывается, лучше сразу предупреждать, что у тебя аллергия на тимьян, чтобы случайно не провести следующую ночь в коматозном состоянии.

Святая вода. Полынь. Что угодно с клевером в составе. Украшения с черным турмалином.

На свете много вещей, способных ему навредить. Но если он сейчас порежет руку, порез затянется за считаные минуты.

«Вас не должно здесь быть. Еще больше людей – еще больше жертв», – так сказал мистер Эшли. Так Киаран и сам подумал, когда впервые увидел этих охотников. Самайн, безусловно, порадовался, что в его угодья попали новые жертвы. Но ему, Киарану, он рад вовсе не был. Он бы убил его при любой возможности...

«Духи и существа плохо уживаются на одной территории», – всплыла в голове чья-то фраза.

«Ну тогда выкуси», – неожиданно разозлился Киаран и взял протянутую рукоять. Та действительно не обожгла: просто оказалась холодной.

– Так и... будете тут стоять? – спросил он, когда понял, что миз Дудж не собирается уходить. Потом осекся: конечно, она не уйдет, дурак, пока не заберет у тебя нож, ты же...

– Хочу посмотреть, как будет заживать порез, – невозмутимо ответила миз Дудж, а затем, как будто прочитав его мысли, добавила: – Нож оставь у себя.

Киаран поднял к ней взгляд. Хотелось спросить: «Это что, жест доверия?» Или вывернуть вопрос как-то иначе, может, злее, саркастичнее. Но сил ни на злость, ни на сарказм сегодня уже не осталось: это была долгая, слишком долгая ночь. Когда она наконец закончится, то, может, он...

Взгляд Киарана скользнул выше, с миз Дудж на черные костяные лапы деревьев, и еще выше – на темное ночное небо. И вместо любого своего саркастичного вопроса он спросил:

– Сколько сейчас времени?

Миз Дудж тоже вскинула голову, уже заговорив:

– Десять часов ут...

И осеклась. Киаран снова посмотрел на нее. Глаза женщины сузились в скептичном недоумении, а затем брови поползли вверх. Дошло. Хоть и не сразу.

Киаран не чувствовал себя ни на йоту удивленным. Он сделал глоток чая, наблюдая, как миз Дудж оглядывает небо от горизонта до горизонта, пытается найти объяснение, зовет остальных. Как один за другим агенты начинают задирать головы и смотреть в непроглядное черное небо без единой звезды.

– Он заметил, что мы исчезли, – ответил на невысказанный вопрос Киаран, когда миз Дудж опустила к нему требовательный взгляд. – Теперь она не закончится.

– Кто?

– Ночь. – Киаран пожал плечами, будто это что-то само собой разумеющееся. – Он бог зимней ночи. Значит, ночью он сильнее всего.

Бог. Произнесенное, это слово обрело вес и фактуру – темную и холодную, как ночная метель. Оказавшись воплощенным вслух, оно стало почти материальным.

А ведь недавно, подумал он, я в призраков не верил.

– Значит, теперь, пока он не доведет дело до конца...

Пока остальные продолжали вглядываться в небо, Киаран опустил взгляд к своим рукам.

– ...утро больше не наступит, – закончил он.

И полоснул ладонь.

* * *

Когда там, наверху, в доме женщины, у которой они жили, – имя вертелось на языке, но Джемма не могла его вспомнить – Джемма думала, что тонет в тихом безумии, она не знала, о чем говорила.

Образы о поверхности становились все более размытыми, но иногда Джемма вспоминала об этом, об этих мыслях. Ей казалось, происходящее внутри ее головы – засасывающая трясина, а мысли ощущались тяжелыми и неповоротливыми.

Тогда она ничего не знала о том, каково это – когда твои мысли по-настоящему тебе не подчиняются.

«Мы умерли», – она констатировала это как свершившийся факт, но понятия не имела, что это значит. Они попытались подумать об этом – забытые воспоминания, ритуал, которого они не помнят, черт, реинкарнация какая-нибудь, – но идеи, произнесенные вслух, просто растворялись в холодном пещерном воздухе.

И когда они затихали, в голове оставалась только глухая пустота.

– Джемма. – Руки Винсента обхватили ее плечи.

Джемма с отстраненностью подумала, что вздрогнула бы от его ледяной хватки, если бы ей все еще могло стать холодно. Его руки были испачканы черным.

– Что бы это ни значило и что бы ни случилось... ты должна выбраться отсюда, хорошо?

Глаза у него были взволнованными.

И что-то сквозило в голосе... что-то, что Джемма не могла ухватить. Какая-то неправильная интонация, не тот выбор слов – но она никак не могла на этом сосредоточиться. Голова плыла.

Джемма схватилась за его предплечья обеими руками, чтобы не дать себе потерять опору и отвести от него взгляд.

– Из этих тоннелей. – Винсент почти умолял, будто это было в ее власти. – Из этого леса. Я не знаю, мне кажется, Филу, он может быть м... Я не знаю. Но ты должна выбраться.

Она попыталась покачать головой:

– Прекрати, это не...

– Ради этого я приехал. Это я должен тебя спасти, а не ты меня, понимаешь? Пойдем. – Он не дал ей времени сообразить ответ и отпустил плечи.

Руки Джеммы безвольно рухнули вдоль тела, но Винсент тут же взял ее ладонь в свою.

– Просто... пойдем дальше. Идем.

И когда он переплел их пальцы, руки Джеммы тоже испачкались чернотой.

* * *

Ладонь неожиданно обожгло болью.

Кэл дернул запястьем, опуская увесистую ветку, и повернул руку к свету, ожидая увидеть занозу. Та оказалась чистой, и он закончил то, что хотел сделать: бросил толстую ветку в костер.

Прямо поверх трупа.

Шарф, которым Кэл обернул нижнюю половину лица, слабо спасал от запаха, но это лучше, чем ничего.

– Он не сгорит быстро, – с неудовольствием пробормотал Купер. Его голос приглушало полотенце, прижатое к лицу.

И он был прав.

Кремация взрослого человека занимает около трех часов, ребенка – примерно сорок пять минут, а младенца – пятнадцать. И это, увы, не теоретические знания.

Но у них не хватало керосина, чтобы сжечь труп до костей: когда они убедятся, что тело достаточно очистилось в огне, в золе останется лежать нечто малоприятное для глаз.

– Уже сжигал кого-нибудь? – поинтересовался Кэл, потирая ладонь.

Боль прошла быстро, будто и не бывало.

Купер бросил на него оскорбленный взгляд:

– Я похож на дилетанта?

Кэл поднял руки в капитулирующем жесте. Он не стал оправдываться молодостью Купера – откуда Кэлу было знать, какие дерьмовые аспекты их профессии он уже освоил.

Впрочем, Купер почти тут же смягчился, будто понял, что обиды сейчас неуместны.

– Если ты не знаешь, с чем имеешь дело, – сожги это, – сказал он, возвращая взгляд к костру. – А я много чего не знал, когда был новичком.

Что ж, кажется, этот – наконец-то настоящий ученик Джедая.

Купер был прав – они не знали точно, что собой представляют обглоданные вязкой чернотой тела, которые Самайн использовал в качестве марионеток. Могло ли оно ожить? Мог ли Самайн использовать его повторно? Лучше не проверять.

В прошлый раз у Кэла не было времени тщательно подойти к этому вопросу: сначала он оказался на грани смерти, а затем слишком торопился уйти подальше от тоннеля и найти остальных. Сейчас требовалась работа над ошибками.

Чем меньше людей у Самайна останется – тем меньше угроз будет в этом лесу.

Пока огонь делал свое дело, постепенно сжирая труп и распространяя вокруг отвратительный запах горелого мяса, Кэл отошел к краю поляны, вглядываясь в деревья. Подумал о Доу, о настоящем Нормане. О Джемме. О Киаране.

Почувствовав, что ветер подул в другую сторону, Кэл опустил с носа шарф и глубоко вдохнул морозный воздух. Не пахло... ничем. Ни лесом, ни природой.

Кэл посмотрел в чернильно-черное небо, в котором не было ни луны, ни единого звездного проблеска; только снег летел над голыми кронами деревьев. Грузный лес вокруг был древнее, чем должен. «Это ненастоящее», – подумал Кэл. Вся эта воронка, где он их держит. Оно имеет плоть, фактуру и объем только здесь, в его владениях, в его маленьком вакууме, где он может быть богом.

– Агент Махелона?

Кэл обернулся на голос Купера. Если того и смущал запах, он не подавал вида, невозмутимо подкидывая в костер ветки, – и как раз держал в руках охапку, глядя на Кэла с освещенной стороны поляны. Кэл снова бросил взгляд на небо. По его расчетам, рассвет должен был наступить четыре часа назад. Но богу ведь и не такое под силу.

Кэл убивал людей. Убивал чудовищ. Убивал кошмарных тварей, пленял демонов, развеивал призраков.

Он был охотником. Ликвидатором. Палачом. Он...

Это его работа.

И работу надо выполнять, даже если это значит, что придется убить бога.

– Когда жидкость испарится из тела, – сказал он, – мы уходим отсюда.

* * *

Она стала попадаться все чаще.

Сначала ее трудно было заметить – она словно избегала фонарного света, пряталась по углам, за каменными наростами; скапливалась в темных извилистых впадинах, там, куда и не посмотришь. Джемма все равно замечала – ее взгляд плыл бесцельно, и то и дело она ловила себя на том, что провожает глазами очередной черный подтек.

На одном из привалов Джемма обнаружила рядом с собой озерцо черноты. Когда она наклонилась рассмотреть глянцевую гладь, оттуда на нее взглянул кто-то другой – и пялился еще долгие мгновения, прежде чем Винсент велел Джемме подниматься.

Они шли дальше.

Джемма проводила пальцами по камням, прямо рядом с черными пятнами, – их не было видно в темноте, но Джемма знала, что они там, в миллиметрах от ее ногтей. Она знала, что от черноты исходит холод, но холодно больше не было. Не хотелось ни есть, ни пить. В ногах и плечах тоже больше не чувствовалось усталости – наверное, подумала Джемма, когда преодолеваешь свой предел, усталость уже не имеет значения. Впрочем, эта мысль быстро растаяла во мраке, не оставив и следа, – как и многие до нее.

Когда они снова вошли в зал, Джемме не потребовался узкий луч фонарика, чтобы увидеть скосы потолка и вспоротый острыми углами пол. Она бесцельно огляделась, пока Винсент шагал к центральной выемке.

– Камни, – вяло сказала Джемма, – камни... лежат по-другому.

Или подумала, а не сказала. Она уже не понимала разницы.

Камни действительно лежали как-то иначе, но Джемма не смогла бы сказать, что изменилось. Да и если даже их расположение и впрямь изменилось – требовались усилия, чтобы это имело значение. А сил больше не было.

– Как думаешь, сколько мы уже здесь? – подал голос Винсент, без интереса водя фонариком в центре пещеры. – Часы или дни? Я пытаюсь вести счет времени, но каждый раз сбиваюсь...

Слова его угасли в гулкой темноте – он не ждал ответа, а Джемме нечего было ему сказать. Потом он заговорил снова:

– Тут еще одна фотография.

Не было никакого интереса, напряжения или хотя бы удивления – он просто констатировал факт.

– Там будешь ты.

Джемма не сразу поняла смысл.

– На фотографии, – повторил Винсент и наклонился, чтобы достать что-то из выемки в полу.

Джемма наблюдала, как ее ноги двигаются, а собственная рука вытягивается вверх, берет бумагу в пальцы – словно и не ее вовсе – и сгибается обратно в локте.

Вместо маленького Купера с фотографии на нее смотрел другой ребенок.

Девочка. Черноволосая, с длинными вьющимися волосами – они рассыпались по плечам растянутого свитера, уходя вниз, за кадр. Этот ребенок, как и Купер, не улыбался – но, в отличие от него, серьезного и строгого, девочка смотрела волком и исподлобья. «Дети с таким взглядом, – подумала Джемма, – вырастают в пропащих людей. Рано или поздно, но они всегда заканчивают одинаково. Не правда ли?»

Впрочем, эта мысль быстро растаяла в темноте, не оставив и следа.

Как и многие до нее.

* * *

Норман вытянул ноги прямо под переносную печь, впервые за очень долгое время чувствуя, как расслабляются мышцы.

Болело тело, гудела голова, и даже сквозь выданную ему сухую одежду, казалось, он все еще чувствовал холод ледяной воды. Мысли о том, каково сейчас Доу, Норман нервно отгонял: если он позволит себе роскошь тревожиться еще и о нем, то совсем расклеится.

А это уж точно непозволительно.

– Мы найдем его, – сказал Норман. – Здесь, в лесу, еще Кэл и Джемма. Ты ведь их знаешь. Они неубиваемые. Скорее всего, Винсент...

– Ты все еще отвратительно врешь.

Филу прохрипел это шутливо, без горечи. Даже лежа с перевязанным животом, едва способный шевелиться, он тоже не мог позволить себе горечь – Норман видел это по лицу.

Это лицо, которое он знал так хорошо, которое помнил серьезным, иногда – раздраженным, куда чаще – скрывающим дружелюбную насмешку за слетом хмурых бровей, – сейчас оно почти ничего не выражало. Норман никогда не видел Филу столь бессильным. Руки, обычно крепкие и уверенные, сейчас вытянулись вдоль тела, пугающе неподвижные.

Во входной секции палатки горел мощный переносной фонарь, поставленный на заднюю крышку, – свет ярко разливался по натянутому полиэстеру, но, доходя до секции Филу, медленно умирал. Норман осекся. Плохая метафора.

– Каковы шансы... – дыхание Филу сбивалось на каждой фразе, – Винса?

«Одному. В этом лесу», – вот чего он не сказал. Норман попытался представить себе Винсента – легкомысленного, насмешливого, залихватского, как и всегда, – в зимней чаще посреди полной тишины. Вообразил его на своем месте в ту, самую первую ночь.

– Все зависит от того, – сказал он, прогоняя воспоминания, – что именно приготовил для него Самайн. Эти существа... Ирландцы называют их фоморами... С ними Винсент справится. Другое дело, если он будет под воздействием какой-то иллюзии, как в вашем случае, и Самайн решит свести его с кем-то из наших. Если он увидит фомора вместо человека, то ситуация повторится.

– Если бы... я знал... про иллюзии...

– Нет, нет! Ничего бы ты не смог сделать. – Норман покачал головой. – Даже не думай об этом. Этот демон, Самайн – он гребаный мастер чертовых иллюзий, вот что.

Филу попытался улыбнуться:

– Надо... же. Посмотрите... кто начал ругаться.

Норман улыбнулся в ответ.

Затем его взгляд остановился на бинтах, на которых виднелась засохшая кровь.

Ронни сказал, они были в пути пару часов, когда это случилось. Большая группа, пришлось растянуться по тропе вереницей. «Он замыкал, – белое лицо Ронни оставалось неэмоциональным, но Норман слишком хорошо его знал, чтобы не услышать в голосе вину, – позади шли Винс и ирландцы: тот, что погиб, и рыжая девчонка, Айрин. Она говорит, что в какой-то момент на подъеме Винс отстал и Джеймс притормозил, чтобы его проверить. Затем раздались выстрелы. Из наших ближе всего был Филу».

Еще он сказал, что Винсент был не в себе. Словно никого не узнавал – только стрелял. Он расстрелял Джеймса, оцарапал руку Ривере и, только несколько раз попав в Филу, наконец остановился.

«Филу упал, и в этот момент... у Винса все лицо переменилось. Я рванул к Филу, он отмер и снова выстрелил, на этот раз в меня, но я увернулся. Кайл и Дудж попытались его окружить, но он сбежал в лес и как сквозь землю провалился».

Первые догадки появились у Нормана еще до того, как Ронни сказал: «У него было такое лицо, Норман. Я не знаю. Сосредоточенное».

Ну конечно. Конечно же.

«И самое странное... Он все это время продолжал нас звать, но не слышал, когда мы откликались».

Норман уже начал узнавать эти приемы. Доу был прав: даже обладая силой, которую можно назвать божественной, Самайн все еще действовал как демон. Демоны запутывают. Сбивают с толку. Врут. Подталкивают тебя к краю, где последний шаг совершить должен ты сам.

– Этот леннан-ши... Блайт... он сказал... нашим парням, что... – начал было Филу и закашлялся.

Кашель вышел плохой: хрипы показались Норману страшными, и он инстинктивно подался вперед, одной рукой придерживая Филу за плечи, а другой – накрывая его ладонь. Лицо Филу скривилось в гримасе боли, когда кашель медленно стал утихать.

Видимо, заметив выражение лица Нормана, Филу слегка потрепал его по руке. Пальцы у него были теплыми, и Норман сжал их в ответ, не очень понимая, кто кого поддерживает – он Филу или наоборот.

– Не напрягайся, пожалуйста, – попросил Норман почти умоляюще. – Я все знаю. Ронни мне все пересказал. Второй раз, – попытался пошутить Норман, но вид бескровного лица Филу заставил его голос под конец беспомощно дать слабину. Впрочем, он быстро взял себя в руки. – Самайн хитрый, Фил. Он хитрый и изворотливый, как и все демоны, но... Он куда сильнее. И когда он проникает тебе в голову, то...

Норман обвел палатку взглядом, пытаясь подобрать верные слова.

– ...то заставляет сомневаться во всем, что ты видишь. А потом раскачивает эту лодку, пока ты с нее не свалишься.

Его взгляд замер на тенях от веток, которые падали на брезент с той стороны. Костер с улицы подсвечивал их, делая черными и уродливыми, ползущими по стенке палатки, словно они пытались пробраться внутрь.

– Джемма. Доу. Я, – сказал Норман. – И Винс тоже. Мы все уже барахтаемся в ледяной воде.

– Ты не... назвал Махелону.

Норман нашел в себе силы улыбнуться, возвращая взгляд к Филу:

– О. Ну если кто-то из нас и способен остаться в здравом уме, то только этот парень. Надеюсь, Самайн сломает об него зубы.

– Вообще-то... я надеюсь... – Филу пошевелился, видимо пытаясь найти облегчение для затекших плеч, – что наши гоэтики успеют... запечатать его. До того как он пустит зубы в ход. – Он обозначил намек на улыбку. – Что... скажешь... умник?

Да, все верно. «Умник».

Норман глубоко вдохнул, закрывая глаза. Он смог не погибнуть и выжил, а значит, нужно вернуться к главному. К своей работе.

Сложить всю информацию, что у них есть.

– Самайн – демоническая сущность, – медленно начал он, слушая тяжелое дыхание Филу. – И, как всякий дух, он может быть запечатан. Но пикты хорошо знали его силу и знали, что он не обычный демон – недостаточно просто поместить его в сосуд, чтобы обезвредить. Так что они заперли его в трех защитных кругах.

Все, что они узнали и увидели, наконец выстраивалось под закрытыми глазами в единую ровную цепочку фактов.

– Круг из статуй был первым. Его разрушил Патрик.

Частица за частицей. Кусочек за кусочком.

– Круг из воды – река, это второй. Его разрушили ирландцы, поставив дамбу.

Звено за звеном.

– Но есть еще один круг. Что-то последнее, что удерживает его в костях. И я думаю... думаю, это связано с той сценой, которую Киарану показал Купер. Круг из пиктов, которые перерезают себе горло.

– Добровольная... жертва?

Норман кивнул, не открывая глаз.

– Да. Так они привязали его к костям. Скорее всего, на мальчике были и еще какие-то печати, конечно, мы обсудили это с Ронни... – Он не дал себе сбиться. – По легенде, статуй было двенадцать, и вполне логично, что пикты возвели их в честь погибших. Значит, было двенадцать жертв. Это третий круг.

Наконец он открыл глаза. Филу, несмотря на хриплое дыхание и испарину, смотрел на него вдумчиво и осознанно.

– Он сломал два, – сказал Норман. – И собирается сломать третий. Думаю, за этим мы ему и нужны.

Частица за частицей. Кусочек за кусочком. Звено за звеном. Пока логичная взаимосвязь не приведет к закономерному ответу.

– Мы, – сказал Норман, – его последний круг.

Тяжелая тишина на несколько мгновений накрыла палатку – Норман ждал, что ответит Филу, но тот только опустил взгляд, раздумывая над его словами. Впрочем, тишина быстро сменилась голосами: где-то снаружи громко заговорили сразу несколько человек, смешивая ирландский и английский. И Норман, и Филу подняли головы, но Норман тут же в тревоге встал на колени:

– Схожу посмотрю.

Уже вылезая из палатки, он столкнулся с Ронни, который как раз собирался зайти внутрь.

– Что такое? Что-то случилось?

– Вернулась поисковая группа, – коротко ответил тот. – Филу в сознании?

– Да, да, мы говорили... – Норман оборвал себя. – Почему все взбудоражены? Что-то нашли?

Ронни коротко кивнул:

– Вход в тоннель.

61. Так мы произносим «Белтейн»

Ему пришлось порезать руку еще раз. Все остальные резали предплечья – нельзя было ранить подвижную часть руки, что логично, но для Киарана-то разницы никакой. Порез становился красной полосой уже через пятнадцать минут, а через полчаса ничего не напоминало о его существовании. Этим он заслужил пару любопытствующих вопросов от миз Айрин – она даже самовольно схватила его за руку и покрутила перед собой. Ладони у нее были теплыми – и раньше, еще до мистера Махелоны, Киаран смог бы выжать из этого прикосновения несколько капель энергии. Из ее касания и любопытства, улыбки и объятия мистера Эшли, злости Бена Каплана – подошло бы что угодно.

Но этого больше не требовалось.

Киаран поймал себя на мысли, что уже давно не задумывался на этот счет. Вначале, в том номере отеля в Кэрсиноре, в Фогарти Мэнор, по пути сюда, в первые дни здесь, – ему приходилось привыкать, что он не получает ни капли силы из раздражения миз Роген и тревоги мистера Эшли. Там, где раньше была энергия, теперь зияла пустота.

И в этой пустоте энергия мистера Махелоны казалась огромным кипящим океаном.

Удивительно, как быстро Киаран к этому привык.

Сейчас, шагая посреди шеренги по темному лесу, он знал, что у него фора перед этими уставшими людьми, и, сжимая заживающую ладонь, впервые ощутил, что может поблагодарить свое нечеловеческое происхождение. Впрочем, воодушевление было недолгим.

– ...Значит, он отопрет печать, убив нас, – голос мистера Шона, идущего впереди, звучал легкомысленно. – Вполне ожидаемый механизм распечатки, почему бы и нет...

Киаран тяжело вздохнул, отодвигая ветку и придерживая ее, чтобы она не ударила мистера Эшли по лицу. Тот все равно прикрылся локтем, хромая следом и то и дело тревожно оглядываясь. «Мне все же не по себе тут без кочерги», – пошутил он, когда они только входили в лес. Даже защищенный кровавой маской, он все равно вздрагивал от малейшего хруста ветвей.

– Если бы ему подходило обычное убийство, – раздался спереди голос миз Дудж, – давно бы убил и американцев в деревне, и нас тут. Нет, ему нужна недобровольная жертва. Значит, мы должны поубивать друг друга.

Группа притихла, и некоторое время раздавались только звуки их шагов и ломающихся веток. Очевидно, эта перспектива никому не пришлась по душе.

Киаран же подумал не о перспективе смерти – своей или кого-то еще, – а о том, что будет после нее. Если он тут умрет, если умрут мистер Эшли, миз Роген и мистер Махелона, все эти агенты вокруг. Ничего ведь не закончится на их смертях.

Это будет только началом.

Там, куда они идут, у тоннелей, он снова об этом задумался: если все они умрут, а Самайн освободится, первыми, кто пострадает, будут Донал и Морин. Их лица всплыли в памяти: оба седые, с лучиками морщин, бегущих от глаз. Киаран помнил, как перед Доналом в комнату всегда входила очередная прилипчивая мелодия из рекламы, которую тот напевал; помнил, как охала и ахала Морин, слушая сплетни от соседки, и с какой живостью потом пересказывала их Киарану.

Затем их лица начали покрываться чернотой. Киаран с каким-то мазохистским отчаянием представил это: как они вздуваются под ней, неравномерно и жутко, идут судорогами... Вот что будет дальше, подумал он. Если мы не справимся.

– Мойра... я имею в виду – призрак женщины, у которой мы жили, говорила о том, чтобы успеть до сияющих огней. У вас есть предположения, что это должно значить?

Миз Дудж остановилась и развернулась к ним:

– Еще раз?

Киаран и мистер Эшли переглянулись.

– В нашем последнем разговоре, – повторил мистер Эшли, – она сказала, что «нужно успеть до сияющих в темноте огней». Похоже, у вас есть предположения.

Настала очередь переглядываться мистера Шона и миз Дудж.

– «Сияющий» на древнеирландском – «бол», – сказал мистер Шон, все еще глядя на миз Дудж. – А «огонь»...

– «Тана», – закончила она. – «Сияющие огни» буквально переводится как «Болтана», американец.

– Болтана? – переспросил мистер Эшли.

И вместо агентов ему ответил Киаран:

– Так мы произносим «Белтейн».

* * *

Накануне Белтейна друиды собирали огни по всей Ирландии.

От каждого дома, от каждого селения, от каждого племени, проходя по деревням и дорогам, – они брали пламя от каждого горящего по ночам источника, чтобы принести его в место, где сходились границы четырех королевств Ирландии.

Там в ночь перед Белтейном жрецы тушили собранное пламя, и ни один огонь не должен был быть зажжен до того, как они зажгут священный чистый огонь на холме Уснех – главном холме Ирландии. Потом его забирали и, следуя по пути солнца, разносили по всей стране, зажигая очаги в домах, факелы на частоколах и костры в деревнях.

Сияющий огонь, разгорающийся на холме Уснех, был первым, что видели ирландцы на первом рассвете мая.

Мистер Шон рассказал это, пока они двигались по зарубкам, оставленным предыдущей командой. Что-то Киаран знал, но не все – в их деревенской школе мифологии не уделялось много времени. И если честно, его не волновали детали: куда важнее было то, что сейчас в реальном мире на дворе стоял конец апреля.

А значит, времени у них почти не осталось.

Спустя час они действительно вышли к знакомому тоннелю. «Век бы его не видать», – с неприязнью подумал Киаран, останавливаясь у ближайшего дерева. Но было здесь зрелище и неприятнее, чем тоннель.

– Где ребенок? – деловито огляделась миз Дудж.

– Ты имеешь в виду то, что осталось от него? – спросил мистер Шон. Киаран стиснул кулаки. – Тогда вот туточки.

– Не надо. Не смотрите, – ухватил мистера Эшли за рукав Киаран, когда тот направился вместе с миз Дудж в нужную сторону.

– Ох, – мистер Эшли несчастно улыбнулся, – если бы я мог, согласился бы только на фотографии. Но мне нужно взглянуть.

И Киаран отпустил его, краем глаза наблюдая, как тот с неохотой идет к столпившимся у тела охотникам. Сам Киаран не то что не собирался туда подходить – он даже смотреть в ту сторону отказывался. Почему-то именно вид мертвого ребенка больше всего сейчас напоминал ему, чем они все рискуют. Чем он, Киаран, рискует.

– Какого черта она исчезает? – цыкнула миз Дудж, видимо имея в виду черноту, покрывающую существ. Киаран представил, что должно было сейчас лежать на земле, если чернота уже исчезла, и вздрогнул. – Это уже не первый раз.

– Он прячет следы?

– А что тут уже прятать? Он даже не знает, что мы здесь, если аналитик прав.

– Меня зовут Эшли, спасибо.

– Не время обижаться. Есть идеи, чем это...

Киаран подал голос:

– А что, если это вроде... эктоплазмы? – А затем, сдавшись и повернув к ним голову, увидел, что все на него смотрят. Это смутило. – Что?

– Не надо над ним смеяться, – со вздохом попросил мистер Эшли и пояснил ему: – Эктоплазма – это выдумка «Охотников за привидениями», Киаран. – Потом нахмурился. – Но...

– Ага, ага, – мистер Шон закивал. Оказалось, он уже сидит на корточках и, слава всем святым, удачно загораживает от Киарана тело. – Мальчик может быть отчасти прав. Остаточные следы, как на энграмме, а?

Конечно же, мистер Эшли подхватил:

– Только настолько мощные, что проникают в физический мир... – Его голос впервые за все это время зазвучал с энтузиазмом. – Да, возможно! Обычные духи, поглощая чужую энергию, оставляют энергетические отпечатки, которые тают со временем. Но Самайн – необычный дух. И это может быть его энергетическим отпечатком!

– Весьма мерзким, – пробормотал Бен, тоже оставшийся в стороне. Он стоял ко всем спиной, разглядывая черную дыру тоннеля.

«Ну так и Самайн не душа компании», – мысленно закатил глаза Киаран.

Когда агенты наконец закончили с телом и сфокусировались на тоннеле, Киаран снова прибился к группе. Он переводил взгляд с одного на другого, будто боясь, что кто-то из них наплюет на его предостережения, скажет «чего мы ждем» и отправится прямиком в распахнутую черную пасть.

– Мы далековато от низины, – посветив фонариком вглубь каменной утробы, пробормотала ползающая на корточках миз Айрин. – Блин. Какой же эта штука, получается, длины... Спускаться будем?

У Киарана разом похолодели руки.

– Не глубоко, – поразмыслив, решила миз Дудж. – Если на них какое-то заклятие, которое не дает выбраться, то только так, чтобы выход не пропал из поля зрения.

– Все в порядке.

Это ладонь мистера Эшли легла ему на спину, и Киаран дернулся, оборачиваясь к нему. Тот похлопал его по лопаткам:

– Ну, ну. Даже если идти по ним нельзя, это наваждение не работает с порога. Помнишь, мы ведь спускались в пещеру? И вполне благополучно из нее выбрались. – Он сжал его плечо. – Главное, видимо, не ходить дальше. Все будет хорошо.

– Ему что, пять? – с неудовольствием спросил Бен из-за спины.

Мистер Эшли закатил глаза и, упершись рукой в каменный вал, аккуратно принялся спускаться вслед за миз Айрин. Дав себе две трусливые секунды, Киаран глубоко вздохнул и повторил его маневр.

– Мы останемся тут! – раздался голос мистера Шона сверху. – Подстраховка не помешает.

Когда Киаран выбирался отсюда в последний раз, на улице был день – он помнил, как увидел падающий дневной свет из-за поворота. Сейчас стояла ночь, и свет давали только фонари.

Мистер Эшли, пригнувшись и держась за нависающий потолок, покачал головой:

– Сколько вы шли?

– Понятия не имею, – честно признался Киаран.

От входа он так и не отступил. Все, на что его хватило, – это замереть спиной к дыре и глупо стоять, наблюдая, как остальные исследуют тоннель. От одного вида тесной каменной кишки его пробирал озноб.

– Вы шли «по ходу солнца», так ты сказал? – Мистер Эшли огляделся, вертя фонариком туда-сюда. – Логично, да... Хождение по кругу в сторону солнца – это древнейший защитный обряд... – забормотал он. – Значит, Самайн может двигаться только к тьме – против хода солнца... Логично, – повторил он снова, – он ведь бог ночи... Очень умно! Отличная идея! – Он обернулся к Киарану. – Как ты додумался?

Киаран моргнул.

– Это не я, – удивился он. – Это вы поняли.

Лицо мистера Эшли окрасилось недоумением.

Киаран кивнул на его куртку. Еще там, в лагере, он отдал дневник мистеру Эшли: тот обрадовался ему, как подарку, и надежно спрятал во внутренний карман.

– Вы всё записывали. Я лишь прочел.

Они – Киаран едва-едва, мистер Эшли радостно – улыбнулись друг другу.

– Значит, мы сможем выйти обратно, просто двигаясь по часовой стрелке? – Голос миз Дудж прервал их момент единения. Она повернулась к ним. – Правильно я понимаю?

Мистер Эшли замахал свободной рукой:

– Даже не думайте! Шутить с древним оккультным сооружением, призванным удержать бога взаперти? Я предпочту идти через туман.

– Ты входишь в него и выходишь там же, где вошел, – эхом прокатился по камням громкий голос миз Айрин. – Никакого толку.

– Мы не пробовали идти с масками, – настоял мистер Эшли. – А здесь маски не помогут. То, что рассказал Киаран, похоже на...

Он колебался несколько мгновений, подбирая слова, но Киаран внезапно нашел их быстрее:

– Горизонт событий.

– Да! Да! Отличная аналогия, молодчина, и это... Все знают, как работают черные дыры? – Лицо миз Дудж осталось безучастным, и вспыхнувший энтузиазм мистера Эшли поостыл. – Ладно, извините. Но это правда хорошая аналогия. То, что похоронено там, внизу, – он кивнул в сторону уходящего вглубь тоннеля, – настолько тяжелое, что утягивает вниз само пространство. И время, и...

– Ты хочешь сказать, – перебила миз Дудж, – что Самайн настолько сильный, что под собственным весом провалился в Сид?

Мистер Эшли ответил не сразу, рассеянно водя рукой по выбоинам и сколам на стене тоннеля.

– «Провалился» – не совсем то слово. – Киаран видел, как задумчиво он побарабанил пальцами. – Он веками отравлял пространство вокруг себя, создавая эту аномальную зону. И чем дольше он был прикован и физически, и на астральном плане, тем больше эти два слоя реальности сливались в том месте, где он заперт. Он просто... – Беспокойная рука мистера Эшли наконец остановилась. – Разъедает физическую реальность. Думаю, вот что он делает.

Услышанное никому не понравилось. Миз Дудж будто потеряла всякий интерес к происходящему – и Киарану начинало казаться, что чем менее заинтересованной она выглядит, тем хуже обстоят дела.

Разъедает физическую реальность. Вот что он делает.

Такая абстрактная фраза. Если бы Киаран не пережил переход по этим тоннелям, он бы вряд ли смог представить, что она значит. Но теперь он знал, как ощущается каждое проклятое слово.

Да. Так оно и было.

– Что такое Сид? – прервал возникшую тишину мистер Эшли. – Вы изучали его? Есть какие-то фактические данные?

Миз Дудж поджала губы, и это выражение лица было далеким от обнадеживающего.

– Только при взаимодействии с духами. – Она обернулась, словно контролируя, чтобы миз Айрин, ползающая по камням, не ушла слишком далеко. – По моему опыту, то, что в фольклоре называют «Сидом», – это обычный астральный план. Кости не могут быть там, вы должны сами это понимать. Физические объекты не могут существовать на астральном плане, на каком бы континенте мы ни находились.

– Но ведь если туда можно физически спуститься...

– Скорее всего, ты умираешь, разве нет?

Это была миз Айрин. Она сидела на коленях – видимо, дальше проход заканчивался резким спуском. Таких перепадов высоты тут было полно. Повернувшись к ним, она указала туда пальцем:

– Ты идешь вниз физически. Но ведь астральный план отторгает материальное.

И посмотрела вниз.

– А значит, в какой-то момент спуска он отторгнет твое физическое тело.

* * *

Что-то шуршало в стенах.

Щелкали переломанные ветви, хрустели старые листья. Иногда слышался вой ветра, и Джемме казалось, что она снова в старом доме, где за стенами злится и ревет снежная буря. Хотелось окликнуть Кэла, ходящего в коридоре, спросить что-то (вопрос каждый раз ускользал прежде, чем Джемма успевала его задать), позвать. Только Кэла здесь не было: это был Винсент, идущий впереди, и это его силуэт черной тенью загораживал фонарный, а не кухонный свет.

За Винсентом на камнях оставались черные следы.

Джемме не нужно было идти за светом фонарика: голова отяжелела, и шея устала ее держать, поэтому она просто смотрела вниз, себе под ноги. И шла за черными вязкими отпечатками. Один за другим. Шаг за шагом. Потом краем глаза снова замечала, как ходит по кухне Кэл, отчего-то молчаливый, – и поднимала голову, чтобы спросить... Но это был Винсент, идущий впереди. И это его силуэт черной тенью загораживал фонарный, а не кухонный свет.

За Винсентом на камнях оставались черные следы.

Что-то шуршало в стенах.

Щелкали переломанные ветви, хрустели старые листья. Иногда слышался вой ветра, и Джемме казалось...

– Джемс.

Голос Винсента вплелся в лесные шорохи; его почти не было слышно за ветром. Но второе «Джемма!» прорвалось сквозь метель. Оно звучало так, как Джемма уже давно не слышала – сосредоточенно, резко; как призыв к действию. Это выдернуло ее из плескавшегося вокруг небытия, и она пошла к силуэту, щурясь от неожиданно яркого фонарного света. Промаргиваясь, она заметила, что в ореоле света что-то лежит. Джемма опустилась на колени, сквозь пелену пытаясь ухватиться за реальность. Не очередная фотография: что-то большое, похожее на...

Темнота расступилась – отхлынула, обнажая остатки здравомыслия. Джемма внезапно ощутила и острые камни под коленями, и холод в тоннеле, и свои заледеневшие руки.

– Встань там, – сказала она, будто впервые за долгое время слыша собственный голос, сухой и сиплый. – Посвети с той стороны.

Винсент обходил по кругу, и фонарный свет медленно обтекал то, что лежало между ними. Луч двигался, высвечивая детали: джинсу, куртку, седые волосы, пожилое лицо. Глаза были закрыты в мнимой безмятежности.

Тело. Прямо посреди тоннеля, который они проходили тысячу раз, у стены, изрезанной рисунками, которые они видели тысячу раз, лежало тело.

Винсент неуверенно обвел его лицо фонариком:

– Он...

– Нет, – облизывая пересохшие губы, сказала Джемма. – Он мертв.

Мужчина выглядел так, будто заснул; его не тронула рука зловонного разложения. Но Джемме не требовалось щупать его пульс, чтобы знать: он уже мертв. Долгое время лежит здесь, похороненный вне времени, вне пространства. Его тело не могло разложиться – оно навечно останется таким. Джемма знала это.

Джемма знала и то, кто именно перед ними.

Она дернула за чужой воротник и с трудом потянула язычок вниз, пока не раскрыла куртку до груди.

– Что ты ищешь?

Джемма нащупала в кармане содержимое и подалась вперед, второй рукой придерживая полу куртки. Внутри оказались маленькая записная книжка, ручка, карманный фонарик. Кредитка. Права.

Джемма повернула к свету пластиковую карточку. На ней была фотография – и имя.

– Ну привет, – пробормотала она. – Привет, привет...

Тело перед ними принадлежало Дэвиду Гриффину, леснику из Кэрсинора.

* * *

Над их головами раздался голос:

– Звучит как правдоподобная теория. Но мы не знаем этого наверняка.

Киаран повернулся боком, поднимая взгляд, и тут же зажмурился и вздернул руку, когда свет фонарика ударил ему прямо в лицо. Нет, ну что за урод.

Конечно, это был Бен. Кто же еще.

Впрочем, он почти тут же перевел фонарь Киарану за спину, и тот смог проморгаться. Лица Бена разглядеть не получилось, но вряд ли оно полнилось дружелюбием.

– Хочешь пойти проверить? – громко спросил мистер Эшли, и голос его отразился эхом от стен.

Киаран узнал этот тон. Таким мистер Эшли иногда вступал в перепалки с мистером Доу, когда тот перегибал палку в своей невыносимости. Но обычно от спокойного мистера Эшли до воинственного разгон был куда длиннее – это Киаран тоже уже хорошо знал.

– Я хочу найти Махелону и чтобы он сам все это рассказал, – мрачно пробурчал Бен.

– Тут есть Киаран, – отрезал мистер Эшли. – И он уже все рассказал.

Ох.

Киаран посторонился, когда мистер Эшли направился ближе к выходу из тоннеля – туда, откуда мог бы взглянуть Бену в лицо, очевидно. Он остановился совсем рядом и задрал голову, хмурясь. Киаран отвел взгляд, почему-то ощущая себя виноватым.

– Да, – спустя паузу согласился Бен, только вот согласия в его голосе не было. – Только вот знаешь... забавно выходит...

– Может, не сейчас? – холодно спросила миз Дудж, все еще оглядывая тоннель.

Но Бен ее проигнорировал:

– Совершенно случайно рядом с огромной демонической аномалией по пути своего маршрута группа агентов находит нечисть. – Киаран устало прикрыл глаза, массируя их пальцами. Опять. Снова. – Совершенно случайно эта нечисть запечатляется с одним из оперативников. Совершенно случайно эта нечисть выживает в полном монстров лесу, – голос Бена сочился ядом. – Совершенно. Случайно.

И когда Киаран открыл глаза, Бен смотрел прямо на него.

– И никто никак не может объяснить мне это хреново совпадение, – подытожил он. – А я не верю в совпадения. И вампиру тоже не верю.

– Ему верю я! – голос мистера Эшли разъяренно взвился под своды тоннеля и вырвался наружу, на холодный воздух. Киаран почти дернулся в удивлении, а фонарики миз Дудж и миз Айрин засветили в их сторону. – С каких пор тебе этого недостаточно, Бен?!

Видимо, у мистера Эшли больше не осталось сил быть терпеливым. Киаран бросил взгляд на его лицо – рассерженное, почти взбешенное – и тут же отвел, будто ему не полагалось это видеть. Но уйти он никуда не мог: и громкий голос мистера Эшли не давал шанса не подслушать.

– Я это все уже проходил. – Он сделал решительный шаг вперед, будто собирался вылезти прямо к Бену. – Этот диалог. В чертовой куче вариаций, Бен. И не собираюсь проходить его снова. У нас нет на это времени. И если ты не видишь...

– Знаешь, чего я не вижу? – перебил его Бен. Киаран не отрывал взгляда от своих ботинок. – Роген нет. Махелоны нет. Черт, нет даже гребаного Доу! Мы искали их, а нашли долбаного вампира и фальшивого тебя!

Повисла звенящая пауза. А когда мистер Эшли снова заговорил, его голос растерял былую злость.

– Это я, Бен, – намного мягче сказал он. – Я настоящий.

– Тот тоже так говорил, – выплюнул Бен.

Затем раздались удаляющиеся шаги по снегу, а свет фонарика на мгновение исчез, прежде чем появиться снова – но уже вместе с многозначительными покашливаниями мистера Шона.

– Он запутался. – Киаран поднял голову и столкнулся взглядом с мистером Эшли. – И волнуется об остальных. Это не лично к тебе, это... Я с ним поговорю. Пожалуйста, – он подался вперед и сжал его плечо, – не воспринимай... Господи боже мой. Как будто вернулись в самое начало. Я рехнусь.

И полез наверх.

– Нам нужно провести отсюда до лагеря путь из зарубок, – деловито сказала миз Дудж, направляясь следом. – Чтобы быстро вернуться сюда в случае необходимости. Если другого пути не останется. – Киаран зачем-то кивнул, будто она говорила это ему. – Айрин...

– Да помню я про зарубки! Помню!

За ее спиной девушка выразительно закатила глаза, и эта гримаса явно предназначалась для Киарана, единственного зрителя.

– Пойдем отсюда, – сказала она, когда миз Дудж вылезла наверх.

Киаран был только за. В тоннеле осталось всего два фонарика, и чем меньше было источников света, тем больше тревоги на него накатывало, когда он смотрел в уходящее во тьму горло тоннеля.

– Не по себе мне здесь. Угнетающее местечко.

Киаран снова кивнул, пропуская миз Айрин вперед. Его не надо было просить дважды. Наблюдая, как она ловкими, сильными движениями взбирается по камням, он невольно вспомнил, как сам впервые выбирался отсюда. Как боялся, что все это лишь сон и спустя секунду он проснется на привале в полной темноте.

Киаран отогнал эти мысли, упираясь руками в каменные стены по сторонам от себя, чтобы взобраться самому. Они выбрались. И он, и мистер Махелона. И...

В этот момент ладонь пронзила острая боль.

Киаран резко вдохнул через зубы, дергая руку к себе и едва не выронив фонарик. Порезался о камни? Черт.

– Эй, все в порядке?

На раскрытой ладони крови не было. Вообще ничего не было, даже следа от пореза уже не осталось.

Ладонь была цела.

* * *

Кэл смотрел, как кровь капает с ладони на землю.

Решение пришло неожиданно, как по наитию. Первый раз он не обратил внимания на боль, второй – перебирал варианты, а на третий задумался о возможности.

Купер, согласившийся на авантюру, – хотя Кэл и не помнил, когда это успел назначить его своим личным надсмотрщиком, – теперь щурился на его ладонь.

«Реакция на его рану? Вполне возможно, – сказал он получасом ранее. – Мы точно знаем, что ваше тело реагирует на энергетический дисбаланс, иначе седины бы не было. Более того, я подозреваю, что ваша связь подобна мертвому узлу: чем сильнее тянешь, тем туже затягивается... Пока не затянется у вас на шее».

– И что он сделает, по-твоему, в ответ? – спросил Кэл, стряхивая кровь.

Красные капли разлетелись, окропляя снег вокруг. Мороз тут же защипал влажную ладонь.

– Начнет протыкать на себе SOS. – Купер закатил глаза. – Честное слово, Махелона, откуда мне знать? Мы попробовали. Посмотрим, произойдет ли что-нибудь. – И тут же кивнул на рюкзак. – Вы всё?

– Больно ты нетерпеливый для того, кто две недели лежал в гробу...

Тот даже не счел нужным ответить.

Они бросили остатки тела коптиться в огне, когда уходили.

Несмотря на это, отсветы костра в спину пропали, стоило им сделать несколько шагов по лесу, – и Кэл посчитал это плохим знаком. Вряд ли Самайн позволит им быстро добраться до нужного места. И для этого ему вовсе не обязательно нападать – просто будет водить их кругами...

Заклеенная ладонь очень быстро перестала болеть, и Кэл подозревал, что так же быстро обнаружит ее целой. Где бы Киаран ни был, он уже в порядке – иначе сил на такие фокусы у него бы не осталось. Но вот что с его ладонью? Он вряд ли ее разбил – боль ощущалась точечной, как длинный порез, сродни тому, что нанес себе сам Кэл. Но зачем ее резать несколько раз подряд?..

– Куда именно мы идем? – раздалось сзади.

Шли медленно: ходьба через корни и ветки то вверх, то вниз давалась ослабевшему Куперу непросто. Кэл понял это не сразу – обернувшись, чтобы предложить парню воды, он заметил у него на лице испарину. Признаться, что ему трудно, Купер не мог, так и шел через стиснутые зубы – и Кэл сам сбавил шаг.

– В дере...

– Это я понял, – отрезал тот. – Куда именно в деревне?

Их голоса свободно разлетались по ночной тьме вокруг. Приглушать их толку не было: Самайн все равно знал, где они и что делают. Каждый их шаг здесь, в Глеаде, был сделан под его взором.

– Забирать кости, – сказал Кэл, но не Куперу.

Если ты слушаешь – слушай.

Я иду забирать твои кости.

Эта мысль, которую он упустил в деревне, пришла к Кэлу слишком поздно: когда, сидя перед костром, он мыслями снова и снова возвращался в пещеру. Сосуд должен быть там, в очаге; нигде в другом месте ему быть не полагалось. Но в тот момент Кэл неожиданно понял: только если...

– Деревенские спускались в колодец, это мы знаем точно, – продолжил он, с беспечным особо громким хрустом ломая ногой заросли на очередном крутом подъеме. – А значит, то, что могло лежать там столетиями, они бы нашли первыми.

Повернувшись, чтобы протянуть Куперу руку, он вздохнул:

– Когда охотишься на то, во что люди не верят, обычно считаешь себя умнее. Думаешь, что замечаешь то, чего не замечают остальные.

– И упускаешь очевидное. – Купер ухватился за его локоть и позволил помочь себе взобраться. Сделав вид, что для него это не составило труда, он пожал плечами. – Спасибо за ликбез, но вообще-то я тоже ликвидатор. Вы искали в пещере, но она оказалась пуста. Значит, кто-то вынес сосуд еще до вашего прихода. Это простая логика. Так куда мы идем?

– Есть там один дом...

Они отправились дальше. Ночь вокруг, теперь казавшаяся Кэлу полностью, от и до, искусственной, жадно прислушивалась.

– Он стоит прямо рядом с проклятым колодцем. И в нем мы нашли подозрительно много золотых побрякушек.

– Побрякушек?

– Ага. Думаю, он переплавлял их. И знаешь, что еще? – Глядя в темноту среди деревьев, Кэл громко и с удовольствием поведал ей: – У него был просто огроменный вход в подвал.

* * *

А затем Дэвид Гриффин открыл глаза.

В первые секунды Джемма даже забыла отшатнуться: чернота утянула ее, погрузила в холод и иней. Лоснящиеся, почти глянцевые, из глаз тела Дэйва Гриффина на Джемму смотрели тени, множество теней – остались там, запечатаны там, заперты там.

– Джемма! Встань!

Джемма продолжала смотреть.

– Встань, черт возьми!

– Они оба спустились сюда, – пробормотала она. – Спустились сюда, все это время были здесь...

Остались здесь, запечатаны здесь, заперты здесь...

– Джемма!

Она с трудом поднял голову. Винсент так и стоял – но теперь с вытянутым пистолетом, направленным в лоб трупа Гриффина.

– Встань! Он в любой момент может превратиться! У него, черт возьми, чернющие глаза!

Джемма только покачала головой, кивая на куртку. Там, на уровне груди, была дыра. Крови вокруг не было, но этому Джемма почему-то не удивилась. Откуда в этом месте взяться крови? Здесь ей нет места.

– Его... – Винсент медленно опустил пистолет. – Застрелили. Ладно. Что это меняет? Он не может превратиться?

– Мертвые – мертвому, – пожала плечами Джемма. – Самайну интересны только живые. Те, наверху, тоже еще были живы... в каком-то смысле.

Она протянула руку и закрыла Гриффину глаза. Просто чтобы... не отвлекаться. Может, если бы она посмотрела в них подольше, то тоже осталась бы здесь.

Но сейчас, в этом редком прояснении, пока мир снова казался четким, Джемма должна была идти дальше. Теперь она понимала.

Самайн не стал тратить время, чтобы обмануть Гриффина и Суини. Поманив их за собой из леса, он не привел их в деревню, не окутал иллюзией, не свел с ума. Не стал ими питаться. Нет, они нужны были для другого – и Самайн сразу привел их сюда. Задолго до прибытия поисковой группы и до того, как Купер, влекомый зовом о помощи, примчался по чужим следам, Суини спускался, спускался, спускался... по бесконечной спирали... пока не...

– Пока не спустился на дно.

Это сказал Винсент. Джемма подняла к нему голову, потревоженная его голосом. Говорила она вслух или этого уже не требовалось, Джемма не знала. Но и разницы теперь уже никакой не было.

– Мы никогда не шли наверх, – сказал Винсент. – Мы спускаемся, верно?

Джемма встретила его взгляд. Винсент сказал лишь то, что они оба знали уже очень давно.

– Мы идем в самый низ.

* * *

Палатка мистера Перейры была больше, чем другие. С двумя отделениями, в одном из которых, видимо, спал мистер Райс, – во всяком случае, сложенные в углу вещи он перебирал с хозяйской уверенностью.

Сейчас перегородки убрали, чтобы внутри смогли поместиться пять человек: сам мистер Перейра, мистер Эшли, миз Дудж, мистер Райс и Киаран.

Он не ожидал приглашения – до этого в палатку его не впускали, – но мистер Эшли потянул его внутрь с такой непререкаемой уверенностью, что Киаран посчитал неудобным сомневаться.

– Давайте... к плохому, – медленно сказал мистер Перейра. Слова давались ему тяжело. – Сможем ли мы... его удержать... если он выберется из костей?

Мистер Райс, сидящий совсем близко к нему и помогающий удерживаться в вертикальном положении, заговорил первым:

– Я думал над этим. И если рассматривать его как духа, вне зависимости от его силы, то мое предложение – вызов.

Взгляд Киарана почти машинально дернулся к мистеру Эшли за пояснением – он не понял, что имелось в виду. Но вмешалась миз Дудж:

– Вызов? – Ее брови поползли вверх. – Предлагаешь просто... взять и вызвать его?

«Вызов» – это «вызвать демона», как в фильмах?

Хорошо, что Киаран не спросил этого вслух. Он больше не собирался выглядеть идиотом ни в чьих глазах.

– Распечатавшись, он перестанет быть привязанным к сосуду. – Мистер Райс едва заметно пожал плечами. – А любой дух, находящийся в астральном поле, может быть вызван призывателем. Это оккультные законы, действующие на любые сущности. Но напоминаю, – он посмотрел на миз Дудж, – я сказал «если».

– Вызвать его, – все равно медленно повторила она.

Фраза повисла в воздухе. Не в полной тишине – еле слышно шумел радиатор, доносились голоса снаружи, – но в достаточной, чтобы многозначительно осесть между присутствующими.

Если он освободится... Киаран слабо представлял, как это будет – и что случится после. Они даже не знают, где сами кости, не говоря уже о том, как не дать Самайну их покинуть. А если он их покинет, то – что тогда? Сработает ли это призывание? Подчинится ли Самайн вызову? И даже если подчинится и придет на зов – смогут ли они его удержать и...

Вопросы и страхи множились с каждой секундой, и Киаран почувствовал, что в нагретой палатке ему перестает хватать воздуха. За эти мгновения тишины, пока остальные были полны мрачных мыслей, он снова, снова ощутил себя беспомощным.

Как человек, не умеющий плавать, когда вокруг бушует шторм.

– И я предлагаю перестраховаться: использовать Шамират, – спустя длинную паузу продолжил мистер Райс. И добавил, глядя на мистера Эшли, который встревоженно вскинул голову: – Это самая сильная клетка, ты сам знаешь. Других вариантов у нас нет.

– Но цена...

– Сколько? – спросил мистер Перейра.

Они словно говорили на другом языке – Киаран сомневался, что речь идет о евро или долларах.

– По сто миллилитров на каждую сигилу, – буднично ответил мистер Райс; и тогда Киаран понял. – Три сигилы на оплетение, три сигилы на удержание, еще две – на ослабление. И это минимум.

Кровь – универсальная магическая валюта. Так ведь сказала миз Роген?

– Ну что ж. – Миз Дудж задумчиво смотрела куда-то в сторону. – Меньше, чем в День донора.

– Моя кровь не подойдет? – спросил Киаран. – Я быстро восстанавливаюсь и...

Он не закончил, притихнув под сочувствующим взглядом мистера Эшли и ничего не выражающим – мистера Райса. Уже понял ответ.

Его кровь не подойдет. Ведь кровь – универсальная человеческая валюта.

Он сказал себе, что не будет выставлять себя идиотом, но снова это сделал. Снова забыл, что не человек.

Киаран открыл было рот, чтобы попытаться оправдаться, но его прервал кашель мистера Перейры. К нему потянулись сразу двое – и мистер Эшли, и мистер Райс, – но тот замахал на них рукой, справляясь с кашлем сам. Потом сипло сказал:

– Я одобряю. Но нужен план... – Его голос снова сорвался на хрип, и взгляд Киарана сам по себе в тревоге опустился на его замотанную бинтами грудь. – Если... Шамират его не удержит. Ты оставила... – Он кивнул, принимая крышку термоса от мистера Райса. Киаран заметил, как дрожала его рука, пока он пил. – Простите... Дудж, ты оставила в Кэрсиноре... людей. Я видел троих. Какие еще... были указания?

«Оставила в Кэрсиноре». Киаран уцепился за эту фразу, буравя взглядом миз Дудж. Они, эти люди, говорили о внешнем мире так, будто он совсем рядом – только руку протяни.

– Они предупреждены не входить на территорию заповедника. – Слова миз Дудж были неутешительными. – Трое в Кэрсиноре, еще двое – в Блэкуотере, западнее от пролива. Я отправила их, когда не вернулась поисковая группа. Остальные дежурят штатно: по пять человек на каждое графство. Трое... нет, четверо в Дублине ждут новостей. – Она посмотрела на мистера Перейру. – Это всё, что у нас есть. Так что я приказала сообщить в Лондон, если мы не вернемся в течение недели.

– У англичан... большая... команда?

– Да, но... могут возникнуть проблемы, если они недооценят серьезность ситуации. Это британцы. – Сказано было обреченным тоном, и Киаран понимал почему. Охотники на нечисть или нет, но британцы всегда остаются британцами. – Считают остальных неотесанными деревенщинами.

– Те, что в Кэрсиноре, вряд ли успеют что-то сделать.

Это сказал мистер Эшли – и его слова, звучащие как горький приговор, заставили сердце Киарана рухнуть куда-то вниз.

– У меня нет ни малейшего прогноза его темпов, – мистер Эшли протер пальцами глаза, – но экспансия на новые кормовые площади – это неизбежность. – Когда он убрал руку от лица, оно было мрачным. – Кэрсинор он поглотит первым.

Не думай об этом. Сосредоточься на выживании. Не думай об этом. Не думай об этом, не думай об этом, не...

Но мистер Эшли не оставлял ему шанса.

– Я не представляю, сколько фоморов он успеет создать и на что придется пойти вашему Офису и лондонскому Бюро, чтобы его запечатать. И когда я говорю «не представляю», это не фигура речи. Это значит, что я даже... предположить не могу.

Это все уже звучало таким неважным. Какая разница, на что пойдут эти дублинские агенты или британцы, если все, кого знал Киаран, уже будут мертвы? Ужасно эгоистичная мысль, но она тугим комом сплелась внутри, и ему пришлось вцепиться себе в колени, чтобы не выплеснуть это вслух.

Когда вы сможете его остановить, будет уже слишком поздно!

– Эшли...

Это был мистер Перейра, и впервые Киаран порадовался, что кто-то прервал мистера Эшли. Он не знал, выдержит ли еще хоть слово про будущее, которое тот предрекал.

– Что мы можем сделать... чтобы не дать ему... выбраться из костей?

Мистер Эшли кивнул – деловито, уверенно. Он открыл дневник, выискивая какую-то страницу, и заговорил:

– Давайте еще раз. По моим расчетам, последний круг запечатывания – это ритуальное самоубийство двенадцати пиктов, которое видел Киаран.

– Значит, все, что ему нужно, – это убить двенадцать человек? – перебила миз Дудж. – Ну, выбор у него боль...

– И если это последний круг, – продолжил мистер Эшли, обрывая ее, – то потом он, скорее всего, сможет выселиться из костей. Духу всегда нужно тело, так что это краеугольный камень. Без тела из лабиринта Самайн не выберется. – Он посмотрел на мистера Райса. – И, как ты и говорил, здесь у нас есть шанс.

– Ка... какой? – спросил мистер Перейра.

– Пропорции силы, – ответил мистер Райс. – Он бог. Значит, должен выбирать тщательно.

– Разъясните, – не выдержал Киаран. Он не собирался выставлять себя идиотом? Да плевать. – Что это вообще значит? Где тут шанс?

Даже если он звучал грубо – тоже плевать. Они не должны дать Самайну выбраться из костей, все остальное – вежливость, гордость, любая другая глупость – уже неважно.

– Чем сильнее дух, тем сложнее человеческому телу его выдержать, – ответил мистер Райс, опередив мистера Эшли. – Даже обычные демоны избирательны к телу для вселения, им не подходит любой сосуд. Значит, ты имеешь в виду...

– Да, – кивнул мистер Эшли. – И на этот счет... послушай, Ронни. – Он зачем-то показал на Киарана. – Я заставил Киарана вспомнить каждую деталь видения, – это было правдой, – и вот что думаю: это был не вождь племени. – Он повернулся к миз Дудж. – Я могу быть прав?

Та, в свою очередь, несколько секунд молчала, обдумывая слова мистера Эшли. Но скорость, с которой агенты понимали друг друга, все еще оставалась Киарану недоступной, потому что следом миз Дудж сказала:

– Ты подозреваешь, что это был друид.

Они все понимали друг друга быстрее, чем Киаран успевал вникнуть в суть. Это раздражало; но сейчас наконец их лица перестали быть мрачными – на них появились деловитость, сосредоточенность людей, ищущих решение. И Киаран был готов засунуть свое раздражение в задницу, если это означало хотя бы малейший шанс, что они его найдут.

– Да, – кивнул мистер Эшли. – Обычное тело Самайна не выдержит. И он это знает. Всегда знал. И все это время искал подходящее. – Он уставился на одну из страниц. – Она говорила мне об этом раньше, Мойра... Тогда я ее не понял. – И кивнул сам себе. – Ему нужен кто-то особенный. Ему нужен не человек.

Киаран не успел даже испугаться, потому что тот тут же продолжил:

– Именно поэтому ему нужен Купер.

Мистер Эшли обвел их всех взглядом:

– А значит, по его плану и кости, и Купер должны оказаться в одном и том же месте в одно и то же время. Он сломает последние печати и сможет оставить кости, чтобы переселиться в тело, которое выведет его из тоннелей. Когда все огни гаснут и до того, как зажигаются священные костры...

И закончил:

– В Белтейн.

* * *

Когда они зашли в пещеру, весь пол был устлан фотографиями.

Словно, пока их не было, кто-то брал охапки снимков и подкидывал в воздух, позволяя им беспорядочно оседать на камнях, – и теперь Джемма ступала по бумажному покрывалу.

На каждой карточке было ее лицо.

62. Я иду забирать твои кости

Фотографии плавали в пустоте, и Джемма шла по ним, как по выстеленной тропе посреди пустынного беззвездного космоса.

Лицо девочки под ногами заплывало чернотой, стоило Джемме наступить на очередное фото. Чернота хлюпала жадно и ненасытно, поглощая одно лицо за другим. Может, вскоре она сотрет их все. Уничтожит Джемму, будто она не существовала вовсе. И не причиняла другим боль.

Джемма завороженно смотрела, как шаг за шагом чернота поедает ненавистные черты: костяные углы скул, сжатый в полосу рот, взгляд волком исподлобья. Ведь если дети с таким взглядом всегда вырастают в пропащих людей, не лучше ли...

Джемма утопила очередное лицо в черноте с облегчением. Вот что надо было сделать. Вот как было бы лучше.

А потом она услышала голос.

Точнее, сначала лишь далекое, размытое эхо. Знакомые интонации, инстинктивно потянувшие Джемму за собой. Она продолжала шагать, но голос становился более четким, в нем получалось разобрать какие-то слова. И первой мыслью Джеммы было: это голос Кэла.

Стоило голосу обрести имя – Джемма потянулась к нему, отрывая взгляд от своих шагов и поднимая голову.

– Почему у тебя такое лицо? – спросил Кэл, оглядываясь через плечо.

«Какое?» – спросила Джемма.

– Будто ты боишься.

Последние слова растаяли в воздухе, обнажая пустоту. Никто не стоял перед Джеммой, никто с ней не говорил. Вокруг царила тишина. Джемма не слышала ничего, кроме звука медленно капающей где-то жидкости – черной и ледяной, как сама смерть.

Когда Джемма медленно повернулась к остальной части пещеры, Винсент стоял в дальнем углу – держал свой локоть, слегка покачивая его, и смотрел куда-то в сторону.

– Ви... нс?

Вышел хрип; голос ее подвел, и Джемма даже подняла руку к горлу, словно в нелепой попытке проверить, на месте ли оно.

Винсент ее не услышал – или, возможно, ему попросту было уже все равно – и продолжил смотреть в сторону. Лицо его ничего не выражало; ровное и белое, как фарфор.

Джемма попыталась снова почувствовать свое тело – ноги, руки, шея, лицо – и двинулась к нему, как мотылек на свет. К звуку капель добавились влажные шлепки шагов, и Джемма взглянула вниз: оказалось, под фотографиями весь пол пещеры был залит черной дрянью. Это никак ее не тронуло – факт проскользнул мимо сознания не задерживаясь. Было трудно концентрироваться больше чем на одной мысли за раз, и Джемма снова вернулась глазами к Винсенту, хватаясь только за его силуэт.

– Теперь я тоже вижу, – глухо сказал он, когда Джемма подошла ближе.

Она проследила за его взглядом. Среди фотографий, устилавших пол, было возвышение. Это булыжники, поняла Джемма. Сложенные друг на друга.

– Камни и правда лежат иначе.

Здесь были и другие – пока Джемма и Винсент блуждали по тоннелям, кто-то собрал обломки и сложил их горками. Как в древности, когда люди складывали ритуальные пирамиды из камней, в этом был умысел. Джемма попыталась его найти – с трудом, преодолевая туман в голове, она начала считать.

И, сосчитав, попросила:

– Пойдем отсюда, Винс. – Не отрывая взгляда от последней из пирамидок, Джемма потянула его в тоннель. – Пойдем.

Винсент вяло послушался. Белый и холодный, он оставался совершенно безучастным, пока его вели прочь.

Когда Джемма оглянулась на пещеру, белые фотографии продолжали погружаться в бесконечную темноту.

Тень Кэла мелькнула – и исчезла.

* * *

Что ты можешь сделать?

Вопрос, такой одновременно нелепый и отчаянный, щемил виски. Пока остальные завершали сборы, пока мистер Эшли, миз Дудж и мистер Райс обсуждали все возможные варианты развития событий; пока каждый был занят делом – все это время вопрос бился в голове снова и снова, и каждый раз с нарастающей громкостью.

Деревья вокруг тоже стали более шумными: лес будто потерял покой, упустив их из виду, и теперь сердито искал, раскидывая ветви, словно слепо шарящие по снегу черные пальцы. Внутренний голос, скрип деревьев, разговоры вокруг смешивались в белый шум, в центре которого Киаран замер, не зная, что делать.

А что ты можешь сделать? – в очередной раз прозвучал вопрос.

Вокруг него были агенты – опытные борцы с тем, что представлял собой Самайн. Но и они не знали наверняка, могут ли здесь бороться; и если да, то увенчается ли их борьба успехом.

«Только поэтому пикты и смогли его запечатать, – сказал мистер Эшли с час назад, склонившись над картой, – потому что кости, выбранные сосудом, не были человеческими. Во всяком случае, я так думаю».

«Значит, нам придется запечатать его в Купере?»

Этот вопрос задал мистер Райс, и на некоторое время между ними повисло тяжелое молчание. Только в этот момент Киаран вспомнил, что вообще-то мистер Купер не просто случайный человек, которого они с мистером Махелоной достали из-под земли. Американцы считали его своим.

«Мы всё еще можем успеть не дать ему сломать последнюю печать, – не глядя мистеру Райсу в глаза, сказал мистер Эшли. – Мы все еще можем, Ронни».

Но глаз он так и не поднял.

Они все еще могли успеть не дать ему сломать последнюю печать. Но что, если не успеют? Они могут запечатать его в теле мистера Купера. Но что, если не получится? И даже если получится – что дальше? Этот тысячелетний демон, это божество просто промарширует из своей ловушки, вскарабкается по тоннелю на свет, выйдет из национального парка и отправится убивать тех, кого любит Киаран?

Мысль была едкая и гневная, словно Киаран злился на тех, кто не мог дать ему гарантий, что этого не случится, – и, возможно, Киаран и вправду злился. Но большей частью на себя.

Среди них всех он был единственным, кто ничего не мог сделать. Так каких гарантий он хотел от остальных? «Взрослей», – яростно сказал он себе, слишком резко делая надрез на ладони. И почувствовал, как фантомно дернулась от неожиданности рука. Не его – его лежала на колене и оставалась недвижимой.

Киаран уставился на свою ладонь в очередной раз. Сердце забилось чуть быстрее, с тревогой и почти паникой: связь упрочнялась. Он не знал как, не знал почему, если они находились не рядом, но теперь он куда яснее ощущал этот поток. Иногда казалось, что он может взяться руками за нечто невидимое, исходящее из груди, и пойти вслед за этой связью сквозь лес. Идти, идти и идти – пока не выйдет к мистеру Махелоне.

– Мы готовы, – раздался громкий голос миз Айрин из-за его плеча, и Киаран машинально обернулся.

Заметив, что он смотрит на нее, она деловито отбросила копну рыжих волос, прежде чем начать собирать их в хвост, и кивнула куда-то в сторону:

– А ты чего сидишь? Вставай, вставай. Пора идти надирать задницы.

Миз Айрин хорохорилась: Киаран ясно видел, что она нервничает. Не было в ее словах задиристой уверенности – никакой уверенности, если честно, там не было. Но, даже неуверенная в успехе, она продолжала оставаться одной из тех, кто способен предотвратить страшное будущее, которое ждало их в случае неудачи. Поднимаясь, Киаран сильнее сжал ладонь.

А что можешь сделать ты?

* * *

Кэл не заметил, в какой момент они поменялись местами.

Кажется, только-только он решил идти медленнее, чтобы Купер мог держать темп, – и вдруг оказалось, что тот идет впереди, уверенно двигаясь по ночному лесу. Луч его фонаря плавно скользил по нетронутым до их шагов сугробам, и в его свете Кэл видел пар, поднимающийся от его тяжелого дыхания в ночной воздух.

– Ты не знаешь, куда идти, – сказал Кэл ему в спину, и Купер пожал плечами:

– Мне и не нужно знать.

– Ты и дороги умеешь находить?

Настойчивые вопросы, судя по интонациям, вызвали у Купера очередной приступ раздражения:

– Никогда не слышали про экстрасенсов, которые помогают полиции?

Но Кэла, который провел больше двух недель в одной комнате с Сайласом Доу, было не отпугнуть интонациями.

– Ты ведь сказал, у тебя не осталось сил.

Это заставило Купера развернуться, чуть не впечатав фонарь Кэлу в грудь.

– Вы подозреваете, что я вру? – напрямую спросил он, глядя на Кэла сверху вниз с высоты своего роста.

Только вот он был еще и уже раза в два – и ему явно не хватало козырей, чтобы давить на Кэла, ни физически, ни психологически.

Купер был напряженной струной: тронь – зазвенит, надави – порвется. И Кэл даже не стал отвечать, позволяя ему интерпретировать тишину как захочется. Тот сдался быстро:

– Для этого мне не нужны силы. Он может... – Купер осекся и, словно Самайн был Волдемортом, чье имя нельзя даже упоминать, аккуратно перестроил фразу: – У меня можно забрать силы, но нельзя заставить меня измениться. То, чем я являюсь. Так что да, я могу находить дороги и чувствовать, куда идти. Если это то, что вас интересует. Можем идти даль...

– «То, чем я являюсь», – повторил за ним Кэл. – Интересная формулировка.

Доу, как казалось Кэлу, пытался прятать эту часть себя, игнорировать, доставая на свет только для того, чтобы отпугнуть тех, кто подходит слишком близко. Киаран, скорее, хотел доказать, что эта часть – еще не всё, и злился, если ему показывали, что она определяет, кто он есть. Но Купер – Купер будто выставлял эту часть как щит.

– Ничего интересного в ней нет, – отрезал он, почувствовав подвох.

А затем развернулся к Кэлу спиной и сердито захрустел по снегу вперед. Впрочем, даже это Кэла не остановило.

– Почему ты вообще стал агентом, Купер? Давай, дружище, – позвал он, когда стало понятно, что Купер не собирается отвечать. – Дай мне что-то, с чем можно работать. Я не могу доверять тебе только потому, что нашел тебя в подвале у злобного демона, которому ты помогал.

Угрозы в его словах не было – но она и не требовалась. Купер был как натянутая струна. На его чувстве вины можно играть, как на гитаре, даже не зная аккордов.

– Брайан.

Кэл едва расслышал ответ – и еще труднее оказалось воскресить в памяти хоть что-то о произнесенном имени. Если честно, он не мог вспомнить даже его лица – настолько давно пропажа Суини стала... неважной. Столько всего случилось с тех пор, как Кэл вспоминал о его существовании в последний раз, – но то Кэл.

Купер, очевидно, не забывал о нем ни на мгновение.

– Я был слишком напуган, чтобы разбираться с тем, что я такое, – сухо произнес он на ходу. – Почему я такой. Брайану пришлось делать это за меня. Он всегда... – Купер оборвал себя и скомкано закончил: – Так он вышел на Управление.

И что-то в его голосе подсказывало, что Суини – верный способ порвать эту натянутую струну. Такой же голос бывал у тех, кто кого-то потерял: горечь, настолько сильно спрессованная, что ее поверхность стала гладкой, как стекло. Так что Кэл решил больше не давить – и на них опустилась тишина, разрываемая только хрустом свежего снега. Купер продолжал шагать впереди, интуитивно выбирая направление, – он определенно даже не задумывался, куда идет.

И когда через некоторое время он снова заговорил, Кэл этого совсем не ждал.

– Если быть честным, то я не знаю, – сказал Купер, продолжая какую-то начатую в голове мысль. – В какой-то момент все это перестало для него быть... только ради меня. Он всегда любил решать загадки и, наверное... – Кэл сомневался, что тут вообще с ним говорят, а не с собой. – Обнаружив, что существует столько вопросов, ответы на которые еще не найдены... Думаю, это просто увлекло его.

Возможно, впервые Купер с кем-то обсуждал Суини. По словам Джеммы, тот с детства был его единственным другом – с кем еще ему о нем говорить?

– Но ему нравилось, – снова задумчиво произнес Купер. – Всё это. Призраки, монстры, вся эта... мифология. Сам процесс. Куда больше экономики, на которую он поступил после школы.

– Это ответ на вопрос, почему агентом стал он, – напомнил ему Кэл. – Почему ты им стал?

Сам Кэл не знал другой жизни. У Доу не было выбора. Джемма ухватилась за паранормальный мир, как за спасительную соломинку. Нормана привела сюда трагедия. Но Купер, из всего того, что довелось узнать Кэлу, – он должен был бежать от этого мира так далеко, как только сможет.

– Я тоже должен был сделать хоть что-то для него.

Однако он оказался здесь.

– Я не мог не пойти с ним. Иначе что? Отправить его в Управление в одиночестве?

И теперь он шел впереди Кэла, с трудом преодолевая подъемы и спуски, – тот, из-за кого все они тоже оказались здесь.

– Ведь он никогда не оставлял тебя в одиночестве?

В зазвеневшей после этого тишине отчетливо слышалось «не ваше собачье дело», но они оба знали, что Купер не мог так ответить. Потому что ради Суини он привел их всех на заклание демону, и теперь это их общее собачье дело.

– Она бы сделала то же самое ради вас, – наконец выдавил из себя Купер. – В этом... мы с ней похожи.

Убогое вышло оправдание. Жалкое. Купер как будто и сам это понял, ускорив шаг, словно желая дистанцироваться от собственных глупых слов.

Только вот убогое или нет, зато правдивое.

– Да, – сказал Кэл. – Она бы сделала для меня то же самое.

И, глядя Куперу в спину, добавил:

– Только поэтому ты еще жив.

* * *

Тени двигались вдоль стен, плыли по ту сторону отражения – медленно, словно им уже некуда спешить. Иногда Джемма узнавала в этих тенях себя, иногда ей чудилось: вот Норман, бредущий между деревьями, потом – люди, ей незнакомые, потом – снова она, бегущая сквозь завывающий ветер и черный снег.

В воздухе появлялся и исчезал шепот, который Джемма не могла разобрать, только иногда выхватывая отдельные слова – все, что были тут произнесены и что никогда не были.

Иногда к ней, словно вспышка, возвращалось подобие сознания. «Куда мы идем? – спрашивала она себя с такой кристальной ясностью, что враз осознавала, где находится и что делает. – И зачем? Что с нами происходит?»

В такие моменты она видела, как собственные ноги вязко хлюпают по залитому дну тоннеля, утопая в черноте уже почти по лодыжки; видела Винсента, бредущего впереди. Никакого освещения не было – где они оставили фонарик, Джемма не помнила; в свете они больше не нуждались. Но почему?

Это, впрочем, тут же заканчивалось.

Короткая острота сознания быстро размывалась в черной влаге вокруг, возвращая Джемму туда, где ей и место, – в темноту.

Больше ничего не было реальным.

Ни руки Винсента, висящие вдоль тела, с которых капали черные капли, ни Кэл, прошедший мимо Джеммы с факелом в руке, ни Купер, то идущий рядом с ней, то пропадающий. Все перестало иметь значение.

Джемма просто шла – и тени двигались вдоль стен вместе с ней.

* * *

До этого Киаран видел его только изнутри – туман, обступивший деревню непроницаемым кольцом. За ветхими домами и сгнившими изгородями он казался естественной частью пейзажа – нечто, что почти ожидаешь обнаружить в таком жутком месте, как Слехт.

Сейчас, стоя на вершине холма, он видел: ничего естественного в этом тумане нет.

– Вон как защищает очаг, – пробормотал рядом с ним мистер Шон, почесывая бородку. Кровь, попавшая на нее, засохла и теперь напоминала остатки соуса. Эта неуместная сейчас мысль одновременно и насмешила, и вызвала дурноту. – Укрывает сосуд как может...

С высоты простирался вид на знакомую низину. Только теперь не было видно ни крыш, ни улиц – туман заполнял котловину, словно налитое в блюдце молоко. Он начинался еще до того, как заканчивался пологий спуск, и Киаран отчетливо представил, как им предстоит постепенно погружаться в это белое марево. Сначала исчезнут ступни, затем колени, ноги целиком, тело – пока они с головой не нырнут в неизвестность. По спине прошла дрожь.

– Нервничает, значит? – полюбопытствовала миз Айрин.

– Нет, малышка, нет... Демоны не умеют нервничать. Это исключительно человеческое.

Мистер Шон, очевидно, ничего такого не имел в виду, но Киаран все равно сцепил руки, больно сжав пальцы.

Как будто он сейчас не волнуется. Как будто его не накрывает волна паники при мысли о том, что им предстоит войти в этот чертов туман. Как будто его не раздирает отчаяние, когда он представляет последствия их неудачи. Ну-ну. Исключительно, твою мать, человеческое!

Он снова разозлился сильнее, чем ожидал.

«Волнение, радость, злость, страх – это всё и мое тоже, не только ваше», – зло подумал он. Другая биология? Пожалуйста. Регенерация, способ питания, что угодно – но не чувства. Никто не может их у него отнять.

– Его точка икс – это Белтейн, – закончив что-то обсуждать с миз Дудж и мистером Райсом, повернулся к остальным мистер Эшли. – Но, находясь во временной аномалии, мы не знаем точно, когда он наступит. Все, что нам остается, – ориентироваться на признаки. Я хочу, чтобы мы обговорили их до того, как войдем туда. Чтобы можно было действовать... оперативно. Если придется.

Это поразило Киарана – как хорошо он держался и как его наконец слушали. От мистера Эшли не исходило той потрясающей уверенности, которая заставляла людей слушаться миз Роген или мистера Махелону; но сейчас он стоял, оглядывая остальных, без неуверенности, без робости. «Он знает, что может сделать, – понял Киаран почти с завистью, – и у него больше нет времени сомневаться».

– Итак. Белтейн – это праздник, который кельты праздновали, гася все огни в деревнях, – откашлявшись, продолжил мистер Эшли. – Ни один костер не должен был гореть, прежде чем друиды зажгут святой огонь и разнесут его по деревням.

Ветер, бушевавший над холмами, затянул свистом, унося обрывки его слов куда-то в сторону. Но с тех пор как они нанесли на лица кровавые маски, холод не кусал так остро, как мог бы. Словно, став невидимыми для Самайна, они исчезли и для мороза.

– Так что, думаю... ориентироваться надо на огонь.

– То есть буквально? – уточнил кто-то из американцев.

Вместо ответа мистер Эшли посмотрел на миз Дудж, и та вступила:

– Мы заготовили кое-что в лагере. Шон. – Она кивнула мистеру Шону.

Тот стянул с плеч объемный рюкзак и, плюхнув его на землю с подозрительным стуком, принялся открывать. Внутри оказались коротко нарубленные толстые ветки – а когда он принялся их доставать, Киаран с удивлением увидел на их концах намотанные куски ткани. Факелы.

– Это чтобы не рисковать, – добавил мистер Эшли. – Кэл подал нам идею. Мы решили ориентироваться на фольклор, так что... Ради перестраховки.

Заготовки раздали по рукам. У всех с собой были рюкзаки, и Киарану перед выходом из лагеря тоже выдали один. Правда, видимо, детский, судя по размеру, – такой мог бы принадлежать ребенку лет десяти. Раньше это показалось бы Киарану или смешным, или унизительным, но теперь, взяв его в руки, он задумался, где сейчас ребенок, несший этот рюкзак на своей спине до лагеря туристов. И может, Киаран не знал, где он, – но отлично представлял, что с ним случилось. С девочкой или мальчиком, отправившимся в большой поход с родителями; поход, который мог быть первым в его жизни.

Поход, который не должен был закончиться так.

Киаран закинул рюкзак на спину с тяжелым чувством. Он, как и раньше, старался отогнать эти мысли, но сейчас образ, как на магните, вернулся. Как и мысли о других детях. Младшем брате Эрика, живущем в соседнем с пекарней доме, которого Киаран каждое утро видел сквозь витрину понуро бредущим в их единственную сельскую школу. Сколько ему сейчас? Двенадцать? А дочка Стюартов? Совсем крошечная, но пышущая энергией, как из печки, – Киаран всегда обходил ее мать с коляской стороной, если встречал на улице. Сама возможность случайно забрать у малышки хоть каплю того, что ему не принадлежало, вызывала гадкие чувства.

Он подумал о том, что с ними станет. Отчетливо представил пустую перевернутую коляску: испачканную черной дрянью, лежащую на боку посреди безлюдной туманной улицы.

– Будем зажигать их, как спустимся в пещеру, – ворвался на улицы его разрушенного города голос миз Дудж, и Киаран моргнул, вырывая себя из апокалиптичного видения. – По одному, чтобы не тратить зазря. Будем надеяться, что времени хватит. Других вариантов у нас все равно нет. И помните, – ее фирменный безразличный взгляд прошелся по ним, стоящим полукругом, – главное – это сосуд. Сейчас все зависит от него. Это игра на скорость, в которой таймер не у нас. Мы должны действовать слаженно и быстро.

Все вокруг закивали, и Киаран поймал себя на том, что кивает тоже. Никто больше не оглядывался на него с подозрением – на какое-то время перед лицом общего врага он словно стал частью этой команды.

Это больше не было вопросом выживания. Похищение, запечатление, все то, что привело его сюда, на этот холм, больше не имело значения – для Киарана на кону стояло куда больше, чем собственная жизнь.

Сейчас у них всех была одна цель.

– Все готовы? – Миз Дудж еще раз оглядела их. Настала ее очередь кивать. – Тогда пошли вниз.

* * *

Двенадцать каменных столпов стояли полукругом. Это еще не были статуи – кто-то только начал стесывать края и оставил заготовки возвышаться над морем черноты, заливавшим пещеру.

Воздух плыл, как от жары, оставаясь ледяным. Очертания столпов были неровными, мутными, но Джемма все равно смотрела мимо них.

Двенадцать каменных столпов выстроились полукругом – а в центре стояла дверь.

63. А что можешь сделать ты?

Спуск за спуском, возвращение за возвращением – вверх и вниз, снова, и снова, и снова.

Стоило спуститься по холму и позволить туману себя проглотить, как спуск становился бесконечным – пока не начинал снова медленно идти вверх. Раз за разом он выпускал их на одно и то же место, оставляя в сводящей с ума петле. Переживший подобное в тоннелях Киаран искренне считал, что испугается, – и он правда испугался. Но куда больше – разозлился.

После очередной неудачной попытки они ненадолго остановились, пытаясь придумать план. Лица у всех были мрачными – и Киаран сам ловил себя на неутешительных мыслях. «Что ты можешь сделать?» – продолжал он спрашивать себя из раза в раз, спускаясь по каменистому склону и по нему же взбираясь обратно. Что ты можешь сделать, если здесь бессильны даже мистер Эшли и другие агенты?

Просто плетись вслед за остальными, жди, пока Самайн освободится и вселится в мистера Купера, и наблюдай, как он убьет всех, кого ты знаешь, – это все, на что ты годишься.

Из-за злости очередной надрез на ладони – каждое возвращение наверх они обновляли маски на своих лицах – вышел резче, чем предыдущий, и Киаран дернулся, стиснув зубы. Боль обожгла не только руку, но и голову: мистер Махелона, ты, тупица. Ему-то, в отличие от тебя, рука может понадобиться!

– Не перебарщивай, – обронил проходящий мимо мистер Райс.

Киаран только кивнул, скрывая раздражение.

Нельзя было больше испытывать на прочность ладони мистера Махелоны; нужно было выбрать другое место, чтобы получать кровь. Предплечье, наверное, подойдет. А может, просто резать само лицо? Какой от этого лица толк, кроме красоты? Ни руки Киарана, ни его голова не могли помочь ни его команде, ни агентам, ни Морин с Доналом.

«Хватит, – попытался урезонить себя Киаран, ощущая, как собственные эмоции выходят из-под контроля. – Ты просто расстроен, что вы не можете продвинуться вперед».

Конечно, он расстроен! Кроме как расстраиваться – разве ему есть чем заняться?! С самого начала, с самого первого дня! Сны достались миз Роген; понять, куда смотреть, мог только мистер Эшли; мистер Махелона знал, как выживать; мистер Доу мог действовать в одиночку; Самайну нужен особенный мистер Купер, и Киарану оставалось только...

Мысль наконец, спустя столько времени, пронзила голову.

Словно пара нейронных нитей соединилась, найдя путь друг к другу – очевидный и простой; такой, до которого было стыдно не додуматься с самого начала. Это ведь так очевидно.

Что ты можешь сделать – ты, не человек?

Киаран почувствовал, как колени становятся ватными, а желудок протестующе сжимается – наверное, подумал он, так работает инстинкт самосохранения. Следом в голове пронеслась очень глупая мысль, что вроде бы даже свиньи и овцы чувствуют, когда их ведут на убой, – и, еще не понимая, что происходит, начинают упираться.

Так с ним и было: в первую секунду он сам себе со страхом крикнул: «Нет!»

А потом эта секунда прошла.

Ты не человек – и ты единственный, кто может это сделать.

* * *

Мистер Эшли о чем-то приглушенно спорил с миз Дудж прямо на краю холма: он показывал пальцем вниз, а она оглядывала округу. Бросив по сторонам несколько взглядов украдкой, Киаран наконец решился подойти к мистеру Райсу. Тот должен был только проводить группу до полосы тумана – из-за того, что мистера Перейру нельзя перемещать, кому-то следовало остаться с ним. Однако теперь, из-за того, что группа каждый раз возвращалась, мистер Райс тоже не мог уйти в лагерь – и ему приходилось ждать, ждать и опять ждать, когда остальные в очередной раз спустятся в туман – и в очередной раз вернутся.

После пережитого из-за фальшивки Киарану отчасти казалось, будто у них установилось что-то вроде... взаимопонимания. Ирония, конечно: с самым непроницаемым охотником среди остальных. Впрочем, Киаран часто слышал такое и о себе. Подобное к подобному?

– Я... – неуверенно начал он, остановившись за пару шагов. – Можно вас... – Как школьник, ей-богу. – На минутку, я бы хотел...

Мистер Райс обернулся через плечо, и с высоты его роста взгляд вышел уничижительно-равнодушным. Вот только Киарана это не отпугнуло.

– Вы ведь гоэтик, верно?

Кивок.

– Может быть, это глупо. Но что, если... Вы говорили, что его можно вызвать, верно? Самайна.

Еще один кивок.

– А что случится, если призвать его не в... колдуна?

Мистер Райс ни на секунду не отводил взгляда. И пусть это было до ужаса некомфортно, так Киарану казалось, что его слушают.

– Все индивидуально, – ответил мистер Райс спустя паузу. – То, сколько жертва может продержаться при вселении, зависит от ее психологического и во многом физического состояния. Но чем сильнее демон...

– Тем быстрее жертва умирает. Я в курсе. – Настала очередь Киарана кивать. – А с такой силой, как у Самайна? Какие прогнозы?

– Смотря у кого. – Мистер Райс наконец отвернулся и глотнул воды из термоса. – Чем ты крепче, тем больше у тебя времени. Но в случае Самайна, думаю, разница будет в минутах, а не в часах.

Он снова запрокинул голову, отпивая воду, а Киаран потупился, пытаясь заставить себя решиться.

– В таком случае... что, если... существует ли вероятность... – Он понял, что начинает мямлить, и снова рассердился. Хватит. Ты или спрашиваешь, или нет!

– Не подойдет ли ему твое тело?

Снова случилось это: как и при их первой встрече, Киаран замер в прицеле взгляда мистера Райса. Тот словно смотрел прямо ему в мысли, через черепную коробку – и видел их все как на ладони. Будто все терзания Киарана для него очевидны.

Мистер Райс продолжил:

– Дудж считает, что да.

Значит, они это обсуждали. Киаран хорошо себе это представлял, то, как они говорили об этом. О нем. О том, кого вместо мистера Купера можно...

– Но это ставит под угрозу жизнь Махелоны. – Сухой голос мистера Райса не дал Киарану этой минутной слабости пожалеть себя. – Да и Эшли дал понять, что на такое не пойдет.

Это должно было обрадовать его, но Киаран неожиданно понял: нет, радости он не чувствует. А вот досаду – да. Все верно, не было у него сейчас права ни на минутную слабость, ни на жалость. У мистера Эшли тоже.

– Не пой... Послушайте. – Он шагнул вперед и почти зашептал: – Я понимаю. Но мистер Махелона не пострадает, если со мной что-то... – Он не знал, как закончить эту фразу: в ней было больше эмоций, чем смысла, так что Киаран оборвал себя и перешел к другой: – И у нас сейчас нет такой опции, как «не пойдет»!

– Ты предлагаешь вселить его в тебя? – спокойно спросил мистер Райс. – Вместо Купера?

– Я предлагаю подумать над запасным вариантом! – Киаран почувствовал, как заводится, будто они – те, кто отказался от этой возможности, – не понимали очевидных вещей. – Если он успеет вселиться в мистера Купера, свой... свой... идеальный сосуд, то сможет выйти из тоннелей и тогда...

– Я думаю, ему подойдет любое тело, – прервал его взвинченный шепот мистер Райс, оставаясь безразличным.

Конечно, черт возьми! Ему легко быть безразличным! В случае провала худшее, что с ним случится, – он умрет.

– Из тоннеля он выйдет в любом физическом теле, если успеет сделать это достаточно быстро, пока сосуд не...

– Но обычный человек сможет выйти из круга! Я – нет! Обычный человек не боится серебра, обычного человека не остановит то, что остановит меня!

Его крик шепотом замер в воздухе между ними. Только замолчав, Киаран понял, что дышит тяжело и надсадно и что незаметно для себя приблизился к мистеру Райсу почти вплотную.

– Я знаю. – Мистер Райс не шептал, но голос его был тихим и сдержанным. – Именно это я и сказал Эшли.

В любой другой день, в любой другой ситуации, если бы хоть одна переменная была иной – Киаран вскипел бы от злости и унижения, осознав, что за его спиной кто-то предлагал принести его как ягненка на заклание. Это было ужасно несправедливо – по отношению к нему.

Но сейчас, стоя тут, Киаран знал: справедливость не имеет значения. Есть множество жизней, которые нужно спасти, пусть даже самым несправедливым на свете способом.

– Мистер Эшли... – пытаясь совладать с тяжелым дыханием, вытолкнул из себя Киаран. В носу защипало. – Мистер Эшли не...

Как наяву, перед глазами возник один из первых дней в деревне. Они стояли втроем: он, мистер Эшли и мистер Доу. Речь шла про Джека О’Лэнтерна, а потом мистер Эшли впервые поговорил с Киараном. Объяснил, почему агенты ведут себя жестко, почему не верят ему. «Кого ты знаешь из других существ, Киаран?» «Тебе надо правильно их понять». «Я хотел сказать, Киаран...»

У него были добрые глаза, и он сердился, когда мистер Доу говорил намеренно жестокие вещи. Мистер Эшли не мог провести грань между необходимой жесткостью и просто жестокостью – для него и та и другая были равно несправедливыми.

– Мистер Эшли не сможет этого сделать, – еле слышно сказал Киаран.

Он оглянулся через плечо, туда, где мистер Эшли снимал очки, что-то говоря миз Дудж и показывая на свое испачканное кровью лицо.

– Он очень... очень хороший человек.

Невысказанное «а вы?» повисло между ними. Они смотрели друг другу прямо в глаза, и, может, мистер Райс мог прочесть все его мысли разом – плевать, решил Киаран. Так даже лучше.

– Мы всё еще можем успеть, – вместо того, что хотел услышать Киаран, сказал мистер Райс. – И тогда жертвовать никем не придется.

Злость снова ринулась наверх и вышла вместе с исступленным:

– А если мы не успеем? Я не хочу... Не буду и не собираюсь! Рисковать! Вы сможете это сделать? – Он шагнул еще ближе, почти вплотную, будто мог надавить если не здравым смыслом, то самим собой. – Да или нет?

– Эшли, твою мать! Ты что удумал!

Киаран не успел испугаться: когда он вздрогнул и повернулся, Бен уже держал мистера Эшли за руку. Это было хорошо видно в свете горевших вокруг фонарей. Больше ничего вокруг не изменилось – никто не пропал, из ночного леса не полезли черные твари, – и первый страх, накативший от громкого крика, тут же спал. Тем не менее Киаран все равно двинулся в сторону верхушки холма, протискиваясь между остальными. Что там происходит?

– Да послушай меня, Бен!..

– Что у вас случилось? – спросил за его спиной мистер Райс, который, видимо, шел следом.

Миз Дудж стояла на самом краю холма, но фонарик ее светил в сторону мистера Эшли. Киаран плохо видел в темноте ее лицо, но голос у нее был серьезнее, чем хотелось бы:

– Мы говорили о тумане, и тут он...

– Мне нужно снять маску! – прервал ее мистер Эшли.

– Принялся стирать кровь с лица, – закончила миз Дудж.

– Я просто!.. Бен, да отпусти же, я объясню!

Мистер Эшли не успел стереть много, с облегчением заметил Киаран, когда понял, куда смотреть. Да и идея стирать столько слоев засохшей крови рукавом была заранее проигрышной: он только размазал часть по щеке и подбородку, испачкав рукав.

– Нужно снять маску, чтобы она меня увидела!

Сначала Киаран испугался, что в битве с этим местом, погружающим людей в безумие, они потеряли и мистера Эшли. Но, встретив его взгляд, тут же отмел эту мысль. Тот выглядел взволнованным, но не лихорадочным. Как будто что-то понял.

Он выглядел собой.

Мистер Эшли вскинул руки, вырываясь из хватки Бена:

– Послушайте! Послушайте минутку!

Словно кто-то пытался его перебить – но никому и в голову это не приходило. Сейчас все ответы, которые у них были, находились в голове мистера Эшли.

– Если это Сид, – торопясь, начал он, – то, чтобы в него войти, нужно идти против хода солнца. Но это не строго проложенные тоннели – это пространственная петля, и мы собьемся с пути. Но, но! Есть те, кто находятся на границе, – те, кому доступен и наш мир, и потусторонний. Это колдуны...

И призраки.

– И призраки.

* * *

Джемма знала эту дверь до последней щербинки – она девятнадцать лет находилась прямо напротив ее комнаты и всегда была первым, что она видела, выходя по утрам в коридор.

Сейчас дверь торчала в самом центре пещеры, будто всегда была здесь – и будто все воспоминания Джеммы о ней ложные. Словно на ней не было защелки, которая постоянно ломалась; словно за ней не скрывался покоцанный грязный кафель ванной, словно Чарли не хлопал ею так, что после этого она заедала намертво.

Словно она всегда была здесь.

Всегда ждала Джемму прямо тут.

Чернота заволновалась вокруг, когда Джемма сделала несколько шагов вперед. Черная дрянь уже почти достигла колен, затекла в кроссовки, плотной масляной волной поднималась по ногам. Она жила своей жизнью – пульсировала и шевелилась, будто пытаясь взобраться выше. Воздух в пещере стал густым, как смола, и каждый вдох давался с трудом. Но ничто не собиралось останавливать Джемму – не тогда, когда все наконец привело ее туда, где она и должна быть.

– Открывай.

Когда Джемма обернулась, Винсент стоял все там же, у выхода из тоннеля, – не прошел ни шага. Он прижимал локоть к животу и выглядел таким печальным, что у Джеммы сжалось сердце.

– Мы... – Винсент не смотрел на дверь, только на Джемму. – Мы ведь спустились. Это самый низ, Джемс.

«Почему ты так смотришь? – хотела спросить Джемма. – Почему выглядишь так, словно готов прыгнуть с обрыва, Винсент? Скажи мне. Пожалуйста, скажи».

– Эта дверь... – Винсент не пошевелился. – Когда ты ее откроешь – ничего уже нельзя будет изменить.

Мы должны с этим покончить, говорил он ей, и Джемма ему вторила. Должны добраться до самой гнилой сердцевины, иначе весь этот путь был бессмысленным.

Ведь если весь их путь здесь вел к этой двери – значит, они должны встретиться с тем, что Самайн за ней спрятал.

В конечном счете... что еще им остается?

– Да. Все верно. Не бойся, – в последний раз сказал Винсент.

Джемма повернула ручку – и толкнула дверь.

* * *

План мистера Эшли не отличался продуманностью даже по меркам Киарана – а у него сейчас была весьма низкая планка. Тем не менее это хоть какое-то предложение – и уж с чем с чем, а с идеями у них наметился явный дефицит.

– Ты хочешь довериться призраку, – в который раз повторил Бен, и Киаран поймал взгляд мистера Эшли. Да, это будет нелегко. – Призраку, Норман. Которых мы изгоняем.

Киаран отвернулся на том моменте, когда мистер Эшли набирал в грудь новую порцию воздуха, чтобы продолжить спор. Сам он не собирался в этом участвовать. Любое его вмешательство только озлобит Бена – и заберет и без того драгоценное время на очередной виток препирательств.

Впрочем, далеко отойти он не успел.

– Не говори ему.

Это ему сказали со спины прямо на ухо. Ни хватки за плечо или за локоть, ни малейшего физического принуждения – но Киаран замер, как попавший в капкан. Что взгляд, что голос мистера Райса действовали одинаково.

Киаран не стал разворачиваться, даже глаза не скосил. Только негромко спросил:

– Кому?

И скорее почувствовал, чем увидел, как мистер Райс кивнул вперед:

– Норману.

Группа все еще продолжала спорить – конечно, решение о снятии кровавой маски ради разговора с призраками вызвало у многих скепсис и тревогу. Однако, судя по тону беседы, мистер Эшли побеждал – да и вариантов у них больше не оставалось.

Тем не менее предложение не говорить мистеру Эшли показалось Киарану отчасти преступным. Если уж кому он и доверял здесь, во всей Глеаде, то мистер Эшли шел даже перед мистером Махелоной – и не посвятить его в такой важный план было почти предательством.

Словно почувствовав его молчаливое возмущение, мистер Райс добавил:

– Как только он сотрет маску, Самайн...

Дальше продолжать не требовалось: Киаран мгновенно понял его мысль и устыдился собственной бестолковости. Конечно, если мистер Эшли будет знать об их плане, когда снимет маску – узнает и Самайн. А их единственный шанс напрямую зависит от того, удастся ли обмануть Самайна.

От одной мысли о нереалистичности их задумки у Киарана вспотели ладони. Но времени сомневаться больше не оставалось, потому что мистер Райс не стал ждать:

– Я предупрежу Дудж. Без подробностей. – Сказав это, он наконец вышел у Киарана из-за спины. – И когда они начнут уходить в туман, ты...

– Останусь здесь. С вами.

Они встретились взглядами. По их лицам невозможно было понять, о чем они говорили, – о том, что Киарану предстояло сделать, – во всяком случае, по лицу мистера Райса. Не было там ни жалости, ни сочувствия; они словно обсуждали порядок рутинных действий.

Соврать мистеру Эшли. Остаться в лагере. Подготовиться к тому, чтобы стать сосудом для демона.

Киаран лишь надеялся, что его лицо столь же непроницаемо, как у мистера Райса.

– Если что-то пойдет не так, ты должен быть готов. Ты будешь готов?

И куда более уверенно, чем ощущал себя на самом деле, Киаран кивнул:

– Да.

* * *

Сначала взгляд уцепился только за... лицо. И целую руку – белое пятно на бесконечно черном. Глаза будто заслезились. Да, скорее всего, заслезились, размывая четкость зрения, иначе почему Джемма не могла рассмотреть ничего другого? Почему только лицо и рука, если... если...

– Нет, – прохрипела Джемма, – нет, нет, нетнетнетнетнет...

Винсент сделал шаг вперед. Подобие шага – закачался из стороны в сторону, с трудом удерживая равновесие. Смещенный центр тяжести, слишком длинное тело, соскальзывающее вниз, в океан вязкой черноты, – все это мешало ему двигаться. Все это обнажало ужасающую правду.

И она была в том, что у Джеммы не слезились глаза.

Она видела только лицо и руку, потому что всего остального уже не было.

– Ты... – Джемма подалась к нему. – Ты же...

– Джемма.

Она вздрогнула всем телом. Даже голоса Винсента, казалось, больше не осталось – лишь глухое влажное бульканье, словно чернота уже заполнила его легкие.

– Джемма, – повторил Винсент, делая еще один неуклюжий шаг к ней навстречу. – Теперь ты... видишь...

«Мы всё исправим», «я всё исправлю», «держись» – Джемма не могла исторгнуть из себя ни слова из этой утешительной лжи, потому что ничего уже было не исправить. Жадные жилы скручивались вокруг Винсента, корежили его силуэт – и сейчас то, как целой рукой он прижимал к себе черную подрагивающую конечность, наконец открыло Джемме глаза.

– Ты знал, – в панике выдохнула она и дернулась вперед, подхватывая Винсента, когда слишком сильная судорога прошила его тело.

Чернота под руками жила и шевелилась, дергано билась под пальцами, как чужеродный пульс.

– Ты тоже... – в узнаваемых остатках его голоса слышался укор за это нелепое обвинение, – знала.

Когда Винсент посмотрел на Джемму, это все еще были его глаза. На мгновение это заставило ощутить прилив робкой надежды: нужно содрать с него этот дрянной покров, вырвать жилы, вырезать их, остановить и тогда...

Здоровая ладонь Винсента легла на ее предплечье – и Джемма увидела, как под манжетом куртки вены на ней медленно начинают темнеть. Надежда мгновенно превратилась в удушающее отчаяние.

– Ты знаешь...

«Нет», – яростно подумала Джемма.

Винсент сжал ее руку.

– Ты должна...

Вены продолжали наливаться черным: оно медленно, но неумолимо ползло ближе к пальцам, заставляя ладонь Винсента дрожать, а хватку – слабеть.

– Нет, – повторила Джемма. – Нет, нет, этого не...

– Джемма.

Когда Джемма подняла взгляд от руки к его лицу, левый белок Винсента уже начал наполняться чернотой. Но это все еще были его взгляд и его голос, сорвавшийся на мольбу:

– Пожалуйста. Ты должна.

* * *

Кэл поверил, что у Купера получилось, только когда ему навстречу из-за деревьев вынырнуло ночное небо – пустынное и голое, ни луны, ни облака на горизонте.

Впервые за долгий путь Кэл сделал глубокий, полный вдох – мороз рванул внутрь, обжигая носоглотку, заполняя легкие до предела.

– Как ты это сделал?

Купер уже опустился на землю, прямо в снег. Он устало горбился и тяжело дышал – а лицо его, несмотря на дубак, было влажным от пота.

– Это просто... как идти... по наитию, – сквозь тяжелое дыхание ответил он.

Кэл скинул рюкзак, чувствуя, как почти с облегчением отзываются уставшие плечи. Спросил:

– Просто как интуиция?

– А что вы ожидаете услышать? – Раздражение вырвалось из Купера с облаком пара. – Что меня вели за руку феи?

Кэл проигнорировал его дурной характер, делая разминочные взмахи руками:

– Интуиция есть у всех. Думал, у колдунов какие-то свои... прибамбасы.

Купера хватило только на одну вспышку. Дав себе время еще на несколько жадных вдохов, он лишь медленно повторил:

– Интуиция есть у всех...

Фраза не несла в себе никакого смысла, и Кэл оставил Купера за спиной, взбираясь на вершину холма. Отсюда открывался бы знакомый вид – век бы его не видеть, – если бы не туман, молоком растекшийся по низине. Кэл помнил, где должна быть деревня, и, по расчетам, быстрым шагом на спуске они бы добрались до нее всего за двадцать минут – но, конечно, такого не случится. Однако у них есть шанс, если Купер...

– Многие люди способны чувствовать колебания с той стороны, – раздался сзади его голос. – Некоторые более чувствительны, некоторые менее. Иногда совпадают время, обстоятельства и душевное состояние. Угаданное число в лотерее, решение не ехать на своем обычном автобусе, чувство, будто что-то вот-вот произойдет...

Кэл слышал, как он медленно и тяжело поднимается на ноги.

– Но я не просто чувствую колебания. – Голос, прерываемый свистом ветра, зазвучал ближе. – Я... существую в них. Все время. Наяву и во сне.

Его высокая фигура выросла по правую руку – краем глаза Кэл видел, что Купер тоже смотрит вниз, на туманное море. Оно лежало перед ними, шло волнами, рвалось на лоскуты от бушующего над долиной ветра.

– Он создает их одним своим присутствием. – Купер тяжело сглотнул. – Эти флуктуации. Они настолько сильные, что рябит само пространство, сама... сама материя этого места. Я это вижу. Я ежесекундно это чувствую.

Продолжая безотрывно смотреть на туман, Кэл спросил:

– Что еще ты чувствуешь?

– Он прямо там, – ответил Купер. – И он ждет нас.

* * *

Реальность отказывалась складываться в единое полотно: превратилась в разбитые осколки, которые Джемма не могла собрать воедино.

Дрожащая рука с черными пятнами. Глаза, которые еще оставались знакомыми, хоть и наливались тьмой. Уголок рта, который подергивался, будто от нервного тика – или сдерживаемого стона.

Мозг отказывался собирать эти куски воедино.

Ведь это будет означать, что кошмар происходит наяву и что Джемма – что Джемма не знает, как его остановить.

– Джемма, – повторил Винсент, и звук его голоса изломился на последнем слоге. – Я чувствую, что уже не...

– Замолчи, – выдавила она и сжала его руку. – Я придумаю что-нибудь. Дай мне минуту, я...

Но никакой минуты у нее не было: Винсент содрогнулся всем телом и покачнулся вперед, и Джемма схватила его – крепко, как будто силой своей хватки могла удержать от того, что должно произойти.

Она не знала, что должно произойти. Но этого и не требовалось: она видела, чем это заканчивается.

Под пальцами она чувствовала движение – там, под курткой, тело Винсента уже изменялось, словно внутри него жили извивающиеся черви. Джемма сглотнула подступившую к горлу тошноту, сжала зубы до боли.

– Уже... поздн...

Винсент вскрикнул, согнулся пополам, и Джемма с трудом удержала его, не давая рухнуть в черную дрянь, плескавшуюся у колен. Судорога скрутила тело в ее руках, черные полосы на шее вздулись, пульсируя, словно в такт сердцебиению.

Не было никакой минуты. У них больше не осталось времени.

– Я не могу... – начал задыхаться Винсент. – Не... могу...

– Можешь, – выдохнула Джемма и сжала зубы.

Она крепче обхватила Винсента за плечи, пытаясь удержать его вертикально.

– Я... не могу больше...

Джемма впилась пальцами в чужие плечи, чувствуя, как тело Винсента будто переливается, меняет форму, дрожит, как жидкое.

– Джемс...

Он хотел что-то сказать, но вместо слов вырвался крик, короткий, обрывистый, почти нечеловеческий. Джемма дернулась, но Винсент не отпустил – напротив, с неожиданной силой сжал ее запястье, и в следующий миг его тело выгнулось дугой, будто прошитое током. Глаза помутнели, губы исказились в болезненном оскале, и он сдавил пальцами руку Джеммы так сильно, что кости хрустнули.

– Винс, – Джемма не узнавала собственного голоса, так сильно в нем билась паника, – посмотри на меня! Ты слышишь? Эй! Смотри на меня!

Винсент с трудом приподнял голову, и у Джеммы внутри все рухнуло. Левый белок целиком потемнел, зрачок утонул в маслянистой черноте. На мгновение его лицо исказилось, будто он пытался улыбнуться – привычная усмешка, которую Джемма ненавидела и любила одновременно. Но это длилось лишь миг – а затем его верхняя губа вздернулась, превратив улыбку в оскал.

Джемма поняла, что произойдет, за секунду до того, как Винсент бросился на нее.

– Твою же!.. – Она рефлекторно отшатнулась.

Винсент повис на ней, как живой груз, с силой вцепился в ворот куртки, дыхание стало сиплым – и ледяным. Его лицо исказилось, рот открылся шире, черная слизь вырвалась из угла губ, стекая на подбородок. Он издал утробный хрип – и Джемма словно снова оказалась в темноте среди домов и тумана. Только в тот раз это были снующие в ночи монстры и Джемма знала, что ей делать. Теперь – нет. Отчаяние схватило ее за горло, а в следующую секунду Винсент попытался сделать то же самое.

Джемма с силой ударила его в грудь в надежде освободиться:

– Хватит! Прекрати!

Она удерживала его на расстоянии вытянутых рук, но Винсент вырывался, выгибался, мотая головой из стороны в сторону. Изо рта капала черная густая тягучая слюна, будто он хотел подавить яростный голод и не мог.

– Борись с ним! – Джемма сорвалась на крик, но Винсент только огрызнулся, оскалившись, как дикий пес, и рванулся вперед с неожиданной силой.

Джемма вскинула руку, заслоняясь, но Винсент уже вцепился в нее зубами. Острая боль вспыхнула в ладони, разливаясь вокруг огнем, и Джемма закричала, чувствуя, как чужие зубы проникают всё глубже, прокусывая мясо до кости.

– ЧЕРТ! – Джемма, не думая, наотмашь ударила Винсента по лицу свободной рукой. Тот резко отпрянул, издав утробный хрип, и покачнулся, но не упал.

– Черт... черт...

Джемма зажала рану, лихорадочно стараясь остановить кровотечение, но боль только вспыхивала с новой силой. Она не могла позволить себе отвести взгляд от Винсента, чтобы осмотреть руку, – тот стоял по колено в черной жиже, покачиваясь из стороны в сторону. Губы дрожали, зубы цокали друг о друга с таким усилием, что, казалось, вот-вот расколются. Он смотрел вниз: все его тело будто тянуло к земле под собственной тяжестью. Ноги его дрожали – но Джемма тут же сообразила, что это не дрожь.

Оно изменяло его ноги: проникало в кровь, в суставы, в кости; оно забирало его.

И все, что Джемма могла делать, – это стоять и смотреть. У нее не было, не было способов это остановить.

– Дж... Дж... Дж... – повторял Винсент почти с каким-то отчаянием, и на этот раз его голос был глухим и влажным, будто горло уже забилось черной гадостью.

– Ты должен бороться! – Она хотела разозлиться, но получалось только умолять: – Винсент! Это не ты! Это всё он! Ты меня слышишь?!

На мгновение лицо Винсента словно осветилось изнутри – слабая тень прежнего выражения проскользнула по искаженным чернотой чертам. Губы дернулись, будто пытаясь произнести – что-то последнее, что-то важное. Джемма не могла отвести глаз от его лица, боясь, что этот момент исчезнет и все снова поглотит голодное безумие.

– Ты должна... – выдохнул Винсент, и голос вдруг прозвучал тише, слабее, почти по-человечески.

– Я не могу, – взмолилась Джемма.

Он повторил лишь ее имя:

– Джемма. – И на сей раз это был рык.

Джемма мотнула головой, не узнавая этого безумного, разорванного голоса. Ей хотелось закричать, хотелось встряхнуть Винсента, вернуть его. Хотя бы ненадолго. Хотелось, чтобы это был сон – чудовищный, липкий кошмар, из которого можно проснуться.

Но это не был кошмар. Это была реальность, и в реальности Винсент снова поднял на Джемму глаза – в этом взгляде больше не осталось ничего человеческого. А через секунду он снова рванулся вперед с диким утробным рычанием, как зверь, напрочь лишенный разума.

Зубы лязгнули в дюйме от горла, и Джемма едва успела подставить предплечье, ощущая, как Винсент с яростью вцепился зубами в куртку, прорывая ткань. От толчка Джемма не сумела устоять: они оба потеряли равновесие и рухнули вниз. Мир на мгновение перевернулся, а затем исчез, погрузившись в темноту. Вокруг остался только ледяной холод: он обхватил череп, проник в уши и ноздри, растворил звуки и ощущения.

Затем Джемма оттолкнулась и вынырнула, сталкивая с себя тяжесть чужого тела. Они оба барахтались в черной дряни, и Джемма вывернулась, одной рукой схватив Винсента за горло, другой – за руку, пытаясь удержать его под контролем. Ноги скользили: чернота колыхалась, как живое существо, пытаясь захватить их обоих, втянуть в свое бесконечное черное чрево.

– Приди... – прохрипела Джемма, – в себя!

Пустые слова, она это знала. Она почти не отдавала себе отчета в том, чего просит, и просто продолжала говорить, ведь ничего другого не оставалось:

– Он не заберет тебя! Слышишь?! Пожалуйста!

Винсент в ответ сбросил ее с себя – и Джемма снова оказалась на спине, болтыхаясь, борясь с паникой. Кровь, чернота, страх, отчаяние – все перемешалось, сжало ее в тиски.

– Я не... – Джемма задохнулась от усилий, ощущая, как черные пальцы сдавливают шею.

Она сумела вывернуть руку и резко толкнула Винсента в лицо, но тот даже не заметил удара – зубы снова клацнули возле подбородка.

Она должна что-то сделать, она должна что-то придумать, она должна...

Подняться не удалось – Винсент навалился снова, на этот раз с такой силой, что Джемма врезалась спиной в каменное дно. Мир взорвался яркими пятнами перед глазами, затылок обожгло. Гул прорезал череп, словно тот треснул внутри, и вокруг все закружилось, как в диком водовороте.

Джемма потеряла нить реальности. Казалось, холодная маслянистая чернота растеклась и по ее мозгу, пульсируя тупой болью и размывая очертания всего вокруг. Джемма продолжала двигаться, продолжала уворачиваться, но не понимала, что делает. Тело двигалось само по себе, пытаясь выжить.

Достань его.

В голове шумело, и звуки накладывались друг на друга – голос, знакомый, серьезный и сосредоточенный; рык и хрипы.

Ты знаешь как.

Всё перед глазами плыло. Джемма не чувствовала пальцев, которыми сжимала плечо Винсента, пытаясь оттолкнуть его, но безуспешно: он снова насел, и Джемма снова погрузилась в черноту. Та сомкнулась над головой, стремясь ее сожрать. Джемма захрипела, отчаянно вдохнула, но легкие наполнились вязкой массой. Второй рукой она шарила в густой глубине, пытаясь найти хотя бы один камень – оглушить, нейтрализовать, остановить, хоть что-нибудь, пожалуйста, хоть что-то! Грудь разрывалась от потребности вдохнуть, и движения становились все слабее, а хватка сверху – все тяжелее.

Он прямо здесь. В твоей руке.

Здесь, в полной тьме, холодной и обволакивающей, голос зазвучал оглушительно и ясно.

Джемма зажмурилась, сосредоточиваясь на этом образе – длинное узкое лезвие, каменная рукоять, выпуклость под пальцами. Она представила, как вытягивает руку и хватается за него – так крепко, что побелели суставы.

В чьей-то руке – молот, и в молоте его – заблуждения. Но в ее...

В ее руке был нож.

* * *

Они не стали долго тянуть – отступать уже все равно было некуда, и Кэл хотел добраться до деревни до того, как Купер рухнет ему под ноги без сил. Ветер вокруг становился все сильнее – противишься, дружище? или торопишься? – и, казалось, что в тумане они смогут спрятаться хотя бы от него.

Они спустились ниже, подошли совсем вплотную: так близко, что протяни руку – и она исчезнет в белом густом мареве. Кэла такое больше не нервировало: он уже стоял перед этим туманом, уже помнил, каково это – дать ему себя поглотить.

– Готовы? – спросил Купер, уставившись себе под ноги – туда, где туман уже лизал его осенние, не по погоде, ботинки.

Прежде чем сказать «да», Кэл сделал то, что собирался: резанул ножом по ладони, оставляя глубокий багровый след, тут же затекший кровью.

Рука с той стороны отозвалась – вздрогнула от неожиданной боли, и Кэл тут же с силой сжал кулак – так, чтобы боль продлилась, осталась эхом подольше.

Затем он почувствовал это.

То, как сжался в ответ чужой кулак.

– Махелона?

– Да, – глядя на свою ладонь, откликнулся Кэл. – Я готов.

Он опустил руку, позволяя крови капать на снег, и почувствовал, как Киаран бережно обхватил кулак другой ладонью. Чувство было легким, почти фантомным – но реальным. Кэл в это верил.

Ты где-то здесь. И ты в порядке.

– Идем.

* * *

Еще несколько секунд после этого Киаран сжимал кулак в ладони. Он словно наяву ощущал, как теплая кровь медленными каплями срывается вниз между пальцев. Конечно, не было никакой крови. И пореза никакого не было. Киаран раскрыл ладонь – чистая, идеально целая кожа.

«Не уходите», – почему-то подумал он. Мысль была быстрой и невесомой; он тут же устыдился ее и прогнал сам, не задаваясь вопросом, откуда она взялась. Где бы ни был мистер Махелона, он делает то, что должен; и Киарану стоит поступить так же, а не жалобно скулить, прося о помощи.

Может, сосредоточиться на выживании он так и не смог – простите, хотелось сказать ему, – но теперь, по крайней мере, Киаран знал, что и как ему делать.

– Готов? – раздался впереди голос миз Дудж.

Она спрашивала не его, но Киаран снова сжал кулак и подумал: «Да».

В нескольких шагах от него, окруженный со спины охотниками, мистер Эшли принял от кого-то мокрую тряпку, которой ему предстояло снять свою кровавую маску. В эти последние мгновения напряжение можно было потрогать пальцами – выставленные вокруг агенты с оружием примерялись к лесу, дула других были направлены в туман.

Никто не знал, что произойдет, когда маска исчезнет. Киаран стиснул рукоять своего ножа, глядя, как мистер Эшли подносит тряпку к лицу.

Одно он знал точно: что бы ни произошло – пока что ему нельзя умирать.

* * *

Поднеся влажную тряпку к лицу обеими ладонями, Норман принялся стирать кровь. Почуяв холодную воду, мороз с остервенением накинулся на руки и щеки – пальцы горели так, что в какой-то момент стало нестерпимо больно. Но Норман продолжал – с силой, уперто тер лицо, стараясь стереть несколько слоев засохшей крови.

И когда он отнял тряпку от лица и открыл глаза, они уже были тут.

Стояли у самой кромки, словно в искривленном зеркальном отражении. Они не смотрели ни на Нормана, ни на остальных: их равнодушные лица были подернуты пеленой тумана, а отсутствующие взгляды устремлялись в никуда.

Замерев как был, с поднятыми к лицу руками, Норман переводил взгляд с одного на другого, не обращая внимания на холод, из-за которого дрожали губы. Некоторые лица он узнавал: мать Брадана, Кейтлин, ее тетя; некоторые были ему незнакомы. Мужчины и женщины, чаще – взрослые, иногда – дети.

– Что-нибудь изменилось? – спросил кто-то у него из-за спины.

Последней его взгляд нашел Мойру.

– Норман?

Казалось, он впервые обратил внимание на ее одежду – простое крестьянское платье, которое никак нельзя принять за современное. Как он мог этого не заметить? Как мог не заметить, что Мойра никогда не меняла его – всегда ходила в одном и том же и с одной прической, этим строгим собранным на затылке пучком?

Она ничего не сказала ему, хотя Норман надеялся услышать, как она, гневно сдвинув брови, выговаривает: «Дурак! Думаешь, что зорче демонического марева?!» Но ее рот не разомкнулся, а взгляд ничего не выражал – не было в нем ее обычной сердитости. И никогда уже не будет.

Мойра была мертва. Все эти люди были мертвы – задолго до того, как Норман впервые сюда пришел.

– Д-да, – с горечью, которую не удалось скрыть, сказал Норман, стараясь не стучать зубами. – Да, я... я их вижу. Он-ни все тут.

Собрались здесь, остались здесь, заключены здесь...

– «Их»? Их много?

Плавно, очень плавно, словно в замедленной съемке, Мойра начала поднимать руку – и вслед за ней руки начали поднимать остальные. Норман задержал дыхание и не дышал, пока наконец все они, до единого, не остановились – и теперь указывали в одном направлении.

Вглубь тумана.

Норман снова посмотрел на лицо Мойры. «Мы будем здесь, если ты решишь идти глубже», – сказала она тогда. Пообещала ему эту последнюю подсказку, после которой, Норман знал, они больше никогда не увидятся.

Она больше никогда на него не рассердится – а значит, в этот, последний, раз ему нельзя ее подвести.

– Идем. – Голос сорвался на заглушаемый ветром сип, и Норман повторил громче, стараясь придать ему больше силы: – Идем! Ну же!

И первым шагнул в туман.

* * *

Всего мгновение – вот сколько понадобилось, чтобы ладонь обхватила металл. Следующее движение вышло инстинктивным: тело хорошо знало, как двигаться, когда в руке есть оружие.

Слишком хорошо.

Все случилось слишком быстро, слишком неуловимо – и только когда Винсент остановился, Джемма поняла, что произошло. Напор чужого тела ослаб, и, когда она опустила взгляд между ними, разогнавшееся время врезалось в торчащую из-под ключицы рукоять ножа – и застыло.

Все перестало двигаться. Мир замер в бесконечности, лишился звуков, деталей – осталась только каменная рукоять, выходящая из разорванной куртки.

Этого не могло произойти – а значит, этого не произошло. Ничего больше не было реальным. Не могло быть.

Но когда Винсент начал оседать и Джемма подхватила его, застывшее время разбилось на куски с острыми краями – и она наконец все поняла.

Она не заметила, как они оба оказались внизу – в море черноты – и как она уперлась коленями в скрытый на глубине каменный пол, пытаясь удержать Винсента на поверхности. Одной рукой она обхватила его лицо, не давая погрузиться, и, когда здоровым глазом Винсент нашел ее взгляд, Джемма покачала головой.

– Это неправда, – голос пошел волной. – Всё не по-настоящему. Тебя ведь здесь даже нет, да?

– Всё... – попытался сказать Винсент. – Всё в поряд...

Джемма рукой попробовала оттереть черноту с его лица, словно это была какая-то незначительная грязь. Просто испачкался. Всё можно оттереть. Всё можно исправить.

– Ты... – Винсент говорил уже еле слышно. – Не ви...

Джемма чувствовала, как тугие жилы перестали вздрагивать; движение под пальцами ослабло, а затем и вовсе исчезло.

– Нет, нет, нет, – исступленно бормотала она, обхватывая Винсента обеими руками. – Нет, послушай, послушай, нет...

Но Винсент больше не отвечал. И чем дольше Джемма держала его, тем меньше ощущала вес: ее руки, сдавливающие плечи, постепенно начали проваливаться вглубь, а тяжесть чужого тела переставала тянуть их вниз.

– Нет, нет...

Джемма не знала, чему именно говорит «нет»: постепенно пустеющему взгляду, все медленнее движущимся губам, теряющему плотность телу, самой себе. Она все повторяла и повторяла, пока голос не превратился в далекий бессмысленный шум.

Пока уже не могла удержать в руках то, что осталось, – потому что Винсента...

Винсента больше не было.

64. И в итоге ты всех нас потеряла

Медленно, очень медленно Джемма отвела руки от груди, глядя на свои трясущиеся пальцы. Они ощущались чужими – дрожи она не чувствовала.

И только и могла смотреть на свои пустые руки.

Последнее, что удерживало Винсента.

Стальная петля сжала гортань, из которой что-то рвалось наружу – и не могло выйти. Застряло в глотке – и Джемма, продолжая слепо пялиться на руки, тонущие в черноте, внезапно поняла, что это. Тугой бесформенный узел, спаянный из боли и пустоты.

Винсента больше не было.

И тогда оно начало шириться, распухать, выпирать изнутри, выталкивая все остальное, – и вот ее тело уже не вмещало ничего, кроме одного чувства.

Винсента больше не было.

Не было.

Огромная червоточина в груди поглотила Джемму, уничтожив все вокруг: она больше не сидела посреди пещеры – она сидела в эпицентре конца Вселенной. В сердце катастрофы, которую уже никто не остановит.

Винсент.

Тело не понимало, что делать; ни один нерв больше не передавал нужных сигналов. Все, что имело смысл, исчезло между ладоней – его спина, его плечи, лицо, отголосок жизни, который еще несколько мгновений назад бился в руках Джеммы. Мир больше не имел веса и формы: ничего не осталось. Ничего.

А потом из Ничего вынырнул голос:

– Ты потеряла и его, Джемма?

Сначала она увидела только линии. Очертания. Силуэт, возникший между ней и миром, – он замер совсем близко, но все равно казался отдаленным, видимым сквозь выдутую мыльную пленку, за которой реальность искажалась до неузнаваемости.

Силуэт не двигался. Стоял выжидающе – и все в его присутствии говорило: взгляни на меня.

Но Джемма не могла.

Не могла ни взглянуть, ни заплакать, ни закричать – в ней ничего не осталось; но «ничего» было недостаточно.

И Мэйси сказала:

– Ты потеряла и Винсента.

* * *

Когда они почти добрались до лагеря, ударил сильный мороз.

Киаран старался идти быстро, чтобы не замерзнуть; не мог согреть руки и кутался в шарф, думая о том, что вот, наверное, как ощущается настоящая зима. Такая беспощадная, что жрет щеки, ладони, обжигает льдом нос и горло. Вот-вот сожрет и их, Киарана и мистера Райса, вдвоем пробирающихся в ночи по безмолвному лесу. Заметет снегом, похоронит в этих корнях.

Облегчение Киаран почувствовал, лишь когда впереди показался свет – это пламя костра пробивалось сквозь деревья.

Как только они пересекли границу света, со своего места у палатки поднялся один из агентов – седой крепкий мужчина, оставленный сторожить мистера Перейру. От мороза его щеки и нос покраснели, и Киарану не хотелось думать о его руках, держащих на таком холоде металлический приклад оружия.

– Я думал, ты вернешься один. – Он сощурился на них, затаптывая сигарету. – План изменился?

– В деталях, – кивнул мистер Райс. – Как Филу?

– Спит. – Седой мотнул головой на вход в палатку. – Я сменил повязки. Не знаю, Рон. Думаю, долго он так не протянет.

Киаран бросил взгляд на лицо мистера Райса. От плохих новостей оно не изменилось, и агент лишь бросил короткое:

– Ясно. – А затем указал на Киарана. – Пусти Блайта к генератору. Пусть отогреется.

«Отогреется?»

– Отогреется? – в унисон его мыслям повторил седой. Он перевел взгляд с мистера Райса на Киарана и обратно, а затем продолжил, и Киаран оскорбился бы скепсисом в его голосе, если бы у него остались силы оскорбляться. – Энергетический вампир в палатке с умирающим агентом? Зачем ты его вообще притащил обратно?

– Залезай, – обратился мистер Райс к Киарану, проигнорировав агента. – У тебя есть немного времени.

– Рон...

– Детали плана поменялись, Джей, – мистер Райс продолжал смотреть на Киарана, – и этот энергетический вампир нужен нам в хорошем состоянии.

* * *

Они двигались сквозь туман, и мертвецы указывали им дорогу.

Их руки были вытянуты в нужную сторону, их пальцы указывали направление, и Норман шел, стараясь не сбиваться с пути, пока из густых белых клубов не вырастала очередная фигура. Цикл повторялся из раза в раз, и дорога казалась бесконечной – настолько, что ноги начали гореть, а хромота усилилась. Они шли так долго, что, казалось, их водят по кругу, обманув и заманив в ловушку. Норман слышал, как кто-то бормотал об этом за его спиной. Но он помнил: Мойра рассказала ему секрет, а Брадан спрятал его от Самайна, – и поэтому продолжал идти.

Он знал, что Мойра не обманывала его тогда – не обманула и сейчас. Она не могла нарушить последнее обещание, данное ему на Самайн.

Норман верил мертвецам, и мертвецы вознаградили его за веру.

Деревянные стены вырастали из тумана постепенно, появляясь доска за доской, угол за углом, пока не превратились в первый деревенский дом. Норман медленно пошел вдоль стены, приложив руку к доскам, – те казались призрачными, но на ощупь были настоящими.

Следом за первым домом вырос второй. Затем третий. То и дело из тумана выныривали частоколы, разбитые ступени, заросли, превращаясь в некогда знакомую улицу.

– Мы добрались? – спросила Орла Дудж у Нормана из-за спины.

Она шла совсем рядом, прямо за его плечом, но звучала так, будто их разделяли мили.

– Да, – ответил Норман. – Это она. Маг Слехт.

Туман никуда не исчез. Теперь улицы тонули в нем, как и подобает деревне-призраку. Дома выныривали из молочной пелены только при приближении, но стоило пройти мимо – растворялись без следа, будто их и не было.

Мертвецы то и дело появлялись вдоль дороги – и все так же указывали вперед.

Норман знал, куда они зовут его.

Туда, где все началось. Туда, где все закончилось.

В место, которое тысячи лет назад они выбрали для того, чтобы похоронить своего бога.

И когда из тумана начала частями выползать обрушившаяся крыша, когда стали видны сгнившие балки, когда появился каменный круг, Норман повернулся к очередному мертвецу и кивнул ему. Это была последняя благодарность. Больше ничем мертвые ему не помогут.

Он посмотрел вниз, в черное горло колодца, и сказал:

– Мы пришли.

* * *

Кэл больше не задавал вопросов.

Купер вел их сквозь колдовской туман с той же уверенностью, что и сквозь деревья проклятого леса. Иногда замирал на месте, будто прислушиваясь к чему-то, что слышал только он один; иногда искал что-то глазами в беспросветном сером море вокруг – и слышал, и находил.

Только в этот раз туман не стоял стеной вокруг деревни – Кэл понял это, когда увидел первые дома. Он поглотил все, и отныне не было от него ни спасения, ни безопасного угла. Войдя в него, они оказались в молочном брюхе – и теперь двигались в нем, пробираясь к сердцу этого бесформенного чудовища.

Оказавшись на улицах, Кэл двинулся вперед, обгоняя Купера. Он помнил расположение каждого дома и каждой постройки и знал, куда именно им нужно попасть, и без колдовской интуиции Теодора Купера.

Три дома по прямой, потом лучше свернуть – пройти двором на соседнюю улицу. Два дома, один сарай. Справа будет сгоревший дом; тот, на который перекинулся огонь дрожащей от зарева ночью столетней давности.

Руины дома Йена нашлись точно там, где Кэл ожидал. Большей частью скрытые темнотой и туманом, но Кэл с уверенностью направился туда, где должно было быть крыльцо.

– Что мы тут ищем? – Купер огляделся на ходу, хмурясь, будто не уверенный в финальной точке их пути. – Вы что-то говорили про подвал?

– Подвал с темными секретиками, – Кэл кивнул, взбегая по уцелевшим каменным ступенькам. От деревянной двери ничего не осталось, но, прежде чем перешагнуть порог, он оглянулся через плечо на Купера. – Как и в любом нашем деле. А что мы обычно делаем с темными секретиками в чужих подвалах?

Купер абсолютно серьезно ответил:

– Вытаскиваем их на свет.

* * *

В палатке было тепло – генератор где-то рядом надрывался, выдавая мощный поток горячего воздуха. Все так же пахло бензином, потом – и смертью.

У этой смерти был запах лекарств и крови, и Киаран то и дело поглядывал на закрытую секцию, за которой пыхтел генератор. Чудилось, что по ту сторону нейлоновой перегородки без конца ворочается мистер Перейра, и, даже согревшись, Киаран не мог расслабить ни единой мышцы. Вдруг, пока он сидит здесь, готовясь к возможному самопожертвованию, за стенкой умрет человек – и когда мистер Джей и мистер Райс придут, то найдут его рядом с трупом?

Он слышал их снаружи. Голоса звучали то ближе к палатке, то дальше.

Киарану казалось, что в любой момент все может пойти не так. Впрочем, он не был уверен, что даже сейчас хоть что-то шло «так», хоть в какой-то момент времени. Было ли хотя бы мгновение, в которое они контролировали ситуацию и знали, что произойдет дальше?

Где гарантии, что у них есть хотя бы какой-то шанс?

– Джей?

За спиралью тревожных мыслей, гоняющихся за собой, Киаран почти пропустил этот голос. Это «Джей?» было настолько слабым, заглушаемым шумом генератора, что сначала Киаран подумал, что ему показалось. Но затем понял: за перегородкой и правда кто-то тяжело ворочается. На мгновение Киаран поднялся, чтобы позвать кого-то из этих двоих, но затем услышал слабый стон – и тут же потянулся к застежке секции.

– Это я, – опуская молнию, подал он голос. – Мы с мистером Райсом вернулись. – И зачем-то добавил: – Простите.

Кровавая маска скрывала бледность мистера Перейры – свежая кровь блестела в свете напольного фонаря, – но провалы под глазами и у рта были такими глубокими, что кровь не мешала их разглядеть.

– Вык... лючи... – мистер Перейра слабо приподнял руку в сторону генератора.

Киаран прополз внутрь, чуть не обжегся о раскаленный металл у горловины генератора и нашарил кнопку. Слава богу, генератор выключился: звать на помощь с такой простой задачей было бы унизительно.

– Спа... сибо. – Мистер Перейра облегченно выдохнул. – Думал... расплавлюсь...

Возможно, испарина на лбу не была температурной, с надеждой подумал Киаран. Немного посомневавшись, он подполз ближе, чтобы передать мистеру Перейре чистую тряпку из стопки в углу. Тот благодарно кивнул и затем спросил:

– Они... ушли?

– Да. Пришлось пойти на хитрость. – Киаран посмотрел в стенку палатки, будто мог увидеть через нее, как группа людей бредет в кромешном тумане. – Но в итоге туман их впустил. Думаю, они уже добрались до деревни.

– Хит... рость?

Пока Киаран вкратце рассказывал о сработавшем плане мистера Эшли, мистер Перейра на него не смотрел. Он держал глаза закрытыми и прерывисто, неглубоко дышал, иногда кивая, иногда морщась от боли. А когда Киаран закончил, то услышал и вовсе неожиданное:

– Тебе нравится... Норман. Слышно... по голосу.

Говорить ему было совсем сложно. Слова вырывались со свистом, и он проглатывал слоги, да и некоторые слова Киаран отгадывал скорее по контексту.

– Ты... ему тоже... нравишься.

– Считаете, он слишком доверчивый? – попытался предсказать вывод Киаран, надеясь, что горечь в его голосе не слышна.

– Норман? – Брови мистера Перейры приподнялись в насмешливом выражении, хотя глаз он так и не открыл. – Скорее... добродушный... Но тебе... повезло... что и на месте... Роген... не оказался... кто-то другой.

– Кто-нибудь, кто сразу бы меня прикончил?

Мистер Перейра просто кивнул. Без экивоков.

– Вы хорошо ее знаете?

На самом деле Киарану хотелось спросить: «Они хорошо вас знают?» Глядя на то, с каким трудом выталкивал слова мистер Перейра и каким свистящим было его дыхание, Киаран вспомнил крики из-за стены, там, в доме Мойры. Как лежал, едва способный оставаться в сознании, и слышал чужую ярость и чужую боль. Он мало что запомнил, но смысл вполне уловил. Миз Роген с трудом переживала смерти своих друзей.

А человек перед ним... «Думаю, долго он так не протянет», – сказал о нем мистер Джей, и, глядя на мистера Перейру, Киарану пришлось мысленно согласиться.

И как тогда отреагирует миз Роген?

– Да. Вполне. Ей тоже... нетрудно... втереться... в доверие. Какую бы крутую... она из себя... ни корчила.

Киаран нахмурился.

– Тогда почему вы поверили мне?

– Потому что... с Роген... как приклеенный...

Мистер Махелона.

– Махелона... и его задобрить... куда труднее.

– Вдруг я просто его убил? – Киаран покачал головой. – Убил его, выдумал всю эту историю про импринтинг...

Мистер Перейра открыл глаза. Взгляд охотника, каким бы слабым ни был человек перед Киараном, никуда не делся. С каким бы трудом ни давалось мистеру Перейре держать глаза открытыми, этот взгляд не растерял ни капли своей силы.

– Вряд ли... есть хоть что-то... способное... убить Махелону.

И почему-то Киаран ему поверил.

Задышалось свободнее, и даже собственное будущее перестало казаться таким мрачным. Даже если все пойдет не по плану, даже если ему самому предстоит стать тюрьмой для демона, чтобы сдержать его, – вряд ли есть хоть что-то, способное убить мистера Махелону. А значит, у них всегда остается шанс.

Мысль была по-детски наивная и глупая, но Киаран все равно испытал облегчение. Он собирался сказать что-то подтверждающее, что он думает так же, – и уже открыл рот, как совсем рядом, словно прямо за стенкой палатки, раздался хруст. Киаран дернулся.

– Вы это слышали? – быстро спросил он и тут же замолк, когда мистер Перейра приподнял ладонь.

Хруст повторился. Ветка, понял Киаран и ощутил, как поднимается внутри паника. Это хрустнула ветка.

Но голоса мистера Райса и мистера Джея слышались совсем с другой стороны лагеря.

Раздался еще один хруст – совсем близко.

А потом напольный фонарь истерически замигал.

* * *

– И Рон, и Джей, и Филу уже мертвы.

Бен сказал это зло, по-настоящему зло, будто все трое были виноваты и их гибель – это личное предательство. Как будто они могли не умереть, если бы постарались чуть лучше.

Норман обернулся на него, все еще сжимая веревку обеими руками. Бен держался за плечо. Где-то умудрился ушибиться?

На поверхности остались только трое: сам Норман, замыкающий Бен и один из ирландских агентов, Шон Галлахер, в этот момент как раз забирающийся в колодец.

Воздух вокруг стоял плотной, насыщенной запустением и холодом массой. Туман затягивал улицу рваными занавесями, и лица в нем теряли очертания – мир словно сомневался, существуют ли они на самом деле. Лицо Бена с того расстояния, на котором он стоял, было не разглядеть – но этой злости в его голосе Норману вполне хватило, чтобы в красках его представить.

– Всё в порядке, – ответил на взгляд агента Галлахера Норман. – Можете спускаться. Мы следом.

Бен, казалось, не обратил на исчезнувшего в колодце ирландца никакого внимания. Еще с тех пор, как Норман вышел из леса в лагерь, убил собственную подделку и встретил столько знакомых лиц, Бен казался ему слишком... напряженным. Норман списывал его настрой на ранение Филу, на исчезновение Винсента – Бен знал обоих братьев еще с Академии. Неприязнь Бена к Киарану можно было объяснить угрозой, которую тот в нем видел. Но чем дальше они шли, тем большей яростью напитывалась эта неприязнь. Тем сильнее становилось это напряжение.

И когда после переклички оказалось, что Киарана среди них нет, Бен вышел из себя.

Он хотел идти обратно, и даже то, что из тумана невозможно было выйти, его не остановило – сработали только слова Дудж о том, что это входило в план Ронни. Она сказала, что у нее не было времени вникать в подробности и она не знает, зачем он решил оставить Киарана снаружи, – но это только привело Бена в еще большую ярость.

– Эй, – позвал Норман, заглядывая в темную трубу колодца, в которой исчез Галлахер. – Я спускаюсь. Ты готов?

– Так и будешь делать вид, что все в порядке?

– Прекрати, – огрызнулся Норман. – Мы ведь это обсуждали, черт, Бен. Да что с тобой такое?

Будь он собой двухнедельной, месячной, полугодовой давности – он бы сказал совсем другое. Что-то успокаивающее, что-то, чтобы убрать это выражение яростного отчаяния с лица Бена. Но сегодняшний Норман хотел, лишь чтобы Бен взял себя в руки – и помог ему спустить в колодец, чтобы они смогли, черт возьми, остановить Самайна!

– Что со мной такое? – Бен не развернулся к Норману: дернулся. Движение вышло рваным, будто он едва-едва себя сдерживал. – Там явно происходит что-то, чего не было в плане, и вот-вот все пойдет наперекосяк, а ты спрашиваешь, что со мной такое, Норман?

– У нас есть свое задание, – попытался воззвать к его здравомыслию Норман. – И сейчас нет на это времени. Ты должен...

Бен шагнул вперед, как спущенная пружина – резко, с хрустом гравия под подошвами, и туман вокруг будто дрогнул вместе с ним. Норман едва удержался, чтобы не вздрогнуть от неожиданности.

– Не надо мне говорить, чего я должен, а чего не должен! Мой командир, скорее всего, уже мертв, и я не понимаю, почему вообще слушаюсь аналитика!

– Бен...

Норман отступил на шаг. Последнее слово прозвучало почти с отвращением, и он – он не мог это осмыслить. Это ведь Бен, старый добрый Бен Каплан – они всегда хорошо ладили. Бен с его шутками и зубастым чувством юмора. Бен, хлопающий его по плечу и называющий его «док»...

Но сейчас перед ним стоял совсем другой Бен. Этот Бен, с его вздыбленными плечами и искаженным от ненависти лицом, казался незнакомцем. Только сейчас Норман заметил, что он не просто держит себя за руку, а будто хочет ее оторвать. Пальцы его вцепились в куртку с такой силой, что костяшки побелели.

– Что «Бен»?.. Ты только и блеешь «Бен», «Бен»!..

Норман не мог больше смотреть ему в лицо, теряясь под чужой ошеломляющей ненавистью. Взгляд заскользил ниже – по сбившему воротнику куртки, напряженным рукам, пока, наконец, не заметил то, отчего под ребрами разверзлась ледяная бездна.

Из-под рукава Бена, прямо по его пальцам, на землю стекала чернота.

* * *

За столетие, минувшее с пожара, остатки дома Йена превратились в выжженный скелет, черный, как скорлупа сгоревшего яйца. Верхние этажи обрушились внутрь, и теперь только в основании держались стены – влажные, почерневшие, местами покрытые отсыревшей гарью, которая уже не пахла. В тумане все это выглядело почти нарисованным, как призрачная декорация – протяни руку, и та пройдет насквозь.

Здесь не было ни звуков, ни света. Только приглушенное дыхание и фонарик в руке Купера, скользящий по влажным стенам. Луч терялся в дымке, съедался мутной завесой.

Под ногами шуршала влажная зола, глина и что-то, что когда-то звалось досками: теперь это были мягкие, губчатые обломки, прогибающиеся под весом. Обугленные гвозди – изогнутые, ржавые – торчали отовсюду, как зубы.

– Вот она, – сказал Кэл.

Прошло столетие – но дверь оказалась на месте.

Ровно там же, где они нашли ее в прошлый раз, прямо перед тем, как этот дом превратился в призрак. Темная, с облупившейся краской, от которой остались редкие хлопья, прикипевшие к металлу, дверь оказалась прочнее, чем сам дом, и все так же надежно закрывала проход в подвал.

– Выглядит крепкой, – пробормотал Купер.

Кэл присел. Постучал костяшками. Глухо. Металл толстый, и даже проржавевшим его не выбить.

– Слишком плотно сидит. Снимем с петель? – деловито предложил Купер. – Если только вы не прихватили из лагеря болгарку.

– А ты соображаешь лучше, чем твоя копия. – Кэл поднялся и провел рукой по шву двери. – Тот был абсолютно бесполезен. Посвети-ка.

Купер направил фонарь строго в стык между дверью и косяком. Луч света высветил кривую линию петли, заросшую грязью и временем. Петли были сварные, старого типа, тяжелые, и их явно устанавливали не для милого сельского винного погреба.

– Нужен какой-то лом, – прокомментировал Купер. – Давайте поищем, что-то здесь да должно быть.

Им подошел металлический каркас кровати в останках одной из комнат – разломав его, они смогли добыть изогнутый стальной прут. Этот Купер и вправду был не в пример полезнее предыдущего – он умело нашел зазор между шляпкой петли и смог вставить в него зауженный кончик. Силенок, правда, не хватало: даже это вызвало у него одышку и пот на висках.

– Голова не кружится?

– Я посвечу, – глухо ответил Купер, – а вы займитесь дверью.

Когда Кэл надавил, металл взвизгнул. Ржавая грязь сыпалась вниз, прут то и дело норовил выскочить – пришлось повозиться. Верхняя петля далась хуже – к тому моменту, как она наконец с тонким лязгом соскочила, руки у Кэла были все в саже и грязи, ладони горели.

– Ну что, – пропыхтел он, вытаскивая прут и выпрямляясь. – Сезам, откройся?

Купер бросил на него холодный взгляд человека, не одобряющего шутки в серьезных ситуациях, – странно, что Джемма его не выдрессировала, – и помог поднять и отодвинуть дверь.

Перед ними открылся темнеющий проход. Фонарик высветил ступени, спускающиеся во мрак, и тут же начавший сползать в темноту туман.

– Ну и что там, – пробормотал Кэл, – в этой пещере с сокровищами?

И первым шагнул вниз.

* * *

Джемма всегда знала, кого увидит по ту сторону двери.

У нее были крашенные в платину волосы с неаккуратно отросшими корнями – длинные и прямые. Она ненавидела свои кудри – и, став старше, каждое утро выжигала их с отвращением. Еще подросток, четырнадцатилетняя девочка с руками, слишком длинными и худыми, в синяках и царапинах. Тяжелые тоннели в ушах. Татуировка на запястье. Нездорово-бледное лицо, отливающее желтым. Глаза с красными прожилками. Более мягкие, чем у Джеммы, округлые черты лица, в которых угадывалась...

– Мама.

Голос ее был тихим, почти ласковым – настоящим. Вместе с ним разум и реальность разошлись в разные стороны – и у Джеммы больше не было сил сшивать их вместе.

– Я.

Джемма не ответила. Она и не могла бы: внутри не осталось ничего, что способно было говорить. Все это ушло вместе с Винсентом, растеклось между ладоней, когда он исчез из ее рук. Она все так же стояла на коленях, но в теле не чувствовалось центра тяжести – ничего, что удерживало бы ее в человеческой форме.

– Винсент.

Джемма смотрела на Мэйси, не поднимая головы до конца, сквозь пряди волос, прилипшие ко лбу. И с каждым словом чувствовала, как чернота в пещере резонирует с голосом, медленно поднимаясь все выше и выше.

– Никого не осталось.

Эти слова потянули за собой черную волну – густо и тяжело та колыхнулась, захлестнув колени Мэйси.

– Если бы ты не пошла шляться с друзьями в тот день.

Ни имен, ни лиц – только образы. Чернокожая, смачно ругающаяся девчонка, пацан, стреляющий из травмата по пустым жестянкам за автомастерской, огоньки горящих сигарет, заносчивый подростковый смех, выкрики, разлитое по асфальту пиво.

– Если бы ты забрала меня раньше из школы.

Она спохватилась, когда поняла, что перевалило за два – а значит, Мэйси уже сорок минут торчит на парковке. Это ничего страшного. Подумаешь. «Чуть позже пообедает», – решила Джемма, нападая на мелкую со спины, отчего та весело взвизгнула. Вот и всё.

– Если бы ты подумала о том, что она дома одна.

«Мне было тринадцать» – и это оправдание никогда не работало.

– Ты знала, что у нее депрессия. – Голос Мэйси вползал в уши ласковой змеей. – Ты знала, что она не пьет свои лекарства. Ты знала.

Спина бегущей впереди Мэйси – длинные волосы, разметанные в воздухе, белое пятно майки, смех от попытки Джеммы ее поймать. Как в замедленной съемке, она перепрыгивает лужу на дорожке – поднимает ворох брызг, – оборачивается на бегу и улыбается, прежде чем взбежать по крыльцу.

– И ты позволила мне первой забежать в дом.

Больше Джемма никогда не видела этой улыбки.

– Ты позволила мне увидеть ее первой.

Детский отчаянный крик ударил по перепонкам, и Джемма опустила голову, безучастно встречаясь взглядом с собственным отражением.

– Если бы ты была мне старшей сестрой, всего этого бы не случилось.

Все верно. Все до последнего слова.

Все это она уже думала сама, проживала по кругу – тысячи ночей подряд. Но никогда раньше чужой голос не произносил этого вслух. Никогда он не был таким настоящим, находящимся от нее на расстоянии вытянутой руки. И никогда – никогда не был голосом Мэйси.

– Если бы ты вызвалась патрулировать пешком. Если бы припарковалась раньше. Если бы сама обошла этот район.

Каждое слово сдирало с нее кожу – с усилием, с наслаждением, но Джемма уже была там, где боль не могла ее достать.

– Если бы ты вывела всех отсюда, пока они не подключили ЭГИС.

В глубине, из которой смотрела сама на себя пустыми, бессмысленными глазами.

– Если бы ты нашла путь наверх, а не повела бы Винсента вниз на смерть.

Джемма слышала, как черная кровь другой реальности поднимается все выше, медленно, но неумолимо. Вязко лаская кожу, забираясь в складки одежды, холодная, липкая... Она обволакивала шею, подбородок, губы, забиралась в рот, будто хотела срастись с Джеммой, стать ее новым телом.

Это уже не имело значения.

Ведь Мэйси была права.

– Ошибка за ошибкой, Джемма. Вся твоя жизнь – это череда ошибок.

«Да, – подумала Джемма, – все так и есть».

– И в итоге ты всех нас потеряла.

И чернота забрала ее с головой.

65. Повернуть ключ наоборот

Киаран не озаботился закрыть за собой вход в палатку. Руки подрагивали – он и с тем, чтобы ее открыть, справился с трудом.

Холод ударил в разогретое лицо, тут же вцепился в щеки и шею. Киаран выполз на коленях, поднялся, игнорируя дрожь, и оглядел пустую поляну в поисках мистера Райса.

Без толпы охотников она казалась огромной и полной устрашающих теней – и даже большой костер, который раньше словно заливал все тут светом, неожиданно стал маленьким, окруженным стеной темноты. Ни мистера Райса, ни Джея нигде не было.

Сердце Киарана начало тяжелый разгон. Бух, бух, бух – и с каждым нарастающим ударом билось все быстрее.

За начинающей кружить голову паникой Киаран разглядел борозды на земле – глубокие, ровные, идущие округлыми линиями. Кто-то чертил круги. Нет, три, три круга. Три цели, три круга, пересекаем, а не вписываем... Мистер Райс уже начал готовиться к ритуалу. Но где тогда...

На нетвердых ногах Киаран вышел к центру, ближе к костру, и взгляд его нервно рыскал по темным углам поляны, тихим пустым палаткам, деревьям. Где тогда агенты?!

А затем снова раздался треск, и Киаран замер как вкопанный.

Шум шел откуда-то из-за палаток – оттуда, куда не добирался свет костра, правее от его плеча. Киаран не мог заставить себя повернуть туда голову, но он слышал, знал: там что-то было.

Под тяжестью медленных шагов ломалась ветка за веткой. Каждый раз чуть ближе, каждый раз – чуть громче, и с каждым разом самообладание Киарана таяло все сильнее. Он должен бежать, спрятаться – он не сможет развернуться к этому лицом, он больше не...

На периферии зрения, посреди размытого красного пятна, мелькнуло что-то черное, и Киаран вздрогнул, готовый броситься прочь. Он вздернул голову, ожидая, что на него вот-вот накинутся, – но что-то черное обрело рост и форму.

Мистер Райс остановил его ладонью. Не двигайся, говорила эта ладонь. Не шевелись.

И Киаран послушался.

Они долго стояли, глядя друг на друга, на противоположных сторонах костра. Взгляд мистера Райса был направлен не на Киарана – правее, к палаткам, туда, откуда раздавались медленные звуки приближающейся угрозы.

Киаран не разрешал себе отвести глаза от его ладони – казалось, только она удерживает его на месте, чтобы не броситься прочь.

Но, даже не разрешая себе смотреть, он все равно чувствовал приближение чего-то. Как оно вышло из-за палаток. Как ступало в темноте по земле. Как подходило ближе. Киаран ощущал холод и смерть, и горло его, там, где давным-давно срослось, болезненно пульсировало. И пока он ждал...

...в круг света от костра медленно ступило чудовище.

* * *

Подвал встретил их запахом мокрой земли, сгнившего дерева и старого железа. Воздух внутри был тяжелым и плотным, забивался в нос и горло. Кэл, спускавшийся первым, двигался медленно, прислушиваясь к тишине. Купер шагал за ним, светя фонариком по сторонам: сначала по потолку, потом вдоль стен, освещая углы, словно даже спустя сто лет в них кто-то мог прятаться.

Он убедился, что там пусто, как раз к тому моменту, как Кэл осторожно ступил на каменный пол. Свет его фонаря двинулся по комнате, освещая нетронутую пыль, мусор, мелкую прогнившую мебель.

Почти в самом центре, в полутени, там, где под слоем копоти и пепла отразился слабый металлический отблеск, стояло нечто. Даже вековая грязь не смогла скрыть тусклого мерцания – и Кэл понял, что не ошибся в своих подозрениях.

Фонарь Купера качнулся, и свет лег прямо на изуродованное золотое лицо.

* * *

Сначала не было ничего.

Ничто не началось, ничто не закончилось – она просто существовала в бесконечной точке, наполненной густым неподвижным туманом.

Не было ни боли, ни покоя, потому что и то и другое подразумевало присутствие чувств, но чувств тоже больше не было. Джемма лежала, будто запечатанная в этом состоянии, лишенном температуры, тяжести и направления, – и все, что окружало ее, отдавало вечностью, которую невозможно было осмыслить, потому что мышление тоже стало чуждым процессом.

Она почти заснула. Разум – что-то, что пока не исчезло полностью, – до сих пор бодрствовал, но это ненадолго. Джемма лежала на спине и, как ни странно, все еще знала это. Камень под ней был ровным, будто отшлифованным. Плоская прямоугольная выемка в центре чего-то огромного – место, где должно было что-то закончиться. Место, где уже ничего не начнется.

А затем внутри камня – в том самом, который ее держал, в котором она лежала, – что-то дрогнуло. Нечто, похожее на звуки вибрации материи... Стук.

Это был стук.

Прошло время – или его не было вовсе, – прежде чем стук повторился. В этот раз он отозвался ближе, яснее, прямо под ухом, внутри черепа, в груди. Как будто кто-то постучал по камню под спиной Джеммы – или по ней самой.

Третий удар прозвучал чуть громче. И уже не исчез сразу – его эхо ползло по пространству, заставляя туман всполошенно шевелиться. Снова и снова, оно повторялось, вытесняя тишину, мешая Джемме погружаться все глубже в сон. И вот уже кажется, будто вся пещера, туманные облака, вся каменная плита, в которую Джемма впаяна, вся черная порода под ней, бьется в судорогах.

Что-то изменялось. Бесконечный покой, в котором она почти растворилась, начал подрагивать: вибрацией, проходившей через все сущее, она чувствовала этот сдвиг.

И начала просыпаться.

Сдвиг, да. Точно. Кто-то положил ладонь на самую суть того, что держало Джемму здесь, в этой черной неподвижной тишине, и медленно, терпеливо начал сдвигать. Порыв воздуха, которого здесь не должно быть, прошелся над ней, сбив дымную туманную завесу. Извне прорвался запах выветрившейся земли, влажности, пыли и человеческих тел; запах настоящего, в котором что-то ломали и расчищали. Джемма не знала, как смогла это почувствовать, – она больше не обладала ничем, что могло чувствовать, – но она слышала, она ощущала.

А затем, сквозь белую дымку, увидела.

Лицо Кэла, склонившееся над ней.

* * *

Это была статуя.

Точнее, ее попытка.

– Это не он, – первым сказал Купер, разрывая тишину подвала.

Не Самайн.

Стоило догадаться: стоящая посреди подвала золотая фигура ничем не напоминала работу пиктов. Лицо ее поплыло и не было похоже на тот каменный слепок, что они нашли в пещере.

– Это золото из пещеры. Йен нашел его внизу, – ответил Кэл, медленно обходя вокруг, взбивая ногами волны пыли. – Поднял сюда, наверх. И переплавил.

В темноте подвала эта перекошенная пародия на статую казалась зловещей. Вся она будто вздулась на вдохе и так и застыла – широкая, тяжелая, с бурыми прожилками в металле, как если бы ее лили в спешке. Позади, как оказалось, и вовсе не было деталей – спина заканчивалась не оформленными лопатками, а просто стекала вниз, как расплавленная свеча. Фигура была не завершена, как будто ее творца кто-то прервал. Или как будто он не знал, что делает.

И все же вокруг было много следов. Металл. Пустые тигли, осколки оплавленного стекла, разбитая форма.

– Но зачем переплавлять сосуд? – пробормотал Кэл.

Может, он не был экспертом в том, по каким законам работают демонические объекты, но его знаний хватало, чтобы понимать: для распечатывания духа уничтожение сосуда обычным способом не подойдет. Трансформация – тоже. В чем причина?

– Хороший вопрос, – сдержанно ответил Купер.

Это заставило Кэла обернуться. Купер смотрел на него с тем выражением, которое у него уже бывало, – цепким, выжидающим, будто следящим за тем, куда пойдет мысль Кэла дальше.

А значит, у Купера уже был ответ, который он не мог произнести сам.

– Самайн проник Йену в голову, чтобы он заманил сюда деревенских, – начал на пробу Кэл. – Значит, статую он поднял не вопреки воле Самайна.

Если Норман за это время ему что-то и вталдычил, так это то, что у любого вопроса есть предшествующая ему логическая цепочка. И Кэл запомнил: иногда не нужно сразу бросаться решать вопрос – нужно потянуть за эту цепочку, и она сама выведет тебя к ответу.

– Ты расплавляешь металл, чтобы превратить его во что-то новое, – продолжил мысль он, останавливаясь рядом с лицом статуи. – Йен раздарил кучу золотых побрякушек соседям, пытаясь убедить их, что тут есть золото. Но если статуя была сосудом, то важно было бы сохранить ее в целости. А значит...

Купер кивнул прежде, чем Кэл закончил мысль.

– Статуя – не сосуд.

Ты расплавляешь металл не только для того, чтобы превратить его во что-то новое.

– Ты расплавляешь металл, чтобы достать то, что внутри.

Когда ответ вырвался в воздух вместе с клубом пара, растекающимся в фонарном свете, Купер кивнул еще раз. На его лице отобразилось облегчение, и он тут же обвел фонарем комнату:

– Нам нужно здесь осмотреться и...

– Подожди, – остановил его Кэл. – Есть еще один вопрос. Зачем в таком случае пытаться выплавить еще одну?

Фонарный свет вернулся к лицу жуткой статуи. Глаза – выдавленные ямки, неровные, асимметричные. Губы растеклись по подбородку, рот искажен в подобии крика.

– Из того, что наговорила Норману бабуля-призрак, я понял только то, что Йен был тот еще дьявольский адепт. – Кэл потер подбородок, снова обходя статую вокруг. – Самайн долгое время не превращал его в черную тварь, и, видимо, мужик маленько поехал крышей.

Цепочка еще не закончилась. Было куда тянуть.

– Еще Норман сказал, что бабуля была особенной. И что Самайну нужны особенные люди.

И постепенно из темноты начал показываться ужасающий в своей очевидности ответ. Они ведь все это подозревали. С самого начала, как раздался крик в ту морозную ночь.

– И что Йен ошибся... И бедняжка-потеряшка особенной не была.

Купер нахмурился в недоумении:

– Бедняжка-потеряшка?

Имени Кэл вспомнить не мог: оно растворилось в памяти, как будто все это происходило с ними слишком давно. Эмбер? Эмили? Что-то похожее, но с ирландским колоритом.

– Дочурка его. Пропала однажды ночью. Йен заявил, что она потерялась в лесу.

Наконец Кэл понял, почему статуя казалась жуткой. Не потому, что была страшной – в жизни он повидал достаточно лиц без глаз, без губ, даже без кожи. А потому, что с самого начала не была похожа на статую – и вовсе ей не являлась. Вмятины на скулах, проваленная щека, неровный подбородок – все говорило не о литье. Не об умелой руке. Не об абстрактной форме.

– Вы имеете в виду...

Кэл покрепче сжал прут и сделал шаг назад. Примерился.

– Ну-ка отойди.

– Махелона!

Но окрик Купера пронесся мимо, когда Кэл уже обрушил удар на золотое плечо. Звук металла о металл почему-то не был звонким – глухой, жесткий, почти мясной треск, как если бы он бил по кости. Золото треснуло у основания шеи, вверх взметнулась пыль.

Он ударил еще раз, чуть левее. И еще – сильнее, затем еще.

На пятом ударе корка над плечом лопнула, обнажив что-то темное. Кэл продолжал бить: ребро за ребром, вдоль ключиц, по локтям. Он слышал, как золото осыпается на каменный пол, как его удары возвращаются глухим эхом от сводов подвала.

Золото крошилось, ломалось. Поддавалось.

И под ним – под ним начинала вылезать правда.

Темные, засохшие, как бумага, кости. Клочки ткани, вросшие в плечи и грудную клетку, словно плоть впитала в себя одежду. Провалившиеся ребра. Часть черепа, местами вплавившегося в золото.

Эмер, вспомнил Кэл. Ее звали Эмер.

Девочка, которую в подвале собственного дома родной отец залил раскаленным золотом.

* * *

Норман стоял напротив Бена – и смотрел, как с его руки все капает и капает чернота. Капли становились все больше и текли все быстрее – до тех пор, пока рука полностью не почернела.

– Бен, – слабо позвал он.

Тот рыкнул:

– Все продолжаешь мямлить?!

Туман сгущался. Висел над сугробами, застревал в уцелевших рамах, вылизывал мокрое гниющее дерево. Дома теряли форму, очертания расплывались, и в этом медленно разрушающемся мире Бен... Бен разрушался тоже.

По шее его уже ползли черные вены, пробираясь из-под воротника, и у Нормана не было достаточного воздуха в легких, чтобы сказать ему об этом. Бен попытался сделать к нему еще один шаг – но его плечи странно перекосило, словно что-то тяжело потянуло его за ту руку, с которой текло. Он раздраженно дернулся, снова рявкнул:

– Да что у тебя вечно... за идиотское... лицо... Чего ты... так на меня уставился?!

Слова выходили странно, невнятно. Бешено вытаращенные глаза казались слепыми в своей злости – и Норману почему-то подумалось, что Бен сам уже не отдает себе отчета, что говорит.

Он не мог пошевелиться. Не мог поверить, что это действительно происходит.

Опять.

– Чего! Ты! Уставился!

А потом хрустнул снег – и в следующую секунду Бен ударил.

Он налетел без предупреждения, как животное, сорвавшееся с цепи, и Норман не успел ничего предпринять. От удара в грудь он полетел назад – и обрушился на землю, отбивая спину и руки о щебень и снег. Воздух выбило, зрение дернулось вместе с очками: небо качнулось, развернулось и поглотилось лицом Бена, нависшим сверху.

– Бен, не надо...

Норман пополз назад, руками отталкиваясь от земли. У Бена вырвался легкий хрип вместе с паром изо рта, на секунду скрывшим бешено вращающиеся глаза.

– Не надо, пожалуйста...

Норман заставил себя подняться, все еще пятясь назад. В бедро уперлось что-то твердое из кармана куртки. Пистолет, понял Норман. У него с собой пистолет.

– Бен, это я! – Норман даже не хотел думать об этом пистолете. – Бен!

Он знал его десять лет. Знал, как Бен запирается в спортзале, потеряв кого-то на задании. Знал, как тот злится, когда супервайзеры не разрешают действовать так, как ему кажется правильным. Как его машина пахнет освежителем и табаком – Норман не раз ездил в ней от штата к штату.

– Стой, – карман наливался тяжестью все сильнее, – стой, приди в себя...

Но Бен снова двинулся, и рука Нормана оказалась в кармане быстрее, чем приказ себе этого не делать дошел до мозга. Пистолет лег в ладонь, но дуло, поднявшееся к Бену, ходило ходуном.

Норман не хотел стрелять.

Он бы отдал что угодно, лишь бы ему не пришлось делать этот выстрел.

Бен все еще держался за свое плечо. В месте, где пальцы сжимали ткань, куртка начала расползаться по швам. И когда Норман увидел, что появляется из-под нее, его желудок скрутило.

Жилы. Черные, влажные, похожие на смолистые лианы, они двигались внутри, и это движение заставляло Бена то и дело вздрагивать.

Пистолет в руке Нормана стал до невозможного тяжелым.

Все повторялось. Все снова повторялось.

Почему, почему, почему это место раз за разом пыталось заставить Нормана кого-то убить?! Какой в этом смысл, почему Он не убьет их всех сам?!

Бен невнятно зарычал и покачнулся, а затем сделал выпад вперед – слишком быстрый, и Норман едва успел отскочить в сторону.

– Стреляй! – раздался оглушительный крик. – В человеческую часть!

И Норман выстрелил.

Звук был точно такой же, как и в прошлый раз. Обжег перепонки, отдался дрожью в пальцы, разорвал мир оглушающим звуком.

Он знал, что Бен мертв, еще до того, как его тело рухнуло. Как в замедленной съемке, это падение длилось для Нормана целую вечность.

И когда голова Бена коснулась земли, Норман наконец понял.

И ужас от простоты открывшегося перед ним откровения был оглушающим.

Норман не сразу смог броситься к Бену – он отстраненно наблюдал, как первым возле него оказался кто-то другой. Дудж, отрешенно понял Норман. Это она кричала. Наверное, они слишком долго не спускались, и она решила проверить...

Мысль, дикая в своей обыденности, пронеслась мимо, а Норман так и стоял, не в силах сделать и шагу.

Он убил Бена.

Вот так просто.

Норман никогда ни в кого не стрелял – но в Глеаде он убил уже двоих. Первый выстрел был бесполезным: тот человек, турист, был незнакомцем; и его убийство не пронзило Нормана осознанием содеянного. И не должно было – оно предназначалось не для него, а для Киарана. Для каждого из них здесь была расставлена своя дьявольская ловушка.

Его ловушкой оказался Бен. Старый добрый Бен.

Норман глубоко вдохнул – и на непослушных, одеревенелых ногах двинулся вперед, к телу. Он должен был ему хотя бы это: посмотреть в лицо человека, которого убил.

– Мне жаль, Эшли. – Когда он подошел, Дудж уже перевернула Бена на спину. – Черт. Мне правда жаль.

Норман опустился на колени рядом с Беном, не отрывая взгляда от его лица. Смерть стерла с него злость и ненависть – оставила только раздраженную морщину между бровями, будто ей было не под силу ее убрать. Норман попытался стереть ее пальцем, разгладить брови. Раздражительность – не все, что было в Бене. Он был веселым. Ему нравились боевики. В Орегоне у него остались мама, которая названивала ему даже на заданиях, и две сестры.

Которые больше никогда его не увидят.

Это сделал он, Норман. Он.

– Эшли, нам нужно...

– Он не пытается нас убить, – перебил ее Норман, не сводя взгляда с лица Бена.

Это сделал Он – и в этом крылась хитрость всей этой ловушки. Ведь подготовительная часть ритуала долгая, но затем нож опускается одним быстрым движением... Норман же сам говорил так Киарану.

– Что?

– Мы должны повернуть ключ наоборот, – ощущая, как плач, который никогда не вырвется на поверхность, скребет в горле, хрипло сказал Норман. – Наоборот.

– Эшли, вы только что убили человека, я понимаю, но...

Норман поднял голову, поймал Дудж за запястье и дернул, заставляя посмотреть на себя. Та удивленно вскинулась, не ожидав от него грубости, но Норману было уже плевать. Она должна понять, пока не стало слишком поздно.

– Повернуть ключ наоборот, – почти зло повторил он, – это значит сделать все наоборот. Так он открывает эти двери.

Третья дверь – возведение статуй. Сделай все наоборот: разрушь их молотом.

Вторая дверь – место, заключенное в кольцо реки. Сломай идеальный круг, поставив плотину.

– И последний круг – это добровольная смерть двенадцати человек.

Первая дверь – они сами принесли себя в жертву, чтобы запереть тебя в костях. Сотри это: заставь их убить того, кого они не хотели бы потерять.

– Ему нужны двенадцать убийств?

– Двенадцать жертв, – глухо поправил Норман и закрыл Бену глаза. – Ему нужна жертва от каждого из нас.

* * *

Киаран слышал грохот собственного пульса.

И боялся, что тварь тоже услышит.

Он не хотел на нее смотреть, но не мог даже отвернуться: все мышцы забились страхом – не двинуться, не шевельнуться. Если она сейчас поднимет голову и прыгнет на него, как в тот раз, – Киаран даже не бросится в сторону, окаменевший от ужаса.

Тварь медленно шла по кругу. Ее тело изгибалось и дергалось, лоснящееся влажной чернотой в свете костра. Иногда она останавливалась. Резко замирала, словно прислушиваясь, – и продолжала идти. Чем ближе она ступала к Киарану, тем сильнее рвалось его дыхание. Казалось, вместо холодного воздуха он втягивал в себя вкус старой, забытой боли.

«Ты сидишь тут, – шепот миз Роген пробивался сквозь вату из паники и головокружения, – я отвлеку их, и тогда ты заберешься в дом. Ты все понял?»

Он не слышал ее – и она схватила его за щеки одной рукой, пальцы впились в челюсть.

«Скажи, что ты понял меня».

А потом она исчезла – и больше Киаран никогда ее не видел.

От случайной мысли, что мистер Райс тоже может попытаться отвлечь чудовище и Киаран снова окажется один, дыхание сорвалось совсем сильно – вышел сухой, надрывный всхлип. Тварь приподняла голову, и всхлип замер посреди горла.

Глаз у нее не было. В глазницах шевелились черные прожилки, мелко и мерзко ворочающиеся в глубине черепа.

У той, что его убила, глаз тоже не было.

Он не успел среагировать – пистолет, который отдал ему мистер Махелона, оказался бесполезен. Все, что он видел, – это черные зубы в распахнутой пасти за секунду до темноты.

Воздух перестал проходить в легкие. Киаран сделал вдох – и ничего не почувствовал. Воздух касался губ, дул в ноздри, обжигал горло, но не попадал внутрь. Легкие остались пустыми.

Сердце надрывалось так сильно, что вот-вот готово было разорваться.

Тварь наваливается сверху, и кожа под ее лицом шевелится, как осиное гнездо. Пасть дышит холодом и смертью.

Нужно уйти. Нужно постараться двинуться, сделать шаг, затем другой – и убежать. Он не может здесь оставаться!

Он слышит хруст собственных хрящей – и сразу же перестает слышать вовсе: только гул, как если бы череп опустили в реку подо льдом.

Круг чудовища подходил к концу – еще чуть-чуть, и оно окажется прямо рядом с Киараном. Звуков вокруг больше не было – только хруст его костей под чужими зубами. Мокрый чавкающий звук.

Беги. Беги. Беги отсюда, беги, ну же!

Киаран вздрогнул от металлического грохота – и не смог удержать свое тело, обернулся. Ровно в этот же момент монстр бросился на источник звука – но это оказалась лишь кастрюля, откатившаяся от удара о дерево. Удара?..

Когда холодная хватка сомкнулась на его руке, Киаран не смог вскрикнуть – чужая рука плотно закрыла ему рот.

– Дыши, – едва слышно, так, будто звука вообще не было, сказал мистер Райс.

Плещущаяся паника отступила, как волны от берега, – и Киаран смог втянуть воздух носом. Рука все еще крепко лежала у него на лице и держала за предплечье, но чужое присутствие рядом заземлило и разогнало воспоминания. Он не там, не в той чаще. На нем кровавая маска.

И сейчас ему нельзя двигаться.

Когда Киаран смог кивнуть – мышцы наконец неохотно послушались, – мистер Райс убрал руку, но ни на дюйм не отодвинулся. Только кивнул на лес.

В просветах между стволами возникли новые тени. Сначала две – сгорбленные, на четвереньках, резкие, словно рисунки углем в прыгающем свете костра. Потом еще. Они ступали без звука, пока не касались земли вытянутыми черными ладонями-лапами. Тогда ветки ломались под нечеловеческим весом, и звук хруста шел по коже Киарана горячей колючей волной.

Сначала две. Потом еще одна. И еще. Потом...

Он перестал считать.

Костер взмыл вверх за его спиной, и Киаран увидел, как чудовища медленно заполоняют поляну.

Самайн знал, что они где-то здесь.

И искал их.

* * *

Свет фонаря то и дело выхватывал кирпичные стены, выложенные вручную: плотно, ровно, с намеком на педантизм. Углы прятались в темноте – луч фонаря до них не добирался.

Справа, в каменной стене, покосившаяся старая печь была вмурована почти намертво. Она напоминала ржавую пасть: дверца погнута, заслонка сбилась с направляющих. Все железо потрескалось от старости и жара. Вокруг лежал толстый слой золы и капель, за столетия покрывшихся грязью. Кэл поковырял пальцем: золото.

Да, у Йена и вправду было очень много золота.

Что произошло бы, если бы Самайн не смог свести его с ума? Если бы Йен вытащил статую, забрал ее и уехал в город, прямо с сосудом внутри? Туда, где Самайн не успел пропитать всю землю, не успел с ней срастись, – ушли бы у него тысячелетия, чтобы сделать это снова?

Или Йен все равно залил бы своего ребенка в это золото?

Они так и оставили Эмер посреди комнаты – молчаливого наблюдателя за тем, как двое американцев перерывают секреты ее отца, спрятанные в темноте подвала. Если статуя не была сосудом, значит, Йен вынул содержимое. И где оно теперь?

Честное слово, Кэлу надоели эти кошки-мышки.

– Интересно. Получается, он думал, что сможет создать сосуд для бога из своей дочери. Иллюстрирует, как дефицит оккультных знаний приводит к трагическим последствиям...

Голос у Купера был отстраненно-профессиональным: судьба девочки его не трогала. Не то чтобы она сильно заботила и Кэла – девчушка померла сто лет назад, тут они были бессильны, – но в Купере чувствовалась отстраненность другого толка. Выученная, такая, в которую оборачиваешь себя настолько плотно, чтобы срослась с кожей. Кэлу она была знакома: ведь у Джеммы точно такая же.

«Мы похожи», – так она говорила. Тогда это казалось ему вздором воспаленного сознания. Но, может, зря.

Кэл осмотрел стеллажи вдоль стен. Тут и там лежали какие-то формы: будто для отливки, только изуродованные временем, покрытые плесенью и слежавшейся сажей. Некоторые явно самодельные – деревянные ящички, в которых когда-то была глина, теперь рассохшиеся и покрытые трещинами. Поверх одной из них виднелся отпечаток: контур ладони, неровный, будто тот, кто его оставил, торопился. Рядом валялись инструменты – длинные щипцы, тяжелый молот с расколотой рукояткой, половина тигля.

Ничего, что могло бы походить на сосуд. Но куда-то ты ведь его дел, Йен? Давай, парень. Подскажи. Где вместилище твоего бога?

– Махелона.

Кэл обернулся на голос из другого угла подвала. Спина Купера перекрывала то, на что он смотрел, и Кэлу пришлось подойти. Это оказался свободный угол стены.

– Кладка отличается, – сказал Купер, указывая на кирпичи. – И замазки тут между ними нет.

На первый взгляд – стена как стена. Та же старая кладка, выложенная кирпичом, потемневшим от времени и копоти, с забитыми пылью швами и рыхлой известью. В узком луче фонаря она ничем не выделялась на фоне других стен подвала: серо-коричневый кирпич, кое-где осыпавшийся, кое-где поблескивавший следами соли. Нужно было обладать натренированным взглядом и внимательностью, чтобы заметить, что с этим куском стены что-то не так, – и Кэл каждый раз отказывал в этом Куперу. Видимо, не стоило.

Фонарь выцепил в левом верхнем углу темную борозду: крошечный зазор, в который, кажется, можно было просунуть ноготь. Как будто один из кирпичей сидел чуть-чуть глубже остальных. Кэл выбрал именно это место: всадил острие прута и со всей силы надавил своим весом. Те поддались, проваливаясь вовнутрь: стена оказалась полой.

– Начинаю понимать, – сказал Кэл, продолжая толкать кирпичи, – зачем Норман все время ходит с кочергой.

Купер, видимо, посчитал ниже своего достоинства что-то отвечать. Только когда Кэл пробил все незакрепленные кирпичи и ногой расчистил то, что свалилось вниз, он пробормотал:

– Ну и куда он идет?

У Кэла возникло чувство нехорошего дежавю, которое, вероятно, стоило испытать еще в тот момент, когда он выламывал кирпичи.

Перед ними открылся уходящий вниз темнеющий проход.

* * *

Джемма медленно и с трудом выныривала – из-под глубинного слоя времени, из туманной толщи. Собственное сознание вползало в нее, тяжело двигаясь в белой многотонной завесе. Она не сразу поняла, что видит: слишком много тумана, слишком размытые линии. Но она чувствовала... движение. Сначала где-то вдалеке, почти на границе восприятия, затем – ближе. Кто-то ходил. Кто-то разговаривал. Кто-то точно был рядом.

И этот кто-то – это был Он.

– Кэл...

Изо рта не вырвалось ни звука.

Но это правда, правда происходило. Кэл стоял рядом – посреди размытой реальности, тонущей в серых клубах, Джемма узнала его с ужасной ясностью. Она не сразу осознала, как внезапно грудное пространство заполнилось чувствами, которых еще мгновение назад она не могла испытывать.

Кэл присел на корточки прямо над ней и что-то говорил, обернувшись через плечо. Это был его голос – громкий, уверенный, и даже если она не могла разобрать слов, то узнала бы его где угодно. Джемма подалась к нему: тело едва слушалось, но она смогла протянуть руку.

– Кэл. Кэл...

Его взгляд прошел сквозь нее.

Он поднялся на ноги, а затем сделал шаг, спускаясь к ней. Вот он: совсем рядом. Она потянулась сильнее, почти коснулась его локтя – и пальцы... пальцы прошли сквозь него. Рука бессильно рухнула обратно, но удара Джемма не почувствовала. А затем Кэл ушел, и туман сомкнулся за его спиной.

Ее руки медленно вжались в пол в поисках опоры, чувствуя, что у камня под ней не было никакой текстуры. Медленно, с глухим скребущим звуком локтей Джемма поползла – куда-то наверх, словно находилась в нише, – и каждый дюйм приходилось выцарапывать ногтями. Мелкие камни рассыпались в стороны, когда она вытаскивала себя, попадали под руки, но почему-то не впивались. Джемма с трудом чувствовала собственное тело – оно было легким и невесомым, но не слушалось и не знало, как двигаться.

Зыбкие, бесплотные мысли не хотели складываться в слова, не хотели разворачиваться в предложения. Просто крутились, поднимаясь и опадая внутри, сливаясь с той туманной глухотой, что теперь заполняла ее изнутри. Странное ощущение: Джемма знала, что дышит, и в то же время уже давным-давно не дышала. Она почти не ощущала своего сердцебиения – только издалека, словно сердце билось, но в какой-то другой плоскости, вне ее тела.

Когда она вытащила себя из ниши, Кэл уже исчез. Джемма попробовала позвать его – тщетно. Вокруг лишь едва волновалось туманное море – и больше никого тут не было.

Что было дальше, Джемма не помнила. В момент прояснения оказалось, что она уже сидит, упираясь ладонями в каменный пол, и не двигается. От усилий не горели руки, не участилось дыхание, но она все равно зажмурила глаза, а когда открыла их, то поняла, что плачет. Откуда это взялось? Она не хотела плакать. Она больше ничего не хотела – все желания остались там, над поверхностью черноты; умерли вместе с Винсентом. Она больше не могла ничего хотеть, не могла бояться или страдать – а значит, плакать тоже не могла.

Но все равно плакала.

А затем снова появился Кэл.

Справа от нее, миг – и туман выпускает его мощную фигуру. Кэл повернулся на месте, будто следуя за кем-то невидимым взглядом. Сказал:

– Ну что ж. – И его голос на этот раз прозвучал отчетливо. – Такое можно было предугадать.

– Пожалуйста, – беззвучно попросила Джемма, сама не зная зачем, но и этот призыв растворился в темноте, когда Кэл снова исчез.

Он появлялся снова и снова, говорил: «Я велел тебе отдохнуть» – и уходил. Возвращался – и Джемма слышала: «Чем быстрее мы попадем на поверхность, тем лучше». Между его появлениями время снова переставало существовать – и Джемма вместе с ним. Каждое появление Кэла будило ее, и каждое ее пробуждение делало пространство вокруг чуть более плотным. Словно только рядом с Кэлом мир существовал по-настоящему.

А значит, это не его здесь нет.

Это ее здесь нет.

«Но я здесь», – подумала Джемма, что стало ее первой четкой, осознанной мыслью.

Я здесь.

Эти слова появились прямо в груди – ширились и росли, обнажая отчаяние, боль и расползающуюся трещину того, что когда-то было ее желанием жить. И каждая следующая мысль, появляющаяся внутри, была кровавым месивом из осколков, и Джемма снова закрыла глаза, надеясь, что туман заберет их все до единой обратно.

Она не готова бороться. Хватит. Она больше не хочет...

– Будем искать выход под землей.

Нет. Нет, уходи. Оставь ее в покое, дай раствориться, Винсента больше нет, дай просто уйти!

И каждая новая мысль заставляла ее просыпаться.

– Что ж, – неожиданно близко сказал Кэл, и Джемма подняла к нему голову.

Она не чувствовала слез на своем лице, но знала, что все это время продолжает плакать.

Он стоял перед ней: весь в пыли, озаренный источником света, которого Джемма не видела. В отросшей бороде мерцала седина – откуда она взялась? – а лицо у него было куда изможденнее, чем Джемма когда-либо помнила. «Он настоящий», – подумала она. Настоящий. Никто, кроме Кэла, не умел говорить так.

– Такое можно было предугадать, – спокойно закончил он.

– Кэл, – и это был первый раз, когда она подала голос, отдавая себе в этом отчет. Когда слышала свои слова. – Пожалуйста, Кэл!..

Он прошел мимо, не замечая Джемму, и исчез во тьме – и камень из-под его ноги откатился прямо к ее пальцам. Она снова осталась одна.

«Я это заслужила», – подумала Джемма. Да. Именно это: не забытье в вечности, где нет воспоминаний и чувств. Это была роскошь, недоступная ей. Она заслужила навечно остаться одной, вечно бродить в тумане, корчась от боли и вины, переживая свои ошибки снова и снова, – это подходящий для нее конец.

Мэйси. Винсент. Она бросила их, потеряла их – и должна вечно об этом помнить.

Она не знала, когда начала снова всхлипывать. Спазмы схватывали горло, как будто в шею вложили железную пружину, которая то сжималась, то разжималась. Но ничего не приносило облегчения.

То справа, то слева то и дело появлялся из тумана силуэт Кэла. Иногда он проходил мимо, не глядя в сторону Джеммы, словно у него была цель, о которой она не знала и которая имела смысл только в мире, к которому она больше не принадлежала. Иногда – склонив голову вбок, будто кого-то внимательно слушал. Его шаги то звучали глухо, то отдавались ясным эхом, а иногда он как будто даже оборачивался – и это было самое невыносимое: когда ей казалось, что он смотрит прямо на нее. Ее рот снова и снова повторял его имя, и иногда, когда Кэл проходил совсем близко, Джемма пыталась схватиться за него – тщетно.

В какой-то момент она упала набок, вжалась щекой в холодный камень. Рыдания стали глубже и надрывнее. Это уже был не плач – это было рваное дыхание утопающего, медленно, но необратимо теряющего воздух.

Иногда все замирало. Совсем – не было ни движений, ни шагов. Плотная, непроницаемая стена тумана в кромешной темноте. В такие моменты она надеялась, что, может быть, снова просто исчезнет, – но Кэл каждый раз появлялся снова, и следом за ним возвращалась и она, умирая в вязких, захлебывающихся рыданиях, в клубах вины, боли и самоуничтожения.

В какой-то момент голос раздался совсем рядом:

– Давай я научу тебя мудрости.

Джемма не подняла головы, только проревела:

– Пожалуйста... Пожалуйста...

Услышь меня. Я не могу оставаться в этом аду.

– Если ты не знаешь, что делать, – сказал Кэл в темноту, уверенный и спокойный, – делай то, что можешь.

– Кэл...

Я здесь.

Она звала его срывающимся шепотом, пытаясь ухватиться за его ногу, но он пошел дальше и снова пропал в белой пелене. Джемма больше не могла его отпускать – и, сделав усилие, поползла следом. Камень под коленями был бесплотным, будто не существовал вовсе; руки скользили, цеплялись за щели и осыпавшийся щебень. Кэл был рядом, совсем близко, то тонул в дымных клубах, то снова появлялся, и Джемма продолжала его звать, даже когда он исчез полностью.

Руки уперлись во что-то твердое, и, даже не зная, что это, она прильнула к этому лбом – и зарыдала так, что затряслось все тело. Содрогалось в бесформенной судороге вины, стыда, бессилия и ужаса.

«Я здесь», – снова взмолилась Джемма. Здесь.

Под пальцами оказался острый обломок. Она схватила его не думая, провела по камню, оставляя кривую линию. Потом еще. Пальцы тряслись, но она царапала, царапала и царапала – единственную мысль, бившуюся в голове.

Я здесь.

* * *

Норман не хотел оставлять Бена прямо так – лежащим посреди дороги, наедине с этим жадно кружащим вокруг туманом.

Но выбора не было.

Не только потому, что подгоняла Дудж: Норман и сам знал, что времени у них осталось немного. Первое мая могло наступить в любой момент, а они даже не ориентировались во времени – и следовало торопиться.

– Посигнальте мне фонарем, когда доберетесь до низа. – Дудж помогла ему залезть в колодец. – Я буду светить вам сверху. Готовы?

Конечно нет.

Жесткая, шершавая веревка моментально впилась в ладони, как и в прошлый раз. «Соскользнешь хоть раз – сдерешь себе все руки», – предупредил его Доу. Норман тогда еле спустился – ноги все время соскальзывали с камней, равновесие держать не удавалось.

Сейчас получалось не лучше. Он больно врезался в стену коленом – слава богу, здоровым – и зашипел, пытаясь не соскользнуть ниже. Ладони уже горели.

– Все в норме? – раздался сверху голос Дудж.

– Да... да!

Горло колодца казалось бесконечным. Будто в прошлый раз спуск занял куда меньше времени – но теперь Норман спускался и спускался, терпя боль в ладонях и то и дело врезаясь в стены то плечом, то бедром, а темнота все не заканчивалась. Даже свет фонаря Дудж постепенно померк – и Норман остался в полной темноте.

Запястья болели, ладони саднило, ноги соскальзывали по мокрому камню. Каждый рывок вниз давался тяжелее предыдущего. Снизу должны были раздаваться голоса остальных агентов, но в ушах пульсировала тишина. Наверное, они уже в пещере, успокаивал себя Норман. Нужно будет кому-то сказать о Бене. А потом – сказать Ронни, когда они выберутся отсюда. И Филу. И Джемме.

О том, что он убил Бена.

Руки соскользнули, и Норман чуть не рухнул вниз, в последний момент вцепившись в веревку. Ладони взорвались болью, и Норман вскрикнул, тут же закусив щеку. Черт! Черт! Черт! Доу не соврал! Господи, как же больно! Как с такой болью спускаться дальше?!

Но держать свой вес без движения было еще мучительнее – и Норман медленно, преодолевая острые вспышки боли, снова двинулся вниз. Впрочем, ему повезло: почти сразу ногами он нашарил конец каменной трубы.

В этот раз веревка была длиннее, и он, спеша избавиться от боли, пополз быстрее, чтобы освободить кровоточащие ладони.

И понял, что не так, только когда почувствовал под ногами землю.

Он стоял на дне колодца, тяжело дыша, с ноющими руками, в кольце полной темноты.

Внизу никого не было.

66. Отсюда нет выхода

Он продолжал появляться – снова, снова, снова.

Как сбившийся с петли кадр, зацикленный на сломанном видеомагнитофоне, он повторял одни и те же фразы, которые сводили Джемму с ума. Она сидела, привалившись к камню, сцепив пальцы под собой, будто только этим могла удержаться на месте, и смотрела, как в очередной раз Кэл проходит мимо. Не получалось ни закрыть глаза, ни зажать уши, ни отвернуться – все это больше не работало в мире, где ничего не существовало.

Джемма не помнила, в какой момент начала просто слепо смотреть в темноту где-то там, за туманной пеленой, – мимо Кэла, уже слабо понимая, что он говорит. Туман почти не двигался, и только появления Кэла иногда разрывали плотные клубы, заставляя их рваться и неохотно расступаться прочь.

Поэтому сначала Джемма не замечала: пустота, воцарявшаяся здесь, когда Кэл исчезал, казалась ей все еще потревоженной его появлением. Как будто что-то двигалось у границы зрения – и тут же испарялось. А затем возвращалось: движение, повторяющееся из раза в раз, где-то вдалеке. Кэл снова появлялся – и снова пропадал, а Джемма, откинув голову на стену, смотрела мимо: туда, где туман то обретал плотность, то терял ее. Каждый раз в разном месте – эта плотность медленно перемещалась. Эта плотность была... чем-то.

Здесь было что-то еще.

Все это время – здесь было что-то еще.

Джемма выровнялась, медленно, не отрывая взгляда от того, что приняла за игру накренившегося разума. Нет, она не сошла с ума: здесь действительно что-то медленно двигалось.

Тело – едва уловимая фигура, облепленная туманом, – плыло сквозь пространство. Слепо и потерянно, почти незаметно.

Что-то, какое-то ощущение – намерение – толкнуло ее в спину. Джемма с трудом приподнялась. Каждое движение ощущалось как насилие над собой: все внутри сопротивлялось, просило остаться в забвении. Но, даже не отдавая себе отчета, что она делает и зачем, она все равно поднялась на ноги.

Сначала она еле ковыляла, затем пошла чуть увереннее, с тяжелым раскачиванием, заново вспоминая, как двигаться. Тело ее давно лишилось телесности – внутри не ощущалось ни костей, ни плотности, словно Джемма была призраком, бродящим в лимбе.

Может, она и была.

Фигура впереди дрейфовала, то и дело растворяясь в белесой мгле. Но не как Кэл – расстояние между ними ощущалось настоящим, и Джемма чувствовала, что оно сокращается. Что она может ее догнать. То же намерение, которое подняло ее на ноги, заставило ее ускориться.

И когда она наконец увидела спину – что-то светло-голубое, похожее на куртку, – Джемма подняла руку.

Коснулась плеча – и ладонь не прошла насквозь.

Впрочем, фигура как будто и не заметила. Просто продолжила идти дальше. Тогда Джемма ухватилась за плечо: то ощущалось физическим и реальным, в отличие от Кэла. Она медленно потянула его на себя, разворачивая. Фигура не сопротивлялась, а туман неохотно подался в стороны, будто выпуская ее из плена.

И словно знала это давным-давно, словно интуитивно понимала, что именно ждет ее на самом дне, – Джемма совсем не удивилась, когда перед ней оказалось лицо Брайана Суини.

* * *

«Они не могут тебя найти, – повторял себе Киаран, – не могут, на тебе кровь, они не видят тебя, не видят, не видят...»

Чудовища подходили все плотнее. Они рыскали совсем рядом, с каждым кругом все теснее сбиваясь, толкая друг друга, растягивая шеи, капали черной слюной. Какое-то из них, где-то на грани видимости, вдруг вздрогнуло и протяжно заскулило. Только вот не как животное – и Киарана замутило.

Это был человеческий голос.

Видимо, его повело – рука мистера Райса сжала его предплечье. «Не двигайся, – говорила эта хватка. – Не шевелись».

Киаран знал: одно неаккуратное движение, одна случайно задевшая их тварь – и все.

Под маской тебя не видно, но необязательно видеть, когда уже нашел, где спряталась жертва.

Ему хотелось самому по-детски схватить мистера Райса за руку, но страшна была даже мысль о том, чтобы пошевелить хоть пальцем. Вокруг них извивалось и пульсировало черное море; не слышно было даже треска костра – только влажные звуки скольжения черных извилистых тел. Где-то в полуметре от Киарана с глухим «шхрр» сорвалась штормовка с веревки. Он стиснул зубы до боли, вкус крови вспыхнул на языке.

Они подбирались все ближе. Еще немного – и это вопрос времени, когда...

Взгляд Киарана метался от одной твари к другой. Взгляд мистера Райса – тоже, но не судорожно, а сосредоточенно, методично. Может, он высматривал человеческие части в полностью черных телах – то, куда можно выстрелить, – может, искал пути отхода. Но Киаран видел полную тщетность и того и другого. Они больше не люди – даже лица лишь отдаленно напоминали человеческие. Их слишком много – между ними не проскользнуть, не протиснуться...

А затем Киаран понял: взгляд мистера Райса все время двигается по одной и той же траектории.

До палатки мистера Перейры.

Сердце Киарана пропустило удар.

За собственным страхом он забыл, с чего начался его оживший кошмар, – и забыл про человека, запертого в палатке в ловушке. Звуков оттуда не раздавалось, и мистер Перейра не пытался выбраться. Киарану бы не хватило на это ума, но, скорее всего, тот затаился.

Он не знал, сколько это длилось, – и нервы, и мышцы были натянуты до предела; каждая секунда казалась мучительной. Он просто стоял, как в детстве, когда, играя в прятки, забирался за занавеску и замирал, чтобы не шелохнуться, – а мама делала вид, что не может его найти. Только мамы рядом больше не было, и сейчас на кону стояла его жизнь.

Одна из тварей чуть не задела Киарана, пройдя между ним и бревном. По земле за ней тянулись сочащиеся чернотой следы. Ледяной холод, исходивший от ее тела, проник сквозь одежду и намертво впился.

Мама. Донал. Морин. Пекарня с витринами-хлебницами. Диана, каждое утро заходящая за выпечкой. Старик Сэмюэль. Гарри Мак-Дугал. Эрик и его младший брат. Малышка Стюартов в нежно-розовой коляске.

Тяжелое дыхание другой твари раздалось совсем рядом, но Киаран боялся повернуть голову.

Ему нельзя сейчас умирать!

Одна тварь толкнула другую, и она оказалась слишком близко к ним – почти уперлась отвратительно подрагивающими лапами-руками в ноги мистера Райса. Киаран понял, что уже некоторое время не дышит.

Еще не время!

Отвратительное, искореженное лицо – полностью черное, с шевелящимися жилами внутри, с ошметками человеческой кожи – поднялось к ним. Замерло.

Нет!

А затем что-то случилось.

Только спустя несколько секунд звенящей, высочайшей точки своего напряжения Киаран понял, что все вокруг остановилось. Твари больше не шевелились и не рыскали вокруг – они замерли. На мгновение оглушительным стал треск догорающего костра.

Они начали поворачивать головы.

В одну сторону, понял Киаран. Они все смотрят в одну сторону.

Не на них с мистером Райсом, не на палатку – куда-то еще. За пределы лагеря, на деревья. Это неожиданное поведение, неестественная синхронность их движений, тишина, с которой они словно вслушивались в звуки вокруг, – все это не предвещало ничего хорошего, и Киаран приготовился к худшему.

А затем они, одна за другой, двинулись прочь – сливаясь с ночной темнотой, в черный лес, откуда пришли.

* * *

Она нашла его.

Спустя целую вечность, пройдя весь этот путь, оказавшись в полной темноте, после того как потеряла себя, – Джемма наконец нашла его.

Ей не требовалась особая связь с ним, чтобы знать – это Брайан Суини. Здесь, в этом месте, было невозможно притвориться кем-то другим.

Суини был точь-в-точь таким, как на фотографии и в последних воспоминаниях Купера. Его не тронула печать истощения, ни грязинки на щеках. Светлые волосы зачесаны набок, воротник ветровки аккуратно расправлен.

Только лицо было абсолютно пустым.

– Брайан?

Ничего. Чистое, отстраненное ничто. Джемма даже не могла понять, куда он смотрит, – взгляд его был расфокусированным, как у человека в отключке.

Она положила ладони на его щеки – осторожно и медленно, – словно могла заставить его на себя посмотреть.

– Брайан. Ты... меня слышишь? Меня зовут...

Она сбилась. С неожиданной паникой подумала: «Как меня зовут?»

– Меня зовут Джемма Роген, – с усилием заставила себя вспомнить. – Я агент Управления.

Суини не отозвался. Даже лицо его под руками не ощущалось – не было ни гладкости кожи, ни холода, ни тепла.

Он заснул, ясно подумала Джемма. Как и она. Он ходил кругами, все больше сливаясь с туманом, – сколько? Пока они за ним не приехали? Кто – они?

Она заставила себя сосредоточиться. Она. Кэл. Сайлас. Норман. Был кто-то еще... С ними был... Блайт, с ними был Блайт. Стоял ноябрь, и там был городок, а затем лес, а потом...

А потом Винсент сказал, что их не было шесть месяцев.

Боль захлестнула ее мучительной волной, и внутри все снова обрушилось. Как наяву почувствовав исчезающее тело в ее руках, Джемма едва не отпустила Суини. Она не хотела вспоминать. Не хотела переживать все это заново.

Не хотела.

Но если она не вспомнит все – то останется здесь, наедине со смертью Винсента, бесконечно бродящей в этом тумане. «Посмотри на него, – заставила она себя, вновь поднимая глаза на Суини. – Посмотри».

Он был здесь слишком долго. И слишком долго – один.

– Ты... Брайан Суини, – через силу выдавила Джемма. – Аналитик третьего ранга из Западного офиса. Друг Теодора Купера.

На мгновение в его глазах что-то промелькнуло, но тут же потухло, и взгляд снова рассеялся, словно перед ним никого не было.

«Я здесь», – с новой силой подумала Джемма.

Но он пробыл здесь намного дольше, чем она. Непозволительно дольше.

– Теодор Купер, – повторила Джемма.

– Тедди, – сказала она.

– Ты помнишь, кто такой Тедди, Брайан? – спросила она.

Тедди Купер – в школьной форме, сидящий на подоконнике. Тедди Купер – говорящий, что боится того, что с ним происходит. Тедди Купер – маленький, скрючившийся на полу в голубой комнате. Тедди Купер – лежащий на белой больничной кровати посреди сходящих с ума приборов. Тедди Купер. Тедди Купер. Тедди Купер.

Губы Суини пошевелились. Без звука. Потом второй раз. Третий. Затем он медленно, с трудом произнес:

– Тедди.

– Да, – кивнула Джемма, не выпуская его лицо из рук. – Он попросил меня найти тебя.

Она помнила это очень ясно. То, с чего все началось.

С отчаянного желания Купера спасти тебя.

И то, к чему это все привело.

– Самайн поймал его, – сказала Джемма.

Губы дрогнули еще раз:

– Тедди?

И тогда Суини посмотрел на нее – на этот раз по-настоящему. Глаза у него оказались серо-зелеными, и Джемма подумала, что когда-то она это знала.

– Тедди, – повторил Суини в третий раз. – Он здесь?

– Я не знаю, где он. Я думала...

Думала, может быть, найду его здесь. Что, может быть, на твоем месте мог оказаться он. Вниз, так он говорил. Ты должна идти вниз.

Но даже здесь, в самом низу, Купера не было. И Джемме нечего было ответить Суини.

– Прости, – выдохнула она. – Я не знаю, где он.

Суини медленно моргнул. Побоявшись, что он снова провалится в темноту, даст туману забвения снова себя поглотить, Джемма начала выхватывать всплывающие наверх осколки памяти.

– Он взял с него гейс, – начала она быстро, стараясь заполнить пустоту. – Купер должен делать все, что Он говорит, потому что они заключили эту дьявольскую сделку и...

– Иначе я умру, – отрешенно произнес Суини.

Джемма замолчала, пытаясь вспомнить хоть что-то, что знала об этом, но Суини продолжил:

– Послушание в обмен на меня. Так он сказал.

Суини говорил это отсутствующим голосом, рассеянно плывущим в воздухе. Но он говорил – и Джемме этого было достаточно. Он ее слышал. Они оба были здесь.

И, осознав это, она спросила:

– Но разве... мы уже не умерли?

Стоя в этом туманном море, находясь вне времени и пространства, обреченные бродить здесь вечно, постепенно становясь частью тумана – разве это и не значило быть мертвым? Джемма удивилась, насколько слабо ее тронула эта мысль. Она просто не хотела быть здесь в одиночестве.

– Где мы находимся, Брайан? – повторила она, не давая ему молчать.

– Мы находимся... – Его губы двигались отчетливее, чем в прошлый раз. Взгляд словно стал осмысленнее, хоть то и дело норовил соскользнуть с лица Джеммы. – Это место... Это Сид.

Слово отдалось чем-то до боли знакомым, чем-то почти родным – голосом Нормана, поняла Джемма. Она слышала это слово его голосом. Затем звук обрел образ в голове, и она вспомнила – и шахту, и аккуратный почерк на страницах, и обведенные в кружки слова. Самайн. Белтейн. Сид.

– Сид, – повторила она. – Типа... потусторонний мир? Брайан... – Она спустила руки ему на плечи и слегка встряхнула, не ощущая чужого веса, словно встряхивала воздух. – Мы в потустороннем мире?

– Мы... – заторможенно ответил он, – мы не мертвы, но здесь... мы и не живы. Тедди... Тедди не здесь? – снова спросил он, и на этот раз его голос звучал живее, с тревогой.

– Тедди здесь нет. Но мне нужно знать: что значит «мы и не живы»? Брайан. Брайан! – Джемма снова его встряхнула, и взгляд Суини вернулся к ее лицу. – Если ты хочешь вернуться к Тедди, мне нужно понять. Что значит, что мы не мертвы и не живы?

Что-то коснулось ее предплечья, и Джемма повернула голову – оказалось, это рука Суини. Он взялся за нее и сам посмотрел на их руки: прикосновение было некрепким и странным.

– Это... не наши тела, – сказал он. – Физически... мы не здесь. Ты ведь это чувствуешь. – И затем снова взглянул ей в лицо. Неожиданно на нем появилась растерянность. – Кто ты?

Джемма повторила:

– Меня зовут... – Звали? – Джемма Роген. Я агент Управления немедленного реагирования. Ликвидатор пятого ранга.

Суини потерянно нахмурился:

– Я не знаю тебя.

– Меня прислали, чтобы найти вас, – вспомнила Джемма. Перед глазами появилось лицо Айка. Да, все так и было. – Тебя и Тедди. Так... так я оказалась здесь.

И посмотри, куда ее это привело. Джемма опустила взгляд на себя, пытаясь собрать мысли воедино.

– Брайан. Мы... кто мы сейчас? Души?

Ее куртка была в идеальном состоянии – точно такая же, как в день приезда. На джинсах – ни пятна крови. Кроссовки за сто двадцать баксов – белые и чистые.

– Я не знаю, – ответил тот. – Наша астральная форма. Наше сознание.

Его слова все еще были рваными и слегка бессвязными.

– Наше сознание...

Он снова нахмурился, словно пытаясь найти какую-то мысль внутри головы. Джемма знала, каково это – выплывать из темноты наружу. Она видела, как Суини борется с туманом, клубящимся у него внутри, и как заставляет себя сосредоточиться.

– Заперто здесь.

И Джемма подумала о двери.

О той двери, которую Самайн столько раз пытался заставить ее открыть, – и, когда она это сделала, запер за ней. Так глубоко внизу, что больше никто и никогда не сможет ее найти.

– И отсюда...

Хватка на ее руке усилилась, когда Суини поднял к Джемме взгляд.

– Отсюда нет выхода.

* * *

Он не знал, сколько ее нужно стереть, чтобы было достаточно.

Тер щеки ледяной водой, пока не заболело лицо, а пальцы не потеряли чувствительность. Почему вода не замерзает при такой температуре?

Сайлас всерьез задумался, вытирая лицо рукавом.

Ему осталось недолго – непросохшая одежда и холод скоро сделают свое дело. Мороз стоял такой, что было больно дышать. Еще недавно, Сайлас был уверен, так холодно не было. Сильное паратемпературное искажение. Реальное или иллюзия?

Впрочем, плевать.

Сайлас выпрямился, с трудом поднимаясь с колен от воды, и облокотился на кочергу.

Река вокруг шумела. Бурлила, хлестала через камни, перекрывая любые звуки. Свободно текла, переливаясь через рыхлые остатки дамбы, и обрушивалась в русло. Оно не выдерживало напора – ботинки Сайласа уже начало подтапливать. Скоро вода выйдет из обмельчавших берегов. Никакого катастрофического наводнения, конечно, не случится – но тот вход в тоннель, что на реке, станет огромной трубой, через которую вода хлынет внутрь.

Духам легко влиять на землю: она впитывает их энергию, сохраняет ее, вбирает в себя, как семена, и позволяет им зреть.

Вода же – это царство чудовищ, физических созданий, таких, как то, что дало жизнь самому Сайласу. Это их вотчина; духам же трудно иметь дело с водой, стирающей энергию. Негде оставить свой след, не на чем закрепиться.

И даже если вода, хлынувшая в низину, не сотрет Самайна – даже воде не под силу растворить демона, – то затопленный очаг похоронит сосуд под водной массой, отрезая его от земли.

Сайлас с трудом проталкивал через нос обжигающий ледяной воздух. Руки дрожали – но скоро его начнет клонить в сон, и дрожь пройдет. Он станет медленным, голова – тяжелой, а ясные мысли превратятся в обрывистые клочки. Сайлас знал это наверняка – годы термических тестов, люди в белых халатах, с планшетами и нахмуренными бровями научили его этому.

Но Сайласу не нужно было возвращаться по лесу, с трудом волоча ноги по снегу, и думать о том, что он не доберется до остальных. Не нужно было заканчивать жизнь между корней мертвого дерева, впав в анабиоз, из которого он больше никогда не очнется.

Если он нужен Самайну живым – значит, Самайн заберет его сам. Так же, как он вернул его в деревню; так же, как он привел к нему Эшли. Ничего из этого не было случайностью – и Сайлас знал, что не погибнет в этом снегу. У Самайна были другие планы на их похороны – всех четверых, кого он так долго готовил к празднику.

И когда среди деревьев раздались шорохи, хруст ветвей и влажные звуки тяжелого дыхания, Сайлас понял – вот оно.

Его приглашение к торжеству.

67. Осталась одна

Что-то лопнуло.

Что-то лопнуло в его голове, и его тут же накрыло волной облегчения – так сильно, что все тело обмякло, повело в сторону, и Киаран почувствовал, что сейчас осядет на землю. Они ушли, они ушли, они ушли – и никто не разорвал его горло.

Через звон в ушах было сложно что-то расслышать, но кто-то говорил прямо рядом с ухом, и наконец Киаран услышал:

– Блайт.

Киаран с трудом попытался сфокусироваться на лице мистера Райса. Сначала оно состояло из острых углов, двоящихся тонких линий, теней и желтого света костра – но, постаравшись, Киаран смог собрать это воедино и уцепился взглядом за глаза-точки, чтобы оно снова не распалось на составляющие.

– Вдохни, – словно не в первый раз повторил мистер Райс. – Сделай вдох, давай.

Киаран послушался. Сначала его легкие едва раскрылись, с трудом пуская в себя кислород, но затем эту плотину сорвало, и он задышал, хватая ртом воздух.

– Хорошо, – все так же без выражения сказал мистер Райс. – Вот так. Все правильно.

Только сейчас Киаран понял, что его держат – иначе бы он упал. Голова медленно прояснялась, и стало стыдно: он давно не ребенок, но сейчас как будто цеплялся за успокаивающее присутствие взрослого. Киаран отстранился на слабых ногах, а потом рухнул на бревно, упиваясь ощущением собственного дыхания. Рука легла на горло, будто могла его защитить.

– Джей! – позвал мистер Райс, в последний раз убедившись, что Киаран справляется сам. – Джей!

Его высокая фигура, сливающаяся с тенями во все еще покачивающемся сознании, направилась к палаткам. Киаран пытался не потерять ее из виду, но затем услышал голоса – и на мгновение позволил себе прикрыть глаза. Звон постепенно утихал, становясь все тише и тише.

Они ушли.

Самайн не смог их найти; его холодная костяная рука схватила воздух прямо рядом с ними, чуть не задев, – но промахнулась. Киаран глотнул еще один вздох и дрожащими от уходящего адреналина руками достал нож из перекинутой через грудь сумки. Закатал рукава – и резанул, даже не рассчитывая силы.

Кровь полилась на землю, и Киаран, даже не думая о том, что запачкается, поднял руку над лицом, позволяя стекать ей на лоб и щеки, – и принялся растирать по лицу и шее, не обращая внимания на щиплющий мороз.

– Чудное зрелище, – прокомментировал проходящий мимо седой агент – Джей? Старушка Джей? Его называли как-то так, но получилось у него беззлобно. Он проверил амулет, закрепленный на дереве рядом с костром, и досадливо сдернул его. – Что ж, теперь мы знаем, что барахло Фиаме здесь бесполезно.

– Сеть Птаха работает, – пробормотал Киаран.

– Сеть Птаха – сигнальная, а эти игрушки должны отгонять. – Джей подкинул увесистую пластину в руке. – Но они реагируют на витальную энергию монстра: чем она сильнее, тем хуже им в ее присутствии. У этих тварей, – он бросил взгляд в лес, – жизненной энергии нет. Они ходячие трупы. Как там Перейра?

Вопрос предназначался мистеру Райсу, вылезшему из палатки. Тот только кивнул, как будто это должно было значить «он в порядке», и двинулся в сторону опрокинутого стола: монстры снесли его, пока шныряли по лагерю.

Поставив его ровно, он заново разложил с него упавшее: какие-то склянки, чехлы, инструменты. В Киаране проскользнуло узнавание – что-то подобное он видел в оставленных вещах мистера Доу.

– Нужно продолжать, – сказал мистер Райс, не оборачиваясь. – Когда все погаснет, мы должны быть готовы. Времени у нас мало. Джей, помоги с бороздами.

– Мы будем искать Самайна? – спросил Киаран, глядя, как мистер Райс берет в руки пластиковый вакуумный пакет. Внутри плескалось что-то черное, но Киаран знал, что это обман светотени. – Во времени и пространстве? Это значат ваши круги?

– Почти, – согласился мистер Райс, вскрывая пакет. – Из времени и пространства...

Кровь из пакета полилась в первую борозду, прочерченную на земле.

– ...мы будем его вырывать.

* * *

Как бы Норман ни звал, никто не откликался.

Свет подрагивающего в руке фонаря обшаривал темноту вокруг, но находил только камень. Здесь все было точно так же, как и в прошлый раз: завал с одной стороны и узкий черный проход с другой.

И Норман был здесь совсем один.

Они ведь все были в масках. Кровь должна была спрятать их – так как Самайн сумел их разделить? И это не лес, где можно запутать следы, они спускались сюда один за другим, в одно и то же место. А Дудж? Она же спустилась и поднялась за ним обратно, она не говорила, что оказалась здесь одна...

Если только это была Дудж.

Норман медленно поднял фонарь, осветив низ колодезной трубы. Веревка висела без движения. Никто по ней не спускался.

На них всех были маски. На Бене тоже. Но Бен уже начал превращаться. И если превращение в фоморов – это потребление, то Самайн уже начал вбирать его в себя. Видел его глазами. Знал то, что знал Бен.

И весь их план он тоже знал.

Осознание этого должно было пустить колючие мурашки по коже; должно было привести Нормана в отчаяние. Каждый их ход, каждая попытка опередить Самайна оказывалась тщетной: он слишком давно их ждал, чтобы быть одураченным. Все закончится так, как ему нужно; вот что значило нахождение Нормана здесь и сейчас в этой темноте в одиночестве. Что он может один против демона, возомнившего себя богом? Только испугаться и убежать; залезть обратно по веревке; надеяться, что сумеет выбраться обратно в лагерь.

Но Норман отказывался бояться.

До первого мая часы отсчитывали оставшиеся мгновения – и если он сейчас повернет назад, то Белтейн никогда больше не наступит.

И поэтому Норман ответил темноте:

– Будь по-твоему.

И двинулся вперед.

* * *

Йен сделал этот проход сам – это была грубо вырытая лопатой дыра в земле. Купер пробормотал что-то про умопомрачение, и был прав: немотивированный человек никогда не проделает такую работу в одиночку из чистого любопытства.

Нет, Йен копал, не щадя спины, влекомый вниз своим помешательством. Может, слышал дьявольский зов; может, Самайн прокрался в его сны и мысли, призывая его из-под каменного пола подвала. Кэл мог себе это представить: вот Йен наклоняется, прислушиваясь. Вот становится на колени – кажется, шепчет какой-то голос? Прикладывает ухо к холодному камню.

И слышит Его.

– Он мог найти дыру позже, чем построил дом, – произнес вслух мысли Кэла Купер. Пришел, видимо, к тому же выводу. – Может, он вообще принес статую к себе не через колодец. Копал и копал, пока не добрался...

До источника собственного безумия.

А значит, этот тоннель мог вести только в одно место.

Когда земляные стены вокруг них уперлись в камень, Кэл точно знал, каков тот на ощупь. Когда перед ними открылась черная, неровно пробитая дыра, Кэл точно знал, куда она ведет.

Затхлый земляной воздух, влажный и металлический, сменился другим – резким и сухим запахом карстовых пород. Приглушенные шершавые звуки сменились каменным эхом.

Они снова были в тоннелях.

И Кэл бы однозначно сказал «поворачиваем обратно» и вернулся бы к поиску сосуда там, куда Йен мог его спрятать, – он не собирался хоронить себя снова в бесконечном переплетении этих спиралей. Но не успел произнести ни слова, когда в знакомой тишине каменного саркофага раздался шум.

Купер, в этот момент вылезающий из дыры вслед за Кэлом, замер, так и не выпрямившись. Они прислушались.

Сначала Кэл подумал, что будет забавно – правда, забавно, нет смысла отрицать, – если они снова услышат, как кто-то пытается выбраться из могилы, и достанут третьего Купера, будто двоих было мало. Может, даже придется наставить пистолет на обоих и развлекаться, пытаясь понять, кто из них настоящий.

Но развлечений не предвиделось: где-то за поворотом определенно слышались шаги. Кто-то шаркал, подволакивая ногу, и то и дело неуклюже спотыкался о камни. То, как они раскатывались в стороны, создавало больше шума, чем сами шаги. Судя по эху, неизвестный находился в помещении куда большем, чем тоннель.

Значит, за поворотом – пещера. Больше здесь открытых пространств не было.

Кэл сделал знак Куперу и двинулся вперед, прикрыв ладонью свет фонарика, чтобы не выдать себя. Остановился на углу: на противоположную стену то и дело падали пятна света. Значит, у того, кто находился в пещере, был фонарь. Кэл прислушался, определяя, откуда именно исходит звук. Правее. Еще правее. Остановился?

Когда он вынырнул из-за поворота, свет его фонаря должен был ударить прямо в источник шума – и, желательно, ослепить его в такой темноте.

Так оно и случилось.

От неожиданности неизвестный дернулся, оступился и чуть не упал, прикрывая глаза локтем. Его удивленный вскрик разнесся по пещере, ударяясь от стен, – и докатился к Кэлу знакомым голосом.

Из-под локтя виднелось не менее знакомое лицо.

– Ну и ну. Привет, – поздоровался Кэл, сокращая расстояние между ними.

– Кто... Кэл? – удивленно пробормотало это лицо, убирая руку и пытаясь проморгаться.

– Давно не виделись, – спокойно согласился Кэл.

И упер пистолет в грудь Норману.

Или тому, что выглядело как Норман.

* * *

Сначала Норман не понял, что уперлось ему в грудную клетку.

Было только лицо Кэла, появившееся перед ним из темноты: светлая борода и темные глаза на белом – белой коже, почему-то белых волосах. Норману потребовалось время, чтобы почувствовать облегчение, – черт возьми, Кэл! живой! – а затем ощутить пистолетное дуло у своей груди.

– Кэл? – неуверенно спросил он.

– Предосторожность, – как ни в чем не бывало пожал плечами Кэл. – В чем твое лицо? Это кровь?

Он не убрал пистолет, и Норман сделал шаг назад.

Предосторожность? Откуда он вышел, если Киаран сказал, что они... Позади Кэла всплыла еще одна фигура, и Норман снова подался назад, прежде чем успел понять, кто это.

В первую секунду он подумал, что это Джемма. Хотел подумать – кто еще мог быть настолько высоким, если Ронни остался в лагере? Но это была не она.

Теодор Купер напряженно замер за плечом Кэла, оглядывая Нормана с головы до ног, словно это он был здесь угрозой.

– Это уже неважно, – пробормотал Норман, не глядя на Кэла. – Ты без маски. И ты меня видишь. Значит, видит и Он.

Они все время были здесь? Если Самайн знает, что Купер тут, значит, он позволил им сюда спуститься? А сам Норман...

– Без «маски»?

Мысли и догадки пытались найти друг к другу путь, образовать единую сеть – что-то, что объяснило бы, почему им дали здесь встретиться. Но ничего не получалось; мысли все время возвращались к главному – к тому, что было прямо перед глазами.

– Купер, – вместо ответа сказал Норман.

И фонарь Нормана, и фонарь Кэла теперь светили вниз, создавая вокруг них троих, стоящих в центре пещеры, белое гало. В воздухе плавали пыль и каменная крошка, потревоженные их появлением.

Купер сощурил глаза в ответ на свое имя.

– Купер – тот, кто ему нужен, – сказал Норман, игнорируя пистолет. – Он собирается вселиться в него, потому что Купер...

Кэл перебил его:

– Колдун. И только его тело может выдержать демона. – Он кивнул. – Я в курсе. Киаран пересказал мне. Где ты был все это время, Норман?

Этот вопрос, этот тон заставили Нормана перевести взгляд с Купера на Кэла. Его лицо было таким, словно он чего-то ждал от Нормана. Раньше все это, этот взгляд и этот пистолет, заставило бы Нормана растеряться, но сейчас все казалось неважным.

– Мы... – кивнул он и тут же понял. – Боже, ты ведь не знаешь. Здесь ирландское Бюро и ЭГИС, Кэл! Они прислали за нами группу! – Кэл не повел и бровью. – Здесь Рон, и Филу, и...

Черные капли на белом снегу. Запах табака и сосновой елочки-освежителя. Тело, медленно теряющее силы и опадающее на землю. Ворчание на супервайзера. «Анжела никогда не дает мне разрешений...» «Что думаешь, док?» «Пропустим парочку стаканов, а?» Искаженное яростью лицо. Выстрел.

– Я убил Бена, – все, что мог сказать Норман Кэлу. – Там. Наверху.

– Бена? Нашего? – повторил Кэл, хмурясь. – Бена Каплана?

Пусть первым, кому он скажет, будет Кэл, малодушно подумал Норман. Кэл – Кэл не станет его успокаивать, давясь собственным горем и трауром. Норману не нужна индульгенция: он сам знал свои грехи, и жить с ними предстояло ему. Но будь сейчас на месте Кэла Джемма или Рон, Норман не знал, сколько сил бы ему понадобилось, чтобы в этом признаться.

– Да. Я... Нашего Бена.

Норман глубоко вздохнул, сжимая пальцы на фонаре и собственном пистолете.

– Он начал превращаться. – Это никогда не сработает как оправдание. Не для Нормана. – И я убил его.

Они встретились взглядами – и, видимо, Кэл что-то увидел там, потому что наконец опустил пистолет.

– Я понял, – только и сказал он. – Мы разберемся с этим потом. Где Филу?

– Вы про старшего Перейру? – вклинился Купер.

Голос у него был такой же, как и у того, кто провел с ними бесконечные дни в деревне. На лицо – точно такой же. Не отличишь. Но Норман бы и про лжесебя так сказал, глядя на того из-за дерева. Киаран говорил об этом: Самайн воссоздает их по точным лекалам, прямо из их голов.

Киаран говорил...

– Я не могу тебе сказать, ты без маски, – покачал головой Норман. – Сейчас не об этом. Послушайте. Киаран нам все рассказал. Про тебя, – он повернулся к Куперу, и у того изменилось лицо, – про твое видение. Ритуал, который ты ему показал.

– Ты видел Киарана? – вмешался Кэл.

– Да. С ним все в порядке. Было, когда мы... – Норман перебил сам себя: – Кэл, послушай, сейчас о главном. Киаран рассказал нам, как запечатывали Самайна, и мы поняли, что искать. Кости. Он запечатан в костях мальчика.

– Стоп. – Кэл махнул пистолетом. – Что еще за мальчик?

– Это сейчас не имеет значения!

Норман поднял руки, но на несколько мгновений замер, пытаясь понять, как вычленить самое важное так, чтобы Кэл понял.

– Мы должны найти кости и наложить новые печати, – наконец твердо сказал он. – Он может выбраться из них только в тот день, когда его запечатали, – в Белтейн. В ночь на первое мая.

– Норман, сейчас...

Норман перебил:

– Сейчас самый конец апреля, Кэл. Май вот-вот наступит.

Эта новость наконец заставила Кэла удивиться. Его брови поползли вверх, но у Нормана не было возможности дать ему привыкнуть к этой мысли.

– У нас мало времени. – Он остановил Кэла ладонью, когда тот попытался что-то сказать. – Последний круг, который его сдерживает, – это жертвоприношение. Ты убил кого-нибудь?

На этот раз Кэл не стал задавать вопросов и просто ответил:

– Одну из тварей. – И спустя мгновение добавил: – И поддельного тебя.

Норман не стал задавать лишних вопросов и сам. Вычленить самое важное. На остальное просто не было времени.

– Кто был мной?

– Один из туристов.

Как и в случае Нормана. Значит, это не было жертвой для Кэла, как и поддельный Купер не был жертвой для Джеммы. Это не считается.

– Это не считается, – так и сказал Норман, не прекращая думать. – Он держал нас здесь для того, чтобы мы принесли свои жертвы, понимаешь? Это его путь наружу. А жертвой может стать только кто-то важный. Их должно быть двенадцать, по каждой за одного воина из племени, кто его запечатал. И мы не знаем, сколько их у него уже было, у нас нет точки отсчета и...

– Девять.

Кэл остановил несущийся поезд мыслей Нормана одним-единственным словом.

– У него их было девять, – повторил он. Его взгляд задумчиво застыл где-то на плече Нормана, будто он и сам теперь что-то прикидывал в уме. – Я их видел. Девять жертв и девять палачей. Из разных времен, там... Люди в одежде из сраного Средневековья.

Девять?

Это слишком много.

«Но с чего мы взяли, – понял Норман, – что отсчет начинался с нас? Он собирал эти жертвы годами. У него было много времени, чтобы...»

– Вы убили друга, – неожиданно заговорил Купер. – Это десять. Махелона жертв не приносил. Про Роген мы не знаем. А ваш гоэтик? Доусон?

– Сайлас Доу, он... – Норман осекся. – Доу убил женщину. Она на него напала, тоже начала превращаться...

– Он ее разве знал? – настоял Купер. – Для жертвоприношения незнакомцы не подойдут, вы это сами сказали.

– Нет, но... – Черт. Черт. Черт! – Он... Кэл, боже, он... он пил ее кровь. – Норман закрыл лицо рукой. Господи, ну конечно. – В его случае было важно не кто, а как.

– Тогда у него есть одиннадцать. Из тех, что нам известны наверняка.

Итог подвел Купер – сухим, безэмоциональным голосом. Просто констатировал факт.

– Осталась одна.

И, словно дождавшись этого отсчета, их фонари погасли.

* * *

Круги мистера Райса были похожи на то, что чертил мистер Эшли, – и одновременно очень отличались.

Киаран всегда гордился тем, что не был деревенщиной. Он бы мог поступить в университет, если бы захотел, – у него были хорошие оценки, и он всегда быстро схватывал.

Естественно, он понимал, что печати, предназначенные для проникновения в сон мистера Купера, будут иными, чем печати, чтобы призвать в тело дух – и, главное, запереть в этом теле.

В его, Киарана, теле.

Одна мысль об этом делала с телом Киарана странное: он словно останавливался и замирал в испуге, на секунду забывая, как дышать, – а потом принимался думать о практической стороне вопроса, о действиях мистера Райса, о том, что сейчас делает группа мистера Эшли, – и чувство проходило. Оставались только мерзнущие руки, которые было уже не согреть.

«Мы используем тебя как временный сосуд, прежде чем переселить его в это, – мистер Райс показал ему черный матовый куб, который достал из своих вещей. – Своего рода перевалочную станцию. В планах у нас твоей смерти нет».

Матовый куб он назвал «плеромическим резервуаром» – искусственным подобием контейнера для запечатывания астральных сущностей. Он рассказал про то, что в Управлении – Управление немедленного реагирования, наконец услышал Киаран полное название, – был целый отдел, который экспериментировал с подобного рода вещами. «Паранормальное изучается сотни лет, – сказал мистер Райс, расчерчивая землю руками в черных латексных перчатках. – Естественно, наши методы будут отличаться от методов древних племен».

Он говорил ровно, без успокаивающих интонаций, но Киарану казалось, будто мистер Райс понял, что такие вещи отвлекают его от тяжелых мыслей. У Киарана за всю жизнь накопилось множество вопросов – о себе и своей природе, о жизни и том, что скрывается за ее фасадом. И чем больше он узнавал, тем больше их становилось.

В какой-то момент чувство горечи сжало сердце под грудью. Возможно, он никогда не узнает ответов – потому что не выберется отсюда.

«Сосредоточься, – отвесил он себе внутреннюю оплеуху. – Ты обещал».

Ты обещал мистеру Махелоне.

– У нас нет заклинаний для его вызова. – Мистер Райс поднялся с корточек, останавливаясь, чтобы взглянуть на результат своей работы. – И возможно, его имя мы произносим неправильно: оно может не сработать. Будем работать с материалом.

– С материалом? – не понял Киаран.

– С маской, которую вы достали из очага, – мистер Райс кивнул в сторону стола. – Она должна быть пропитана его энергией, если несколько тысяч лет лежала прямо рядом с сосудом.

– А нет какого-то символа или...

– Мы будем использовать сразу всё. – Мистер Райс оглянулся на Киарана. – Ты сам сказал: шанс у нас только один. Ошибиться нельзя. Джей! – позвал он, и агент откликнулся откуда-то из-за палаток. – У меня почти всё. Проверь Филу. Мне нужно, чтобы...

Но в следующую секунду костер взметнулся высокой стрелой вверх – и на мгновение осветил всю поляну, как ярким днем, – и затем потух, оставляя их в полной ночной темноте.

Белтейн наступил.

68. Все в сборе, верно?

– Это...

– Кэл, – прошелестел голос Нормана, и в его шепоте плескался испуг. – Кэл, черт, это оно.

– Тут уже такое...

– Кэл, послушай.

Кэл ощутил, как воздух колыхнулся перед его лицом, и с лету поймал Нормана за руку – он провел с ним слишком много времени и прекрасно знал, как тот движется, когда взволнован.

– Он гасит огни. Он гасит огни, чтобы осквернить священный огонь перед Белтейном, – голос Нормана то повышался, то понижался, то срывался на тонкие ноты. – А это значит, что мы не успеваем. До мая осталось...

Вспышка была такая неожиданная и яркая, что Кэл инстинктивно прикрыл глаза рукой. Из-под пальцев сочился свет – красный, оранжевый, неровный, пульсирующий, но даже если бы это ничего не сказало Кэлу – звук трудно было бы не узнать.

Так горит огонь.

Из-под ладони показались сначала его языки, лижущие воздух высоко над их головами, затем – само режущее глаза пламя, и в самом конце, когда Кэл окончательно убрал руку...

– Вот же черт, – пробормотал за его спиной Купер.

Внизу, на земле, в самом основании костра, сгорало тело.

Кэл приблизился, щурясь на огонь: тот полыхал мощно и сильно, как не мог бы в реальности, если бы его кто-то едва зажег. Но не только тело и масштаб костра выдавали неестественность происходящего: тепла не было. Никакого. Костер озарял пещеру настоящим светом; скрипел и трещал, как реальный, – но ни жара, ни тепла от него не исходило. Даже воздух над ним не дрожал.

– Кэл...

Кэл поднял ладонь, призывая Нормана подождать, и подошел еще ближе.

Пламя вырывалось из земли, будто что-то раскаленное пульсировало под поверхностью, сочилось наружу сквозь трещины в каменном полу. Горящий человек лежал, безвольно вытянутый на земле, но огонь уже пожирал его одежду и лицо – и Кэл не мог его разглядеть.

– Что э...

– Он поворачивает ключ, вот что это, – голос Нормана больше не волновался, как на ветру. Он говорил быстро и сосредоточенно. – Делает все наоборот.

– Наоборот? – Кэл развернулся спиной к огню.

Костер заливал все светом, оживлял тени на каменных стенах, и теперь эти незримые свидетели высились за спинами Нормана и Купера, наконец выпущенные из заточения.

– Если священный огонь – это чистый огонь, – Норман смотрел на пламя за его плечом, и то бликовало от его очков, – то ему нужен ровно противоположный.

– Оскверненный, – напряженно произнес Купер. – Поэтому там труп. Смерть оскверняет чист...

Он не успел договорить: справа вспыхнул еще один костер. Он появился из ниоткуда, как и второе тело, горящее в нем. На этот раз Кэл успел заметить: одежда на нем была несовременной. Это ведь...

– Тела из тумана. – Кэл бросил взгляд на первое. – Я их уже видел. Их было девять и...

Вспыхнул еще один.

– Если он начал зажигать их, – Норман вскинул руку, когда справа от него в воздух взметнулось новое пламя, – значит, собрал все!

Еще одно.

– Их будет двенадцать!

И еще.

Костры вспыхивали один за другим, по кругу. Они взметались ввысь огромными факелами, поднимаясь вокруг Кэла, Нормана и Купера огненной клеткой и оттесняя их к середине. Языки пламени лизали черноту высоко над их головами, почти доставая до потолка пещеры. Кэл впервые видел ее целиком так ясно – заливая ее всполохами красного и оранжевого, огонь не оставил места для темноты.

– Кэл. Кэл!

В голосе Нормана засквозило что-то страшное, будто что-то непоправимое уже случилось, – и Кэл обернулся к нему, сжимая пистолет, готовясь к худшему. Тот указывал на один из костров, и на лице у него было выражение, которого Кэл никогда не хотел бы видеть.

– Там... там, о боже, Кэл, это же...

Щуря глаза, прикрывая их ладонью, Кэл попытался рассмотреть человека, лежащего в основании. Он готовился к тому, что это будет Доу, Джемма или Киаран, – он правда был готов к тому, что увидит знакомое лицо. И увидел его – но не то, которое ожидал.

Он давным-давно не видел этого лица; оно пришло откуда-то из прошлой жизни. Смеющаяся Джемма, какая-то громкая модная музыка, крепкая рука брата у него на плече, «Хочешь, дам пару советов по парфюму?»; Джемма, болтающая с улыбкой по телефону; Джемма, берущая чужую руку; Джемма, снова Джемма. В воспоминаниях Кэла это лицо красной нитью было неразрывно связано с Джеммой.

Тело Винсента медленно сгорало в неестественно ярком пламени.

Кэл поспешил схватить Нормана за локоть, боясь, что он бросится в огонь, пытаясь его сбить, но тот с неожиданной силой развернулся к Кэлу лицом, выдергивая руку и хватая его за плечо:

– Вы нашли кости?

Кости? Кэл не успел ответить, как Норман попытался встряхнуть его:

– Сосуд, Кэл! Вы нашли сосуд?!

– Нет, – ответил вместо него Купер. – Костей нигде нет. Я думаю...

Последний костер вспыхнул, закрывая выходы огненной стеной. Свет отражался от камней, превращая пещеру в пульсирующий, живой механизм. Каждая тень дрожала – даже тени на стенах пришли в неумолимое движение, отступали и наступали, как беснующиеся в океане волны.

И затем появился он.

Сначала это был всего лишь разрыв в сплошном кольце огня. Четкая, почти правильная геометрия тьмы, прорезающая слепящий свет; и эта тьма двигалась. Она не дрожала, как остальные тени, а целенаправленно скользила вперед – медленно, с вязкой пугающей неотвратимостью.

Шаг.

Пауза.

Еще шаг.

Кэл вскинул пистолет. Не оттого, что верил в его силу – он точно знал, что, скорее всего, это бессмысленно, – а потому, что инстинкт требовал хоть какого-то действия.

Фигура вышла из огненной прорези так, будто пересекала границу между двумя мирами. Свет костров сползал по темному силуэту пятнами: плечо, чуть изогнутая шея, длинный рукав, поблескивающий чем-то влажным.

Еще полшага – и он остановился.

Огонь колыхался вокруг, вырывая из тумана и света всё новые детали: светлые волосы, аккуратно зачесанные набок; светло-голубая ветровка; руки, опущенные вдоль тела. И лицо. Лицо, которое Кэл не раз видел на фотографии в деле о пропавшем в Ирландии аналитике.

И Кэл выстрелил.

* * *

Ничего не работало. Фонари не включались, а бумага, которую агент Джей тщетно пытался поджечь, словно отсырела.

Мистер Эшли предупреждал об этом – и оно действительно произошло.

Перед Белтейном Самайн погасит все огни.

Мистер Райс заканчивал чертить знаки на земле в ночной темноте. Без трещащего костра ночная поляна лежала в глухом молчании, окутанная дымкой тумана, словно белым могильным саваном. Киарану, чьи глаза с трудом привыкли к темноте, оставалось только стоять на краю призывного круга и наблюдать, как завершается цепочка знаков – ловушки для Самайна, которая сейчас, когда времени сомневаться больше не было, начала казаться ему бесполезной.

Даже план, который еще недавно был спасительной соломинкой, сейчас выглядел нежизнеспособным. Они не знали, получится ли у команды агентов остановить вскрытие последней печати; не знали, произойдет ли это, а если произойдет, то в какой именно момент. Единственное, что оставалось, – призывать его снова и снова, без остановки, чтобы предотвратить вселение в мистера Купера.

– Сколько я смогу его выдержать? – спросил Киаран, глядя, как мистер Райс замыкает последние линии.

Не разгибаясь, тот сказал:

– Зависит от множества факторов. Твое психологическое состояние, твоя сила воли... Но в основном, конечно, все упирается в твою регенерацию. Это наш основной козырь.

Киаран напряженно следил за движениями его пальцев – в темноте, испачканные в земле, те казались черными. Как только они закончат движение, пути назад уже не будет.

«Пути назад уже нет», – отвесил он себе мысленную оплеуху. И чтобы не дать нарастающему испугу себя запугать, спросил:

– Разве духи не обязаны проходить ступени для того, чтобы вселиться в кого-то?

– Мы сами его призываем, так что...

– Я про мистера Купера.

– Демонические сущности могут пользоваться правом добровольности, когда жертва самостоятельно опускает психоэмоциональный барьер. А если мы говорим о Самайне...

Пальцы наконец остановились. Киаран почти с ужасом смотрел, как мистер Райс выпрямляется, быстро отряхивает ладони.

– Возможно, на какое-то время он может вселиться насильно. – Он вышел из кругов, переступая расчерченные линии, и направился к столу. – Если Купер не согласится. Я не уверен, что такое возможно, но Эшли квалифицирует его как «бога».

Слова проносились мимо Киарана, пока он смотрел, как, взяв что-то со стола, мистер Райс приближается к нему.

– Но добровольное предложение энергетически должно расцениться сильнее, чем насильное вселение. Так что...

Он передал ему узкую полосу бумаги.

– Тебе понадобится зачитать это. Разберешь?

Киаран понял, что у него слегка дрожат пальцы, только когда взял лист в руки. На бумаге аккуратными печатными буквами были выведены незнакомые слова, но Киарану хватило эрудиции понять, что это похоже на латынь. Несколько раз перечитав в поисках сложных звуков и не найдя таких, он смог выдавить из себя лишь кивок. И тогда над ним раздался голос мистера Райса:

– Вставай в круг.

Киаран ждал этих слов, но они все равно будто пригвоздили его к месту. Ноги стали тяжелыми, а голова – пустой.

– Киаран?

Это был первый раз, когда мистер Райс назвал его по имени. Киаран рефлекторно поднял глаза: тот смотрел на него без выражения. Не было в этом взгляде ни вопроса – «готов ли ты»; ни давления – «сделай это». Но почему-то этот взгляд-прицел, которого Киаран еще недавно так боялся, помог ему вернуть землю под ногами.

Сжав между пальцев бумагу, Киаран кивнул еще раз.

И, глубоко вобрав воздух, сделал шаг вперед – и вошел в круг.

* * *

– Нет!

Неожиданно Купер рванулся вперед и всей тяжестью навалился на его руку, и пуля пропала в мечущемся огне. Кэл даже не расслышал выстрела, так сильно зазвучало это «нет» – как будто прямо внутри его головы.

Он мощным движением смахнул Купера с руки – тот был не в том состоянии, чтобы тягаться с Кэлом, и безвольно отлетел на груду острых камней, рассыпавшихся под его телом.

Брайан Суини не двигался с места, наблюдая за ними.

Кэл узнал этот взгляд мгновенно – как и тогда, сейчас в нем тоже отражались отблески костра. Как и тогда, его глаза – первое, что его выдало. Ведь, кроме отблесков костра, в них не было ничего.

Конечно же, это не было Брайаном Суини.

Кэл бросил взгляд на Купера. Маска сдержанности, которую тот носил все это время, наконец сползла – и оказалось, что у Теодора Купера на самом деле испуганное и отчаянное лицо.

Значит, это не подделка. Эта марионетка – и есть Брайан Суини.

– Если я убью его, – сказал Кэл, напрягая палец на спусковом крючке, – ты освободишься от ге...

– Ты не убьешь его!

Купер сказал это на дрожащем выдохе, отчаянном, полном и ненависти, и мольбы. Кэл не собирался его слушать. Достаточно было одной пули – и, даже если тело Суини продолжит висеть на нитках Самайна, гейс больше не будет связывать Куперу руки.

Одна пуля.

– Ты. Его. Не убьешь.

Которая так и не покинула пистолет.

Нажав на спусковой крючок, Кэл почувствовал, что палец не двигается – и, под смехом в глазах Самайна, его рука сама по себе расслабилась, а пистолет полетел вниз. С глухим лязгом отскочив, он покатился по камням к ногам Купера. Кэл ощущал свое напряженное тело, от плеч до кончиков пальцев, – но не мог пошевелиться.

Круг огня взвился ввысь, словно обрадованный этим представлением.

Купер с трудом поднялся на ноги и выпрямился. Он пошатывался, и лицо у него было таким, словно он приготовился умирать, – обреченность человека, знающего, что скоро ему подниматься на эшафот. И пока Суини продолжал молча стоять, Купер отпихнул пистолет ногой и сказал:

– Вы... – Видимо, держать Кэла ему давалось нелегко. Пот стекал по его лицу, а дыхание начало прерываться. – Я не дам вам его убить. Все что угодно. Кроме этого.

– Тогда нам придется убить тебя.

Это был голос Нормана. Кэл не мог повернуть голову, чтобы взглянуть на него, но взгляд Купера, перейдя Кэлу за плечо, остановился на одной точке. Затем Купер коротко выдохнул и кивнул.

У Нормана, понял Кэл, тоже был пистолет. Вот только...

– Хорошо, – сказал Купер, – хорошо. Можете убить меня. Но не трогайте... Осторожнее!

Вот только Самайн не даст им убить Купера.

В этот момент у Кэла наконец получилось ненадолго вырваться из-под чужого контроля – и, когда он обернулся, Норман уже был сбит с ног. Над ним склонилась черная тварь, сжимавшая пистолет в рваной пасти с торчащими в ряд угольными зубами. Человеческого лица у нее уже не было. Кэл бы не успел ничего сделать, даже если бы прямо сейчас бросился туда.

Но, вырвав пистолет, тварь прошла мимо. Оставила застывшего от ужаса Нормана лежать на камнях и двинулась дальше, в центр круга, – а за ней еще одна. И еще. Их черная бурлящая кожа горела красным, отражая свет костров, после себя они оставляли на камнях влажные отпечатки, а две последние из них волочили...

Они отпустили его около Нормана – лицом вниз, но Кэлу и не требовалось видеть лицо. Достаточно было куртки и сбившихся, испачканных в земле чернильных волос. Норман, издав задушенный выдох, все равно перевернул его за плечо.

Это был Доу.

И, будто дождавшись, пока они увидят его лицо; услышав всхлип Нормана, насладившись окаменевшим лицом Кэла, втянув в себя их ощущение западни... только после этого Он заговорил.

Окинув их взглядом, Он медленно развел руки в стороны и спросил:

– Ну а теперь... все в сборе, верно?

* * *

Незнакомый язык звучал в холодном воздухе бессмысленной последовательностью слогов. Киаран стоял посреди кругов и от холода уже не чувствовал ни рук, держащих лист, ни губ, которыми произносил свою часть заклинания, когда мистер Райс замолкал; ни ног, которыми лишь изредка переступал, оставаясь на месте.

Это совсем не походило на видение мистера Купера и оттого казалось ненастоящим, почти бутафорским. А может, так проще было думать – снова представить, что все это игра или спектакль.

Что не в Киарана может вселиться демон.

Под размеренный голос мистера Райса в памяти то и дело всплывало лицо мальчика из видения – Киаран прекрасно понимал, на чьем месте оказался. Только вот ни мальчик, ни его отец, ни еще двенадцать человек в итоге так и не спаслись.

Да, мистер Райс сказал, что их способы современные, отличаются от ритуалов древних людей, – и это звучало обнадеживающе.

Но... двенадцать человек, которым пришлось умереть.

И что-то в этом никак не давало Киарану покоя.

– Ты уверен, что успеешь в нужный момент? Ничего не понимаю в гоэтике, Райс, но выглядит как тыканье пальцем в небо...

Мальчик и отец. Агенты говорили про сильную эмоциональную связь, про то, что они оба, скорее всего, колдуны – эти гены часто передаются по наследству.

Знаки на их телах.

– Это оно и есть. Дай мне воды, пожалуйста.

То, как они медленно двигаются навстречу.

Нож в руках у отца.

– Киаран.

– Начинайте, – пробормотал он, возвращая взгляд к листу.

На самом деле тот ему больше не требовался: за столько кругов ритуала слова приклеились к языку и соскальзывали гладко. Киарану не приходилось даже вдумываться: он повторял, повторял и повторял, раз за разом, – и теперь даже страх ошибиться не мог отвлечь его от холода.

Когда голос мистер Райса снова поднялся над поляной, а слова призыва со знакомым ритмом начали дробиться в воздухе, мысли Киарана опять задрейфовали к образам, которые теперь не хотели покидать голову.

Мальчик и отец.

Знаки на их телах.

Их шаги друг к другу.

Нож в руках у отца.

– Райта омвэ лусса ремин тадж вэйр...

Затем... Что было затем?

– ...Курам шэда вэллур акса...

Затем что-то пошло не так.

То, что должны были сделать отец и сын, они не довели до конца: отец ведь двигался к нему с ножом, верно? Стоя там, в пространстве в голове Купера, Киаран ждал, когда мужчина убьет мальчика, как закономерный конец ритуала, – но этого не произошло. Самайн ли оказался сильнее, или, быть может, отец не смог убить собственного сына и дрогнул в последний момент, но...

– Дельма халь верта, халь верта, халь верта...

– Халь Верта, – машинально подхватил Киаран.

Но этого не произошло. Мальчик остался жив, Самайн захватил его тело – и только после этого двенадцать человек пожертвовали собой.

– Сейрам туал’вен, ойда рах, – Киаран разборчиво и внятно произносил отпечатанные в мозгу слова, но мысли его были далеко от начерченных на земле кругов и тяжелого взгляда мистера Райса.

Значит, что-то должно было произойти.

Но вместо этого они привязали Самайна к костям и похоронили его, возведя вокруг лабиринт, – зная, что если он очнется, то что-то должно сдерживать его.

– Лейнирам фоск турэла дан.

– Кармош венрет.

– Кармош венрет...

Они были готовы пожертвовать ребенком друида, будущим колдуном, какие редки. Возможно, единственным в племени. Зачем, если с самого начала знали, что подойдут двенадцать обычных жертв?

Ритуал, кажется, снова пошел по кругу, уже шестой или седьмой раз подряд, но Киаран не обращал на это никакого внимания. Ответ был прямо перед ним – и он почти ухватил его.

Пикты могли пожертвовать своим колдуном для того, чтобы сделать нечто более сильное, чем запечатать своего бога. Более радикальное.

Но как? Как, если...

– Лар тошайна – гилвэн! Таринаш гобай!

Отец, идущий на своего сына с ножом. Мальчик, ждущий своей смерти. Убить сына? Но какой в этом смысл? Самайн – дух, его не убьешь железом, это всего лишь тело. Даже если ты вселишь дух в тело, как сделали пикты, как собирался сделать мистер Райс, и не дашь ему выбраться, это его не убьет. Что вообще может убить бога? Нет ничего, что заставило бы его умереть, или подчиниться, или...

– Таринаш гобай!

Дрожь прошла у Киарана по затылку. Настала его очередь произносить свою часть заклинания, но вместо выученных слов он произнес:

– Он не может нарушать собственные правила.

Он сам – единственное, что может заставить себя подчиниться.

– Что?

Взгляд мистера Райса прирос к Киарану, непонятно – недовольный тем, что он сбился с заклинания, или нет. Плевать.

– Он не может нарушить собственный гейс!

Он умрет, если нарушит обещание.

Но как ты заставишь бога сказать то, чего он не собирается произносить? Ты должен говорить его устами. Твои губы должны двигаться, заставляя его произносить это вместе с тобой.

– О чем ты говоришь?

Ты должен дать и нарушить обещание быстро – иначе он сообразит и вырвется. Но если ты запечатаешь его в теле, достаточно крепком, чтобы продержаться необходимое время, он попадет в ловушку. Например, в теле колдуна. Или...

– Киаран, – с напором позвал мистер Райс, вставая с колен.

Заставь его дать гейс – и нарушь его. Сделай это по собственной воле, ведь жертва обязательно должна быть добровольной.

– К черту ваш куб, – дрожащим голосом произнес Киаран, когда рука мистера Райса взялась за его плечо. Они встретились взглядами. – Вы должны запечатать его прямо во мне. Я знаю, как его уничтожить.

* * *

Это место не могло существовать в реальности.

У него не было границ – туман простирался до горизонта, пряча за собой тьму, куда темнее ночной, – и одновременно они были. Иногда Джемма упиралась в стены – каменные своды уходили вправо и влево, тянулись ввысь по обе стороны бесконечной стеной. Стоило пойти вдоль нее – и ты шагал бесконечно. Стоило отойти – и стена терялась за пеленой, чтобы затем вынырнуть совсем в другом месте.

– Брайан... – Джемма сглотнула, в очередной раз нащупав ладонью каменную поверхность. – Как ты оказался здесь? Ты помнишь, как шел сюда?

Боль – невыносимая, ломающая кости, перемалывающая внутренности – прокатилась по грудной клетке. Воспоминания о ее собственном спуске сюда, то и дело всплывающие на поверхность из вод забвения, снова и снова возвращали лицо Винсента. У Джеммы больше не было тела – но она почувствовала, как судорожная тряска прошлась от коленей до шеи.

Она не могла думать о Винсенте – и не могла о нем не думать.

– Брайан? – срывающимся голосом позвала она, лишь бы не утонуть снова, и повернулась.

Они шли сквозь туман в поисках выхода, держась за руки, – Джемма отказалась отпускать Суини, боясь, что мгла разделит их. Ее пальцы на его запястье ощущали сопротивление – но ничего материального, будто сжимали воздух. Даже если казалось, что физически они существовали – их лица, волосы, одежда, – на самом деле ничего этого не было. И это чувствовалось с каждой попыткой прикоснуться.

– Мы не смогли их спасти, – Суини вяло пожал плечами. Мертвое безразличие все еще не до конца его отпустило, и за Джеммой он шел покорно, словно кукла. – Мы не... Было слишком поздно, когда добрались.

– С кем?

– Я... – Он нахмурился. По его лицу пробежала дрожь тревоги – светлые брови сошлись к переносице, на ней залегла морщина. – Я не помню, как его звали.

Джемма тоже не помнила: только смутно знала, что Суини спускался сюда не один. Но она и не решалась заставить себя вспомнить: каждая попытка обжигала болью.

Винсент. Винсент. Винсент.

– Лес. Мы потерялись в лесу... Все время возвращались в лагерь...

Зачем она все это слушает? Зачем ищет выход?

– И чем дольше мы бродили вокруг, пытаясь выбраться, тем страннее он себя вел. Я... Кажется, я попытался сбежать от него, но не вышло.

Это все больше не имеет никакого значения. Ни поиск выхода, ни реальный мир, оставшийся где-то снаружи.

– Он наставил на меня ружье и повел дальше.

Винсент мертв.

– Мы спустились в тоннели.

Его нет в этом тумане – а значит, он даже не застрял между жизнью и смертью, как она.

– И шли.

Он мертв.

– Шли.

Мертв.

– И шли. Шли, пока мир не перестал терять очертания.

В этом всем не осталось никакого смысла.

– И пока все не заполнила чернота.

Джемма поняла, что отпустила руку Суини, только когда он тоже подошел к стене и рассеянно дотронулся до нее.

– Мы не выберемся отсюда, – безразлично сказал он. – Я пытался. Из этого места нет выхода.

И вместо ужаса или отчаяния Джемма почувствовала облегчение.

Они будут бродить здесь, пока снова не начнут все забывать, – и тогда боль уйдет. Лицо Винсента больше не будет стоять перед глазами, разрывая ее на части. Вот и всё. Она больше не вспомнит ни о нем, ни о Мэйси, ни о том, что она сама виновата в том, что потеряла обоих.

– Он вернет меня наверх, только если Тедди отдаст ему свое тело.

Рука Суини, бледная, длинная, с узловатыми пальцами, прошлась по бесцветному камню, пересчитывая углы и выступы странной формы.

– Но он этого не сделает.

Эта фраза зацепила уплывающее внимание Джеммы – и на этот раз вернула ее к лицу Купера. Теодора Купера, который сделал все, чтобы найти и спасти Брайана, стоящего сейчас перед ней.

– Купер сделает все, чтобы тебя спасти, – пробормотала она. – Он отдаст ему свое тело. И Самайн получит то, что хочет.

Если бы был шанс вернуть Винсента – она бы отдала свое тело в ту же секунду, даже если бы это значило, что Самайн пожрет весь этот чертов остров, от края до края. Даже если бы это сулило смерть миллионам людей.

Купер сделает то же самое.

– Нет.

И впервые за все это время, глядя на него, Джемма понимала: он полностью отдает себе отчет в том, что говорит.

– Тедди хороший человек.

В этих словах было столько уверенности, столько искренности, что опровержение, готовое соскочить с языка, рассыпалось. Джемма знала Купера; но человек, стоящий перед ней, тоже его знал. Знал лучше, чем она. Не ей было с ним спорить.

Он был связан с Купером куда крепче и дольше, чем Джемма.

– Купер не может связаться с твоим сознанием? – вместо этого спросила она. – Он ведь... способен. Разве нет?

Суини положил руку себе на грудь, прямо под шеей – слишком знакомым Джемме жестом, чтобы она не поняла, что он искал.

– У тебя был амулет, – сказала она.

– Самайн снял его. – Суини провел пальцами по тому месту, где тот должен был быть. – А без амулета... Мы слишком глубоко. Тедди не сможет найти меня.

Джемма зеркально повторила его жест – ее ладонь легла на основание шеи. Медленно потянула за молнию.

– А с ним сможет?

Взгляд Суини вернулся к ней – и остановился на раскрывшейся шее. Потому что, в отличие от его груди, ее не была пуста.

69. Сделайте свою работу

В облике Брайана Суини было много светлого: светлые волосы и светлые брови, светлые глаза. Прямые черты лица, в обычной жизни, наверное, дружелюбные. Кэл мог поспорить, что улыбка этого парня обычно была широкой и открытой, – но сейчас она казалась жесткой и мертвой, как маска, натянутая на кости.

Самайн исказил все, чем был Брайан Суини.

Огонь выкрашивал его в серый, превращал кожу в камень, лоснился отсветами в пустых глазах.

Кэл смотрел, как Самайн медленно поворачивает голову. Мягко, неестественно плавно, дюйм за дюймом. На мгновение все вокруг затихло: не слышно было ни потрескивания огня, ни влажных звуков тварей, когда взгляд Самайна остановился на Кэле.

– Их будет двенадцать, – повторил Он слова Нормана.

Восковая, неестественно растянутая по лицу улыбка не двигалась, даже когда он говорил.

Кэл уронил взгляд ниже – одна из тварей кругом обходила пещеру, две другие вились у ног Самайна, еще та, что возле Нормана и Доу; силуэты, появляющиеся и пропадающие за всполохами огня... Нет. Слишком много.

Самайн, без труда читая его мысли, медленно кивнул.

Костры вокруг продолжали гореть, пожирая трупы. Кэл обвел пещеру быстрым взглядом, но выхода найти не смог. Норман застыл, обхватив плечи безвольно лежавшего Доу, – Кэл не хотел знать, мертв тот или нет, – а Купер так и стоял, затравленно глядя на Самайна. «Все в сборе», да? Все, кто тебе нужен.

«Тебе бы подошел кто угодно, – подумал Кэл. – За столько времени... много людей оказывалось здесь. Почему мы?»

– Я же говорил тебе, Кэйлуа.

Невозможно было определить, откуда исходит этот голос – изо рта Самайна, из воздуха, – звучал ли он в его голове. В нем не было хрипоты или интонаций живого человека – только влажная, обволакивающая густота. Голос, от которого не избавишься, даже заткнув уши.

– Только воины не боятся умирать и не боятся убивать.

Самайн смотрел так, как смотрит бездна, если бы у бездны было лицо.

Кэл вдруг подумал: может, этот взгляд видел его всегда. До того, как он вошел в эту пещеру. До того, как приехал на этот остров. До того, как убил первое чудовище. До того, как стал собой.

Самайн видел его до и после, в каждом его «если» и «когда». В каждом моменте, когда Кэл думал, что у него есть выбор.

– И вы – мои воины.

– Ритуал нужно... – раздался слабый голос Нормана.

Он сидел, опустив голову к Доу, и Кэл не видел его лица за свесившимися волосами.

– Ритуал нужно провести в точности наоборот. – Его голос был таким обессиленным, что сливался с треском огня. – Мы должны быть ими. Теми, кто убил себя тысячи лет назад, чтобы тебя запечатать.

Воинами, понял Кэл. Может, в двадцать первом веке и не осталось первобытных ролей, но воин – это тот, кто убивает ради племени. Кэл вырос в племени, он мог это понять. И пусть сейчас они выглядели по-другому, но их роль не менялась из века в век.

– Мы подошли тебе не несмотря на то, что мы агенты.

Вот кого ты искал и кого готовился принести на алтарь своего освобождения. Тех, кому в своей жизни приходилось убивать, чтобы защитить других.

– А потому что мы агенты.

За столько веков он смог по одному собрать тех, кто ему подходил. Зима за зимой он приводил их в сердце своей земли, держал за руку, шептал в ухо, – пока рука наконец не поднимала нож или не взводила курок. Впитывал их жертву вместе с кровью.

То же самое он сделал с ними.

И теперь Кэл понимал, почему среди тел было тело Винсента. Понимал, что значило «подойдет кто угодно», глядя на Доу.

Он поднял глаза к Самайну.

Но ты не одолел меня, а Норман тебе не подходит.

И когда он об этом подумал, улыбка Самайна стала еще шире.

– Любой, кто проливал кровь, – сказал он, – становится воином. Любой, кто убивал, прежде чем принести мне жертву. И Норман подходил для круга еще до того, как опустилась зима. Расскажешь ему, Норман?

Кэл машинально перевел взгляд на Нормана. Тот еще крепче обхватил Доу, еще ниже свесил голову, и Кэл не видел выражения его лица.

– Расскажешь про свою маленькую сестричку?

* * *

– Ты не понимаешь.

Мистер Райс покачал головой, и Киаран почувствовал, как внутри вспыхивает раздражение. Он понимал – и куда больше, чем сам мистер Райс! Наконец-то он понимал!

– Мне казалось или ты говорил, что заклинание нужно читать постоянно, чтобы успеть выцепить урода? – с сумрачной тревогой спросил от палатки мистер Джей. – Рон!

– Вы не можете? – не обращая на него внимания, потребовал Киаран. – Или в чем дело?

– Я могу. – Мистер Райс поднялся с колен. – Но у подобной запечатки, что провели пикты над мальчиком, нет обратной силы действия. То, что мы собирались сделать: призвать Самайна в тебя, а тебя запереть в круге. Это же...

– Рон, твою мать!

– Дайте нам секунду! – крикнул Киаран, не отводя взгляда от мистера Райса.

– Если запечатать его в человеческом теле, демон не сможет освободиться. – Тот перевел взгляд на грудь Киарана, и ему показалось, что он знает, что мистер Райс скажет дальше. – Но только пока это тело не умрет.

Да, он и вправду знал.

Сердце сжалось, и Киаран безвольно опустил глаза в землю. Внутри него что-то свернулось клубком, трусливо и жалобно.

Он не был готов. Хотел бы – но не был. Никакие слова, никакие воспоминания, никакие лица, всплывающие перед глазами, не помогали смириться с тем, что говорил мистер Райс.

– Ты можешь продержаться дольше, чем человек, и поэтому я согласился на твое предложение. Времени, на которое тебя хватит, было бы достаточно, чтобы я смог переселить дух в новый сосуд и дать тебе шанс выжить. Если я запечатаю его в тебе...

– Шансов нет, – закончил Киаран.

Желание – отчаянное, звериное – оттолкнуть от себя эту мысль, сделать шаг назад, сказать «потом, не я, не сейчас» вспыхивало изнутри, как крик, застревающий в горле.

Он боялся. Не как боялся агентов, не как боялся тварей; а как ребенок – темноты, он боялся смерти.

– Это билет в один конец, Киаран.

Он не хотел умирать.

Не хотел исчезать. Не хотел становиться чем-то, о чем будут говорить в прошедшем времени. Это то, что он понял за все время, проведенное в Глеаде, – как бы он ни пытался себя обмануть и как бы ни пытался смириться, он все еще до ужаса хотел жить.

– Естественно, это билет в один конец, – хрипло выдохнул Киаран.

Даже сейчас, даже заставив себя это сказать – он хотел жить.

– Когда он в меня вселится, я дам гейс, что не умру. – Он поднял глаза к мистеру Райсу и постарался выровнять свой голос. Сделать так, чтобы прозвучало как ультиматум. – И вы убьете меня.

Ветер взметнул снег вокруг них, завыл среди деревьев, унес «убьете меня» в сторону, глубже в лес. Выражение лица мистера Райса не изменилось, но Киаран чувствовал, что тот колеблется. Окончательно взяв себя в руки, Киаран расправил плечи и настойчиво сказал:

– Это то, что пикты не смогли сделать. Но вы – сможете.

Он поднял руку и с силой припечатал лист с заклинанием к чужой груди:

– Вы обещали, Аарон. Сделайте свою работу.

* * *

Расскажешь про свою маленькую сестричку?

Мысль раскатилась волной внутри черепа – от края до края, захлестывая его виной и болью, пережитыми давным-давно. Этот голос поднял их снова – и снова его в них утопил.

Норман сидел, склонившись над Доу, но уже не чувствовал ни его дыхания, ни веса чужого тела.

Раздался крик – и прошил его насквозь дрожащей судорогой.

Этот крик шел изнутри головы и звучал снаружи – он просочился в саму структуру реальности и теперь доносился отовсюду. Норман вздернул руки к лицу, закрывая уши, но Надин продолжала кричать.

Так, как кричала последние два дня своей жизни.

Расскажешь про свою маленькую сестричку?

Про Надин, которую он спас. Про Надин, которую он убил.

Вокруг больше не было ни пещеры, ни костров. Кто-то выдернул ту ночь из прошлого, пустив киноленту перед глазами. Два часа три минуты на электронных часах – горят посреди комнаты, погруженной в темноту. Сиплое, болезненное дыхание. Колышущиеся занавески. Сам Норман стоит у двери – долго не может взглянуть на кровать, даже уже держа в руках подушку. Просто стоит в дверях, пока Надин не открывает глаза, – сил говорить у нее уже нет, и в редкие моменты, когда призрак перестает ее мучить, она просто смотрит.

Вот он подходит. Часы показывают два часа четыре минуты.

Прозрачное и испуганное лицо, красные заплаканные глаза – и разум напоминает: он делает это ради нее. Чтобы избавить от боли, чтобы она могла уйти. Ее уже нельзя спасти – не с отказывающими внутренними органами, не с таким отеком мозга, – но мама не хочет понимать, что оставшиеся ей часы будут полны страданий, и он...

Крик раздался снова, и Нормана опять забила дрожь – а затем впилась болью в каждую мышцу, заставив его окаменеть от ужаса.

Лица Надин перед глазами больше не было – вернулись свет костров, тени, переплетения черных жил, – но она не осталась в той кошмарной ночи. Она последовала за ним оттуда.

И кричала из-за его плеча.

Там, где шевелилась чернота, откуда раздавалось ледяное дыхание, приморозившее его к месту; там, где ночь собралась густой тенью и двигалась за его спиной.

Норман не поворачивал голову. Казалось, если он сделает это – все, что держит его вместе, рассыплется.

– Хватит.

Этот голос тоже как будто прозвучал внутри головы – резкий и хриплый, он враз перекрыл крик. Тот оборвался, позволив Норману сделать рваный вдох. В ушах звенело, но Норман наконец ощутил вес Доу на себе, почувствовал свои руки, затекшую спину и понял: в реальности ничего не происходило. Все это длилось долю секунды. Никто не кричал.

Надин здесь не было.

– Хватит... тянуть время.

Это был Купер: Норман поднял голову и, все еще пытаясь восстановить сбитое дыхание, увидел, как тот с трудом пытается удержаться на ногах. Тяжело упирается руками в колени, бормочет:

– Это все... больше не имеет значения.

Он выглядел точно так же, как тот, другой Купер, – и одновременно в его лице было столько страха и безысходности, сколько никогда не было в фальшивке. Именно это начало по крупицам возвращать Норману самообладание – чужой страх утянул фокус с собственного, разогнало звон в ушах, заставило вспомнить, где он находится. И что ему нужно сделать.

Купер, покачиваясь, выпрямился и сказал, глядя прямо на Самайна:

– Он просто... ждет.

Страшная, безобразная улыбка на лице Брайана Суини шевельнулась, будто сама по себе, вызывая тошнотворный ужас. Норману потребовалась вся сила воли, чтобы не вцепиться в плечи Доу.

Он ждет.

Все верно. Он ждет, когда Белтейн вот-вот вступит в силу, – и их шансы тают с каждым мгновением его ожидания. Без команды, без плана, с фоморами вокруг, с Самайном в теле Суини – у них оставался только один выход, как его остановить.

– Хватит, – повторил Купер, не отрывая от Самайна взгляда.

Норман опустил глаза – мимо лежащего у него на коленях Доу, мимо Кэла и Купера, мимо тварей, рыщущих вокруг. Он держал его, направив на Купера, а затем на него прыгнули и... Куда он откатился?

Пистолета рядом не было.

– Отдай его, – слабым голосом потребовал Купер. – Ты обещал.

Оставался тот, что отбил у Кэла Купер, – но он был слишком далеко.

– Ты дал гейс, что отдашь его, если я все сделаю.

Но у Кэла не было шансов – на нем не было кровавой маски, а значит, Самайн знал все, о чем тот думает. Ни одного шага на опережение.

– Ты сделал не все, и ты это знаешь, Тедди.

Когда Самайн заговорил, этот голос – потусторонний, нечеловеческий – змеей обернулся вокруг шеи Нормана, хотя обращался даже не к нему.

– Малыш Брайан в обмен на тебя. Таков был уговор.

Значит, шанс сделать хотя бы что-то был только у Нормана.

– Так что ответь мне, Тедди... готов ли ты?

Он должен убить Купера, прежде чем Самайн вселится в него.

* * *

От верхней одежды пришлось избавиться – и теперь Киаран дрожал всем телом. Дрожь была такая сильная, что стучали зубы, а руки ходили ходуном. Даже когда, уже закончив, мистер Райс накинул на него куртку, это не помогло.

Холод пробирал до костей. Киарану думалось, что он умрет раньше, чем сможет довести дело до конца.

Символы, нарисованные кровью, бежали вдоль его шеи, спускались по голой груди и плечам, перетекали на руки и заканчивались у кромки брюк. Предназначения их Киаран не знал – и не стремился. Мистер Райс сказал, что они сработают, значит, они сработают.

Они должны были сработать.

Голос мистера Райса, зачитывающий заклинания, едва слышался из-за дрожи собственного тела; но никакой холод не имел значения.

Киарану нужно было продержаться.

И он продержится.

* * *

Теодор видел Брайана.

Даже сквозь черты, искаженные Самайном, даже сквозь эту нечеловеческую улыбку – ничего из этого не могло изменить то, что это лицо принадлежало Брайану.

– Готов ли ты? – спрашивал Самайн, но Теодор слышал не его голос.

Брайан – все, что сейчас было важным.

С того самого дня, как они подружились в школе. С тех пор, как он стал единственным, кому Теодор рассказал свой секрет: о снах и видениях, о силуэтах, которые появляются на самом краю зрения каждый раз, стоит перестать фокусироваться. О людях, разговаривающих с ним ночью и иногда – днем. С той ночи, когда Теодор убил своих родителей, с того дня, когда Брайан остался всем, что у него было.

С того момента, когда он услышал зов через океан – от друга, попавшего в беду.

Ничего больше не имело значения.

Зная это, Самайн широко улыбался.

Но и это тоже не имело никакого значения.

– Если ты согласишься, он выберется отсюда.

Голос Махелоны поймал его на первом шаге.

– Он держит тебя за яйца, чтобы получить твое тело.

И этот голос звучал с трудом – потому что Теодор крепко сжимал каждую его мышцу, не давая Махелоне сойти с места. Стоит разжать хватку, и он погубит Брайана.

Теодор действительно хотел им помочь.

Он хотел это остановить – иначе не стал бы помогать Махелоне выбраться из леса. Не стал бы просыпаться, когда она попросила его об этом. Он правда надеялся, что они успеют сделать хоть что-то – и тогда ему не придется рисковать столькими жизнями.

Пытался поверить, что Роген сможет спасти Брайана за него, – но с самого начала надеяться на это было ошибкой. Никто не смог бы освободить его от этого долга.

Теодор сделал еще один шаг. И еще.

Каждый приближал его к центру пещеры. Твари инстинктивно расступались, увиливали в стороны, прятались по теням, избегая света костров. Теодор чувствовал, как покачивается на нетвердых ногах при ходьбе; пленение Махелоны забирало остатки сил.

– Как только ты согласишься – все кончено.

«Я знаю, – хотел сказать Теодор. – Конечно, я это знаю».

Самайн мог получить любое тело, но ни одно не выдержало бы достаточно долго. И ни одно не подходило ему так, как подходило тело Теодора.

Колдуны рождаются на границе – идеальный канал связи для сущности, которая обитает сразу в двух мирах. Ни тело человека, ни тело монстра не подходило так хорошо, как тело колдуна.

– Ты агент Управления, Купер. Ты агент.

Мне уже никогда не быть агентом, и ты это знаешь.

Но не было вещи, на которую сейчас Теодору было бы плевать сильнее; и он сделал последний шаг на середину – не к Самайну, а к Брайану.

Костры вокруг вспыхнули, взметнулись вверх, затрещали, залив звуком всю пещеру от края до края, – и Теодор взметнул ладонь к лицу, закрывая глаза от света, ставшего невыносимым.

А когда костры опали, тела в них перестали быть застывшими. Теодор почувствовал, как само пространство и время в этом месте искривляются – в груди заломило, чужая сила сдавила кости и мышцы, и Теодор с трудом удержался на ногах.

Тела начали сгорать – быстрее, чем это должно было происходить в реальности. Кожа слезала, кости чернели и истончались прямо на глазах. Пожирая плоть, огонь изменялся – Теодор чувствовал, как, напитываясь миазмами, он становится плотнее и тяжелее. По шее побежали мурашки.

Огонь начинал холодить.

Брайан – Самайн – медленно поднял руку и потянул ее к груди. К сердцу – и ломота внутри превратилась в сосущую черную дыру. Нет, нет, нет!

Вспышка рационального – он не причинит ему вред, не убьет, это была сделка – не могла справиться с нахлынувшим страхом. Но руками Брайана Самайн лишь скользнул под полу ветровки – сначала одну, а затем другую – и вытащил наружу нечто, осыпавшееся мелкой пылью.

Он медленно развел руки, словно святой, – и пыль замерла, плавно зависнув в воздухе. Теодор опустил взгляд на его ладони.

Вот почему они ничего не нашли в подвале.

«Ты бы не позволил нам их найти, – мысли были безучастными. Теодор не мог заставить себя чувствовать ни разочарования, ни досады. – Конечно, ты забрал их сам».

В ладонях его лежали кости.

Маленькие. Ломкие. Серые, усыпанные тысячелетней пылью, уже утратившие форму, обглоданные временем. Кое-где они слиплись и срослись под наплывами металла: золото бликовало в свете костров.

Сила, исходящая от этих костей, заламывала витки пространства, изгибала и кривила его. Воздух сделался вязким, как патока, и каждый вдох проходил с усилием, с натугой. Теодор смотрел, как на золоте в чужих ладонях вспыхивают крохотные отблески костров.

Он здесь. Прямо здесь.

Не в Брайане, нет, его внутри никогда и не было, – а в этих запеченных в золоте костях.

И пространство, и время – все тяжелело вокруг его обнаженного присутствия, и Теодор едва удерживал себя на ногах. Самайн прожигал границу между астральным и физическим, разрывал ткань бытия – и кости, застывшие в полураспаде, стали центром тяжести этого мира.

Но эта костяная клетка скоро перестанет быть его тюрьмой.

Теодор ощущал это сильнее всех. Тяжесть, придавливающая его к земле, заставила забыть об этом – о том, что обычные люди не так сильно подвержены влиянию Той Стороны. Они могли двигаться – он не мог. И вспомнил об этом слишком поздно.

Стремительный рывок на краю зрения, мелькнувший силуэт Эшли – и выстрел. Один. Чистый, безупречный, техничный. Теодор почувствовал его нутром, как чувствуют конец сновидения или приближение собственной смерти: Эшли не промахнется.

Эта пуля должна была попасть ему прямо в сердце.

Но не попала.

Одно из существ бросилось наперерез – мелькнуло, не успел Теодор толком повернуться, и прыгнуло. Звук выстрела бесцельно угас, и Эшли замер с поднятым пистолетом, прежде чем обхватить голову руками и рухнуть. Сила, которую Эшли не видел, но видел Теодор, придавила его к земле, распластав на коленях.

– Зря, Норман.

Голос Брайана раздался прямо в голове – и в его собственной, и в голове Эшли, и в голове Махелоны, которого Теодор едва продолжал удерживать на месте.

– Не по-товарищески.

Тварь, приземлившаяся рядом, неожиданно начала подниматься. Теодор слабо отшатнулся, с удивлением наблюдая, как она встает на задние лапы. Нет, не лапы – ноги; несмотря на то что она была покрыта черной плазмой, как и остальные, ее силуэт сохранял куда больше... человеческого.

И когда тварь поднялась – высокая, с подрагивающими конечностями, слегка покачивающаяся, – Теодор понял, что отличает ее от остальных. Она не была прошита жилами насквозь: чернота пока только покрывала ее, как густой мазут, но не было в ней шевелящейся, вздрагивающей под кожей инородности. В лице, полностью черном, угадывались человеческие черты.

Знакомые черты.

Сердце Купера надрывно пропустило удар – и, кажется, этот пропуск эхом отозвался в груди чужого тела: в том, что стояло перед ним, закованное в густую, вязкую черноту.

Он ни разу не видел ее в реальности – не лицом к лицу, не так, чтобы дотронуться рукой. Но это было неважно: он знал каждую линию этого лица. Он видел его во снах сотни раз – то ясным, то расплывающимся. Он видел его изнутри – в те моменты, когда их границы смешивались и ее эмоции становились его, а его начинали принадлежать ей. Он делил с ней на двоих одни и те же приступы страха и вспышки гнева, тугие клубки вины, тяжесть безысходности.

Он был в ее голове, и она – в его. Он знал, как она дышит, когда боится, и как задерживает дыхание, когда злится. Он знал, как дрожат ее пальцы, когда она тянется за оружием, и как она медленно поджимает губы, если хочет соврать. Он знал все – и все это было сейчас перед ним, вывернутое наизнанку, закованное в черноту.

– Джемма, – выдохнул Эшли, все еще держась за голову.

Теодор медленно оторвал взгляд от черноты на ее лице и перевел его на Брайана. Костер снова вспыхнул.

И в этом красном зареве улыбка Самайна разошлась от уха до уха. По подбородку, от лопнувшей щеки, потекла струйка крови.

– Я же сказал, что теперь все в сборе. Круг завершен.

И бросил кости в огонь.

* * *

Медальон лежал на ее широкой обветренной ладони – круглое золото, пустое с обеих сторон. Тонкий диск, который Джемма оберегала все это время.

Здесь, в этом месте, золото не бликовало и не отражало свет и оттого казалось таким же серым и нереальным, как и все вокруг.

Но медальон лежал у нее на ладони.

А значит, там, в реальности, Самайн не снял его с нее.

– Ты знаешь, как это сделать? – спросила Джемма.

Они стояли рядом, уставившись на ее ладонь.

– Он связывает меня с сознанием Тедди, не с моим телом. Но если они близко... можно попытаться... потянуться к своему телу через него.

– Ты знаешь, как это сделать? – повторила она вопрос.

Суини кивнул. Затем неожиданно спросил:

– Ты... ты ведь агент? – Его лицо было очень близко, когда она подняла к нему взгляд. – Как тебя зовут?

Если бы Джемма помнила, что такое смех, ее бы это насмешило. Она знала о них все – о Теодоре Купере и Брайане Суини. Знала их так, как они не знали ее. И теперь, в конце пути, ей все равно требовалось представляться.

Но Джемма больше не помнила, как это – засмеяться. И поэтому ответила:

– Джемма. Джемма Роген. Ликвидатор, Западный офис. – Слова слетали с языка, но Джемма не дала себе вслушаться в их смысл. Всего этого больше не существовало. – Нас прислали в Ирландию, чтобы найти вас.

– Джемма, – повторил Суини. И кивнул на медальон. – Джемма, скорее всего, если кто-то из нас сможет дотянуться до своего тела...

– Он исчезнет отсюда, – закончила Джемма. – Я это понимаю.

Они снова опустили взгляды на ее ладонь. Призрачный шанс, давший надежду, – но только одному из них.

– Я аналитик, – покачал головой Суини. – Я не смогу ни изгнать Самайна, ни справиться с кем-либо, если возникнет угроза.

«Это должна быть ты» – то, что он не сказал, повисло между ними тяжелым решением. Наверное, мельком подумала Джемма, ты должен быть альтруистом, чтобы отказаться.

Или тем, кто не хочет отсюда выбраться.

Тем, кому не за чем выбираться.

– Единственное, что ты должен сделать, – сказала она в ответ, – это найти Купера.

Они встретились взглядами.

– Найди Тедди.

Сделай то, что делал всегда. Ты следовал за ним всю его жизнь – и кто такая Джемма, чтобы забирать у Купера это? Она сама лишилась самого важного и не сможет заставить себя отнять это у другого.

– Я обещала ему, – сказала она, взявшись за его плечо. Суини хотел что-то сказать, но Джемма не дала: – Обещала ему, что найду тебя.

И нашла.

Хоть что-то сделала правильно.

– Помоги мне исполнить обещание, хорошо?

Помоги мне. Помоги, чтобы все, что я натворила, не было напрасным.

– Это должен быть ты.

Суини закрыл глаза, не выдержав ее взгляда, – Джемма не знала, что он там увидел, да и не хотела знать. Ее это уже вовсе не волновало.

– Ты, Брайан.

Она расправила цепочку, держа ее в руках в последний раз.

– Ты – все, что имеет для него значение.

И накинула на него медальон.

* * *

Он стоял в круге света – под треск костров, под всполохами ледяного пламени, в пульсирующем центре мироздания. Все сошлось к одной-единственной точке: вот она, цель.

Конец пути.

То, ради чего он предавал и лгал. Ради чего когда-то заснул, а затем долго и мучительно просыпался. Все было здесь. Все сошлось в одну фигуру напротив – в шаге от него.

– Твоя последняя часть клятвы, Теодор.

И он был готов сделать этот шаг.

Он не знал, выживет ли после этого сам. Возможно, Самайн уничтожит его, как только он станет бесполезен, а тело – непригодным. Но это с самого начала не имело никакого значения.

– Купер!

Плевать.

И Теодор сделал этот самый важный, последний шаг – а потом лицо Брайана изменилось.

Сначала поплыла линия губ: улыбка сорвалась, словно с крючков, растягивающих ее. Затем дрогнули веки, опустились, и когда поднялись снова – это были глаза Брайана.

– Тедди.

Он знал каждую его морщинку, каждую черту в нем, как знает изгиб собственной ладони. Бесконечность назад, когда все еще было хорошо, – в тот день, когда они прощались перед отъездом в аэропорт, он видел это лицо в последний раз.

– Это я, Тедди.

Конечно, это ты.

– Мне так жаль... – Он покачнулся вперед, и Теодор машинально подставил руки, хотя сам еле стоял.

Брайан ухватился за его предплечье, другой рукой сминая свитер на своей груди: да, боль в ней Теодор чувствовал вместе с ним. Самайн стискивал его, стремился вернуть контроль над телом – рвался назад, пытаясь вернуть власть над марионеткой. Вряд ли Брайан продержится долго. Теодор открыл рот, чтобы сказать, что все в порядке. Что осталось только произнести слово – и все закончится. Брайан успел раньше:

– Не делай этого.

– Ты не умрешь, – хрипло сказал Теодор, чувствуя, как шатается сам под чужим весом.

Брайан сжал его руку, с трудом выталкивая слова:

– Он убьет всех... если ты ему... позволишь. Случится это...

Теодор хотел остановить его. Закричать, схватить, стиснуть его плечи, заставить замолчать – но не мог даже сдвинуться с места.

– Случится это... сейчас. Или через год.

Теодор открыл рот, чтобы возразить, но Брайан поднял глаза, и взгляд его вытеснил любые жалкие объяснения. Таким взглядом он смотрел на него, когда говорил: «Это не твоя вина».

«Мы со всем разберемся».

Брайан смотрел не так, словно Теодор пришел спасти его. Он смотрел так же, как и всегда, – когда сам, раз за разом, спасал Теодора. В детстве, когда он был испуган; в больнице, когда ненавидел себя; на похоронах родителей. В любой момент их жизни – это Брайан был тем, кто его спасал.

Голос Теодора затрясся:

– Я н-не могу...

Я не могу потерять тебя.

Ты был единственным человеком, пошедшим за мной в темноту. Ты был тем, кто провел меня сквозь нее. Моим единственным другом.

Ты – все, что у меня было; все, что у меня осталось.

– Ты можешь.

Уверенность в голосе Брайана прозвучала сквозь слабость и боль, сквозь тяжелое свистящее дыхание.

– Это все не будет иметь... никакого смысла. Не для меня. Столько людей...

Столько людей погибнет, прежде чем кто-то успеет его остановить. «Я знаю, на что иду, – хотелось сказать Теодору, – я понимаю». Было бы легче, если бы он не понимал. Было бы проще, если бы не осознавал, что делает – и какой ценой.

Новая волна удушающей силы захлестнула пещеру. Чужая мощь продавливала реальность, и на этот раз они оба не устояли на ногах: Брайан повалился на каменный пол, с трудом глотая воздух, и Теодор упал на колени следом. Дрожащей рукой он повернул к себе Брайана за плечо – по подбородку у того текла тонкая черная нить.

Нет, нет, нет!

– Я не могу, – едва выдавил Теодор.

– Ты можешь, – задыхаясь, повторил Брайан. – Потому что... я прошу... тебя. Пожалуйста, Тедди.

Мысли в голове замедлялись, голос Брайана дробился на слоги, звук – на тональности. Пальцы отнимались. Теодор с трудом услышал собственный голос сквозь звон в заложенных ушах:

– Я отдам ему тело.

Но так же плохо, как слышал себя, он хорошо услышал голос Брайана. Тот смотрел на него так же, как смотрел всю жизнь.

– Нет. – Со сжимающим сердце пониманием. – Помнишь? Ты не м...

Брайан не смог закончить.

Чужая воля, бесформенная и тяжелая, сминала ткань реальности, наваливалась на них сверху, мешая дышать и думать. Черты лица Брайана дрогнули, исказились, а звон у Теодора в ушах стал нестерпимым – и он зажал их руками, наблюдая, как закатываются глаза Брайана.

Ты не монстр.

Вот что он не успел сказать.

Напряжение в воздухе, скручивающее внутренности, заставило Теодора упасть на камни, продолжая прижимать руки к голове. Реальность разламывалась и скручивалась, слезы текли по лицу – от боли и осознания, перед каким выбором Брайан его оставил. Мир накренился, и Теодор ощущал себя скользящим по камням вниз, и только слова, продолжавшие крутиться в голове, с трудом удерживали его на месте.

Ты не монстр. Ты не монстр.

Не монстр.

Он столько раз слышал, как Брайан это говорил. Как раз за разом убеждал, как твердил, как доказывал. Эта уверенность Брайана в нем – единственное, что вело Теодора за руку сквозь всю его жизнь, даже если он сам в это не верил.

Ты не монстр.

– Ты знаешь, что это не так, Тедди.

Голос Брайана зазвучал поверх его головы, откуда-то из темноты за зажмуренными глазами. Но Теодору не требовалось открывать их, чтобы знать: Брайана в этом голосе больше не было.

– Ты можешь его спасти.

Пальцы стали липкими, как будто испачкались в смоле, хотя ничего не касались. Все тело вспотело, но пот был холодным и густым, как от сильной лихорадки.

– Ты...

– Я отказываюсь.

Он едва смог поднять голову. Брайан – Самайн – снова стоял прямо над ним, словно идол, перед которым Теодор распластался, как в молитве. Улыбки на лице больше не было – восковая маска скривилась в ярости.

– Я отказываюсь, – повторил Теодор.

И, как жидкий яд, Самайн стек с кожи Брайана – по скулам, по глазам, по губам, пока лицо снова не стало чистым.

Еще секунду Брайан стоял на ногах. Сделал вдох. Наклонился вперед, как будто хотел что-то сказать, – и затем медленно осел прямо в руки Теодора. Безжизненная тяжесть в руках выбила из него первый всхлип. Сдавила горло, перекрывая воздух.

Костры вокруг них взвились ввысь, разъедая последние песчинки тел и костей.

Теодор закрыл глаза, обнимая тело Брайана и продолжая плакать.

Красное за веками вспыхнуло последний раз – и Самайн освободился.

70. Но в ее руке – нож

Джемма не знала, сколько прошло времени с того момента, когда Суини исчез. Казалось, вот она моргнула – и больше перед ней никого не было. Но еще казалось, словно это произошло давным-давно. Да и произошло ли?

Возможно, это все игра ее теряющего связь с реальностью разума.

Возможно, никакого Брайана Суини здесь никогда и не было.

Кто такой Брайан Суини?

Туман тянулся во все стороны, двигался, но никогда не менялся – как и всё здесь. Джемма давно перестала считать шаги, да и понятие «идти» стало условностью: иногда даже казалось, что она и вовсе не идет, а скользит по неподвижной поверхности, вбирая в себя однообразную серую пустоту. Было странно думать, что когда-то она умела куда-то спешить, что-то догонять, за что-то бороться. Мысли, и без того вязкие, начали расползаться, и Джемма не могла их удержать... Или уже не хотела. Одни тонули, другие исчезали, не успев оформиться. Ни одна из них ей была больше не нужна. Ни планы, ни воспоминания, ни имена – все это казалось слишком тяжелым, чтобы нести с собой дальше.

В какой-то момент марево чуть отступило, и под ногами оказалась поверхность. Джемма остановилась и бездумно посмотрела вниз.

Под слоем тумана, который вился прямо у каменного пола, угадывалась выемка – слишком правильной, четкой формы, чтобы быть естественной. Почти прямоугольник, углы ровные, края камня выточены. На мгновение ей показалось, что она видела что-то подобное раньше, но память не дала никакой подсказки.

Джемма стояла над выемкой долго, не сразу решаясь спуститься, – сомнений не было, просто само действие казалось ей... ненужным. Стоять или пойти вниз – какая разница, если все равно здесь нет ни верха, ни низа? Но ноги сами медленно сделали шаг – и все же она ступила вниз.

Решение лечь пришло не сразу, но и не потребовало усилий. Если можно еще чуть-чуть опуститься, почему бы не сделать этого? Если можно позволить туману заполнить все, зачем сопротивляться? Джемма медленно села, затем так же медленно легла на спину, пустыми глазами глядя в ту серую бесконечность, что теперь висела над ней куполом.

В голове осталось только гулкое ощущение, что лежать здесь – правильно. Здесь тихо. Здесь пусто.

Здесь все заканчивается.

Туман будто медленно просачивался за ней вниз, и с каждой минутой его становилось все больше. Он проникал и в голову – сквозь эту вязкую, тусклую толщу вдруг снова проступил образ Винсента. Не всего – только плечо, обтянутое тканью куртки, и теплая тяжесть его ладони на ее затылке. Потом – обрывок его голоса. И тут же туман снова сомкнулся, поглотил его, забрал звук, оставив лишь пульсирующую пустоту в груди.

Следом – другой обрывок. Винсент стоит вполоборота, поправляет ремень спортивной сумки на плече и скользит взглядом по лицу Джеммы, будто что-то хочет сказать... или уже сказал, и она не расслышала. Его глаза – слишком яркие, слишком живые для этого места – меркнут в белой дымке.

Она пыталась дотронуться до этих воспоминаний, но туман мягко и без усилий забирал каждую деталь, как волна, уносящая песок с берега. Лицо Винсента размывалось, черты ускользали, и все, что оставалось, – чувство утраты, такое глубокое, что оно уже не жгло, а просто глушило все остальное.

Держать все это внутри было невыносимо – и потому Джемма отпускала. Пусть уходит, пусть все уходит.

Вдруг кончики пальцев задели что-то. Узкое, твердое, с резким, чужеродным для этого места ощущением. Она провела по нему подушечками пальцев еще раз. Не камень. Не дерево. Металл.

Джемма медленно обхватила предмет – пальцы сомкнулись на холодной рукояти. Она знала эту форму. Память еще не успела назвать ее, но мышцы руки уже вспомнили, как держать, как чувствовать вес, как балансировать его в ладони.

Здесь, в этой могиле, посреди туманного моря, вместе с ней лежал нож.

* * *

Костры вспыхнули разом.

Норман прикрыл глаза рукой, пытаясь не дать себя ослепить. Огонь плясал так близко, что в воздухе не хватало кислорода: только вместо удушья давила чужая, почти осязаемая воля.

– Кэл! – крикнул Норман, сам не понимая, зачем именно кричит.

Купер сидел в центре беснующегося зарева, сжимая тело Суини. Их фигуры – темные силуэты на фоне пламени – казались единственно неподвижными в дрожащем от жара и холода мире вокруг.

Пещера вздрогнула – или, может, это вздрогнули они. Все сразу. Воздух тотчас уплотнился настолько, что дышать стало невыносимо. Давление росло – и Норман почувствовал, как оно неумолимо сжимает его череп. Не только его: Кэл упал на четвереньки, словно сама гравитация прижимала его к камню; Купер навалился на Суини, пытаясь закрыть его от чего-то невидимого. Все вокруг подрагивало и размывалось в нарастающей силе чужого присутствия.

Они не выдержат так долго, подумал Норман. Никто из них. Сущность такой силы здесь, в очаге, просто раздавит их.

Вокруг метались черные силуэты тварей. Они корчились, рвались изнутри, расползались в пространстве – словно что-то втягивало их в себя. Между ними он увидел Джемму – ее тело, тоже покрытое вязкой чернотой, выгибалось, мышцы дергались, и Норман не мог понять, что страшнее: видеть, как эта тьма убивает тварей или как она мучит ее.

Стены пещеры съезжались, падали, заслоняя друг друга; даже силуэты рядом распадались на куски, исчезали и появлялись снова, как будто мир вокруг рвался на части прямо у Нормана перед глазами. Он сощурился, но стало только хуже: окружающие силуэты то вытягивались, то сжимались, и боль в черепе становилась невыносимой.

Норман не представлял, что еще мог бы сделать, – и это отчаяние пригвоздило его к месту сильнее, чем прижимающая к земле потусторонняя мощь.

Они умрут здесь. С минуты на минуту, они...

– Я впускаю тебя.

И все враз прекратилось.

В первые долгие мгновения тишины Норман даже не понял, чей это голос. Но когда реальность вернулась в свои границы и перестала дрожать, он увидел.

Кэл стоял.

Еще секунду назад его спина была выгнута, руки упирались в камень, а лицо искажала боль. Теперь же он выпрямлялся – медленно, но без усилий, будто давление, еще секунду назад ломавшее кости, перестало существовать.

Застыв, Норман не мог оторвать от него взгляд.

Дело было не в выражении лица, не в искаженных чертах, не в гладкости движений. Дело было в глазах.

За темной радужкой разверзлась черная пропасть – и из нее на мир смотрел не Кэл.

* * *

Сначала это была просто форма в ее руке.

В ней не было смысла, не было сути – Джемма просто лежала неподвижно, пальцами машинально гладя металлическую рукоять, даже не отдавая себе в этом отчета. Ее руки знали его форму лучше, чем разум, но, перебирая подушечками пальцев царапины на металле, она не задавалась вопросом откуда.

Знание проявилось на поверхности сознания постепенно: этот нож уже был в ее руках.

Вместо пустоты теперь поднималось другое воспоминание, еще более глубокое – из тех, что туман забрал когда-то давным-давно. Больница. Запах антисептика, ровный свет, холодный кафель под ногами. Лицо молодого мужчины, вытянутое, бледное, с росчерком темных бровей и невозможно светлыми глазами. Он просил ее... просил ее о чем-то.

Голубая комната. Она стоит, и в ее руке – этот нож. Мужчина напротив, за его спиной – огонь, скребущийся по стенам, расползающийся от углов. И смех. Сначала тихий, потом все громче – смех такой, от которого нутро сводит судорогой ужаса. Мужчина говорил ей... Он сказал ей...

Джемма открыла глаза, не сразу понимая, когда успела их закрыть. Туман колыхался над лицом, а под ладонью была все та же тяжелая рукоять. Она медленно перевернула лезвие в пальцах.

В чьей-то руке – молот, и в молоте его – заблуждения. Но в ее руке – нож.

Эти образы возвращались так, как слабый свет фонарика в руке ликвидатора приходит в очередную темную комнату – осторожно, пятнами, неравномерно. Накатывали зыбкими волнами: вот больница, вот голубая комната, вот сон внутри чужой головы – она стоит напротив мужчины в центре долины и держит в руках этот нож. Она должна отрезать его от этого мира – и не может этого сделать.

Воспоминания были ясными и в то же время... совершенно чуждыми.

Туман над головой колыхался мягко и равнодушно, и ей хотелось просто снова закрыть глаза, дать ему окончательно растворить себя. Здесь не было ни ее самой, ни этого мужчины, ни обещаний, ни потерь – только серое дыхание лимба, готовое вобрать ее в себя.

И все же пальцы на ноже не разжимались. Было нечто упрямое в ее несуществующем теле, в отсутствующих мышцах. Словно глубоко укорененный рефлекс, оно не могло дать ей до конца поддаться блаженному распаду.

«Хватит, – попросила Джемма саму себя, – остановись».

Перестань вспоминать. Перестань думать об этом. Не нужно. Зачем? Все кончилось. Послушай, как пустота вокруг мягко зовет тебя, обволакивает, по частице уносит отливом с берега. Там, где-то далеко, на суше – только боль и утрата, которые ты не сможешь пережить.

Если ты поднимешь этот нож, все снова начнется. Каждое воспоминание будет приносить страдания. Каждое имя, которое тебе придется вспомнить, будет выжжено твоим собственным бессилием. Разве ты не устала? Ты шла так долго. Поднималась и ползла, когда сил идти уже не было. Зачем снова мучиться? Ради чего?

Останься здесь. Не делай шагов, не открывай дверей. Дай туману забрать все, что осталось. Так будет легче. Так будет...

Да ты мастер жалких оправданий, верно?

Джемма вздрогнула. Голос разрезал туман, как острое лезвие, и она машинально сжала нож в ладони, хотя вовсе не собиралась этого делать. Это не был голос Купера – имя неожиданно вспыхнуло в голове. Его и не могло здесь быть – она здесь совсем одна.

Пока ты не выйдешь отсюда, ты и правда ничем ему не поможешь. Ты будешь продолжать спать. Хочешь просто торчать тут, дожидаясь, пока мы все умрем, чтобы умереть последним? Ладно. Хорошо. Твое дело.

Это просто игра сознания, сказала она себе, случайная комбинация обрывков из воспоминаний. Джемма попыталась утонуть глубже, снова найти туман вокруг, но голос продолжал говорить прямо в ухо. Он звучал совсем так же, как она сама звучала в минуты злости, – только сейчас эта злость была направлена на нее.

Ты будешь сидеть в эпицентре собственной трагедии и чувствовать, только как обрываются ниточки.

Ее пальцы сильнее сжали рукоять ножа. Хотелось ответить: да, именно так. Что проще лечь и раствориться, чем снова шагать туда, где каждое ее решение – это выбор и каждый выбор что-то у нее отнимает. Здесь она не будет ничего чувствовать. Ее уже не останется, и все это будет неваж...

Какая разница, если все умрут, пока ты будешь медленно угасать здесь, верно?

И Джемма вспомнила – момент, когда это говорила. Свою ярость, направленную на человека, решившего запереть себя в тюрьме из собственного кошмара, лишь бы не сталкиваться с тем, что натворил. Как эта злость кипела в ней, придавая сил. Как она верила в собственные слова.

Туман ласкал кожу, вползал в волосы, окутывал, просил позволить ему взять свое – впитать ее целиком, стереть, превратить в еще одну безымянную тень. Но где-то глубоко внутри Джеммы оставался крошечный, крошечный узел – не надежды, нет, а злого, упрямого отказа подчиниться.

«Но здесь, в этом месте, никто больше не умрет у тебя на глазах», – сказала она этой своей злой и упрямой части. Здесь нет Винсента – и никогда не будет. И от этой мысли грудь стянуло так, что захотелось свернуться клубком и больше не двигаться.

Но я – я не буду ждать, пока это произойдет.

Та, живая версия Джеммы, была готова принимать последствия: она знала, что такое цена, и считала, что если уж платить, то до конца.

Эта Джемма, уже не живая и еще не мертвая, не могла задыхаться – но от воспоминаний об этом кто-то будто сдавливал ей легкие. Свободную руку она положила на живот, словно могла согнать этот вес – не получилось. Протиснула ее внутрь, как будто кто-то тяжелый мог прятаться там. Уйди, хотелось сказать ей себе, дай мне уже...

Ладонь легла на шероховатый рельеф вместо гладкого живота.

Пальцы скользнули по коже, нащупывая неровные линии, прерывающиеся и снова идущие в сторону. Четкие, выверенные, слишком ровные, чтобы быть случайными.

Доу.

Ладонь остановилась на одном из глубоких надрезов, а другая крепко сжала нож. «След Мулунгу, – сказал он, – создаст связь между твоим сознанием и твоим телом». Он говорил это другой Джемме – той, что не стала бы сдаваться. Он сделал это для женщины, которая бы рвалась обратно и которая сделала бы все, чтобы не дать демону себя победить. Вот для кого Сайлас придумал эту страховку. Для Джеммы Роген, специального агента, ликвидатора пятого ранга.

Для тебя.

И этого хватило, чтобы сдвинуться с места.

Пора заканчивать со снами.

Джемма села, выпрямив спину, будто просто проверяя, слушается ли тело. Туман не отступил, но в груди что-то разжалось, и дыхание стало глубже. Подняла нож обеими руками острием вниз – и пространство перед ней дрогнуло. Откуда-то она знала, что он сделает, если использовать его правильно.

И знала, что придет потом.

Мама. Мэйси. Винсент. Боль от потери всех, кого она оставила, – эта боль вернется и никогда уже не уйдет.

Ты правда пойдешь на это?

В ответ Джемма прижала острие туда, где под пальцами еще недавно прощупывались вырезанные Доу линии.

Ты делаешь только хуже. Ты никогда не сможешь справиться с тем, что натворила. Ты никогда не с...

Движение было коротким и точным: лезвие не встретило сопротивления. Не было крови, не было боли – но ее словно рассекли на две половины: одна оставалась здесь, в мертвом тумане, а вторая уже скользила куда-то дальше.

«Да, – последнее, что подумала Джемма. – Я не смогу справиться. Я делаю только хуже.

И я иду на это».

Время просыпаться.

* * *

Кэл сделал первый шаг.

В ту же секунду Норману стало ясно, что это не было шагом человека. То, как тело ищет равновесие при ходьбе, как плечи колеблются, как спина чуть тянется вперед, – все это мелкое несовершенство каждого движения, эта живая небрежность – ее в нем попросту не было.

Вместо этого Норман видел, как тело Кэла движется так, будто его толкает внутренняя невидимая сила. Каждый шаг был ровным, наполненным пугающей плавностью, – и в этой плавности сквозило что-то невыносимо страшное. Норман почувствовал, как собственная грудь сжимается, а пальцы непроизвольно впиваются в камень под ним.

Костры больше не рвались к потолку – они тянулись к Кэлу. Пространство вокруг него дрожало, как будто он сам вдруг стал настолько раскаленным, что плавил воздух. Линии его мощной фигуры расплылись, и Норману показалось, что под ним легла еще одна тень – и что эта тень двигалась иначе, чем само тело.

Сначала Норман смотрел просто на то, как Кэл идет вперед, – и первые секунды его мозг упорно отказывался связывать это с чем-то реальным. Он видел шаги, видел ровную линию движений, но смысл от него ускользал.

А потом мысль пронзила его так внезапно, что перехватило дыхание.

Самайн получил человеческое тело – и теперь мог пройти лабиринт.

Именно это осознание сдвинуло Нормана с места – раньше, чем он понял, что делает.

У него не было ни пистолета, ни ножа – он просто бросился в сторону Кэла. Схватить, вцепиться – что угодно!

Вышло только ударить плечом в бок – Норман надеялся сбить Кэла с траектории, но столкновение... Столкновение оказалось сродни прыжку на стену. Кэл даже не сбился с шага, только поднял руку.

Одно движение – и тело Нормана оторвалось от земли. Сила была такой, что он не ощутил ни удара, ни толчка: просто что-то смело его, и он полетел, как тряпичная кукла. Мелькнуло ослепительное пламя, камни – потом перед глазами все взорвалось, и сразу за этим хлынула боль.

Казалось, вся голова превратилась в один-единственный гулкий колокол, в который кто-то только что ударил изо всей силы. Норман не чувствовал ничего – был только этот раскаленный звон в черепе, волнами идущий к глазам. Он даже не сразу понял, что кричит. Губы приоткрылись, воздух рвался наружу, но звука не было слышно: гул заглушал все. В какой-то момент боль стала вязкой, тупой и в ней открылась трещина – короткий миг облегчения. Тогда он понял, что лежит, и с трудом приоткрыл глаза – и только теперь до него дошло, что случилось.

Он врезался в стену. Затылок горел огнем, а под черепом кто-то методично стучал тяжелым молотом.

Перед глазами все плыло: пламя костров растягивалось в длинные размазанные полосы, силуэты раскачивались, как в воде. И среди этой ряби проступило движение – сквозь боль Норман увидел то, чего боялся: Кэл уже подходил к тоннелю.

Он попытался подняться, но руки дрожали, не слушались, ладони соскальзывали по влажному камню, а стены качались перед глазами. Норман попытался рвануться вперед – нужно его остановить, – оперся о пол – нужно остановить! – и тут что-то мелькнуло сбоку.

Целую секунду это был просто смазанный силуэт на фоне пламени: черное пятно, движущееся в сторону, куда направлялся Кэл. Норман даже подумал, что это еще один из фоморов – с теми же длинными рывками, с теми же нереальными движениями.

Но нет – в следующую секунду пятно врезалось в Кэла, и только тогда мозг Нормана запоздало и мучительно медленно выдал: это Доу.

На мгновение показалось, что Кэл покачнулся, но, возможно, это была игра расплывающегося зрения. Потому что следующее, что увидел Норман, – как рука Кэла взметнулась, а Доу поднялся в воздух.

Одним движением Кэл поднял его за шею, легко, будто ребенка. Тело Доу дернулось и забилось.

Зрение отказывалось собираться в целое: все двоилось, лиц не было видно, и Норман, вцепившись пальцами в пол, попытался подняться. Его снова накрыла боль – но паника сдавила грудь так сильно, что даже эта боль показалась пустяком. Он не видел деталей – не видел, как именно сжимаются пальцы Кэла, как задыхается Доу, – но воображение все дорисовывало в деталях.

Через силу Норман пополз вперед. Все вокруг пахло железом, что-то горячее стекало по щеке, по губам, капало на руки – медленно, так же медленно, как давалось каждое движение. Норман не мог держать голову прямо – и перед глазами раскачивались только ноги Доу. Он слишком далеко – Норман не успеет, вот-вот услышит хруст шейных позвонков, он не...

Силуэты впереди дернулись так резко и сильно, будто их прошибло током; а следом тело Доу рухнуло вниз, тяжелое и безвольное, упав на камни перед Норманом. Доу захрипел, с жадным свистом втягивая воздух, – а Кэл остался стоять.

Норман потянулся вверх, с трудом удерживая голову поднятой. И даже сквозь мутное, плывущее зрение различил то, что заставило Кэла разжать ладонь.

Что-то было воткнуто в его плечо. Длинное, узкое – вонзенное в ту самую руку, что секунду назад сжимала чужое горло.

Это была рукоять ножа.

* * *

Джемма всадила нож прямо ему в плечо – и в следующее мгновение Доу рухнул на землю. Единственное, что Джемма услышала, – это надрывный кашель, означающий, что тот жив. И этого хватило, чтобы тиски в груди на миг разжались.

А потом Кэл просто двинулся дальше. Даже не обернулся.

– Кэл...

Он не услышал, и Джемма сделала шаг вслед за ним – ее тут же повело, и она рухнула на колени недалеко от Доу. Чернота тяжело тянула ее вниз, словно вязкая смола, – она даже не поняла, как смогла вовремя его ранить. Руки дрожали, колени не держали, и, пытаясь подняться, она едва не ударилась лицом о камень.

– Стой!

– Джемма...

У нее не было времени, чтобы обернуться на голос. Она упрямо начала подниматься. Сначала – ползком, вцепившись ладонями в камни, оставляя на них черные, липкие следы. Потом, опершись о стену, встала на ноги. Мир двоился, чернел перед глазами, но Джемма сделала шаг. И еще один.

– Кэл!

Среди огня, среди горящего вокруг безумия – он шел прямо в черноту тоннеля.

Джемма попыталась прибавить шаг, но ноги предательски подогнулись, и она упала снова – уже почти у самого входа в глубокий лаз. Камень ударил в колени, в ладони, давно забытая боль прорезала сознание, но Джемма снова подтянулась вперед. Она неотрывно смотрела Кэлу вслед: его спина в знакомой куртке плыла впереди и отдалялась, будто весь мир вокруг больше не имел к нему никакого отношения.

С трудом, едва удерживая равновесие, Джемма поднялась с колен и двинулась следом. Она знала, что это не Кэл, – но ей казалось, что если она только дотянется, схватит его за плечо, скажет хоть слово, то он остановится.

Но когда она сделала последний рывок...

...его фигура уже растворилась в темноте тоннеля.

71. Зима закончилась

Холод бил по нему сразу со всех сторон.

Почти нагой, в одних брюках, окоченевший Киаран стоял среди черноты леса – и каждое дуновение ветра хлестало по коже зубастой плетью. Он уже не различал границ собственного тела, слившегося с холодом, и с каждой минутой ему все труднее было держаться на ногах: колени подламывались, ступни он давно перестал чувствовать, все горело. Монотонные слова заклинания стали музыкой бесконечно тянущегося времени – выученные, отпечатавшиеся на подкорке, они сопровождали каждую мучительную секунду.

Единственным, что удерживало Киарана на ногах, была простая мысль: ему еще рано умирать. Она придавала сил.

Киаран сам выберет момент – и этот момент еще не наступил, а значит, он будет стоять столько, сколько потребуется.

– Лейнирам фоск турэла дан...

Он не знал, сколько они так продержались – он, крупной дрожащий от холода, мистер Райс, читающий заклинание призыва, и мистер Джей, сторожащий их. А затем его сердце бухнуло – и сначала Киаран не обратил внимания. Но затем оно с силой ударило еще и еще раз, и он испугался, что тело больше не справляется с холодом, – однако по груди начало расплываться пятно тепла. Сердце продолжало стучать – и каждый новый удар был сильнее. Вокруг завывал ветер, но сквозь его стоны Киаран различал ритм. Удар за ударом... Бум. Бум. Бум.

Словно чьи-то тяжелые шаги.

Где-то далеко, в глубине леса, среди ветра и ночи... кто-то шел.

И окоченевшее тело начало наливаться знакомым теплом, столько времени в этом лесу державшим Киарана на плаву. В груди становилось горячо, как будто сердце, спрятанное под ребрами, вдруг прорвало ледяной панцирь.

Киаран знал это чувство – и знал эти шаги. И впервые за все время чужая сила, от которой невозможно было отмахнуться и которую нельзя было спутать ни с чем другим, стала настолько ощутима. Она была в его теле, но еще – за его пределами, где-то там, за деревьями.

Киаран сглотнул, пытаясь разодрать пересохшее горло, дыхание вырвалось облаком пара, растворяющимся в ледяной тьме. Сердце ударило снова – и вместе с этим ударом Киаран понял, что чувствует, где источник этой силы.

Все в нем – каждая жилка, каждая клетка – знало где. Лес перестал быть хаотичной стеной ветвей, темнота больше не казалась одинаковой. Она раскрылась, обозначила путь: и Киаран не мог отвернуть голову от черных стволов, глядя туда, где билось чужое сердце.

Он ждал его слишком долго, чтобы перепутать.

– Нам нужно идти.

Ни мороз, ни леденящий ветер, ни ломота в теле больше не имели значения: Киаран не чувствовал, как врезается в него снег. Он даже не заметил, как перестал дрожать.

– Что? – услышал он голос мистера Райса.

– Нам нужно идти, – повторил Киаран рассеянно, не отрывая взгляда от ночного леса.

Кажется, мистер Джей что-то сказал, но Киаран его уже не слушал. Все перед ним заслонило направление, будто само пространство раздвинулось, подчинилось и выстроило одному ему видимую дорогу. Он сделал первый шаг – и не пошатнулся. Холод, ломота в мышцах, свинцовая тяжесть в костях исчезли так внезапно, будто их никогда и не было. Ему стало странно легко: ноги двигались сами, точно кто-то потянул за ниточки и он просто... подчинился. Это было так же естественно, как и дышать.

– Киаран! – услышал он за спиной голос мистера Райса, но не обернулся.

– Быстрее, – бросил Киаран, делая еще один шаг и еще. – Пойдемте!

Он ускорился, – ощущение было такое, что если он захочет, то может просто перелететь весь этот лес. Кто-то попытался схватить его за руку, и Киаран даже не понял, как запястье выскользнуло из чужой хватки: словно ничего не могло удержать его на пути к источнику этой силы. Тело было легким, почти невесомым – а все остальные двигались слишком медленно, чтобы помешать ему.

Возможно, именно так ощущала себя мама, когда уходила. Ничто не могло ее остановить – и ничего больше не было важным.

– Киаран! – прозвучало где-то далеко за спиной. – Стой!..

Оставалось только оно: направление, которым ты должен следовать.

– Останови его, Рон! Куда он?!

К мистеру Махелоне.

* * *

Из темноты всплыла мысль о дедушке.

На мгновение она показалась забавной – как бы, ох как бы он разозлился, верно? Ты ведь везде напортачил, болван! – затем печальной. Потом она исчезла, как постепенно исчезало и все остальное.

Темнота поглощала все, чем он когда-либо был.

Кажется, Доу когда-то назвал это заумным вычурным словом, но и оно давным-давно растворилось – Кэл бы не вспомнил, даже если бы захотел. Вероятно, скоро он не вспомнит и о том, кто такой Доу – и Норман, и Джемма, и дедушка...

Кто-то из них должен убить его.

Эта мысль была якорем, дававшим Кэлу спокойствие.

Они справятся. Так или иначе, они или другие агенты – кто-то найдет способ убить его и запечатать Самайна, даже если Кэла уже не будет, чтобы это увидеть. Вряд ли он теперь вообще когда-либо что-то увидит – зрение Самайн сожрал первым.

Кэл понимал, что его тело движется, – но чувствовал это не через нервы и мышцы, а отдаленно, как ощущается сквозь сон на лодке качка волн: чужое, внешнее движение, не имеющее отношения к нему самому.

Он не видел и не слышал, что происходит вокруг. Мир исчез – осталась только густая, вязкая тьма. Он плыл в ней, как островок, оторванный от суши. Маленький кусочек оставшегося у него «я» – лампочка, тускло горящая в темноте.

Иногда к нему сквозь тьму приходило знание: тело идет вперед. Но куда? К чему? Кэл не знал. Все, что было ему доступно, – это медленное, тягучее ощущение, будто его куда-то тащит мощное течение. Волны этого черного потока лизали края островка сознания, он сжимался, крошился. Песчинки его «я» постепенно смывались, уносились потоком – и от крохотной искры, которую теперь представлял собой Кэл, оставалось все меньше и меньше.

Долго она не продержится.

* * *

Он бежал, бежал и бежал – лес отмерял его шаги бесконечными стенами стволов, хрустом снега под ногами, свистом ветра, рвущего уши. Перед глазами не было ничего – кроме направления, которое пульсировало в груди с каждым ударом сердца. Тело само знало, куда двигаться.

И чем дальше Киаран бежал, тем острее становилось чувство, что он движется не один. Оно, это чувство, было явным и плотным: другой ритм сердца бился с ним в унисон, словно в груди у Киарана их стало два. Он не просто бежал за зовом – он чувствовал, что зов приближается к нему.

Там, где-то впереди, в темноте, мистер Махелона идет к нему навстречу.

Чувство было таким сильным, что заслоняло все – и сугробы, и ветки, бьющие в лицо. За ним Киаран не сразу понял, когда сердце стало срываться на лишние удары. Казалось, зов впереди стал двоиться – в нем появилось эхо, более глубокое, гулкое, как басовая нота, примешанная к мелодии.

Он бежал сквозь ночной лес, и с каждым шагом разница становилась отчетливее.

Где-то за этой тягой, за необходимостью бежать, начала подниматься тревога. Киаран бежал к мистеру Махелоне, он знал это. Чувствовал каждой клеткой – но теперь не мог отделаться от ощущения, что к нему навстречу идет не только он.

Чем дальше, тем сильнее сжимало грудь, и в какой-то момент дыхание стало рваным – но не от усталости. Киаран все бежал и бежал, и каждый шаг приближал его не только к спасительному источнику силы. Каждый шаг приближал и к чему-то чужому, холодному и страшному, что шло в том же ритме, что и мистер Махелона.

А потом деревья расступились, и Киаран резко остановился, хватая воздух ртом, – грудь разрывалась нарастающим сердцебиением, парное дыхание клубами уходило ввысь, тут же разрываемое холодным злым ветром.

Перед ним, прямо в сердце ночи, зияла дыра.

Она раскрылась посреди леса без всякого предупреждения – словно сама земля неожиданно раззявила пасть. Черный провал, обрамленный каменистыми стенами, неровными, как рваные края раны. Киаран глубоко глотнул воздуха и почувствовал – изнутри тоннеля тянуло тяжелым холодом, непохожим на мороз ночного леса, более густым и липким.

Все внимание Киарана впилось в этот темный лаз, в черное отверстие, будто ждущее его.

Зов шел оттуда.

И с этим зовом было что-то не так.

* * *

Течение под ним убыстрялось, и островок «я» разрушался все стремительнее – Кэл чувствовал, как поток по крупице забирает все важные ему воспоминания. Вот он катится по шоссе на велике, ему, кажется, десять – береговая линия по правую руку шумит, и океан отсюда выглядит бесконечным. Вот он в больнице с переломом, и бабушка хлопочет рядом, не понимая, что ей говорит доктор по-английски. Вот его первая встреча с Джеммой: та спускается по трапу правительственного «Хеви джетс», недовольно надевая солнцезащитные очки. Вот Джемма год спустя, встречает его в аэропорту Сан-Франциско; вот Джемма на их первой общей съемной квартире, ругается с телевикториной. Вот Джемма, привязанная к стулу, кричит на него, срывая голос. Вот Джемма прощается с ним в дверях дома Мойры.

Вот Джемма – и вот ее уже нет.

Другие лица тоже размываются: лица семьи, коллег, Нормана, Доу... Киарана.

Стоило мыслям дотронуться до образа Киарана, что-то дрогнуло. Маленький незаметный сдвиг. Кэл даже не понял, что изменилось, – просто процесс движения, который до этого был плавным, приобрел ритмичность.

И этот ритм не принадлежал несущему Кэла вперед темному потоку. Он ощущался в самой основе оставшегося «я» – той, где уже не было никаких структур.

Поток не мог унести эту нарастающую пульсацию – настоящую, неровную, подступающую к самому краю, где сознание Кэла еще сохранялось. Темнота вокруг не была способна скрыть это тянущееся откуда-то извне... чужое присутствие. Кэл различал его среди распада, среди слоев исчезающего прошлого, среди размытых участков памяти, – оно напоминало приглушенный стук барабана, который звучал все громче и громче.

Уже не осталось языка, через который можно было бы выразить направленность, не осталось образов, которыми можно описать это тяготение, – но Кэл чувствовал, что это ровное биение приближается. Оно проходило сквозь все, что в нем еще сохранялось. Он не мог сосредоточиться – в том смысле, в каком когда-то умел это делать, – но все внимание, какое еще получалось собрать, оказалось направлено туда: вовне. Настолько близко, что пульсация стала оглушительной, – и настолько сильно, что Кэл ощутил присутствие чужих чувств. Испуг. Упрямство. Решительность. Волнение.

И даже если у него не осталось глаз, чтобы видеть; не осталось слуха, чтобы слышать; и не осталось мыслей, чтобы думать, Кэлу не требовалось ничего из этого, чтобы понять, кому они принадлежали. Он знал: перед ним стоял Киаран.

* * *

Из черного провала тоннеля шагнул силуэт.

Сначала это было похоже на долгожданное облегчение. Киаран замер, глядя на темный лаз, и сердце грохнуло в груди: вот он. И когда из черной глотки тоннеля показалась фигура, Киаран почти сорвался вперед – ноги сами потянулись навстречу, но, сделав всего лишь шаг, он встал как вкопанный.

– Мистер Ма...

Между ним и силуэтом в лазе было метров семь, не больше, – и Киаран не помнил, когда в последний раз они находились настолько близко. Но теперь, когда их разделяло так мало, Киаран наконец почувствовал – то, что было не так, оказалось совсем рядом. Черное, липкое присутствие скрутилось знакомым узлом внутри, и от него в горле встал кислый ком.

Мистер Махелона вышел под скупой лунный свет, пятнами падающий на землю, – его лицо было прежним, вплоть до мельчайшей черточки, скрытой разросшейся бородой. Бесстрастное и равнодушное, оно смотрело мимо Киарана – конечно, оно смотрело мимо.

Он его не видел. Чувствовал, что Киаран где-то здесь, – но не видел.

Ведь на Киаране все еще была маска.

То, что вышло из тоннеля, было мистером Махелоной – и одновременно не было им вовсе.

Сила Самайна не просто управляла им, как марионеткой, или приняла его облик – она наполняла каждую его клетку, и мистер Махелона был полостью, насильно залитой кипящей черной смолой; был глиняной фигурой, големом с чужой душой; был оболочкой. Был сосудом.

И в этом сосуде слишком тесно для них двоих.

Присутствие Самайна росло, ширилось, пожирало знакомое Киарану сердцебиение, сбивая его с ритма, – и Киаран чувствовал это так ясно, будто между ними не было ни расстояния, ни кожи, ни костей.

Холодная, жадная тьма поглощала то, что было для Киарана источником жизни, – и...

И был ли у Киарана выбор?

У Киарана был выбор – был, когда он признавался в том, что не является человеком. Был там, на вершине холма, когда он впервые понял, что подходит как сосуд. Был и в тот момент, когда он сказал мистеру Райсу, чтобы тот сделал то, что должен.

Все, что Киаран делал, каждое принятое им здесь решение – и было его выбором. Он знал, как должен поступить, и прямо сейчас чувствовал это яснее, чем когда-либо.

– Я тут, – сказал он, глядя, как Самайн слепо движется вперед.

Тот повел головой в его сторону, ощущая искомое присутствие.

«Так найди меня, – подумал Киаран. – Ты разрушишь это тело быстрее, чем сможешь найти кого-то еще. Но пока оно будет жить, ты сможешь использовать меня так долго, как пожелаешь. Этого ведь ты сейчас хочешь?»

Он двинулся вперед – и, когда оставшиеся метры между ними начали уменьшаться, Самайн тоже сделал шаг навстречу. Чужая сила искала Киарана в пространстве и, как слепец ощупывает стену руками, пыталась нащупать пульс их с мистером Махелоной связи.

«Слушай, – снова сказал ему Киаран. – Слушай, как одно сердце отзывается эхом в другом. Чуй кровь в воздухе, даже если не видишь жертву».

– Я прямо перед тобой, – позвал Киаран, и, к его собственному удивлению, голос не дрожал.

Как не дрожала и рука, которую он положил на плечо мистеру Махелоне, – и тогда Самайн наконец его увидел. Чернота бездны в его глазах встретилась с взглядом Киарана, и тот сказал:

– И я подхожу тебе больше, чем он.

* * *

Киаран оказался совсем рядом – и неожиданно мощный поток стал уходить.

Начал течь куда-то вовне – и темнота стала размыкаться. Теряла плотность. Сознание, прежде стянутое в точку, в которой оно едва-едва могло существовать, начало расползаться обратно по телу. Занимало те места, откуда его вытеснили.

Где-то в груди нашелся воздух – и Кэл физически почувствовал, как сделал вдох. В теле неожиданно появился вес, руки и ноги стремительно тяжелели, и кости словно начали обрастать массой. Кэл еще не управлял всем этим – но возвращалось ощущение самости. Где-то наверху – в плече, нашел слово Кэл – что-то отзывалось иначе, чем все остальное. Все в этом участке не просто существовало, а... болело. Знакомое чувство обросло узнаванием: Кэл помнил, что такое боль.

В голове еще было пусто – внутри черепа зияла пустота, но под сводом глазниц появилась тяжесть век, и впервые за все это время она принадлежала ему.

Он чувствовал поверхность век – чувствовал, что они закрыты, и знал, что способен их открыть. Способен – значит, пора.

И Кэл открыл глаза.

* * *

Кет Круах, Повелитель Сида – бог зимы, ночного страха, ужаса перед метелью. Он сгущает небо, делая ночь длинной, а день коротким, и выпускает ночами своих чудовищ. Он сплетает пути и теряет дороги, заманивает в темную глубь скалистой пещеры, он прячется во тьме и ненавидит свет.

Он обманывает тебя, но тебе никогда его не обмануть.

Но Киарану – Киарану удалось.

И, чувствуя, как темный поток растворяет его кости, как черное Ничто наполняет его изнутри, Киаран был доволен.

Самайн увидел это – но было слишком поздно.

Это было как... проглотить черную дыру. Все вокруг, сам Киаран – все его кости, мышцы, сухожилия, мысли, память и чувства, все, что он собой представлял, начало втягиваться куда-то внутрь, словно в его животе появилась точка сингулярности, сводящая его, Киарана, к отрицательной бесконечности. Он не терял сознания: он все еще знал, где находится, но происходящее становилось все более плоским, более далеким, пока он проваливался вовнутрь себя, постепенно падая за горизонт событий. Киарану всегда нравилась физика: он знал, что для него это падение будет длиться вечность.

А потом эта черная дыра пришла в ярость.

Киаран почувствовал эту ярость глубже, чем любую боль: в грудной клетке, ближе к сплетению ребер, его начало выворачивать наизнанку. Самайн больше не пытался поглотить его – он ревел и захлебывался яростью, отдающейся дрожью в каждой мышце, и пытался выбраться обратно.

«Ты останешься, – сказал ему Киаран, – ты останешься здесь».

И не почувствовал ни капли страха.

Все шло правильно. Все началось и одновременно – все закончилось, и теперь уже поздно что-либо менять.

И это был его выбор.

– Киаран.

Киаран с трудом поднял голову.

Все вокруг превратилось в размытую пелену – кроме лица напротив. И это лицо больше не было пустым – но долгое мгновение оно казалось Киарану... растерянным. Он никогда не видел у мистера Махелоны такого выражения – и больше никогда не увидит. Но сейчас эта мысль не принесла горечи – он и не должен больше его увидеть. Он должен закончить это, и впервые за все время Киаран знал, что ему это по силам.

Он сможет.

– Он не...

Рывки прошли по позвоночнику, вдоль плеч, в затылок, но Киаран продолжил:

– Он не может. Выбра...

И подавился вдохом. Каждый орган, каждая ткань пыталась разойтись в стороны – и давление непрерывно нарастало, с каждой секундой все сильнее пытаясь разорвать его на куски.

Что-то удержало его на месте. Оказалось, что его трясет, – и это были руки мистера Махелоны, подхватившего Киарана под локти.

– Я дам гейс...

Ярость Самайна разрывала солнечное сплетение – будто что-то рванулось наружу, не рассчитав силы, и тут же наткнулось на границу. Мистер Райс и вправду выполнил свою работу: Киаран чувствовал, как печати на его коже горят, удерживая всю эту мощь внутри.

Он вцепился в руку мистера Махелоны и, глядя ему в глаза, с трудом вытолкнул из себя:

– И вы сделаете это. Поможете мне... его нарушить.

На его лице не было ни удивления, ни отторжения – лишь выражение, которое Киаран не мог понять, но это было неважно.

Это всегда был он. Он приходил – и страх заканчивался. И теперь он здесь.

– Мистер Махелона.

А значит, Киарану нечего бояться.

– Я даю вам клятву, что не умру.

* * *

– И вы сделаете это. Поможете мне... его нарушить.

А каждый, кто нарушает гейс на Самайн, умирает.

Кэл знал об этом – казалось, это чуть ли не первое, что он узнал об этом месте; еще до того, что оно сделало со всеми ними.

Каждый, кто нарушает гейс, умирает – и Киаран собирался это сделать. Он стоял перед ним, с белым измученным лицом, на котором не было ни капли сомнений. Руки и плечи его тряслись, покрытое символами тело ходило ходуном, и дышал он с трудом, удерживая внутри себя существо такой силы, – но каждое слово произносил твердо. Не просил, не спрашивал – говорил, что нужно сделать.

– Бог... бог должен умереть.

Если Самайн заманил нас сюда обманом, ты единственный, кого он не ожидал увидеть в своих владениях. Единственный, кого он действительно пытается убить.

И единственный, кто в итоге убьет его.

– Мистер Махелона.

«Я не хотел этого для тебя», – сказал ему тогда Кэл. «Что ты хочешь сделать, когда мы выберемся отсюда?» – спросил он его. «Я не собираюсь становиться причиной твоей смерти, Киаран Блайт», – пообещал он.

Но, глядя на него сейчас, Кэл понял то, что давно должен был понять: никакие из его слов не имели значения. Это не в его власти. Киаран был бесстрашным и упрямым – и только ему в конечном счете принадлежала эта власть.

Мне хочется самому решать, когда жить, а когда умирать.

Так ты сказал.

И ты решил.

– Я даю вам клятву, что не умру.

* * *

Образ мистера Махелоны задрожал перед глазами, одна из опор под ним ушла, и Киаран вцепился в оставшуюся руку, чтобы не упасть. Она казалась обжигающей, хотя Киаран не был уверен, что замерз. Тело не ощущало никакой температуры – постепенно оно просто переставало слушаться. Самайн метался в мышцах, дробил суставы изнутри, давил на основание черепа, где сходились нервы, – с каждым мгновением удерживать его было все сложнее. Киарану казалось, что все его тело может распасться в один случайный миг.

Когда лицо мистера Махелоны снова обрело четкость, его глаза были спокойными и сосредоточенными – и Киаран почувствовал облегчение. «Все так, – подумал он, – все правильно. Он здесь, а значит, не случится ничего плохого».

Пока мистер Махелона тут – не случится ничего плохого.

Киаран увидел и вернувшуюся в фокус руку – красную, всю в крови. И нож в этой руке.

Почему-то в плывущей размытой реальности Киаран видел его неожиданно четко: каменная грубая рукоять и тусклый металл лезвия, покрытый символами. Пальцы мистера Махелоны обхватывали рукоятку уверенно и твердо, как и должны. Потому что эта рука и этот нож – то, что убьет Самайна.

Они встретились взглядами – и в этот момент Киаран понял, что эти глаза будут последним, что он видит в своей жизни. Мысль не пугала.

Может, именно за этим они когда-то и встретились. Может, Киаран всю жизнь знал, что умрет ровно по этой причине – чтобы его смерть не была напрасной. Может, потому он и оказался связан именно с мистером Махелоной: единственным из всех людей, который никогда не сомневается.

– Все будет в порядке, – зачем-то пообещал ему Киаран. – Верьте мне.

– Я верю тебе, – ответил мистер Махелона.

И лезвие вошло Киарану в грудь.

* * *

– Я верю тебе, – ответил Кэл.

И он правда верил.

Верил, когда туго обхватил рукоять, чтобы не дрогнуть, чтобы не ослабить хватку в последнюю секунду. Верил, когда нож вошел в тело. Верил, когда все, что было между лезвием и сердцем, пропустило металл внутрь, и Кэл почувствовал, как рукоять в его ладонях отозвалась тугим, тяжелым сопротивлением, когда железо погрузилось глубже, чем он рассчитывал.

И верил даже тогда, когда Киаран резко выдохнул, продолжая смотреть ему в глаза, – и на мгновение стал испуганным.

Кто-то ведь должен был верить.

Кэл не убирал рук. Он продолжал держать нож, потому что нельзя было отпустить его раньше, чем все закончится. Чувствовал, как через рукоять в пальцы поднимается тонкая дрожь чужого тела. Сердце все еще билось, и Кэл принялся считать. Один. Два. Три... С каждым ударом тело Киарана становилось в его руках все тяжелее, и Кэл до последнего удерживал на себе его теряющий фокус взгляд.

– Ты справился, – сказал он ему. – Все хорошо.

И глаза Киарана закрылись. Он полностью осел на руки Кэлу, и тот подхватил его, перенес вес на себя, придержал за спину. Словно успокаивал ребенка: молодец, все закончилось, все уже закончилось.

Он не спешил, пока аккуратно укладывал Киарана на траву, придерживая под плечи. И когда убедился, что он лежит ровно, медленно выпрямился и сел рядом. Спина отозвалась болью, плечо горело, но Кэл не мог заставить себя отвести взгляд от лица Киарана.

Тот был спокоен. Смерть стирает страхи и волнения, оставляя пустое равнодушие, но в его спокойствии Кэлу чудилось утешительное умиротворение. Черты лица расслабились, стали мягкими, и Кэл впервые видел его таким. Он долго смотрел на него, пытаясь запомнить это выражение, – на ярко-зеленой траве Киаран казался нарисованным.

И только поэтому Кэл заметил, что под ним нет никакого снега. Вокруг него во все стороны разбегалась трава, и Кэл огляделся, обнаруживая темную листву кустов, отливающую синевой, серые мокрые камни, грубые, неровные участки земли, засыпанной прошлогодним мхом. Никаких голых веток – деревья плотно укрывали их листвой от медленно рассветающего неба. Пахло землей, травой и влажным деревом.

Точно. Наступил Белтейн.

«Зима закончилась», – рассеянно подумал Кэл.

И положил ладонь Киарану на грудь.

Эпилог

Кто-то совсем рядом прикрикнул на ребенка, но ответное детское нытье очень быстро утонуло в женском невозмутимом электронном голосе, объявляющем посадку на рейс в Бристоль. Табло в зоне ожидания перелистывалось, заглатывая одни рейсы и выплевывая другие, и кто-то то и дело останавливался, перегораживая проход чемоданом, чтобы на него взглянуть. Все было в движении: ни один взор не задерживался ни на ком дольше, чем на пару секунд; глухие удары колес о кафель, голоса на всех языках, ругань, смех, жалобы.

Какофония аэропортов всегда казалась Кэлу умиротворяющей – но этот день и этот аэропорт, наверное, останутся в его памяти самым приятным утром в зале ожидания в жизни.

Над чужими головами Кэл поймал взглядом кудрявую копну: где-то там, за мельтешащей толпой, Джемма стояла у больших панорамных окон, все еще держа у уха телефон. Ей сказали подождать до Сан-Франциско, но разве эта девчонка могла ждать? Нет. Она обрывала телефон с самого утра, и даже сейчас, не слыша, что она говорит в трубку, Кэл видел, как шевелились ее губы, произнося: «...Максин Роген, девяносто восьмой, Чикаго, Иллинойс... Текущий адрес или телефон... Да мне плевать, Шерон, хоть через Белый дом! Мы секретная служба или нет? Значит, позвони тем, кто может найти!»

– ...Вам брать?

– Что? – отвлекся Кэл, переводя взгляд.

Это оказался Норман – в новых очках, не по рецепту, отчего он морщился и второй день страдал от мигрени, – с рукой и плечом в гипсе и гипсовым воротником вокруг шеи. Кэлу было не слишком стыдно, если честно, – он не из тех, кто мучится необоснованным чувством вины. Но каждый раз, когда он смотрел на Нормана, его пробивало чувством облегчения. Шейный вывих, несколько сломанных костей? Да ну. Главное, что остался жив.

– Я иду Сайласу за кофе, пока он окончательно не вызверился на Кайла и не случилось служебной трагедии. – Норман устало почесал бровь. – Так взять что-нибудь?

– Норман, друг, – Кэл постучал пальцем по запястью, – нам карету через пять минут уже подгонят. Верь в его выдержку.

– В его что? – Норман вздохнул, бросая взгляд через свое плечо. – Я успею. Просто попросите пилотов без меня не улетать.

Кэл бросил взгляд в ту же сторону. Миллер нависал над Сайласом и Аароном, болтая о чем-то с таким увлеченным видом, что выдержке Сайласа и правда, возможно, не помешало бы немного допинга. Тем не менее среди них всех он единственный выглядел так, будто не провел полгода, ползая среди деревьев, и словно это не он чуть не умер парочку случайных раз. Ни царапины, ни ссадины – только недовольное лицо, которое тут же поймало любопытствующий взгляд Кэла.

Кэл подмигнул.

Пять минут превратились в десять, и он успел мило почирикать с трехлетней девочкой, ожидающей с родителями своего рейса, – ее очень заинтересовала его новая прическа, и Кэл не видел ни одной причины, почему малышке нельзя подергать дядю за волосы, да все в порядке, правда, не волнуйтесь. Впрочем, это не длилось долго: наконец в проходе показался Филу. Он шел медленно, все еще с трудом, но, в отличие от Сайласа, на его силе воли можно было таким шагом и Тихий океан перейти по дну.

– Собираемся, – коротко объявил он, проходя мимо. – Самолет у трапа.

Среди всех высказавших соболезнования Кэл был единственным, кто тогда промолчал. Он не знал, что им сказать – и ему, и Джемме, и даже Куперу. Что тут вообще можно было сказать? Слова не в силах изменить факты: с собой в Америку они везли не только отчеты, материалы и новообретенные травмы.

Тела Винсента и Бена полностью сгорели, и в черном мешке с подписанной биркой с ними на родину возвращался только Брайан Суини.

Кэл нашел глазами Купера. Тот уже встал, поправляя водолазку, и двинулся за остальными – но Кэлу не нужно было видеть его лицо, чтобы знать, что на нем тоже есть этот отпечаток. Тот же, что у Джеммы и Филу.

Отпечаток потери, с которой придется жить дальше.

Вспомнив о Джемме, Кэл перевел взгляд к окну. «Надо бы ее позвать», – подумал он, а затем понял, что уже опоздал. Сайлас раздраженно указывал кофейным стаканчиком в сторону входа в терминал, и Джемма закатывала глаза, не отнимая трубку от уха. Ну и хорошо. Сами справятся.

Кэл разблокировал телефон – бесчисленные новые сообщения, на которые он не планировал отвечать в ближайшее время, снова прыгнули на него уведомлениями – и заблокировал обратно. В черной глади отразилось его лицо: смуглое, оно сливалось с экраном, и белоснежная голова казалась плывущей в воздухе. Новый имидж Кэла совсем не волновал. Быть полностью седым в тридцать – это стиль.

– Ну что ж. – Кэл хлопнул себя по коленям. – Пора прощаться, долбаная Ирландия!

Он поднялся, готовый отчалить, – багажа у них все равно не было. Все вещи, оставленные в Глеаде, все еще находились там – и будут находиться еще долго, пока ирландские и британские агенты исследуют оцепленную территорию. Пожалуйста. Кэлу не жалко. Все, что действительно имело значение, он все равно увозил с собой.

– Пойдем?

За окнами аэропорта зарождалась заря, заливая кафельный зал сверху донизу розоватым светом, – и в этом свете сонный Киаран казался немного призрачным. Последние два дня Кэл все еще ловил себя на плохих мыслях – вдруг его психика оказалась не такой крепкой, как он о ней думал, – но каждый раз, когда к Киарану обращался кто-то помимо него, Кэл успокаивался.

Все в порядке. Все будет хорошо.

– Пора? – спросил Киаран, щурясь со сна.

Кэл протянул ему ладонь:

– Пора.

От автора

Первая глава «Монстра» была выложена в далеком 2016 году. С того времени главы выходили редко, примерно раз в год, когда я вспоминала, что вообще-то у меня есть вот такой прикольный вроде текст и неплохо бы добавить туда что-нибудь еще. И вся эта авантюра обязательно заглохла бы, если бы за накопившиеся годы вокруг «Монстра» не собрались читатели, которые не давали мне спуску. «Где глава, Арина?» «Что будет дальше, Арина?» «Мы ждем еще глав, Арина!»

«Е-мое, ну ладно, ладно», – соглашалась я и шла придумывать, а что, собственно, будет дальше.

Так что, положа руку на сердце, заявляю: без этих людей мы бы никогда не дошли сюда, в этот день, когда вы можете закрыть последнюю страницу этой большой книги (а это все была одна большая книга, даже если вам кажется, что их четыре!).

Спасибо вам, что оставались с этой историей от начала и до конца и что прошли с ней путь длиной почти в десять лет. Вы – главная причина, почему это большое ирландское приключение наконец закончено. Без вас я бы забыла об этих ребятах еще на третий-четвертый год.

В этой книге что-то могло получиться лучше, и «садовнический» метод, которым она писалась, – это не моя сильная сторона, честно скажу. Но она получилась такой, какой получилась, и я благодарна и за этот опыт тоже (пусть местами он был и мучительный).

Еще я благодарна маме, мужу Сереже, моей Оксаночке, которая в самые сложные моменты говорила: «Всё, всё, не плачь, давай мне, я допишу за тебя», моим сестренкам Валере и Тане; а еще моим самым классным в мире подружкам, которые всегда были здесь, чтобы меня поддержать: Жене и Нико, двум Яночкам, Лёне и Лене, Оле и Маше, Наденьке и Басе, Тизи, Саше, Корел, Манжи и Нудл, Кате и Дашеньке, двум Настям, двум Вероникам и Алине. Фух, вроде никого не забыла!

Спасибо моим главным фанатам – моей большой семье и отдельно дяде Юре, лучшему фанбою фандома.

Спасибо драгоценной Ане Золотухиной, Ксюшеньке Хан и Насте Анвиридовне, Алиночке Меланхолиночке, моим любимым людям в этом безумном книжном мире.

И конечно, спасибо монстрофандому – и тем, кто тут с самого начала, и тем, кто пришел к нам позже. Любой автор – ничто без своих читателей, и я без вас – «сингулярность, стремящаяся к отрицательной бесконечности», цитируя малыша Киарана. Вы – настоящее сердце этой истории и ее смысл.

Ну что ж. Заканчиваем это десятилетие – и идем в новое?

До встречи!

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Арина Ерешко

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Наталья Олтаржевская

Иллюстрация на обложке XINSHI

Иллюстрации с форзаца и нахзаца, оформление блока Екатерина Ланчева – Lancheva-

Леттеринг Вера Голосова

Корректоры Елена Гурьева, Анна Погорелова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Арина ЦимерингКак поймать монстра. Круг 3. Книга 2

* * *

51. Человеческое сердце горит ярко, но быстро

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

52. Умник. Трус. Библиотекарь

* * *

* * *

* * *

53. Потому что я не человек

* * *

* * *

* * *

54. И вы не сможете оттуда вернуться

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

55. Я люблю тебя

* * *

* * *

* * *

* * *

56. И, ей-богу, постарайся не умереть

* * *

* * *

* * *

57. И сейчас это повторялось

* * *

* * *

* * *

* * *

58. А что, если ты тоже ненастоящий?

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

59. Дайте мне гейс

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

60. Он снова будет сыт

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

61. Так мы произносим «Белтейн»

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

62. Я иду забирать твои кости

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Арина Цимеринг
Как поймать монстра. Круг 3. Книга 2