Джули Си Дао

И сгустился туман

Julie C. Dao

Now Comes The Mist

© 2024 by Julie C. Dao

© Н. С. Сечкина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Глава первая

«Интересно, хоть одна из этих женщин представляла свою смерть?» Эта мысль приходит мне в голову на скамье старого церковного кладбища. Мои юбки аккуратно подобраны, щиколотки скрещены, руки сложены на коленях. Для любого, кто разглядит мой силуэт сквозь пелену снегопада, я – истинная леди, а на меня смотрят даже глубоко скорбящие. Но в собственном сознании, скрытая от чужих взоров, я мертва и распластана под толщей земли, мои руки и ноги раскинуты в стороны, волосы спутаны, рот забит мерзлыми комьями. Земля заглатывает меня целиком, смакует вкус моего последнего теплого вздоха.

Это куда романтичнее, чем лежать в гробу в нашем фамильном склепе, хотя, вероятнее всего, меня ждет именно такая участь. В гробу, однако, мои юбки будут подобраны, щиколотки скрещены, руки сложены, а в чем смысл умирать так же, как жил? Если мне суждено отойти в объятья Смерти, я намерена сделать это в манере, какую в моем окружении едва ли сочтут достойной.

Ко мне приближаются две дамы в черных бумазейных платьях. Идут под руку, на обеих плотные креповые вуали, но ткань откинута и не закрывает лиц. Помню, мама́ жаловалась на жесткую материю, царапающую кожу, однако мирилась с неудобством и на людях носила вуаль, как полагается вдовам, так что смелость этих дам мне отрадна. Проходя мимо, обе приветствуют меня кивком, и я вижу, что они немногим старше Мины или меня самой. Пожалуй, даже напоминают нас пятью-шестью годами ранее. Одна – пухленькая, изящная, с шелковистыми светлыми волосами – похожа на Мину, другая – невысокая, худощавая и темноволосая, совсем как я. Они движутся с безупречной синхронностью, шаг за шагом, и доверительно склоняются друг к дружке, как сестры. Или как влюбленные.

Они останавливаются у могилы неподалеку, и светловолосая кладет на надгробие букет белых лилий. Лепестки тонут в снегу, где им суждена медленная гибель, а дамы, кивнув мне на прощание, удаляются. Я представляю, как они выходят за ворота, садятся в экипаж и едут назад к дому, который встречает их ярким, точно радостный взгляд, светом окон. Они снимут колючие вуали и присядут отдохнуть за чашечкой душистого чая, уже и не вспоминая о заснеженной могиле и обо мне, сидящей на скамейке.

С других женщин смерть слетает легко и быстро, на мне же задерживается, как аромат духов, впитывается в кожу, так что в конце концов каждый вдох служит мне напоминанием о неизбежности могилы. Освободиться из этих тисков я не могу, и когда, трепеща, встаю со скамейки, не уверена, хочу ли освобождения.

В своих черных шелковых юбках я пробираюсь сквозь места упокоения мертвых. Слышат ли они хруст снега под моими каблучками, завидуют ли мне? Я бы завидовала. Я бы возненавидела девчонку, что в сумерках крадется через мою могилу, словно призрак, ту, чья кожа на фоне черных как смоль волос кажется белее зимы, а глаза горят жизнью здесь, где жизнь неуместна. Я стараюсь ступать мягче, дабы сверх меры не раздражать обделенных.

В дальнем конце кладбища напротив кованых ворот стоят семь фамильных склепов из потрескавшегося гранита. Отделенные друг от друга плакучими тисовыми деревьями, они высятся над надгробиями, точно правители, обозревающие толпу черни. «Гладстоны» – высечено на первом склепе, «Тейлоры» – на втором. Я миную Кингов, Прайсов и Браунингов, и далее, следом за Шоу, вижу цель своего визита: седьмой склеп, украшенный каменными розами. По бокам от двери висят металлические фонари. Они не зажжены, однако фамилия «Вестенра», выведенная сверху, светится, будто бы озаренная пламенем.

Я толкаю тяжелую дверь и вхожу. Внутри не может быть светло, не в этом сумраке февральского вечера, – однако я вижу все так же ясно, как если бы держала в руке факел: затянутый паутиной пол, останки засохших цветов и холодные гранитные стены с вырезанными на них именами всех Вестенра, которые спят в этой гробнице вечным сном. Каменные ступени ведут вниз, в крипту, где вместе с женами и детьми погребены многочисленные Джоны, Генри и Джорджи, мне неизвестные. Здесь же, в основной части усыпальницы, покоятся те, кого я знала. Словно во сне, я приближаюсь к каменным саркофагам, и мои ноздри заполняет густой сладковатый запах разложения. Саркофаги смотрятся величественно, соответствуя высокому положению тех, кто их занимает.

Первая надпись гласит: «Лорд Александр, 6-й виконт Вестенра, и его супруга Ванесса». Мой прадед никогда не хотел ни титула, ни поместья. Все, чего он желал в жизни, – это моя прабабка, и, чтобы ее не потерять, он по настоянию родителей был вынужден вернуться в Англию. Конец юношеским эскападам по всему свету, конец урокам военного дела, кровопролития и власти, которым он учился у сумасбродного французского дяди, высокопоставленного чиновника при дворе императора Вьетнама. «Возвращайся на родину, – по семейной легенде, велели ему родители. – Мы примем твою невесту, если ты вернешься домой и возьмешь на себя положенные обязанности». Он согласился.

Прадеда в живых я не застала, а прабабушка скончалась, когда мне было три. Ее, совсем девчонку, муж-англичанин выкрал с вьетнамского императорского двора, и до конца своих дней она оставалась такой же изящной и миниатюрной. Помню, как она угощала меня имбирными леденцами и смеялась своим переливчатым смехом, пытаясь овладеть произношением наших жестких согласных. Когда она слегла, я целый месяц не понимала, что происходит. «Почему мы должны попрощаться?» – спросила я, глядя на прабабушку: бледная и безмолвная, она лежала на подушке и, казалось, спала. «Потому что ее путь лежит на старое церковное кладбище», – объяснила мама. «Но она же вернется, правда?» – «Нет, милая. Уже не вернется».

Я все равно не понимала. День за днем я ждала у окна в надежде увидеть, как к воротам с грохотом подъедет прабабушкин экипаж. Не могу сказать, когда я узнала, что такое смерть, помню лишь, что с годами меня начали преследовать сны, в которых я бродила в тумане, ища мама, выкликая отца, в ужасе от того, что один за другим они уйдут и я останусь одна.

Я склоняюсь над второй могильной плитой с надписью «Достопочтенный Филип Дж. Вестенра и его супруга Люси». Провожу пальцами по высеченному имени, какое ношу и сама. Оно досталось мне от бабушки вместе с улыбкой, благодаря которой полвека назад она покорила светский Лондон. Ребенком я льнула к ней, боясь лишиться и ее. «Все мы когда-нибудь уйдем, – говорила она, крепко меня обнимая. – Жизнь не может длиться вечно». – «А должна! – с жаром возражала я. – Я сделаю так, что она будет вечной».

Тот факт, что бабушка покоится здесь, рядом с дедом, служит доказательством моего провала. Я прижимаюсь щекой к ледяному саркофагу и вспоминаю обо всем прочитанном мною в отцовской библиотеке после бабушкиной кончины. Тома, посвященные загробной жизни, едва понятные медицинские трактаты со сложными рисунками человеческого тела в посмертии. Перечитав все это, я принялась изучать классический фольклор: истории о призраках, суеверия, сопутствующие похоронным ритуалам в разных уголках мира, рассказы о людях, погребенных заживо и замурованных в темных катакомбах.

С тех пор все мои сны были о смерти. Я тонула в море. Скребла изнутри крышку гроба, покуда не срывала ногти. Падала с высокой башни в речку перед замком. «Это защитный механизм, – растолковывал доктор моим встревоженным родителям. – Люси учится справляться с горем. Она это перерастет, вот увидите». Но я так и не переросла.

Ибо вот она я, в фамильном склепе, одна, в окружении мертвых. Лицо мое по-прежнему в нескольких дюймах от скелетов моих деда и бабки, а взгляд обращен на саркофаг отца. «Филип Вестенра, мл.» высечено на плите, рядом оставлено место, чтобы однажды добавить сюда же имя мама. Я поднимаю глаза выше надписи. Я вижу руку. Она свисает с края саркофага, пальцы – длинные, белые, безвольные. Запястье медленно поворачивается, пока ладонь не встает вертикально. Указательный палец призывно сгибается. Иди ко мне.

Я поднимаюсь, и вместе со мной поднимается пыль. Я шагаю к саркофагу. Крышки нет, поэтому я ясно вижу отца: черные как смоль волосы, высокие скулы, бледная, с капелькой золота, кожа – все это досталось по наследству и мне. Его глаза открыты, и, когда я подхожу ближе, он глядит на меня.

– Люси, – удовлетворенно произносит он, – я знал, что ты придешь.

В моем сердце всколыхивается тоска.

– Папа́, – отзываюсь я, беря его за руку. Его ладонь крупная, теплая и крепкая, и мои пальцы в ней утопают. – Ах, папа, как же я по тебе соскучилась!

– А я – по тебе, дитя мое. – Он садится в гробу, от широких плеч и массивного туловища во все стороны летит пыль. В уголках больших синих глаз разбегаются морщинки. – Отчего ты не пришла раньше? Я ждал.

Я опускаюсь на колени подле саркофага.

– Ждал?

– Твое место здесь. Какие чудные беседы мы станем вести, ты и я. Нам столько всего нужно обсудить, и времени у нас в избытке. – Отец с любовью меня рассматривает. – С каждым разом ты все хорошеешь. У тебя глаза моей бабушки Ванессы. Тот же цвет и разрез. Кажется, будто я вижу ее.

Его голос пронизан печалью. Он был близок со своей бабушкой и многому у нее научился: уважению к старшим, пристрастию к специям ее родных краев и даже ее языку, хоть говорил он на нем исключительно в безопасных стенах собственного дома и никогда – в курительных комнатах или гостиных изысканного английского общества. Всему тому же он в свою очередь научил и меня.

– Милый мой папа́, – говорю я и целую его пальцы.

Когда он тут, со мной, в склепе светло и тепло. Я представляю, будто мы с отцом сидим рядышком, бок о бок. Я спокойна, счастлива и любима; мучительные сны, полные теней, отступили. Худшее пришло и ушло: Смерть воззвала ко мне, и я ответила, а жизнь во внешнем мире продолжится своим чередом.

Во внешнем мире...

Солнечный свет проникает сквозь высокие окна. Я вижу, как в одиночестве нашего большого дома плачет мама. Вижу Мину в свадебном платье, ее лицо под вуалью печально. Вижу всех мужчин, которых когда-либо знала, всех тех, с кем танцевала, кто мог бы взять меня в жены и открыть мне ту сторону жизни, о какой не может толком рассказать ни одна женщина, но какую страстно тянется познать мое истосковавшееся тело девственницы.

– В чем дело, Люси? Что случилось? – беспокоится отец.

За спиной я слышу скрежет отодвигаемой крышки: это пробуждаются дедушка с бабушкой. Как и отец, они садятся в своем каменном гробу, но выглядят совершенно иначе. От обоих остались лишь клочья плоти на костях, рты раззявлены в застывших улыбках. По склепу распространяется запах гниения. Из бабушкиной ноздри выползает жирный розовый червяк.

– Что стряслось, Люси?

– Люси, останься с нами навеки!

Я в ужасе оборачиваюсь и вижу, что моего отца облепили огромные черные жуки. Они вскрывают его кожу острыми как бритва клешнями, рвут плоть, словно бумагу, отдирают куски окровавленных жил и трепещущих мышц. Его рука, сомкнутая вокруг моих пальцев, – словно костяная клетка, матово-белая и холодная.

– Люси, твое место здесь, – с любовью произносит отец, в то время как жучиные клешни вонзаются в студенистую влажную мякоть его правого глаза.

Я кричу, но изо всех оставшихся сил продолжаю цепляться за его руку. Какая-то сила пытается нас разделить. Над моим ухом слышится голос:

– Люси. Люси! Проснись!

Я стою на коленях в снегу. Вокруг меня брызги крови, похожие на капли краски на белой стене, в крови и мои пальцы. Я царапала ногтями дверь фамильного склепа.

– Ох, Люси, зачем, ну зачем ты это делаешь? – стонет мама́. У нее вид женщины, в спешке вскочившей с постели. Коса растрепалась, из-под тяжелого шерстяного капота виднеется подол ночной сорочки. Как всегда, она захватила капот и для меня и торопливо накидывает его мне на плечи.

Только теперь я понимаю, как сильно замерзла. На мне лишь ночная сорочка, белый батист до того тонкий, что в луче фонаря, который держит моя камеристка Гарриет, просвечивает насквозь. Гарриет ставит пару туфель в снег к моим босым ногам, которые тоже кровоточат – должно быть, я поранилась по дороге от дома до церковного кладбища, – и так окоченели, что камеристке приходится помочь мне всунуть их в обувь.

– Который час? – спрашиваю я, стуча зубами.

– Половина первого ночи, – устало отвечает мама и разворачивает меня спиной к склепу. Гарриет выводит нас с кладбища, освещая путь фонарем. – И добро бы еще твои приступы лунатизма случались в приличные часы, например, во время послеобеденного сна... Хотя, пожалуй, оно и к лучшему, что ты не бродишь днем. – Мама косится на мои голые ноги, отчетливо проступающие под тоненькой ночной сорочкой. Если бы я ходила во сне среди бела дня, весь добропорядочный Лондон рассмотрел бы каждый дюйм моего тела. – Идем домой. Гарриет приготовит теплую ванну, и я велю Агате подогреть для тебя бульон.

Мы проходим через ворота, меня охватывает безудержная дрожь.

– Я... я видела папа́.

Мама́ бросает на меня резкий взгляд:

– Люси, хватит!

– Но я ничего не могу с собой поделать. Доктор...

Мама́ раздраженно отмахивается.

– Речь не о твоем недуге. Твой папа тоже страдал снохождением, как и его отец, а прежде – и его бабка. Я имею в виду это, – она жестом указывает на заснеженные склепы, – эту твою нездоровую, противоестественную одержимость смертью и утратами.

Я плотнее запахиваю капот.

– С кончины отца минуло пять лет. – При свете фонаря мама выглядит гораздо старше своего возраста. – Пора тебе его отпустить.

Несколько мгновений мы стоим на снегу, глядим друг на друга, и наше дыхание в стылом воздухе похоже на обрывки тумана. Наконец мама со вздохом двигается дальше, ведя меня за собой, я безмолвно подчиняюсь. А что тут скажешь?

Как признаться, что я никогда не смогу отпустить отца, бабушку с дедушкой и всех остальных, кого потеряла? Как объяснить, что они... что сама Смерть этого не допустит? Поэтому я молчу, и мы продолжаем путь домой под зимним небом.

Глава вторая

Я – мотылек, Мина – свеча. Никогда еще я не осознавала этого яснее, чем сейчас, в моей комнате, собираясь на торжество по случаю ее помолвки. Мина стоит перед большим, в полный рост, зеркалом и, задумчиво поджав губы, рассматривает каждый дюйм своего платья. Шелк обволакивает фигуру, струится сияющим каскадом небесной синевы, идеально сочетаясь с цветом ее глаз. Я выбрала его, потому что с первого взгляда поняла, как он ей пойдет. Мина изучает переливчатый блеск материи, я же любуюсь отблесками свечного пламени, что играют в ее волосах оттенка светлого золота, убранных в низкий пучок и закрепленных при помощи моей брильянтовой заколки.

– Люси, я не могу принять это платье, – в тысячный раз повторяет моя подруга.

– Говорю же, глупенькая, оно не от меня, – отвечаю я, тоже в тысячный раз. – Я только договорилась с портнихой, а само платье – подарок к твоей помолвке от мама.

– И все же... – Мина оглаживает лиф, на фоне которого ее округлые плечи и обнаженные руки кажутся будто бы высеченными из белейшего мрамора. – Вы обе и так уже столько сделали для меня! Устроили прием, заказали цветы и шампанское, разослали приглашения...

Я смеюсь и с наслаждением растягиваюсь на кровати, чувствуя, как в бока впиваются косточки корсета.

– Мы обожаем тебя баловать, ты же знаешь.

Украдкой ловлю свое отражение в зеркале. Я вся – воплощение томной неги: лежу, опираясь на локти; мои длинные блестящие волосы цвета полуночи рассыпались по белоснежному покрывалу, точно пролитые чернила. Глаза, темные и слегка раскосые, блестят при свечах, а бледно-оливковая шея светится, выступая из дорогих французских кружев, едва способных сдержать пухлые теплые полулуния грудей. Я меняю позу, и подол коротенькой сорочки задирается. Если Мина – ангел в мечтах любого мужчины, то я – демон в их снах.

Небесно-голубой шелк шелестит, когда Мина поворачивается ко мне. Ее взгляд падает на мои голые бедра, две полоски кожи между сорочкой и кружевными кромками чулок. Щеки Мины вспыхивают, и у меня мелькает мысль, не вспомнила ли она, как и я, наш поцелуй в тот залитый солнцем день у моря.

– Люси, – с шутливым упреком произносит Мина и поднимает с пола мои кремовые панталоны, – ты когда-нибудь начнешь одеваться?

– А какой смысл? В таком виде – я жестом указываю на себя, – я заполучу муженька гораздо быстрее.

– Ты без труда заполучишь его, даже если нарядишься в мешок из-под картошки! – смеется она.

– Мужчинами так легко управлять. – Я беру панталоны и неохотно просовываю в них ноги. – Надень платье с глубоким вырезом, похлопай ресницами, проведи пальчиком по мужской руке, и тебя тут же назовут прелестной. Ничего сложного. Не требуется ни ума, ни красоты.

– Однако у тебя есть и то и другое, что служит большим подспорьем.

– Никогда этого не отрицала.

Мы смеемся, Мина помогает мне надеть платье из бледно-розового шелка.

– Как же тебе идет этот цвет! Помолвку праздную я, но от тебя сегодня просто не отвести глаз, – произносит она без тени зависти.

– Только потому, что еще никто не заарканил меня, как Джонатан – тебя.

Едва имя слетает с моих губ, как я уже жалею о сказанном. Взор Мины моментально обращается внутрь, к мыслям, надеждам и воспоминаниям, которые меня не касаются. Она крутит на пальце тонкое золотое колечко с камушком, и я испытываю какое-то детское удовлетворение от того, что крошечный сапфир, выбранный Джонатаном, и близко не подходит к цвету ее глаз, в отличие от шелка, что подобрала я.

– Не знаю, что я буду делать весной, когда он уедет. Его не будет почти целый месяц, а мы еще ни разу не расставались так надолго, – не поднимая глаз, тихо говорит Мина. В неярком освещении она выглядит словно картина, которую я повесила бы на стену, если бы не могла сохранить любую другую ее частичку. – Ты, наверное, считаешь меня дурочкой. Почти двадцать лет я видела в нем только друга, а люблю всего-навсего последние три года. Но теперь он такая же часть меня, как мое собственное сердце.

Любовь и боль Мины для меня как занозы. Они все глубже вонзаются мне под кожу, и наконец я уже сама не понимаю, то ли растрогана ее страстным чувством, то ли завидую, что она погрузится в то самое неведомое блаженство прежде меня, да еще с кем-то другим.

Я воображаю многообещающий мягкий скрип, с каким закрывается дверь спальни, представляю, как хлопок и кружево соскальзывают с плеч Мины к ее ногам, а тяжелые, озаренные солнцем волосы рассыпаются по гладкой обнаженной спине. Она подходит к сидящему на кровати Джонатану, чьи глаза горят желанием, и встает перед ним, так что его колени оказываются у нее между ног.

Джонатан. Мне хватило одного взгляда, чтобы оценить Джонатана Харкера и ощутить к нему неприязнь. Довольно высок ростом, хотя в нашем окружении других мужчин не бывает. Худощавый, подвижный – телосложение фехтовальщика. Гладкие руки того, кто зарабатывает, перебирая бумаги. Помощник стряпчего, при деньгах, вдобавок с каждым днем растет в глазах своего патрона. Темно-золотистые волосы, чуточку курносый нос и внезапная, как просверк молнии, улыбка. Даже речи его показались мне слишком умными, слишком, на мой вкус, интересными. И на Мину он смотрел по-особому, не сводя с нее теплых, нежных серых глаз, словно боялся, что, стоит ему отвернуться, как она исчезнет. Нет, никогда мне не нравился Джонатан Харкер.

Мина отрывает взгляд от кольца.

– Моя Люси, очень скоро ты поймешь, – с чувством говорит она, – что значит вот так кого-то любить.

Я улыбаюсь, крепко сжав губы, чтобы сдержать слова, произносить которые нельзя. Небрежно собираю длинные черные волосы и закалываю их в пучок шпильками с белейшим жемчугом. Гарриет уложила бы мою прическу аккуратнее, но я предпочитаю дерзкую небрежность, как после прогулки на порывистом лондонском ветру. Или как если бы кто-то провел по моим волосам грубыми руками, обжигая губами шею.

– Что ж, – беспечно говорю я, отступив на шаг назад, чтобы увидеть себя в зеркале в полный рост, – Джонатан уедет по делам, а я останусь с тобой.

– Чему я очень рада. – Мина кладет подбородок мне на плечо.

Мы с ней одного роста, обе хрупкие и изящные; она прижимается щекой к моей щеке, покуда я надеваю свои неизменные простенькие украшения: инкрустированный гагатом золотой медальон с фотографией отца и кольцо с зеленым вьетнамским нефритом, прежде принадлежавшее моей прабабке.

– И куда же его несет на этот раз? На равнины Африки или в степи Азии?

– Нет, не так далеко на восток, – смеется Мина. – Его клиент живет в дебрях Австро-Венгрии, у самой границы. Какой-то престарелый дворянин, владелец замка в Восточных Карпатах. Название этой области примерно переводится как «Горы суровой зимы». Поэтично, не правда ли?

– Ты у нас литератор, не я. Меня считают пустышкой, а тебя с твоими дневниками, даром наблюдателя и владением стенографией – талантом.

– Чепуха. Я пишу больше, чем ты, вот и все. Поддерживаю навык, чтобы в будущем помогать Джонатану в работе. Надеюсь, ему не всегда придется ездить в такую даль. – Мина вздыхает. – В горах очень красиво и все пронизано историей. Не понимаю, почему тот клиент желает перебраться сюда, в Лондон, если, по словам Джонатана, живет на вершине скалы над глубокой синей рекой.

Это описание заставляет меня вспомнить о снах, в которых я бросаюсь в бурный поток, грезах темных, пугающих и бесконечно соблазнительных. Я закрываю глаза и слушаю шепот Смерти. Представляю изумрудные горные склоны, усеянные деревушками и купами деревьев, произрастающих в тени древних каменных башен, и чувствую жгучую зависть, почти ненависть.

– Что угодно бы отдала, лишь бы поменяться местами с Джонатаном.

Мина с улыбкой обвивает руками мою шею.

– Зачем? Чтобы тоже от меня сбежать?

– Нет. Чтобы жениться на тебе, конечно! – Благодаря игривому тону, это должно прозвучать как шутка.

– Проделать весь путь на поезде у Джонатана не получится, – отмечает Мина, практичная, как всегда. – Из-за сложного рельефа. На определенном этапе ему придется пересесть в специально нанятый экипаж. Я проложила маршрут на карте при помощи красной ленточки и булавок и прочла обо всех местах, через которые он будет проезжать. Кажется, я изучила историю этой области лучше, чем полагалось бы любой уважающей себя гувернантке.

Я равнодушно отмахиваюсь:

– Поездом ли, экипажем – какая разница! Лишь бы ехать куда-нибудь, куда угодно, видеть новые лица и слышать новые голоса. Заказывать чай в заграничном отеле, сидеть в сумраке театра в окружении незнакомцев, слать домой телеграммы из далеких городов... Это и есть свобода. Это – жизнь, моя Мина.

– Звучит и в самом деле заманчиво, – признает она.

– Вообрази себе путешествие по какой-нибудь диковинной стране. – Я подношу руку к ее шее и кончиками пальцев провожу по фарфоровой коже. Мину охватывает легкая дрожь. – Ты осматриваешь достопримечательности, исследуешь окрестности, спишь в незнакомой комнате, в новой постели. Вообразила?

Мина отстраняется, лишив мое плечо тепла.

– Возможно, когда-нибудь Джонатан возьмет меня с собой...

– Я не о поездках с мужем, – досадую я на непонятливость подруги. – Представь, что ты путешествуешь так, как это делают мужчины. В одиночку... или с другом.

Она смеется:

– В одиночку! Как это вообще – отправиться куда-то одной, без защиты?

– Почему бы и нет? Да и от кого нам нужна защита?

– Не знаю, – беспомощно отвечает Мина. – От опасных людей – воров, грабителей, убийц?

– А может, это им стоит защищаться от меня! – Я вдруг испытываю яростное желание выдернуть из волос жемчужные шпильки. – Я тоже могу быть опасной, если выйду на улицу одна, просто не знаю об этом, ведь мне никогда не представлялось такой возможности, да и не представится. Я не имею о самой себе ни малейшего понятия.

– Ах, Люси, – огорчается Мина.

Я подхожу к окну и отдергиваю в стороны гардины из сливового шелка. На улице темно, однако за нашим с Миной отражением я различаю пасмурное зимнее небо, роняющее кружевные хлопья снега.

– Там, снаружи, целый мир, которого мы не увидим, – говорю я, и знакомое отчаяние – мгновенное, непримиримое, всепоглощающее – сжимает мне горло, едва не душит. – Замки, горы, леса и многое другое. Неужели шелковые платья и обручальные кольца – это все, что нам уготовано? Кажется, даже после смерти у нас будет больше свободы. По крайней мере, это тот выбор, который мы сможем сделать самостоятельно.

– Дорогая, ты снова не в духе, – ласково произносит Мина.

В свете уличных фонарей видно, как к крыльцу подкатывают экипажи и из них на снег выходят люди. Кое-кто из мужчин бросает любопытные, жадные взгляды на мое освещенное окно, и Мина заливается румянцем, хотя мы обе полностью одеты. Она задергивает шторы и берет мое лицо в ладони.

– В тебе говорит юность, кипучий дух и предвкушение праздника. Совсем скоро ты спустишься вниз, где тебя окружит свита восхищенных поклонников, и все позабудешь.

На этом и строится наша дружба: я высказываю дикую, безумную мысль, ни в коей мере не подобающую молодой леди моего положения, и Мина охотно протягивает навстречу мне руку, но затем непременно ее отдергивает. Убегает назад, в безопасность, в душные монашеские кельи всего, традиционно положенного женщине, всего, что от нее ожидается и что перегораживает путь на волю. И тогда, чтобы не расстраивать Мину, я отказываюсь от своей идеи и запрятываю ее глубоко в душе.

Именно так произошел наш поцелуй в тот день, когда я на него осмелилась. До чего же я устала прятаться.

– Моя прекрасная Люси, моя любимая, сестра, подруга, – Мина все еще удерживает мое лицо в ладонях. – Знаю, причина отчасти и в твоем горе. Тебе не хватает отца, от которого ты узнавала об этом мире. Эта твоя потребность в свободе – не что иное как тоска по нему, разве не видишь?

Я касаюсь медальона на шее и отворачиваюсь в сторону – и потому, что Мина слишком проницательна, и потому, что даже ей не позволено упоминать моего отца.

Негромкий стук в дверь избавляет меня от необходимости подыскивать ответ.

– Кто бы это мог быть? – чересчур бодро восклицаю я и направляюсь к двери.

За порогом стоит моя камеристка Гарриет, в руках у нее благоухают цветы.

– Прошу прощения, мисс Люси, эти букеты только что доставили для вас и мисс Мины.

– Букеты! – повторяю я все тем же наиграннорадостным тоном. Затаскиваю Гарриет в комнату, оглаживаю пальцами роскошную охапку роз, ярко-красных, как адское пламя. Мина смотрит на меня с опаской – она-то знает, как быстро сменяется мое настроение. – Восхитительно. И от кого же?

– Это для мисс Мины от мистера Джонатана Харкера. – Гарриет протягивает моей подруге скромный букетик незабудок. Я с самодовольством замечаю, что их лазурно-голубой оттенок, как и сапфир в помолвочном кольце Мины, нисколько не гармонирует с цветом ее глаз. Гарриет вручает мне огромный букет роз. – Это прислал доктор Джек Сьюворд.

– Джек Сьюворд! – изумляется Мина. – Он трудится круглыми сутками и тем не менее выкроил время, чтобы отправить тебе такие чудесные цветы, Люси!

– Не надо лишних восторгов. Вероятнее всего, он поручил отправку своему ассистенту из этого ужасного сумасшедшего дома, – равнодушно бросаю я, хоть и не сомневаюсь, что доктор Сьюворд послал букет лично. Я знаю это, помня наше короткое общение на осеннем балу у Стокеров, несколько минут, проведенных наедине в оранжерее, пока остальные гости были в зале. Если бы не та встреча, я бы и предположить не могла, что за обыденными рассуждениями серьезного темноглазого молодого врача о психологии и человеческой природе кроется такая страсть. О его влечении свидетельствуют и подаренные сегодня цветы, каждая из этих сочных огненно-красных роз, почти до непристойности пышных, с готовностью раскрывающих лепестки под моим прикосновением. – И все же они великолепны, правда?

– О, Люси, он точно в тебя влюблен! Красные розы – символ обожания! – Глаза Мины сияют. – Только представь, что скоро ты станешь женой доктора!

– Ну что за глупости, – снисходительно улыбаюсь я, глядя на третий и последний букет в руках камеристки. – А это еще от кого?

Гарриет протягивает мне живописный букет старомодных камелий, округлых и нежных, теплого алого цвета.

– От достопочтенного сэра Артура Холмвуда, мисс.

– От Артура? В самом деле? – Я бросаю розы доктора Сьюворда на туалетный столик.

– Да, мисс. Он только что пришел и сам отдал их мне.

– Можешь идти, Гарриет. – Камеристка делает книксен и закрывает за собой дверь, а я вдыхаю аромат камелий. – Артур Холмвуд прибыл еще до начала вечера? Должно быть, это какой-то другой джентльмен с тем же именем. Знакомый мне Артур едва осмеливается открыть рот в моем присутствии, не то что явиться на прием, где полно незнакомых.

– Не будь так строга, – мягко укоряет меня Мина. – Он застенчив, и только. И кстати, даже если ты, дорогая, о нем невысокого мнения, по нему вздыхает немало девушек.

– Не то чтобы я была невысокого мнения об Артуре, просто совершенно забываю о нем, когда его нет рядом, – говорю я, чтобы позабавить подругу моей неисправимой ветреностью. Впрочем, ветреность эта – хорошо отработанный навык, который я много лет оттачивала для защиты самых сокровенных чувств.

Артур Холмвуд, вот как. Его родители, лорд и леди Годалминг, – друзья мама, поэтому их единственный сын и наследник неизбежно стал частью моего детства. Однако среди тех, кто окружал меня все эти годы, Артур неизменно оставался в тени: тихий мальчик с худенькими руками, мышиного цвета волосами и вечно хлюпающим носом. Отец часто поддразнивал меня из-за того, что я не интересуюсь Артуром, обращался ко мне «ваша светлость» и шутил, что однажды неуклюжий мальчуган вырастет в первого красавца нашего круга и покорит мое сердце. До того дня, когда шутка обернулась правдой, папа не дожил.

– Не верю, что ты в самом деле так относишься к Артуру, – убежденно произносит Мина. – Сама же говорила, что он пригласил тебя на танец на балу у Стокеров в прошлом октябре.

Опять этот бал, и второй мужчина, о котором я тогда поменяла мнение.

– Сперва его надолго отослали в школу, а потом из-за пошатнувшегося здоровья лорда Годалминга вся семья уехала за границу. – Я смотрю на камелии. Теплая алая сердцевина каждого цветка светится мягким золотом, точно скрывает в себе некую тайну. – Повстречав Артура на балу, я с трудом его узнала. Он очень изменился – возмужал, обрел уверенность в себе.

Глаза Мины загораются:

– Люси, об этом ты мне не рассказывала! Упомянула лишь, что выглядел он так, словно матушка притащила его на бал силой, а он всю дорогу кричал и отбивался. Правда, в этом случае он не проронил бы ни слова, потому что пэр королевства ни за что не позволит себе устроить сцену даже в закрытом семейном экипаже.

Я коротко прыскаю:

– Неужели ты запомнила мои скучные комментарии?

– Я запоминаю все твои слова. Когда Артур тебя пригласил, ты удивилась, ведь он и в глаза тебе не смел взглянуть, все время смотрел то на нос, то на подбородок.

– А то и еще куда пониже, – ослепительно улыбаюсь я.

Мина тщетно пытается напустить на себя строгий вид.

– Тебе ведь известно, что на языке цветов означают камелии?

– Разумеется, нет. Надеюсь, ты просветишь меня как моя бывшая гувернантка и эксперт по этикету.

– Камелии говорят: «Моя судьба в твоих руках». Невероятно романтичные цветы, я считаю. Никогда не любила розы, как по мне, они чересчур откровенны.

Я перевожу взгляд с камелий на букет от доктора Сьюворда на туалетном столике.

– На что-то намекаешь, моя дорогая Мина?

Она наклоняется ко мне и целует в щеку.

– Ну что ты, я не вправе ни на что намекать. К тому же, в душе ты уже сделала свой выбор, даже если сама пока этого не поняла.

Мина настолько хорошо меня знает, что я задаюсь вопросом, не догадалась ли она и о том, чего я не рассказала ей об октябрьском бале и танце с Артуром. Я умолчала, что застенчивость, прежде бывшая предметом моих насмешек, в этом высоком и элегантном, почти не знакомом джентльмене показалась мне милой и благородной. Волосы орехового оттенка, светло-карие глаза и сдержанность манер остались теми же, однако все остальное изменилось: плечи под сюртуком раздались вширь, в движениях появилась уверенная плавность, голос сделался низким и бархатистым. А какие руки! Нежные, сильные, достаточно крупные для того, чтобы в них поместились мои и чтобы, слегка надавливая на мою талию, вести меня в танце ровно так и туда, куда нужно. Догадалась ли Мина, как эти руки снились мне на протяжении нескольких недель и что они делали со мной в самых потаенных уголках моего подсознания?

Артур, напротив, был спокоен и невозмутим. Поблагодарил меня за танец и, ни разу не оглянувшись, вернулся к своей матери. Ни жаркого шепота, ни мимолетных прикосновений или записочек, вложенных мне в ладонь, как поступали другие мои воздыхатели. Впервые чувство возникло у меня одной. Мы поменялись ролями... во всяком случае, так я полагала.

Я снова приближаю камелии к носу и вдыхаю их аромат. Моя судьба в твоих руках...

– Люси!

До меня доходит, что Мина что-то мне говорит, а я ее не слышу.

– Да?

Мина задумчиво склоняет голову набок. Она заложила несколько незабудок за ухо, и их бледная лазурь прелестно сочетается с глубокой синевой ее глаз.

– С какими цветами ты выйдешь к гостям? – Мина смотрит то на один букет, то на другой, и лукавинка в ее голосе подсказывает, что из моего ответа ей многое станет ясно.

Я, однако, не из тех, кого легко склонить к выбору, даже если это пытается сделать моя самая близкая подруга.

– Ни с какими, – лениво отзываюсь я и швыряю цветы небрежной охапкой на столик, не позаботившись поставить их в воду. – Все, идем вниз. Мама нас уже заждалась.

Глава третья

Все взоры обращены на меня. Я ощущаю их с того мгновения, когда мы с Миной входим в гостиную. Как-никак, я соблюла все правила. «Ты всегда обязана быть безупречна, – повторял мне папа. – Люди необычного происхождения вроде нашего должны доказывать свою принадлежность к высшему обществу».

И никогда я не сияю ярче, нежели на светских приемах. Блестящие волосы, убранные в высокую прическу и заколотые шпильками, идеально подчеркивают длинную стройную шею. Благодаря туго зашнурованному корсету моя грудь выглядит полной и округлой, а талия – невозможно тонкой. Дорогие туфли призваны добавить моим ножкам изящества и женственности.

Я – ослепительно-прекрасная, сверкающая куколка, облаченная в розовый шелк, та, что постоянно рискует оступиться или без чувств упасть в крепкие мужские руки, хрупкая и беспомощная, тем и желанная для мужчин.

О, и как же сильно они меня желают, они все, начиная от румяного юнца у двери, который, наверное, еще и до шампанского не дорос, и заканчивая пожилым маркизом, что стоит подле камина и ведет негромкую деловую беседу, одновременно пожирая меня глазами.

Каждый мой шаг под пристальным наблюдением. Касаюсь ли я ключицы, поворачиваюсь ли поприветствовать гостя или склоняюсь для разговора с кем-то сидящим, демонстрируя великолепное декольте, мужские сердца пускаются вскачь, а пальцы стискивают ножки бокалов. Раньше, будучи юной и наивной, я стеснялась столь жадного внимания и чувствовала себя неуютно, сознавая, что со своими темными раскосыми глазами и золотистой кожей всегда буду выглядеть иначе, нежели другие, что мою инаковость не скрыть и что именно она делает меня привлекательной для мужчин. Экзотический трофей, символ положения в обществе, которым необходимо завладеть, а после гордо выставлять напоказ. Но, как и в случае с корсетом, я научилась считать эту красоту, унаследованную от прабабки, своей защитной броней. И сегодня, даже ни пригубив шампанского, я словно опьянена собственной властью над мужчинами, которые заправляют лондонским обществом.

– Люси, твоя мама и Джонатан вон там, – говорит Мина. Распознав мое состояние, она уводит меня подальше от группы мужчин, не сводящих с меня алчных взоров. – Смотри-ка, рядом с ними лорд и леди Годалминг.

– Значит, и Артур где-то неподалеку, – замечаю я с неистребимым огоньком в глазах. Сегодня меня не остановит никто, даже моя дорогая Мина. Только не в этот вечер.

– А вот и вы, – приветливо говорит мама. Мы с ней ничуть не похожи, однако сейчас она возбуждена и наэлектризована почти так же, как я, хотя ей это более простительно. Когда женщина достигает определенного возраста, мужчины от нее многого не ждут. Тем не менее служанки тщательно позаботились о внешнем виде мама: пепельно-русые волосы уложены в идеальную «улитку», шею украшают нити жемчуга, элегантное платье из муарового шелка цвета лаванды подчеркивает безукоризненную фигуру. А еще мама носит такой же, как у меня, золотой медальон, инкрустированный йоркширским гагатом, с фотокарточкой папа. – Какие же вы обе красавицы! Мина, твое платье просто восхитительно.

Джонатан Харкер, пожалуй, – единственный из присутствующих мужчин, кто не смотрит в мою сторону. Все его внимание сосредоточено на Мине, и во взгляде полыхает такое пламя желания, что я вновь испытываю знакомую сосущую тоску.

– Полностью поддерживаю миссис Вестенра, любимая. Сегодня ты похожа на русалку. – Джонатан берет Мину за руку и подушечкой большого пальца гладит тыльную сторону ее ладони.

Лорд Годалминг, в свою очередь, сверлит меня столь же неотрывным взглядом, как и прочие разгоряченные джентльмены в этой комнате.

– Люси, как ты выросла, просто не верится, – молвит он. – В последний раз я видел тебя совсем крошкой, а теперь поглядите-ка!

– Это было не так уж давно, дорогой. – Леди Годалминг кладет ладонь на спинку его кресла-каталки. – Мы встречались с миссис Вестенра и Люси всего пару лет назад, перед отъездом на континент. Разве не помнишь? Люси уже тогда была вполне взрослой.

«Но не такой, как теперь», – явно думает лорд Годалминг, хотя вслух произносит:

– Разумеется, ты права.

– Как ваше здоровье, милорд? – кротко спрашиваю я. – Я слыхала, вы уезжали за границу на лечение.

За него тут же отвечает супруга:

– Все более или менее хорошо. Сердце все еще иногда шалит, поэтому лорд Годалминг старается поменьше ходить.

– Значит, о танцах не может быть и речи? – Я огорченно прижимаю ладонь к сердцу. – Как жаль, что мне не выпадет шанс заполучить столь блистательного кавалера!

Его светлость краснеет от удивления и восторга.

– В самом деле, и речи быть не может, – натянуто улыбается леди Годалминг, – хотя, уверена, такой очаровательной девушке, как ты, Люси, сегодня вечером недостаток партнеров не грозит. – «Прибереги свое кокетство для других мужчин, маленькая шлюшка», – говорят мне ее глаза.

Между тем Мина взглядом умоляет меня оставить бедного старика в покое, а я никогда ей ни в чем не отказываю.

– Джонатан, поздравляю с помолвкой, – обращаюсь я к ее жениху, – и с грядущей деловой поездкой в Австро-Венгрию. Мина все мне рассказала.

– Благодарю, – отвечает Джонатан, не выпуская руки своей нареченной. – Мне повезло. Работа предстоит несложная: мой клиент желает приобрести недвижимость в Лондоне, и мистер Хокинс наделил меня всеми полномочиями в этом вопросе, дабы я действовал самостоятельно.

– Это замечательно, – говорит мама. – Полагаю, выказывая такое доверие, он рассчитывает со временем передать вам свою юридическую практику? Если не ошибаюсь, мистер Хокинс уже не молод.

– Ему под семьдесят, хотя с виду и не скажешь, – смеется Джонатан. В его серых глазах пляшут озорные огоньки, и все лицо будто озаряется светом, черт побери! Мина смотрит на него точно на пирожное, которое ей не терпится съесть. – И, да, он всегда был невероятно добр ко мне, сперва как к приемному сыну, а теперь и как к потенциальному наследнику. Я благодарен судьбе за то, что в будущем, если я сумею достойно себя проявить, у меня будут средства, чтобы позаботиться о Мине, как она того заслуживает.

– И о ваших детях, – добавляет леди Годалминг, покровительственно взирая на молодую пару.

Зардевшись, Мина прячет лицо на груди Джонатана.

– Даст бог, детишек будет много, – вставляет мама.

Кто-то неслышно подходит и встает подле меня. Я чувствую его приближение, еще не видя, узнаю по запаху, запомнившемуся мне с октябрьского бала у Стокеров: крем для бритья в сочетании с легким ароматом сосновой хвои и сигарного дыма. В памяти всплывает его крепкая рука на моей талии и дурманящее тепло, исходившее от него во время танца. Помню, какой миниатюрной я чувствовала себя рядом с ним, – казалось, он может поглотить меня целиком. Пульс учащается, сердце ухает в пятки, и мне приходится использовать всю силу воли, чтобы выглядеть спокойной и безмятежной. Головы я не поворачиваю. «Господи, – думаю, – да я и вправду пропала».

– Миссис Вестенра, прошу прощения, что сразу не подошел поздороваться с вами, – слышится ровный низкий голос Артура. – Я встретил старого приятеля, с которым какое-то время не виделся. Я не подозревал, что вы знакомы с доктором Джеком Сьювордом.

Мы с Миной переглядываемся. Она поджимает губы, сдерживая смех: оказывается, поклонники, приславшие мне цветы этим вечером, дружны между собой.

– Все в порядке, – говорит мама. Она смотрит то на Артура, то на меня – ей нравится видеть нас вместе. – Доктор Сьюворд был дружен с моим покойным супругом. Прекрасный молодой человек.

– Как и мистер Харкер, насколько я слышал. – Артур учтиво кланяется Джонатану. – Не могу не поздравить вас с такой красивой невестой, сэр. Как я понимаю, на сегодняшнем торжестве вы – почетные гости.

– Благодарю, мистер Холмвуд. – Джонатан кланяется в ответ. – Я признателен миссис Вестенра и Люси за этот прием. Мы планировали скромную помолвку в узком кругу и такую же скромную свадьбу, но обе эти добрые леди и слышать ничего не захотели.

– Конечно, не захотели, – расплывается в улыбке мама. – Как не расстараться ради такой чудесной молодой пары, особенно если наша невеста для моей Люси все равно что сестра!

Я жду, что Артур обратит внимание на меня, однако он лишь замечает:

– Уверен, миссис Вестенра, ваша щедрость в полной мере заслуженна, – после чего переводит разговор на предстоящие путешествия Джонатана, будто я и вовсе не участвую в беседе.

Так, думаю я. В октябре он приглашает меня на танец, сегодня присылает цветы, а теперь решил игнорировать. Я давно привыкла играть мужскими чувствами, но когда кто-то манипулирует моими собственными эмоциями, это, как выясняется, весьма болезненно. Более того, недопустимо.

– Прошу меня извинить, мама. Милорд, миледи, – вполголоса прощаюсь я со старшими, пока Артур интересуется маршрутом Джонатана через Германию. – Я должна уделить внимание другим гостям.

Мама одобрительно кивает, ей по душе моя неожиданная сознательность. Она знает меня гораздо хуже, чем Мина, которая вопросительно изгибает бровь, глядя, как я приседаю в реверансе и удаляюсь. Артур продолжает беседовать с Джонатаном, однако его голос звучит самую чуточку громче – он оборачивается мне вслед. Отлично, думаю я и, пока он, по моим расчетам, продолжает смотреть на меня, направляюсь прямиком к доктору Джеку Сьюворду.

– Доктор Сьюворд, – говорю я высоким, мелодичным голосом, так, чтобы услышали в другой компании. – Большое спасибо за ваши изысканные розы. Я весьма тронута.

– Мисс Вестенра. Люси.

Его темные глаза вспыхивают, он целует мне руку. Удерживает ее не дольше положенного, но, прикасаясь к моей коже, слегка приоткрывает губы. Жар, пробегающий по руке, добирается до позвоночника, но вот доктор Сьюворд выпускает мои пальцы, и я поражаюсь тому, что когда-то считала этого человека холодным и неинтересным.

Наше знакомство состоялось шесть лет назад. Джек Сьюворд, тогда простой студент-медик, служил ассистентом у врача моего отца. Я была еще ребенком, слишком замкнутым и озабоченным слабым здоровьем папа, и потому глупые влюбленности, которые девочки моего возраста нередко питают к взрослым молодым людям, обошли меня стороной, да и Джек Сьюворд казался мне скучным типом, без конца рассуждавшим о связи тела и разума. Вообразите мое удивление, когда на прошлогоднем балу у Стокеров, застав меня одну, он склонился к моему уху и шепнул: «Вы – самая прекрасная женщина из всех, кого я встречал», при этом его шершавая, коротко подстриженная бородка приятно потерлась о мою щеку. «Доктор Сьюворд, – отвечала я, – вы меня потрясли». – «О, это вы – потрясающая», – прошептал он. Его глаза мягко засветились, он легко, точно перышком, провел пальцем по моему запястью, и вдруг мне больше всего на свете захотелось, чтобы он взял меня за талию, как минутами ранее сделал Артур. Прежде чем Джек успел отстраниться, я схватила его за руку, охнув от внезапного жара наших сомкнувшихся ладоней, и притянула к себе. На миг он потерял равновесие, качнулся вперед и на одну восхитительную секунду прижался ко мне всем телом.

Он моментально отдернул руку и сделал шаг назад, смущенный и, кажется, даже раздраженный. От волнения и обиды на холодность Артура я позабыла свое место: я женщина, добыча, а не охотник. Я должна искушать и пленять исключительно силой красоты, но не словами или действиями. Я нарушила строгий отцовский наказ всегда быть безупречной.

К счастью, я хорошо знала, что делать. «Прошу прощения, доктор. – Я схватилась ладонями за лицо, изображая девическую стыдливость, и застенчиво опустила глаза. – На меня произвел впечатление ваш комплимент. Простите». Раздражение доктора Сьюворда тотчас улетучилось. «Вам не за что извиняться, мисс Вестенра, – мягко проговорил он. – Люси».

Я назубок знаю роль, отведенную мне в нелепой игре между мужчинами и женщинами, именуемой ухаживанием, и всегда блистательна в этой роли. Вот он, гость в доме моей матери, стоит подле меня с той же искрой интереса в глазах, а в моей спальне лежит букет подаренных им роз, красных как кровь и сладострастно-пышных. По медленной улыбке, расцветающей на его губах, я догадываюсь, что и он помнит ту встречу в оранжерее.

– Рад, что вам понравился мой букет, – говорит он. – Увидев его, я подумал о вас.

– А я-то полагала, что вы слишком заняты медициной, чтобы отвлекаться на пустяки вроде цветов, – игриво замечаю я.

– Нет-нет, цветы – вовсе не пустяки. – Джек Сьюворд подается ко мне, точно хочет поделиться секретом, и прядь черных волос падает ему на лоб. Пахнет от него мылом и свежим бельем. – Они передают зашифрованные послания. Сами того не подозревая, несут информацию.

– Доктор Сьюворд! – восклицаю я в притворном ужасе. Да, Мина укоризненно покачала бы головой, услышав мой откровенно кокетливый тон, но молодой доктор очарован. – Хотите сказать, ваши цветы в моей спальне за мной шпионят?

На лице Джека Сьюворда мелькает легкий испуг. Я опять чересчур напориста. На этот раз, однако, он быстро овладевает собой и говорит:

– Возможно, «шпионят» – неверное слово. Я бы не осмелился на такое назойливое вмешательство по отношению к столь благонравной леди. Давайте назовем цветы... ну, скажем, просто посланниками.

Я наклоняю голову набок и хохочу, зная, что звонкий, как колокольчик, смех долетит до самых дальних уголков гостиной.

– Доктор, вы такой забавный!

Довольный собой, доктор Сьюворд вновь расплывается в улыбке.

– Так-так, Сьюворд, что это у нас тут? – слышится густой, неторопливый голос со странной, растянутой манерой произношения гласных. – Возможно ли, что ты нашел прекраснейшую из всех дам в этом помещении?

– Более чем возможно. – Доктор Сьюворд слегка хмурит лоб, досадуя, что его прервали, но тут же радостно хлопает подошедшего по плечу. – Мисс Вестенра, позвольте представить вам моего друга, мистера Квинси Морриса. Мы познакомились прошлым летом, когда я заканчивал обучение в Америке.

Я не могу оторвать глаз от незнакомца и замечаю, что его разглядывают и многие другие гости, пускай и без моего восхищения. Мистер Моррис выделяется среди публики, будто маяк на скале, и не только потому, что его гладкая, сияющая кожа черна, как эбеновое дерево, тогда как у всех остальных, не считая меня, она лилейно-белая. Его веселые умные глаза живо сверкают на суровом лице с густыми бровями, крепким широким носом и полными, красивой формы губами. Наряд его весьма необычен: длинный охотничий плащ из серой шерсти поверх жилета из дубленой кожи; сизоватый цвет шейного платка контрастирует с темной линией решительного подбородка. Квинси Моррис и доктор Сьюворд одного роста, телосложения и возраста – обоим около тридцати или чуть больше, – однако поза мистера Морриса лишена ленивой непринужденности, характерной для всех прочих джентльменов в гостиной. Он стоит, слегка расставив ноги, широкие и мощные плечи расправлены, руки лежат на бедрах, открывая взорам серебристый металл, что поблескивает в кожаных кобурах на ремне, опоясывающем узкую талию. Квинси Моррис выглядит как человек, привыкший молниеносно вступать в схватку, и, заметив плохо скрываемые враждебные взгляды, которые бросают на него некоторые мужчины, я могу понять почему.

– М-м-мистер Моррис, – запинаясь, выговариваю я, до странности пораженная его внешностью. Широкая улыбка – безукоризненно ровные зубы, снежно-белые на фоне черной кожи, – свидетельствует, что моя реакция доставляет ему удовольствие. – Вы – стрелок с Дикого Запада? Кажется, я припоминаю похожего на вас героя одной театральной пьесы, которую я смотрела вместе с мама.

Квинси Моррис смеется громким, жизнерадостным смехом, и мрачное выражение на лицах части наблюдателей смягчается.

– Нет, мэм, я не профессиональный стрелок, хотя бить по мишеням немного умею. В свое время я расстрелял немало бутылок, расставленных на заборе. – Он добродушно подмигивает, и его протяжный, мяукающий акцент приводит меня в такой восторг, что я тихонько ахаю. – Правильнее будет называть меня ковбоем, каким был до меня и мой отец. Нас, ковбоев, осталось мало, но в память об отце я храню верность ремеслу. Мы с Джеком, – он кладет руку на плечо доктора Сьюворда, – повстречались, когда он был врачом в Техасе. Такой храбрец не мог устоять перед опасностями Дикого Запада, где не действует закон, верно, дружище?

– Я приехал туда изучать местную медицину. – Благодаря шутливой непринужденности приятеля доктор расслабляется, хоть и продолжает нервно поглядывать на меня. Он бы предпочел, чтобы я не восхищалась этим красивым статным американцем так открыто. – Вот что меня привлекло, как и нужда в медиках. Храбрец у нас Квинси, он спас меня от бандитов.

Мистер Моррис беззлобно закатывает глаза и обращается ко мне:

– А он избавил меня и еще десятерых на моем ранчо от смертельной лихорадки. Если бы не он, мы все отправились бы на тот свет. Сам-то я во врачевании ничего не смыслю. Бычка заарканить или объездить жеребца – это я могу.

– И ночью развести костер под открытым небом, да? – прибавляю я, стараясь сдержать эмоции. Восторг в глазах мистера Морриса вызывает у меня улыбку. – Я кое-что читала об американском Диком Западе, хотя моя матушка и не одобряет подобные истории. По ее мнению, рассказы о стрелках и золотодобытчиках – не самое подходящее чтиво для молодой леди.

– Если молодая леди столь несомненно умна, как вы, мисс Вестенра, для нее нет неподходящей литературы, – с галантным поклоном говорит ковбой, приложив руку к груди. На секунду взгляд его карих, цвета растопленного шоколада, глаз задерживается на моих губах, но длится это так недолго, что могло мне просто показаться.

– Покойный отец Люси был моим добрым другом и образованнейшим человеком. Как видите, свои таланты он передал по наследству, – быстро вставляет доктор Сьюворд в попытке вернуть мое внимание.

Но мой взгляд прикован к улыбке мистера Морриса, которая слепит, как если бы я смотрела на солнце.

– В таком случае, мисс Люси, вы – неограненный алмаз, – произносит он. – И, чтобы найти вас, мне всего-то пришлось преодолеть несколько тысяч миль по суше и морю. Вы верите в судьбу?

– Да, – выдыхаю я, и сияющая улыбка Квинси Морриса делается еще шире. Кажется, я ответила бы «да» на любой его вопрос или просьбу.

– А, Артур! Присоединяйся к нам, – восклицает доктор Сьюворд, не скрывая облегчения.

И вновь Артур Холмвуд оказывается рядом со мной, и я с трудом сдерживаю радость. Итак, стоило ему увидеть меня в окружении двух других мужчин, проявляющих ко мне интерес, и он тут как тут. Доктор знакомит его с мистером Моррисом, и он пожимает американцу руку.

– Надолго к нам в Англию? – интересуется Артур.

– Поначалу я собирался погостить у Джека месяц-другой, но не прочь задержаться и дольше, если вдруг пожелаю, – отвечает ковбой, бросив на меня лукавый взгляд, и доктора Сьюворда едва не перекашивает от злости.

Я ощущаю в груди приятный трепет, ибо Квинси Моррис определенно запал в мое кокетливое сердечко.

Самое время Артуру наконец заговорить со мной, однако он жестом указывает на кобуру, выглядывающую из-под плаща мистера Морриса.

– Полагаю, сэр, вы меткий стрелок? При благоприятной погоде в следующем месяце мы с Джеком думаем поохотиться на моих землях. Буду рад видеть и вас в нашей компании.

– С удовольствием принимаю ваше щедрое предложение, мистер Холмвуд, – растягивая слова, произносит американец. Затем, как того требует вежливость, и он, и доктор Сьюворд вновь обращают взгляды на меня, чтобы продолжить общую беседу. Артур, однако, не унимается:

– С нарезным оружием умеете обращаться? От деда мне досталось несколько винтовок. Громоздкие, не слишком удобные, зато надежные и...

Звук скрипок заглушает его слова и мое раздражение, вспыхнувшее по новой. Артур, по-видимому, твердо вознамерился меня игнорировать, но при этом ходить за мной по пятам. Пока что он даже в глаза мне не взглянул.

– Скоро начнутся танцы, – говорю я, наблюдая, как гости начинают перемещаться в бальный зал. Демонстративно шагаю вперед и подаю руку ковбою. – Мистер Моррис, вы позволите мне смелость объявить вас моим первым кавалером? Мистера Сьюворда я выбрать не решаюсь – приглашение, сделанное дамой, его несомненно шокирует. Надеюсь, что вы, закаленный жизнью в Новом Свете, в этом отношении проявите больше отваги, не так ли?

Лоб Джека Сьюворда прорезает глубокая морщина, в то время как мистер Моррис улыбается от уха до уха.

– Вы читаете меня, как раскрытую книгу, маленькая леди, – молвит он, и я очарована этим ласковым обращением, тогда как в устах любого другого мужчины оно прозвучало бы покровительственно.

Он кладет мою ладонь к себе на предплечье.

– Кто я такой, чтобы отказать в танце прекраснейшей из женщин?

Я отвечаю улыбкой, и мы направляемся в бальный зал. По пути я украдкой кошусь на Артура, ожидая прочесть в его лице спокойствие и обычную вежливую скуку, а вместо этого вижу изумление и обиду и ощущаю в груди странную щемящую боль. «Он мог пригласить меня, если бы хотел, – говорю я себе, – а не болтать про эту глупую охоту». Я кладу и вторую руку поверх руки Квинси Морриса и льну к нему, решив насладиться моментом. Разве я в чем-то виновата?

– Мистер Моррис, вы вальсируете? – уточняю я, когда в воздухе плывет чарующая мелодия Штрауса.

– Ради вас, мисс Люси, я и мазурку спляшу, если придется, – с огоньком в глазах отвечает американец. – Ну а вальс точно станцую.

– Какой вы смешной! – хохочу я. С гордо поднятой головой мы вместе входим в бальный зал, и я намеренно прожигаю взглядом всех, кто таращится на ковбоя. Они отводят глаза, не желая сердить дочь хозяйки вечера. – А что, все американцы так же склонны к преувеличениям, как вы?

Квинси Моррис склоняется ко мне, и его взор вновь падает на мои губы.

– Позвольте ответить вопросом на вопрос: а что, все англичанки столь же обворожительны, как вы?

– Лесть – верный ключик ко мне, – улыбаюсь я.

– Рад слышать. – Он выводит меня в толпу танцующих и великолепно вальсирует, демонстрируя неожиданную грацию.

– Где вы научились так хорошо танцевать? – изумленно спрашиваю я. – Я полагала, что человек, который всю жизнь пасет коров, сидя в седле, редкий гость на балах.

Мистер Моррис озорно мне подмигивает, и этот жест столь же неотразим, сколь заразителен его смех.

– В Америке тоже есть дамы, знаете ли. Те из них, кого не слишком беспокоил цвет моей кожи, обучили меня танцам, чтобы я мог пересечь океан и произвести впечатление на вас.

– Более красивой кожи, чем у вас, мне видеть не доводилось, – искренне говорю я.

– Прошу вас, мэм, прекратите осыпать меня комплиментами, не то я запутаюсь в собственных ногах. – Квинси Моррис кружит меня в танце, и мои розовые юбки надуваются, точно паруса. – Впрочем, нет, продолжайте, я не против.

Мы смеемся, и я замечаю группу матрон, которые перешептываются между собой. Вне всяких сомнений, наши с мистером Моррисом имена будут упомянуты во всех сплетнях сегодняшнего вечера, но я испытываю такое наслаждение, что мне все равно, о чем квохчут эти старые курицы.

– Моя прабабушка родом из Юго-Восточной Азии, из Вьетнама, – вдруг вырывается у меня. – Мой прадед похитил ее и привез в Лондон. Прочих офицеров, французов и англичан, заботило собственное обогащение, а мой предок не желал иного сокровища, кроме нее.

Сама не знаю, зачем открываюсь перед мистером Моррисом, учитывая, что моя семья сделала все, чтобы сохранить тайну. Даже папа, который носил бороду и внешне ничем не отличался от типичного английского джентльмена, в обществе избегал разговоров о своем происхождении. Некогда шептались, что моя прабабка была не особой королевских кровей, а безродной девицей из борделя, околдовавшей юного и невинного английского аристократа. Отец решил положить конец слухам, и мама, которая всегда заботилась о приличиях и положении в свете, согласилась ни словом не упоминать Ванессу. Несмотря на это, чутье подсказывает мне, что Квинси Моррис меня поймет. Возможно, я сужу об этом по тому, как он стоял в гостиной, ловя на себе враждебные взгляды и, подобно мне, дерзко обращая собственную непохожесть в броню.

И действительно, взгляд американца светится добротой, точно он слышит все, чего я не произношу вслух.

– Теперь понятно, откуда у вашей кожи этот дивный оттенок, – кивает мистер Моррис, галантный до последнего слова. – Будто бы лучи солнца неустанно ласкают ваше лицо даже ночью.

– Вы еще и поэт?

Я крепче сжимаю ладонь, обхватившую мои пальцы. Она крупная и мозолистая, ничего общего с изящными, красивыми руками доктора Сьюворда, но мне все равно приятно ее держать. Это рука друга, хотя глаза ковбоя говорят о чем угодно, только не о простой дружбе. В них горит огонь, обещая мне восхитительное тепло, если я отважусь приблизиться. Мистер Моррис привлекает меня к себе на опасно близкое расстояние. Еще дюйм, и это будет выглядеть неприлично.

– Поблизости от моего ранчо живут выходцы из Азии. Работают на ферме и на железной дороге, и кое-кого из них я имею честь называть друзьями. – Мистер Моррис смотрит на меня сияющими глазами. – Надеюсь, я завоюю и ваше уважение, мисс Люси Вестенра. Повторюсь, вы – неограненный алмаз, и, поверьте, я говорю это не всякой женщине.

– Не верю! – смеюсь я. – Джентльмен вроде вас наверняка знаком со многими интересными дамами.

– Однако среди них нет той, с которой мне хотелось бы прокатиться по открытой равнине под ночным небом. Ярко светит луна, мерцают звезды. – Голос Квинси Морриса мягок, как пуховая перина, в которой я бы охотно утонула. – Воют волки. Но вы их не бойтесь, мэм, ведь рядом с вами я.

Я заговорщически понижаю голос:

– Откроете мне секрет? Есть одна вещь, которую я страшно хочу знать.

Глаза мистера Морриса вспыхивают:

– Спрашивайте о чем угодно.

Я поджимаю губы, изображая нерешительность.

– Я слыхала, что у американских ковбоев очень, очень большие... – (к моей вящей радости, мистер Моррис замирает), – шляпы. Это правда?

Он запрокидывает голову и разражается хохотом.

– Вы неподражаемы!

Я довольно улыбаюсь. Доктора Сьюворда моя шутка привела бы в ужас, тогда как мистер Моррис явно человек иного склада – его бы я не боялась невзначай обидеть, и он уж наверняка в должной мере оценил бы мою откровенность.

– Хотела бы я однажды увидеть эту равнину, – искренне говорю я, и теплота во взоре американца согревает мне душу.

Музыка смолкает, я обращаю внимание на соседнюю пару танцоров. Кавалер без стеснения разглядывает мистера Морриса. Он мне незнаком, а вот его дама – Пенелопа Уортинг, бойкая рыжеволосая красавица, с которой мы вместе росли и которая всегда мне нравилась. С изумруда, сверкающего на пальце Пенелопы, я переключаю внимание на ее спутника, бледного, тонкогубого, с лошадиным лицом и выпирающими зубами. Пенелопа ловит мой взгляд, заливается краской и что-то шепчет мужчине на ухо, однако он продолжает глазеть.

Она виновато мне улыбается:

– Добрый вечер, Люси. Чудесно выглядишь сегодня! Боюсь, я не имела удовольствия быть представленной твоему партнеру.

– Буду счастлива вас познакомить. И тебя, и твоего спутника, который смотрит на него со столь жадным любопытством, – заявляю я, и кавалер Пенелопы, не ожидавший такой резкости, хлопает водянисто-голубыми, навыкате, глазами. Я, однако, давно усвоила, что в подобных компаниях, где женщины приучены избегать прямых речей и по любому, самому невинному поводу вынуждены изъясняться экивоками, лучше всего сразу направлять острие в самую суть, и я из тех женщин, у которых ножи всегда хорошо наточены. – Это мистер Квинси Моррис, американский друг доктора Сьюворда. Мистер Моррис, это моя подруга детства, Пенелопа Уортинг.

Оба бормочут положенные любезности.

– Позвольте представить вам моего жениха, Аластора Херста, – смущенно произносит затем Пенелопа, указывая на своего ухмыляющегося спутника.

Услышав знакомое имя, я испытываю смесь отвращения и сочувствия. Херсты – коммерсанты, жаждущие высокого положения в обществе; много лет они пытались завести дружбу с моими родителями, но тщетно, поскольку их чванство и спесь неизменно вызывали у мама лишь презрение, однако, надо признать, состояние они нажили огромное. Кроме того, не секрет, что старший брат Пенелопы, распутник и волокита, практически разорил отца с матерью. Понятное дело, замуж она выходит, только чтобы поправить отчаянное положение, и не на такую партию я для нее рассчитывала.

Аластор Херст изучает ковбоя с головы до пят, его оттопыренная нижняя губа явно выражает презрение.

– Мисс Вестенра, – говорит он. – Мистер Моррис. Полагаю, ваша беседа до крайности занятна. Прежде я ни разу не слышал таких громких звуков во время вальса.

– Аластор. – Пенелопа на миг прикрывает глаза.

– Сэр, это называется смех, – с ослепительной улыбкой сообщаю я, несмотря на то, что гнев бурлит во мне, обжигая, словно едкая кислота. – Должно быть, вам это понятие чуждо, раз вы так глубоко озадачены.

– Смех? – переспрашивает мистер Херст. – Скорее, это походило на рев осла. Подобный шум изрядно мешает танцевать.

«Ты обязана быть безупречна, – эхом звучит в голове голос папа. – Всегда». Но глядя на этого самодовольного идиота, похожего на мерина, молчать я не в силах.

– Боже, – говорю я с притворной грустью, – если веселье так противно вашей натуре, я нахожу ваше присутствие на сегодняшнем вечере весьма странным, мистер Хант. Ах, или ваша фамилия Холмс?

Я прекрасно знаю, как его зовут, просто не могу удержаться от издевки. Этот фигляр не стоит и грязи на подошвах Пенелопы.

Мистер Херст бледнеет от ярости, но свой яд выплескивает на ковбоя:

– Не знал, что представителей вашего племени допускают в приличное общество. Я поражен, что Одри Вестенра вас пригласила. Разве вам не полагается разгребать уголь или чистить конюшни?

В зале повисает абсолютная тишина, даже музыканты прекратили играть. Пенелопа вновь закрывает глаза. Судя по всему, она мечтает провалиться сквозь землю, в дыру, что разверзлась бы под дорогим французским ковром моей матушки.

Я выпрямляюсь в полный рост.

– Сэр, вы уже достаточно оскорбили моего гостя. Я не вижу иного выхода, кроме как просить вас немедленно удалиться.

Вокруг нас раздаются изумленные вздохи и одобрительные возгласы.

– Мисс Люси, прошу вас, – тихо произносит Квинси Моррис. – Не прогоняйте его из-за меня, ведь он сопровождает молодую леди.

– Нет-нет, я не возражаю, – немедленно подает голос Пенелопа. – Аластор, идемте. – Красная от унижения, она хватает жениха за руку. – Отвезите меня домой.

– И что же, вы вот так бесцеремонно меня выставите? – брызжа слюной, пыхтит мистер Херст. – Да знаете ли вы, кто я такой, мисс Вестенра? Кто мои родители? Думаете, высоко забрались?

– Я не потерплю столь безобразного поведения на торжестве в моем доме, – спокойно говорю я.

– Мы уже уходим. – Пенелопа на прощанье пожимает мое запястье. – Прости, Люси. Мистер Моррис, надеюсь, ваш визит в Англию будет приятным.

– Обещай на днях приехать к нам с мама на чай, – прошу я, и в моем голосе тоже слышатся нотки извинения. Мистер Херст заслужил отпор, жаль только, что из-за этого пострадала Пенелопа.

Мама безуспешно пытается остановить их в дверях, затем торопится ко мне. Вновь начинает звучать музыка, и свидетели недавней сцены расходятся.

– Люси, – шепчет мама. Широкая улыбка на ее лице призвана замаскировать ужас в глазах. – Ради всего святого, что здесь произошло?

– Этот человек оскорбил моего гостя, мистера Морриса. – Я жестом указываю на ковбоя.

– Ясно, – сокрушенно произносит мама. – Что ж, в таком случае, примите извинения за его грубость.

– Ну что вы, мэм, – учтиво кланяется американец. – Мне доводилось слышать много чего и похуже. Это я вынужден извиниться, что прервал ваш вечер. – Когда он вновь оборачивается ко мне, в его взгляде нет прежней теплоты. – Мисс Люси, благодарю за танец и беседу. С вашего позволения, я вас оставлю.

Он удаляется, я смотрю ему вслед.

– Ну и ну! – смеюсь я, делая вид, будто ничего серьезного не стряслось. – Можно подумать, это я его обидела.

Все с той же приклеенной улыбкой мама берет меня под руку и ведет через зал.

– Сколько раз тебе повторять! Излишняя прямолинейность в женщине отпугивает мужчин.

– Воспитанный человек, будь то мужчина или женщина, обязан осадить наглеца.

– Всему свое место и время. И даже если отбросить тот факт, что тебе как женщине положено быть скромной и сдержанной, – продолжает мама, – торжество, устроенное в твоем доме для твоих друзей, – определенно не то место и время. Люси, ты должна быть любезна со всеми. Я ожидала от тебя большего благоразумия. Представь, что сказал бы твой бедный отец, если бы сейчас тебя увидел! – Распекая меня, она одновременно любезно кивает проходящим мимо гостям.

– Папа, как и ты, терпеть не мог Херстов.

– Твой отец на первое место ставил приличия, а ты повела себя в высшей степени неприлично, грубо указав гостю на дверь.

Мой боевой дух гаснет, а вместе с ним улетучивается и беспечное праздничное веселье. В конце концов, зачем это все? Танцы, улыбки, флирт – только ради того, чтобы найти мужа и заполнить дыру в сердце, оставленную отцом? Мина хорошо знает: вся моя живость и очарование – лишь попытка скрыть зияющую пустоту в груди. И как бы ни были в меня влюблены доктор Сьюворд, мистер Моррис и даже Артур Холмвуд, – тот, чьей женой я стану, рано или поздно это поймет. Вдали от шумных балов, в жестком свете реальности любой из них увидит, что я – совершенно другая женщина, которая носит жизнерадостную маску, скрывая темные пятна, оставленные на ее душе Смертью.

Мыслями я переношусь из людного зала в туманную прохладу кладбища, к папа и дедушке с бабушкой. В тишину и покой, где меня окружают безмолвные воспоминания о тех, кто некогда меня любил и кого уже не вернуть.

– Милая, знаю, ты хотела поступить правильно. – Мама ободряюще сжимает мою руку, но затем ее взгляд заостряется: – Или я чего-то не знаю? Кто тебе этот мистер Моррис? Я пригласила его исключительно по просьбе доктора Сьюворда, сочтя, что вреда в том не будет. Полагала, ты будешь танцевать с Артуром, а не с каким-то незнакомым джентльменом, еще и американцем!

– Мистер Моррис мне никто, – угрюмо отвечаю я, поймав взгляд Мины с другого конца зала. Она почувствовала перемену в моем настроении и озабоченно хмурит брови. – А Артур за весь вечер на меня даже ни разу не посмотрел. Мама, я ему совершенно безразлична, и чем скорее мы это признаем, тем лучше...

– Прошу прощения, мисс Вестенра. – Артур Холмвуд стоит совсем близко и наверняка все слышал. Мышца в уголке его рта нервно подергивается, однако взор спокоен. При этом освещении его глаза кажутся скорее темно-зелеными, чем светло-карими.

– Мистер Холмвуд, надеюсь... – сконфуженно бормочет мама, – надеюсь, вы хорошо проводите время?

– О да. И все же мне было бы еще приятнее, если бы мисс Вестенра удостоила меня чести станцевать с ней следующий танец. – Он протягивает мне руку, не узкую и изящную, как у доктора Сьюворда, и не грубоватую и обветренную, как у Квинси Морриса. Это просто он, Артур.

Я смотрю на эту руку, застыв в неподвижности, и поднимаю глаза, в которых плещется отчаянное недоумение. За последние месяцы Артур Холмвуд едва не свел меня с ума, выказывая то интерес, то холодность. Его сегодняшние камелии – теплые, искренние и честные, тогда как он сам словно бы скрыт густым облаком тумана. Если бы не цветы, я бы решила, что он и вовсе меня не вспоминает. Я злюсь на себя: ну почему меня так сильно волнует, что думает обо мне Артур? Да и любой другой мужчина, если не считать папа.

– Люси, – шепчет мама, встревоженная моим молчанием.

Артур уже готов опустить руку, в глазах мелькает беспокойство, и это его спасает. Я вкладываю пальцы в его ладонь.

– Мистер Холмвуд, я принимаю ваше приглашение. Но только если вы не солгали, что танец со мной – честь для вас.

Мама изумленно открывает рот, в шоке от моей дерзости. Я смотрю ей за спину и вижу, что Мина, доктор Сьюворд и мистер Моррис внимательно наблюдают за нами, не прерывая беседы в своих компаниях.

Артур слегка сжимает мою руку.

– Я бы не сказал этих слов, не будь они правдой, – отвечает он и ведет меня в круг танцующих, а я гадаю, чувствует ли он, как предательски грохочет пульс на моем запястье.

Глава четвертая

Если вальс с Квинси Моррисом был оживленным и быстрым, то музыка, под которую мы танцуем с Артуром, плавная, грустная и лиричная. Разумеется, Артур – великолепный танцор, как и положено джентльмену его сословия, и я знаю, что вместе мы составляем красивую пару. Его ноги легко, как перышки, касаются подола моих юбок, а моя талия, кажется, идеально соответствует форме его ладони. Но внутри у нас нет той безмятежности, образец которой мы являем снаружи.

Мускул в уголке рта Артура снова подрагивает, пальцы, сжимающие мою руку, непроизвольно напрягаются, и я понимаю, что он смущен не меньше моего. Теперь, по крайней мере, он смотрит на меня, да еще так пристально, что мне даже не по себе. Впрочем, надо отдать Артуру должное: он ни разу не сбивается с шага.

В других парах танцующие негромко, с улыбками, переговариваются между собой, мы же с Артуром безмолвствуем. Знаю, он ждет, что беседу начну я, но после матушкиного упрека в излишней прямолинейности я намерена молчать, пока он не заговорит первым.

– Мисс Вестенра, благодарю вас за удовольствие, доставленное этим танцем, – наконец произносит он.

– Не стоит благодарности, – отзываюсь я, сухо и холодно.

– Боюсь, я нечаянно услышал, о чем вы говорили минуту назад. – На миг он опускает взор, потом вновь впивается в меня глазами. – Вы действительно так считаете? Думаете, что... вы мне безразличны?

– Я бы не сказала этих слов, не будь они правдой, – с усмешкой повторяю я его собственную фразу. Мой ответ явно его огорчает, но я безжалостна. – Буду честна. Я вас не понимаю. Второй раз за время нашего знакомства вы приглашаете меня на танец, сегодня прислали цветы, и в то же время не удостаиваете меня ни взглядом, ни разговором. Не признаете факт моего существования. Так отчего же, мистер Холмвуд, вас удивило сделанное мной заключение о том, что я вам безразлична?

Смятение на лице Артура могло бы показаться комичным, не будь оно столь искренним.

– Мисс Вестенра, мне горько слышать, что мое поведение привело вас к такому выводу.

– Я сужу не только по вашему поведению, – ровным голосом продолжаю я, когда мы проплываем в танце мимо мама и ее друзей. Внешне мама излучает радость и веселье, но в душе мучается вопросом – и тревогой, – что именно я говорю Артуру. – Но и по отношению ко мне других джентльменов, с которыми сравниваю ваше. Как минимум семеро мужчин в этом зале более заинтересованы в беседе со мной, нежели вы.

– Семеро? – едва не стонет Артур.

Я поднимаю глаза к потолку, изображая подсчет.

– Семеро подходящего возраста и не связанных обязательствами. Если прибавить к ним всех, кто слишком стар или безнадежно женат и потому не смеет даже думать о том, чтобы подойти ко мне, список имен значительно вырастет.

Артур растерянно моргает:

– Вы надо мной... издеваетесь.

– Немножко, – признаю я.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, а после случается самая неожиданная вещь: Артур Холмвуд разражается смехом. Он хохочет и в это мгновение преображается. Смеющееся лицо Артура начисто вытесняет из моего рассудка все мысли о красивых руках доктора Сьюворда и обаянии Квинси Морриса. В уголках его глаз разбегаются морщинки, линия подбородка смягчается, на правой щеке появляется прелестная ямочка, которую так и хочется поцеловать. Теперь, когда я сумела его рассмешить, мне немедленно хочется сделать это снова, лишь бы удержать эту улыбку.

– В вас столько жизни, – произносит Артур, и это тоже звучит неожиданно. – Вы всегда были рядом, еще с тех лет, когда детьми мы играли у вас в саду. По-моему... среди моего круга вас я знаю дольше всех. Когда я оглядываюсь назад, в детство, мне кажется, что вы были всегда.

Я потрясена. Артур Холмвуд впервые произносит передо мной такую длинную речь, и, опасаясь его спугнуть, я не вставляю ни словечка, а лишь слушаю и слушаю. Он говорит быстро, торопится высказаться прежде, чем ему изменит мужество.

– Но мы никогда не были друзьями, – продолжает он, – и все по моей вине.

– Отчего же?

– Я вас боялся.

Наступает мой черед смеяться в надежде, что он тоже засмеется и я снова увижу эту милую ямочку. Артур, однако, остается серьезным.

– Видите ли, вы для меня блистали слишком ярко – с вашими нарядными платьями, улыбкой и привычкой выигрывать в любой игре. До сих пор помню, как однажды летом вы во всех смыслах слова разгромили Питера Редмонда и Эдварда Харта в матче по крикету. Обоих взбесила победа девчонки, а вы заметили, что лучше бы они переживали из-за оглушительного проигрыша после того, как громко хвастались своим мастерством.

– Неужели вы это помните? – изумляюсь я.

– Я все о вас помню, – мягко говорит Артур, и по моему телу до самых кончиков пальцев разливается тепло. – Но я мог лишь наблюдать за вами издали, ведь я знал, что недостоин вас. Кем я был? Робким, изнеженным юношей без каких-либо талантов, не особенно умным, необщительным. Я подозревал, что мне суждено оставаться на задворках вашей жизни. – Вальс заканчивается, но мы продолжаем танцевать под следующую мелодию. – Я уехал учиться и, возвращаясь домой на каникулы, всякий раз находил вас еще более прекрасной. Еще более ослепительной. – Щеки Артура розовеют, но тон остается сдержанным. – Вы выросли и превратились в королеву, как я и ожидал. Такая, как вы, ни за что не обратила бы на меня внимания.

– Артур, – беспомощно говорю я.

Впервые во взрослой жизни я называю его по имени, как будто между нами есть нечто большее, чем он описывает, как будто самое его имя дорого моему сердцу. Он слышит это в моем голосе, и на его лице отражается буря эмоций.

– Ваша живость осталась прежней, и все же я видел, что после кончины вашего отца что-то в вас изменилось. Простите, что затрагиваю печальную тему, – поспешно прибавляет Артур. – Вижу, вы все еще скорбите. А я... я по-прежнему любуюсь вами. Даже если со стороны кажется, что это не так. Стоит кому-то упомянуть вашего отца, как вы непременно прикасаетесь к своему медальону, а ваши глаза... Вы словно бы куда-то уноситесь. Перемещаетесь туда, где можно побыть одной и не надо притворяться.

Я опускаю взгляд на медальон из золота и гагата у меня на шее, пораженная тем, что непробиваемый, бесстрастный, с виду нечуткий и равнодушный Артур так много во мне рассмотрел.

– Внутри медальона фотография папа, – говорю я. – Последняя, которую он успел сделать перед смертью.

Мы оба умолкаем, погрузившись в свои мысли, и кружим среди других пар, но их для нас как будто не существует.

– Мне очень жаль, Люси, – тихо говорит он. Впервые во взрослой жизни он обращается по имени ко мне. – Всякий раз видя, как вам тяжело, я мечтал помочь, но не знал чем. Не знал, нуждаетесь ли вы в моем участии.

Я изучаю каждый дюйм его лица, от нахмуренного лба под шапкой золотисто-ореховых волос и глаз, нежных и серьезных, до небольшой ямки на подбородке. До меня вдруг доходит, что, за исключением Мины, этот человек, пожалуй, единственный, кто когда-либо видел меня настоящую. Меня, женщину за кокетливой улыбкой и трепещущим шелковым веером. Женщину и все еще девочку, которая до сих пор не сумела примириться с утратами и смертью и, возможно, не сумеет никогда.

– Знайте же, – говорю я Артуру, – что с определенного времени вы находитесь не на задворках моей жизни, а на самом что ни на есть переднем плане, хоть и повернулись спиной.

У Артура дрожат губы. Надежда, вспыхнувшая в его взоре, завораживает и почти пугает.

– Я никогда не поворачивался к вам спиной, – произносит он так тихо, что я с трудом разбираю слова сквозь звуки оркестра, – и никогда не повернусь.

Неожиданно для меня самой глаза мои увлажняются. Я улыбаюсь этому прекрасному застенчивому мужчине, который только что признался, что большую часть жизни робел передо мной. На его губах расцветает ответная улыбка, и я опять вижу милую ямочку на щеке.

– То есть Джек Сьюворд для вас ничего не значит? – Артур с тревогой вглядывается в мое лицо. – Слышал, сегодня он тоже прислал вам цветы. Букет роз. Я боялся, что вы... и он...

Ничего не могу с собой поделать – молча опускаю ресницы, наслаждаясь его страданиями.

– И Квинси Моррис. Вы весело смеялись во время танца с ним, и я подумал... испугался, что... – У него вырывается стон отчаяния. – Люси, вы меня мучите!

– Только потому, что вы мучите меня, – парирую я.

Это вовсе не ответ на его вопросы, однако в моих глазах он читает правду. Ладонь Артура крепко, но нежно сжимает мою талию, и я вновь вспоминаю, как он впервые обнял меня другим вечером, на другом балу. В этот раз все иначе. Сегодня мы опасно близки к признанию, что небезразличны друг другу. Что оба по очереди держали друг друга в поле зрения и задавались вопросом, соединит ли нас что-то еще помимо общего детства и единственного танца.

Я смотрю на свою руку в руке Артура и медленно провожу большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Он судорожно сглатывает, дернув кадыком. Я склоняю голову ниже, воображая, как мои губы и язык коснутся его шеи. По его жадному взгляду я понимаю, что он тоже мысленно представляет мой поцелуй, хотя его ладонь на моей талии напрягается в стремлении сохранить между нами благопристойную дистанцию. Жажда обладания, полыхающая в его глазах, одновременно возбуждает и отталкивает. Мне хочется броситься в его объятья и приникнуть к нему всем телом, однако я понимаю, что тем самым я уступлю требованиям общества и сделаюсь собственностью мужчины, пусть даже этот мужчина – Артур Холмвуд, которому я еще с октября мечтаю принадлежать.

– Люси, – едва слышно шепчет он, и в этот момент музыка стихает.

Я отстраняюсь, высвобождаю руку из его руки. Мне будто не хватает воздуха.

– Люси, – повторяет Артур, глядя мне в глаза.

Я легко представляю картину: мы в комнате наедине, Артур вот так же шепчет мне на ухо мое имя. Его кольцо у меня на пальце, его жаркое тело – поверх моего. Он узнает каждую веснушку на моей коже, заглянет в каждый уголок моего сердца и моей черной-пречерной души. Он обнаружит, что я не та дерзкая, умная и жизнерадостная девушка, какой он меня считал. Взяв его руку и его фамилию, я уже не смогу прятать свои тайны. И если я позволю себе влюбиться в него, полюбить по-настоящему, он станет еще одним человеком, которого однажды я потеряю навсегда.

Артур, напротив, не терзается страхом. По крайней мере, в эту минуту.

– Люси? – Он взволнован. – Ради бога, простите. Я сказал что-то не то? Я...

Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь вздохнуть, и спешу прочь.

...Едва не бегом возвращаюсь обратно в безопасность пустого флирта и долгих взглядов на мужчин, которые мне ни в малейшей степени не интересны. Бальные туфельки уносят меня в самый дальний угол гостиной, подальше от Артура, и остаток вечера мы с ним более не разговариваем.

Глава пятая

Туман ласкает мои щиколотки, когда я босиком пробираюсь по церковному кладбищу. Я в поиске, но этой ночью моя цель не материальна, скорее, это некое чувство, смутное и расплывчатое. Во мне горит жажда чего-то не поддающегося описанию, и моя кожа под тоненькой батистовой сорочкой как будто бы свербит. Я протягиваю руки, но хватаю лишь бесплотный воздух. Мной владеет гнев, понимаю я. Или глубокая, глубокая печаль.

Ночь сегодня безлунная и тихая, однако я слышу собственное дыхание и хруст сухих листьев под ногами. В густом тумане не видно почти ничего, кроме неясных контуров надгробий, но время от времени сквозь эту серебристую завесу я различаю других искателей, другие простертые в ночи руки и лица, порой мертвые.

«Я сплю, – мелькает у меня в голове, – это просто сон». Но когда земля подо мной проваливается, обращаясь в пустоту, мои ощущения вполне реальны. Охнув, я отшатываюсь и смотрю на разверзшуюся у моих ног дыру. Я чуть не свалилась в пустую могилу! Нет... не пустую. На дне виднеется роскошное белое ложе, на нем мужчина и женщина, и вовсе не мертвые, как можно было бы ожидать, а очень даже живые. Их тела сплетены, частое дыхание вырывается на холоде облачками. Ее длинные темные волосы, такие же, как у меня, ниспадают каскадом и окутывают обоих, когда женщина садится на мужчину верхом. Его руки взметаются вверх по ее бедрам и крепко, едва не до синяков, обхватывают ягодицы.

Я вся пылаю. На неверных ногах обхожу могилу по краю и тут же натыкаюсь на следующую, и еще одну, и еще, и еще, и в каждой сотрясается от страсти любовное ложе, встречаются языки, сжимаются руки. Шелк и кружево соскальзывают с переплетенных ляжек. Мое сердце бешено колотится в ритме неутоленной страсти. Каждый нерв раскален от желания присоединиться к обитателям одной из могил, обнаженной кожей почувствовать жадные, готовые к объятьям руки и изголодавшиеся влажные уста. Но могилы очень глубоки, и я знаю, что, упав, уже не выберусь обратно.

Внезапно позади меня возникает мужчина. Я прислоняюсь спиной к его широкой груди и макушкой чувствую его подбородок. Длинные красивые руки обвивают мою талию, и, как бывает во сне, я, не оглядываясь, знаю, что это Джек Сьюворд. Но почему Джек? В отблесках бальных свечей мне запомнились светло-карие глаза и золотисто-ореховые волосы другого, и рука того, другого мужчины, сжимающая мою. Алые камелии и меланхоличный вальс. Инстинкт подсказывает, что в тумане я ищу не его и не Джека, но я горю страстью и удовлетворюсь любым, кто появится первым. Я оборачиваюсь и оказываюсь в объятьях Джека Сьюворда.

Кладбище мгновенно исчезает, и вот мы уже на балу у Стокеров, в оранжерее, наедине под стеклянным куполом, сквозь который видно ночное небо. Где-то позади нас слышится смех, разговоры, звуки скрипок, звон бокалов. Широкая листва и ветви лиан скрывают наше присутствие, но в любой момент кто-нибудь может войти в оранжерею из бального зала и обнаружить нас.

В темно-карих глазах Джека плещется желание, но когда я подставляю ему губы, он разжимает объятья. «Поцелуй меня», – велю я, пытаясь снова привлечь его ближе, однако он качает головой. «Не здесь. – Он тянет меня за руку. – Там». За его спиной зияет открытая могила, каким-то образом – по шаткой логике сновидения – вырубленная прямо в дорогом мраморном полу. На дне нас уже ждет кровать.

Вслед за Джеком я покорно подхожу к краю, но эта могила глубже всех прочих. Упасть в нее – все равно что рухнуть в пропасть. Джек крепко держит меня за руку, а я в отчаянии озираюсь, и мои босые ноги скользят по мрамору – я пытаюсь удержаться на твердой поверхности. В оранжерее царит порядок, подстриженные деревца и продуманно размещенные горшки и кадки с растениями образуют ровные ряды, однако сквозь просветы в густой зелени, за чудовищно огромной орхидеей я вижу едва заметную тропку.

Я рывком высвобождаюсь из хватки Джека и бегу к тайной тропе. Кусты терновника по обе стороны топорщат свои смертоносные шипы, алчущие крови любого храбреца или глупца, рискнувшего сойти с аккуратных кирпичных дорожек оранжереи. Другие женщины на моем месте не отважились бы пожертвовать нарядом и ободрать кожу ради того, чтобы броситься во тьму, но я никогда не бежала от опасности.

Как только моя нога ступает на тропинку, я спасена. Заросли терновника расступаются и склоняются предо мной, словно перед какой-то забытой королевой. Рваные клочья тумана влекут меня в сад под ночным небом. Мраморные статуи, высокие и прекрасные, тянутся ко мне. Вот женщина с обнаженной грудью и соблазнительно выгнутой спиной. Вот хищноглазый юноша, чье одеяние едва держится на бедрах. Я дотрагиваюсь до ледяных рук и ног, а сама горю, горю.

Наконец в толпе этих безмолвных мраморных людей я вижу мужчину. Он окутан туманом, словно плащом, и стоит так неподвижно, что поначалу я принимаю его за очередное изваяние. В безлунной темноте лица не различить, но сердце подсказывает, что я его знаю, что мне знакомы его черты. Он наблюдает за мной, удивленный моим появлением. Туман обрисовывает его силуэт – фигуру высокого, крепко сложенного мужчины чуть повыше Артура, чуть шире в плечах, чем Квинси Моррис. Лицо – спокойное, задумчивое, голова слегка склонена набок, изучающий взгляд невидимых мне глаз. Страсть вспыхивает во мне с новой силой, ибо я нашла искомое.

– Люси. – Шелковистый баритон подобен музыке виолончели, теплой, богатой обертонами, таинственной. Еще ни один мужчина не произносил моего имени со столь необузданным, откровенным желанием, ни один из вожделевших меня. Я хочу окунуться в этот голос, утонуть в обещаниях, которые он таит. – Люси.

Меня влечет к нему, но я медлю, вспоминая Джека, равнодушно выскользнувшего из моих объятий, холодные глаза Квинси, за которого я вступилась, и ладонь Артура, удерживающую меня на целомудренном расстоянии во время танца.

Незнакомец протягивает мне длинную белую руку. На мизинце поблескивает медный перстень с гранатом глубокого винного цвета.

– Люси, – в третий раз повторяет он. Мягкий, певучий тембр пронизан добротой и жарким томлением, и не откликнуться на это приглашение я не могу.

«Это всего лишь сон», – думаю я и тем самым позволяю себе броситься навстречу распростертым рукам.

Он холоден и тверд, точно мраморная статуя. От него не исходит ни запаха, ни тепла, и все же эти объятья кажутся мне родными, как собственное имя. Я прячу лицо у него на груди, закрываю глаза и ощущаю необыкновенное умиротворение. Он крепко обнимает меня, но не стесняет. В любой момент я вольна освободиться, и разверстых могил, готовых меня поглотить, вокруг нет.

Ледяные губы касаются моего лба. Я чувствую себя ребенком, надежно защищенным в колыбели его объятий, а он гладит меня по спине, и сквозь тонкую ткань ночной сорочки я ощущаю арктический холод. Его пальцы замирают на изгибе моей талии, в дразнящем дюйме от ямок Венеры. Я поднимаю лицо к его лицу, все еще скрытому в тени, и привлекаю его к себе. «Это всего лишь сон, – думаю я, – и никому не нужно знать, чем мы здесь занимаемся».

– Не нужно, – соглашается мой визави, и в его интонации я слышу улыбку.

Я кладу ладонь на его холодную щеку, ожидая, что он отстранится. При свете дня это зрелище могло бы шокировать: я наедине с незнакомцем, я ласкаю его лицо, в то время как его руки исследуют рельеф моего тела. Он застывает в неподвижности, когда я легким движением очерчиваю линию его подбородка, выбритого, но уже с пробившейся щетиной. Обвожу внушительный прямой нос и крупный рот. Его губы, все еще приоткрытые в улыбке, запечатлевают на моем большом пальце многозначительный поцелуй. Следующее приглашение.

Я вся объята пламенем. Этот мужчина не отвергнет меня, как прочие, он даст мне все, чего я жажду. Когда я в его объятьях, приличия его не заботят. Быстро, пока хватает смелости, я накрываю поцелуем его рот. Его губы скользят по моим, ласкающие, мягкие, как пух, и с каждой секундой теплеют. Я закидываю руки ему на шею, прижимаюсь грудью к его широкой твердой груди. Его руки порхают по моему телу от плеч до бедер, я вздрагиваю от прикосновения его холодных пальцев к моей обнаженной коже. Я плавлюсь, изнемогаю от сладостной боли. Жарко выдыхаю, и наконец он коротко смеется и останавливает меня, проведя ладонью по лицу точно так же, как делала я.

– Люси, – вновь повторяет он с невыносимой нежностью.

Я слышу в его голосе прощальную ноту и крепче обвиваю руками его шею. Во сне я отбрасываю всякую стыдливость, не стесняюсь ни властного жеста, которым притягиваю его к себе, ни настойчивости, с которой шепчу:

– Прошу, не уходи. – Только не теперь, когда я тебя обрела.

Он прислоняет свой лоб к моему и клянется:

– Я найду тебя снова.

По акценту не определить, откуда он, однако на ум мне приходят руины древних городов, разрушенные замки, скрытые в темных чащах, и дикие горные вершины, сверкающие в лучах морозного солнца. Он вновь обнимает меня – нежно, будто бы оберегая.

– Я найду тебя, Люси.

А потом я просыпаюсь. Одна, дрожа от холода на скамейке церковного кладбища. Из-за пелены густых туч вышла луна; сад, оранжерея и статуи – все исчезло. Но в зимнем дыхании ночи, словно призрачный туман, осталось оно – обещание незнакомца.

Глава шестая

Ко второй половине дня мой сон рассеялся, сменившись солнечной реальностью гостиной, где мы с мама неторопливо пьем чай в ожидании примерки новых платьев. Сегодня портниха приехала в сопровождении свиты учениц, нагруженных охапками ярких нарядов. Девушки аккуратно развешивают привезенное на двух стойках, одна из которых предназначена для меня, другая – для мама, деловито разглаживают ткани сиреневых, розовых и перламутровых оттенков – всех тех жизнерадостных цветов, которые мы в этом году будем носить на летнем отдыхе в Уитби.

Я с трудом прячу зевоту, пока портниха раздает указания помощницам. К счастью, во время сегодняшнего приступа снохождения я никого не разбудила. С первым проблеском зари я потихоньку вернулась домой и вымыла грязные, окоченевшие ноги.

– Люси, у тебя усталый вид, – замечает мама. – Плохо спала после танцев? По крайней мере, вечер удался на славу.

– Ты права. Мине очень понравилось, в отличие от Джонатана.

Я наливаю себе еще чашечку душистого жасминового чая. Любимый сорт папа, напоминание о его бабушке. Отец никогда не жалел денег, выписывая этот чай из-за моря.

– Бедный Джонатан! – смеется мама. – Он ненавидит быть в центре внимания и о бале по случаю помолвки уж точно не мечтал.

– Зато Мина любит балы и танцы. Кто-то же должен ее порадовать.

Мама вопросительно изгибает бровь:

– Хочешь сказать, Джонатан тебе не нравится? Я так и не поняла, что ты думаешь о будущем муже Мины.

– Не то чтобы он мне не нравился, – задумчиво отвечаю я. – Просто я всегда считала, что, когда в конце концов потеряю Мину, причиной тому станет мужчина куда более выдающийся, чем Джонатан.

– Ты ее не потеряешь. Возможно, с ее переездом в Эксетер вы не сможете видеться так часто, но, уверена, вы постоянно будете писать друг другу и ездить в гости. – Мама делает глоток ромашкового чая: в противоположность экзотичным вкусам супруга и дочери, она во всем предпочитает умеренность. – И позволь с тобой не согласиться. Да, Джонатан не из знатного рода, но ведь и Мина – девушка скромного происхождения. Он честен, образован и трудолюбив и от нее без ума. Вдобавок они знакомы не один год, почти как вы с Артуром. – Мама поднимает глаза на меня. – Все только и говорили, как красиво вы вчера танцевали. Мои приятельницы даже немного позавидовали, что ты ангажировала Артура на два вальса, тогда как их дочерям не досталось ни одного.

Я опускаю взгляд в чашку, вспомнив страх, кольнувший меня перед тем, как я убежала от Артура.

– Он такой застенчивый, – вполголоса говорю я. – Я считала его скучным, а оказалось, он просто стесняется.

– Я и не сомневалась, что ты ему нравишься. Какой мужчина устоит перед тобой? – Мама гордо фыркает, чем вызывает у меня улыбку. – Люси, ты ведь на меня не сердишься, правда?

– Сержусь? За что?

– За то, что отчитала тебя после того случая с американцем. У тебя сильный характер, и зря я ругаю тебя за то, на что ты не можешь повлиять.

– Не волнуйся, мамочка, все хорошо. Мне не следовало выгонять мистера Херста. – Я удрученно качаю головой. – Мистер Моррис явно не оценил моих усилий и, кажется, даже обиделся. Как ни горько мне признавать, но ты была права: излишняя прямолинейность в женщине отпугивает мужчин.

– Хотела бы я привести тебя в другой мир, милая, такой, где к открытым высказываниям женщин относятся с уважением. Увы, я не могу изменить общество с его правилами, – смеется мама. – В молодости я была очень на тебя похожа. Ты удивишься насколько. Однажды я плеснула шампанским прямо в лицо ухажеру.

– Мама! – восхищенно ахаю я.

– Не помню, что плохого он тогда сказал. Но в мокром сюртуке и с облитыми волосами выглядел нелепо. И, знаешь, помогло: больше он руку и сердце мне не предлагал.

– Моя правильная, благовоспитанная матушка! Жаль, я не застала твои молодые годы.

– И мне жаль. Тебе бы пришлась по нраву своевольная девчонка, мечтавшая сбежать с бродячим цирком. Тогда я грезила о жизни, полной приключений. – Мама снова смеется, но в ее глазах сквозит грусть. – Видишь, не такие уж мы с тобой и разные.

– Иначе и быть не может. Все женщины похожи, в любой стране и в любую эпоху. – Я кручу колечко с нефритом на пальце правой руки. На кольце вырезаны крохотные буквы: «Вань». Это имя, которым моя прабабушка пожертвовала, став супругой лорда Александра Вестенра и респектабельной английской леди. – Думаешь, Ванесса... Вань – единственная женщина в нашем роду, которая пережила настоящие приключения?

– Зависит от того, что понимать под приключением. Ей выпало нелегкое путешествие и множество испытаний в чужой стране. Но любовь и радость можно обрести и без этого, как случилось у меня с твоим отцом. – Мама берет меня за руку. – Люси, я должна попросить у тебя прощения кое за что еще. К сожалению, я никогда не была так близка с тобой, как папа. Знаю, ты могла поделиться с ним любыми переживаниями, и меня это очень радовало, особенно потому, что моему собственному отцу не было дела до моих тревог. После кончины папа я поклялась себе стать для тебя всем тем, чем был он, но, боюсь, я тебя подвела.

Моя свободная рука непроизвольно взлетает к медальону на шее. Будь Артур сейчас на противоположном конце комнаты, он бы сразу догадался, о чем мы говорим.

– Мамочка, не говори так. Я всегда видела от тебя лишь добро и любовь, и мне не в чем тебя упрекнуть.

– Знаешь, я увидела, как ты танцуешь с Артуром, и поняла, что ты совсем уже взрослая. – От печальной улыбки мама у меня сжимается сердце. – Буквально за один вечер ты превратилась в настоящую женщину и скоро перестанешь делиться со мной секретами. Ты станешь женой... и матерью.

Я улыбаюсь, чтобы скрыть ужас, охвативший меня, когда я представила у себя на руках мокрый кричащий комочек, скверно пахнущий, извивающийся, тянущий свои кукольные ручки, липкие и перепачканные, к моим волосам. Я и материнство? Я гоню от себя эту жуткую мысль и вновь вспоминаю взгляд Артура: вчера он смотрел на меня так, будто я уже ему принадлежу.

– Зачем заглядывать далеко в будущее? – говорю я. – Сейчас мы с тобой вместе, вдвоем. Давай оставим эту тему и будем наслаждаться настоящим.

– Потерпи меня еще немного. Не знаю, доведется ли нам впредь вести подобные беседы.

– О чем ты? – вскидываюсь я. – У нас с тобой впереди много-много лет.

– Я лишь имела в виду, что ты, возможно, вскорости переедешь в собственный дом, будешь жить вдали. А я не подготовила тебя должным образом к... роли жены, – произносит мама осторожно, как если бы босиком ступала по битому стеклу.

Я смеюсь:

– Неужто мы будем обсуждать это сейчас, когда вокруг столько народу? – Жестом указываю на портниху и ее учениц, которые заканчивают приводить в порядок наши платья. – Пускай я и невинна, мама, но все знаю. Знаю.

От облегчения утонченные черты мама разглаживаются.

– Мина тебе рассказала?

Я киваю, хотя немного лукавлю. Это я нашла в отцовской библиотеке ту книгу и показала ее Мине, а потом мы вместе хихикали над самыми интригующими пассажами, словно шкодливые пансионерки. Рисунки оказались весьма информативными, слегка жутковатыми и, если честно, возбуждающими. Содержание книги привело Мину в ужас, я же настаивала, что эти сведения нам необходимы, чтобы первая брачная ночь не обернулась для нас слишком сильным потрясением.

– И последнее, – говорит мама. – Как я уже сказала, в молодости я во многом напоминала тебя, но я рада, что отказалась от прежней жизни, когда вышла замуж за твоего отца. Самая большая честь для женщины – быть избранной в жены достойному мужчине и стать матерью его детей. Это наш долг, однако в нем можно черпать радость.

Я напрягаюсь:

– Отказалась от прежней жизни? От собственных талантов, веселого нрава и бойкого характера?

Мама смотрит на меня с пониманием и сочувствием.

– Я тоже считала, что вытянула несчастливую соломинку. Но это то, что от нас требуется. Люси, я не говорю, что ты должна полностью изменить себя. Просто... сдерживайся. В замужестве сама поймешь.

К счастью, в эту минуту к нам подходит портниха. Мама восторженно ахает, трогая каждый наряд, а я словно задыхаюсь от нашего разговора и осознания факта: решать, что мне принять и от чего отказаться, за меня будет общество. Я всего лишь бессловесная скотина с ярмом на шее, принужденная повиноваться, вместо того чтобы жить как вольное создание.

Легкие сжимаются, перед глазами пляшут пятна. Я делаю глубокий вдох, распознавая приближение приступа. Нельзя, чтобы я выпала из реальности сейчас, как это едва не произошло вчера на глазах у Артура. Нельзя позволить разуму перенестись на кладбище, где меня ждет папа, а склеп так и манит к себе во тьме. Что-то мелькает в моей памяти, точно снег на ветру: холодная мраморная рука в моей руке, ледяной поцелуй, обжигающий мои горячие губы, мое имя на мужских устах... Странные, смутные образы тают, когда я силюсь их вспомнить.

Погруженная в свои мысли, я не слышу, как экономка открывает на стук, и только звуки приближающихся шагов возвращают меня к действительности. Зычный голос с заметным американским акцентом произносит:

– Добрый вечер, миссис Вестенра. Добрый вечер, мисс Люси.

Квинси Моррис сияет, его горящий взор устремлен на меня так же, как вчера при нашем первом знакомстве. На нем снова надет длинный плащ, но сегодня по случаю холодной погоды тот застегнут на все пуговицы и скрывает револьверы, которые, я точно знаю, находятся у него за поясом. Низко посаженная шляпа лихо сдвинута набекрень, так что мистер Моррис от макушки до пяток – красавец-ковбой.

Артур рядом с ним учтиво кланяется:

– Миссис Вестенра, прошу прощения. И вы, мисс Люси, тоже нас простите, – добавляет он, переведя взгляд на меня. Я прячу смех. С моей помощью Артур Холмвуд за один вечер усвоил, что игнорировать меня – себе дороже. – Мы с Квинси решили заехать к вам и поблагодарить за прекрасный прием, но, вижу, мы вам помешали.

– Чепуха. Вы оба желанные гости в нашем доме, – радушно говорит мама. Она жестом приглашает вошедших занять места на диванчике напротив нас и просит экономку подать чай. – Мы с дочерью готовимся к поездке на отдых в Уитби. Это приморский городок в Йоркшире, мистер Моррис, мы проводим там каждое лето, – любезно поясняет она, глядя на американца.

– Звучит чудесно, и, вне всяких сомнений, ваш приезд сделает это место еще более привлекательным, – отвечает тот с очаровательной шутливостью, которая, как я начинаю понимать, служит ему визитной карточкой. Он вновь устремляет свой пылкий взгляд на меня: – Уже подумываю убедиться в этом лично.

Экономка приносит чай и бисквит, и пока мама наполняет чашку Артура и болтает с ним, я улыбаюсь ковбою:

– Рада вам, мистер Моррис. Не ожидала увидеть вас сегодня – решила, что между вами и доктором Сьювордом больше сходства, нежели я предполагала, – поддразниваю я, в своей отличительной манере. – Я опасалась, что мои дерзкие замашки вас напугали. Вам ведь не понравилось, что я выпроводила жениха мисс Уортингтон.

Мистер Моррис моргает, по-видимому растерявшись.

– Или, может быть, вас смутили мои резкие высказывания и откровенность? – Я наслаждаюсь его замешательством. – Боюсь, подобная прямота у меня в привычке.

– Это замечательная привычка, – быстро находится с ответом американец. Он расправляет плечи, будто желает доказать, что не так старомоден, как доктор Сьюворд. – Мисс Люси, я весьма признателен вам за слова, сказанные в мою защиту. Если я и проявил какое-либо недовольство, то исключительно в отношении того невоспитанного джентльмена, а не вас.

– Вы говорите так искренне, – смеюсь я, – что я вам почти верю.

Квинси Моррис широко улыбается.

– Надеюсь, я сумею вернуть ваше расположение, мэм, и выразить мою благодарность должным образом.

Мама наливает чай мистеру Моррису. Артур делает глоток чая и закашливается. Он сконфуженно вытирает рот салфеткой и поспешно отставляет чашку.

– Чересчур горячо? – беспокоится мама.

– Простите, – бормочет Артур, – никогда не пробовал этот сорт чая.

Нахмурив брови, мама берет заварочный чайник и изучает его содержимое.

– Ох, батюшки. Агата по ошибке заварила вам обоим чай Люси, а не мой ромашковый.

Квинси отпивает чай, замирает и после паузы делает второй глоток.

– А по-моему, превосходно. Ничего подобного раньше не пробовал. Ароматный, очень цветочный напиток.

– Да, но разве он не горчит? – подает голос Артур.

– На мой вкус – нет. – Ковбой пожимает плечами. – Мэм, почему вы назвали его «чаем Люси»? В длинный список талантов этой юной леди входит и выращивание чая?

За мама отвечаю я:

– Не совсем так, мистер Моррис. Это жасминовый чай, любимый сорт моего отца, хотя теперь, как выяснилось, его предпочитаю только я. – Последние слова я произношу очень тихо, почти шепотом.

Потрясенный Артур вновь берется за чашку, мои пальцы стискивают медальон на шее.

– Мисс Люси, отныне я не допущу, чтобы вы наслаждались этим напитком в одиночку, – заявляет Квинси, и я посылаю ему благодарный взгляд. – Миссис Вестенра, будьте добры, налейте мне еще чашечку.

Мама выполняет его просьбу, переводя взгляд то на него, то на меня, раздосадованная тем, что красавчик-ковбой слишком быстро завоевывает мои симпатии.

– Люси так любит этот чай, что нам придется взять его с собой в Уитби, – непринужденно сообщает мама, сменив тему. – Летом там просто восхитительно. Люси обожает утесы и часто среди них гуляет, не так ли, милая?

Возможно, это лишь грусть от воспоминаний о папа, но при слове «утесы» я мгновенно ощущаю, как соленый морской ветер треплет мои волосы, а я смотрю вниз, вниз, на воду, туда, где изголодавшаяся белая пена всколыхнется навстречу моему падению. Я часто воображаю, каково это – броситься в пустоту, внезапно лишиться опоры под ногами и почувствовать, как сердце ухает в пятки во время короткого, но стремительного полета. Представляя эту свободу, этот выбор, я испытываю почти что экстаз.

Я поднимаю глаза, и до меня доходит, что все ждут моего ответа. Квинси улыбается, готовый одобрить все, что бы я ни сказала, тогда как Артур глядит серьезно и настороженно. Он вновь увидел во мне нечто недоступное его пониманию, и я гоню прочь тревожную догадку, что именно это его и влечет, что, взяв меня в жены и разгадав мою тайну, он во мне разочаруется.

– Да, в Уитби красиво, – говорю я.

– Дорогая, у тебя изможденный вид. Мы и в самом деле засиделись, – говорит мама, и по голосу я слышу, что она готовит заговор. Искусством деликатности моя любимая матушка никогда не владела. – Кстати, о прогулках: полагаю, свежий воздух тебя взбодрит. Артур, не составите ли компанию Люси? Я пока немного занята. – Она указывает на другой конец комнаты, где трудится портниха с помощницами. – А вы, мистер Моррис, надеюсь, останетесь и поможете мне советом.

– Я, миссис Вестенра? – Квинси взирает на наши яркие летние наряды едва ли не с ужасом, и меня разбирает смех. Артур тоже смеется. – Сомневаюсь, что американский пастух обладает изысканным и утонченным вкусом, которым должны отличаться ваши платья...

– И слышать ничего не желаю! – Мама жестом велит мне подняться, чтобы Квинси мог сесть рядом с ней. – Вы именно тот, кто мне нужен. Расскажете, какие цвета предпочитают дамы в Америке.

– Идемте, мисс Вестенра? – тихо спрашивает Артур.

– Идемте, мистер Холмвуд, – отвечаю я, обращаясь к нему с той же формальностью.

Я надеваю пальто и перчатки, и мы выходим в холодный февральский день. Другой кавалер подал бы мне руку, а если бы и не подал, я бы взялась за нее сама. Артур, однако, не похож на прочих, да я бы этого и не хотела. Он закладывает руки за спину, у меня они просто опущены по бокам, и мы шагаем на благопристойном расстоянии друг от друга. Глядя на нас, никто бы не заподозрил, что мы – не просто добрые знакомые на чинном променаде.

– Вам лучше? – интересуется Артур.

– О да. Благодаря этой совместной прогулке, предписанной моей матушкой.

– Вы были печальны, когда упомянули Уитби, хотя об отце в этот момент не вспоминали. Вы не коснулись медальона. – Смутившись собственным наблюдением, Артур отворачивается и делает вид, что разглядывает проезжающие экипажи. – Может быть, вы думали о грядущей свадьбе мисс Мюррей? И о том, что она вместе с мистером Харкером переедет в Эксетер?

Я вздыхаю:

– Нет, но вы почти угадали. Джонатан уезжает весной и едва ли возвратится до конца лета. Я пытаюсь уговорить Мину отложить свадьбу до осени и ехать в Уитби с нами. Было бы славно, если бы кто-то сопровождал меня на прогулках. – «И удержал от желания броситься со скалы», – мысленно добавляю я, ощущая в груди легкий трепет, тайный и оттого еще более сладостный.

Артур бросает на меня нерешительный взгляд.

– Я сам уже много лет не был в Уитби. Доктора считают, морской воздух пойдет моему отцу на пользу, но он в последнее время не любит выходить из дому. – Теперь и он вздыхает. Артур не из тех, кто публично проявляет эмоции, так что этот вздох – знак по-настоящему серьезного беспокойства.

– Его здоровье ухудшается? – Я тронута, что Артур поделился со мной личным переживанием.

– Боюсь, да. Не знаю, что и делать, если он... – Его голос дрожит.

– Искренне вам сочувствую, Артур. – С удивлением обнаруживаю, насколько невыносима для меня боль Артура.

Я касаюсь его руки, он опускает взгляд на мои обтянутые перчаткой пальцы. Почти жду, что он отпрянет в сторону и немедленно отведет меня обратно к мама, как поступил бы доктор Сьюворд, но вместо этого Артур легонько пожимает кончики моих пальцев и едва слышно произносит:

– Спасибо.

– Смерть холодна и жестока, она слишком скоро отнимает у нас любимых людей. Боюсь, вы измените свое мнение обо мне, узнав, как часто я об этом размышляю. Я... я постоянно думаю о смерти. – Слова срываются у меня с языка помимо воли. Но, возможно, во мне заговорила совесть – это она позволила Артуру на миг заглянуть мне в душу в надежде уберечь его от меня. Беги, Артур, пока можешь.

Но Артур не бежит. Он поворачивается ко мне, взгляд открытый и сосредоточенный. По моему голосу он понимает, что тема для меня важна, а значит, он тоже отнесется к этому серьезно.

– В жизни женщины почти нет выбора. Мужчина может отправиться куда пожелает, стать кем пожелает, тогда как женщина этой свободы не имеет. Она может выбрать, какое платье надеть и какие блюда подать гостям, но эти решения не влияют на ее судьбу, ведь она поступает сообразно своей роли. Понимаете? – спрашиваю я, видя, как на лбу Артура собираются морщинки.

– Полагаю... да.

– То же в вопросе брака, – продолжаю я, намеренно не замечая краски, медленно заливающей его лицо. – Мужчина волен выбирать понравившуюся женщину, в то время как женщина решает лишь, принять или отклонить предложение, и то сначала должна это предложение получить, и кто именно его сделает, от нее не зависит.

Артур уткнул взгляд в землю. Он старательно пытается осмыслить услышанное.

– Но ведь дама может выбрать, чьи ухаживания поощрять, и это уже немало, согласны?

Я отворачиваюсь, скрывая раздражение. Кажется, у меня не выходит облечь в слова то, что грызет меня изнутри, терзает и не дает покоя: осознание, что в моей жизни за меня все уже предопределено – мужчинами, обществом, фамилией и положением моих родителей – и что единственный разумный выбор, который я могу сделать, – это отказаться от подобной жизни. Отринуть ее по собственному желанию, самолично избранным способом. Сойти с ровной дорожки и броситься в заросли терновника, прыгнуть в море, воссоединиться с папа, с тем, кто всегда меня поймет. Но, разумеется, объяснить это Мине или мама я не могла, и ожидать понимания от Артура не стоит. Я одинока, безнадежно одинока, и этого не изменить.

Пальцы снова нащупывают медальон.

– Я постоянно думаю о смерти, – повторяю я.

– Люси, вы скорбите, – дрогнувшим голосом говорит Артур. – В этом все дело. Вы потеряли любимого отца и тоскуете по нему всей душой. Я знаю... Могу представить. – Я поворачиваюсь к нему и вижу, что в его глазах блестят слезы. – По-другому и быть не могло. Ваше нежелание забыть об утрате – признак большого сердца, и никто не посмеет вас в этом упрекнуть.

У меня самой щиплет в глазах от горя и безысходной уверенности в том, что меня не поймет ни один человек на свете, даже бедный, чуткий Артур, который стремится видеть во мне лучшее. Он протягивает мне белоснежный льняной платок с вышитой монограммой «А. Л. Х.», я прикладываю его к глазам.

– Как красиво смотрятся ваши инициалы, – с нервной улыбкой говорю я. – Я всегда считала, что буквы «А» и «Л» очень удачно сочетаются. Вторая буква выглядит продолжением первой.

– Возможно, им суждено быть вместе, – произносит Артур, и при виде надежды, вспыхнувшей в его глазах, у меня внутри все сжимается. – И не только на носовых платках.

– Да, они отлично украсят салфетки, скатерти и...

Я проглатываю слово, от которого мама лишилась бы чувств, даже находясь вдали от меня: простыни. Но Артур все равно его угадывает и, когда я возвращаю ему платок, его пальцы находят полоску обнаженной кожи между перчаткой и рукавом. Жар прикосновения отзывается во мне сладостной болью.

– Люси, вы говорите серьезно? – глухим, настойчивым голосом спрашивает Артур.

Мимо нас проходят люди – супружеские пары, прислуга с покупками, няньки с детьми, и я знаю, что, не сводя глаз друг с друга, мы подаем повод для пересудов. Мне, однако, до этого нет дела; я всматриваюсь в лицо Артура, бледное от страсти, и упиваюсь сознанием того факта, что, несмотря на все могущество стоящего передо мной мужчины, несмотря на его титул, деньги и аристократическое происхождение, сейчас власть принадлежит мне. Он – мой.

И тут все портит... ребенок! Какой-то мальчуган шлепается на мостовую рядом с нами, разбивает коленки и вопит так, будто его прижгли раскаленной кочергой. От его криков у меня сводит зубы, кровь вскипает, и я шарахаюсь от Артура в полубессознательной ярости. Нянька мальчугана мгновенно прекращает болтовню с товарками, кидается к ребенку и суетится над ним:

– Мастер Грэм, вы порвали штанишки! Какой же вы озорник! – воркует она с той странной смесью порицания и гордости, которую я никогда не понимала в иных женщинах.

Мальчишка продолжает истошно реветь, без сомнения наслаждаясь вниманием сочувствующих прохожих. Другие же улыбаются, поджимают губы или смотрят на него снисходительно. В число тех, чье внимание приковал маленький паршивец, попал даже Артур.

– Бедняжка, – бормочет он, в глазах – нежность. – Как расшибся!

– Тише, тише. – Нянька прижимает ребенка к себе. – Успокойся.

Сорванец утыкается носом ей в плечо, рев переходит в глухие всхлипывания, а потом, естественно, детский взгляд падает на меня. Глаза у мальчика темные, круглые и блестящие, в обрамлении длинных, похожих на шевелящиеся паучьи лапки ресниц, из глаз капают крупные слезы. Мальчишка пялится на меня не мигая, из носа в открытый рот сползает белесая сопля, грязные кукольные ручонки цепляются за руку няньки. Заметив его интерес ко мне, та посылает нам с Артуром виноватую улыбку.

– Мастер Грэм, не надо так таращиться, – укоряет она своего подопечного, – это невежливо.

Он мычит в ответ что-то неразборчивое – соплей уже полный рот. Глядя на эту противную маленькую физиономию, я сглатываю, с трудом подавляя рвотный позыв. На память приходит картинка, когда-то попавшаяся мне в книге из библиотеки папа, жуткая иллюстрация к одной из многочисленных «страшилок», которые я так любила читать. Рисунок изображал мертвого ребенка, удивительно похожего на этого мальчишку с его глазами, обрамленными слипшимися ресницами, и раззявленным ртом... ребенка, который вылез из могилы, чтобы нагнать страху на свою мать и наказать ее за нерадивость. С тех пор при виде детей я не испытываю ничего, кроме отвращения и неприязни или, в лучшем случае, полного безразличия.

Нянька опять виновато улыбается.

– Что ты сказал, птенчик мой? – сюсюкает она. – Какая шея?

– Фея, – лепечет мальчик, тыча в меня перепачканным пухлым пальчиком. – Фея!

И хотя показывать на кого-то пальцем куда более невежливо, чем разглядывать, и Артур, и нянька восторженно смеются, как будто перед ними самый очаровательный и смышленый малыш на свете.

– Что он там бормочет? – Я стараюсь сохранять непринужденный тон, но в моем голосе сквозит плохо скрываемое раздражение и брезгливость, так что оба взрослых бросают на меня быстрый взгляд.

– Люси, он сделал вам комплимент, – поясняет Артур. – Мальчик сказал, что вы прекрасны.

– Прошу прощения, мисс. – Нянька подхватывает ребенка на руки и выпрямляется, на ее дружелюбном лице написана тревога. Интересно, что она прочла в моих глазах? – Мастер Грэм не хотел вас обидеть. Он у нас всегда засматривается на красивых людей, а вы уж точно красавица, вот и все. – Она делает короткий книксен и спешит прочь, унося мальчишку, который все еще оглядывается.

– Люси? – Артур изучает меня пристальным взором.

Чутье подсказывает, что я прохожу некое испытание. Моментально сменяю выражение лица и мило улыбаюсь.

– Какое прелестное дитя! – щебечу я. – Ах, эти чудесные ангелочки! Этот комплимент украсил мой сегодняшний день. Вы слышали? Он назвал меня красивой!

Взгляд Артура смягчается и теплеет.

– И, поверьте, это не ошибка, – улыбается он.

Но всю дорогу обратно мой мозг сверлит только одна мысль: нет, ошибка. Само существование этого ребенка – ошибка.

Глава седьмая

Зима сменяется весной, дни становятся длиннее, близится наша поездка в Уитби, и моей матушкой неожиданно овладевает лихорадочная жажда деятельности. В марте она вдруг решает заменить все шторы в нашем лондонском доме, с утра до вечера ходит по мануфактурным лавкам и наконец останавливает выбор на густо-зеленой парче, которая всего на полтона темнее ткани наших нынешних занавесей. В апреле она бросает целую армию слуг на натирку всех поверхностей, починку сломанных часов и покосившихся дверок в шкафах, велит выкорчевать все деревья в саду, чтобы уложить аккуратные каменные дорожки и расставить ненужные статуи.

«Что на тебя нашло, мамочка?» – то и дело недоумеваю я, на что она отвечает: «Хочу привести все твое наследство в порядок, милая». А когда я говорю, что до моего вступления в наследство еще много лет, она лишь ласково треплет меня по щеке и вновь с головой погружается в хлопоты, а я невольно задумываюсь, не заразна ли моя одержимость смертью. Возможно, дыша воздухом, я выдыхаю мечту о смерти напополам со страхом, и мама наглоталась этой смеси. Иного объяснения столь внезапному и болезненному стремлению уладить дела я не вижу.

В начале мая, за неделю до отъезда в Уитби, перед ужином она стучит в дверь моей спальни, чего не делает почти никогда, ибо, по негласному договору между двумя взрослыми женщинами, живущими в одном доме, мы с ней не нарушаем уединения друг друга в личных покоях. Я сижу перед раскрытым окном, дышу весенним воздухом и мечтаю в лучах заходящего солнца, любуясь многочисленными букетами, которыми заставлен мой комод и которые источают сладкий аромат.

– У тебя тут просто цветочная лавка. – Мама вытаскивает парочку увядших цветков из вазы с белоснежными розами. Удивительно, как твои мужчины еще не разорились, скупая для тебя все цветы в Лондоне.

– Они не мои, мама, – смеюсь я, хотя слова вызывают у меня приятное возбуждение: мои мужчины, моя собственность.

– Что ж, надеюсь на скорые перемены. – Мама выносит сухие цветы в коридор и оставляет их на столике – позже прислуга уберет, – затем возвращается в комнату. – Одному из них надоест ухаживать и он заключит официальную сделку, сделав тебе предложение.

– Мама, я не торговый контракт, – возражаю я. – Тебе прекрасно известно, что сердечные дела требуют взвешенности, такта и времени.

Она усаживается подле моего туалетного столика лицом ко мне.

– Время? А много ли его отпущено каждому из нас?

Я обвожу взглядом морщинки вокруг ее рта, голубые глаза, гладкие пепельные волосы.

– Что за мрачные мысли посещают тебя в последнее время? – спрашиваю я, за шутливым тоном маскируя тревогу. – С чего вдруг, скажи на милость, тебе срочно понадобилось выдать меня замуж и оделить наследством?

– Это вовсе не мрачные мысли, – отмахивается мама. – Ты знаешь, как меня раздражают нерешенные вопросы. Я люблю, чтобы все задачи были выполнены, дела улажены, соглашения достигнуты и так далее. Чем скорее ты выйдешь за Артура и заведешь дюжину детишек, тем скорее я обрету покой и буду наслаждаться старостью, зная, что свой материнский долг я исполнила.

– Просто не верится, что ты когда-нибудь состаришься. – Я опускаю взгляд на собственные руки – бледные, тонкие, ногти матово поблескивают, как морские раковины. – Мама, ты уверена, что я стану женой Артура?

Она со смехом обводит рукой цветочные букеты.

– Не все цветы от него, только камелии. Красные розы прислал доктор Джек Сьюворд, а белые – Квинси Моррис, в знак капитуляции в битве умов между нами. – Я удовлетворенно гляжу на белоснежные бутоны и вспоминаю записки, которыми мы с красавчиком-ковбоем обменивались в последние месяцы. Наши послания абсолютно невинны, но смысл, скрытый между строк... к счастью, флористам его не понять, ведь они бы пришли в ужас, узнав, что добродетельная мисс Люси Вестенра так открыто выражает свои чувства постороннему джентльмену.

– Люси, рано или поздно тебе придется выбрать одного мужчину. Полагаю, мы обе знаем, кто это будет, – снисходительно говорит мама. – В сентябре тебе исполнится двадцать, пора устроить свою судьбу.

– Мине уже двадцать четыре, и она не замужем.

– Только потому, что мистер Харкер усердно трудится, зарабатывает деньги, чтобы было на что содержать жену, – резонно замечает мама. – Он ведь помощник адвоката. У твоих женихов положение не в пример лучше, им не нужно ждать, чтобы иметь возможность о тебе позаботиться.

Я откидываюсь на пухлую атласную подушку и с томным удовольствием изучаю в зеркале позади мама свое отражение.

– Ну, раз ты настаиваешь на моем немедленном замужестве, – лукаво говорю я, – то до отъезда в Уитби я сделаю одному из них предложение. Пожалуйста, попроси Гарриет разложить на полу в гостиной подушки, чтобы я не ушиблась, когда буду вставать на одно колено.

Мама смеется и качает головой:

– Любишь ты у меня выдумывать.

– Не более чем ты, дражайшая матушка. Сама знаешь, я бы легко сделала предложение, но общество запрещает подобные вещи, поэтому я вынуждена ждать, пока кто-нибудь из моих ухажеров не наберется храбрости открыть рот. И если ты упорно возлагаешь надежды на Артура, боюсь, ждать придется не один год.

– Не один год!

– Все детство и юность он не смел и глаз на меня поднять, так что к тому времени, когда он соберется с духом для матримониального предложения, я уже войду в твой возраст.

– Я – не одна из твоих влюбленных поклонников, мисс Острый язычок, – мама с притворной строгостью грозит мне пальцем. – Не нужно подначивать меня, как ты подначивать их. Ждать годы, чтобы предложить тебе руку и сердце, ну уж нет! Держу пари, Артур сделает это еще до нашего отъезда. На прошлой неделе у Маршаллов я видела, как он наблюдал за твоей беседой с доктором Сьювордом и мистером Моррисом.

Вне себя от восторга, я хватаюсь за грудь.

– Он позеленел от ревности, да?

– Как первый весенний горошек, который кухарка сегодня подаст на ужин, – подтверждает мама, и мы обе покатываемся со смеху.

– Милая моя шутница, – с любовью произношу я.

– Кстати, об ужине. Я пригласила к нам доктора Сьюворда, и он приведет с собой друга-иностранца, тоже врача.

– Зачем приглашать доктора Сьюворда, если у тебя в фаворе Артур? – Я встревоженно отрываю голову от подушки. – И к чему сразу два врача за столом? Мы опять возвращаемся к твоим мрачным мыслям и причине, по которой ты спешишь подготовить гнездышко для моей жизни без тебя?

Мама хмурится и принимается разглаживать невидимые складки на юбке.

– Как ты знаешь, папа с большим теплом относился к доктору Сьюворду, и, по моему мнению, такую дружбу важно поддерживать. Я встретила молодого джентльмена в городе и решила, что было бы славно пригласить его к нам, учитывая, как часто у нас бывают Артур и мистер Моррис. Когда он сообщил, что у него гостит друг, мне показалось уместным пригласить их обоих. Обуздай свое богатое воображение и одевайся, – прибавляет она, вставая.

– Но что, если этим приглашением ты собственноручно лишишь Артура шансов на успех? – поддразниваю я. – Предположим, доктор Сьюворд или его приятель, иностранный врач, если он холост, делает мне предложение, против которого я не могу устоять и немедленно принимаю. Что тогда?

– Я буду только рада, это намного лучше, чем еще сто лет дожидаться, пока созреет Артур, – в той же манере отвечает мама, выходит и затворяет за собой дверь.

С улыбкой покачав головой, я иду одеваться. Веселый характер достался мне именно от мама, и я даже представить не могу, что она состарится или... что ее не будет со мной.

В светской жизни Джек Сьюворд так же пунктуален, как в работе, поэтому, едва часы бьют восемь, мы с мама слышим, как парадная дверь открывается и две пары тяжелых мужских шагов приближаются по коридору к гостиной. Доктор Сьюворд входит первым и взглядом моментально отыскивает меня, хотя вначале здоровается с мама.

– Мисс Вестенра. – Он поворачивается ко мне с медленной, теплой улыбкой. – Позвольте представить вам и вашей матушке моего близкого друга, который стал для меня почти отцом. Доктор Абрахам Ван Хелсинг из Амстердама.

Фамилия голландская, однако ее носитель даже отдаленно не похож на голландца. Он на голову ниже доктора Сьюворда, но выше мама, худощавого телосложения. Когда он вежливо пожимает руки нам с мама, я чувствую силу и живость его пальцев. У него черные как смоль волосы, четко очерченный подбородок и узкие темные глаза по бокам приплюснутого носа. В отблесках каминного пламени его кожа выглядит даже более смуглой, чем у меня. Лет ему, кажется, около пятидесяти.

Мама сохраняет ровное, спокойное лицо, хотя в ее глазах стоит удивление. Она, как и я, ожидала увидеть пожилого седовласого европейца.

– Миссис Вестенра, мисс Люси, благодарю за любезное приглашение. Для меня большая честь познакомиться с вами после того, как Джек рассказывал о вас столько хорошего. – Доктор Ван Хелсинг протягивает мама прелестный букет желтых маргариток. – Голос у него глубокий, ровный и звучный, в безупречном английском произношении едва заметен намек на немецкий и голландский акценты.

Глаза мама радостно вспыхивают при виде столь безупречных манер.

– Добро пожаловать в наш дом. Друг доктора Сьюворда – наш друг. Пройдемте к столу. Уверена, вы устали и проголодались с дороги.

Доктор Ван Хелсинг галантно предлагает ей руку, и она ее принимает.

– Полагаю, это означает, что сегодня вечером вы вверены моим заботам, мисс Люси, – говорит доктор Сьюворд.

Его рука под моей ладонью теплая и крепкая, и я на миг позволяю себе представить, что он мой муж и мы находимся в нашем доме. Картина легко возникает в моем воображении, а когда я обращаю взор на Джека Сьюворда, то угадываю в его потемневших глазах те же мысли. У меня перехватывает дыхание, и я наконец осознаю мамину правоту: как бы я ни наслаждалась флиртом со всеми этими мужчинами, нашими переглядываниями, шутками и волнующими танцами, однажды мне придется выбрать одного из них. Осчастливить всех троих я не смогу.

– Ваша забота мне приятна, доктор Сьюворд. – Я слегка сжимаю его руку, пряча эмоции. – Как вам нынешняя погода?

– Погода просто великолепная. На прошлой неделе я провел незабываемый день на охоте вместе с друзьями.

– С мистером Моррисом?

Доктор Сьюворд бросает на меня быстрый взгляд:

– Да... а что?

– В поместье мистера Холмвуда?

– Вы правы, – подтверждает он с нервным смешком, и я прячу улыбку, видя явную надежду доктора сосредоточить мой интерес исключительно на его персоне. – Совершенно верно. А как прошла неделя у вас?

– Ничего интересного, если не считать приготовлений к поездке на летний отдых.

Вечер вовсе не холодный, и все же камин в столовой гудит от огня, наполняя комнату теплом и уютом. Мама садится во главе стола, элегантным жестом приглашая доктора Сьюворда и доктора Ван Хелсинга занять места по обе стороны от нее. Меня – к моему удивлению и огорчению Джека Сьюворда – она усаживает рядом с его старшим коллегой. Мужчины, должно быть, воспринимают это как проявление вежливости: дабы новый человек в доме чувствовал себя желанным гостем, хозяйка сажает его между собой и своей дочерью, однако лукавый огонек в глазах мама подсказывает мне, что она держит в уме наш недавний разговор.

«Не секрет, кого мама хочет заполучить в зятья», – думаю я, послушно садясь подле доктора Ван Хелсинга. Подозреваю, даже если Артур целый год будет тянуть с предложением, мама предпочтет дождаться его, как бы там она ни шутила наедине со мной. Я улыбаюсь, представляя, как будет выглядеть предложение Артура. Скорее всего, он просто задаст вопрос, коротко, сухо и формально, заложив руки за спину и задрав подбородок. Он не из тех влюбленных, что встают перед дамой сердца на одно колено, это скорее в духе доктора Сьюворда.

Пока подают суп, я смотрю через стол и ловлю на себе его внимательный взгляд: Джек Сьюворд будто бы знает, что я думаю о нем. Щеки мои розовеют, я опускаю глаза, он расплывается в широкой улыбке. Доктор Ван Хелсинг добродушно поглядывает то на меня, то на доктора Сьюворда, а я гадаю, много ли Джек успел рассказать ему обо мне.

– Сэр, как вы познакомились? – обращается мама к доктору Ван Хелсингу. – Доктор Сьюворд не посвящал нас в подробности. Ваша дружба началась в Англии? – Этим тактичным способом мама хочет узнать у доктора о его корнях. Кто-то другой мог бы спросить об этом грубо, в лоб, но элегантная манера мама вызывает у Ван Хелсинга понимающую улыбку.

– Мы познакомились больше десяти лет назад, в Германии. Я тогда был совсем молодым и неопытным профессором, – сообщает доктор Ван Хелсинг и с удовольствием вдыхает аромат ухи из сига, тарелку с которой ставит перед ним прислуга. – Джек был моим лучшим студентом и вечно досаждал мне вопросами, которые ставили меня в тупик.

– Вы чересчур скромничаете, – смеется доктор Сьюворд. – Не верю, что когда-то вы были молодым или неопытным! – Он поспешно поправляется: – То есть просто неопытным. Молодым-то, конечно, были, вы и сейчас молоды.

Доктор Ван Хелсинг и мама прыскают со смеху.

– Понимаю, понимаю, доктор Дерзость, – подтрунивает над младшим коллегой Ван Хелсинг, и от улыбки его серьезное лицо светлеет и озаряется радостью. Я смотрю на его руку – есть ли обручальное кольцо? – и вижу на пальце тонкий золотой ободок. – Вы обзываете меня стариком, в то время как я только-только вошел в пору расцвета.

Доктор Сьюворд улыбается во весь рот:

– Вы никогда не будете стариком, даже по прошествии многих лет.

– До того, как начать преподавать в Германии, я жил за границей. – Доктор Ван Хелсинг вновь поворачивается к мама. – Родился в китайском селении, матушка моя была простой прачкой. Случай свел ее с четой добросердечных голландцев. Он был врачом, изучал редкие местные болезни, и благодаря ему и его жене моя мать получила работу экономки, а я – образование. Они стали нам семьей, и мы были счастливы взять их фамилию. Мы жили в Амстердаме, а потом, разглядев во мне способности к медицине, мой приемный отец отправил меня учиться в лучшие школы Англии и Германии. Теперь я снова живу в Амстердаме, и роднее этого города для меня нет. Там же у меня неплохая скромная должность.

– Причем под неплохой скромной должностью имеется в виду руководство целым подразделением врачей, имеющих дело с редкими заболеваниями по всему миру, – добавляет доктор Сьюворд, и я благодарю его сияющим взглядом, тронутая столь искренней гордостью за друга. – Дамы, сам он, конечно, об этом умолчит, но перед вами признанный авторитет во многих областях, особенно в медицине.

– Весьма впечатляет, – говорит мама. – Доктор Ван Хелсинг, вам, должно быть, известны симптомы всех недугов? Например, болезней сердца?

– О, в этой сфере я уступаю моему юному другу, – скромно отвечает доктор. – В первую очередь я специализируюсь на заболеваниях крови, в которой можно обнаружить немало инфекций. Однако прошу меня извинить – это не самая подходящая тема для застольной беседы в обществе столь прекрасных дам.

– Мой отец не был связан с медициной, – улыбаюсь я, – но интересовался ею, и при его жизни за столом у нас часто обсуждались странные и жутковатые темы. Уверена, о камнях в желчном пузыре и легочных болезнях мне известно куда больше, чем положено знать молодой леди.

Доктор Ван Хелсинг расцветает:

– Мисс Вестенра, ваш ум и обаяние меня не удивляют, ибо я был наслышан о них еще до встречи с вами. – Он бросает многозначительный взгляд на доктора Сьюворда. Тот краснеет и сразу же заводит разговор с мама.

– Ах, какая у вас интересная жизнь, доктор Ван Хелсинг! – с грустью говорю я. – Везде побывали, все повидали.

– Да, мне очень повезло, – соглашается он. – Если бы Ван Хелсинги меня не усыновили, я бы и мечтать не мог о таких возможностях.

– Я страстно желаю объездить весь мир подобно вам, хотя, по всей вероятности, мне этого не суждено.

– Отчего же, шанс у вас есть. – Ван Хелсинг улыбается, вновь переводит взгляд на доктора Сьюворда, занятого беседой с мама, а после опять смотрит на меня. – Моя покойная жена Элеонора частенько говорила, что я стал для нее билетом в большой мир. Детей у нас не было, и я возил ее с собой на все лекции и конференции по медицине.

– Она тоже получила хорошее образование? – с удивлением и завистью спрашиваю я.

Доктор смеется.

– Она была заботливой женой, однако моя профессия ее не интересовала. Пока я читал лекции, она гуляла по новым местам, а то и попросту была рада провести день за книгой. – Тень печали смягчает черты его лица, придает ему своеобразную красоту.

– Нам не обязательно говорить о вашей супруге, если это причиняет вам боль, – вполголоса говорю я.

– Напротив, я всегда рад рассказать о ней, ведь такая возможность выдается редко, – говорит доктор Ван Хелсинг. Тем временем на стол подают основное блюдо: нежный ростбиф с гарниром из корнеплодов. – В действительности именно благодаря ей я начал интересоваться фольклором и суевериями, потому что в любой поездке она старалась как можно больше узнать о местных обычаях.

– Я тоже увлекаюсь фольклором, – признаюсь я. – В отцовской библиотеке я прочла все книги о традициях, связанных со смертью. – Едва эти слова слетают с моего языка, я жалею о своей несдержанности.

У доктора, однако, моя реплика вызывает не отвращение, а любопытство:

– Мисс Люси, вы – и вдруг изучаете смерть?

– Наша семья пережила большую утрату, и в поиске знаний я нашла утешение, – объясняю я. Ван Хелсинг одобрительно кивает, совсем как папа, и я продолжаю: – Мне интересно читать, как различные народы относятся к смерти и бессмертию, воспринимают ли то и другое как дар или проклятие.

– А вы что думаете?

Помедлив, я отвечаю:

– Сознание того, что после моей смерти любимые люди продолжат жить, а мир – вращаться как ни в чем не бывало, повергает меня в дрожь. Конечность нашего существования, сэр, – вот что я считаю истинным проклятием.

Доктор внимательно смотрит на меня, но, как бы искусна я ни была в угадывании чужих мыслей, его умный, пронзительный взгляд остается для меня непроницаем.

– Я понимаю ход ваших рассуждений. И все же впереди у вас еще много долгих и счастливых лет жизни, так что вам незачем тревожиться об этих вещах.

Я заставляю себя отреагировать легким, беспечным смехом:

– О, конечно. Это лишь размышления той, кому не спится. Или, точнее, лунатика. – Видя, что доктор заинтересовался, я прибавляю: – Наследственный недуг. Мой отец страдал снохождением, как и его отец, и его бабушка Вань.

– Необычное имя.

– Она была необычной женщиной. Во всяком случае, для английского высшего общества. – Взгляд доктора вслед за моим падает на кольцо с нефритом на моем пальце. – Она стала Ванессой еще до того, как ее нога ступила на землю Англии.

Доктор Ван Хелсинг понимающе кивает.

– Когда мои приемные родители взяли нас к себе в дом, матушка велела мне забыть родной язык. Некоторым из нас приходится идти на большие жертвы, верно? Отказаться от имени, языка, корней. Часть моих коллег до сих пор недоумевает, как я выбился в люди, хотя я отвернулся от своего наследия и трудился усерднее их всех.

– «Ты всегда обязана быть безупречной», – эхом повторяю я слова папа.

– Именно так, мисс Люси. – Серьезное лицо доктора Ван Хелсинга проясняется, когда мама своим вопросом вовлекает его в беседу с доктором Сьювордом, и вскоре все трое оживленно болтают.

У меня, однако, не идет из головы наш разговор, как и предположение доктора, что в мужья я возьму Джека. Меня вновь настигает мысль о скорой необходимости выбора. Если Артур и не наберется смелости предложить мне руку и сердце, то доктор Сьюворд и даже Квинси Моррис сделают это не колеблясь.

Я опять чувствую на себе взгляд доктора Сьюворда, но не поднимаю глаз, зная, что так мои длинные ресницы смотрятся эффектнее всего. Джек видит меня прекрасной и кроткой, тогда как в душе я негодую на Артура. Быть связанной с мужчиной – моя судьба, неизбежное зло. Даже доктор Ван Хелсинг, который с уважением меня выслушал, и тот считает, что путешествовать по миру я смогу только в том случае, если муж будет брать меня в поездки, как великодушно поступал он сам со своей женой.

Раз уж я неизбежно должна кому-то принадлежать, пускай это будет Артур, но решение принимать не мне, а он уже много месяцев не поднимает эту тему даже намеками. «Может быть, – с горечью размышляю я, – мне надо сказать „да“ другому, чтобы Артур понял, что дожидаться его вечно я не собираюсь». Но стоит мне подумать об этом, и сердце сжимается, ведь я знаю, что мое решение погрузит его в глубокую тоску, а после того, как я увидела его улыбку, я ни о чем другом и не мечтаю – пусть бы улыбался всегда. Из нас двоих я смелей и решительней, а его нужно просто немного подтолкнуть.

Я поднимаю руку и под взглядом доктора Сьюворда шепотом даю распоряжение прислуге. Сегодня я подведу Артура к решению, которое он должен принять.

Глава восьмая

В этот раз я иду на кладбище в ясном сознании. Весна в разгаре, однако в ночном ветре все еще чувствуется дыхание зимы, и, проходя через ворота, я поплотнее запахиваюсь в шаль. Я уже сомневаюсь, правильно ли поступила, отправив Артуру записку с просьбой о немедленной встрече на кладбище. Я не стала ждать, когда он заговорит, и вместо этого выложила карты на стол. Ради встречи наедине я тайком выскользнула из дома, хотя из-за подобного безрассудства рискую навсегда его потерять.

– Но я должна выяснить, – шепчу я, шагая по залитой лунным светом дорожке.

Эта встреча решит судьбу нас обоих. Я точно узнаю, любит ли он меня настолько, чтобы заявить о своих правах. Если нет... Я закусываю губу, обдумывая, как быть, если моя дерзкая выходка вызовет у него отвращение и он прогонит меня прочь или, того хуже, не придет вовсе.

– Люси, – раздается в неподвижном воздухе хриплый голос.

Закрыв глаза, я выдыхаю:

– Артур, вы здесь.

– Разумеется.

Он спешит мне навстречу, тяжело дыша, как будто бежал. Одет Артур, по обыкновению, безукоризненно: элегантное пальто, изысканно повязанный галстук, на манжетах поблескивают золотые запонки. Даже на тайном ночном рандеву он – аристократ, лорд. Артур окидывает меня взглядом, и его глаза расширяются от удивления. Если он – воплощение истинного джентльмена, то я, боюсь, до истинной леди не дотягиваю.

Под шалью на мне белый шелковый капот поверх ночной сорочки, кружевной подол которой торчит наружу. Я могла бы надеть закрытое платье и предстать перед Артуром чистой и целомудренной особой... но в чем тогда веселье? «А это и вправду весело!» – Глядя, как нервно сглатывает Артур, я не могу сдержать внутреннего ликования.

– Ваша записка чрезвычайно меня встревожила, – признается он. – Я подумал, что-то случилось. Вам нездоровится? А ваша матушка...

Я качаю головой:

– Все хорошо, простите, что напугала. Я поступила неразумно, отправив вам сообщение такого рода. Мне просто очень нужно было с вами увидеться... – Я опускаю глаза долу, затем снова взмахиваю ресницами.

Его напряженное лицо смягчается:

– Люси, – произносит он глухо и с такой нежностью, что мне хочется немедленно прижаться к нему и растаять. – Я приду, когда бы вы меня ни позвали.

– Правда?

– Я же здесь, так?

Меня обуревает желание броситься в его объятья, но я не двигаюсь с места. Артур напоминает мне оленя, на которого он и его друзья устраивают охоту: чтобы его не спугнуть, нужно двигаться очень тихо. Я поворачиваюсь лицом к нашей семейной усыпальнице и рядом с величественным склепом замечаю статую. Мрамор светится в лучах луны, раздувая затухающие угольки в моей памяти: узкие белые кисти, перстень с гранатом, уста, в которых мое имя звучит темной музыкой. Наверное, это был сон, причудливое, лихорадочное видение. Я мотаю головой, чтобы его отогнать.

– Что стряслось? – спрашивает Артур.

– Сегодня вечером мама пригласила на ужин доктора Сьюворда.

Краем глаза я вижу, что Артур застывает как вкопанный.

– Доктора Сьюворда?

– Это ее любимец, ведь он был очень дружен с папа. И он привел с собой друга, тоже врача, очень доброго и приятного джентльмена и... как ни печально, вдовца. – У меня нет ни малейших видов на беднягу Ван Хелсинга, однако Артуру об этом знать не обязательно. – Едва дыша, он делает шаг ко мне, и в сумраке наши глаза встречаются. – Я много говорила и смеялась, мне были приятны их улыбки и комплименты, но думала я только о вас.

Лицо Артура меняется, и я сразу вспоминаю его смех, неожиданный и чудесный, во время нашего танца. Но сейчас он не улыбается. В его взгляде – ясность, в линии подбородка – решимость. Он замирает на расстоянии вытянутой руки, но даже так я чувствую исходящее от него тепло.

– Вы думали обо мне?

– Да. – Я смотрю ему в глаза, мое сердце полнится надеждой. Наконец-то он заговорит и я буду счастлива принять свою судьбу, потому что разделю ее с ним. – Артур, вы ничего не хотите мне сказать?

Его взор полон страсти, но он молчит, и меня охватывает отчаяние. Темной весенней ночью мы одни на пустынном кладбище. Никто нас не видит и не слышит, никто не осудит. Я в ночном одеянии, выбившиеся волоски щекочут лицо, сияющие темные глаза устремлены на Артура. А он по-прежнему молчит. Не делает предложения.

– Артур? – Он напрягается, открывает рот и снова его захлопывает. Внутри у меня все стягивает, будто я – крученая проволока, слезы стыда и разочарования застят взор. Я знаю, что небезразлична Артуру, но также понимаю, что для решающего шага ему этого недостаточно. – Простите, что отняла у вас время. Доброй ночи. – Оскальзываясь, я бросаюсь прочь.

Артур удерживает меня за локоть.

– Прошу, не уходите, – шепотом стонет он.

Я смотрю в сторону, пряча слезы, но он берет меня за талию и разворачивает к себе. Его прикосновения обжигают. Он намного выше меня, поэтому, чтобы посмотреть ему в глаза, мне приходится задрать подбородок. Я задыхаюсь и дрожу, но не от холода, а от мучительного, безудержного желания. И в своих чувствах я не одинока: Артур крепче обвивает мою талию.

– Вы знаете все, чего я не могу выразить словами, – сдавленно произносит он.

Надежда острым клинком взрезает мое отчаяние.

– Тогда выразите это без слов.

Я не раздумываю, не колеблюсь. Одним шагом я преодолеваю разделяющее нас расстояние, льну к Артуру всем телом и притягиваю его губы к моим. Мягкие и теплые, они на вкус как сахар и соль одновременно, и это дурманящее сочетание еще сильнее разжигает мой голод. Я ощущаю восхитительную колкость его подбородка, аромат сосны, бренди и сигар. Его сердце грохочет под моей ладонью, и я гадаю, чувствует ли и он сумасшедший стук моего сердца. Я сливаюсь с его высокой, мощной фигурой и вдыхаю его, как воздух. Он стискивает меня в объятьях, и мы жадно, с остервенением, целуемся.

Так меня целовали разве что во снах, и пока шелковые губы Артура пытливо изучают мои, я жалею обо всем времени, проведенном в этой жизни без поцелуев. Я – гладкая, влажная, бесформенная, словно сугроб, тающий от жара его уст. Хорошо, что он обнимает меня, ведь я уже едва держусь на ногах. Мне нужно больше. Схватив его за лацканы пальто, я углубляю поцелуй, просовывая ему в рот язык, точно пробую новую сладость, и, когда наши языки встречаются, мой аристократичный, сдержанный Артур испускает утробный горловой рык. Я касаюсь пылающей кожи на его шее повыше галстука. Кровь бурлит в жилах Артура, пульс бьется с бешеной скоростью, и причиной тому я. Я. Мои пальцы смыкаются у него на затылке, и в эту минуту он вновь беспомощен. В эту минуту он принадлежит мне. А в следующую он обрывает поцелуй.

Только что мы исследовали губы друг друга, и вдруг он уже в добрых десяти футах от меня, стоит спиной, прерывисто дыша и стиснув кулаки. Лишенная его тепла, я обхватываю себя руками и дрожу от озноба.

– Артур, что с вами?

Он прижимает трясущиеся кулаки к вискам и дышит, дышит.

– Что случилось? – Я делаю несколько робких шагов к нему.

Заслышав их, он шарахается, отступает еще дальше. Лицо раскраснелось, глаза зажмурены, словно от боли и смятения.

– Нет, – дрожащим голосом произносит он. – Люси, не приближайтесь. Я за себя не отвечаю. Если мы не остановимся, я не смогу... мы не должны...

Горькая обида кинжалом бьет меня в грудь. Я добровольно предложила ему себя, оказала честь, позволив сорвать с моих губ первый поцелуй, тогда как десятки других мужчин ради этого готовы достать для меня с неба луну.

– Это неправильно, – бормочет Артур, обращаясь будто бы к самому себе, потом качает головой: – Вы и я. Все должно быть по-другому. Не так.

– Вы меня не хотите, – шепчу я.

Глаза у него распахиваются.

– Люси.

– Вы меня не хотите, – повторяю я, во второй раз за вечер сдерживая жгучие слезы.

– Люси, вы сами знаете, что мы поступаем неправильно. Нам нельзя...

Я отшатываюсь, хватаю ртом воздух. Боль в груди почти нестерпима.

– Вы не испытываете ко мне того же, что я к... о, Артур!

– Прошу, подождите! – Он молитвенно складывает руки. – Выслушайте меня...

– Сегодня я решила выяснить ваши истинные чувства, – говорю я, и сквозь горечь волной поднимается унижение. – Теперь мне все ясно.

– Люси, постойте! – в отчаянии просит он, но я больше не желаю находиться рядом с тем, кто меня отверг.

– Прощайте, Артур, – говорю я, не видя его лица из-за пелены слез, а затем разворачиваюсь и убегаю.

Глава девятая

Прошло несколько часов, а я не могу успокоиться и ворочаюсь в постели, снедаемая разочарованием и стыдом. Когда меня наконец одолевает сон, я вдруг оказываюсь в какой-то роще. Я не понимаю, как сюда попала, но вот вокруг моих щиколоток начинает клубиться туман, я различаю сад с белыми мраморными статуями и блики лунного света на стеклянном куполе большой оранжереи. Я опять вижу сон. Грудь стеснилась, я дышу часто и неглубоко. Я в ярости, но не помню отчего.

– Люси! – зовет Артур.

Догадка приносит облегчение и боль. Это он, Артур, вызвал мой гнев. Я недвижно стою среди деревьев, не смягчившись даже во сне.

– Люси, иди же ко мне, – просит он. – Я должен кое-что тебе сказать.

В его голосе звучит такая мольба, что я через силу откликаюсь на зов и иду в оранжерею. Туман холодит мои ступни, когда я пробираюсь между заросшими травой надгробиями. Холодный свет заливает здание, внутри которого тепло и влажно, а заросли ползучих лиан сплелись в густые джунгли. В центре каменного пола зияет разверстая могила, подле нее ждет меня Артур. Он покаянно говорит мне:

– Прости, Люси. Прости, что я не выпил чай.

В углу стоит столик. Струйки пара над горячим чайником благоухают жасмином.

– Ты меня простишь? – Артур тянет ко мне руку. Он похож на потерявшегося ребенка, и глаза у него сегодня необычные – черные, обрамленные пушистыми ресницами. – Прыгай со мной.

Я заглядываю в могилу и вижу огромную гостиную с пылающим камином, красивой мебелью и шелковыми гардинами на окнах, за которыми порошит снежок. У камина спит пес, тут же стоит еще один столик, сервированный для чаепития, только на этот раз от чайника исходит запах обычной ромашки. В комнату входит служанка.

– Все готово, миледи, – сообщает она, снизу вверх глядя на меня из могилы.

– Прыгай со мной, – повторяет Артур. – Я о тебе позабочусь.

Но меня вдруг охватывает страх. В панике я оглядываюсь по сторонам и вновь замечаю между аккуратными прямыми дорожками скрытый проход, заросший терновником. Я пячусь, предпочтя израниться об острые шипы, нежели рухнуть в могилу, но из глаз Артура начинают капать слезы. Его печаль невыносима, и я позволяю ему увлечь меня вниз. Я ожидаю, что мы приземлимся перед теплым уютным очагом, но гостиная исчезла, и под ногами у нас холодный земляной пол. Я в ужасе цепляюсь ногтями за края могилы и кричу:

– Нет, нет! Я не хочу тут оставаться, даже с тобой. Артур, отпусти меня!

– Не уходи, – молит он. – Будь со мной.

Ужас мой так же силен, как недавний гнев. Каждый ком земли, который я отковыриваю от стен, возвращается на место, как если бы я к нему не притрагивалась. Выбраться отсюда невозможно. «Не видать мне больше колючего терновника, – думаю я, и горе разрывает мне легкие. – Не пить мне больше любимого чая папа».

– Будь со мной, – снова говорит Артур. Теперь это звучит как приказ.

Могилу закрывает тень. Из пелены тумана появляется властная рука; на мизинце сверкает гранат.

– Я здесь, – раздается голос, слышанный мною раньше, негромкий баритон с едва заметным акцентом, который не поддается определению – то ли французский, то ли немецкий. Меня захлестывает поток воспоминаний: широкие плечи, лицо, скрытое ночным сумраком, поцелуй, суливший мне все, чего я была лишена. И клятва, произнесенная другой ночью в другом сне: «Я найду тебя снова».

– Это ты... – зачарованно шепчу я. В сердце разгорается знакомое томление, похожее на жажду чего-то, что я не в силах назвать или описать словами. Эта жажда мучит меня в каждом сне, в котором я в нескончаемом поиске бреду сквозь туман. Я чувствую, что в узкой белой руке незнакомца скрыты все ответы. – Ты пришел за мной?

– Не уходи, – говорит Артур за моим плечом.

Я оборачиваюсь и кричу от страха: Артура нет, вместо него – нечто с похожей фигурой, но целиком состоящее из толстых, с мою руку, извивающихся зеленых лиан. Они изгибаются, скручиваются и сплетаются, точно адские змеи, и каждая испещрена черными дырами – раскрытыми пастями, полными крошечных зубов.

– Останься! – велят мне кошмарные пасти.

Я хватаюсь за руку незнакомца, и одним мощным движением он вытаскивает меня из могилы, избавляет от чудища. Мы уже не в оранжерее, но в огромном бальном зале, окутанном туманом. Не считая тусклого света звезд, проникающего через окна, зал погружен в сумрак. Повсюду расставлены вазы с сухими розами, звучит вальс, пленительный и чарующий, но вокруг никого.

Незнакомец заключает меня в объятья, и вновь от него не исходит ни тепла, ни запаха, а только опасный, всепоглощающий холод.

– Люси, потанцуй со мной, – мурлычет он мне на ухо, и мы вальсируем на натертом до блеска паркете. Я чувствую его руку на моей талии, слышу его дыхание над моей головой, но, оглядываясь на зеркальную стену позади нас, вижу только себя.

Я поднимаю глаза, однако его лицо скрыто в темноте.

– Ты спас меня, – говорю я.

– Ты взяла мою руку, – отвечает он.

– Где же ты был? – с тоской спрашиваю я. Время в моих снах причудливо меняется, но теперь я уверена, что с нашего поцелуя в саду с мраморными статуями, куда я попала, продравшись сквозь терновник, минули долгие месяцы. Я вспомнила об этом только сейчас.

– У меня были дела, – усмехается он и разворачивает меня спиной к себе. Его руки снова обвивают мою талию, губы склоняются к моему уху, отчего по шее пробегают приятные мурашки. – Я ни в чем тебе не откажу. Буду не таким, как они.

Закрыв глаза, я откидываюсь назад. Я верю ему. Он никогда не отшатнется от меня, не отвергнет, как сделал Джек. И Квинси. И Артур. Артур, которого я позвала, чтобы открыть сердце. Артур, чей отказ ранил меня сильнее всего.

– Люси, посмотри на меня, – раздается у меня над ухом.

Я оглядываюсь через плечо и вижу губы незнакомца. Он склонил голову и сейчас меня поцелует. Наши уста в дразнящей близости, его руки исследуют изгибы и впадины моего тела – слишком медленно, на мой вкус. Я нетерпеливо хватаю его ладонь и перемещаю туда, куда нужно. С тихим смехом он ее убирает.

– Не спеши. В свое время я дам тебе все, чего ты хочешь.

– Когда?

Он запечатлевает на моей шее ледяной поцелуй.

– Очень скоро. Жди меня.

Я просыпаюсь. Незнакомец исчез, передо мной стоит камеристка, в руке у нее свеча, лицо в отблесках пламени искажено тревогой.

– Наконец-то! – с облегчением восклицает она. – Мисс Люси, уж я вас тормошила, тормошила!

– Гарриет. – Я сонно моргаю. Мы в бальном зале в доме мама, но здесь нет сухих роз и завораживающего пения невидимых скрипок. Даже звездного света нет – портьеры задернуты на ночь. – Давно я встала с постели?

– Не знаю, мисс. Я проснулась час назад, спустилась выпить чашку чая и нашла вас здесь... – Гарриет вздрагивает, – совсем одну. Вы танцевали.

– Час? Я танцевала целый час? – изумляюсь я.

– Может, и дольше. Я увидела, что дверь открыта и что вы танцуете вальс в темноте, в одной ночной рубашке. Сперва я приняла вас за призрака, – смущенно хихикает Гарриет.

В голове сплошная каша. Я цепляюсь за обрывки сновидения. Я танцевала вальс с мужчиной. Во всяком случае, мне так кажется. Я прижималась спиной к его груди, потом обернулась через плечо, и его губы...

– Мисс Люси! – Гарриет смотрит на меня с беспокойством.

Я прижимаю ладони к пылающим щекам. Ощущения во сне были такими реальными – губы незнакомца на моих губах, его фигура у меня за спиной, его руки на моей талии.

– А еще кого-нибудь ты видела?

– Конечно нет, мисс! – Бедная Гарриет напугана. – Ночь на дворе. – Она берет меня за локоть. – Позвольте, я отведу вас обратно в спальню, не то простудитесь. Хорошо хоть, сегодня вы ходили во сне по дому, а не отправились на это жуткое кладбище.

Я послушно выхожу из бального зала вслед за камеристкой. Перед тем, как она закрывает дверь, я оглядываюсь на зеркала, почти ожидая увидеть там смутную фигуру, чей горящий взор устремлен на меня, но в них отражаюсь лишь я – невысокая, худенькая, вся в белом, изнемогающая от беспредельной, неутолимой тоски.

Глава десятая

Несколько дней спустя мама снова устраивает званый ужин. Приглашен и Джек Сьюворд, на этот раз без доктора Ван Хелсинга, который возвратился в Амстердам. В списке гостей и другие знакомые имена, среди них, к моей радости, Квинси Моррис и... достопочтенный Артур Холмвуд – к моему сожалению. Мама проигнорировала все мои просьбы не звать его к нам в дом.

– Вычеркнуть Артура из списка было бы вопиющей грубостью, – упрямится она всякий раз, как я возвращаюсь к этой теме. – Мне жаль, что он тебя огорчил, но хотя бы дай ему шанс исправиться.

Она полагает, что между мной и Артуром произошла ссора влюбленных, и я ее не разубеждаю, учитывая, что каждое утро нам доставляют полдюжины букетов из лучших цветочных лавок Лондона. Тут и алые камелии в обрамлении зелени, и душистые незабудки, и две дюжины роз, присланные вчера вечером в жесте отчаяния. Розы я велела прислуге выбросить, но в коридоре до сих пор чувствуется их аромат; вне всяких сомнений, мама, у которой не поднялась рука избавиться от такой красоты, припрятала букеты у себя в комнате.

Вечер, начинают съезжаться гости, а у меня внутри буря эмоций. На выбор наряда ушло три часа – я перебирала платье за платьем, не желая выглядеть ни слишком удрученной, ни слишком полной надежд, ни слишком холодной. Боже, есть ли вообще платье, способное передать посыл: «Эта женщина – умница и красавица с толпой поклонников, и хотя единственный, кого она по-настоящему любила, разбил ей сердце, сегодня для всех ухажеров она обязана выглядеть невозмутимой»?

Ко всему прочему, рядом нет Мины, чтобы утешить меня и помочь советом. Она в Эксетере со своей тетей и о последних событиях знает только из моих залитых слезами писем. Ее ответы полны сестринской любви и ободряющих заверений, что я сделаю правильный выбор и все устроится как нельзя лучше.

Но я не заслуживаю ее доброты. Я попыталась надавить на Артура и навсегда его потеряла. Когда я вспоминаю, как резко он оборвал наш поцелуй, меня охватывает такой стыд, что рот наполняется горечью. «Это неправильно», – сказал Артур, отвернувшись от меня и стиснув кулаки. Я была такой заносчивой, такой самонадеянной! Не ожидала отказа ни от одного мужчины и меньше всего от единственного человека, в чьем безусловном принятии ни на миг не сомневалась.

Не знаю, как мне смотреть ему в лицо нынче вечером, как поднять глаза и вести с ним светскую беседу, точно мы просто знакомые. Я не могу сделать ни того ни другого, а потому и не делаю.

Когда наш дом наполняется смехом и звоном бокалов, я не гляжу на Артура и не разговариваю с ним, ограничившись кратким приветствием, как полагается дочери хозяйки дома. Все свое внимание я посвящаю Джеку и Квинси, которые сразу отделяют меня от толпы – пара голодных волков, выследивших смирную овечку.

Сегодня я выбрала скромное муаровое платье с закрытыми плечами и лифом серо-голубого оттенка, напоминающего туман над морем. Фасон весьма сдержанный, но только спереди, тогда как смелый вырез сзади внезапно открывает несколько дюймов кожи над рядком блестящих жемчужных пуговиц. Чтобы спина смотрелась еще эффектнее, волосы я убрала в пучок, заколов его гребнем с жемчугом, и теперь, болтая с Джеком и Квинси, постоянно чувствую на себе взгляды окружающих. Что же до Артура, его глаза ласкают меня, словно теплое и нежное прикосновение, однако он не делает ни малейших попыток меня вернуть.

«Ему действительно все равно», – думаю я и запрокидываю голову, чересчур звонко хохоча над какой-то фразой доктора Сьюворда. Сердце разрывается от боли, я опасаюсь, что моя маска долго не продержится. У меня перехватывает дыхание, и доктор Сьюворд тотчас это замечает.

– Вы бледны. Вам не душно? – спрашивает он.

На его лице озабоченность медика, но по карим глазам видно, что он ищет любой повод дотронуться до меня. Я протягиваю ему руку, но, к моему безмерному удивлению, Квинси Моррис действует проворнее и первым завладевает ею. Налетев стремительно, точно огромная грозовая туча, ковбой опередил молодого доктора, не успел тот и глазом моргнуть.

– Разрешите сопроводить вас на свежий воздух, мисс Люси, – бархатным голосом мурлычет американец. – Еще светло, да и ужин подадут не скоро.

Я смотрю на его красивые, мужественные черты, на лучики веселых морщинок в уголках глаз и изо всех сил гоню от себя мысли об Артуре. Рядом со мной умный, добрый, приятный джентльмен, который не скрывает своего интереса ко мне.

– Охотно, мистер Моррис, – соглашаюсь я, и он ведет меня прочь из зала.

Краем глаза я успеваю заметить расстроенно вытянувшееся лицо доктора Сьюворда и пронзительный взгляд мама, и вот мы с американцем уже в саду под темнеющими небесами.

– Я рад побыть с вами наедине, – говорит Квинси и оглядывается на любопытные лица, наблюдающие за нами из окон; одно из них, несомненно, – лицо мама.

Я стараюсь не думать о том, кому могут принадлежать остальные.

– Я мечтал поговорить с вами без посторонних еще с тех пор, как мы танцевали на балу в честь помолвки мисс Мюррей.

– Неужели? Так давно? – Я смотрю на наши соединенные руки. Мне нравится видеть мои тонкие пальцы в его большой обветренной ладони. – Отчего же вы мне не написали?

– Не все слова можно доверить бумаге, когда обращаешься к даме. И... не все вопросы. – Квинси глядит на меня так многозначительно, что я начинаю догадываться о его намерениях.

Меня разбирает смех, но я сдерживаюсь и поднимаю на Квинси кроткий взгляд.

– И что же это за важный вопрос, который вы хотите мне задать, мистер Моррис?

Он берет меня за другую руку – теперь мы стоим лицом к лицу – и зажмуривает глаза. Его грудь вздымается и опадает в такт ровному, глубокому дыханию, он несколько раз наклоняет голову влево-вправо, словно разминает затекшую после долгой поездки шею. Затем Квинси принимается легонько раскачивать наши руки, как будто мы – маленькие дети за игрой в саду. Я опять давлюсь смехом: до меня доходит, что этот большой, сильный, пылкий мужчина, полный отваги и жизнелюбия, мужчина, который не расстается с оружием и в любую минуту готов ввязаться в бой... взволнован.

Я поджимаю губы, чтобы не хихикнуть, и подбадриваю его:

– Ну же, мистер Моррис.

Квинси распахивает глаза.

– Америка – красивая страна, – брякает он. – И совершенно не похожа на Европу.

– Вы... вы, безусловно, правы, – удивленно говорю я.

– Знаю, вы любите Лондон. Но и Техас придется вам по душе. Его стоит увидеть, особенно на конной прогулке. Золотые поля под жарким солнцем, зеленые холмы и долины, где высокая трава колышется, точно океанские волны, а бескрайнее летнее небо синее моря. Я редко покидаю родной край, но когда это случается, воспоминание о нем дарит мне то же наслаждение, что и глоток прохладной воды – измученному жаждой.

Я до боли завидую теплоте его голоса и отрешенности взгляда, устремленного на далекую страну, которую он так любит. Он может уезжать и приезжать, когда заблагорассудится, плыть по морю или путешествовать по суше, знакомиться с целым огромным миром, пока ноги не заболят от усталости и не перенесут его через океаны обратно, туда, где счастливо его сердце.

– Видите ли, моя семья никогда не имела настоящего дома, – тихо продолжает Квинси. – Моих предков силой вывезли в Америку и заставили обрабатывать землю, которую они даже не могли назвать своей. По милости Божьей, во времена моего детства законы изменились. Человек, на которого работали мои родители, оказался справедливее прочих и вознаградил их за многолетний труд – подарил землю, отдал безвозмездно. Они выстроили дом, завели хозяйство, наняли рабочих и стали разводить скот. Всему в этой жизни я научился у них. Как устоять на ногах, как пробиться в мире, который тебя не принимает... – Квинси Моррис возвращает взгляд на меня, и у меня подкатывает к горлу комок. – Как любить. Во мне воспитывали умение видеть, учили надеяться и верить. Матушка говорила, что жить нужно с открытым сердцем, ибо даже в этом жестоком мире всегда есть шанс обрести любовь. – Он выпускает мою левую руку, чтобы заправить мне за ухо выбившуюся прядь. – Мисс Люси, я вижу, как мы вдвоем скачем верхом по равнинам. Вы смеетесь, ваши волосы развеваются на ветру. Я рад, что скоро увижу дом, но... не хочу возвращаться туда один.

Теперь, когда этот момент настал, когда я получила первое в своей жизни предложение руки и сердца, мне больше не хочется смеяться, и, вопреки ожиданиям, я не испытываю никакого радостного трепета. Напротив, я готова расплакаться, и внутри у меня все сжимается, но причиной тому не боязнь принадлежать этому прекрасному человеку, а чувство вины за свой неминуемый отказ. На самом деле я всегда знала, что откажу Квинси Моррису, и сейчас вдруг остро это осознаю. Как бы меня к нему ни влекло, как бы легко я ни представляла нас скачущими на лошадях или просыпающимися в одной постели, никогда я всерьез не собиралась сказать ему «да».

Я смотрю в его озаренное любовью лицо и понимаю, что держалась с ним слишком легкомысленно. Поощряла его, только чтобы безжалостно растоптать его надежды, и при мысли об этом у меня на глаза действительно наворачиваются слезы. Я поспешно отворачиваюсь, чтобы их скрыть, но уже слишком поздно.

– Мисс Люси, не надо плакать, – испуганно просит Квинси. – Я вас чем-то обидел?

– Нет, нет. – Я мотаю головой. – Просто меня растрогало ваше... – Я осекаюсь, сообразив, что главного вопроса так и не прозвучало. – Вы же собирались сделать мне предложение, не так ли?

Квинси добродушно, раскатисто смеется.

– Вы не перестаете меня удивлять. Да, маленькая леди, именно это я и собирался сделать.

– Вот оно меня и растрогало. – До Квинси начинает доходить, что он получит отказ. – Вы добрый и замечательный. Ваша улыбка, ваш смех... Всякий раз, когда вы радуетесь, как будто солнце выглядывает из-за туч. Наши беседы и переписки доставили мне огромное удовольствие...

– Но замуж за меня вы не пойдете, – мрачно договаривает Квинси.

– Простите, что причиняю вам боль, – шепчу я, мучаясь сожалением и виной. – Квинси, я скверно обошлась с вами, и я пойму, если вы во мне разочаруетесь.

Его глаза светятся добротой.

– Ни один ваш поступок не заставит меня разочароваться в вас. Я все понимаю. Разумеется, понимаю. Я и сам страшно переживал, представляя, как увезу вас в такую даль, прочь от родного дома и матушки. Наверное, глупо было думать, что я смогу пересадить английскую розу на техасскую почву. – Он задорно подмигивает и сжимает мои руки, и меня охватывает непреодолимое желание броситься ему на шею – не от страсти, а от искренней привязанности и дружеской симпатии. Тем не менее я сдерживаю свой порыв, зная, что за нами наблюдают.

– Мистер Моррис, не я, а вы – настоящий неограненный алмаз, и я рада нашему знакомству. – По моим щекам катятся слезы, ибо я вижу, что, несмотря на все благородство и учтивость Квинси Морриса, мой отказ глубоко его ранил. – Прошу, простите меня. Будем же друзьями на всю жизнь, и, поверьте, я очень хочу однажды увидеть равнины Техаса... только не в качестве вашей жены.

Он подносит мои руки к губам и целует их.

– Мы всегда будем друзьями, мисс Люси, я в этом не сомневаюсь. И мне не за что вас прощать. – Он прокашливается. – А теперь, пожалуй, мне пора вернуться в дом. Скоро подадут ужин. Вы со мной?

– Я подойду через минуту, – говорю я, и он, по обыкновению все поняв, кивает и удаляется.

Несмотря на теплый вечер, я дрожу, изумляясь своей беспечности и неосмотрительности в последние месяцы. Желая разжечь интерес Артура – и, если честно, удовлетворить собственное тщеславие, – я уловками вынудила мужчину сделать мне предложение, отнюдь не собираясь его принимать. Я кусаю губу, размышляя о горьком разочаровании, которое Квинси так галантно пытался скрыть. Больше всего мне сейчас хочется рыдать и рыдать без конца, отдаться истерике и душевной боли.

– Мисс Вестенра, вам нехорошо? – Рядом со мной возникает доктор Сьюворд, на его лице все та же странная смесь профессиональной сосредоточенности и вожделения. Он переводит взгляд с меня на дверь, за которой скрылся Квинси Моррис.

– Мне нужно присесть, – говорю я.

Он кладет мою руку поверх своей и ведет меня к скамейке у стены сада. Почувствовав сквозь юбки прохладу камня, я вздыхаю. В памяти всплывают тишина и покой, царящие на кладбище, и это воспоминание меня утешает.

– Мистер Моррис вас огорчил? – Держа руки в карманах, доктор Сьюворд прислоняется к стволу дерева. Его поза небрежна, в отличие от тона. – Желаете, чтобы я устроил ему взбучку?

– Если считать чрезмерную любезность и прекрасные манеры оскорблением, то – да, отругайте его как следует, – дрожащим голосом говорю я.

Джек весь напрягается и выпускает руки из карманов.

– Значит, он это сделал? Предложил вам руку и сердце? – Я не отвечаю, и тогда он садится на скамейку рядом со мной и заглядывает мне в лицо. Его взор падает на мою левую руку, где все еще нет кольца. – Люси, что вы ему ответили? Что вы ему сказали?

– Мистер Моррис – джентльмен, и я не обману его доверия.

– Люси, умоляю, откройте мне правду. Я должен знать, просил ли он вас о том же, о чем... хотел бы просить и я.

И прежде, чем я успеваю сообразить, что за первым матримониальным предложением сейчас же последует второе, доктор Сьюворд заключает меня в объятья.

– Тогда я скажу сейчас, ибо другого шанса у меня сегодня, боюсь, не будет. Люси, я люблю вас уже много лет. Я собирался испросить благословения вашего батюшки, бывшего мне добрым другом, но опоздал. – Взгляд Джека мечется между моими глазами, словно ищет в них ответ.

Я склоняю голову и вижу на гладкой ткани платья отблески медальона.

– Простите, что затронул болезненную тему. Однако я знаю, что ваш отец не был бы против. – В словах доктора Сьюворда звенит такая любовь к папа, что у меня сжимается сердце. Но это, конечно же, характеризует не столько Джека, сколько моего отца, которого обожали буквально все. – Ваша матушка тоже мне симпатизирует. Она дала мне понять, что не возражает против нашего союза. Люси, дорогая, его одобряют оба ваших родителя.

Неприкрытая страсть в его голосе застает меня врасплох. Голова идет кругом – я пытаюсь представить, какой совет дал бы мне папа, но мне вспоминаются лишь его шутливые поддразнивания насчет Артура. Снова Артур.

Я закрываю глаза – злюсь на себя за то, что никак не перестану думать о мужчине, которому не нужна. В ожидании моего ответа доктор Сьюворд крепче сжимает объятья, и это тоже напоминает мне об Артуре и ночи, когда он обнимал меня так же крепко, словно боялся, что я исчезну, если меня отпустить. «Но ведь он отпустил! – мысленно негодую я. – Отпустил».

– У меня есть жилье, – продолжает доктор Сьюворд. – Нам не придется жить при лечебнице, где я работаю. Я приведу вас в прелестный домик с садом, фортепьяно и гостиной, где мы будем проводить вечера. Представили нас вдвоем? Вообразите: мы пьем чай, я читаю вам вслух, вы весело смеетесь.

Я вздрагиваю: ловкие пальцы доктора теребят жемчужные пуговицы на моем платье.

– А потом я отнесу тебя наверх, любовь моя, и сделаю тебя очень, очень, очень счастливой женщиной.

Представить эту картину совсем не трудно: я прячу улыбку, зарываясь лицом в его шею, он взбегает по ступенькам, крепко прижимая меня к груди, и в сумраке спальни мы вместе падаем в мягкую постель. Его губы щекочут мне ухо, шею, плечи, поцелуи спускаются ниже, а опытные, умелые руки разжигают мое влечение. О да, я ему верю: он способен сделать меня очень счастливой.

Однако во мне, словно жар, опять нарастают ужас и паника, из глаз опять грозят пролиться слезы. Ведь сколько бы ни упивалась я флиртом с Джеком Сьювордом, его вниманием, цветами и горячими, словно расплавленный шоколад, взглядами, сколько бы ни представляла, как он познает меня всеми способами, какими муж познает жену, правда заключается в том, что и его тоже я никогда не воспринимала всерьез.

– Доктор Сьюворд, – мямлю я.

– Джек, – шепчет он, не выпуская из пальцев пуговиц. – Просто Джек.

Он пожирает меня глазами и мечтает слиться со мной в поцелуе. Здесь и сейчас Джек Сьюворд полностью в моей власти, так же, как Артур Холмвуд в тот самый вечер. Он жаждет заявить свои права на меня, но не посмеет сделать этого, пока не будет уверен в моей благосклонности. Он ждет, затаив дыхание; взгляд блуждает по моему лицу в мучительном ожидании согласия.

Я считаю, это хорошее предложение. Доктор Сьюворд – уважаемый, обеспеченный человек. Ему еще нет и тридцати, а он уже прочно стоит на ногах и готов обеспечить мне достойное положение в обществе. Он будет заботливым и любящим супругом. Он понравится мама, и, думаю, папа и в самом деле благословил бы наш брак. Я буду жить в довольстве и неге, и мама наконец перестанет волноваться за мою судьбу.

Джек Сьюворд смотрит на меня с надеждой и страхом, как будто я держу в руках самую его жизнь.

– Доктор Сьюворд, – повторяю я, и мой голос вновь дрожит.

Что-то в моем лице заставляет его встать и воззриться на меня, не говоря ни слова. Боль и потрясение в его глазах неописуемы, руки трясутся.

Я не могу этого вынести. Как же тяжело вновь столкнуться с последствиями своего необдуманного поведения. Я разбила сердце еще одного мужчины.

– Простите меня, Джек, – говорю я и разражаюсь рыданиями.

Эти слезы – свидетельство моих мук из-за страданий, которые я причинила Джеку и Квинси, ведь я плачу, зная, что мое лицо сейчас же распухнет и покроется красными пятнами. При мысли, что в таком виде мне придется вернуться в дом и предстать перед гостями, я рыдаю еще горше и утыкаюсь носом в юбки.

Спустя несколько долгих мгновений Джек опускается передо мной на колено, ласково кладет руку мне на плечо, а другой с бесконечной нежностью гладит меня по волосам.

– Джек, простите меня, – повторяю я.

В ладонь мне ложится носовой платок. Я промокаю глаза и только тогда ощущаю густой аромат соснового леса с примесью сигарного дымка.

Я знаю этот запах.

Я поднимаю взгляд и вижу, что передо мной вовсе не Джек.

Это Артур.

Глава одиннадцатая

Мы в саду одни. Доктора Сьюворда нет, тишину нарушает лишь невнятный гул голосов в доме, шелест листвы и ровное дыхание Артура. Одетый в элегантный фрак, он стоит передо мной, опустившись на одно колено. Лицо его спокойно, а вот глаза – нет. Он внимательно наблюдает за мной, как в тот вечер, когда я сказала мама, что безразлична ему, а он это услышал. Я смотрю на него, вспоминаю его смех во время нашего танца и прислушиваюсь к себе в надежде ощутить радость. В конце концов, это ведь его лицо я представляла, когда двое других мужчин предлагали мне руку и сердце.

Однако вместо облегчения во мне волной поднимается стыд за детскую обиду на Артура. Я злилась на него за то, что он играл с моими чувствами... а сама поступала так же по отношению к Квинси Моррису и Джеку Сьюворду. Чувство вины пульсирует в висках, распирает их, словно пар в кастрюле под крышкой. Я всей душой презираю себя, но не знаю, как объяснить все Артуру, особенно теперь, когда его светло-карие глаза, обращенные на меня, полны страхом, надеждой и страстным желанием.

Мука, терзающая меня, до того нестерпима, что, когда я наконец нахожу в себе силы заговорить, мой голос звучит неожиданно холодно и отстраненно:

– Мистер Холмвуд, вы что-то хотели?

От моей ледяной интонации Артур роняет руки на скамейку по обе стороны от меня. Он делает глубокий вдох, так что вздымается вся грудная клетка, и вместе с воздухом выдыхает слова:

– Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

До нас долетает резкий, неприятный мужской хохот. Видимо, кто-то оставил дверь в дом открытой – то ли Артур, когда выходил, то ли Джек, когда возвращался. Возможно, в эту минуту доктор Сьюворд и Квинси Моррис говорят обо мне, делятся друг с другом рассказами о сделанном мне предложении и моем отказе. Меня вновь охватывает безотчетное желание рассмеяться, и я понимаю, что это нервная реакция, ведь все эти мужчины одновременно тянут меня в разные стороны, как дети – игрушку.

– Будьте моей женой, – говорит Артур. – Люси, прошу.

Впервые в жизни у меня нет слов. Я, у которой всегда наготове искрометная шутка или блестящий остроумный ответ, не нахожу что сказать.

– Знаю, вы все еще сердитесь на меня за тот вечер, но только потому, что вы меня не поняли. Вы решили, что мне не хочется вас целовать.

Я протестую, вскинув руку:

– Артур, это я должна перед вами извиниться. Вы не обязаны ничего объяснять.

Он продолжает, тихо, с мольбой:

– Вы сочли, что нежеланны для меня, но все совершенно наоборот. Я понимал, что если мы продолжим ласкать друг друга, то я потеряю над собой контроль. Вы заставляете меня забывать о приличиях и, более того, не заботиться о них. Держа вас в объятьях, я боролся с собой, сопротивлялся мысли, что нам не нужна пышная свадьба, которую хотели бы устроить наши матери. Я думал лишь о том, что в двух шагах ждет мой экипаж, и прикидывал, как быстро нужно ехать, чтобы к рассвету привезти вас в Гретну-Грин^[1].

Я вцепляюсь в платок Артура и чувствую, как ногти, будто острые когти, впиваются мне в ладони.

– Я была для вас желанна? Той ночью вы хотели сделать меня своей женой?

Вот она – улыбка Артура сверкает, словно луч солнца, пробившийся сквозь тучи, и мне нужно, во что бы то ни стало нужно увидеть ее снова.

– Хотел так сильно, что готов был пойти против воли наших родителей и сбежать с вами, если бы мы в порыве страсти... преступили черту. – Артур накрывает мои скрюченные пальцы большой теплой ладонью, и я мгновенно успокаиваюсь. – Люси Вестенра, почти двадцать лет я мечтал жениться на вас. Почти двадцать лет я безнадежно вас люблю.

Я не дышу, ожидая жгучих виноватых слез или сердечной боли от осознания, что мне придется разочаровать Артура, но... не чувствую ни того ни другого. Не испытываю ни безграничной радости, ни облегчения. Лишь где-то глубоко внутри ворочается глухое беспокойство, тяжелое, как мокрый мешок с камнями. «Этот миг настал, – думаю я. – Пришло время лишиться даже той малой свободы, какая у меня была».

Кульминация моего короткого существования на этой земле, начиная с первого вдоха. Моя судьба с той самой минуты, когда меня, крохотную, красную и кричащую, положили на грудь мама, объявив, что родилась девочка. Девятнадцать лет меня учили делать реверанс, правильно держать вилку, петь, танцевать и музицировать. Девятнадцать лет мне давали образование, воспитывали и наряжали, как куклу, чтобы я была предметом гордости сперва отца, а потом супруга. Иных путей для меня в жизни нет, как нет и скрытой в зарослях терновника тропинки, что увела бы меня с дороги, по которой прошли все женщины до меня, даже моя прабабка со своей королевской кровью и романтическим прошлым в далекой стране.

Мне уже не суждено путешествовать по суше и переплывать моря, я не увижу величественных древних развалин, горных вершин, позолочённых солнцем, и густых темных лесов. Все это не более чем неутоленная тоска и бесплодные надежды, которые только и можно выразить, что шепотом в темноте. «Некоторым из нас приходится идти на большие жертвы, верно? Отказаться от имени, языка, корней», – сказал доктор Ван Хелсинг, но не упомянул, что женщина приносит в жертву само свое существование. Конечно, не упомянул. Меня способны понять только мама и Мина, притом что обе на протяжении многих лет убеждали меня смириться с судьбой и стать воплощением совершенства и добродетели. Скромной и благоразумной женщиной, которая любит детей, не вожделеет свою лучшую подругу, говорит, двигается и живет с таким достоинством и изяществом, что любой джентльмен будет счастлив взять ее в жены.

Подобно Вань, превратившейся в Ванессу ради того, чтобы разделить жизнь с моим прадедом, я буду Люси, которая стала той, кем не была, чтобы принадлежать Артуру Холмвуду.

На его вопрос есть лишь один верный ответ.

Мой бедный смятенный разум лихорадочно ищет способ отложить решение. Я тянусь к своему излюбленному оружию, кокетству, и не отрываю глаз от ладони Артура, которая по-прежнему накрывает мои стиснутые пальцы.

– Отчего вы решились просить моей руки только теперь? – спрашиваю я и добавляю с капелькой ехидства: – Уж не потому ли, что вам стало известно о таких же планах двух других джентльменов?

– Вы действительно так считаете? – тихо произносит Артур.

– Вы ни разу не обозначили своих намерений. Я позвала вас, и вы пришли, и целовали меня на кладбище, но ни словом не обмолвились о браке до тех пор, пока я не получила предложение и от Джека, и от Квинси. В отличие от вас, ни тот ни другой не заставляли меня ломать голову. – Со вздохом я отворачиваюсь и гляжу на ветви деревьев, подрагивающие на ветру. – Сегодня я собиралась наконец-то определиться с выбором и связать свое будущее либо с доктором, либо с ковбоем.

– Но отказали обоим. – Теперь Артур накрывает мои руки и второй ладонью. Его кисти настолько крупнее моих, что пальцы распластываются у меня на колене и лишь ткань юбок отделяет их от моей обнаженной кожи. Он судорожно сглатывает, но усилием воли сохраняет самообладание. – Когда Квинси вернулся в дом, я прочел ваш ответ у него на лице. Потом к вам отправился Джек, и... я более не мог этого вынести, поэтому спустя некоторое время тоже вышел в сад и... По глазам Джека я все понял. И у меня появилась надежда.

– Мой отказ им не означает, что я отвечу «да» вам, – шепчу я уже безо всякой игривости и пытаюсь высвободить руки, но Артур не отпускает, и я опять вспоминаю, как он обнимал меня на кладбище, крепко обхватив мою талию, словно утопающий – спасательный круг. – В ту ночь я приказала себе забыть вас. А когда придет время – выбрать другого...

– Но вы не выбрали другого, – перебивает меня Артур, спокойно и твердо. Он придвигается ближе, смотрит глаза в глаза. Склони он сейчас голову, и наши губы встретятся снова. – Его теплые ладони скользят вверх по моим бедрам, и у меня перехватывает дыхание, а горло саднит. У Артура вырывается хриплый шепот: – Люси, прошу вас. Умоляю. Будьте моей женой.

Он простерт предо мной, он изнемогает от страсти. Он отдает мне руку, сердце, дом, и одним своим словом я вольна определить его жизненный путь. Я решаю, будет он счастлив или убит горем. И все же какой бы огромной ни представлялась мне эта власть в ночь наших поцелуев, сейчас она кажется мне глупой, ничтожной и ненужной.

Я уже представляю наше совместное будущее. Он привяжет меня к себе, надев мне на палец кольцо. Отберет мое имя, а взамен даст свое, чтобы весь мир знал, что я принадлежу ему, как лошадь и экипаж. Я стану жить в его доме, развлекать его гостей, угождать его родителям. На всех приемах я буду сидеть подле него – очередной охотничий трофей, добытый в результате долгой успешной погони. И – я сглатываю подступившую желчь – все рожденные мной дети будут считаться его детьми, хотя за их появление на свет я расплачусь болью и кровью.

У меня не будет ничего. Я буду никем.

– Люси, вы меня убиваете. – Артур берет мое лицо в ладони, точно хочет выдавить из меня ответ, как сок из ягоды. – О чем вы сейчас думаете?

– О том, как больно мне было, когда вы меня оттолкнули, – дрожащим голосом говорю я. – И насколько больнее будет, когда вы оттолкнете меня после того, как мы поженимся.

Его глаза вспыхивают. Я сказала «после», а не «если».

– О чем вы? – нетерпеливо спрашивает он. – Я уже объяснил насчет той ночи...

– Когда я стану вашей женой, Артур, вы узнаете меня целиком, – говорю я. – И, боюсь, отвернетесь. Я – женщина, сотканная из темных мыслей. Смерть всегда со мной, а я – с ней. Мной владеет печаль, которую не развеять. Вы утомитесь мной. Разочаруетесь во мне.

– Я никогда от вас не отвернусь. – Он придвигается еще на дюйм, так что мои колени упираются ему в живот. Тем, кто наблюдает за нами из дома, открывается весьма интересный взгляд на спину Артура Холмвуда, которая заслоняет от любопытных глаз все, чем бы мы ни были заняты. – Я приму и буду любить вас целиком. Верьте мне, Люси. Знаю, вы все еще оплакиваете кончину отца. Не сердитесь, но ваша матушка сказала мне, что во сне вы часто ходите на кладбище к месту его упокоения.

Я ошарашена.

– Когда она вам об этом сказала? И что именно?

– Немногое. Только то, что она вместе с вашей служанкой нашла вас на кладбище во время приступа снохождения. – Уголки губ Артура застенчиво приподнимаются. – Полагаю, ваша добрая матушка, как и я, надеется, что вы выйдете за меня. Она также сказала, что, хотя и не может знать вашего сердечного выбора наверняка, но разглядела в вашем отношении ко мне склонность, какой вы не выказывали ни к одному другому джентльмену. Она права?

– Да, – чуть слышно отвечаю я, глядя ему в глаза.

Артур касается моего лица так нежно, что я опять едва не ударяюсь в слезы.

– Как вы могли подумать, что я приму вашу скорбь за недостаток? Вы – женщина, которая любит глубоко и искренне, и те, кого вы любите, навеки остаются в вашем сердце. Я... лишь смею надеяться, что вы сочтете достойным этой любви и меня.

– Так оно и есть. – Я накрываю его руку своей, чувствуя себя так, будто стою на осыпающемся краю обрыва. Секунды – это камушки, летящие в пропасть один за другим, и каждый следующий приближает мое падение. – Но отчего вы так долго медлили?

Артур коротко, горько усмехается.

– Вы же знаете, как я робок и неуклюж. Я не лихой ковбой, который рисует словами красочные картины, и не смазливый доктор с полным арсеналом романтических жестов. Вот все, что я могу вам дать. – Он указывает на себя. – И я знаю, что мое предложение безнадежно проигрывает в сравнении с теми, которые вы получили сегодня.

Какое бы ошеломляющее впечатление ни произвела на меня улыбка Артура, слезы в его глазах потрясают меня еще сильнее. Артур Холмвуд плачет, признаваясь мне в своих чувствах, и сквозь мешанину горя, смятения и тревоги я ощущаю непреодолимую потребность сделать его счастливым. Я хочу, чтобы Артур – нежная душа, способная облегчить мою боль от вступления на навязанный мне путь, – знал только радость.

– Я люблю вас, – тихо произношу я.

Перемена в лице Артура начисто стирает из моей памяти всех прочих мужчин на земле. Он – будто свеча, которую я зажгла, и передо мной заплясало пламя, яркое, жгучее, хотя секунду назад меня окружала тьма. Он заключает меня в объятья и просит:

– Повтори это снова.

– Я тебя люблю, – молвлю я, и, только ощутив на губах соленую каплю, понимаю, что тоже плачу, пускай и не уверена, от чего – то ли от долгожданного счастья, то ли от пугающей уверенности, что отныне мой путь необратим. Возможно, причина и в том и в другом. – Артур, я люблю тебя. Мой ответ – да. Я согласна стать твоей женой.

И тогда он опять целует меня так же страстно, как в ту ночь. Я приникаю к нему, чувствуя тепло всех точек соприкосновения: наших губ, движимых желанием; его крепких рук; моей груди, прижатой к его фраку; его торса, согревающего мои бедра; моих пальцев, перебирающих мягкие волосы у него на затылке.

Он прерывает поцелуй и тяжело дышит, но не отстраняется от меня. Мы глядим в увлажнившиеся глаза друг друга, и он притягивает меня к себе еще ближе, так что я оказываюсь на самом краю скамейки. Я обвиваю руками его шею и за его плечом вижу мама и ее подруг: сияя улыбками, дамы смотрят на нас из окон. За ними толпятся другие гости, среди них и Квинси с Джеком – оба наконец поняли истинную причину моего отказа. Оба – джентльмены, поэтому, несмотря на собственное разочарование, поднимут бокал за нас с Артуром и поздравят от всей души.

Я представляю, как Мина тоненько вскрикнет и бросится меня обнимать, узнав о моей помолвке. Как много людей я осчастливила своим согласием. «Но счастлива ли я сама?» – задаюсь я вопросом, продолжая гладить Артура по волосам.

Я поднимаю взгляд и смотрю на звезды в темнеющем небе, ощущая печаль и тоску по чему-то, чему не нахожу названия.

Глава двенадцатая

– Идешь на прогулку? – Мама поднимает глаза от письменного стола розового дерева в гостиной. – Не отправишь мое письмо, если будешь идти мимо почты?

Я беру конверт.

– Я иду в противоположную сторону, к утесам, но охотно сделаю крюк через город.

В окно, у которого стоит стол, льется солнечный свет, отчего пепельные волосы мама как будто светятся. В лучах солнца ее взор кажется особенно ясным, и в этом платье цвета лаванды она выглядит такой красавицей, что я порывисто наклоняюсь к ней и целую в щеку. Она со смехом берет меня за руку и пристально смотрит мне в глаза, словно хочет распутать клубок моих мыслей. За все годы материнства она так и не овладела этим умением.

– Ты счастлива, доченька? – ласково спрашивает она. – Счастлива по-настоящему?

Я сжимаю ее пальцы.

– Конечно счастлива. На дворе июнь, погода великолепная, и мы с тобой в Уитби. Отчего мне не быть счастливой? – Мой тон шутлив, но, точно легкий укол иглы, меня осеняет догадка: пожалуй, мама замечает больше, чем мне кажется.

Ее взгляд падает на золотое кольцо у меня на пальце. Небольшие камни безупречной чистоты – брильянт и по обе стороны от него два изумруда, помолвочное кольцо матери Артура, леди Годалминг. Специально для меня его достали из сейфа, где хранятся фамильные драгоценности.

– Я переживаю, что в своем желании увидеть тебя устроенной и окруженной заботой я слишком рано вытолкнула тебя из гнезда.

Я обвиваю руками шею мама, и она склоняет седеющую голову мне на плечо.

– В сентябре мне исполнится двадцать – для птенчика в гнезде многовато. Но как бы то ни было, я люблю тебя больше всех на свете и хочу, чтобы ты жила с нами. Мне невыносимо представлять тебя в одиночестве, да и места в нашем доме предостаточно. Я велю слугам приготовить тебе комнаты.

Мама удивленно смотрит на меня:

– Делить крышу с молодоженами? Вряд ли твоему будущему мужу понравится это решение. Не следует ли тебе сперва спросить его разрешения?

– Артур от меня без ума. Он исполнит любое мое желание. – Я откидываю прядку волос с маминого лба, думая о письмах, которыми мы обменивались с тех пор, как я уехала в Уитби.

Со дня нашей помолвки минуло ровно две недели. Тем вечером мы вернулись в дом вместе, и все гости встретили новость шумным одобрением. Как я и ожидала, поднимая за нас бокалы, Джек и Квинси проявили невероятное благородство духа. Позже, когда все разъехались, мама тактично оставила нас с Артуром в гостиной, чтобы мы могли попрощаться наедине. Первое письмо он написал и отправил мне еще до моего отъезда. Он утверждает, что в проявлениях романтики неловок, однако я нахожу его любовные письма милыми и трогательными в своей простоте. Ничто не омрачало бы мое счастье, если бы не вина и страх, охватывающие меня всякий раз, как я читаю написанные им строчки. Артур так искренен и предан, в нем нет ничего, что способно бросить тень на меня или наш брак.

– Мама, мне необходимо кое о чем с тобой поговорить. – Я сажусь в кресло, обитое небесно-голубым шелком. С самого моего рождения мы снимаем на лето одно и то же жилье, и со временем интерьер комнат в Уитби стал в той же мере отражать изысканный вкус мама, что и наш дом в Лондоне. – Не знаю, поймешь ли ты, но меня тревожит, что после свадьбы Артур узнает меня полностью. Увидит меня всю, не только с хорошей стороны.

Мама со смехом показывает мне руку с обручальным кольцом, которое носит до сих пор.

– Позволь тебе напомнить, что я тоже была замужем. Вполне естественно волноваться о том, что супруг разглядит твои недостатки. – В ее глазах пляшет озорной огонек. – Моя мать называла меня дикаркой. Считала, что ни один мужчина не сумеет меня приручить, и я сбегу с бродячим цирком, буду скакать верхом на потеху публике и покрою позором доброе имя семьи. А потом я встретила твоего дорогого папа, и он любил меня... целиком, со всеми недостатками, так же, как Артур будет любить тебя.

– Я не собираюсь сбегать с бродячим цирком, – говорю я, и мама улыбается. – Но мне будет трудно отказаться от стольких любимых вещей. Например, от балов и танцев. Ты же знаешь, что бальный зал – мое любимое поле боя. А замужней даме непозволительно не только танцевать, но даже долго разговаривать с другими мужчинами.

– Ты же не хочешь, чтобы бальный зал всегда был для тебя полем боя, верно? Ты уже одержала свою победу и завоевала Артура.

– Пожалуй, не хочу, – вздыхаю я. – Но когда я стану хозяйкой поместья Холмвудов, у меня не останется времени на книги, прогулки и мечтания. Нужно же заниматься хозяйством, давать распоряжения прислуге, развлекать гостей. А еще придется забыть о жасминовом чае папа и благовониях, так как Артур не переносит сильных запахов.

– Как и я, хотя при жизни твоего отца я с ними мирилась, – признает мама. – Знаю, милая, для тебя важно чтить память предков, но Артур станет лордом, и дом у него будет соответствующий. Угождать ему – не такая большая жертва с твоей стороны, а?

Я медленно качаю головой и отворачиваюсь к окну. В отличие от спален, в гостиной окна выходят не на море, а в сад, где вьющиеся ветви жимолости наполняют воздух благоуханием. И все же я чувствую, что там, недалеко, океан, представляю его соленый воздух, разбивающиеся о берег волны и тоскливую пустоту под толщей воды. Артур – сад, а я – море. Они могут сосуществовать в гармонии, однако у моря всегда есть глубины, неизмеримые для садовых цветов.

– Спасибо за совет, мама. – С наигранной веселостью я вскакиваю с кресла. – К чаю вернусь. Попроси Агату подать мои любимые пирожные с сахарными розочками.

– Я еще с утра отправила ее за ними в лавку, – говорит мама, с нежностью глядя на меня.

Я шлю ей воздушный поцелуй, надеваю светлую шляпку с цветами и шагаю в город – воплощение беззаботной молодой женщины, которая любуется живописными видами Уитби с его извилистыми мощеными улочками и Атлантическим океаном, поблескивающим вдали. Мимо с грохотом проезжают экипажи, дамы в летних платьях прогуливаются под ручку, разглядывают витрины и краснеют при виде встречных джентльменов.

Я отправляю письмо мама, с удовольствием ловя на себе восхищенные взгляды окружающих. И хотя сейчас я далека от лондонских бальных залов, а осознание того, что значит быть женщиной в моей семье, давит чуточку меньше, я по-прежнему наслаждаюсь улыбками, комплиментами и проявлениями галантности. Я покидаю городок именно такой, какой меня видят люди: беспечной легконогой девушкой, которая смакует каждую минуту лета.

Вся беспечность, однако, слетает с меня по мере того, как я преодолеваю сто девяносто девять ступенек, ведущих к утесам и развалинам древнего аббатства на вершине скал. Я радуюсь, что надела легкое батистовое платье, ведь, несмотря на ранний час, воздух отяжелел от зноя. В это солнечное июньское утро народу вокруг меньше обычного – большинство предпочитает прогуливаться у воды, где морской бриз освежает лучше всего, – и я вольна бродить и мечтать без лишнего пригляда. Море сверкает так ослепительно, что на него больно смотреть, и глубокая синева волн смешивается с менее насыщенной лазурью неба, на котором ни облачка. Пахнет солью и водорослями с легким оттенком роз, растущих сразу за песчаным пляжем. Я наполняю легкие дыханием Уитби и сворачиваю на тропинку, обрамленную густой пожелтелой травой и бело-голубыми цветами.

Я разглядываю полуразрушенный каменный остов аббатства в окружении ив, что затеняют скамьи, склоняя над ними тяжелые кроны. В тени развалин самого аббатства расположено кладбище, за ним – крутые утесы. В детстве няня часто водила меня сюда выплеснуть энергию и дать отдых родителям, и с тех пор я возвращалась в это место каждое лето, иногда вместе с Миной – в ту пору, когда она была моей гувернанткой. Но сегодня я в восхитительном одиночестве, и никто не помешает мне часами любоваться морем, бродить между могилами и читать имена, ставшие для меня знакомыми, или прогуливаться среди величественных руин. Здесь я могу быть самой собой.

Я устраиваюсь на своей любимой каменной скамье под старой ивой и моментально забываю об изнурительной жаре, до того захватывает меня открывшийся вид: сияющая водная гладь насколько хватает глаз, там и сям – точки белых парусов или серых валунов, и дугой вокруг – полоска золотого песка. Трава заканчивается неподалеку от моих ног, там, где невысокая деревянная ограда защищает людей от падения в пропасть. Сразу за ограждением скалы резко обрываются: отсюда, с высоты в сотни футов, они роняют к кромке воды свои каменные слезы. Моя скамейка стоит на возвышении, наискосок от обрыва, и я изрядно веселюсь, воображая, как она поднимается в воздух, опрокидывается и сбрасывает меня.

В памяти всплывает детское воспоминание: я бегу вниз по холму позади сельской усадьбы моего деда. Помню, как, задыхаясь, я упоенно карабкалась вверх по склону, не обращая внимания на призывы мама тотчас вернуться, а после – тот самый миг, словно пауза между ударами сердца, когда ты замираешь на вершине, прежде чем широко раскинуть руки и, позволив силе гравитации толкнуть тебя, нестись вниз, ощущая бешеную пульсацию крови в висках и визжа во все горло от чистого восторга.

Я часто представляла, что сбежать по склону навстречу пенным волнам – все равно что сброситься со скалы. Эта захватывающая мысль ужасает и пленяет одновременно: я вижу, как горожане находят мое искалеченное тело на песке или на поверхности моря, и светлое платье резко контрастирует с темной водой. Мужчины вытаскивают меня на берег, мама бежит по пляжу, Артур цепенеет от горя, прочтя телеграмму, отправленную в Лондон.

Я вздыхаю. На этом фантазия всегда заканчивается, хоть во сне, хоть наяву. Потеря папа, дедушки с бабушкой и Ванессы оставила в моей душе такие неизгладимые шрамы, что я готова еще раз пережить утрату их всех разом, нежели допустить, чтобы мама, Мина или Артур испытали хоть малую толику того, что выпало мне.

Вчера ночью я опять ходила во сне, но вышла только в гостиную. Очень часто с рассветом я забываю свои сны, остается лишь смутное чувство удовольствия, страха или тревоги, но последнее видение не желает выветриваться из памяти. Во сне я была на кладбище – смотрела, как грабители разоряют наш семейный склеп. Я кричала и вопила, но они не реагировали на мои крики, а просто вскрывали кирками и лопатами гробы, в которых лежали мои близкие, и забирали все драгоценности, какие попадались им на глаза. Я ожидала, что папа восстанет и обрушит на них свой гнев, но в его могиле, как и во всех остальных, оказались лишь истлевшие кости и прах. А когда грабители закончили свою грязную работу, то заперли меня в склепе наедине со скелетами, безмолвием и смертью, и я барабанила кулаками в дверь, но меня никто не слышал.

«Вот каково будет умирать на самом деле», – будто бы говорит мне подсознание. Не радостное воссоединение с папа и избавление от жизни, которую я не выбирала, а суровая действительность: тьма, прах и кости. А там, в мире живых, убивается с горя мама, скорбит Артур и плачет Мина, чья свадьба прошла без меня, и некому было поправить ей фату.

Мое нездоровое удовольствие рассеивается, я возвращаюсь к реальности и смотрю на свои ноги, надежно и прочно стоящие на земле. Я стану женой Артура, и, что бы он ни говорил, он никогда не поймет и не прочувствует этих грез о смерти, которые меня искушают. Вот что я пыталась сказать моей любящей мама, уверенной, будто я переживаю только о том, что Артур увидит, как я разбрасываю платья, или столкнется с приступами гнева, охватывающими меня всякий раз, когда я голодна. Она думает, что меня терзают те же страхи, что и любую другую девушку, тогда как истина в том, что я не похожа на других девушек. Я вообще ни на кого не похожа.

Я вспоминаю, как больно мне было, когда Артур оборвал наш поцелуй на кладбище. Но представлять подлинное отвращение, которое он почувствует ко мне после нашей свадьбы, узнав о моих странных фантазиях, будет еще мучительнее, ведь отстраниться от меня он уже не сможет. Взяв меня в жены, Артур окажется в западне, а я не могу так с ним поступить. Только не с ним.

– Я должна любить его по-настоящему, – шепчу я с горестной усмешкой.

Единственный выход – быть до конца честной. Будь у меня перо и бумага, я бы прямо сейчас во всем призналась ему в письме. «Это я, – писала бы я ему. – Такая, какая есть. И я хочу, чтобы ты понял это прежде, чем станет поздно».

Желание написать Артуру столь велико, что я возвращаюсь домой на добрых два часа раньше, чем планировала, однако, переступив порог, понимаю, что шансов проскользнуть к себе в комнату за пером и бумагой у меня нет, потому что на столике в передней лежит мужская шляпа, а из гостиной слышится мужской голос.

Это Артур, догадываюсь я. Артур здесь, и я могу лично сказать ему все, о чем собиралась написать.

Он расположился в гостиной в компании мама. Завидев меня, он тотчас учтиво встает, и его открытое лицо озаряет такая радость, что я начинаю колебаться. Если я открою ему правду и он от меня отвернется...

«Люси, не будь трусихой!» – мысленно приказываю я себе, а потом с напускной непринужденностью говорю:

– О, Артур, это вы! – Я протягиваю ему руки. Одно из преимуществ помолвки в том, что теперь я могу касаться Артура в присутствии мама, которая широко улыбается при виде наших соединенных рук. – Какой чудесный сюрприз! В вашем последнем письме вы не упоминали, что собираетесь приехать.

– Это было спонтанное решение, – смущенно бормочет Артур. Он отпустил мою руку и вежливо повернулся к мама, таким образом отвечая нам обеим. Тем не менее он продолжает держать меня за другую руку, и моим пальцам в его ладони тепло и надежно. – Не скажу, что я долго раздумывал, прежде чем сегодня утром купить билет на поезд. Мне просто захотелось узнать, как вы тут поживаете.

– Вы как раз вовремя к чаю, – с радушной улыбкой произносит мама и встает с дивана. – Пойду посмотрю, как там справляется Агата. Прошу меня извинить.

И вот мы с Артуром одни. Мы застенчиво поглядываем друг на друга, словно нам по пятнадцать, и он – первый юноша, которому достало храбрости назваться моим кавалером.

– Я не мог не приехать, – говорит Артур. – Я так по тебе соскучился.

– Я рада, что ты здесь.

Я поправляю на нем галстук, хотя тот лежит безупречно. Меня не отпускает мысль, что, возможно, я делаю это в последний раз, ведь сейчас он узнает обо мне всю правду. Не разнимая рук, мы садимся на диван. Он отворачивает длинные ноги в сторону, чтобы не задеть стеклянный столик, и его колени уютно упираются в мои.

– Я только что была на утесах, рядом с заброшенным аббатством и кладбищем, – говорю я.

– Дорогая, кладбище – неподходящее место для прогулок. – Артур тянется заправить прядь волос мне за ухо, и этот жест, робкий и милый, вызывает у меня приятные мурашки.

Набрав полную грудь воздуха, я начинаю:

– Артур, я хочу сказать тебе кое-что важное.

Нежный взгляд, скользивший по моим волосам и линии шеи, делается сосредоточенным. Теперь Артур смотрит мне в глаза.

– В чем дело? Тебя что-то тревожит?

Я киваю и опускаю голову, не в силах выдержать его доверчивый взор.

– Тебе известно, что я все еще оплакиваю папа, мы не раз об этом говорили. Но ты не знаешь, как сильно меня влечет смерть. Так всегда было и будет, и если ты намерен стать моим мужем, я хочу открыться тебе до того, как ты свяжешь себя со мной узами брака.

– Имеешь в виду, тяга к смерти тебя пугает?

– Нет. И в то же время да. – Я пытаюсь объяснить: – Все мы боимся умереть, верно? Но какая-то часть меня к этому стремится.

– Стремится? – встревоженным эхом повторяет Артур.

– Там, на утесах, я представляла, как перевалюсь через ограждение. Размышляла, каково это – упасть с высоты в воду, и что будет после, когда мое тело найдут. Но не подумай, будто я хочу, чтобы это произошло, – прибавляю я, видя, как с каждым моим словом нарастает озабоченность Артура. – Просто я часто представляю собственную смерть. Испытываю что-то вроде... наслаждения.

Артур молча взирает на меня, пытается понять.

– Такая привычка у меня с самого детства. Доктор сказал, это мой способ справляться с горем. Все началось после смерти моей прабабки и деда с бабушкой и продолжается по сей день, тем более, что я потеряла еще и папа. – Обеими руками я крепко сжимаю ладонь Артура. – Мама говорила тебе, что во время приступов сомнамбулизма я часто забредаю на кладбище, где все они покоятся. Смерть влечет меня даже во сне. Я стремлюсь к ней, как мотылек – к горящей свече.

– Ясно, – тихо произносит Артур.

– Остановить себя я не могу, – продолжаю я, – и, пожалуй, не хочу. Это часть меня, часть моего сознания. Я хочу, чтобы ты это знал. Даю тебе возможность отменить свое предложение руки и сердца. – У меня перехватывает дыхание, но я смотрю в глаза Артуру со всей твердостью, на какую способна.

– По-твоему, из-за этого я расхочу на тебе жениться? – недоуменно спрашивает он.

– Да. Кому нужна жена, которая постоянно думает о смерти?

Артур тихо, по-доброму смеется и придвигается ко мне ближе.

– Я не собираюсь отменять свое предложение. Я тебя люблю и хочу взять в жены.

Я заглядываю ему в глаза:

– Значит, это тебя не беспокоит?

– Как я уже говорил, ты – женщина, которая любит всем сердцем, поэтому смерть оставляет в твоей душе более глубокий отпечаток. Естественно, что после всех пережитых тобой утрат мысли о ней занимают твой разум.

Артур все верно говорит. Он добрый, понимающий... и все же я не удовлетворена. Мое шальное сердце пожелало, чтобы он знал правду, и он по-прежнему меня любит. Так откуда же эта сосущая пустота?

Артур целует мне руку.

– Не бойся. Как только ты займешься свадебными хлопотами, станешь вести хозяйство, планировать первый прием гостей в нашем доме, и позже... когда появятся дети, – смущенно краснея, добавляет он, – уверен, ты обо всем этом позабудешь.

– Позабуду? – ошеломленно переспрашиваю я.

– Как дурной сон, – уверяет Артур. – Люси, у нас с тобой впереди так много счастья, что ты и не вспомнишь о смерти. И, клянусь, я сделаю тебя счастливой!

Он меня не понимает. Я объяснила, что смерть для меня – нечто притягательное, символ освобождения, но Артур все равно полагает, что я легко избавлюсь от тоски и меланхолии, начав принимать гостей, заказывать в лавке мясо и вытирать сопливые носы маленьких негодников – наших детей. Он не видит истинную меня, как, впрочем, не видит никто, даже те, кто меня любит.

Между тем он смотрит на меня с таким обожанием, что я просто не могу на него сердиться. Я выложила все карты. Открыла ему правду, но он все еще хочет на мне жениться, и я осчастливлю мама и Мину, сделавшись женой этого надежного и доброго мужчины. Эта мысль, однако, не приносит мне облегчения, как один глоток воды не спасает умирающего от жажды. Но этого достаточно, убеждаю я себя. Этого достаточно.

Артур снова целует мне руку, от прикосновения его губ по моей руке волнами пробегает жар. Мое разочарование – словно разгоревшееся пламя, что ищет выхода, какой-то разрядки, и в эту минуту огонь у меня внутри уже превратился в ревущий пожар. Не раздумывая, я подаюсь вперед и целую Артура.

– Люси, – невнятно лепечет он. – Ваша матушка... слуги...

– Пускай видят, – решительно говорю я, обвиваю руками его шею и жадно впиваюсь в губы.

На вкус Артур – точно сахар и соль, точно пьянящий, хмельной напиток. Смутно понимаю, что я уже каким-то образом забралась ему на колени, уселась поперек, как женщина дурной репутации, но меня это не заботит. Я вся горю от страсти и, придвинувшись еще ближе к Артуру, наслаждаюсь его утробным рыком.

– Люси, остановись, – шепчет он, не разжимая, однако, крепких объятий.

– Приходи ко мне ночью, – мурлычу я, не отрываясь от его губ. От их влажных движений и контраста между шелком поцелуев Артура и грубым трением щетины на его подбородке по спине у меня пробегает сладкая дрожь. Я ерзаю у него на коленях и чувствую, как мне в бедро упирается что-то твердое. Артур вновь издает глухой рык. – Приходи ко мне в спальню. Я хочу тебя и знаю, что ты тоже меня хочешь.

– Не могу, – мучительно стонет он, продолжая меня целовать.

– Я не просто представляю себе смерть, – шепчу я, добравшись губами до его уха и облизывая мочку, как ребенок – долгожданную сласть. – Я представляю, как это произойдет с тобой.

Рука Артура неуверенно скользит вниз по моей спине. Я нетерпеливо хватаю ее и перемещаю к себе на ягодицы, и он со свистом втягивает воздух, хотя его кожу отделяют от моей несколько слоев ткани. Между ног у меня мокро. Я вспоминаю запретные книги, найденные в библиотеке папа, те, над которыми мы хихикали и ахали вместе с Миной, и особенно одну иллюстрацию с изображением нагой женщины, сидящей на коленях у нагого мужчины к нему лицом. Меня снедает желание познать, как это будет у нас с Артуром.

– Приходи ночью, – снова шепчу я и трусь о штуку, что выросла между нами.

Она твердая как гранит, но в то же время чутко реагирует на меня. Я тянусь к ней, изнемогая от желания потрогать, но для Артура это уже слишком. Одним резким и мощным движением он пересаживает меня на диван и убегает на другой конец комнаты. Но теперь я знаю, что он меня хочет. Я это почувствовала.

Тяжело дыша, я сдвигаю ноги и наблюдаю, как плечи Артура поднимаются и опускаются в такт его неровному дыханию. Я не могу удержаться от смеха: с чего мы начали... и чем вскоре закончим.

– Артур, – шаловливо говорю я, – так когда ты ко мне придешь?

– Я не могу, – глухо выдавливает он. – Я не приду.

Я встаю с дивана.

– Нет, можешь. И придешь.

От шороха моих юбок он вздрагивает, как пугливый конь, и едва не бросается к двери.

– Нет, не приду. Я не сделаю этого, пока мы не станем мужем и женой.

Он все еще стоит ко мне спиной, но в профиль мне видно, что лицо его побагровело, как после тяжелой физической работы.

Я недоверчиво смеюсь:

– Шутишь? Ты же хочешь этого не меньше, чем я. Артур качает головой:

– Я возвращаюсь в Лондон. Поезд отходит через полчаса. Я не буду ночевать в Уитби. Пожалуйста, извинись за меня перед своей матушкой за то, что я не остался на чай.

Все мое удовольствие рассеивается, сменяясь шоком и досадой.

– Артур! – восклицаю я. – Что не так? Что стряслось? Ты злишься?

Он бросает на меня быстрый взгляд.

– Нисколько. Но я должен уйти, дабы не поддаться искушению... ради тебя и меня. Я приду к тебе, Люси, но только как муж к своей жене.

– Мы так и так поженимся. – Я едва сдерживаюсь, чтобы не завизжать от возмущения. – Я буду твоей женой, ты будешь моим мужем. Что за беда, если мы проведем ночь до свадьбы? Ты ведь тоже хочешь!

– Да! – кричит Артур, бешено вращая глазами, потом оглядывается на дверь и понижает голос. – Я хочу тебя больше всего на свете. Рядом с тобой я забываюсь. Но я... не преступлю границ, пока нас не обвенчают. Для меня важно сохранить свою честь и твое целомудрие.

– Да к черту их! – не выдерживаю я, и Артур, потрясенный моей бранью, смотрит на меня с ужасом. – Какое нам дело до чести и целомудрия, когда мы есть друг у друга? Артур, я смертельно тебя хочу.

– Я ухожу, – спокойно произносит он. – Напишу тебе по возвращении в Лондон.

Я так разъярена, что у меня нет слов, и я лишь молча стискиваю в кулаках свои юбки.

Артур стремительно преодолевает расстояние между нами и целует меня в лоб, невинно, как при посторонних.

– Я люблю тебя, – говорит он, приподняв мой подбородок, чтобы заглянуть мне в глаза. – Обещаю, что в первую брачную ночь ты получишь все, чего жаждешь. Я сделаю тебя счастливой.

Широким шагом он выходит из гостиной, оставив меня неудовлетворенной и полной отчаянного, ненасытного желания.

Глава тринадцатая

Опустилась ночь, я стою в тени развалин аббатства на вершине утесов Уитби. Лунный свет так ярок, что видно каждый камень в осыпающихся стенах, каждую скамейку под стройными деревьями, каждую травинку у дороги. Я наклоняюсь сорвать яркий белый цветок, чей аромат, тягучий и чистый, подобен эфемерному сахару. Вокруг тишина; кроме рокота океанских волн в сотнях футов внизу не слышно ни звука. Я подношу цветок к носу и поднимаюсь по ступенькам, ощущая полный покой.

Июль накрыл Уитби толстой удушливой пеленой, но сегодня ночью морской воздух прохладен и свеж, нежный туман, мерцающий в темноте, целует мои босые ноги. Я направляюсь к своей любимой скамейке с видом на море, и, пока я иду, ветерок ласково треплет мне волосы, развевает складки длинной шелковой ночной сорочки.

На скамейке уже кто-то сидит. Взгляд незнакомца обращен на океан, длинные руки опираются на сиденье. Судя по расслабленной позе и по тому, как он приподнимает подбородок, чтобы полюбоваться звездами, он тоже наслаждается ночным воздухом и пейзажем. Мужчина не оборачивается, однако я точно улавливаю момент, когда он замечает мое присутствие. Вот он слегка выпрямляется, чуть склоняет голову набок и делает вдох, который я скорее ощущаю, нежели слышу. Он переключает все свое внимание с океана и неба на меня, и я будто бы с закрытыми глазами купаюсь в озере лунного света.

Незнакомец ничего не говорит, однако я чувствую его терпеливое ожидание.

– Добрый вечер, – отваживаюсь произнести я.

– Добрый вечер, – молвит он, и мое сердце трепещет.

Я знаю этот голос, глубокий, сочный, музыкальный, с легким иностранным акцентом. Моя голова делается пустой и легкой – я просеиваю пепел своих темных грез в поисках этого человека, но воспоминания ускользают. Возможно, это лишь игры разума, и он – просто незнакомец.

– Простите за беспокойство, – вежливо говорю я.

– Вы нисколько меня не побеспокоили.

Ритмичная мелодика его речи убаюкивает и наполняет чувством защищенности, точно колыбельная. Внезапно на меня нападает сонливость, хочется утонуть в мягкой перине моей постели. Все вокруг заволакивает туманом и сумраком, очертания аббатства сливаются с ночным небом.

– Тогда доброй ночи. – Я разворачиваюсь, намереваясь уйти, глаза буквально слипаются.

– Люси.

Сонливость снимает как рукой. Одно мгновение, и я бодра как никогда в жизни. Одного слова, моего имени, произнесенного тихим голосом, хватает, чтобы мое зрение обрело четкость и я вновь увидела скалы, море и небо. Со своего места я почти ощущаю холодный огонь звезд. И тут же мне становится ясно, что мое имя слетело с этих уст не впервые, что мы уже были вместе в ночи.

– Да?

– Посиди со мной немного.

Радушный тон подразумевает приглашение, но мои ноги послушно идут к скамейке, будто повинуясь приказу. Я сажусь рядом с незнакомцем и обвожу взглядом бескрайний черный океан. Я никогда не видела этого пейзажа ночью, небо и море в темноте кажутся единым целым, и только волны завывают внизу, словно огромное неспящее чудовище в глубокой берлоге. Пряди тумана стелются у наших ног, в воздухе пахнет свежевзрытой землей – своеобразно, но не неприятно.

Мне очень хочется внимательно рассмотреть незнакомца, которого, как мне кажется, я встречала во сне, но что-то мешает это сделать. На меня наваливается ленивая тяжесть, подобная оцепенению в те минуты, когда ты уже проснулся, но вырваться из цепких объятий сна еще не можешь. Приходится не отрывать взгляда от воды и ощущать лишь доступное: стебель цветка в пальцах, трепет оборок ночной сорочки на плечах, холод каменной скамьи, тепло моих волос. Скамейка неширокая, и хотя я сижу на самом краешке, сдвинув колени, и не занимаю много места, незнакомец совсем близко от меня.

Искоса подмечаю, что его ноги гораздо длиннее моих и обуты в начищенные черные туфли. На нем темные брюки и отлично скроенный сюртук, из рукавов которого выглядывают худые бледные руки – одна ладонь покоится на скамье между нами. Постепенно у меня складывается образ высокого, крепкого мужчины, однако ни намека на страх я не испытываю. В конце концов, я в своем излюбленном тихом уголке, а мой сосед выглядит спокойным и задумчивым.

На мизинце у него что-то блестит. Я вглядываюсь, и у меня перехватывает дыхание: я знаю этот медный перстень с гранатом глубокого винно-красного цвета. Я ощущала его прикосновение к коже, когда этот человек гладил меня по лицу, когда он провел рукой по моему обнаженному плечу. Во тьме передо мной, будто молнии, вспыхивают образы: бледная рука, тянущаяся ко мне; бальный зал, усыпанный завядшими розами; поцелуй в саду при лунном свете под взглядами безмолвных статуй; тропа в зарослях терновника, влекущая в сумрак.

– Здравствуй, Люси. Я обещал, что найду тебя снова.

В голосе незнакомца слышится удовлетворенность. Он глядит на меня, и я как будто погружаюсь в дремоту ленивым, томным утром, когда муслиновые шторы рассеивают солнечный свет, делая его мягким и призрачным. Я чувствую, что он изучает меня, но изучает с восхищением. Так бы и сидела здесь целую вечность, нежась под его теплым, спокойным взором.

– Я впервые на этих скалах. Решил начать знакомство с Англией с чего-то прекрасного.

На языке у меня вертится дюжина вопросов: кто он, откуда, зачем приехал, встречались ли мы прежде? Но, как ни стараюсь, я не могу спросить об этом. И взглянуть на него – тоже. Мои слова и действия будто бы заперты за незримыми воротами. Кашлянув, я задаю следующий вопрос, который дается мне легко:

– И что же, увидели вы нечто прекрасное?

– О да, – говорит он с улыбкой в голосе.

В свои девятнадцать я привыкла к восхищению окружающих. Мне дарили цветы и подарки, осыпали комплиментами и писали любовные письма, я получила три предложения руки и сердца, но похвала из уст этого человека, которого я пока толком и не разглядела, отчего-то значит больше, чем любой глупый флирт. Я потрясенно осознаю, что все, происходившее в моей жизни до этой минуты, не имеет никакого значения. Я ждала только этого мгновения. Ждала его.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, и я закрываю глаза, наслаждаясь прохладой нежного прикосновения. Вопросы, которые мне не терпится задать, рассеиваются, как полуденные тени. Я не хочу знать ничего, кроме того, что он сам соизволит мне открыть.

– Я прихожу сюда каждый день, – сообщаю я. – Утесы дают мне покой, которого нигде больше не найти. Я сижу на этой скамье, смотрю на море и, кажется, ощущаю себя между двумя мирами. Явь и сон, мир живых и...

Рассеянный солнечный свет его взгляда обращается в слепящий, жгучий луч:

– И?..

– ...и мертвых.

«Он изумлен», – думаю я, и осознание, что мои слова способны его удивить, кружит голову и пьянит. Я испытываю странную гордость за то, что, оказывается, могу вызвать у него какие-то чувства.

– Я часто представляю, каково это – перебраться через ограждение и рухнуть вниз, – признаюсь я, и мой голос звучит мечтательной мелодией. Мне так легко делиться с этим человеком самым сокровенным, это происходит естественно и неизбежно, как дождь с небес. – Я воображаю, как перелезаю за ограду, как мои подошвы скользят по осыпающейся земле, и вот уже подо мной нет ничего, кроме воздуха, и я падаю в море.

Он поглаживает волосы за моим плечом – ласково, совсем как мама.

– А если ты упадешь не в воду, а на камни? – спрашивает он спокойно, как если бы мы говорили о погоде.

– Я приму и эту участь.

– Ты настолько утомлена жизнью, что охотно предпочтешь объятья смерти?

– Смерть взывает ко мне, однако рядом со мной есть люди, ради которых я выбираю жизнь. Мама... моя дорогая подруга Мина... и Артур.

Взгляд незнакомца остер, будто лезвие ножа, приставленного к моему горлу. Его крупная, холодная рука накрывает обе мои, лежащие у меня на коленях, и я разворачиваю их ладонями вверх, чтобы они коснулись его ладони.

– Артур – тот, кто тебя любит?

– Он отдал мне свое сердце, а скоро даст и свое имя.

– А твое сердце? Кому отдано оно?

– Мое сердце подобно морю, – печально говорю я, и пальцы незнакомца легонько обхватывают мои. – Темная глубина, покорить которую не дано ни одному мужчине.

– Не соглашусь, – тихо говорит мой визави. – Ты – не море, но мореход. Странница, как и я. Ты хочешь вести свой корабль в далекие края, ступать по неизведанной земле, встречать невиданные чудеса. – Большим пальцем он водит по линиям на моей ладони, словно знает их, как свои собственные. – Ты хочешь вкусить жизнь во всей ее полноте, но чувствуешь себя прикованной. И... ты ошибаешься.

Я вся дрожу. Я до того растрогана, что, кажется, сейчас разрыдаюсь.

– В чем же?

– Ты ошибаешься, если думаешь, будто мне не видны твои оковы. Люси, я их вижу.

Подушечкой большого пальца он гладит внутреннюю сторону моего запястья, так нежно, что моя тоска переливается через край. Слезы обжигают мне щеки и капают на наши сплетенные пальцы. Он подносит мою мокрую руку к своему лицу, но, вопреки моему ожиданию, не целует ее, а смачивает моими слезами глаза, как если бы хотел избавить меня от боли, забрав ее себе.

– Я знаю, почему тебя тянет к местам упокоения мертвых, к кладбищам, подобным этому. Здесь есть свобода. Здесь никто не прислушивается к нашим словам, не следит за нами, не пытается переделать нас на свой лад.

Я подавляю всхлип. Этот человек меня видит. Видит, как никто и никогда, ни в прошлом, ни в будущем.

– Скажите мне, что это не просто сон. Что я не должна проснуться и вновь ощутить свое одиночество.

– Ты проснешься, – ласково говорит он. – Но, обещаю, Люси, отныне ты не будешь одна. Только не теперь, когда я тебя нашел и мы здесь, в месте, известном лишь нам двоим, между явью и сном.

– Между живыми и мертвыми, – шепчу я, и эти слова, будто заклинание, снимают с меня пелену гипнотического оцепенения. Я снова могу задать какой угодно вопрос, двигаться как угодно, смотреть куда угодно. Я понимаю, что возвращенная воля – это дар, преподнесенный мне незнакомцем, и что я прошла некое испытание. Наконец-то я могу повернуться и впервые разглядеть его как следует.

Мужчина на скамье рядом со мной похож на скалу – каждая его черта словно высечена из сурового камня, но не рукой человека, а временем и безжалостным воздействием ветра и воды. Он напоминает эти утесы, и представлять, как я бросаюсь в его объятья, для меня так же соблазнительно, как воображать стремительное падение навстречу гибели. Его кожа бела, словно цветок, зажатый у меня в руке, и эта белизна еще более оттеняется волнистыми темными волосами, чуть подвивающимися на висках и шее. У него густые брови, длинный прямой нос и тонкие бледные губы.

Но главное, что меня завораживает, – его глаза. Если бы, рисуя океан, художник мог выбрать лишь один цвет, то использовал бы именно этот. Я смотрю в сине-зеленую пучину и вспоминаю каждое лето, проведенное на этих скалах, каждый раз, когда мое тоскующее сердце рвалось к горизонту. Это цвет одиночества, бесплодных мечтаний, боли от необходимости скрывать свое истинное «я» и свои истинные желания. Эти глаза тревожат, волнуют – я как будто смотрю в зеркало и впервые вижу себя настоящую. Эти глаза могли бы напугать, не будь их выражение таким безмятежным. Я смотрю на незнакомца, и у меня в легких заканчивается воздух. Я словно забыла, как дышать, забыла действие, которое выполняла с первой секунды появления на свет.

– Я ждала тебя, – слышу я свой голос, а слезы все катятся и катятся по щекам.

– И я пришел, – отвечает незнакомец.

Я дрожу, как будто на дворе глубокая зима, и я знаю об этом не потому, что мне холодно, а потому, что испытываю голод и облегчение, радость и печаль одновременно. Но мужчина снимает сюртук из дорогой темной шерсти, слишком плотной для этой погоды, – медленно, аккуратно, как будто старается не спугнуть меня. Он заворачивает мои плечи в сюртук, устремляет на меня эти бездонные сине-зеленые глаза, и на его невыразимо прекрасном, с тонкими чертами, лице написан вопрос. Видимо, что-то в моем взоре подсказывает ему ответ, потому что он осторожно приподнимает меня – вместе с сюртуком – и перемещает к себе на колени. Я сижу к нему боком, он крепко прижимает меня к себе. Долгое время мы молчим, и с каждым ударом истосковавшегося по любви сердца я гадаю, откуда он мог знать, что меня нужно обнимать именно так: с беспредельной нежностью, уверенно, не ожидая взамен ничего, кроме моего принятия этой заботы.

Даже Артур не осмелился на такую близость вне брака, и испытать ее благодаря другому, почти незнакомому человеку, – это нечто потрясающее и головокружительно приятное.

Я прижимаюсь лицом к его белой льняной сорочке, из ворота которой выступает крепкая шея, перевитая венами.

– Кто ты? – шепчу я, надежно защищенная его объятьями. – Как меня нашел?

– Пока что считай меня своим далеким другом, который выслушает тебя и не осудит.

– Далеким? Разве сейчас ты не со мной? – испуганно спрашиваю я и прижимаюсь к нему еще крепче, словно утопаю в море и он – мое единственное спасение. Для меня он абсолютно реален – и этот голос, и эти объятья, в которых я забываю, что все это лишь сон.

Он смеется – тихо, благозвучно.

– Люси Вестенра, ты необыкновенная девушка. До того, как ступить на эту землю, я и не подозревал, что встречу такую, как ты. – Он отечески целует меня в висок. – Видишь ли, Англия не один десяток лет вызывала мой интерес. Как могла крошечная страна, барахтающаяся в огромном океане, обрести такую божественную мощь? Меня всегда влечет к тем, кто стремится господствовать, и в нынешнем столетии моим воображением завладела Англия.

Столетии? Мне хочется спросить, что означает эта любопытная словесная гипербола, однако убаюкивающие волны его голоса – это поток сознания, в котором я теряюсь. Я плыву по течению, и мне кажется, что если буду слушать внимательно, то мне откроются все тайны Вселенной.

– Меня интересуют не только английские корабли, торговля и монархия, но и английское общество. Люди. Мужчины... и женщины. – Он поглаживает меня по спине, ладонь скользит извилисто – так же, как его мысли. – Человек рождается, живет и дышит, а затем умирает. Человек по сути своей – животное, однако английское общество предпочитает об этом не вспоминать. Это действительно так?

– Не знаю. – Я вскидываю голову, чтобы посмотреть на него и ловлю взгляд этих глаз морской синевы, пронзительнее которого не встречала за всю свою жизнь. Я – окно, в которое он смотрит, и я знаю, что и мой разум, и мое сердце, и моя душа видны ему насквозь.

– Младенцы выходят из материнского чрева с кровью и криками, однако об этом не принято говорить вслух. – Рука, что гладит мою спину, опускается ниже. – Люди совокупляются, уединившись в своих спальнях, порой в экипажах или темных уголках, но говорить об этом недопустимо. Все чинно-благородно, застегнуто на все пуговицы ради сохранения видимой пристойности.

Я дышу часто и неглубоко. Еще ни разу подобные суждения при мне не облекались в слова, и я едва не теряю сознание от легкости, с которой воображаю себя наедине с этим человеком за задернутыми шторами экипажа или в сумраке пустого зала, где наши тела сплетутся в сиянье луны.

Он нежно проводит рукой по моим волосам, и я трепещу от электрического разряда, пронзающего мои вены.

– Я узнал, что в английском высшем свете царят строгие правила поведения, и самые жесткие из них относятся к дамам.

Несмотря на дурман нарастающего желания, я удивленно отстраняюсь. Губы моего собеседника изгибаются, лукаво и соблазнительно, его ладонь находит впадинку над моими ягодицами, ровно там, куда день назад я переместила руку Артура. Пальцы восхитительно сжимают мою плоть, и от ошеломляющего удовольствия у меня вырывается стон.

– Женщины не касаются таких неприятных тем, как смерть, – мурлычет он. – Женщины не стремятся посмотреть мир, не предаются тайным мечтам и грезам, не уступают самым сокровенным желаниям. А ты не такая, да, Люси? Ты бы не сдерживала себя, будь это дозволено. Так почему бы и нет? Почему бы тебе впервые в жизни не ощутить свободу?

Его сюртук соскальзывает с моих плеч, когда он привлекает меня к себе – грудь к груди, уста к устам. Медленно, дразняще он проводит языком по моей нижней губе.

– Потому, – с трудом выговариваю я, – что я лишусь всех, кто мне дорог, особенно... – в последний миг я спохватываюсь и не произношу имени Артура, сознавая, что предаю его, пускай и во сне.

Но этот человек слышит даже то, чего я не сказала вслух.

– Ах, да, святой Артур, – говорит он с сухой усмешкой, – который станет держать тебя в своем роскошном доме, как почетный трофей. Но твой блеск скоро померкнет. Артур не знает, как заставить тебя сиять. – Его губы находят мою шею, кончики зубов слегка задевают кожу. – А что, если тебе оставить его и дать себе волю? Хватит ли тебе смелости сделать выбор? Ведь ты гораздо храбрее всех женщин, что блюдут границы, установленные в вашем обществе. Что, если бы перед тобой открылся другой путь?

Я вспоминаю окрашенные алым колючки терновника из моих сновидений, а зубы незнакомца скользят по моему горлу, суля оказаться такими же острыми, как шипы.

– Не лучше ли выбрать себя? – шепчет он, не отрываясь от меня.

– Женщины себя не выбирают. – Я безотчетно смяла цветок в руке, нежные лепестки осыпались на сюртук. Я зажмуриваюсь и откидываю голову назад, призывно подставляя губы. – Идеальная женщина живет исключительно ради других.

– Но ты не идеальная женщина?

Наши губы вновь сливаются в долгом поцелуе. Его глаза, полные желания, кажутся почти черными. Когда он отстраняется, я снова тянусь к нему, но он удерживает меня в дюйме от себя и с улыбкой продолжает:

– Нет, ты не такая, как твоя мать или Мина, которые душат свои порывы, как пальцы гасят свечное пламя. Они подобны куклам, ведь для счастья им достаточно, чтобы их любили, касались и приказывали, что делать. – Он забирает у меня измятый цветок и подносит сломанную головку к носу. – Ты станешь такой же, если выйдешь за Артура, верно? Он, как и остальные, соблюдает правила и того же ожидает от тебя. – Заметив на моем лице испуг, он усмехается. – Я вижу каждую вашу встречу, я чувствую вкус твоей страсти, словно вкус вина.

В моей груди натягивается тоненькая ниточка страха.

– Каким образом ты это видишь?

Он не отвечает, лишь проводит израненным цветком по моим губам, и мое беспокойство снова переходит в ленивое оцепенение. – Люси, я дам тебе все. В противовес Артуру, я утолю твою жажду. А еще, в отличие от него, я понимаю твою тягу к смерти... твое интуитивное понимание, что смерть – это единственный выбор, который тебе дано сделать по собственной воле.

– О да, – выдыхаю я, а он закалывает цветок мне в волосы, прямо над ухом.

– Но задумывалась ли ты когда-нибудь, что смерть может не принести тебе желанной свободы? – Он изучающе смотрит на меня в бледном свете луны. – Не окажется ли, что смерть – это тоже оковы, только другие?

Я вспоминаю свои сновидения – как погружаюсь в толщу воды, как меня хоронят в склепе. В грезах я неизменно вижу, как иду навстречу смерти, и никогда – что было дальше, словно в мрачной сказке, в которой не раскрывается, что происходит после счастливого конца.

Он негромко смеется, прочтя мои мысли.

– Скажи-ка, – просит он, накручивая на палец прядь моих волос, – а если бы кто-то столкнул тебя со скалы и подарил тебе темную мечту, которую ты лелеешь, разве смерть не стала бы еще одним способом тобой управлять?

Я продираюсь сквозь туман замешательства и решительно смотрю ему в глаза:

– Нет, если бы я сама попросила об этом, если бы восприняла чужое решение с радостью и сама встала на краю пропасти в ожидании толчка.

На его лице мелькает смесь восхищения и понимания.

– Знаешь, чем еще я отличаюсь от Артура? – Одну руку он по-прежнему держит на моей ягодице, другая находит мое обнаженное колено. Его ладонь движется вверх к бедру, задирая подол ночной сорочки, и от острого желания у меня пересыхает во рту. – Вот чего тебе хотелось от него тогда, на диване, когда в двух шагах от вас была твоя мать и слуги. Ты хотела ощутить его руку там, где сейчас моя рука, его губы – там, где сейчас мои губы. – Он прижимается ртом к жилке, бешено пульсирующей у меня на горле.

– Да, – стону я, обвивая руками его шею. – О да.

– Я дам тебе то, чего он не может дать, – шепчет он, и его пальцы скользят еще выше.

Тень, упавшая на нашу скамью, заслоняет лунный свет.

– Мисс Люси, проснитесь!

Я рывком просыпаюсь и едва не падаю со скамейки. В висках молотками стучит боль, передо мной – лицо моей камеристки.

– Гарриет? Ты давно здесь?

В панике я кручу головой по сторонам. Боюсь даже представить, что она подумала, застигнув меня в таком виде – на коленях у незнакомца, чья рука сжимает мое бедро, волосы растрепаны, ночная сорочка задрана едва не до талии. Однако на скамье рядом со мной никого; ощупываю сиденье – оно холодное.

Это был лишь сон. Со мной вновь случился приступ сомнамбулизма. Эта мысль приносит мне облегчение... и разочарование.

Я прижимаю ладонь к груди и медленно, постепенно прихожу в себя. Сердце так частит, будто я бежала всю дорогу до вершины утесов.

– Меня разбудил шум, – сообщает Гарриет. – Я увидела, что дверь открыта, а вы бредете вверх по склону. Я испугалась, что вы свалитесь в море! Но, к счастью, вы дошли до этого места и сели на скамейку.

– Ты кого-нибудь еще видела? – на всякий случай спрашиваю я, хоть и знаю ответ.

Я хватаю ртом воздух, до сих пор не отдышавшись от сна и ощущения – такого реального! – рук и губ незнакомца на моем теле.

– Никого, мисс, – отвечает Гарриет с тревогой в лице. Сама того не ведая, она повторяет движения незнакомца: оборачивает мои плечи легкой шалью. – Идемте домой. Вам не следует быть тут одной.

«Но я не была одна», – думаю я, когда Гарриет ведет меня вниз по тропинке. Я касаюсь волос и нащупываю в волосах полураздавленный белый цветок – за ухом, там, куда его воткнул мужчина из моего сна. «Я отнюдь не была одна».

Глава четырнадцатая

– Вам что-нибудь еще нужно, мисс? – Моя камеристка стоит в дверях с охапкой грязной одежды. – Могу принести.

– Нет, спасибо, ничего не надо, – раздраженно говорю я. Вот уже добрых полчаса Гарриет никак не уйдет из моей спальни. – Доброй ночи.

С самого утра я пребываю в смятении, все мои мысли заняты таинственным незнакомцем и сновидением, запомнившимся мне до мельчайших подробностей. Я сгораю от нетерпения увидеть этого человека снова и повторить нашу вчерашнюю ночь на открытых всем ветрам утесах. Сегодня мне пришлось сопровождать мама в походе по гостям, и в каждом доме, куда мы заглядывали, я либо роняла перчатку, либо проливала чай, либо говорила невпопад. Мама думает, я подхватила летнюю простуду, и я не спешу ее в этом разубеждать.

Гарриет все еще топчется в дверях.

– Мисс Люси, может, я лучше останусь с вами?

– Мы это уже обсудили, – отрезаю я. – Мне абсолютно ничего не угрожает.

– Откуда вам знать? – От отчаяния моя бедная камеристка наверняка заломила бы руки, не будь они заняты одеждой. – Мадам рассердится, если...

– Ты обещала, – с нажимом говорю я. – Ты дала мне слово ничего не говорить мама.

– Да, мисс, и я его сдержу, но мне не нравится, что вы опять среди ночи будете гулять на скалах одна-одинешенька. Не прощу себе, если с вами что-то стрясется.

– С тебя никто не спросит, – смягчаюсь я. – Прошлой ночью ты привела меня домой и как следует обо мне позаботилась. Ты молодец.

– Может быть, припрем вашу дверь снаружи стулом? Или я останусь спать на этом диване и...

Я протестующе вскидываю ладони:

– Гарриет!

Она торопливо уходит и закрывает за собой дверь.

Вздохнув, я устраиваюсь поудобнее на подушках. Этой ночью темнота в моей спальне гуще: тучи, весь день закрывавшие солнце, так и не рассеялись и теперь прячут луну. Я заранее приготовилась к вероятной прогулке и лежу в постели в обуви и легком капоре поверх ночной сорочки, волосы заплетены в косу. Если во сне мне вновь предстоит свидание с незнакомцем, по крайней мере, выглядеть я буду приличнее, чем вчера.

Я лежу на боку, смотрю в ночные небеса и думаю о нем. Даже проснувшись на скамейке, я чувствовала себя так, будто какой-то частью души осталась с ним. Воспоминания о его губах и руках разжигают во мне огонь желания и одновременно заставляют хихикать, как влюбленная школьница. До этого дня я и не жила вовсе. Я как будто спала, покуда он меня не пробудил. Кажется, моя неутоленная страсть сама создала в глубинах сознания этого джентльмена – этот восхитительный способ сбежать от реальности.

Я кручу на пальце кольцо Артура. Целый день я корю себя за то, что предала любимого мужчину, и все же... я не сделала ничего дурного. Свидание с незнакомцем происходило исключительно у меня в голове – естественный результат моего одиночества и неудовлетворенного влечения к Артуру.

Мой взгляд падает на туалетный столик, где со вчерашней ночи неумолимо продолжает увядать цветок, который незнакомец воткнул мне в волосы. Знаю, я сделала это сама, во сне. В действительности никакого свидания не было. Разумом я это понимаю, однако мои сердце, душа и кожа, познавшая его прикосновения, упорно стремятся верить, что это было, было по-настоящему вопреки здравому смыслу.

Объяснить свою глубинную связь с этим человеком я не способна, так же, как звезды не способны объяснить, зачем сверкают в вышине. Я вспоминаю его теплый голос, ободряющий взгляд, объятья – именно такие, в каких я всегда нуждалась, – и внезапно ощущаю невероятный холод и тоску от того, что человека, который настолько хорошо меня понимает, который видит меня насквозь и полностью принимает, на самом деле не существует. Но, говорю я себе, лучше встречаться с ним хотя бы во снах, чем не встречаться совсем.

Проходит немало времени, прежде чем мне удается заснуть... Во всяком случае, я полагаю, что сплю. Только что я лежала в постели, теряясь в сомнениях, а в следующую секунду уже взбираюсь по скалам и вновь обоняю свежий запах океана. Мой разум будто бы перенесся из одного места в другое без каких-либо связующих воспоминаний. Это должно бы меня встревожить, однако я ликую и, окрыленная, спешу вверх по тропинке под бескрайним полночным небом.

Ветер сегодня крепче. Тяжелые тучи предвещают бурю, в воздухе пахнет дождем, а я бегу, бегу с колотящимся сердцем. На сей раз я не задерживаюсь на развалинах аббатства и, точно выпущенная из лука стрела, лечу прямо к каменной скамье. И сразу вижу, что надеялась не напрасно.

Он ждет меня, стоя под ивой, в его глазах светится радость встречи. Я не испытываю ни стыда, ни смущения; наплевав на приличия, я с разбега бросаюсь в его распростертые объятья, и он прижимает меня к груди. Знаю, любить незнакомца невозможно. Он гладит меня по волосам под ветвями ивы, чья шелестящая листва надежно скрывает нас от всего мира, и мое чувство к этому мужчине острее, сильнее и насущнее любви. Это потребность, узнавание, такое мощное, что у меня захватывает дух, когда он отрывает меня от земли, и я обвиваю его руками и ногами.

– Здравствуй, Люси, – шепчет он мне на ухо, и я улыбаюсь ему в шею, зарывшись пальцами в его темные кудри.

Рокот его голоса уже привычен, как мягкое одеяло, в которое приятно завернуться. От него ничем не пахнет, или, может быть, он пахнет так же, как океан и эта ночь. Туман, наползающий с моря, окутывает нас нежной дымкой.

– Как бы я хотела, чтобы в эту минуту ты был со мной по-настоящему, – негромко признаюсь я.

Он немного отстраняется, чтобы посмотреть на меня – нос к носу. Сегодня морская зелень его глаз кажется темнее, это цвет океана перед грозой.

– А разве это не так?

Он обнимает меня крепче, целомудренно удерживая руки на моей спине, однако целомудренность – не то, что мне от них нужно, поэтому, когда он предлагает: «Почему бы тебе не убедиться самой?» – я впиваюсь устами в его уста. Мои губы и язык изголодались по его вкусу, и он со смехом вознаграждает меня, лаская мои голени и бедра.

Он нежно завершает поцелуй и молвит:

– Ну, будет, не то я решу, что ты пришла ко мне лишь за этим, а вовсе не для того, чтобы насладиться моим красноречием.

Я накрываю его ладонь своей, касаясь граната в перстне, похожего на каплю крови. На указательном пальце обнаруживаю грубую мозоль – такая обычно бывает у тех, кто много пишет; помню, она была у папа, есть и у Мины. Я легонько сжимаю пальцы и чувствую ответное пожатие.

Он усаживает меня с той стороны скамьи, которую занимал прошедшей ночью, и сам садится подле. Забавно: я уже делю скамейку на «его» и «мою» стороны.

– Не хочу, чтобы ты промочила ноги, здесь шел дождь, – говорит он и небрежно ставит подошвы своих начищенных туфель в лужу, словно попирает стихию, проявившую ко мне неуважение. Наши взоры обращены на океан, который сегодня волнуется так же, как и я.

Я кладу руку на прохладную скамейку, и мои пальцы находят трещинку в камне.

– Это самый яркий сон за всю мою жизнь, – говорю я. Ветер развевает полы моего капота, на мокрую траву слетает оторвавшийся от ветки листок. – Все кажется таким реальным. Ты как будто реален, хотя этого не может быть.

– Почему? – Он склоняет голову набок. – Разве не возможно, что ты видишь сны, я тоже вижу сны, и где-то в наших сновидениях мы нашли друг друга?

– Для этого ты, как и я, должен был бы ходить во сне, а ты прошлой ночью говорил, что тебя нет в Англии. – У меня вырывается вздох. Подобное отсутствие логики неопровержимо доказывает, что я сплю.

Мой собеседник удивлен.

– Полагаю, ты обнаружишь, что ходить по воде не умею даже я. Но представь, что я одновременно и здесь, и не здесь. Что мое физическое тело находится на корабле, идущем к берегам Англии, и я мирно сплю в своей каюте. Представь, что я с тобой во всех смыслах.

Прошлой ночью он был более сдержан, а сегодня его взгляд излучает открытость, английская речь с прелестным легким акцентом льется свободно. Насколько я помню, среди всех моих знакомых с акцентом разговаривает только доктор Ван Хелсинг. Вероятно, мое подсознание просто воспроизвело это смягчение согласных звуков, и теперь в голосе незнакомца мне действительно слышится слабый немецкий акцент.

– И откуда же вышел твой корабль? – игриво спрашиваю я. – Не из Амстердама ли?

– Из небольшого порта в Болгарии. Путешествие выдалось долгим и утомительным, интересной компании на борту нет, так что я рад нашему общению. – Он косится на меня из-под полуопущенных век, само обаяние и галантность.

– Ты болгарин?

Он разражается смехом, демонстрируя крепкие белые зубы, потом берет мою руку и внимательно ее рассматривает, будто хочет что-то на ней прочесть.

– Болгарин, француз, немец, русский и еще много кто. Я связан почти со всеми благородными домами Европы, а болгарский порт выбрал просто для удобства. – Он вздыхает. – Команда на «Деметре» – сплошь деревенщина, пассажиров, с кем можно было бы культурно побеседовать, нет, поэтому, чтобы убить время, я сплю, особенно на восходе и закате.

– На восходе и закате?

– Это время, когда я отдыхаю. Когда наиболее уязвим. – В его глазах появляется задумчивость, однако пояснять свои слова он не спешит, а я этого и не требую. Почему-то мне кажется, что надавить на него я бы и не сумела, и это одновременно приятно и тревожно – сознавать, что я могу спросить лишь о том, о чем он позволит. Он будто бы направляет, ведет меня, как капитан ведет по морю свое судно.

– Я мечтаю изучить страну, которая скоро станет мне домом. На некоторое время я переезжаю в Англию и уже приобрел недвижимость в окрестностях Лондона, в Перфлите.

Я удивленно моргаю:

– Это же недалеко от моего дома! Я чуть сама там не поселилась.

Он изгибает бровь:

– Чуть?

– У меня есть один знакомый джентльмен, доктор, – краснея, говорю я. Очевидно, Джек Сьюворд все еще занимает мои мысли даже после помолвки с Артуром. – Он работает в местной лечебнице для душевнобольных.

И вновь незнакомец словно бы слышит все, чего я не сказала.

– А, вот как! Стало быть, этот джентльмен перевез бы тебя к себе в Перфлит, не займи его место благородный Артур. Что ж, я рад, что буду жить неподалеку. Мы с тобой станем почти соседями.

Я восхищаюсь таким нелепым и волшебным поворотом в моем сновидении.

– Полагаешь, мы сможем видеться? – подыгрываю я. – Я имею в виду, помимо снов? Это было бы странно.

Он переворачивает мою руку ладонью вверх и продолжает ее разглядывать.

– Странно? Отчего же?

– Мы ведь уже знакомы, и притворяться, что это не так, было бы ложью. Хотя распространяться, при каких обстоятельствах случилось наше знакомство, в высшей степени неприлично.

– Ложью? Почему бы не сказать секретом? – В его глазах мерцают огоньки, длинные густые ресницы несколько смягчают суровость лица. – Пускай это будет милым секретом двух друзей.

Я улыбаюсь, чувствуя себя странно польщенной тем, что он назвал меня своим другом и разделил со мной секрет.

– Возможно, я навещу тебя здесь, в Уитби, – говорит он, пожимая мои пальцы. – Встречу тебя в городе, и ты пригласишь меня на чай – в конце концов, мы же в Англии. И мы станем беседовать, как недавние знакомые, а не как родственные души, которые встречались раньше.

Сердце у меня радостно екает.

– Ты считаешь меня своей родственной душой? Я чувствую к тебе то же самое. Мне кажется, с тобой я могу говорить о чем угодно, а с другими так не получается.

Он обвивает мои плечи одной рукой, я льну к нему. От него не веет теплом, однако этот жест выглядит естественным и полным ласки.

– Я рад, что ты мне доверяешь. Хорошо иметь друга, с которым можно поговорить без опаски. Я буду тебе таким другом.

– Ты говоришь с другими спящими? – рассеянно спрашиваю я. – Снишься кому-нибудь еще?

– Иногда. Когда призываю их.

– И меня призвал?

– Возможно, я сделал это неосознанно. Мы с тобой – родственные души, и сама судьба предначертала нашим путям пересечься. – Он укладывает подбородок мне на макушку. – Ты рада, что мы повстречались? Или тебе страшно?

– Мне не страшно, – не колеблясь, отвечаю я. – Я рада, что рядом с тобой могу быть самой собой. В реальном мире я бы ни при каких обстоятельствах не могла бы вот так запросто сидеть с мужчиной после наступления темноты, а здесь, в моем сне, я полностью управляю своими действиями. Это в каком-то смысле похоже на путешествие.

Он поигрывает моей косой – оборачивает ее вокруг своего запястья.

– В самом деле?

– То есть?

– Ты в самом деле полностью управляешь собой в этом сне? – Голос его, как обычно, мягок, однако сквозящий в нем мрачный сарказм заставляет меня вспомнить вчерашнюю неестественную сонливость и физическую неспособность задавать вопросы. Должно быть почувствовав мою нарастающую тревогу, он быстро прибавляет: – Ты сказала, что сновидения чем-то похожи на путешествия. Мечтаешь путешествовать?

– Какая разница? Мне это недоступно. – Я смотрю на сердитое море: волны бушуют, словно их треплет гигантская рука, протянувшаяся с небес. – Артур – домосед. Когда он унаследует отцовское поместье и примет титул лорда Годалминга, забот у него прибавится. Как и у меня.

– Стало быть, общего у вас немного, – задумчиво произносит незнакомец. – Лично я предпочитаю, чтобы люди в паре были единомышленниками. Что за радость постоянно спорить и ссориться. – Он словно бы делится собственным опытом, как будто в его жизни есть или, вероятно, была женщина.

– Мы с Артуром не будем ссориться. – Я словно бы оправдываюсь.

– Не будете, – кивает мой собеседник. – Ты будешь отстаивать свое мнение, а он не станет тебе возражать, ибо слишком хорошо воспитан. Он согласится с тобой, а затем пойдет и сделает все по-своему. Последнее слово останется за ним. Как интересно. О да, я знаю, как эти благородные английские джентльмены укрощают своих женщин. – Он усмехается. – Но не кажется ли тебе, Люси, что со временем ты начнешь копить в душе мелкие обиды? Они будут собираться в самом дальнем, темном ее уголке, и в конце концов их станет так много, что они выплеснутся из тьмы наружу, разве не так?

Я гляжу на него в изумлении.

– Ты думаешь, я хочу посеять раздор между тобой и твоим будущим господином? – В знак извинения он прикладывает ладонь к груди. – Но я лишь говорю о том, что наблюдал сам. Я давно живу на свете и видел все проявления человеческой натуры. Прости меня за прямоту.

Мне хочется защитить Артура, я настаиваю, что он во всем будет соглашаться со мной или, во всяком случае, принимать мое мнение. И все же незнакомец говорит правду, я это чувствую. Его взгляд полон сочувствия.

– Расскажи, куда бы ты хотела отправиться, если бы имела возможность путешествовать.

– Куда угодно, – с жаром говорю я. – В любой уголок мира. Я хочу смотреть на горы, бродить по лесам, перемещаться по суше на поезде. Мир такой огромный, и, думая о том, что мне суждено познать его только по книгам и чужим впечатлениям, я понимаю, что не живу, а лишь притворяюсь. Скоро у меня появится муж и орава детей, и тогда я окончательно потеряю тот шанс, которого у меня не было изначально.

После долгой паузы незнакомец говорит:

– Я много путешествовал. Бывал в лучших концертных залах Европы, на равнинах Африки и даже на Дальнем Востоке. Я совершил все, о чем мечтал, и не могу представить себя закованным в кандалы, подобно тебе.

Я слушаю с тоской, но без зависти, которую испытываю, слыша о путешествиях Джонатана Харкера. Мне приходит в голову, что, возможно, я завидую не свободе Джонатана, а тому, какой женщиной он будет обладать. Я поспешно отгоняю от себя эту мысль. Моя любовь к Мине – не то, чем я хотела бы поделиться с этим всевидящим человеком, по крайней мере, пока – пусть даже и во сне.

– И что же еще ты успел? – интересуюсь я.

– Все. – Он водит пальцем по линиям на моей ладони, но его взгляд обращен внутрь, к воспоминаниям, которые ему повезло собрать. – Я был солдатом и политиком, вел войны и карал врагов. Я был правителем, заботился о народе и защищал землю. Я был ученым мужем и углубился во все науки: астрономию, философию, алхимию, религию. Я слушал музыку, от которой таяли самые холодные сердца, воочию видел произведения искусства, заложившие основы мировых культур, любовался величайшими шедеврами архитектуры, какие только способен измыслить разум.

– На все это тебе не хватило бы жизни, – с улыбкой говорю я, обводя взглядом его гладкое лицо. – Тебе не больше сорока. Ты надо мной подшучиваешь.

– Я бы не осмелился подшучивать над такой очаровательной дамой. – Глаза цвета глубокой океанской синевы вновь смотрят на меня внимательно, словно изучают портрет, а не живого человека. – Люси, ты и вправду невероятно красива. Впрочем, мне нет нужды тебе об этом сообщать.

– Как жаль, что ты существуешь только в моем воображении, – печально вздыхаю я. – Хотя, пожалуй, это и хорошо. У меня такое чувство, будто мы знакомы очень-очень давно, и я могла бы сидеть и болтать с тобой без конца. Но даже мечтать о тебе – нехорошо.

– Почему? – мягко спрашивает он.

– Скоро я выхожу замуж. Свадьба назначена на сентябрь, а во сне уходить от мужа, чтобы наслаждаться долгими беседами с другим... для будущей леди Годалминг категорически недопустимо. – Мой тихий смешок полон мучительной тоски. – Супруге лорда Артура надлежит являть собой добродетель и вызывать восхищение окружающих.

Незнакомец смотрит на наши сплетенные руки. Моя ладонь в его пальцах кажется хрупкой и невесомой, как белый цветок, что я сорвала вчера ночью.

– Он – не тот, кто тебе в действительности нужен. Сделавшись утонченной леди, ты иссушишь свою душу. В попытках сделать так, чтобы Артур тобой гордился, ты лишишься всего того, что меня так в тебе привлекает.

– И какой же выход? – с горечью вопрошаю я. – Для меня нет иного выбора, если только ты каким-то образом не материализуешься из моего сна и не возьмешь меня с собой в чудесные путешествия по всему миру. Чтобы мы вместе вели войны, посещали концертные залы... – Я говорю это в шутку, но явная печаль в голосе превращает мои слова в мольбу.

– А ведь я могу. – Он смотрит на меня в упор. – Могу увезти тебя с собой и заставить его забыть. Сделать тебя своей.

Он запечатлевает на моем запястье обжигающе-холодный поцелуй. Его губы скользят выше, к сгибу локтя, и оставляют там еще один поцелуй.

Я закрываю глаза – он прислоняется лбом к моему лбу. Я мечтаю навсегда остаться в этом сне, в ненастную безлунную ночь под сенью ивы, рядом с этим человеком.

– Люси, вот тебе мой совет – совет умудренного годами той, что еще и не жила по-настоящему, – молвит он. – Будь осторожна в своих желаниях, ибо они могут сбыться.

Глава пятнадцатая

Он призывает меня каждую ночь, и вскоре весь июль превращается в хмельное марево полугрез-полувоспоминаний, дурманящих и бессвязных. Мне начинает казаться, что белый день – это сон, что прогулки в город и званые ужины с мама – это смутные видения спящего, а живая реальность – это мои ночи, когда все вокруг обретает четкость и ясность. С незнакомцем мы беседуем обо всем на свете, и порой охват и глубина вопросов, которые мы обсуждаем, потрясают меня до слез.

Сгорая от жажды знаний, я прошу его касаться истории, юриспруденции, философии, всех наук, доселе от меня закрытых, и он уступает моим просьбам, очевидно находя удовольствие в формировании моего разума, изолированного от внешнего мира. Не сомневаюсь, он лишь дразнит мое любопытство, и все же, когда его мелодичный баритон задерживается на определенной ноте, будь то восторженное повествование о Флоренции эпохи Возрождения или описание пылающих берегов Южной Африки, колонизированной голландцами в XVII веке, я почти верю, что этот человек был там лично, что он жил, дышал и любил в те давние века.

Рациональной частью ума я понимаю, что все его знания – это мои знания. Допустим, прочитанные книги и годы, проведенные под наставничеством Мины, дали мне больше, чем я полагала, но могла ли я столько всего забыть лишь затем, чтобы полностью вспомнить во сне? Вероятно, подобное отсутствие логики – еще одно неприятное свойство моих снов.

– Хорошо, допустим, чисто гипотетически, что ты своими глазами видел амазонские леса в тысяча пятьсот втором году, – как-то ночью говорю я после того, как он упоминает красоту Южной Америки.

В уголках его губ появляется улыбка:

– В тысяча пятьсот восемьдесят втором.

– И все-таки я тебе не верю, – произношу я игривым тоном, каким разговаривала бы с поклонником. – Но если бы поверила, что можно и вправду прожить пять столетий, то такая долгая жизнь показалась бы мне тяжким бременем.

– Бременем?

– Да. Мне стало бы скучно. Мир не так уж и велик, а?

Он смеется:

– В некотором смысле ты права. Люди утомляют. Те же ошибки, те же войны, только с разными народами. Цивилизации расцветают, гибнут и вновь расцветают. Однако всегда появляется нечто новое, некая неизведанная тропа... как, например, эта, которая ведет меня в Англию и к тебе.

По обыкновению, он держит мою руку в своей. Кожа у него такая холодная, что напоминает скорее глину, чем плоть, но меня это не отвращает, а наоборот, успокаивает.

– Если кто-то способен жить пятьсот лет, а все остальные – нет, этому человеку, должно быть, очень тоскливо глядеть на мир в одиночестве, – замечаю я.

Он смотрит на меня, и свет, вспыхнувший в его глазах в минуту смеха, гаснет.

– По-твоему, я страдаю от одиночества? – тихо спрашивает он.

– Ты проводишь все ночи за разговорами с незнакомой девушкой.

– По этому определению, ты тоже страдаешь от одиночества.

– Это правда. Мне больше не с кем беседовать так, как с тобой.

Незнакомец вздыхает.

– Скажи-ка, если бы у тебя в запасе было пятьсот лет, что бы ты сделала в первую очередь?

Ответ вырывается у меня мгновенно:

– Я бы отправилась во Вьетнам, чтобы узнать больше о моей прабабушке. Мне бы хотелось увидеть то место, где она познакомилась с моим прадедушкой. Его дядя-француз служил министром при дворе императора.

Он гладит пальцем зеленый камень в моем колечке.

– Я тоже служил при монарших особах, как и многие мужчины из моего рода. Я хорошо знаю придворный уклад. И был знаком с одной тамошней леди.

Им овладевает темная, мрачная меланхолия, и я догадываюсь, что эта леди значила – значит? – для него немало. Он, однако, более о ней не упоминает, и я тактично меняю тему:

– А в оставшееся время я бы проводила по полвека на каждом континенте. Освоила бы все языки, прочла все книжки, изучила бы все культуры.

– Ты, как и я, посвятила бы себя науке. Повторюсь, мы с тобой родственные души.

Подушечкой ледяного пальца он гладит мою ладонь. В его ладонях она кажется листочком, который легко смять одним движением крепких рук. Он находит на моем запястье пульсирующую жилку, и я закрываю глаза.

– Ты права. Мне и в самом деле одиноко. Я рад, что встретил тебя и что на ладони твоей прелестной руки читаю длинную линию жизни... если ты того пожелаешь. Но примет ли эта рука мою руку, если я ее предложу?

Мои глаза резко распахиваются. Я уже знаю, как звучит предложение о браке. Но затем незнакомец подносит мою ладонь ко рту, проводит по линиям языком, и мой разум отключается. Когда его губы смыкаются на моем большом пальце, меня пронзает электрический ток, а кости плавятся, превращаясь в бесформенную массу. Его язык кружит вокруг кончика пальца, потом медленно, без отрыва, перемещается к основанию, точно слизывает с него мед. Все это время он не сводит с меня пристального взгляда горящих глаз.

Я вся пылаю. Каким-то образом я ощущаю его ледяной язык везде: на губах, на груди, между ног, – и задыхаюсь от восхитительной непристойности собственных мыслей. Его губы упоительно сладко скользят к моему запястью, и я напрягаюсь. Я и представить себе не могла, что бывают такие поцелуи. Моя жажда телесного контакта делается нестерпимой.

– Артур тебя так целует? – мурлычет незнакомец.

– Нет, – выдыхаю я, с трудом вспомнив, кто такой Артур.

Пряча лукавую улыбку, он зарывается лицом в нежную внутреннюю сторону моего предплечья, но потом останавливается и выпускает мою руку, и я в буквальном смысле всхлипываю от отчаяния. Подобный звук я издаю впервые в жизни, но не стыжусь себя. Я хочу больше. Я хочу его.

– Всему свое время, – негромко смеется он. – Мне предстоит многому тебя научить, моя прекрасная и податливая Люси. Волны несут меня к тебе на корабле под названием «Деметра».

Я хватаю ртом воздух, стараясь унять несущееся вскачь сердце.

– Странное имя для морского судна – «Деметра», – буднично продолжает он, как будто я – его соседка по столу на званом ужине, а не женщина, которая почти впрямую умоляла его овладеть ею. – Греческая богиня урожая и всего, что произрастает на земле. Мне как-то не подходит... но, с другой стороны, Деметра была матерью Персефоны. Ты же знаешь эту легенду?

Я киваю, все еще набирая воздух в спекшиеся легкие. Он властно сжимает мою руку.

– Можно сказать, благодаря Деметре, которая произвела Персефону на свет, та впоследствии сошла в царство теней. Но в нашем случае – твоем и моем... «Деметра» привезет царство теней к тебе. – Усмехнувшись, он гладит меня по щеке. – Скоро увидимся, моя Персефона. Очень скоро.

Я просыпаюсь на скамье, одинокая, озябшая и изнемогающая от неудовлетворенной страсти.

– Люси, ты сегодня что-то еле двигаешься, – хмурит брови мама. Она подходит ближе и склоняется надо мной, шурша светло-серым платьем из шелкового муслина.

Я вяло поднимаю на нее взгляд с дивана:

– Мама, со мной все хорошо.

– Ты бледна и в последние недели слишком рассеянна. Пожалуй, следует пригласить доктора. Боже, а эти ужасные темные круги у тебя под глазами!

– Я здорова.

Мама кладет прохладную ладонь мне на лоб, и к моим щекам приливает кровь: я вспоминаю прикосновение других холодных пальцев. Я хватаю ладонь мама и, хохоча, крепче прижимаю ее к лицу.

– Я чувствую себя превосходно. И очень, очень счастлива!

От моей нарочитой веселости она лишь сильнее хмурится.

– Артур прислал новое письмо?

Я не сразу вспоминаю это имя.

– А, Артур... Письма от него приходят почти каждый день, – небрежно говорю я. – Мог бы писать и пореже, если хочет, чтобы я по нему соскучилась.

– Люси, Артур – не один из твоих безнадежно влюбленных ухажеров. Надеюсь, ты ему отвечаешь?

Сквозь пелену моей апатии внезапно пробивается острый укол совести. Я принимаю сидячее положение и приглаживаю волосы.

– Разумеется, отвечаю. Я уже начала писать ему длинное письмо. Вечером как раз закончу и завтра утром отошлю, так что не распушай зря свои милые перышки.

– Вечером у тебя не будет времени. Скоро прибудет поезд Мины, забыла?

Я медленно моргаю.

– Мина. Конечно. Неужели сегодня уже восьмое августа? Как легко потерять счет времени в такой зной!

Лицо мама смягчается.

– Да, жара очень давит. Но сегодня с моря дует приятный бриз. Не хочешь прогуляться в город и встретить Мину?

Я безошибочно распознаю приказ, замаскированный под предложение. Со вздохом встаю и оправляю юбки. Голова кажется легкой, как одуванчик, чьи семена разлетятся прочь от первого же дуновения ветра. Под бдительным взором мама, которая озабоченно поджимает губы, надеваю шляпку и перчатки. Выхожу за порог, и едва солоноватое дыхание моря касается моего лица, как я сразу чувствую себя бодрее. Отныне виды, звуки и запахи океана для меня прочно связаны с воспоминаниями о ночах, проведенных на утесах в компании незнакомца. Я отрешенно бреду в город, а все мои мысли заняты только им.

На вокзале я сажусь на скамейку и жду поезд Мины. Я еще не решила, расскажу ли ей о безымянном джентльмене из моих снов. Она будет в шоке, если я признаюсь, какими вещами он занимался со мной в этих тайных жарких грезах. Однако Мина слишком хорошо меня знает, и даже если я предпочту молчать, она все равно заметит, что я не такая, как раньше, – что эти встречи, полные страсти, духовного единения и бесед об истории и философии, бесповоротно меня изменили.

Сойдя с поезда, однако, Мина обнимает и целует меня ровно так, как если бы я была обычной, прежней Люси. Я вдыхаю знакомый цветочный аромат, идущий от волос, и крепко обнимаю подругу. Уютное тепло ее рук сразу же бодрит мое заторможенное сознание.

– Как замечательно подействовал на тебя воздух Уитби, – радуется она, отстраняясь, чтобы лучше меня рассмотреть. – Какой прелестный румянец! Хотя, по правде сказать, вид у тебя немного утомленный.

– Только потому, что в предвкушении твоего приезда я не сомкнула глаз. – Я старательно изображаю бодрый тон. – Без тебя мне было грустно.

– Вот уж неправда! – Мина сверкает глазами. – Ты счастлива, я же вижу. Артур пишет каждый день?

– О да. Он точен, как большие часы в гостиной: письма приходят минута в минуту. А в июне даже сделал сюрприз, нагрянув без предупреждения. Проделал такой долгий путь на поезде, чтобы провести в Уитби всего час.

Внезапно меня пронзает тоска по Артуру, по его улыбке и простой, открытой натуре. Наверное, встреча с Миной и воспоминания о жизни дома, в Лондоне, помогли мне осознать, как сильно я по нему соскучилась. После отъезда из Уитби письма Артура стали еще более нежными и полными любви. Читая их, я всякий раз убеждалась, что мой жених с нетерпением ждет дня нашей свадьбы.

– Люси, ты просто счастливица – ты любишь и любима!

По лицу моей подруги пробегает тень; любой, кто привязан к Мине меньше, чем я, этого бы и не заметил. Однако спросить, в чем причина, я не успеваю, так как к нам подходит носильщик, который забирает ее саквояж.

– Благодарю. Будьте любезны, проводите нас до экипажа, – говорит ему Мина. – Знаю, идти недалеко, но мне сегодня что-то нездоровится, – прибавляет она, виновато глядя на меня.

Я впервые обращаю внимание на темные круги у нее под глазами и потрескавшиеся губы, будто искусанные в тревоге.

Я беру ее под руку.

– У тебя вид еще более усталый, чем у меня. Что случилось?

В карете Мина признается:

– Я уже два месяца не получала весточки от Джонатана. Он уехал в мае и в последний раз писал мне в начале июня. Письмо было коротким и холодным. Я вся извелась, представляя, что он заблудился, ранен или... или с ним стряслось еще что похуже.

Я озабоченно хмурюсь.

– На него это не похоже, особенно в том, что касается тебя.

– Он предупреждал, что поездка может занять больше времени, чем планировалось, – говорит Мина с болью в глазах, и мое сердце сжимается. – Маршрут сложный, до места назначения нельзя просто приехать на поезде, как я приехала к тебе. Он обещал писать часто, так почему же не сдержал слова? И почему прислал такое сухое письмо? О, Люси!

– Ну, ну, – утешаю Мину я. – Уверена, тому есть веская причина.

– Порой мне кажется, я люблю его так сильно, что чувствую все то же, что чувствует он. – Она прижимает ко рту побелевшие костяшки пальцев. – Произошло что-то скверное, я знаю. Знаю. Чутье подсказывает мне, что Джонатан подавлен и напуган. Но почему скрывает это от меня, если раньше делился со мной всеми переживаниями?

Несмотря на присутствие кучера, Мина заливается слезами. Если уж моя Мина с ее безупречными манерами плачет при посторонних, значит, она в отчаянии. Я тихонько покачиваю ее и глажу по волосам, думая при этом, привязаны ли мы с Артуром друг к другу так же, как, по мнению Мины, они с Джонатаном.

Я протягиваю ей носовой платок.

– Это первая самостоятельная поездка, в которую его отправил работодатель, верно? – спрашиваю я, и Мина, высморкав нос, кивает. – Возможно, клиент так загрузил Джонатана делами, что у того едва нашлось время черкнуть тебе пару строк. Уверена, позднее он написал тебе обстоятельное письмо, а то и несколько, и все они задержались в пути из-за бури или другой непогоды. Этим и объясняется его подавленность. Как, говоришь, переводится на английский название той области, куда он поехал?

– «Горы суровой зимы», – отвечает Мина, немного расслабившись. Если мое лицо от слез опухает и покрывается красными пятнами, то у нее слезы лишь подчеркивают яркую синеву глаз и нежность черт. – Джонатан рассказывал, что там действительно нередки снежные бури. Я как-то об этом не подумала.

– А еще ты предупредила на почте, что уезжаешь на отдых в Уитби, – напоминаю я. – Указала мой здешний адрес, вот тебе и еще один лишний пункт пересылки, который должна миновать корреспонденция. Держу пари, скоро у тебя будет целая охапка писем, штук пятнадцать, и все они придут разом!

Мина благодарно сжимает мои пальцы.

– Надеюсь, ты права. Я так рада, что ты со мной. В одиночестве меня посещают самые черные мысли. – Она косится на кучера и понижает голос до шепота: – Я даже вообразила себе, что Джонатан променял меня на другую.

Услыхав такую нелепость, я не могу удержаться от смеха.

– Мина, ты с ума сошла?

– Такое бывает. И самые любящие мужья сбиваются с пути. Мужчины не похожи на нас. Я часто думаю, что они слабовольны и менее стойки, чем мы. – Помедлив, Мина продолжает: – Иногда я боюсь, что Джонатан берет меня в жены только потому, что привык ко мне, что я для него удобна, и все.

Я не верю своим ушам. Никогда не видела Мину в таких сомнениях насчет ее обожаемого Джонатана.

– Что за глупости! Разве сама не слышишь, до чего абсурдно это звучит?

Мина отворачивается к окну.

– Мы дружим почти двадцать лет, – тихо произносит она. – Мне было шесть, когда тетя Розамунда взяла меня к себе, и я познакомилась с ее соседями, мистером Хокинсом и его приемным сыном. Для меня Джонатан никогда не был просто соседским мальчишкой. – Губы Мины трогает слабая улыбка. – С самого начала мы нашли друг в друге родственную душу. Он знал, что однажды выучится на адвоката, и уважал мои намерения стать гувернанткой, чтобы зарабатывать на жизнь, хотя другие мужчины подняли бы меня на смех.

Я закатываю глаза:

– Ну надо же, Мина посмела надеяться, что сумеет сама добыть себе пропитание и обеспечить независимость! Конечно, Джонатан никогда бы не посмеялся над столь понятным стремлением.

– Сама знаешь, до чего консервативны некоторые. – Мина улыбается моей непочтительности. Они не разделяют наших с тобой современных представлений о женщинах. Спасибо моей тетушке – она всю жизнь прожила без мужа и приучила меня быть самодостаточной независимо от того, выйду я замуж или нет.

– И ты запомнила ее наставления, а потом пришла ко мне, и если бы не ты, я бы до сих пор была невоспитанной дикаркой. Но теперь у тебя будет супруг, который любит тебя не потому, что к тебе привык, а за твои прекрасные качества: доброту, великодушие и искренность. Ты наверняка знаешь, что Джонатан никогда не нравился мне так, как того хотела бы ты. Я ревную тебя к нему, ведь он отнимет тебя у меня, но даже я уверена, что он никогда тебя не предаст. Так отчего несколько задержавшихся в дороге писем причиняют тебе столько боли и смятения?

– Не знаю, – вполголоса отвечает Мина. – Я и сама не могу объяснить свой страх. Я очень боюсь, что больше его не увижу и наш прощальный поцелуй был последним.

– Вот увидишь, – убеждаю я ее, – через месяц-другой, когда мы будем плясать на твоей свадьбе, я напомню тебе об этом разговоре, и мы вместе посмеемся.

Мина чуточку приободряется.

– Может быть, это случится на твоей свадьбе.

В ее глазах я читаю невыносимую тоску по Джонатану, по уюту и крепким стенам брака и материнства. Все, к чему она стремится, – это именно то, что отталкивает меня сильнее всего, и мое сердце тянет к утесам, к скамье в тени ивы, но я себя одергиваю. Ради Мины я должна быть здесь, в настоящем.

Я забираю платок и аккуратно промокаю влагу у нее на щеках.

– Джонатан сделает все возможное, чтобы поскорее вернуться к тебе, я знаю это так же точно, как собственное имя. Пускай он и выглядит слабым, изнеженным помощником адвоката, но будет биться с любой напастью голыми руками!

Мина, однако, не улыбается моей шутке, а воспринимает ее всерьез.

– Он уехал не с голыми руками. У него при себе оружие – непальский нож кукри, который его отец привез в Англию из исследовательской экспедиции и оставил сыну в наследство. Мы с мистером Хокинсом смеялись, когда Джонатан укладывал его в сумку, но, возможно, у него было какое-то предчувствие... возможно, он предполагал, что путешествие будет трудным.

– Я бы тоже посмеялась, – как можно беспечнее говорю я. – Если бы мы с тобой собрались в поездку, то запаслись бы теплыми шарфами и ботинками, а вот твой Джонатан вооружился кривым ножом, скорее всего украденным у какого-нибудь бедного аборигена Южной Азии, которому ой как бы пригодился.

На этот раз Мина все же улыбается, но только чтобы сделать приятное мне.

– Не унывай, дорогая, – говорю я, когда карета останавливается перед нашим домом. Мама уже ждет нас в дверях. – Поверь, он молчит не потому, что тебя разлюбил.

Мина успевает благодарно чмокнуть меня в щеку, выходит из кареты и тут же оказывается в объятьях мама. Я следую за ней, ощущая бремя всего сказанного... и несказанного.

Глава шестнадцатая

Вечером мы веселимся, пьем вино и сплетничаем, словно три озорные, взбалмошные сестры. Мама, как наседка, квохчет над Миной, а та в ее присутствии сияет ярче солнышка и даже на расспросы о Джонатане спокойно отвечает: «Я давно не получала от него вестей, но, надеюсь, письмо скоро придет». Их беспечная болтовня мне отрадна, и я полна решимости насладиться общением в кругу самых близких, зная, что скоро такие вечера уйдут в прошлое. Тем не менее с восходом луны растет и мое нетерпение.

Мина озабоченно касается моей руки:

– Устала? Ты какая-то сама не своя.

– В последнее время Люси плохо спит, – поясняет мама, пока прислуга убирает со стола. – Ну, зато меньше ходит во сне, верно, милая?

Я переглядываюсь с Гарриет, однако лицо моей камеристки остается непроницаемым, а я говорю:

– Да, меньше. Но я и в самом деле устала, так что, пожалуй, пойду лягу.

– Мина, тебе тоже следует отдохнуть, – произносит мама. – Агата приготовила тебе комнату рядом со спальней Люси.

Поднявшись к себе, я надеваю ночную сорочку, заплетаю косу и с бьющимся сердцем задуваю свечи в предвкушении свидания. Но как только я ложусь, дверь открывается, Мина проскальзывает в спальню и забирается ко мне в постель. Впервые за долгие годы моей к ней любви, смешанной с влечением, я испытываю досаду.

– Ты что тут делаешь? Я думала, с дороги ты будешь спать без задних ног.

– Это же наша традиция, забыла? – обижается Мина.

Мое раздражение тотчас улетучивается. Первую ночь в Уитби мы всегда проводим вместе, и делали так с тех самых пор, как пять лет назад Мина стала моей гувернанткой. Это был способ бороться с моим сомнамбулизмом: она будила меня, если я вдруг вставала... во всяком случае, такое объяснение я в свои четырнадцать придумала для мама, которая полностью поддержала эту идею. С тех пор каждое лето мне много раз представлялся случай увидеть, как Мина спит и как трепещут ее светлые ресницы. Глядя на нее в эти моменты, больше всего на свете я мечтала узнать, что же ей снится.

Но сегодня, когда на утесах меня ждет незнакомец, лицо Мины кажется размытым, неосязаемым и призрачным, палитрой серо-голубых оттенков в ночном сумраке. Сейчас она скорее похожа не на женщину, а на портрет из моих снов, которому суждено поблекнуть с наступлением дня.

– Нельзя нарушать традицию, ведь это наше последнее лето вместе. – Мина протягивает мне серебряный браслет, простенький, дешевый – побрякушка, которую я сама никогда бы не купила; более того, в магазинах, где бываем мы с мама, такое даже не продается. Однако для бывшей гувернантки со скромным достатком это, должно быть, настоящая роскошь. Медальон на браслете открывается: внутри фотография Мины, лицо в форме сердечка, обрамленное волнами золотых кудрей. – Надеюсь, тебе понравится. Ты, Джонатан и тетя Розамунда – единственные, кому я подарила свою фотокарточку.

– Спасибо, Мина, – растроганно говорю я.

Она показывает мне точно такой же браслет у нее на запястье. В медальоне мое фото – довольно скверное, сделанное на мое восемнадцатилетие. Я смотрю куда-то вбок, на моих губах играет легкая улыбка.

– Теперь мы всегда будем друг у друга, даже когда нас разделят большие расстояния.

Она, разумеется, имеет в виду, когда мы обе выйдем замуж, но я безотчетно думаю о смерти, последней двери, которая разлучит нас навеки. Мне хочется что-то сказать – что угодно, – но слов я не нахожу.

– Люси, что-то не так? – мягко спрашивает Мина.

Во мне произошла перемена, но признаться в этом при свете дня я не могу. Будь сейчас утро, я бы ответила, как обычно: бросила бы что-то беспечное, отшутилась, а после сменила бы тему. Но наступила ночь, и в ее мраке у меня нет желания хитрить, лежа в постели, которую я делю с подругой. При лунном свете я делаюсь смелее. А еще устала притворяться.

Мина поворачивается на бок лицом ко мне.

– Сама знаешь, тебе от меня ничего не скрыть. Помнишь, сегодня я говорила, что чувствую связь с Джонатаном? Такая же связь у меня с тобой.

Сердце у меня замирает.

– Так сильно меня любишь?

– Всегда любила.

Мина сказала бы это и при свете дня, но иначе: нежно, с сестринской заботой. Однако в сиянии луны я слышу в ее голосе дрожь и снова вспоминаю тот день на побережье и первое робкое соприкосновение наших губ.

– Ты призналась, что ревнуешь меня к Джонатану, а я... ревную тебя к Артуру. Я чувствую, как ты счастлива – ты теперь счастливее, чем перед отъездом из Лондона. Но есть что-то еще. Какая-то... жажда, словно ты попробовала вино, которым хотела бы наслаждаться бесконечно.

Я невольно вздрагиваю. В эту минуту жажда, которую ощутила во мне Мина, не имеет отношения к Артуру. Как же мне открыться ей, что я вожделею другого, пускай он и существует только в моих снах? Даже при том, что темнота придала мне смелости... Боюсь, она уже не посмотрит на меня прежними глазами, моя мягкосердечная Мина, которой и подумать страшно о неверности Джонатана.

– Ничего такого, – отвечаю я. – Я просто нервничаю из-за того, что в браке придется пожертвовать личной свободой.

– Я тоже волнуюсь. Все будет прекрасно, однако нас обеих ждут громадные перемены.

– Из-за моей напористости Артур покинул Уитби раньше, чем собирался, и мне до сих пор за себя стыдно, – признаю я. – Я прямо-таки набросилась на него, как только мама вышла из комнаты.

Мина хихикает.

– Целоваться с женихом вовсе не стыдно.

– Мы не только... не только целовались.

Она отрывает голову от подушки и громко ахает:

– Люси!

– Нет, нет, до этого не дошло, – поспешно уточняю я. – Мы были наедине в гостиной, сидели на диване, и я оседлала его, забравшись к нему на коленки. Он слегка... разволновался, спихнул меня и буквально умчался обратно в Лондон, когда я предложила ему ночью прийти ко мне в спальню.

Мина зажимает ладошками рот, не то от ужаса, не то от восторга.

– О, бедняжка Артур! Так он поэтому уехал, не пробыв в Уитби и часа, после того, как проделал столь долгий путь?

– Да, – с несчастным видом отвечаю я. – И я на него до сих пор сержусь.

Мина смеется и обнимает меня за плечи.

– Ничуть тебя не виню, – говорит она. – У нас с Джонатаном тоже бывали моменты, когда меня охватывало... нетерпение. Что-то вроде порыва, смесь томления, страсти и любопытства.

– А для меня это словно электрический ток в жилах. Или свободное падение. – Мне вспоминается, как восхитительно терлась щетина Артура о мой подбородок во время наших поцелуев в гостиной, как прижимались друг к другу наши тела, хотя из-за дверей были слышны голоса прислуги. Когда же я вспоминаю мягкие, холодные губы незнакомца, сомкнувшиеся на кончике моего пальца, меня пробирает сладкая дрожь. – Вы с Джонатаном когда-нибудь... Насколько далеко вы...

Даже в темноте я чувствую, что Мина залилась краской.

– Конечно, не так далеко, как, по твоим словам, вы с Артуром, – снова хихикает она, – хотя мы тоже оставались наедине в гостиной. Нет, мы лишь целовались и держались за руки, а еще он иногда гладит меня по лицу. Думаю, если бы мы набрались храбрости и дошли до вашего с Артуром этапа, Джонатан повел бы себя точно так же.

– То есть удрал бы, как трусливый заяц? – спрашиваю я, и Мина со смехом прижимает меня к себе. – А ты? Я имею в виду, тебе бы хватило духу усесться к нему на колени?

В лунном свете Мина шаловливо улыбается, и у меня в животе будто вспархивает стая бабочек.

– Почему бы и нет? – отвечает она, и я тоже расплываюсь в улыбке, в восторге от смелости, которой темнота наделяет нас обеих. – Они проявили к нам интерес и сделали предложение, отчего бы и нам не выказать ответный интерес к ним?

Я стискиваю руку, что обвивает мои плечи, едва ли не льну к ней, зная, что последует дальше. Эта сторона Мины, веселая, озорная и дерзкая, проявляется лишь на краткие мгновения, как бы мне ни хотелось обратного. И в самом деле, секундой позже она со вздохом убирает руку и перекатывается обратно на спину. Когда она заговаривает снова, я слышу сдержанный, рассудительный голос Мины-гувернантки.

– Все это лишь глупая болтовня, – тихо произносит она. Серьезное выражение лица, которым сменилась ее улыбка, – словно облако, набежавшее на луну. – Нам с тобой невероятно повезло, мы обе выходим замуж за добрых и благородных джентльменов, которые всего-навсего стараются поступать так, как подобает.

Я снова ощущаю то острое разочарование, которое, как ножом, режет меня всякий раз, когда мы с Миной балансируем на грани подобных тем и в последний момент она непременно отступает от края. Почему-то сегодня от этого мне особенно больно.

– Но разве есть что-то неподобающее в том, чтобы доставлять удовольствие своей жене? – возражаю я. – Двадцать восьмого сентября, в мой день рождения, мы с Артуром поженимся и я стану миссис Холмвуд.

– Так то в будущем. Оно еще не наступило, поэтому Артур убежден, что не вправе приходить к тебе в спальню в качестве мужа. Пока что. Ради сохранения твоей же добродетели.

– Но что меняет свадьба? – раздражаюсь я. – Это всего лишь торжество. Я в белом платье, нам дарят подарки. Никого не касается, что и когда между нами произойдет.

– Понимаю, о чем ты, – пытается утешить меня Мина. – Правда, понимаю. Но традиция требует...

– Только от женщин! Мужчины могут удовлетворять свои потребности где угодно. Разве ты сама не говорила? – Мой выстрел попадает в цель, и Мина мрачнеет. – Уверена, ни Артур, ни Джонатан не взойдут на брачное ложе девственниками. Все их опасения связаны лишь с сохранением нашего целомудрия. Почему же нам возбраняется удовлетворять свои желания?

– Потому что этот мир создан не нами и не для нас. Я, как и ты, вижу в этом несправедливость, – горячо произносит Мина. – Я лишь хотела сказать, что стремление вступить в семейную жизнь, соблюдя все правила, – это прекрасно. Артур того же мнения, разве не видишь?

Я резко сажусь в постели, раздосадованная ее непониманием.

– Вот вечно ты так! В глубине душе признаешь мою правоту, но продолжаешь притворяться. Ты никогда полностью не встаешь на мою сторону.

Разволновавшись, Мина тоже садится.

– Но я на твоей стороне, Люси! Ты знаешь, что я тебя понимаю и слишком сильно тебя люблю, чтобы осуждать или в чем-то винить.

Я утыкаюсь лбом в колени. Глупо было ожидать чего-то другого. При всем своем уме, решимости и вере в женскую независимость, Мина смиренно дрейфует по реке жизни, стараясь не раскачивать лодку, тогда как я изо всех сил сражаюсь с волнами, плывя против течения. И она, и Артур меня любят, но им никогда меня не понять.

Мина прижимается щекой к моей спине.

– Помнишь, что повторял тебе твой отец? «Ты всегда обязана быть безупречной». – При упоминании папа я застываю, и Мина принимается ласково гладить меня по волосам. – Я часто вспоминаю этот совет, потому что сама стараюсь ему следовать. Знаю, ты считаешь меня трусихой...

– Ничего подобного! – возмущаюсь я.

– Ну хорошо, значит, чересчур осторожной из-за того, что я прячусь за надежной стеной правил. – Мина целует меня в спину, сквозь ткань я чувствую тепло ее губ. – Моя семья не имела ни денег, ни положения, мне не было суждено сделать такую великолепную партию, как тебе. Если бы не ты, я бы никогда не побывала в высшем обществе.

Я зажмуриваюсь. В висках все еще пульсирует раздражение, но я внимательно слушаю подругу.

– Я хочу, чтобы Джонатану не было за меня стыдно. Чтобы у окружающих мы вызывали уважение и восхищение, чтобы нас приняли в свете. Я хочу оставаться безупречной... даже если мои истинные мысли, известные только тебе одной, далеко не безупречны. – Я кожей чувствую улыбку Мины. – Грядут изменения. Новый век уже на пороге, моя дорогая Люси; мы станем свидетелями тому, как постепенно меняется мир и следующие поколения женщин будут обретать все больше свобод. Однако перемены не происходят в одночасье, для них нужно время, так же, как оно необходимо вам с Артуром. И разве не приятно предвкушать нечто столь особенное?

– Давай-ка лучше спать, – сухо говорю я, откинувшись на подушки. – Я устала.

Мина сворачивается клубочком и обнимает меня. Когда ее дыхание становится ровным, как шелест прибоя, я выскальзываю из спальни, перехожу в комнату подруги и укладываюсь в ее остывшую постель.

В моем возбужденном состоянии заснуть удается не сразу, и я начинаю бояться, что без толку проворочаюсь в постели до самого рассвета. Однако не успеваю я опомниться, как вновь оказываюсь на скалах под ночным небом. Луну над океаном заслоняет массивная гряда туч, сквозь которые просачиваются лишь бледные, неровные прожилки света. Дует ветер, неугомонный, свирепый и холодный, и, торопливо взбираясь по тропе, я крепче обхватываю себя руками.

Незнакомец, по обыкновению, сидит на скамье, но на этот раз он не встречает меня улыбкой или распростертыми объятьями. Его неподвижная фигура словно бы прорезает пелену тумана, его напряженный взор устремлен на море, и, даже когда я сажусь рядом, он не отрывает глаз от бушующих внизу волн.

– Ты сильно припозднилась. Я уже начал думать, сегодня ты не ответишь на мой зов. – Его тон такой же суровый и ледяной, как этот ветер.

Дрожа от озноба в своей тоненькой ночной сорочке, я отвечаю:

– Меня задержали.

– Вот как?

Никогда еще он не разговаривал со мной так холодно. Порывом ветра подол моей сорочки забрасывает ему на колено, и он резко вскакивает на ноги, как будто ему отвратительно прикосновение даже моей одежды. Подходит к ограждению, встает ко мне спиной.

– Кто или что тебя задержало? – вопрошает он, явно ожидая от меня извинений или оправданий за непунктуальность в собственном сне.

– Какая разница? Сейчас я здесь, с тобой, – нетерпеливо говорю я.

Он молчит. От его тяжелого ожидания воздух густеет. Я смотрю, как безжалостный ветер швыряет волны на камни, и мое раздражение растет. Клубы туч расходятся в стороны, являя кусочек луны. В тусклом сиянии я вижу морскую птицу, сражающуюся с бурей, и злюсь еще сильнее: даже дикое существо, не наделенное разумом, способно понять меня лучше, чем люди, которые клянутся, что меня любят. Сегодня я не намерена сносить, чтобы со мной обращались, как с капризным ребенком.

Незнакомец разворачивается и уходит прочь; от гнева его широкая спина застыла в неподвижности.

– Куда ты? – Я тоже поднимаюсь со скамейки. Он не удостаивает меня вниманием. – Если ты отказываешься даже собственное имя назвать, не стоит ожидать, что я буду отчитываться за каждую минуту своего дня.

Едва эти слова слетают с моих уст, как я понимаю, что совершила непростительную ошибку.

Ветер мгновенно стихает, неистовый плеск волн прекращается, тучи останавливают свой тревожный бег по небу. Над нами опускается странная, плотная, тягостная тишина, и я вдруг преисполняюсь абсолютной уверенности в том, что сию минуту прямо на этом месте меня насмерть поразит молния.

Незнакомец останавливается, но ко мне не поворачивается.

– Вижу, мое общество сделалось тебе неприятно. – В его тихом, низком голосе слышится с трудом подавляемая ярость. – Полагаю, нам следует прекратить встречи, если ты не желаешь продолжения этой дружбы.

– Зачем ты так говоришь? – Моя злость моментально сменяется паникой: неужели я больше его не увижу? – Всякую ночь я отвечала на твой зов, приходила к тебе охотно и с радостью. Все время, когда я не с тобой, я только и мечтаю, что о новой встрече. Разумеется, я желаю продолжения нашей дружбы.

Он оборачивается. Лицо его бесстрастно, глаза смотрят куда-то поверх моей головы, точно я невидимка.

– Люси, ты должна четко усвоить: тебе от меня ничего не скрыть.

Я пристально смотрю на него. Чуть раньше, когда мы с Миной лежали в постели, она сказала ровно те же слова, но насколько же иначе они прозвучали. В памяти всплывает ее лицо, и я испытываю странное ощущение, как будто мозг покалывает сотней иголочек. Кто-то словно бы лихорадочно просеивает мои мысли, волоконце за волоконцем отрывая каждую из них – из всех, какие меня когда-либо посещали, – от ткани моего сознания. Я охаю от внезапной боли и хватаюсь за голову.

Перед глазами мелькают цвета, забытые воспоминания, сцены давно минувших дней. Мина со смехом бежит по пляжу, ее золотистые волосы развеваются на ветру; мы с Миной, щека к щеке, стоим перед зеркалом в вечерних платьях: ее небесно-синие глаза, сияя, смотрят на меня с другого конца многолюдного бального зала; наши руки переплетаются, губы встречаются, дерзкие и шальные, как летний бриз.

Все слова, взгляды и прикосновения, которыми мы обменивались с Миной, выдернуты из моего разума, вскрыты, словно кровоточащие отростки вен.

– Мы могли бы избежать всего этого, если бы ты просто объяснила причину задержки, – тихо произносит незнакомец. – Я лишь хотел услышать ответ.

Боль в голове исчезает, как и не было, но, страшась, что она вернется, я не отнимаю от висков трясущихся пальцев. Из глаз льются слезы, я хватаю ртом воздух.

– Я думала, ты мне друг, – шепчу я. – Я тебе доверяла. Зачем причинять мне такую боль?

– Ты первая начала, – отвечает он своим обычным голосом, мягким и бархатистым. В первый раз за эту ночь он обращает на меня свой взор, полный сожаления и печали, а потом притягивает меня к себе и гладит по волосам точь-в-точь, как Мина. – Ты заставила меня думать, что я для тебя не важен.

Я уже плачу навзрыд от боли, растерянности и облегчения, от того, что вновь стала для него той, кем была.

– Я думала о тебе целый день, – мурлычу я, уткнувшись ему в грудь. – И целый день скучала.

Он крепче прижимает меня к себе и склоняет свою голову над моей, словно укрывая.

– Я тоже о тебе думал. Ждал ночи, только чтобы увидеть тебя, моя маленькая Люси, моя родственная душа, – с нежностью произносит он, и в это мгновение снова начинает завывать ветер, волны снова бьются о скалы, облака несутся по небу, а я чувствую, что опять могу вздохнуть всей грудью.

– Сегодня я сама не своя, – шепчу я.

– И верно. Не вижу иной причины столь грубо требовать от меня назвать мое имя.

Он ведет меня обратно к скамье, и мы садимся на нее, не разнимая объятий.

– Сегодня все меня бранят. Сперва Мина, потом ты.

– Ах, как же мы любим себя жалеть, – добро – душно усмехается он, уложив подбородок мне на макушку. – Ты и впрямь шокировала ее своим признанием о последней встрече с Артуром, однако едва ли после этого она стала думать о тебе хуже. Она искренне тебя любит, в том нет сомнений.

Его расположение ко мне восстановлено, и все же тень беспокойства омрачает мою радость. Как легко он извлек из моей головы все секреты, вынул из глубины сознания все мысли, словно зачерпнул острым ножом мягкое масло. Знаю, он сам есть порождение моего разума, но... впервые за время нашего знакомства мне хочется очутиться от него подальше. Не понимаю, отчего мои сны, до сих пор такие сладостные, сделались такими зловещими. Возможно, виной тому мое сегодняшнее возбуждение. Сейчас я хочу лишь одного: вырваться из рук этого человека, проснуться, сбежать вниз по тропинке, прыгнуть в постель и свернуться калачиком под боком у Мины, в тепле и безопасности, за запертой дверью.

Однако я не трогаюсь с места и продолжаю сидеть в его объятьях, склонив голову ему на грудь. Охваченная безотчетным страхом, я не смею даже пошевелиться. «Думай о чем-нибудь другом, – с замиранием сердца велю я себе. – Ради бога, думай о чем-нибудь другом, ведь он тебя слышит».

На меня вдруг накатывает ленивая, сонная истома. Пульс замедляется, дыхание делается ровным, желание сбежать рассеивается. Туманная дымка, окутывающая нас, приятно холодит мое разгоряченное лицо. Я прижимаюсь к незнакомцу еще теснее. Нигде мне так не покойно, как здесь, рядом с ним.

– Ты злишься не на меня, а на всех тех, кто тебя любит. В отличие от меня, они не принимают тебя такой, как ты есть. – Он откидывает пряди волос с моей шеи и наклоняется поцеловать пылающую кожу. От его умиротворяющих прикосновений по позвоночнику струится нега, я закрываю глаза. Он растворяет уста, и я чувствую, как его острые, холодные зубы слегка прикусывают трепещущую жилку. – Я научу тебя тому, что ты стремишься познать, дам тебе все, о чем ты грезила в самых тайных, темных мечтах. Я не оттолкну тебя, как отталкивают они.

Я так расслаблена, так спокойна, так счастлива быть с ним. Я льну к нему всем телом, желая еще большей близости, желая, чтобы его зубы перестали меня дразнить и вонзились глубже. Со стоном нетерпения я забираюсь к нему на колени и запрокидываю голову, предлагая ему всё. От контраста мягких губ и языка с жестким подбородком и острыми зубами у меня учащается пульс, а желание нарастает. Обеими руками я беру его за голову и притягиваю к себе.

И в этот миг приходит спасение – благодаря трем вещам.

Первая – это воспоминание о том, как считаные минуты назад я точно так же сжимала собственную голову, но испытывала не страсть, а мучительную боль.

Вторая – прохладная вибрация серебряного браслета Мины у меня на запястье.

И третья – шепот незнакомца мне в шею:

– Отдаешь ли ты то, что мне принадлежит?

Принадлежит.

Мое оцепенение прерывается, словно по щелчку пальцев. Я резко отстраняюсь и, тяжело дыша, прикрываю шею ладонью, глядя в бездонную глубину глаз цвета морской волны. Голову снова будто бы покалывает острыми иголочками, и на сей раз передо мной всплывает лицо Артура и наши объятья в гостиной, когда я так же забралась к нему на колени. «Нет, – мысленно негодую я. – Только не это». Я крепко зажмуриваюсь и стараюсь представить что-то другое, что угодно, лишь бы защитить свой легкоуязвимый разум. Подсказку мне дает серебряный браслет Мины. «Пусть будет серебро, – думаю я, чувствуя, как по спине градом катится пот. – Серебряное блюдо – щит для моего разума, такой прочный, что иглы не способны его проколоть».

Открыв глаза, я замечаю меж бровей незнакомца морщинку. Не знай я его лучше, я бы решила, что он напрягает волю, пытаясь проникнуть в мои мысли, пробиться сквозь возведенную мною преграду.

– Я тебе не принадлежу, – тихо, но отчетливо говорю я. – Ты не можешь взять меня, как свою собственность.

Его глаза вспыхивают ярко, как брильянты.

– Считаешь, это тебе решать?

Сердце бешено колотится о грудную клетку, но нестерпимое покалывание в голове уменьшается до тупой пульсации в висках.

– Ты предпочла бы, – медленно произносит он, и уголки его губ коварно приподнимаются, – чтобы я пришел к тебе, как муж к жене?

Это слова Артура. По расползающейся ухмылке незнакомца я понимаю, что в краткий миг перед тем, как я дала ему отпор, он успел увидеть достаточно из того, что произошло между мной и Артуром. Он узнал все, что мы говорили друг другу, все, что делали, все, о чем я думала. Он увидел, как Артур целует меня, горя вожделением, как потом бежит на другой конец комнаты и торопливо удаляется, дабы не поддаться искушению. Артур, который любит меня так сильно, что до брака не желает нарушать моего целомудрия, – полная противоположность этому человеку, готовому не задумываясь, с жадностью завладеть мной.

– Ты не будешь моим мужем, – говорю я, слезая с его колен и пересаживаясь обратно на скамейку. Мне страшно, но, помимо этого, я вся киплю от гнева. – Тебя не существует. И прийти ко мне должен Артур, а не ты.

Я почти ожидаю, что он опять станет мне угрожать или накажет меня, однако в его глазах вспыхивает удивление и новый интерес. «Его заинтриговал мой отказ, – думаю я, – и то, что я берегу себя для другого. Ему нравится встречать вызовы».

– Ну, ну, полно, – говорит он. – В конце концов, из тебя еще вполне может выйти идеальная женщина эпохи.

Я моргаю, недоверчиво глядя на него.

– О чем ты?

– Во все времена, в каждой стране и каждой культуре есть женщины, которых превозносят гораздо выше всех прочих. – К нему возвращается любезный, добродушный тон наших долгих бесед. – Такая женщина – образец для подражания, идеал совершенства, она воплощает собой венец стремлений общества в данный исторический период. Занимаясь изучением мира и обладая неисчерпаемыми запасами времени, я завел себе развлечение: отыскивать таких женщин и общаться с ними. Мне, знаешь ли, часто бывает скучно.

Я обхватываю себя руками, ежась на холодной каменной скамье под пронизывающим ветром. В потяжелевшем воздухе пахнет близким дождем, грозовое небо озаряется зловещими вспышками.

– Люди в своем большинстве быстро мне надоедают, вот почему ты со своими скрытыми глубинами, – он галантным жестом указывает на меня, – так меня забавляешь. И все же я неизменно возвращаюсь к поиску идеала... точнее, того, что принято считать идеалом в определенном месте в определенное время. Помнишь, я рассказывал тебе, как восхищает меня чопорное, застегнутое на все пуговицы английское общество?

– Помню.

– Мы знаем, что приличные женщины не говорят о смерти и не испытывают к ней влечения, и по этим меркам тебя сочли бы странной. Однако сегодня ты отказала мне ради того, чтобы сохранить чистоту для мужа. Полагаю, женская чистота ценится в вашем обществе? – Он смотрит на меня с улыбкой, в которой я угадываю издевку. – Стало быть, ты идеальная женщина своей эпохи.

Я дотрагиваюсь до браслета и вспоминаю слова Мины о том, что этот мир создан не нами и не для нас. Она смирилась с этим, но я – нет.

– Ты ошибаешься. Я никогда не стремилась к совершенству. Я отказала тебе, потому что принадлежу кому-то другому, но это не Артур. Это я сама. Я принадлежу себе одной, и мне все равно, как отнесется к этому мир.

Его взгляд вслед за моим падает на серебряный браслет.

– Я и раньше видел то фото, которое ты носишь с собой. Женщина с золотыми волосами и ангельским ликом. Та, что глядит на тебя сияющим взором.

Я застываю.

– Я не показывала тебе эту карточку.

– И все же я повторяю, что видел ее раньше, – спокойно говорит незнакомец. – Возможно, твоя Мина и есть идеальная женщина своей эпохи, и я искал вовсе не тебя, а ее.

Ужас кинжалом пронзает меня, едва я представляю Мину, беспомощно лежащую на этой скамейке, сонную, лишенную возможности задавать вопросы, плачущую от жуткой головной боли. Нет, невозможно, решительно невозможно, чтобы человек, существующий лишь в моем воображении, мог причинить ей вред, однако мое сердце сжимается от страха. Я встаю со скамьи.

– Оставь ее в покое, – требую я. – Не трогай ни ее, ни Артура, ни кого-либо еще в моей жизни.

– Не хочешь ни с кем меня делить. – Он улыбается, а в следующий миг он уже стоит рядом и смыкает вокруг меня руки.

Это происходит в мгновение ока, с той же быстротой, с какой я перемещаюсь из постели на вершину окутанного ночной тьмой утеса. Но если прежде объятья незнакомца были нежны, то теперь мне кажется, будто меня поглотила холодная темная звезда или гранитная скала, ибо в его руках нет ни капли ласки. Это хватка собственника. Я – бабочка, пойманная в металлическую сеть, и он одним мановением способен меня уничтожить.

– Ты действительно думаешь, что можешь меня оттолкнуть? После всего, что между нами было? После того, как я открыл тебе свои тайны и поделился с тобой теми клочками души, которые еще не растерял?

Я не в силах вымолвить ни слова. Его странная, неосязаемая сила не дает ответу вырваться из моего горла, и я могу лишь смотреть ему в лицо, суровое, жестокое и прекрасное, как север.

– Ты утверждаешь, что принадлежишь самой себе. – Одной рукой он откидывает назад мою голову, так что теперь вся моя шея в его распоряжении. Он вновь прихватывает кожу зубами, на этот раз чуть сильнее. – Но стоит мне захотеть, и ты станешь моей. Я могу сделать так, что никто на земле не посмеет оспорить моих прав на тебя.

Это уже не приятный сон. Это ночной кошмар.

«Проснись, Люси», – отчаянно приказываю я себе, чувствуя, что острые клыки вот-вот вонзятся в мою плоть. А затем ко мне возвращается томительное желание, болезненно-дремотное и неуправляемое, и происходит это столь неожиданно, что напоминает действие чар. Я еще сильнее запрокидываю голову, пульс бешено скачет, но какая-то рациональная часть сознания заставляет меня изо всех сил упираться ладонями в грудную клетку незнакомца в попытке его оттолкнуть. Он опускает взгляд и издает тихий, удовлетворенный смешок. Ему нравится, когда я сопротивляюсь. Когда соответствую его критериям добродетельной, идеальной женщины. Это разжигает в нем страсть. В его власти я беспомощна, и все же – Господи, помоги мне! – та сила воли, крохотную, слабую ниточку которой я еще удерживаю, безумно опьяняет.

– Я тебе не принадлежу, – снова повторяю я. – Ты для меня чужой. В действительности тебя здесь нет.

Он приближает растянутые в ухмылке губы к моему уху и шепчет:

– Меня зовут Влад. И я наконец-то здесь.

Я просыпаюсь.

Чудовищный раскат грома, сотрясший воздух, грубо вырвал меня из моего сна.

Меня безжалостно хлещет сильный ливень, который, должно быть, начался некоторое время назад. Я насквозь промокла и продрогла, тонкая батистовая сорочка облепила тело – застигнутая бурей врасплох, я трясусь с головы до ног. Ветер воет в кроне ивы, яростно срывает с нее листья; несколько сломанных веток больно бьют по спине и плечам, точно руки, судорожно толкающие меня прочь: беги, беги, беги!

Но прежде чем я бросаюсь бежать по тропинке, ночь прорезает вой корабельного гудка, и я обращаю взгляд на беснующийся внизу океан. В промежутках между внезапными, хаотичными вспышками молний я вижу, как к гавани Уитби, бешено кренясь на гребнях белопенных волн то в одну, то в другую сторону, неумолимо приближается гигантское судно: потрепанный морем иностранный корабль под черными парусами, иззубренными, точно крылья летучей мыши.

Глава семнадцатая

В дверь моей спальни негромко стучат.

– Она еще спит? – шепотом спрашивает мама.

– Да, – отвечает Мина, тоже шепотом. – Ни разу не пошевелилась.

Ко мне приближаются ноги, обутые в мягкие домашние туфли, лба касается ласковая рука.

– Жара нет, однако ты правильно сделала, что укрыла ее потеплее, – вполголоса обращается мама к Мине. – Кто знает, какую простуду она могла подхватить ночью, разгуливая под дождем?

Стараясь дышать ровно, я продолжаю притворяться спящей. Проснуться от возни вокруг меня – значит полностью вернуться в реальность, оставить позади таинственный, пугающий и завораживающий сон о молниях, плетьми рассекающих океан, о дожде и мужских губах на моей шее. О губах Влада.

– Она промокла до нитки, – тихо сообщает Мина. – Миссис Вестенра, это все моя вина. Я так устала, что не услышала, как она выскользнула из комнаты. Подумать только, я ведь могла предотвратить...

– Чепуха. Ты ни в чем не виновата, – заверяет ее мама. – Никто другой тоже не слышал, как она вышла. По крайней мере, она возвратилась домой целая и невредимая.

– Да, ни царапинки. Правда, когда мы с Гарриет переодевали ее в сухое, то заметили на шее небольшой синяк. Вот тут, сбоку.

Синяк – там, где он меня поцеловал. Мама убирает волосы у меня с лица, и я чуть не вздрагиваю, но мне удается сохранить неподвижность.

– Да, вижу. Слава богу, ничего серьезного, – говорит она, и кровать проминается – мама садится подле меня. – Люси, дорогая, проснись!

Я открываю глаза и зеваю.

– Доброе утро. Ты уже оделась для визитов?

– Ты хотела сказать – добрый день. – Мама снова кладет ладонь мне на лоб. – Утро ты уже проспала. Как себя чувствуешь? Что-нибудь болит? Озноба нет?

Я сажусь в постели, опершись на отделанные кружевом подушки.

– Чувствую себя превосходно. Спала как убитая. Мина, прости, что вчера вечером заставила тебя волноваться. – Я протягиваю руку к подруге.

– Мы с Гарриет боялись, что ты упала в море, – сообщает та. – С тебя ручьями лилась вода, а от холода зуб на зуб не попадал. И когда только ты успела удрать?

– Милая, к несчастью, я, как и все лунатики, ничего не помню.

– Что ж, мы положим этому конец, – заявляет мама, и в этот момент в спальню входит моя камеристка. – Гарриет только что вернулась из города. Ходят слухи, что по улицам бегают бешеные собаки. Это правда?

Гарриет ставит на столик поднос с чаем и моими любимыми пирожными с клубникой.

– Да, мадам. Ночью в гавань пришел корабль, и с него, как говорят, в город вырвался огромный пес, а то и дикий волк. Людям до сих пор не по себе.

– Корабль? В такую погоду? – невинно интересуюсь я, как будто не видела его прибытия собственными глазами.

– Да, мисс. Наверняка об этом напишут во всех сегодняшних газетах. – Лицо у Гарриет перекошено от страха. – Я таких ужасов в городе наслушалась, что мне теперь кошмары будут сниться! На корабле не обнаружили ни единой живой души, только тридцать ящиков с землей.

– Ящики с землей? – Мина переглядывается со мной. – Странный груз.

Мама печально качает головой:

– Какая бессмысленная трагедия! Удивляюсь, как это капитан решил плыть в такую бурю. Можно же было где-нибудь переждать день-другой.

– На борту никого не было? – хмурюсь я.

– Нашли только двух человек, мисс, и оба были мертвы – капитан и матрос. Люди говорят, такой здоровенный корабль, должно быть, вышел из порта с большой командой, но обнаружили лишь этих двоих. Что сталось с остальными, неведомо, – жалобно говорит Гарриет, и мама в страхе прикрывает ладонью рот, а Мина крестится и шепчет молитву. – Еще я слыхала, что оба трупа полностью обескровлены, как будто кто все высосал до последней капли. Скорее всего, тот жуткий пес.

У меня перехватывает дыхание, каждая клеточка моего тела трепещет от дурного предчувствия.

Мина опускается в кресло, в глазах встают слезы.

– Бедные моряки. А ведь их, наверное, дома ждут жены. – Бледная как полотно, она подносит к губам помолвочное кольцо.

– Капитан был мертв? – переспрашиваю я. – Как же он тогда привел судно в гавань?

– Никто не знает, мисс, – отвечает Гарриет. – Его бездыханное тело было привязано к штурвалу веревкой, как будто бы он сам это сделал, чтобы в шторм его не смыло за борт волной. Ох, ужасти какие!

– Ну, будет, Гарриет, – решительно говорит мама, взглянув на меня. – Не нужно расстраивать мисс Люси еще сильнее. Возвращайся к своим обязанностям и поменьше думай обо всем этом.

– Я постараюсь, мадам, – обещает Гарриет, хотя на ее лице написано явное сомнение. В дверях она оборачивается и умоляюще глядит на меня. – Мисс Люси, позвольте на ночь запереть вашу дверь. Я не вынесу, если с вами что-то случится!

– Хотите запереть меня, как арестантку? – возмущаюсь я, хоть и тронута заботой служанки.

– Разумное предложение, – мягко вмешивается Мина. – Нельзя допустить, чтобы ты в бессознательном состоянии бродила по ночам, когда в городе объявился бешеный пес... или что пострашнее.

– Согласна, – кивает мама. – Но, – прибавляет она, видя выражение моего лица, – возможно, в подобных мерах пока нет необходимости, если ты, Мина, согласишься побыть с Люси еще несколько ночей.

– Разумеется. – Закрыв глаза, Мина содрогается: – Во мраке ночи в гавани причаливает темный корабль со смертью на борту. Это очень, очень скверное предзнаменование. Я опасаюсь за всех нас.

– Постой, Гарриет, – окликаю я камеристку. – Что-нибудь еще известно об этом корабле? Может, ты слыхала название?

Она кивает:

– Говорят, это русский корабль, и он шел из Болгарии. Называется «Деметра».

Меня словно окатывает ледяным душем. Если у меня и оставалась какая-то вера, что ночные встречи с моим странным другом – это всего лишь видения, порожденные беспокойным сном, то теперь она окончательно рассеялась. Не могла я увидеть во сне реально существующее судно и тем более предсказать, что выйдет оно из Болгарии и причалит здесь, в Уитби. Все, что происходило этим летом между мной и Владом – каждое слово, каждый взгляд, каждый поцелуй, – было по-настоящему.

Мина пристально смотрит на меня:

– Люси, с тобой все в порядке?

– Ей необходимо поесть, – заключает мама. Она встает и смотрит в окно на прояснившееся небо. – И, пожалуй, подышать свежим воздухом. Люси, Мина, не хотите вместе со мной пройтись до почтового отделения, отправить письма? Гроза миновала, прогулка пойдет на пользу вам обеим.

Мина встречает это предложение с неохотой, тогда как мне отчаянно хочется разузнать новости о «Деметре»... или о Владе.

– Встретимся внизу, – говорю я, и мама, кивнув, удаляется.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – вновь интересуется Мина, оставшись со мной наедине. – Когда Гарриет сообщила название корабля, мне показалось, с тобой случится обморок.

– К счастью, я еще лежу в постели, – шучу я и набиваю рот пирожным, чтобы не пришлось продолжать разговор.

Мина, однако, смеривает меня строгим взглядом гувернантки, и я стряхиваю крошки с покрывала, ломая голову, как бы ей все объяснить. Моя Мина с ее рациональным умом ни за что не поверит, что во сне я встретила некоего джентльмена и узнала об этом корабле еще до его прибытия.

– Прости, не могу тебе ничего сказать. Пока не могу.

– Этот корабль чем-то для тебя важен, – настаивает она. – Эта «Деметра».

Название, слетевшее с уст Мины, меня тревожит, как если бы она озвучила мою потаенную мечту.

– Мина, пожалуйста, не сейчас, – прошу я, и, должно быть, вид у меня до того расстроенный, что она со вздохом уступает.

Меньше чем через час мы сопровождаем мама в город. Серое небо прояснилось, волны на море улеглись, воздух чист и свеж. В центре сегодня многолюдно: горожане заходят в лавки или просто собираются кучками на улице и обсуждают зловещее прибытие «Деметры».

– Идемте, – торопит нас мама, не желая, чтобы мы слушали сплетни. – До почты рукой подать.

– Может, мы с Миной подождем снаружи? Внутри толпа народу, а мне лучше побыть на воздухе, – говорю я, и мама соглашается.

Я и Мина, точно послушные дети, стоим за дверями и обозреваем мощеную улицу, живописную и опрятную, с цветами в горшках, коваными стульями и столиками. Повсюду сидят отдыхающие, время от времени до нас долетает иностранная речь. Сквозь гул голосов и смех пробивается звон дверных колокольчиков, когда посетители заходят в лавки или выходят из них. Неожиданно слышатся детские крики, и я вижу, как маленькая собачонка, размером с мои ладони, сложенные лодочкой, стремглав несется сквозь толпу, озорно вывалив язык и помахивая хвостиком.

Мина хохочет:

– Ой, кажется, он от кого-то удирает!

– А вот и преследователи, – замечаю я.

Мальчик и две девочки, все не старше десяти лет, гонятся за песиком. У них короткие пухлые ножки, добротная одежда и почти одинаковые мордашки – круглые карие глаза и щечки с ямочками. Зрелище отчего-то вызывает смутное беспокойство, словно у меня исказилось зрение и я смотрю на одного и того же ребенка в трех версиях.

К моему ужасу, крохотная собачонка мчится прямо к нам, ставит передние лапы мне на юбки и возбужденно их обнюхивает. Я брезгливо пячусь и вжимаюсь в стену почтового отделения, тогда как Мина хохочет и подхватывает извивающееся животное на руки.

– Кто это у нас тут такой красивый? – воркует она, поглаживая висячие ушки, потом улыбается детям, которые встали перед нами. – Ну, здравствуйте. Этот очаровательный беглец ваш?

– Да, мисс, – серьезным тоном отвечает старшая из девочек. – Его зовут Коржик.

– Какое милое имя, – ласково произносит Мина. – И кто же его придумал?

– Я! – мгновенно отзывается мальчик.

– Нет, Эдвард, не ты! – спорит девочка. – Имя придумала Эмили, правда, Эм?

Однако младшая девочка не слушает. Она уставилась на меня. Я, в свою очередь, смотрю на нее, подавляя отвращение при виде какой-то белесой слизи, скопившейся в уголках ее огромных глаз. Эдвард, видимо, улавливает мое недовольство.

– Простите, мисс, – он берет младшую сестру за руку. – Иногда Эмили слишком долго разглядывает людей, хоть мы и говорим ей, что это невежливо.

– Она просто считает вас красавицей, – прибавляет старшая девочка, и внезапно все трое ребят таращатся на меня.

По спине у меня пробегает холодок. Эти дети такие маленькие, розовые, пухлые и мокроносые – просто невозможно представить, что и я когда-то походила на них.

– Фея, – застенчиво шепчет Эмили, и мои руки покрываются мурашками. Я вспоминаю тот день, когда мы с Артуром вышли на прогулку и какой-то мальчуган, так же плохо выговаривая буквы, назвал меня этим же словом.

– Да, она красивая, – соглашается вторая девочка, и все трое выжидающе смотрят на меня.

– Как мило, правда, Люси? – Мина легонько толкает меня в бок. – Эти чудесные ребятишки сделали тебе комплимент.

Я выдавливаю улыбку, больше похожую на гримасу, и, утомившись глядеть на три одинаковых лица, отвожу взгляд в сторону. До меня доходит, что побег собачонки привлек зрителей и что все сидящие за соседними столиками за нами наблюдают.

– Мне очень приятно, – вяло говорю я. – Очень, очень приятно.

– Возвращаю вам вашего песика. – Мина протягивает дрожащий комок белого пуха старшей девочке. – Держите его крепче, чтобы снова не улизнул.

Едва эти слова слетают с ее уст, как собачонка поднимает голову, возбужденно принюхивается, спрыгивает с детских рук и устремляется к кованым столикам неподалеку.

– Что, опять? О нет! – стонет Эдвард.

Подбежав к сидящему в одиночестве джентльмену, Коржик обнюхивает его начищенные до блеска туфли и обшлага темных брюк. Пес неистово виляет хвостом, мужчина наклоняется его погладить. Все вокруг, включая Мину, улыбаются, а у меня, кажется, останавливается сердце. На узкой, белой руке джентльмена блестит медный перстень с гранатом. Это рука Влада и кольцо Влада, и когда обладатель перстня с легкой улыбкой обводит взглядом толпу, я понимаю, что это лицо Влада, еще более бледное и привлекательное при дневном свете: прямой длинный нос, мужественный подбородок и океанской синевы глаза.

– Нет, малыш, я не твой хозяин, – веско произносит он. Звучный голос хорошо слышен даже на расстоянии, акцент намеренно подчеркнут. – Я не могу забрать тебя домой, у меня нет для тебя ни еды, ни лежанки. К тому же я могу спутать тебя с подушкой и нечаянно на тебя усесться.

Публика хохочет, Мина тоже. Дети подбегают к Владу, старшая девочка извиняется и подхватывает пса. Коржик извивается у нее на руках, рвется обратно, явно покоренный Владом, как и все остальные.

– Сэр, вы завоевали его любовь, – говорит молодая женщина в розовом муслиновом платье, с интересом рассматривая дорогую одежду Влада. – Вы, случайно, не укротитель зверей?

Он качает головой, и этот жест так хорошо мне знаком, что у меня перехватывает дух. Встретить среди бела дня человека, знакомого только по снам, – самое сюрреалистичное зрелище на свете.

– Нет, эту профессию я пока не освоил, – непринужденно отвечает Влад и переводит взор на меня.

Легкость, с которой он находит меня в толпе, служит доказательством, что все это время он за мной наблюдал. При мысли о том, что он изучал мое лицо и фигуру и слышал каждое мое слово, в то время как ни единая душа не догадывалась о нашем знакомстве, меня охватывает смесь страха и восторга. Я ловлю его взгляд, и мое дыхание учащается.

– Люси? – Мина встревоженно берет меня за локоть. – Тебе нехорошо?

Влад молниеносно встает со своего места, приближается к нам и учтиво кланяется. Мощь этих широких плеч и красивые очертания головы притягивают взоры как магнит.

– Прошу прощения, дамы, – обращается он к нам с Миной. – Мы не знакомы, но я не мог не заметить, что вам, возможно, необходим стул. Могу я предложить вам свой?

– Будьте так добры, сэр, – с благодарностью произносит Мина. – Боюсь, моя подруга слегка простудилась.

– После вчерашней грозы? Оно и понятно. Сырой и холодный ветер может пошатнуть даже самое крепкое здоровье. – Влад подставляет мне согнутую в локте руку.

Медленно, словно в трансе, я продеваю через нее свою. Он ведет меня к столику, и сквозь плотную ткань рукава я ощущаю силу его мышц. И он, и Мина выжидающе глядят на меня, но в горле так пересохло, что я не могу вымолвить ни слова.

– Вы очень любезны, сэр, – с всегдашней учтивостью произносит Мина. – Люси, тебе лучше? Не поблагодаришь этого джентльмена за помощь?

– Спасибо, – сипло выдавливаю я. – Премного обязана.

– Рад услужить. – Влад поворачивается к Мине: – Предложить стул и вам, мисс? Чтобы вы присели рядышком с вашей очаровательной подругой... Люси, верно?

Пока Мина не видит, он посылает мимолетную, тайную улыбку, предназначенную лишь мне. Я закрываю глаза и пытаюсь унять скачущее сердце.

– Не хочу вас беспокоить... – начинает Мина.

– Ну что вы, никакого беспокойства. Разрешите присоединиться к вашей компании? – вежливо спрашивает Влад. – Утомленному путешественнику не грех отдохнуть чуточку подольше.

– Конечно, – моментально отвечает Мина.

Влад забирает два свободных стула от соседнего столика. Сидящая за ним женщина в муслиновом платье продолжает заинтересованно поглядывать на Влада, но тот, даже не посмотрев в ее сторону, ставит стул перед Миной, носовым платком галантно вытирает с него капли дождя, потом занимает второй стул.

– Надеюсь, вы не сочтете это дерзостью, мисс, – произносит он, глядя Мине в глаза. Его нарочитая смиренность призвана ее впечатлить. – Видите ли, я впервые на берегах Англии, а там, откуда я прибыл... Наши обычаи отличаются от ваших. Вы позволите мне представиться?

– Разумеется. – Мина уже определенно попала под его обаяние.

Речь Влада звучит свободно и бегло. Он называет череду титулов, числом едва ли не превосходящих титулы самой королевы. Я узнаю несколько языков, начиная с французского и заканчивая испанским, немецким и русским.

– Как видите, я из большой семьи, наши корни можно найти по всей Европе, – словно бы извиняясь, говорит Влад ошеломленно взирающей на него Мине. – В вашем прекрасном языке мне, скорее всего, соответствует титул графа.

– Счастлива познакомиться, граф, – учтиво произносит Мина. – И откуда же берет начало семейство со столь разветвленными корнями?

– Мой родовой замок находится в Австро-Венгрии, в отдаленной горной местности.

– В Карпатах? – живо интересуется Мина, и Влад кивает, удивленно вздернув брови. – Как раз туда отправился по делам мой жених. Не стану и пытаться выговорить название этой области, так как все равно ошибусь, но он упоминал, что на английский оно переводится как «Горы суровой зимы».

– О, я отлично знаю этот регион, – улыбается Влад.

– Перед его отъездом я прочла все, что смогла найти, – продолжает Мина. – Хотела как можно больше узнать о тех местах, куда он едет. Это мой способ путешествовать вместе с ним, понимаете? Он служит помощником адвоката. Ох, простите, я не представилась. – Она краснеет, осознав свой промах. – Меня зовут Мина Мюррей, а это моя подруга Люси Вестенра.

– Рад знакомству. – Влад элегантно кланяется в пояс. – Горы, о которых вы говорите, мисс Мюррей, находятся весьма далеко отсюда. Должно быть, вы очень скучаете по своему жениху.

Лицо у Мины удрученно вытягивается.

– О да, но я уверена, он скоро вернется.

Влад кивает, лучась добротой и сочувствием, однако от меня не укрывается его хищный интерес. Он точно река с коварными глубинными течениями, и явное удовольствие, которое он получает от терзаний моей подруги, вызывает у меня тревогу, притом что Мину он видит впервые. Или... не впервые! – безмолвно охаю я. Он ведь упоминал, что видел фотокарточку Мины. Ее фото есть только у меня и Джонатана, значит, Влад с ним встречался. Если на то пошло, он живет в той самой стране, куда Джонатан уехал по делам. Но почему он не скажет об этом Мине?

Уловив мое беспокойство, Влад пронзает меня взглядом. Ко мне возвращается дар речи.

– Какое совпадение, что вы родом из тех самых мест. Не приходилось ли вам пересекаться в пути с женихом Мины?

– Возможно, и приходилось. – Влад отвечает мне, но смотрит на Мину. – Правда, я покинул дом уже довольно давно. Путешествия по морю отнимают много времени, как вы знаете.

– Нет, не знаю, – признается Мина. – Я ни разу не путешествовала на корабле, да и вообще не выезжала за пределы Англии.

– В самом деле? Несмотря на свой научный интерес и сердце исследователя?

Он по-прежнему обращается только к Мине, что ужасно меня раздражает, тем более что те же фразы он первоначально адресовал мне.

– Нам с Миной пока хорошо и на суше, – встреваю в разговор я, – особенно учитывая, что произошло вчера ночью.

– А что-то случилось? – невинно спрашивает Влад, не сводя глаз с Мины.

– В Уитби пришел корабль. «Деметра», – говорю я, и он переводит на меня взгляд, в котором наконец-то сквозит искра добродушия. Моя наглость его забавляет. – Когда судно причалило в гавани, на борту не было ни единой живой души. Возможно, вы слыхали об этом в городе или видели «Деметру» своими глазами?

Влад разводит бледные руки в стороны.

– Увы, я пока недостаточно хорошо владею английским, – говорит он Мине смущенно и кротко. – Я еще только учу язык и не прислушиваюсь к разговорам на улицах.

– По-моему, ваш английский превосходен, – вежливо произносит Мина.

Я не собираюсь легко сдаваться:

– Говорят, «Деметра» пришла из Болгарии. Не оттуда ли и ваше судно? То есть, – поспешно добавляю я, заметив удивление Мины, – вы, конечно, об этом не упоминали, но, полагаю, для вас это один из наиболее удобных портов.

Я допустила ошибку, и уголки его губ приподнимаются:

– Вы совершенно правы. Мой корабль вышел из Варны. – Только теперь Влад поворачивается ко мне, демонстрируя любезное внимание. Огонек в глазах цвета морской волны дразнит меня, подначивает сказать больше в присутствии Мины, рискуя тем самым выдать наш секрет.

Меня, однако, не запугать. Я спокойно смотрю Владу в лицо.

– И сколько же кораблей отправилось из Болгарии в Англию за две недели? Едва ли много, ведь кружной путь весьма долог. И разве все они называются «Деметра»?

Мина переводит взгляд с меня на Влада и обратно. Ей явно неловко.

Влад откидывается на спинку стула, взирая на меня с неподдельным интересом и одобрением. Я оказалась смелее, чем он ожидал. Но прежде чем он успевает ответить, вокруг нас раздается приглушенный гул голосов, приветствующих лучи солнца, которые пробились сквозь тучи и озарили Уитби мягким золотистым сиянием. Небо проясняется, солнце вот-вот вырвется на свободу и зальет город светом.

– Какой чудесный выдался денек, – замечает Мина, радуясь возможности сменить тему. – Вы остановились в городе, сэр?

Влад резко встает, его высокая фигура нависает над нами, на лице Мины мелькает испуг.

– Прошу прощения, мисс Мюррей, я только что вспомнил о важной встрече, которую нельзя пропустить. Приятно было познакомиться.

– Вот как? – удивленно произносит Мина. – Что ж, граф, мне тоже было очень приятно.

Я жду, что Влад раскланяется и со мной, однако он с галантной улыбкой протягивает руку только Мине. Она нерешительно вкладывает пальцы в его ладонь и вздрагивает – конечно же, от ледяного прикосновения.

– Мне будет несложно полюбить Англию, если все мои новые знакомые произведут на меня столь же блистательное впечатление, какое произвели вы, – молвит он. – Вы необыкновенная женщина, мисс Мюррей. И, полагаю, вы горячо любимы. Надеюсь, мы еще встретимся. Всего хорошего.

С этими словами Влад удаляется, не удостоив меня и взглядом.

– Какой странный человек, – задумчиво произносит Мина, потирая руку, которую подавала графу.

– Он тебе не понравился? Даже несмотря на все комплименты? – Я хмурю брови, раздосадованная тем, что Влад практически игнорировал мое присутствие.

– Я недостаточно его знаю, чтобы судить, нравится он мне или нет. Забавно, однако, что в начале нашего общения он говорил с сильным акцентом, а в конце – почти на безупречном английском, заметила? А как быстро он ретировался, когда вышло солнце! Очевидно, кожа у него легко обгорает, как и у меня. Он удивительно бледен.

– Таким, как он, самолюбие не позволяет пользоваться зонтиком, – язвительно замечаю я.

– У него хорошо поставлена речь, он дружелюбен, – Мина меня будто не слушает, – и все же мне показалось, что он над нами посмеивается. Было что-то такое в его голосе... или во взгляде. Словно бы взрослый разговаривал с двумя забавными, умненькими девчушками.

Я смотрю на подругу с восхищением:

– Моя Мина, ты так наблюдательна!

– Привычка вести дневник научила меня смотреть и слушать, – улыбается она. – А с тобой он был весьма холоден. Твои настойчивые расспросы о путешествиях могли оскорбить графа. Сложилось впечатление, что ты пыталась уличить его во лжи.

– Да какая разница! – раздраженно восклицаю я. От разговоров о Владе мне уже тошно. – Для меня он никто и ничто. А вот, наконец, и мама. Пойдемте домой, у меня жутко разболелась голова.

Мама выходит из почтового отделения вместе с миссис Эджертон, вдовой, с которой мы свели знакомство прошлым летом.

– Люси, Мина, вы что же, уже успели познакомиться с графом? – радостно удивляется мама. – Все дамы на почте от него в восторге, а миссис Эджертон так и вовсе знает о нем все.

– В самом деле? – Я пораженно смотрю на вдову.

Скромной и сдержанной Диане Эджертон около тридцати пяти, она красива спокойной, неброской красотой, у нее светло-каштановые волосы и выразительные темные глаза. На балах и приемах она часто остается в тени, однако высшее общество Уитби ее принимает – в основном благодаря значительному капиталу и прекрасному летнему домику, доставшимся ей от почившего старика-супруга. Миссис Эджертон держится особняком и отвергает любые предложения дружбы, в том числе мое, но, в отличие от других дам, я на нее не обижаюсь, поскольку сама предпочитаю одиночество. А еще мне всегда нравилось ее таинственное и романтическое прошлое: по слухам, некогда она была довольно известной арфисткой; из-за выбора музыкальной стези семья разорвала с ней все связи, а своего будущего мужа Диана повстречала в одном из богатых домов, где выступала с концертом.

– Я познакомилась с графом сегодня утром, – по обыкновению негромким голосом сообщает миссис Эджертон. – Он заблудился на пляже перед моим домом и, так как погода была сырая и дождливая, попросил позволения зайти на чашку чая. Мы побеседовали час-другой, а потом я объяснила ему, как пройти в город.

– Час-другой? – шутливо переспрашиваю я, скрывая растущую злость на Влада. Очевидно, не такая уж я особенная, какой чувствовала себя в каждую из ночей, проведенных в его компании, и он все еще ищет свою идеальную женщину. – В таком случае, вы действительно знаете о нем все.

Мама смеется:

– Дамы не выпускали миссис Эджертон с почты, пока она не перескажет беседу с графом во всех подробностях. Наши кумушки и мне не позволяли выйти, чтобы я не прервала ваш тет-а-тет. Полагаю, в надежде, что граф сделает одну из вас своей графиней.

– Но это невозможно, – досадливо морщится Мина. – И я, и Люси помолвлены и скоро выйдем замуж.

– Знаю, знаю. – Мама ласково касается ее плеча. – Разумеется, это все было шутки ради. Если кто-то у нас и подходит на роль графини, то это вы. – Она лукаво изгибает бровь, глядя на миссис Эджертон, а та краснеет и смотрит на мама беззащитным взглядом широко распахнутых глаз. – А почему бы и нет? Вы очень красивы и по возрасту подходите графу, да и сам он мужчина хоть куда.

– Прошу, миссис Вестенра, не говорите подобных вещей, даже в шутку и по доброте душевной, – бормочет миссис Эджертон, хоть и явно польщена.

Я встаю; при виде того, как вдова заливается краской, думая о Владе, меня слегка мутит.

– Мама, в самом деле, довольно изводить бедную миссис Эджертон, пойдем уже домой. Мне нужно прилечь – недавно у меня кружилась голова.

– О да, именно так мы с графом и познакомились, – вставляет Мина. – Он галантно уступил Люси свой стул.

– Бедная Люси. Мы немедленно уходим. – Мама улыбается вдове: – Миссис Эджертон, надеюсь, вы скоро нас навестите. Приходите в любое время, нельзя постоянно сидеть одной.

– Да-да, спасибо, как-нибудь зайду, – тихо отвечает миссис Эджертон.

Мы с мама и Миной идем домой, и в какой-то момент последняя, еще не рассеявшаяся туча наползает на небо со стороны океана и закрывает солнце. Внезапная тьма, поглотившая солнечный свет, раздражает, как фальшивая нота в музыкальной пьесе, и только усиливает мое дурное настроение. Я шагаю молча, а мама и Мина обсуждают вдову.

– Миссис Эджертон так молчалива, – высказывается Мина. – Мне кажется, она одинока. Очень ей сочувствую.

Мама кивает.

– Диана у нас стыдливая мимоза. Мы с Люси не оставляем попыток с ней подружиться, но она всякий раз отказывается от наших приглашений под какими-то надуманными предлогами. Будет только лучше, если она снова выйдет замуж, притом за кого-нибудь столь же общительного, как граф.

– И все-таки он еще чужак, – мягко возражает Мина. – Мы почти ничего о нем не знаем.

– Что ж, тогда нужно почаще сводить этих двоих вместе, – ослепительно улыбаясь, делает вывод мама. – Если у нас под боком будет высокий, темноволосый, красивый граф, может, нам и удастся заманить миссис Эджертон на чай. Что скажешь, Люси?

– Ах, мама, оставь бедняжку в покое, – с досадой говорю я. – Она всегда мне нравилась, несмотря на замкнутость. Миссис Эджертон определенно наслаждается своим одиночеством, и я считаю ее храброй женщиной, ведь она сознательно остается незамужней. Честно говоря, я даже завидую той свободе, которую она имеет, будучи вдовой.

– Люси! – изумляется Мина.

Я пожимаю плечами.

– Ясно же, что жизнь у миссис Эджертон была несладкой, к тому же она вышла замуж за старика. Не будем к ней придираться, не хочет вступать в повторный брак – значит, не хочет.

– Возможно, она не желает этого только потому, что ей не подвернулся подходящий мужчина, – с озорным огоньком в глазах настаивает мама, ничуть не смущенная моими доводами. Она обращает внимание на мою руку, продетую под ее локоть. – Люси, ты что, потеряла сумочку?

– Должно быть, оставила на столике, – вздыхаю я. – Придется вернуться.

– Давай я схожу, тебе нужно поскорее домой, – предлагает Мина, но я мотаю головой и спешу прочь.

Мне не терпится побыть одной. Хватит с меня на сегодня женщин, охающих, суетящихся и краснеющих из-за Влада, после того как месяц с лишним он принадлежал мне одной. Кипя от злости, я спешу обратно в город, размышляя о том, что сегодня он мог бы и удостоить меня хоть одним добрым словом, ведь мы провели наедине столько времени, а вчера по его милости я и вовсе чуть не погибла, продрогнув во время той страшной грозы.

На столике моей сумочки нет. Расстроенная, я нагибаюсь и ищу ее под столом, а когда выпрямляюсь, подле меня стоит Влад. В длинных пальцах он держит мой голубой шелковый ридикюль.

– Нарочно стянул мою сумочку? – негодую я.

Он держит ее на расстоянии вытянутой руки, в глазах пляшут чертики.

– А как еще я мог поговорить с тобой без посторонних?

Под множеством любопытных взглядов Влад благоразумно соблюдает дистанцию. Уверена, мы составляем блестящую пару: я, в васильковом платье, волосы убраны под шляпку, и он – высокий, статный, весь в черном.

– Когда здесь была Мина, ты не очень-то горел желанием говорить со мной, – холодно замечаю я.

– Люси, прошу, не сердись на меня. – Примирительным жестом он протягивает мне сумочку. Голос пронизан сожалением. – Я пытался тебя уберечь. Мы же не хотим, чтобы Мина узнала, что ты для меня – не просто новая знакомая, верно?

Я перекидываю на руку цепочку ридикюля.

– Теперь у тебя масса желающих скрасить твое одиночество, во мне более нет нужды. Может быть, ты найдешь кого-то более достойного, кому расскажешь о своем путешествии.

– Приходи ко мне ночью, и я обо всем тебе поведаю. Клянусь. – Его рука уже тянется к моей, но в последний момент замирает. – Сама знаешь, как ты мне дорога. Ты же не ревнуешь, нет? – Тон его мягкий, ласковый, улещивающий, такой же, как в самые первые наши встречи, однако холодная усмешка, с которой он это произносит, только укрепляет мою решимость.

– Нет. Сегодня я не приду. Всего доброго, граф.

Я разворачиваюсь и ухожу. Влад догоняет меня, пристраивается в ногу.

– Я хотел рассказать тебе, что произошло на «Деметре», но не мог этого сделать при посторонних. Понимаешь?

Я сгораю от любопытства, но Владу это известно, и в своем самодовольстве он считает, что может подзывать и прогонять меня, как собаку. Я резко останавливаюсь и смотрю ему в лицо.

– Влад, я больше не могу с тобой видеться. Ты приехал в город. Ты познакомился с близкими мне людьми. Не представляю, как такое возможно, но точно знаю, что ты больше не сон на вершине утесов. Теперь ты реален, и это становится опасным. Ты опасен.

Влад делает шаг ко мне, оглядывает мое лицо, будто ласкает взором.

– Разве опасность когда-нибудь тебя пугала, моя Люси? – мягко спрашивает он.

– Прошлой ночью ты причинил мне страдания, – говорю я. Губы у меня дрожат, и, не в силах унять дрожь, я отворачиваюсь. – Головная боль, вторжение в мои мысли – не знаю, как ты это делаешь, но друзья так не поступают. А сегодня ты унизил меня, игнорируя мое присутствие.

– Мне искренне жаль, – тихо говорит он. – Я лишь хотел знать, о чем ты думаешь. Я хочу быть для тебя таким же важным, как ты для меня. Позволь мне искупить вину. – Склонившись, Влад заглядывает мне под шляпку. – Приходи этой ночью и все узнаешь. Даю слово.

Я смотрю на него в упор, разрываясь между страхом, отчаянием, любопытством и желанием. Пока я терзаюсь в сомнениях, облака расходятся, и солнце заливает Уитби слепящим светом. Я заслоняю глаза ладонью, а когда убираю руку, Влада рядом нет, я стою посреди улицы одна.

Глава восемнадцатая

Этой ночью во сне я оказываюсь на пустынном берегу перед величественным особняком, уютно прижавшимся к скалам, белым с синими ставнями и видом на море. Он похож на сказочный домик: стены оплетены виноградными лозами, у фасада буйно цветет шиповник. В одном из окон горит свет. Сквозь туман я поднимаюсь на террасу, обнаруживаю, что дверь не заперта, и вхожу в роскошный, богато украшенный холл. Стены увешаны картинами в золоченых рамах, оконные занавеси из тяжелой темной парчи лужицами растекаются на мягком ковре, на всех поверхностях – мраморные вазы с пышными букетами свежесрезанных цветов.

Где-то играет арфа – ее пение чистое, золотистое, искрящееся, как шампанское; мелодия поднимается и опускается плавно и естественно, словно дыхание. Я иду на звук, вхожу в гостиную, освещенную десятками тонких белых свечей, и вижу Диану Эджертон. Она сидит на обитом бархатом пуфе, подле нее огромная, сияющая медью арфа, изящные пальцы перебирают струны с уверенностью и легкостью профессионала.

– Миссис Эджертон? – удивленно обращаюсь я к ней.

Она не отвечает и даже не смотрит на меня. Кажется, она спит. Блестящие светло-каштановые волосы волнами струятся по плечам, глаза полузакрыты, а губы, наоборот, приоткрыты, будто в экстазе. Шелковая ночная сорочка соскользнула с плеча, обнажив округлое белое плечо. Темная лента, вплетенная в волосы, спускается на грудь. Я не могу оторвать от нее взора: еще никогда я не видела эту скромную, замкнутую вдову столь полной жизни и страсти.

– Для меня она расцвела, как роза, – подает голос Влад. Обернувшись, я замечаю его на соседнем диване. – Долгие годы ее душа спала, раскрываясь только в музыке. Какие глубины в ней скрыты, какие тайные желания! Их не удовлетворить ни одному мужчине на свете, и уж конечно, ее дряхлый муж не был на это способен. Она совсем не похожа на тебя, Люси, с твоим гневом, неистовством и безмерной страстью, бурлящей прямо на поверхности.

– Зачем мы здесь? – с беспокойством спрашиваю я.

– Я решил расширить круг твоего общения.

– Зачем ты позвал меня, если уже нашел себе компанию? – Я оскорблена. – Ты обещал все мне рассказать, когда мы окажемся наедине, но мы не наедине.

На секунду Влад задерживает на мне взгляд.

– Ты совершенно права. Сейчас я все исправлю.

Он встает и подходит к миссис Эджертон. Нежно, как любовник, он сдвигает на спину каскад ее волос, обнажая шею, и я вдруг понимаю, что темная лента – вовсе не лента, а струйка темной жидкости, вытекшей из раны и испачкавшей белоснежное кружево ночной сорочки. Теперь я вижу, что она блестит алым, а Диана в блаженном трансе продолжает играть на арфе.

Я хватаюсь за собственное горло, меня начинает бить крупная дрожь. Разглядев на стройной шее миссис Эджертон два зияющих отверстия, я ощущаю смертельный холод. Кровь пропитывает ее сорочку, однако на лице – ни боли, ни страха, лишь вселенское – и оттого жуткое – наслаждение, которое никак не вяжется с физическим состоянием. Тем не менее под моим ужасом кроется что-то еще, нечто такое, в чем я потрясенно распознаю... зависть. Я завидую безмятежному виду Дианы: такой счастливой и умиротворенной я не была никогда.

Влад взирает на меня безмолвно и пристально.

– Что с ней? – хрипло спрашиваю я.

– Она умирает.

Влад встает на одно колено перед миссис Эджертон, обнимает ее и укладывает подбородок ей на плечо. Ее пальцы продолжают перебирать струны; не прерывая музыки, она влюбленно склоняет голову к его голове.

– Люси, ты когда-нибудь видела, как человека покидает жизнь?

– Да, – киваю я, вспомнив папа и бабушку, неподвижно лежащую в постели.

– Но видела ли ты, чтобы кто-то умирал вот так?

Он целует нагое плечо миссис Эджертон, и в этот момент его глаза меняются. Привычный цвет морской волны исчезает, теперь они черные как ночь с ядовито-красными ободками вокруг зрачков. Влад растягивает губы в широкой ухмылке, отблески свечного пламени играют на его безупречных белых зубах, а оба клыка удлинились, превратившись в костяные лезвия. Расстояние между ними ровно такое же, как меж двух отверстий на шее Дианы, и у меня спирает дыхание, когда я осознаю... осознаю...

Одним плавным, безжалостным движением Влад вонзает в нее длинные острые клыки. Его губы чуть двигаются, словно в нежнейшем поцелуе, и миссис Эджертон испускает стон, содрогаясь от... боли или наслаждения? Она бьется в экстазе, а пальцы продолжают перебирать струны. Меня охватывает трепет, но на этот раз моя зависть, моя потребность превыше страха. Столь необузданную страсть я видела только в собственных снах. Влад изменяет наклон головы, впивается в шею сильнее, его рука сжимает грудь миссис Эджертон, и у меня вырывается прерывистый вздох.

Проходит целая вечность, и наконец ее пальцы соскальзывают со струн. Неоконченная мелодия пропитывает потяжелевший воздух. Обмякнув, Диана валится на Влада, бледная как мел, лишенная жизни. Он отстраняет голову от ее шеи и глядит на меня. В мерцании свечей его белоснежные зубы обагрены алым. Влад медленно, тщательно их облизывает, затем утирает рот ночной сорочкой и, оттолкнув свою жертву, встает. Его глаза приобретают обычный цвет. Миссис Эджертон падает на пол рядом со своей арфой – голова запрокинута, раны на шее уже не кровоточат. Я же вспоминаю слова Гарриет о несчастных моряках с «Деметры», на которой обнаружили лишь капитана и одного матроса, мертвых и обескровленных: «Такой здоровенный корабль, должно быть, вышел из порта с большой командой, – сказала она тогда. – Что сталось с остальными, неведомо».

– Это был ты, – выдыхаю я. – Ты прибыл на «Деметре», как и обещал. Ты плыл от самой Варны и в пути пил кровь моряков. А после... избавлялся от них? – Мысленно я вижу, как белые, без кровинки, тела одно за другим отправляются в море.

– Да. К несчастью, мне не хватило времени спрятать двоих оставшихся. Буря слишком быстро загнала нас в гавань, на помощь сбежались люди, поэтому мне пришлось ретироваться как можно скорее.

Несколько мгновений тишину нарушает лишь мое сдавленное дыхание.

– Как ты сошел на берег? Видели только большую собаку...

– Вспомни сегодняшнее утро в городе. Ты обратила внимание, – он спокойно поправляет воротничок, – как заинтересовался мной тот маленький песик? Как бишь его звали... Пирожок?

– Коржик, – еле слышно говорю я.

Влад пожимает широкими плечами.

– Животные всегда меня чуют. Их чувства острее, чем у людей, и наш приятель Коржик меня признал. Его зрение, нюх и скорость лучше, чем у тебя, возможно, он обгонит и меня... или, во всяком случае, попробует. Но ты, Люси, этого не сможешь. Пожелай я тебя найти, и тебе не спрятаться от меня нигде в мире.

По его пристальному, изучающему взгляду я понимаю, что он меня испытывает. Взвешивает мои слова, мою реакцию. Он знает, что я отличаюсь от женщин своего круга, знает, что смерть меня влечет и притягивает, но как я поведу себя, когда она посмотрит мне в лицо, ухмыляясь обагренными кровью зубами? И меня наполняет стремление доказать Владу, что я подхожу ему больше, чем любая из тех, кто сегодня смущенно краснел перед ним.

– Значит, сегодня Коржик тебя признал... признал, что ты есть такое. – Я бросаю взгляд на бездыханное тело Дианы Эджертон. – А я-то подумала, ты просто хорошо ладишь с собаками.

В глазах Влада мелькает искреннее удивление, он разражается смехом, приятным и располагающим, и даже свечи вокруг нас как будто вспыхивают ярче. Он смотрит на меня – красивое, мужественное лицо озарено светом, – и я понимаю, что испытание пройдено.

– Ты просто чудо, моя маленькая Люси, моя родственная душа, – с нежностью произносит он. – Ты что же, ничуточки меня не боишься?

– Конечно, боюсь. Глупо было бы не бояться.

– Ты совершенно права.

Я не могу оторвать взгляд от трупа.

– Мне не только страшно, но и любопытно. Способ, которым ты отнял у Дианы жизнь, должен бы приводить меня в ужас, однако я хочу понимать, как это происходит, – признаюсь я и вдруг чувствую легкий укол совести. Любая другая девушка на моем месте испугалась бы до полусмерти и с криками бросилась бы прочь, а я жажду знаний. Будь я во сне, мне было бы проще отнестись к своему болезненному желанию, но... теперь меня окружает не сон, а реальность.

Влад тем не менее воспринимает это как нечто само собой разумеющееся. Сейчас он столь же сосредоточен на мне, сколь холоден и отстранен был утром.

– Тогда задавай свои вопросы, – снисходительно предлагает он, усаживаясь на диван и жестом приглашая меня занять опустевшее место миссис Эджертон.

Я подчиняюсь, опасливо отодвинув ноги подальше от еще не остывшего трупа вдовы.

– Я дам тебе все ответы.

– Кто ты? – моментально спрашиваю я. – Что ты? Почему пьешь кровь?

Влад снова смеется:

– Я тот, кем назвался. Имена и титулы, которые я перечислил тебе и мисс Мюррей, в действительности принадлежат мне, но мое личное имя известно только тебе – вот насколько ты особенная. – Он ласково смотрит на меня, и в это мгновение, как бы я ни боролась с собой, я его прощаю. – Я уже говорил, что при жизни был и ученым, и политиком, и философом, и воином. Я прожил много жизней во многих эпохах.

– Ты более не живешь?

– Живу, но не так, как ты. – Влад кладет ладонь на свою широкую грудь. – Я нахожусь перед тобой, ты меня видишь, но мое сердце не бьется. Я дышу, но моим легким не нужен воздух. Я – существо, наделенное огромными физическими и интеллектуальными способностями... каким и должен быть. За это столетия назад я отдал свою душу.

Я вцепляюсь в края пуфа.

– Значит, смерть над тобой не властна?

– В человеческом понимании – нет, но не стоит заблуждаться – я могу умереть. – Улыбка Влада – воплощение хищной красоты. – Я родился в могущественной семье, но могущество всегда приходится отстаивать в борьбе. Земли моего отца были поделены между враждующими империями и их союзниками. Когда я сделался правителем своей страны и унаследовал отцовских врагов, смерть начала ходить за мной по пятам. Я постоянно слышал за спиной ее шаги, и... – он делает паузу, – меня это не устраивало.

Я словно бы забыла, как дышать.

– И... и ты обманул смерть?

– В некотором смысле. Но смерть – всегда самый последний, самый страшный и заклятый враг, способный разрушить даже заключенную мной сделку. – Влад обращает взор в окно, за которым во тьме ревет невидимый океан. – Меня приняли в... как это сказать на английском? В академию, расположенную в темном сердце Карпат. В эту школу на протяжении веков приглашали юношей из моего рода, но все они в страхе отказывались. Это тайное место, даже тебе, Люси, я не могу открыть, где оно находится, чему я обучился... и кто там преподавал. Скажу лишь, что в моей семье я стал первым, кому хватило смелости туда поступить. – Он вновь переводит взгляд на меня. – Раз в семь лет в заведение принимают семерых студентов, и лучшего из них берет к себе в ученики сам Магистр.

– И лучшим стал ты.

– Я. Подле него я узнал о бессмертии и продал душу, чтобы стать тем, кто я теперь: упырь. Вампир. Взамен на дарованную мне силу, мощь и долголетие я должен пить человеческую кровь. – Влад отрешенно глядит на мертвое тело. – Так я питаюсь, так плачу за то, что смерть меня не замечает: забираю чужие жизни. Равновесие, что соблюдается в естественном мире, должно соблюдаться и в мире сверхъестественном.

Наконец-то выдохнув, я чувствую волну облегчения.

– Ты такой один?

– Нет, – тихо и задумчиво произносит Влад. – Есть еще двое. Созданы мной, но гораздо слабее. За прошедшие века у меня было несколько мужчин и женщин – наперсников или возлюбленных, но когда приходит время, я от них избавляюсь. Кроме того, теперь я пью кровь с большой осторожностью. Не хочу походить на греческого бога Кроноса и вечно ждать, что кто-нибудь из собственных детей меня прикончит.

– Созданы тобой? Ты превращаешь людей в вампиров, когда выпиваешь их кровь? – Я смотрю на труп вдовы со смесью страха и восхищения. – Она возродится?

– Нет. Как, боюсь, и моряки из команды «Деметры». – Влад встает и подходит к окну полюбоваться луной. – Если из человека выпить кровь до последней капли, он умрет. Создание подобного мне требует большей предусмотрительности.

Мне не терпится услышать продолжение, но Влад не углубляется в тему, и что-то в его созерцательном безмолвии удерживает меня от дальнейших расспросов.

– Зачем ты мне все это рассказал? – вместо этого интересуюсь я. – Я уже спрашивала тебя о «Деметре», но ты уклонился от ответа.

– Ты ожидала, что я стану говорить в присутствии Мины, твоего обожаемого нежного цветка? Нет, с ней я не могу быть откровенен. Только с тобой. – Он оборачивается и глядит на меня с восхищением и любовью. – Я не ожидал, что туман приведет тебя ко мне. Я ведь ни разу не призывал тебя до того, как ты поселилась в Уитби. И все же какое-то чувство или чутье помогло тебе меня найти.

– Туман?

Я мысленно вижу открытые могилы, мраморные статуи, бальный зал в лунном сиянии. Мы стоим на тропинке меж кустами терновника с острыми шипами, алыми на кончиках; серебристая пелена тумана, вырастающая вокруг нас, скрывает наши поцелуи; я обвиваю его шею обнаженными руками; он склоняет голову к моей голове.

Влад поднимает руку и за окном появляется узкая лента тумана.

– Он помогает мне призывать спящих. Таким образом, еще находясь на корабле, я могу увидеть страну, которую вскоре назову новым домом. Утомительная необходимость – столь долгое путешествие по воде. Оно заняло у меня больше месяца, но если бы я отправился в путь по суше, то столкнулся бы с любопытными взглядами, сбоями в движении поездов и назойливыми таможенниками. Корабль же – это особый мир, и смертные не могут просто покинуть его в любую минуту, едва пожелают.

– Наверное, вся команда была перед тобой в страхе, – вполголоса замечаю я, представив себя в ловушке на борту судна: волны швыряют корабль, как скорлупку, тебя во мраке преследует нечто с горящими глазами и острыми как лезвия зубами, а сбежать некуда; человеческие тела, одно за другим, безжалостно выпиты досуха. Я стараюсь сдержать дрожь, ибо Влад внимательно за мной наблюдает. – Моя камеристка слыхала, что «Деметра» везла необычный груз – тридцать ящиков с землей.

– Это земля с моей родины. Почва, на которой стоят мои многочисленные замки, мои святилища. Я планирую распределить эти ящики по всей Англии, чтобы иметь убежище везде, куда бы ни отправился, вдали от людских глаз и солнечного света, который я не переношу, как ты сегодня могла убедиться.

– Солнце тебе вредит? При всей твоей мощи и бессмертии?

Он довольно усмехается, хотя я всего лишь констатировала факт, а не пыталась ему польстить.

– Да. У меня тоже есть ограничения, пускай и небольшие. – Влад подходит к настенному зеркалу, но, вопреки ожиданиям, его отражения я не вижу, зеркало показывает лишь комнату. – Зеркала меня больше не замечают. Они покрыты серебром, которое, как говорят, отталкивает зло. Меня нельзя нарисовать на портрете – мой образ неизменно оказывается искажен. Превращается в карикатуру. Но по сравнению с вечной жизнью это ведь сущие пустяки, не так ли?

– Не знаю, – шепчу я, вглядываясь в пустоту, на месте которой должно быть его отражение.

– Я не могу войти в дом без приглашения. Хотя поступить так было бы грубостью, поэтому я даже рад этому условию. – Он оборачивается ко мне с легкой усмешкой: – От одного вида или запаха чеснока мне делается дурно. Вроде бы он способен очищать кровь, тем самым разрушая мой яд. Впрочем, я всегда не любил резкие вкусы и запахи, и вся человеческая пища мне отвратительна.

По какой-то непонятной причине я вдруг вспоминаю мама и Артура с их отвращением к жасминовому чаю и благовониям, которые так любил папа, и поражаюсь сама на себя: что за нелепость – думать об этом в такую минуту!

– Однако необходимость пить кровь, должно быть, тяжкое условие, – говорю я, взирая на безжизненное тело миссис Эджертон, и сердце у меня щемит от того, какой бледной и хрупкой она выглядит в смерти, как легко был задут ее огонь. – Забирать жизни, подобно Богу.

Влад небрежно отмахивается:

– Для меня это не преграда. При необходимости я могу обойтись и животными. Что же до солнечного света, опаляющего кожу, то и это не важно, поскольку дневной поре я предпочитаю ночную. В темноте происходит гораздо больше интересного, верно? – В его глазах вспыхивает голод, но не тот, с каким хищный зверь смотрит на добычу, а, скорее, неудовлетворенное желание, беспредельная черная тоска.

И, помоги мне Господь, мои душа и сердце тянутся к нему, к этому созданию, обладающему чудовищной силой и возможностями, ибо при всей своей мощи он как никто способен понять мое одиночество. Вероятно, именно поэтому я не испытываю перед ним должного страха... ведь я знаю, что под личиной монстра скрывается уязвимая натура, которую он не побоялся мне показать. Он, не доверяющий никому на свете.

– Я чуть не умер от скуки, – он кривит губы от собственного выбора слов, – пока мы медленно шли на запад через Гибралтар, а потом на север через Кельтское море. Но у меня была ты, Люси. Юная и невинная, ты тем не менее понимаешь, что я не столько отнял жизнь у этой женщины, сколько подарил мгновения абсолютного счастья, какого она никогда не испытывала. Великую страсть, о которой она грезила... и о которой грезишь ты, – добавляет он с такой проницательностью, что я краснею. – А теперь, когда я все тебе рассказал, попрошу тебя сделать кое-что для меня. Мне хочется музыки. Сыграешь?

Я удивленно оглядываюсь на арфу:

– На фортепьяно я играю гораздо лучше.

– Сделай мне одолжение.

Я нерешительно провожу по струнам – а вдруг они еще теплые от прикосновений вдовы? Нет, остыли.

– Это просьба? Ты не приказываешь мне, как приказывал ей?

Глаза Влада вспыхивают.

– Мне больше нравится, когда ты действуешь по доброй воле. Ну, довольно разговоров. Сыграй.

Мама всегда настаивала, что я должна добиться совершенства в игре на музыкальном инструменте. В детстве я ненавидела фортепьяно, но по мере взросления поняла, что это отличный повод привлечь к себе внимание на балах и дать мужчинам возможность любоваться мной в открытую. На арфе же я играла только в дуэте с Миной, благодаря которой разучила несколько пьес, – мы музицировали, сидя бок о бок, и наши руки создавали прекрасную гармонию. И сейчас я беру вступительные аккорды к одному из наших дуэтов, только исполнять его буду сольно... во всяком случае, так я предполагаю.

С легкостью, которая полностью является заслугой Мины, мои пальцы выплетают мелодию, а за спиной неожиданно вырастает Влад. От его близости у меня захватывает дух. Когда же его бледные руки оказываются по обе стороны от меня, мое сердце начинает колотиться как сумасшедшее. Он, однако, прикасается не ко мне, но к струнам, и вступает в дуэт, с безупречной точностью выводя вторую партию. Он придвигается еще ближе, его дыхание шевелит волосы у меня на макушке, а пуговицы жилета вжимаются мне в спину.

Словно в трансе, я сдвигаюсь вперед, на самый край пуфа. Теперь мои колени касаются арфы. Не прерывая музыки, Влад усаживается сзади, объяв меня руками и ногами. Продолжая играть, он зарывается лицом мне в волосы, и я безотчетно трепещу, впервые ощущая такое единение с ним, даже после всех наших ночных ласк. Я беспомощно тону, теряюсь в нем, как ракушка в глубинах океана. Откидываюсь назад и ощущаю на своем нагом плече его ледяные губы.

Темп музыки нарастает, как и пыл его поцелуев. Он исследует мое тело, слегка прикусывая кожу зубами, и я не могу сдержать сладостного вздоха. В этой части пьесы он должен играть на центральных струнах арфы, и его объятья делаются теснее. Влад ведет мелодию, я подхватываю, и мои пальцы движутся увереннее прежнего, хотя каждая клеточка, каждый нерв раскален от желания. Он губами стягивает ткань с моего плеча, обнажая мягкую, уязвимую шею.

Я трясусь от страха, вспоминая проколы на шее Дианы Эджертон и представляя, как острые зубы вонзаются в мою нежную плоть, и в то же время сгораю от ненасытной похоти: соитие необходимо мне как воздух.

– Пожалуйста, – стону я, даже не понимая, о чем молю, – пожалуйста, Влад.

Одной рукой он спускает мою ночную сорочку еще ниже, высвобождает левую грудь и нежно обхватывает ее холодной ладонью. Большой палец находит мой сосок, и по всему моему телу разливаются волны нестерпимого возбуждения. Никогда еще ко мне так не прикасались, и я изумляюсь, как, черт возьми, без этого жила. Я опираюсь на Влада всем телом, не заботясь о том, что мы оба можем опрокинуться навзничь, однако он выдерживает давление, словно гранитная скала. Его большой палец ласкает мою грудь, губы пробуют меня на вкус, и я более не отдаю себе отчет, какую мелодию играю.

Между ног у меня мокро, как если бы я окунулась в море. В пьесе нарастает крещендо, а мне кажется, будто я бегу, бегу вверх по холму, широко раскинув руки в предвкушении того счастливого мгновения, когда устремлюсь с вершины в обратном направлении.

Рука Влада перемещается к моему горлу. Я ощущаю резкое жжение: его ногти оцарапывают кожу у меня под ухом, он приникает к царапине ртом и жадно высасывает мою кровь, стараясь при этом не касаться меня зубами. Я закрываю глаза и издаю протяжный стон – наконец-то несусь вниз. Перед глазами вспыхивают разноцветные пятна. Я в свободном падении, таком же захватывающем, как прыжок со скалы навстречу верной смерти. Мои руки соскальзывают с арфы, в объятьях Влада я дрожу, как лист на ветру, охваченная ураганом ощущений. Он заканчивает пить кровь и напоследок одаряет меня нежным поцелуем. Ухо щекочет его тихий смех:

– А теперь спи, моя Люси. Скоро мы встретимся вновь.

Я моргаю, и озаренная свечами гостиная исчезает. Я лежу в постели рядом с Миной, которая крепко спит, подложив под щеку ладонь. За окном еще темно, моя комната окутана сумраком. Кажется, будто я провела здесь всю ночь, как и полагается. Да, как полагается хорошей девочке.

Но когда я сажусь в кровати и натыкаюсь взглядом на свое отражение в зеркале над туалетным столиком, то обнаруживаю, что коса растрепалась, а ночная сорочка спущена до пояса. Между ног влажно. Дотрагиваюсь до шеи с левой стороны и едва не вскрикиваю, увидев на подушечках пальцев едва заметные следы крови.

Не сдержавшись, я улыбаюсь собственному отражению, ведь я отнюдь не хорошая девочка. Совсем, совсем не хорошая.

Глава девятнадцатая

Всю свою жизнь я верила в истину: я рождена, чтобы выйти замуж, родить детей и умереть. Никогда – даже в самых дальних уголках моей загнанной в клетку, страдающей души – я не позволяла себе думать иначе. Никогда в своей двойственности – одна моя половина смирилась с ожиданиями общества, другая тянулась к смерти – я не предполагала, что выход есть. Теперь же я знаю, что можно обмануть смерть и жить, не подчиняясь правилам мира людей. Я услышала музыку вечности, бесконечного времени, которого хватит на все, что я мечтала совершить, и, раз проснувшись, моя душа более не уснет.

Упырь. Вампир. Слова звучат у меня в голове, точно песня.

После нашего дуэта Влад не призывает меня целую неделю, и внешне я проявляю полное послушание, так что мама и Мина не нарадуются: всю ночь сплю, не вставая с постели, наношу визиты, когда велят, и притворяюсь, что с интересом выбираю цветы и постельное белье к предстоящей свадьбе. Однако внутри я вновь и вновь переживаю события той ночи и радуюсь, что мне не грозит расставание с любимыми людьми. Смерть освободила бы меня, но при этом разлучила бы с мама, Миной и Артуром. Я бы причинила им ту же боль, что терзает меня после кончины папа.

Теперь я всегда буду рядом с ними, буду любить их, пока они живы. Я могу выйти за Артура и сделать его счастливым, зная, что для меня это не конец. А после того, как он умрет, меня ждут бесчисленные столетия, на протяжении которых я смогу ходить по земле, наслаждаясь свободой.

Об ограничениях, связанных с его силой, Влад говорил небрежно, а значит, и для меня они будут пустяками. Я могу питаться кровью животных и не вредить людям, могу спать днем, чтобы избегать солнца. И, главное, я не буду одна: Влад навечно станет моим учителем, наставником и защитником, а в ответ я в качестве возлюбленной и наперсницы избавлю его от одиночества.

Я не настолько глупа, чтобы представлять себе идеальную картину, да и вечный союз мне не нужен. Я вожделею Влада, восхищаюсь им, и да, я к нему неравнодушна, и все же некоторые его наклонности меня пугают, и не в последнюю очередь – способность в любой момент вторгнуться в мой разум. Возникни такая нужда, мы могли бы существовать в разных странах или даже на разных континентах столько, сколько пожелаем, а потом найти друг друга снова. Я все обдумала, и я наконец счастлива, так счастлива, что хочется петь и танцевать.

Вот что я скажу Артуру, пускай он мне и не поверит. Два дня назад он приехал из Лондона в Уитби и задумчиво наблюдает за мной. Я ни разу с ним не заигрывала, и моя новая сдержанность его тревожит.

– Люси, ты на меня сердишься? – печально спрашивает он.

На дворе середина августа, ясное, солнечное утро. Сегодня тепло, и мама предложила позавтракать в саду. А потом – столь естественно, что это явно было спланировано заранее, – и она, и Мина под какими-то предлогами скрылись в доме, оставив меня наедине с Артуром. Я сижу у розового куста и любуюсь бабочками, которые беззаботно порхают над цветами, словно никогда не умрут. Но они умрут. Все умрут. Вечная жизнь – привилегия одного лишь Влада, и я тоже хочу жить вечно рядом с ним.

Я через стол улыбаюсь Артуру.

– За что мне на тебя сердиться? Ты проделал долгий путь, я по тебе скучала, и ты порадовал нас такими чудесными подарками. – Щедрый, предусмотрительный Артур приехал с цветами и милыми безделушками для всех нас, включая Мину, а мне подарил сапфировое колье, еще одну реликвию из фамильной сокровищницы.

– Не знаю, – пожимает плечами он. – Ты какая-то тихая. Невеселая.

Я смеюсь:

– С чего мне быть невеселой? Со мной самые любимые люди, денек выдался замечательный, и я, кажется, готова жить, жить и жить. – Я откидываюсь на спинку стула и лениво потягиваюсь, вскинув руки к ярко-синему небу.

Услышав мой смех, Артур расслабляется.

– И ты еще ни разу меня не поцеловала, – добавляет он застенчиво.

– Какая оплошность с моей стороны, – игриво говорю я. – Иди ко мне, я все исправлю.

Он тотчас встает, обходит стол и склоняется надо мной. Я вдыхаю знакомый аромат сосны, наслаждаюсь нежными прикосновениями его губ. Артур целуется робко, бережно, не требуя от меня больше, чем я могу дать, – какой контраст с властным поведением Влада! Воспоминание о Владе во время поцелуев с Артуром настолько выбивает меня из колеи, что я невольно отстраняюсь. В глазах Артура снова мелькает беспокойство, и я успокаивающе глажу его по щеке.

– Я люблю тебя, – говорит он с такой безыскусной искренностью в честных светло-карих глазах, что я порывисто обвиваю его шею руками, растроганная почти до слез.

Опустившись на одно колено подле моего стула, он сжимает меня в объятьях, как в тот вечер, когда сделал мне предложение.

Я целую его в щеку.

– Я тоже тебя люблю. Прости, я не хотела тебя растревожить.

– Уверен, твоя головка занята свадебными планами. Твоя матушка сказала, ты занялась рассылкой приглашений. – Артур немного отстраняется, чтобы лучше меня рассмотреть. Его взгляд падает на левую сторону моей шеи. – Что это? Ты поранилась?

Я накрываю ладонью то место под ухом, где прошлись ногти Влада: царапины зажили, но красные полоски на коже еще видны. Проклятье, я опять думаю о Владе, в то время как Артур не сводит с меня невинного взора.

– Я гладила соседскую кошку, и это пришлось ей не по нраву, – сочиняю я, и, поскольку ложь выглядит неубедительно даже для меня самой, я добавляю, чтобы сменить тему: – Дорогой, не хочешь ли прогуляться в город? Я с удовольствием покажу тебе Уитби.

– Поднимемся на утесы? – с интересом спрашивает Артур. – Пожалуй, там ветерок прохладнее.

Я колеблюсь. Все лето это место было только нашим с Владом, и мне кажется, что привести туда Артура будет почти что предательством. С другой стороны, Владу я ничем не обязана, да ему и необязательно об этом знать, тем более что, вероятнее всего, при таком ярком солнце он не станет куда-либо выходить.

– Схожу за шляпкой, – говорю я.

Через несколько минут мы под руку с Артуром идем к морю. Он болтает обо всем на свете – о наших общих лондонских знакомых, о намерении его матери снова отправиться за границу, о переобустройстве садов в его поместье. Я делаю вид, что слушаю, и старательно проявляю интерес ко всем этим обыденным вопросам, которые так занимают Артура, а сама разглядываю встречных мужчин.

Всю неделю я слышала о Владе только из чужих разговоров. «Вчера граф был на карточном вечере у миссис Уитакер. Какой элегантный мужчина!» – «Тот иностранец, граф, как его... Из России или откуда-то еще. По-настоящему великодушный джентльмен – заплатил за мою старую коляску куда больше, чем она стоит». «На ужине у Паркеров я спросила, женат ли он, и он крайне любезно беседовал со мной добрых полчаса. Совершенно вскружил мне голову, хотя на вопрос так и не ответил». «Графа весьма огорчило исчезновение бедной Дианы Эджертон и тот факт, что она просто сбежала, ничего никому не сказав и оставив дверь нараспашку. Они ведь водили дружбу. Миссис Эджертон была первой, с кем граф заговорил по приезде в Уитби».

После этих слов приятельницы мама я плотно сжала губы. Никто не догадывается, что первой женщиной, с которой общался Влад, была я и что его другом я стала гораздо раньше всех обожательниц. Не потому ли он не призывал меня всю неделю, что его внимание привлекла другая, что ее он называет родственной душой или... подумывает наделить даром бессмертия? Думать об этом до крайности неприятно.

– Люси, ты слышала, что я сказал? – слегка нетерпеливо осведомляется Артур.

Усилием воли я возвращаюсь в реальность.

– Нет, любимый. Повтори, пожалуйста.

– Я просто спросил, потанцуешь ли ты со мной сегодня, вот и все.

Я смеюсь и через ткань сюртука целую его в плечо.

– Я согласна танцевать с тобой где угодно и когда угодно, хоть сейчас, прямо на этой тропинке, если ты того пожелаешь. А что, сегодня вечером будет что-то особенное?

– Ты и в самом деле не слышала ни слова из того, что я говорил. – Артур хмурит брови. – Речь, конечно же, о бале у Уилкоксов. Я целых пять минут о нем вещал.

Я совсем забыла про дурацкий бал.

– Я буду счастлива пойти на бал с тобой. Я столько рассказывала о тебе Уилкоксам, что они ждут не дождутся, когда увидят тебя воочию! Я отвлеклась лишь потому, что размышляла, в каком платье понравлюсь тебе больше всего. – Опыт флирта у меня большой, я отлично знаю, что хотят слышать мужчины, и беспокойство Артура моментально рассеивается.

Он оглядывается по сторонам – не смотрит ли кто, быстро ныряет ко мне под шляпку и целует в губы.

– Ты очаровательна в любом наряде, – мягко говорит он, и я на миг испытываю прежнюю тихую тоску по нему.

Я крепче сжимаю его локоть, жалея, что не могу быть простой, бесхитростной девушкой, которую он заслуживает.

– Уверен, на нашей свадьбе ты будешь прекрасна, как ангел. Всего через месяц ты станешь моей, Люси, и я сделаю тебя счастливой.

– Ты уже делаешь, – улыбаюсь я и снова целую его в плечо.

Мы взбираемся по самой крутой части тропинки, Артур придерживает меня за талию, не подозревая, что этот подъем я знаю как свои пять пальцев.

– Кстати, о бале. Я слыхал, среди гостей ожидаются известные персоны. Ты знала, что в Уитби гостит иностранный аристократ? Вроде бы какой-то граф из Болгарии... или Германии?

У меня екает сердце.

– Мы с Миной как-то встретили его в городе, – небрежно говорю я, пряча смятение.

Мне почему-то никогда не приходило в голову, что пути Артура и Влада могут пересечься. Но отчего бы и нет? Никто и глазом не моргнет, если мой будущий супруг познакомится с джентльменом, с которым недавно познакомилась я сама, а правду будем знать только я и Влад. Смогу ли я не выдать себя, или воспоминания о том, как его бедра обхватывали мои, а жадный рот приник к моей шее, отразятся у меня на лице? Нельзя, чтобы об этом узнали мама и Мина. И особенно Артур.

– Присядем? – предлагает Артур.

К моему ужасу, он указывает на ту самую каменную скамью, место наших свиданий с Владом.

– Давай посидим где-нибудь в другом месте, – говорю я. Щеки у меня пылают от чувства вины и смущения: подумать только, я и Артур усядемся там же, где я обнимала и целовала другого, в полной уверенности, что это лишь сон. – Эта скамейка мне не нравится.

– Почему? – удивляется Артур. – С нее открывается великолепный вид.

– Как и с других, – возражаю я.

– Посмотри, как романтично укрывают ее ветви ивы, – настаивает он.

Я уже близка к отчаянию и тяну Артура за рукав:

– Давай пройдем чуть дальше по тропинке.

– Но под сенью этого дерева такая чудесная прохлада...

– Артур, пожалуйста, – произношу я резче, нежели собиралась. – Я не хочу здесь сидеть, боюсь упасть. Мне страшно находиться так близко от края обрыва.

На его лице читается обида, смешанная с недоумением.

– Ты совсем не хочешь присесть?

– Давай лучше погуляем по городу. Здесь наверху невыносимый зной, и я бы хотела показать тебе улочки Уитби во всей красе. – Я беру руку Артура обеими ладонями и увожу вниз. Он с уязвленным видом молчит, поэтому я шепчу ему на ухо: – Я рада, что ты приехал.

– В самом деле? – спрашивает он и за всю дорогу до подножия утесов не произносит ни слова.

Вечером мы с мама и Миной в сопровождении Артура входим в роскошный особняк Уилкоксов. Дневная жара спала, с моря дует прохладный бриз – из-за него нам пришлось захватить шали. В дверях нас встречает бойкая, энергичная Амелия Уилкокс. Она примерно моих лет, замуж вышла недавно, этой весной. Ее муж Эдгар – шумный, общительный и жизнерадостный мужчина тридцатью годами старше жены, который, кажется, не умеет разговаривать тихо и почти всегда кричит.

– Рад встрече, Одри! – ревет он, приветствуя мама. – Чувствуйте себя как дома! Передайте все лишнее Десмонду. Десмонд, не заставляй дам держать вещи в руках! Мисс Мюррей, счастлив познакомиться! И, конечно, малютка Люси! Только уже не малютка. – Эдгар оценивающе разглядывает мою фигуру в белом платье с серебряной вышивкой и соблазнительным вырезом, дразнящим воображение.

Тем временем его жена восхищенно взирает на Артура:

– А вы, должно быть, мистер Холмвуд! Люси, скромница эдакая, не говорила, что вы такой высокий и статный! Уже назначили день свадьбы?

– Двадцать восьмое сентября, – краснея, сообщает Артур.

Бальный зал простирается на всю ширину дома, стены в нем цвета морской волны, полы выложены перламутром. Звучит веселый вальс, хотя танцующих немного – гости пока предпочитают общение, напитки и легкие закуски. Публика шикарно одета, и мое хвастливое сердце, чье тщеславие не унять даже статусом почти замужней женщины, наполняется гордостью, когда я вижу, что большинство дам выбрали наряды в цветах натуральных камней, благодаря чему мое белое платье отлично выделяется на общем фоне.

Моя неизменно популярная мама уже присоединилась к группе светских сплетниц, поэтому Артур усаживает на стулья меня и Мину и отправляется за шампанским.

– Как много народу, – жалуется Мина, оправляя юбки травянисто-зеленого платья. – Я бы охотно осталась дома и дождалась почты. Иногда письма приносят вечером.

Мой взгляд скользит по лицам в толпе и не находит того, кто мне нужен, однако, услышав Мину, я поворачиваюсь к ней и беру за руку.

– Не сомневаюсь, Джонатан очень скоро тебе напишет, – уверяю я, испытав легкий укол совести: поглощенная собственными заботами, я совсем забыла про подругу. – Я точно знаю, что он тебя очень любит и хотел бы, чтобы ты веселилась и танцевала, а не сидела дома в одиночестве.

Мина смеется:

– Да кто бы пригласил меня на танец?

– Я, например, – произносит низкий голос.

Перед нами стоит Влад. Все прочие мужчины сегодня в черном, тогда как он одет в пурпурно-красный бархат, и его костюм притягивает восхищенные взгляды со всех сторон. Влад отвешивает изящный поклон и протягивает Мине руку. Он опять не обращает на меня внимания, и все же я чувствую, что он остро ощущает мое присутствие, особенно после той ночи, когда мы исполняли музыку в темноте.

– Мисс Мюррей, не окажете ли мне честь станцевать со мной первый танец? – говорит Влад.

Мина заливается румянцем.

– Вы очень любезны, граф, но...

– Прошу прощения. Знаю, вы помолвлены, и ваш жених – счастливчик. Будь он здесь, я бы спросил его дозволения, – мягко продолжает Влад. – Это будет танец двух друзей, не более того.

Мина улыбается его подкупающей старомодной учтивости.

– Вы очень предупредительны, и все же...

В этот момент возвращается Артур с шампанским, их взгляды с Владом пересекаются. Я невольно ерзаю на стуле от того, как любопытно и неловко видеть их вместе. Они почти одного роста, но рядом с импозантным и более старшим по возрасту Владом Артур напоминает неуклюжего долговязого теленка рядом с могучим быком.

Мужчины раскланиваются и представляются друг другу, при этом Влад называет все имена и титулы, которые перечислял нам с Миной во время той встречи в городе.

– На днях я имел удовольствие общаться с мисс Мюррей и вашей обворожительной невестой, и в надежде продолжить нашу беседу я приглашаю мисс Мюррей на танец.

– А, мисс Мюррей, – облегченно выдыхает Артур.

Мина, однако, качает головой:

– Весьма сожалею, но я не хочу танцевать ни с кем, кроме своего жениха. Не только сегодня, но и в любой другой вечер.

– Разумеется. Полностью вас понимаю. – Влад переводит взгляд на Артура: – Что ж, вот жених, чьего разрешения я могу попросить, хотя, смею предположить, ваша Люси ответит подобным же образом.

Артур слегка озадачен. От него не ускользнуло, что Мина для Влада – мисс Мюррей, тогда как я – просто Люси.

– Это ей решать, – неохотно отвечает он, и оба глядят на меня: Артур – настороженно, Влад – с ироничной усмешкой.

Они поставили меня в неудобное положение, вынудив открыто выбирать и пренебречь либо одним, либо другим. Но я всегда ненавидела игры, в которые нас заставляют играть мужчины.

– Свой первый танец я подарю тому, – лукаво говорю я, – кому лучше удастся меня развлечь. Пусть каждый из вас скажет или сделает что-нибудь забавное – отпустит остроту, шутку или что-то в этом роде.

У Мины вырывается нервный смешок:

– Люси, они джентльмены, а не дрессированные обезьянки!

Артур явно сбит с толку, у Влада же уголки губ ползут вверх, и он немедленно изрекает:

– Я знаю тайну о двух людях в этом зале – один прожил слишком долго, другой едва начал жить, однако они схожи, как лепестки фарфоровой розы.

– Это загадка, граф? – уточняет заинтригованная Мина. – Но почему же роза фарфоровая, а не живая?

– Потому что фарфоровая простоит в вазе гораздо, гораздо дольше, – поясняю я, и в глазах Влада вспыхивает улыбка и одобрение. – Артур, дорогой, граф представил на мой суд загадку, а что предложишь ты?

Но Артур не в настроении шутить. Он сверлит взглядом пол, расстроенный разговором, которого не понимает.

– Увы, ничего остроумного не придумывается. Граф, она ваша.

– Моя? Вы невероятно щедры, мистер Холмвуд, – с хищной ухмылкой произносит Влад.

Я встаю и касаюсь руки Артура.

– Любимый, все остальные танцы я оставлю для тебя, – говорю я, он хмуро кивает и садится рядом с Миной, а я имею право взять Влада за руку на глазах у подруги и жениха. – Идемте?

Влад ведет меня в центр зала. Кроме нас, танцуют еще пять пар, однако я инстинктивно чувствую, что все внимание публики приковано только к нам и что в объятьях Влада я смотрюсь изящной и хрупкой, точно цветок, сорванный его безжалостной рукой. При движении серебряные нити на моем платье переливаются на свету. Вальсирует Влад божественно; впрочем, он безупречен во всем, что и неудивительно при его возможностях оттачивать навыки любого мастерства на протяжении многих жизней.

– Твой жених – очень серьезный и прямолинейный молодой человек, – замечает он. – Душевный, благородный и, полагаю, без памяти в тебя влюблен.

– Артур – лучший мужчина на свете. – Я почти оправдываюсь, и причиной тому, видимо, едкий сарказм в словах Влада. – Он честный и преданный, и я горжусь тем, что буду с ним.

– Какая верность, – усмехается Влад. – Возможно, у тебя больше общего с мисс Мюррей, чем я думал.

– Даже притом что я для тебя остаюсь на втором месте?

Влад смотрит мне в глаза, в его взгляде удовлетворение и нежность. Ему нравятся нотки ревности в моем тоне.

– Я пригласил Мину первой, зная, что она мне откажет. Я не могу проявлять к тебе внимание чересчур откровенно, чтобы не заполучить врага в лице твоего бесстрашного Артура. – Его ладонь сжимает мою талию чуть крепче. – Но ты для меня на первом месте, Люси, всегда на первом.

– Тогда отчего ты меня не призывал? – Я ненавижу себя за обиду в голосе. Не сказать, чтобы я стеснялась компании Влада, однако в присутствии Артура все ощущается иначе. – Я ждала всю неделю, гадала, не нашел ли ты себе другую симпатичную вдову.

Влад посмеивается.

– Я был занят делами. Покупка недвижимости в Англии – это масса бумажной волокиты. Поверь, гораздо охотнее я бы проводил все ночи с тобой. – Он гладит тыльную сторону моей ладони большим пальцем. – Я скучал по тебе. На удивление сильно.

– Тогда призови меня сегодня. Я хочу тебя видеть.

– А как же твой Артур?

Меня вновь обжигает стыдом.

– Мы будем вести разговоры, и только, – решительно заявляю я. – Я не предам его, если просто поболтаю с тобой.

– Только разговоры? – Влад улыбается еще шире. – Люси, наши беседы и вправду весьма содержательны, но ведь мы и кое-что другое делаем вместе, не так ли? – Большой палец снова гладит меня по руке, и я с трудом сглатываю, вспомнив восхитительное, болезненно-сладостное ощущение этих пальцев на моей груди.

– Сейчас ты передо мной во плоти. – Я смотрю на него в упор. – Все было иначе, когда ты плыл на корабле в далеком море, а я словно бредила во сне. Теперь я целую тебя, а не... ту твою форму, которую я целовала там, на утесах.

– Но ты целовала меня, – с особым, извращенным удовольствием произносит Влад. – Я могу разделить свою физическую сущность так, что одна половина отдыхает и набирается сил, а другая сквозь туман переносится к тебе. Я всегда был с тобой. Каждый поцелуй, каждое прикосновение – все было реально, и в глубине души ты это знаешь, как бы ни старалась убедить себя, что видишь сон. Отчасти этим я для тебя и привлекателен.

Это всего лишь сон, и никому не нужно знать, чем мы здесь занимаемся.

Он говорит правду, и, вспомнив все оправдания, которые я придумывала ради встреч с ним, я чувствую, как пылают щеки.

– Я обещала выйти за Артура, и что бы ни случилось, я стану его женой.

Влад пожимает плечами:

– Какая разница? Мне нет дела до человеческих клятв. Они для меня не священны. То, чего ты хочешь от меня, выходит за рамки чего-то столь эфемерного, как обещания.

– И чего же, по-твоему, я от тебя хочу? – интересуюсь я.

– Получить в подарок весь мир, – отвечает Влад, со смехом кружа меня в танце.

– И ты можешь мне его подарить? – Отступая на знакомую, более удобную территорию, я хотела, чтобы вопрос прозвучал ехидно и кокетливо, однако в нем сквозит такая тоска, что даже Влад делается серьезным. – Я постоянно думаю о твоих словах, сказанных в ту ночь. О том, что ты вампир. – Я говорю шепотом, но все равно в том, чтобы произнести это в окружении людей, есть нечто столь же волнующее и опасное, как на публике поцеловать Влада в губы.

– Значит, ты и в самом деле меня не боишься? – Он качает головой, будто бы изумляясь моей наивности. – Я – живой мертвец, способный двумя пальцами раздавить твой череп, как орех. Монстр, который на твоих глазах выпил из беспомощной женщины всю кровь до последней капли.

Я смотрю на сильную руку, в которой утонули мои пальцы, в то время как другая рука мягко и уверенно держит меня за талию.

– Боюсь. Но в то же время я чувствую, что небезразлична тебе, Влад.

Я не могу распознать, что выражает его взгляд, – жалость, сочувствие?

– Не заблуждайся, – тихо говорит он. – Никогда не позволяй себе думать, что со мной ты в безопасности, ибо те, кто интересует и привлекает меня более остальных и кого я особенно высоко ценю, рискуют сильнее всего.

Меня пронзает укол ревности:

– Как Диана Эджертон?

– Диана? – Влад вздергивает густую черную бровь. – Она была пищей.

Я сжимаю губы, подавляя истерический смех, мы проносимся мимо мама и ее приятельниц, жадно разглядывающих нашу пару. – Ты упомянул, что создавал себе подобных. Как ты это делаешь? И как выбираешь, кто пища, а кто компаньон?

– Пища – это одинокие вдовы и невезучие моряки, которые исчезают с лица земли, будто их и не было.

Начинается следующий танец. Пары вокруг нас меняют партнеров, но мы с Владом не отпускаем друг друга, как требуют приличия. Знаю, мама и Мина меня отчитают, а Артур будет выглядеть жалко, но в эту минуту знание необходимо мне как воздух. Я оглядываюсь на Артура и пытаюсь глазами и улыбкой сказать ему, что сильно его люблю, что сожалею о нарушенном обещании танцевать остальные танцы только с ним и что обязательно заглажу вину. Судя по лицу, он мне не верит, и это вполне понятно.

– Миссис Эджертон умерла, – говорю я, поворачиваясь обратно к Владу. – Ты выпил ее досуха. Но если бы ты пожелал сделать ее своей спутницей... ты бы оставил немного крови? Выпил только часть? Это так легко?

Смех Влада полон опасных обертонов, и все же он определенно доволен. Ему нравится мое любопытство и трепет перед ним, нравится формировать мою неискушенную натуру.

– Я бы не стал употреблять слово «легко». Я кусаю избранную жертву множество раз, но строго слежу, чтобы не обескровить ее полностью. А когда я впрыснул достаточно яда, избранник должен вкусить моей крови и до восхода солнца совершить свое первое убийство. Вот как это делается, моя маленькая бунтарка Люси.

Я содрогаюсь, и глаза Влада удовлетворенно вспыхивают – он думает, что привел меня в ужас, но если бы он решил прочесть мои мысли, причинив мне ту резкую, пульсирующую боль, то узнал бы правду: я представляю, как его рот раз за разом находит мою шею, целует, кусает и пьет меня, как его руки исследуют мое тело, а зубы меня освобождают. Впереди бесконечность – я буду со своими близкими, и они меня не потеряют. Целая бесконечность, чтобы наслаждаться чудесами мира, путешествовать, учиться, жить так, как я никогда и не мечтала.

Я крепче сжимаю плечо Влада.

– Быть вампиром – значит быть живее живых, ведь вампир – больше чем человек. Твои силы неограниченны, ты не связан правилами, в первую очередь теми, что налагают на людей жизнь и смерть.

Влад вновь изгибает бровь, довольный моим благоговейным тоном.

– Разве не видишь? Влад, это все, абсолютно все, чего я хочу. Ты обладаешь тем, о чем я мечтаю для себя!

Его улыбка исчезает так внезапно, что я сбиваюсь с шага в танце.

– Что такое?

Одобрение на лице Влада сменяется ледяной суровостью, столь грозной, что меня пробирает до костей.

– Что ты сказала? – тихо рычит он.

Я не понимаю, чем вызвана ненависть в его взгляде, ведь только что он был таким нежным и внимательным, но сказанного не воротишь. Я собираю остатки мужества, потом смотрю прямо в эти холодные, свирепые глаза и говорю:

– Влад, сделай меня такой же, как ты. Сделай меня своей спутницей.

Он роняет руки, и, глядя друг на друга, мы неподвижно застываем в кругу танцующих. Ярость рвется из Влада, как лесной пожар, но когда он открывает рот, голос его невероятно мягок и бархатист:

– Ты смеешь мне приказывать? Смеешь чего-то требовать от меня?

Я отшатываюсь, смущенная и испуганная.

– Конечно нет... Я только... я...

Он взирает на меня так, как следовало взирать мне, когда он умертвил вдову, – словно на земле нет ничего более чудовищного, гадкого и отвратительного.

– Я, – холодно произносит Влад, – не подчиняюсь твоим приказам.

– Влад, прошу...

Не проронив больше ни слова, он уходит, оставив меня стоять посреди зала.

Глава двадцатая

Не обращая внимания на взгляды и шепотки, я вслед за Владом выхожу на террасу. Когда дверь закрывается, отрезая звуки музыки и гул голосов, мне кажется, будто я снова во сне с Владом. Однако на этот раз он смотрит на меня не с интересом и нежностью, а так, будто хочет прямо сейчас оторвать мне голову.

Обхватив себя руками, я ежусь от холода океанского бриза и его взгляда.

– Отчего ты так рассердился? Я и не думала тебе приказывать, это лишь просьба.

Его резкий, взрывной смех заставляет меня вздрогнуть.

– Еще того не лучше!

– А что тебя так удивляет? Каждую ночь, которую мы проводили вместе, я рассказывала о том, какой загнанной и беспомощной себя чувствую. Ты показал мне выход, разве не понимаешь? Ты явил мне свой настоящий облик, и я увидела в этом спасение, возможность найти себя.

– Ты так легко готова отказаться от всего, что у тебя есть в жизни? От матери, друзей, Артура?

Я сконфуженно качаю головой.

– Почему я должна от них отказываться? Я буду с ними, покуда они живы. Им не придется оплакивать меня, как я оплакиваю отца. – Я подхожу к Владу и хватаю его за лацканы. – Я никогда не принадлежала к миру живых, но и быть замурованной с мертвыми тоже не желаю. Ты обитаешь в мире между ними, и я хочу того же.

Влад отрывает мои пальцы от сюртука. Смертельно-опасный, он зловеще склоняется надо мной, почти нос к носу.

– С чего ты взяла, что вправе просить этого у меня? Молодой женщине вроде тебя следует быть скромной и невинной. Тебя должна отталкивать сама мысль о том, кто я есть, как бы интересно и притягательно ни было поначалу. Тебе полагается бежать от меня, а не ко мне. Неужели в тебе нет ни достоинства, ни добродетели, раз ты решилась на такой выбор? – Влад поворачивается ко мне спиной и, положив руки на перила, устремляет взор на море.

– Но ведь ты сделал такой же выбор. Отдал собственную душу ради этого существования.

– Это не одно и то же.

– В чем разница? – не отстаю я. – Я не понимаю. Мы оба хотим ускользнуть от смерти. Ты хотел от жизни большего, нежели постоянной борьбы за власть, а я не хочу, чтобы моя жизнь свелась к вынашиванию детей и старости. Ты сам сказал, я твоя родственная душа.

Влад круто разворачивается и смотрит на меня с откровенным презрением.

– Я несу чепуху, когда увлечен женщиной. А это было увлечением, Люси. Надеюсь, ты не настолько глупа, чтобы воображать, будто я могу тебя полюбить. Ты – игрушка, развлечение в моей долгой и зачастую унылой жизни, так, немного позабавиться и забыть. А ты, верно, представляла себя этакой темной королевой рядом со мной?

– Разумеется, нет, ведь и я тебя не люблю, – скрывая боль, я стараюсь говорить как можно спокойнее. – От тебя мне нужна не любовь, а нечто большее, то, чего до сих пор в полной мере мне не дал никто: сочувствия и принятия. Ты – мастер обмана, но правду не спрячешь.

– И в чем же правда? Будь любезна, просвети меня, – язвительно бросает Влад.

Не дрогнув, я смотрю ему в глаза.

– Правда в том, что я, хоть и не получила столь блестящего образования, почти ровня тебе и в сфере разума, и в сфере чувств. То, что ты называешь увлечением, может превратиться... если не в любовь, то в искреннее уважение и дружбу, однако ты этого не желаешь.

Влад качает головой и отворачивается, словно один мой вид ему невыносим.

– Для тебя самое скверное во мне то, что я женщина, – разочарованно говорю я. – По сути мы с тобой одинаковы, но раз я не мужчина, то обязана быть целомудренной, беспомощной трусихой и не иметь смелости сделать такой же выбор, какой сделал ты. Несмотря на весь твой ум и прожитые столетия, тебе нестерпимо сознавать, что на мой счет ты ошибался.

Он не смотрит в мою сторону, но я нутром чувствую исходящую от него дикую злобу.

– Женщине не пристало желать противоестественного, – шипит он. – Не должно ей бесстыдно стремиться к этому выбору, она обязана лишь смиренно его принять, если он ей будет дан.

Мне страшно, однако злость пересиливает страх:

– Разве ты не предполагал, что после всех твоих признаний о себе я не захочу того же? Ты, со своими рассказами о том, как ты ездил по миру, из века в век погружался в науки, о роскошных замках, наслаждениях и утехах. Ты, для которого не существует невозможного – никому тебя не одолеть, никому перед тобой не устоять, а те немногочисленные правила, которыми ты связан, – сущие пустяки!

– Пустяки? – На губах Влада появляется жестокая улыбка. – Я считал, ты умнее, Люси. Думаешь, я продал душу за райское существование? Блаженство в бессмертии?

– Именно так ты и говорил! – кричу я. – Сказал, ты не выносишь солнца, не отражаешься в зеркалах, тебя нельзя изобразить на портрете. От этого можно отказаться, и я легко откажусь. Ты сказал, что можешь питаться кровью животных, и я – тоже, чтобы никого не убивать, и...

Влад издевательски смеется:

– Думаешь, невозможность прихорашиваться перед зеркалом – самая большая беда для вампира? Дурочка, сущее дитя. Стоишь тут и заявляешь, что ровня мне по уму. Лопаешься от гордости за то, что кружишь голову поклонникам и ради тебя они готовы умереть, а сама не способна понять, когда мужчина тебе лжет.

– Лжет? Но ты действительно не отражался в зеркале...

– Эта ложь называется умолчанием, дорогая моя. – Влад поворачивается ко мне и продолжает тем любезным, непринужденным тоном, каким обычно беседовал со мной. Легкость, с которой он переключается между дружелюбием и ненавистью, пугает до дрожи. – Я говорил, что те, кто интересует и привлекает меня более остальных, сильнее всего рискуют. Я употребил слово «риск», но тебя это не насторожило. Ты не спросила, почему я приравниваю жизнь вампира к постоянному риску. – Он пронзает меня взглядом. – Неспроста цена этого существования – человеческая душа – так высока. Не питай иллюзий: форма моего бытия есть проклятье.

От гнева и смятения кровь болезненно пульсирует у меня в висках.

– Что ты имеешь в виду? Ты упоминал об ограничениях – солнечном свете и зеркалах, о том, что спишь в ящике с землей и не можешь войти в дом без приглашения, но в твоих устах это звучало как досадные мелочи.

– Ты меня не слушала? – Влад насмешливо постукивает мне по лбу холодным, злым пальцем, и я отшатываюсь. – Я был очарован твоей красотой и невинностью и хотел тебя поразить, внушить тебе трепет. Но быть вампиром означает еще много чего, о чем я предпочел умолчать. Ты не задумывалась, зачем мне так много домов? По каким причинам я все время переезжаю из страны в страну? Почему выбрал самый долгий и утомительный путь в Англию – по морю? Потому что большинство людей меня страшатся, презирают и хотят уничтожить. Я постоянно в бегах, Люси. При всем своем могуществе, куда бы я ни отправился, я буду один против всех.

Вся дрожа, я молча смотрю на него.

– Большинству людей не слишком нравится иметь под боком монстра-кровососа, – саркастично продолжает Влад. – Я вечно прячусь и маскируюсь. Хочешь так жить?

– Я уже так живу. – Я отворачиваюсь и закрываю глаза. – Я считала тебя божеством, бессмертным созданием, что держит весь мир на ладони. Как печально, что ты оказался таким же, как остальные мужчины. Ты хочешь, чтобы я была умна, но не умнее тебя. Чтобы была красивой и соблазнительной, но сама о том не подозревала. Ты с радостью удовлетворил мое любопытство, а теперь, когда раздразнил мой аппетит, наказываешь меня за голод. – Я чуть не плачу и ненавижу себя за дрожь в голосе, но, возможно, это меня и спасает, потому что гнев Влада тотчас тает.

– Ты верно подметила, – негромко произносит он. – На первом месте для меня не ты. В Мине есть все, чего тебе недостает: она скромна, невинна и не запятнана мыслями о тьме и потустороннем. Она сообразительна и любознательна, как и ты, но ее женские качества больше соответствуют моему идеалу. Она – идеальная женщина столетия. – Встав позади меня, он гладит меня по волосам, и только ярость и боль удерживают меня от того, чтобы прильнуть к нему. – Женщины, подобные Диане и Мине, избегают меня, ибо придерживаются добродетели. Я – прямая противоположность всему, во что они верят, и совратить такую благочестивую и целомудренную натуру – огромное наслаждение. Меняя ее, я создаю нечто обратное ей самой, тогда как в твоем случае мои действия, боюсь, приведут лишь к тому, что ты еще больше станешь собой.

Я делаю злой, глубокий, судорожный вдох.

– Я – хищник, мне нужна добыча. Нужен азарт погони. – Влад почти с нежностью кладет подбородок мне на макушку. – Напрасно я на тебя сердился. Ты очень молода, Люси, не стоит ожидать от тебя понимания.

Вне себя от ярости, я рывком разворачиваюсь.

– Не надо разговаривать со мной как с ребенком! Я прекрасно все понимаю. Если ты так восхищаешься Миной, то почему призвал меня? Не верю, что тебе в самом деле нужна идеальная женщина. Чем я притягиваю тебя так же, как ты – меня? – Я храбро выдерживаю его тяжелый взгляд и вижу, что он потрясен. Уверена, за пять столетий в таком тоне с ним еще не разговаривал никто, и уж тем более – обычная женщина. – Я – та, которую ты искал. Такая же изголодавшаяся, как и ты. Вот почему мы обрели друг друга, но ты тем не менее меня боишься.

– Я? Боюсь тебя?

– Да, – утверждаю я, не сводя с него глаз. – Влад, ты – сплошное противоречие. Так одинок, но опасаешься создавать других вампиров, а если создаешь, то убиваешь их прежде, чем успеваешь к ним привязаться. В мире людей ты один против всех, потому что обладать силой – значит не иметь себе равных. Но в чем смысл бесконечной жизни, если тебе не с кем ее разделить? Ты будешь существовать вечно, тоскуя по дружбе, но при этом отказываться от нее, когда тебе ее предложат. Несмотря на весь свой великий ум, ты не можешь уяснить даже эту простую истину.

В мгновение ока его рука сжимает мне шею. Большой палец давит на горло, я хватаю воздух.

– Мадам, достаточно с меня оскорблений, – рычит Влад. Вокруг его темных зрачков, пылая бешенством, вспыхивают огненно-красные кольца. Он скалит зубы, и я вижу, как из десен выдвигаются два длинных и острых, словно кинжалы, клыка с капельками крови на кончиках.

– Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я укусил тебя, как ту вдову? Отвечай, черт побери!

Он рассчитывает меня напугать. Думает, что рука на моем горле и вид клыков меня образумят. Но даже в приступе жестокости в его глазах читается насмешливое удивление тем, как легко он способен мной манипулировать. Хрипя и кашляя, я дотрагиваюсь до его лица. Он замирает, не ожидав этой ласки, и хватка на моем горле немного ослабевает. Мы смотрим друг на друга, и через несколько секунд я опять ощущаю колющую головную боль, попытку пробиться в мой разум. Влад хочет прочесть мои мысли, вызнать, какие чувства я испытываю, но от него скрываю.

«Нет», – упрямо думаю я и опять представляю щит из чистого серебра, который защищает мой разум. Серебро такое же, как в браслете, с любовью подаренном мне Миной; такое, как в кольце Вань, привезенном ею в холодную чужую страну. Я напрягаю волю, усиливая защиту, и болезненное покалывание моментально прекращается.

– Что это? – шипит Влад. – Как ты это делаешь?

– Нет нужды влезать в мои мысли. Я сама тебе их открою. – Стиснув зубы, я смотрю в эти нечеловеческие зрачки, обрамленные красным. – Вот о чем я думаю: я хочу, чтобы ты меня укусил – по крайней мере, так я пойму, что ты меня не боишься. Чтобы обратить меня в вампира, тебе придется укусить меня несколько раз, так кто же пострадает, Влад? Что тебе мешает, кроме трусости?

Вместе с ударом клыков, вспоровших мою кожу, на меня обрушивается буря эмоций. Я чувствую все, что бурлит в сознании Влада: ярость, изумление и безудержная страсть, подогретые неукротимой, ненасытной жаждой крови. Он распластывает меня на своей груди, сжав в ледяных объятьях; его тело холодное и безжалостное, как северная зима. Единственные горячие точки – на моем горле, там, куда вонзились клыки. Такой страшной, не вызывающей сомнений боли я не испытывала еще никогда. Моя нежная кожа и вены под ней вздулись в агонии, легкие силятся выдавить хоть крик, хоть стон, хоть какой-нибудь звук, но все, что я могу, – лишь судорожно хрипеть и тщетно скрести ногтями мощные плечи Влада. В ответ он лишь вонзает клыки глубже. Только когда мои ноги начинают беспомощно болтаться в воздухе, я понимаю, что он оторвал меня от земли.

В глазах темнеет. Я слышу шум моря и ветра и жуткое клокотание, с которым моя кровь льется ему в рот, но вижу только черноту. Впервые в жизни я по-настоящему хочу умереть. Это больше не глупое кокетство, а отчаянная потребность прекратить существование. Я мечтаю кануть в небытие, только чтобы прекратилась эта невыносимая боль, терзающая мое тело. Совсем рядом кто-то плачет навзрыд.

Секундой позже я сознаю, что, скорчившись на полу, плачу я сама. Зрение возвращается, и первое, что я вижу, – горячая струйка крови, вытекающая из моего горла на платье и каменный пол террасы. Перед глазами все плывет, я рыдаю, слезы обжигают лицо. Чудовищная боль не ушла, но немного притупилась. Влад взирает на меня со стороны, его испачканные кровью губы сурово поджаты. Я сворачиваюсь в клубок, ежась от сырого, холодного тумана, что пеленой наползает с моря. Влад опускается на колени подле меня, и я в страхе вжимаюсь спиной в перила, дрожащими руками прикрывая израненную шею.

– Не надо, Влад, – умоляю я. – Прошу, не надо, мне очень больно. Пожалуйста, о пожалуйста.

Но сил сопротивляться у меня нет – он отводит мои руки от горла. Его глаза, однако, более не полыхают красным, а лицо выражает какую-то странную усталую жалость.

– Я лишь помогу убрать следы крови, – тихо говорит он. – Позволишь?

От слабости я не могу даже кивнуть, но он читает по глазам, что я согласна, и вновь приближает рот к моей шее, на этот раз медленно. Я всхлипываю, ожидая, что в мою плоть опять вонзятся клыки, но Влад касается меня только губами и языком, осторожно слизывая кровь с шеи и плеча. Закончив, он берет мою ладонь и прикладывает ее к двум вспухшим ранкам, затем демонстрирует мне – крови нет.

Я чувствую себя выжатой тряпкой. Окружающий нас туман скрывает из виду дом, от жестокого холода у меня зуб на зуб не попадает. Такое ощущение, будто мне уже не согреться.

– Я умираю? – шепотом спрашиваю я. – Все было напрасно?

– Ты не умираешь.

Я снова всхлипываю.

– Было так больно... Я думала... думала, что буду испытывать наслаждение, как миссис Эджертон. Она выглядела счастливой, а я... – Голос у меня обрывается – накатывает приступ головокружения. Кажется, если Влад отпустит мою руку, меня унесет вместе с туманом. Но он не отпускает.

– Я обошелся с тобой грубее, чем с ней, – молвит он, убирая пряди волос с моего потного лба. – Намного грубее. Пришлось преподать тебе урок. Я не хотел, но ты меня вынудила. Заставила стать монстром, каким все меня представляют. – Он прижимает ледяные пальцы к проколам, и этот жест так чудесно утоляет боль, что я, тихо поскуливая, прислоняюсь головой к его ладони. Влад бережно заключает меня в объятья, а затем берет на руки, как ребенка. Когда же он встает, туман поднимается вместе с ним.

Я склоняю голову ему на грудь, в которой не бьется мертвое сердце. Я так устала и замерзла, что едва замечаю, как мы движемся сквозь густой туман. Мы уплываем прочь от ярко освещенных окон, и особняк Уилкоксов постепенно исчезает вдали.

– Я забрал больше крови, чем собирался, – удрученно сообщает Влад. И пускай я не слышу стука его сердца, зато ощущаю вибрации голоса. Живой, но не живой. Человек, но не человек. – Боюсь, какое-то время ты будешь чувствовать себя очень скверно. Жаль, что ты не прислушалась ко мне и вынудила тебя укусить.

Меня снова накрывает волной головокружения, я закрываю глаза, а когда открываю, то вижу наш съемный дом на Кресент-стрит. Влад со мной на руках останавливается перед дверью.

– Ты принес меня домой? – удивляюсь я. – Но мама, Мина и Артур... гости на балу...

– Об этом я позабочусь. – Он ставит меня на крыльцо.

Колени у меня подгибаются, словно я иду не по земле, а по облакам тумана.

– Здесь мы должны расстаться. Внести тебя внутрь я не могу.

Я опять прижимаю пальцы к шее, нащупываю две горячие припухшие ранки и стону:

– Я при смерти, а тебя волнует лишь моя репутация да сплетни прислуги?

– Я не могу войти в дом без приглашения, – напоминает Влад. – Я говорил, но ты не слушала. Я проклят. И, боюсь, – добавляет он слегка самодовольно, – что теперь, когда мой яд у тебя в крови, ты испытаешь часть ограничений на себе.

Я растерянно моргаю, чувствуя слабость и дурноту.

– О чем ты? Мне тоже нельзя выходить на солнце?

– Конечно, можно, я ведь тебя не обратил. Но, вероятно, ты обнаружишь, что солнечный свет режет глаза и опаляет кожу. Вот цена того, что ты так нахально от меня требовала. – Влад печально проводит длинным холодным пальцем по моему заплаканному лицу. – Полагаю, завтра тебе будет крайне плохо. Как и послезавтра, и через два дня. Лучше вызвать доктора.

– А тебе-то что? – устало спрашиваю я. Оттолкнув его руку, я опускаюсь на ступеньку крыльца. – Я всего-навсего женщина. По твоим же словам, игрушка, забава. И даже после всего, чем мы поделились, ты предпочитаешь другую. Уходи и дай мне умереть.

– Какая драма, – усмехается Влад. – Ревнуешь?

Я прислоняюсь затылком к двери, смежаю веки и утомленно отвечаю:

– Нет, не ревную. Я просто замерзла, устала и мне очень, очень грустно. Пожалуйста, уходи.

Однако Влад не уходит и вместо этого усаживается рядом со мной на крыльцо, как будто мы снова на той скамейке на утесах. Он склоняет мою голову к себе на плечо.

– Почему ты не уходишь?

– Потому что ты права. Кажется, я неравнодушен к тебе сильнее, чем сам осознаю, – говорит Влад. – Но правда и то, что я говорил тебе раньше: любовь не для меня. Так проще, Люси, и не питай тщетных надежд когда-либо добиться любви от меня. Ни одной женщине не стоит даже пытаться... хотя многие пробовали.

В его голосе слышится эхо прошлого, словно он видит призраков – прежних возлюбленных, которые воспылали к нему любовью и сгорели. Идеальные женщины различных эпох становились его жертвами, и он отнимал у них все, опустошал, выпивал их досуха, как вино из кубка. Я вспоминаю, как Влад восхищался Миной, и холодею от страха при мысли, что она может подвергнуться тем же мукам, какие только что перенесла я. А потом вспоминаю кое-что еще, чего не забыла бы, если бы с головой не ушла в собственные переживания и была более чуткой подругой: Влад знал о Мине еще до нашей первой встречи на утесах – так же, как знал обо мне.

Я чувствую, что сейчас самый подходящий момент, чтобы задать вопросы и получить максимум ответов, что эта непривычная для Влада кротость – самое большее, на что я могу рассчитывать в качестве извинения за его жестокий поступок. Собравшись с последними силами, я осторожно начинаю:

– Ты говорил, что видел фото Мины и раньше. Скажи правду, Влад, ты знаком с Джонатаном Харкером?

– Да.

Я сглатываю, пересохшее горло саднит.

– Значит, ты и есть тот клиент, на кого он работает? Аристократ, чей замок находится в Горах суровой зимы?

– Да.

Меня еще сильнее пробирает озноб. Ох, Мина, моя бедная Мина.

– Но он уехал несколько месяцев назад, – трясущимися губами бормочу я. – Ты здесь, а он пропал, от него давно нет вестей. Он... мертв?

– Нет. И подобным мне он тоже не стал, если это тебя интересует.

Огромным усилием воли я отрываю голову от плеча Влада и смотрю ему в глаза. Мой голос едва ли громче шепота:

– Но ты его укусил? Так же, как меня?

Его ухмылка – словно алый порез. Зубы все еще выпачканы в моей крови.

– Укусил, и не один раз. Надо заметить, получил большое удовольствие.

Мое сердце сжимается от жалости к Мине.

– Где он?

– Еще там, – буднично говорит Влад. – Он оказался чрезвычайно полезен с первых минут, как переступил порог моего замка. Дал мне обширное представление о вашем обществе, помог изучить язык, и это не считая услуг по приобретению дома. Я рассказал ему, как очарован его страной. Такой крохотный клочок суши и такие обширные владения. Да к тому же под властью женщины! Сила взывает к силе, и Англия призвала меня. Мне нужен был посредник, который бы познакомил меня с ее обычаями.

– И Джонатан послужил тебе на славу, – с горечью заключаю я.

Влад доверительно прислоняется к моему плечу.

– Я уже говорил, что Мина – чудеснейший образчик женственности вашего общества, и они с мистером Харкером прекрасно подходят друг другу. Он – пример для подражания среди всех английских мужчин и вдобавок весьма привлекателен. – Влад улыбается, его взгляд рассеян и устремлен вдаль. – Такой живой ум и образованность, такая отвага! Я восхищен силой его характера. Разве можно винить меня в том, что я проявил к нему интерес или что меня заинтриговало описание идеальной девушки, его невесты? Он показал мне ее фотокарточку, которую хранил в нагрудном кармане у пылкого сердца.

С каждым его словом во мне опять все сильнее вскипает гнев. Каким-то образом я нахожу силы подняться на ноги. Меня тут же окутывает дьявольский туман, кружится голова.

– Ты удерживаешь Джонатана вдали от Мины, – сквозь зубы цежу я. – Это из-за тебя у нее разрывается сердце. Бедняжка уже решила, что он променял ее на другую, но я раскрою ей правду о тебе.

Влад вздергивает брови:

– Мина Мюррей показалась мне женщиной умной и рассудительной, так что ее скорее озаботит твое душевное здоровье. – Он небрежно отмахивается. – Пройдет время, и она его забудет. Люди – непостоянные создания. Такая красавица в два счета выйдет замуж. А мистеру Харкеру лучше там, где он есть.

– Ты был прав, – с жаром говорю я, чувствуя, как подгибаются колени. – Ты ничего не знаешь о любви, если считаешь, что Мина может выйти замуж за другого. Ей нужен только Джонатан, и только ему одному она отдаст свое сердце. Ты держишь его взаперти, как какое-то домашнее животное, и эта твоя эгоистичная прихоть убивает Мину. – От гнева у меня шумит в ушах, и, тяжело привалившись спиной к двери, я вынуждена сделать паузу. – Единственная ее мечта – быть с Джонатаном, и я не позволю тебе разрушить эту мечту!

Влад смотрит на меня, замерев в неподвижности. Я снова его взбесила? Мне все равно.

– Верни Джонатана, – с трудом выдыхаю я: такое ощущение, будто в легких у меня не воздух, а вата. – Отправь письмо, пошли за ним... Не важно как, но верни его, иначе я сама найду способ сделать это, даже если мне в таком состоянии придется плыть на этом корыте, «Деметре».

– Так сильно любишь Мину? – тихо спрашивает Влад.

– Сильнее, чем себя. На земле нет никого добрее, никого, кто более заслуживал бы счастья. Я пойду на все, чтобы вернуть... ей... Джонатана... – Я сползаю вниз по двери, Влад мгновенно бросается ко мне и подхватывает под руки, а земля у меня под ногами вращается, точно безумная карусель. Я поднимаю глаза – меня мутит, кружится голова, но я не утрачиваю твердости:

– Умоляю, Влад, не разлучай их. Она его любит.

– В таком случае он к ней вернется.

– Ты шутишь? – жалобно спрашиваю я. – Не шути с этим.

– Я говорю серьезно. Я отпущу Джонатана. Я знаю, как нужно действовать. – Влад прислоняет меня к стене и громко стучит в дверь. – А теперь, Люси, я должен тебя оставить, – боюсь, ты действительно умрешь, если останешься здесь. Вели слугам сразу перенести тебя в постель.

Невыносимо хочется спать, тело отяжелело, но бушующая внутри ярость держит меня на ногах.

– Я считала тебя другом, – дрогнувшим голосом произношу я, – но теперь едва ли хочу продолжать наше общение. После той жестокости, которую ты сегодня проявил ко мне в словах и поступках, после того, как я узнала, что ты держишь Джонатана вдали от Мины... нет, не хочу.

Влад смотрит на меня молча, а из-за двери уже слышатся торопливые шаги.

– Не желаю больше тебя видеть, – шепчу я. – Ни во сне, ни наяву.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь, – тихо возражает он.

– Прощай, Влад.

Дверь распахивается; Гарриет испуганно вскрикивает, увидев, что я еле жива и вся испачкана кровью. Я падаю на руки камеристке, к нам подбегают другие слуги, я смутно отмечаю, что Влад исчез. Меня переносят через порог, переступить который он не смеет, и там, где он стоял, остался лишь туман.

– Ох, мисс Люси! – причитает Гарриет, пока кто-то еще запирает дверь.

– Со мной все хорошо, – выдавливаю я, бессильно обмякнув у нее на руках.

Меня несут наверх, и я в последний раз оглядываюсь на дверь. Сквозь густую пелену тумана я вижу горящие глаза огромного пса, который следит за мной с пустынной улицы.

– Только прошу, Гарриет, на ночь запри меня в спальне. И сегодня, и каждую ночь впредь, – говорю я, а потом падаю в темную пустоту.

Глава двадцать первая

На протяжении нескольких дней я чувствую себя очень плохо – так плохо мне не было никогда в жизни. Я то прихожу в себя, то снова проваливаюсь в забытье, брежу и горю в лихорадке, ослабев, как младенец. Меня беспрестанно мучит невероятная жажда, и сколько бы воды я ни пила, утолить ее невозможно. Ранки на горле пульсируют от постоянной боли; стоит мне очнуться и увидеть склонившееся надо мной лицо, как перед глазами начинают плясать цветные пятна. Я узнаю пожилого местного доктора, который выглядит совершенно растерянным, Мину с темными кругами под глазами и мама, горько плачущую над моим безвольным телом. Но чаще всего я вижу Артура: он стоит на коленях подле моей кровати, уткнув мне в плечо усталую голову.

– Люси, не покидай меня, – прерывающимся голосом просит он. – Не уходи, ведь я так тебя люблю.

Их горе для меня невыносимо, эта боль сильнее боли от укусов Влада, и в минуты просветления я со всей оставшейся злостью кляну его имя. Это он всему виной. Я просила о доброте и дружбе, мечтала вкусить бессмертия, а вместо этого получила от него то, что страшит меня сильнее самой смерти: бессилие, с которым приходится видеть, как меня оплакивают близкие.

Но однажды утром я просыпаюсь и чувствую, что голова чуть-чуть прояснилась, хоть и кружится от слабости и недостатка свежего воздуха. Жажда утихла, желудок громким урчанием заявляет о голоде.

Сидящая в кресле Мина тотчас подходит ко мне и щупает лоб. Лицо у нее изможденное, осунувшееся и бледное как мел.

– Хвала Господу! Жар спал. Мы боялись, что ты... Доктор предупредил, что ты можешь...

Рыдания сотрясают все ее тело, и я обнимаю подругу, прижимаю к себе крепко, как спасательный буй в море. Так проходит несколько минут, затем Мина отстраняется, чтобы получше меня разглядеть.

– Как ты себя чувствуешь?

– Превосходно, – тускло говорю я.

Она смеется и целует меня в щеку.

– Я бы сейчас же побежала за Артуром и твоей матушкой, но не хочу их будить, особенно Артура. Как же сильно он тебя любит! У нас чуть до драки не дошло, когда я отправляла его немного отдохнуть.

Я улыбаюсь, представив драку между сдержанной Миной и мягким Артуром.

– Я рада побыть с тобой вдвоем. Как долго я болела?

– Три дня и три ночи. Когда мы вернулись с бала, на тебя было страшно смотреть, такая ты была бледная и вялая. Но граф любезно все объяснил...

– Он был здесь? Ты впустила его в дом? – Встревожившись, я пытаюсь сесть, но это усилие вызывает такой приступ дурноты, что мне тотчас приходится лечь обратно.

– Нет, он поговорил с нами на балу. – Мина кладет прохладную ладонь мне на лоб. – Помнишь, как вы вместе вышли на террасу? Чуть позже мы вышли вслед за тобой, но вы оба исчезли. Мы чуть с ума не сошли от беспокойства, но потом граф вернулся и рассказал, что на тебя напало бродячее животное. – Взгляд Мины задумчив. – Пожалуй, я неверно судила о графе. В его глазах и манере мне все время чудилась насмешка... но в тот вечер он держался как истинный джентльмен.

Я стараюсь сохранять непроницаемое выражение.

– Уверена, так и было.

– Он весьма учтиво извинился перед Артуром за то, что станцевал с тобой не один танец, а два, – продолжает Мина. – Сказал, что увлекся беседой с тобой, а ты осталась просто из вежливости, и, дескать, поделом ему, что второй танец пришлось прервать, когда за окнами появилась огромная собака.

– Собака?

Мина кивает.

– Помнишь тот злополучный корабль, «Деметру»? Люди видели, как с него на берег спрыгнул черный пес, поэтому граф заключил, что это тот же самый зверь, и вышел на улицу, чтобы его изловить, поскольку наделен особым умением ладить с животными. Вопреки его возражениям, ты отправилась следом, желая помочь. Узнав об этом, мы все, и особенно Артур, вздохнули с облегчением. Прости, Люси, но со стороны все действительно выглядело так, будто между тобой и графом произошла любовная ссора. Впрочем, я знала, что ничего подобного быть не может.

Я слабо улыбаюсь – надо же, какую убедительную легенду сочинил Влад!

– И что же было дальше?

– На террасе пес на тебя напал, укусил вот сюда – Мина показывает на левую сторону моей шеи. – Твое платье было так залито кровью, что граф предпочел не звать на помощь, чтобы никого не напугать, и немедленно отвез тебя домой в своем экипаже. Он постучал в дверь и сразу же удалился, дабы не подавать повода к сплетням, а после вернулся к Уилкоксам и сообщил нам, что ты в безопасности.

– Как благородно с его стороны.

– И в самом деле благородно, – неуверенно произносит Мина, слыша в моем голосе нотки сарказма. – Он очень переживал из-за того, что ты пострадала. Мне показалось, он тобой увлекся, дорогая, поэтому я сочла необходимым напомнить ему, что ты помолвлена. Казалось, мои слова графа позабавили, однако он меня поблагодарил.

Охотно верю. Как, должно быть, блестели глаза Влада, когда моя добродетельная Мина отстаивала честь подруги! Меня захлестывают эмоции, и голод утихает, сменяясь изнеможением. Я солгала близким, сама упросила Влада меня укусить и оказалась так близка к смерти, что до сих пор ощущаю ее хватку. В слепой надежде избавить любимых людей от боли я кончила тем, что сама же ее и причинила.

– Мина, я устала, – шепчу я, смежив веки. – Я посплю еще, ладно?

Ночью мой беспокойный сон нарушает какой-то шум. Моя камеристка уснула в кресле со штопкой на коленях. Гарриет не храпит, спит беззвучно. В спальне царят темнота и покой, дверь надежно заперта, как я и просила. Я закрываю глаза, готовая погрузиться обратно в сон, как вдруг до моего слуха доносится осторожный стук в окно. Я поворачиваю голову – голова кружится, в теле неожиданная легкость и бодрость – и вижу тени, скользящие по ночному небу. Птицы? Или это ветки царапают стекло? А может, это крылья огромной черной летучей мыши, прорезающие густой туман?

Мой разум мечется в смятении, я застряла между явью и страной грез. Тень мгновение медлит, затем исчезает. Я ныряю в сон, полный тревожных видений: вот я истекаю кровью на темной террасе, бегу сквозь туман, ищу Влада и ощущаю его присутствие, как шлейф дурманящего парфюма. Наяву я могу сколько угодно его проклинать и ненавидеть, воображая, как он удерживает Джонатана пленником в своем далеком замке, но во сне я бесконечно по нему тоскую. Я скучаю по нежному и доброму Владу, который меня выслушивал, понимал и поддерживал и казался последним человеком на земле, способным причинить мне боль. Однако он ее причинил, и я сказала, что более не желаю его видеть.

Утром я просыпаюсь разбитой, с тяжелой головой, и ударяюсь в слезы. Артур спешит ко мне и крепко обнимает, а я все бормочу:

– Я грязная, я запятнана, я тебя не достойна.

Я льну к Артуру, сотрясаясь в рыданиях. Он утешает меня, и от тревог и волнений его лицо сделалось почти серым. На лоб мне ложится прохладная ладонь Мины, я слышу ее слова:

– Ничего не понимаю... Вчера ей было лучше.

Меня опять накрывает забытье.

Вечером четвертого дня болезни я открываю глаза и вижу знакомого джентльмена, который о чем-то говорит с Артуром, сняв дорожный плащ. Он замечает, что я проснулась, и на его гладком, лишенном морщин лице появляется улыбка. В приятном смугловатом лице этого человека сквозит нечто, столь напоминающее мне о дорогом папа, что я улыбаюсь в ответ и слабо простираю к нему руку. Он добродушно ее пожимает.

– Стало быть, мисс Вестенра, вы меня помните?

– Доктор Ван Хелсинг, – шепчу я. – Пожалуйста, зовите меня просто Люси.

– Давненько был тот вечер, когда мы с вами ужинали в компании нашего друга Джека Сьюворда, верно? Вы и я тогда весьма оживленно обсуждали тему смерти. Но в этот дом смерти путь заказан, – поспешно добавляет доктор Ван Хелсинг, заметив беспокойство Артура, – ибо я готов сражаться с ней всеми средствами. Я приехал сразу же, как только Джек сообщил мне о телеграмме от мистера Холмвуда с просьбой о помощи. Джек пока что не может оставить работу в своей лечебнице, поэтому вместо него прибыл я. – Его спокойная, отеческая манера приводит меня в умиротворение, и даже боль в горле, кажется, стихает, когда доктор садится на стул подле моей кровати.

Я не отпускаю его руку.

– Вы проделали весь путь из Амстердама только ради меня?

– Спасибо вам, сэр, – горячо благодарит Артур. – Мы знаем, путешествие было долгим.

– Ну что вы! Тринадцать часов в поезде и на корабле – это пустяки. После той доброты, которую ко мне проявили мисс Люси и ее матушка, я бы примчался откуда угодно. – Тон доктора Ван Хелсинга легкий и непринужденный, однако он уже включил в себе врача: внимательный взгляд исследует мои зрачки, руки ощупывают лоб и щеки, надавливают то тут, то там. Он склоняется ближе, чтобы рассмотреть левую сторону шеи. – Я слышал, на вас напал бродячий пес. Как я узнал от мистера Холмвуда, этот зверь держит в страхе весь город – на этой неделе он умертвил другую собаку, а также совершил несколько нападений на домашний скот. Вспарывал скотине брюхо до самого горла, полностью высасывал кровь и бросал.

– В самом деле? Высасывал кровь? – удивленно переспрашиваю я.

Оказывается, Влад питается кровью животных. Вероятно, после случая со мной он хочет на время залечь на дно, чтобы избежать подозрений. Я не верю, что он раскаивается в своем поступке по отношению ко мне, но... мало ли.

Артур бросает на доктора неодобрительный взгляд.

– Сэр, Люси несколько дней лежала без чувств. Полагаю, нам не следует расстраивать ее жуткими подробностями.

Доктор Ван Хелсинг в ответ бормочет что-то невнятное. Его пальцы легко, но настойчиво ощупывают кожу вокруг ранок.

– Скажите, Люси, вам больно, когда я нажимаю вот... так?

– Немного, – морщусь я.

– Два крупных, длинных и очень острых клыка, – тихо произносит доктор, как будто разговаривает сам с собой. – Кожа вокруг ран горячая, гиперемированная. Отверстия глубокие, снаружи окаймлены ярко-белыми кольцами. Люси, мой бедный юный друг, боюсь, вы подхватили инфекцию.

Услышав слово «друг», я едва сдерживаю смех. Если бы только он знал! Но все, на что меня хватает, – это несколько судорожных, прерывистых вдохов, которые моментально привлекают внимание доктора:

– Вам трудно дышать?

– В легких как будто... – Не найдя нужных слов, я прижимаю ладонь к груди, изображая тяжелый груз. – Я чувствую себя хуже, когда бодрствую.

Ван Хелсинг задумчиво откидывается на спинку стула.

– Ваша матушка сказала, что вы уже много дней ничего не ели, а от Мины Мюррей я узнал о необычной жажде, которая мучила вас, пока не спала лихорадка. Если не считать участка вокруг ран, жара в теле нет. Вы можете сесть в постели?

– Каждый раз, когда я пытаюсь это сделать, на меня накатывает ужасная слабость. – Я перевожу взгляд на Артура, стоящего позади доктора, и при виде его удрученного лица чувствую укол страха. – Доктор, я умираю?

– Вы? Девятнадцатилетняя девушка в расцвете сил? – Доктор Ван Хелсинг небрежно отмахивается, однако в его глазах я замечаю напряженную работу мысли. – У вас крепкое сердце, я сразу определил это по вашему пульсу. Головокружение, слабость, бледность... это симптомы значительной кровопотери. Тем не менее ваши периоды бодрствования удлиняются, это хороший знак. Аппетит вскоре вернется, а до тех пор ешьте понемногу, даже если не голодны. Организму нужно топливо. Может быть, попросим мистера Холмвуда принести вам чашку бульона?

– Сейчас же принесу. – Радуясь, что может услужить, Артур немедленно бросается вон из комнаты.

Доктор устремляет на меня серьезный, сосредоточенный взор.

– Мисс Люси, теперь, когда мы с вами остались одни, позвольте мне говорить откровенно. За свою жизнь я лечил самые разные недуги и видел немало пациентов, пострадавших от укусов животных. Боюсь, в данном случае мы имеем дело не с животным, по крайней мере, не с собакой. Не хочу вас пугать лишней информацией, но...

– Прошу, доктор, говорите без утайки. – Мне становится любопытно, насколько верны его догадки.

Ван Хелсинг кивает.

– Замечательно. Агрессивная собака кусает обеими челюстями. Но давайте сыграем в... как это по-английски? В адвоката дьявола. Даже если пес кусает одними верхними зубами, на коже у пострадавшего остаются проколы от нижних – так устроена собачья челюсть, а у вас я вижу следы только двух клыков. Только двух! – Доктор наклоняет голову набок. – Как выглядела эта собака? Можете описать?

Я снова вспоминаю тот вечер. Когда слуги внесли меня в дом, я оглянулась на темную улицу и увидела, что Влад исчез, а из тумана на меня глядит огромный, дикий на вид черный пес. Оба сошли на берег с «Деметры», но я забыла спросить Влада о собаке. Возможно, это был судовой пес? Или частичка души Влада, оторванная от тела?

– По очертаниям и размерам пес походил на волка, – говорю я. Доктор Ван Хелсинг подается вперед и закрывает глаза, чтобы лучше сосредоточиться. – Цвета не помню. Наверное, было слишком темно. Уши торчком. Крупный, лохматый и... и очень худой.

Я умолкаю, но доктор не меняет позы – глаза закрыты, брови озабоченно нахмурены. Ни один врач не поверил бы в существование вампиров, и все же мне интересно, что было бы, если бы Ван Хелсинг узнал правду, если бы нашел Влада. Мог ли этот худощавый, любезный джентльмен хоть что-то противопоставить всесильному созданию, неподвластному смерти, с очами будто две кровавые бездны? Меня передергивает от воспоминания, как Влад – воплощение ярости и возмездия – пронзил мою плоть клыками, и в этот момент доктор Ван Хелсинг открывает глаза.

– Я утомил вас долгими разговорами, – сконфуженно произносит он. – Прошу меня простить. Однако с лестницы доносятся шаги мистера Холмвуда, и прежде чем он вернется, я хотел бы сказать вам вот что: знайте, Люси, вы можете мне полностью доверять, я не нарушу конфиденциальности и ни словом не поделюсь ни с кем, даже с вашей матушкой.

– Отчего вы решили, что у меня есть тайны? – спрашиваю я, тронутая его предупредительностью.

– Не знаю, – медленно произносит доктор. – Но интуиция подсказывает мне, что вы о чем-то умалчиваете, и, простите мою самонадеянность, чутье никогда меня не подводит. Конечно, дочерей у меня нет, опыта общения с юными леди вроде вас тоже немного, однако, полагаю, сохранение чужой тайны – общепринятое правило, не так ли? – Доктор строит забавную гримасу.

Я улыбаюсь.

– Вы говорите так, словно юные леди – объект научного интереса.

– Возможно, так и есть. – Доктор переводит взор на ранки на моем горле и опять серьезнеет.

Открывается дверь, в спальню входит Артур с подносом в руках. На подносе – чашка дымящегося бульона, пустой бокал и графин с холодной водой. Доктор Ван Хелсинг встает и начинает рыться в своем медицинском саквояже, а Артур занимает его место на стуле, чтобы покормить меня горячим и соленым бульоном.

– Итак, Люси, будьте добры съесть всю порцию, – говорит доктор, раскладывая на моем туалетном столике разнообразные трубки, флаконы и бинты. – Для этой операции вам потребуются силы.

Мы с Артуром обеспокоенно переглядываемся и хором переспрашиваем:

– Операции?

– Не волнуйтесь, сегодня я никого резать не собираюсь, – бодро заявляет доктор Ван Хелсинг, и Артур беззлобно хмыкает, реагируя на эту не слишком уместную шутку. – Правда тем не менее заключается в том, что в результате укуса некоего существа Люси потеряла много крови.

– Вы имеете в виду собаку, – уточняет Артур, поднеся к моим губам ложку с бульоном. – Это же была собака.

– Упомянутые мной симптомы – слабость, головокружение и так далее, – доктор пропускает слова Артура мимо ушей, – характерны для анемии, но также возникают вследствие значительной кровопотери. И эту потерю необходимо восполнить. Я владею особой техникой, именуемой трансфузией, и успешно ее практикую.

– Восполнить потерю... чем? – недоуменно спрашиваю я.

– Кровью другого человека, – поясняет доктор Ван Хелсинг. – Как я уже сказал, вы молоды и здоровы, поэтому ваш организм сам произведет новую кровь, но сейчас вы нуждаетесь в помощи, поэтому я поделюсь с вами своей. При трансфузии, иначе говоря, переливании, я вставлю вам в вену тоненькую иголочку – вы почувствуете лишь слабый укол – и с помощью трубки подсоединю ее к игле в моей руке.

Объяснение приводит Артура в ужас:

– Сэр, а без этого никак не обойтись? Люси и так очень слаба...

– Наоборот, процедура наполнит ее энергией, – заверяет доктор. – Это я буду испытывать некоторую слабость, но еда и отдых восстановят мои силы, тем более что милейшая миссис Вестенра уже пообещала мне и то и другое. – Благодаря обаянию и жизнерадостной манере доктора я чувствую себя лучше, несмотря на пугающие упоминания трубок и игл.

– Но зачем вам делиться кровью с Люси? – не унимается Артур. – Я буду счастлив отдать ей свою. Простите, но я моложе и крепче вас, к тому же вы утомлены долгим путешествием.

В глазах доктора вспыхивают живые огоньки.

– Нет необходимости извиняться, ведь вы совершенно правы. Отлично, мистер Холмвуд, мы так и поступим. Люси, вы отважная девушка, однако я все же дам вам снотворное, чтобы вы лишний раз не волновались.

У меня жутко кружится голова, но, несмотря на это, я отрываю голову от подушки, охваченная внезапной тревогой:

– Доктор, не перейдет ли моя инфекция на него? – Я хватаю Артура за руку. – Я чувствую себя запятнанной, испорченной... Она ведь у меня в крови! Не представляю...

– Процедура не несет риска, – заявляет доктор с такой уверенностью, что я киваю, соглашаясь принять снотворное.

Артур вливает мне в рот последнюю ложку бульона, а доктор Ван Хелсинг протягивает стакан воды с растворенным в ней порошком.

Я жадно осушаю его, но выпитая вода, кажется, лишь усиливает мою жажду.

– Не бойтесь. Обещаю, вы проснетесь и почувствуете себя лучше.

Я улыбаюсь доктору, благодарная ему за искреннюю доброту и деловой подход. Немного времени в его компании – и мой страх смерти почти исчез.

– Спасибо, сэр.

Артур и доктор Ван Хелсинг беседуют на отвлеченные темы, я слушаю их разговор и постепенно впадаю в дремоту. Однако что-то во мне сопротивляется, вопреки необходимости, не дает отключить сознание. Я смутно ощущаю резкий укол на сгибе локтя, резко распахиваю глаза и вижу удивленное лицо доктора Ван Хелсинга. Артур сидит на стуле – рукав закатан, верхняя часть руки туго обмотана бинтом. Между нами протянута длинная резиновая трубка, заполненная чем-то густым, темно-красным. Именно на ней я сосредоточиваю все свое внимание, пускай и нахожусь в полубессознательном состоянии, ведь при виде нее моя и без того нестерпимая жажда усиливается десятикратно. Запах, о этот запах! Я ошеломлена консистенцией, насыщенностью и богатством оттенков красного в крови, перетекающей от Артура ко мне.

В полузабытьи мне кажется, будто я покинула собственное тело и вознеслась под потолок. Я вижу себя лежащей на кровати; рука доктора Ван Хелсинга на моем плече вдавливает меня в подушку. Доктор гораздо сильнее, чем можно предположить с виду, и я с отрешенным изумлением наблюдаю свои слабые попытки вырваться из его хватки и дотянуться до восхитительной, благоухающей алой трубки. Как только я делаю паузу, чтобы вдохнуть, он подносит к моим губам очередной стакан с водой. Я пью и пью, не отрывая взгляда от трубки.

– Еще одна доза? – спрашивает Артур.

– Ей требуется больше, нежели я предполагал. Хм, интересно, – доносится до меня голос доктора, а потом я возвращаюсь в свое тело и наконец проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.

Глава двадцать вторая

Меня будит яркий солнечный свет, льющийся из окон. Я лежу неподвижно, наслаждаясь ласковым теплом, и только потом замечаю Артура: он крепко спит на диване, уткнувшись лбом в руку, длинные ноги свисают до пола. Я осторожно сажусь в постели, радуясь, что голова больше не кружится. На самом деле я чувствую себя прекрасно, если не считать легкой скованности в теле от долгого сна в одной позе. Делаю несколько глубоких вдохов и прихожу в восторг: как легко наполняются воздухом и расширяются легкие! Припухшие бугорки на горле прохладные на ощупь. Благословенный доктор Ван Хелсинг сотворил волшебство, как и Артур, который не колеблясь отверз для меня свои вены. Наверное, поэтому мама позволила ему провести эту ночь в моей спальне. Диван, правда, отодвинут от моей кровати насколько возможно.

Будто услыхав мои мысли о нем, Артур шевелится и обводит комнату взглядом.

– Люси? – хрипло произносит он, и от муки и облегчения в его голосе у меня щиплет в глазах.

Я с улыбкой простираю к нему руки, он в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние, хватает меня с постели и прижимает к себе так крепко, что мы почти сливаемся воедино. Я глажу его по волосам и бормочу на ухо что-то нежное, у него вздрагивают плечи. Чуть успокоившись, Артур отстраняется ровно настолько, чтобы меня рассмотреть.

– Ох, извини. Тебе не больно? Просто я очень обрадовался, когда увидел, как хорошо ты выглядишь. Давай-ка поставим тебя на пол и...

– Не отпускай, – шепотом прошу я. – Пожалуйста.

Артур не колеблется и даже не оглядывается на дверь, через которую к нам в любую минуту может войти мама или Гарриет. Одна его рука обвивается вокруг моей талии, другой он подхватывает меня под колени и вот так, вместе со мной, укладывается в кровать. Мы лежим в объятьях друг друга, наши сердца бьются в унисон, он зарылся носом мне в волосы, я прижимаюсь щекой к его рубашке, упиваясь его запахом. Артур укрывает мне плечи одеялом и аккуратно убирает в сторону пряди моих кудрей, чтобы случайно не прищемить.

Даже этот маленький жест создает между нами крохотное расстояние, я тут же издаю протестующий возглас и вновь крепко прижимаюсь к Артуру. Он смеется, его теплое дыхание шевелит мне волосы, и я не могу понять, как могла желать кого-то еще кроме этого невероятно доброго, благородного и честного мужчины, чье единственное желание – быть со мной. Никаких игр, никакой лжи и притворства. Только мое сердце в обмен на его сердце.

– Артур, я люблю тебя, – уткнувшись ему в рубашку, глухо говорю я. – Очень-очень.

Он крепко целует меня в макушку.

– И я тебя. – Он улыбается, поймав мой взгляд, и его светло-карие глаза светятся теплым сиянием. – Ты ужасно меня напугала. Я сомневался в докторе Ван Хелсинге, но теперь готов доверить ему собственную жизнь. Он во всем оказался прав. Ты выглядишь замечательно.

– Я и чувствую себя замечательно, – признаюсь я.

Артур опять смеется и склоняется надо мной для поцелуя. Я в безопасности, мне уютно и хорошо в его объятьях; мы нежимся на солнышке, наши губы слиты, и в эти мгновения нам обоим ничего больше не нужно. Окончив поцелуй, мы остаемся лежать, соприкасаясь лбами и просто глядя друг другу в глаза, и я знаю, что брак с Артуром именно это для меня и означает: просыпаться на одной подушке, заботиться друг о друге, знать, что, какая бы беда со мной ни приключилась, он придет на помощь и ради меня пожертвует даже собственной кровью. Я провожу пальцами по его подбородку, скуле, мягкой бахроме ресниц и понимаю, что хочу сделать этого человека счастливым. Хочу быть с ним все ночи и дни до скончания веков.

– Мама позволила тебе здесь остаться?

– Но под страхом смерти запретила покидать диван. – На щеках Артура появляются ямочки. – Так что, полагаю, я обречен... поскольку забрался к тебе в постель. А скоро буду лежать в твоей постели каждую ночь.

– Эй, не слишком ли вы дерзки, сэр? – Я смеюсь, а щеки Артура пунцовеют.

Красный от смущения, он прижимается носом к моему носу.

– Я бы каждую ночь проводил здесь, рядышком с тобой, но доктор Ван Хелсинг не спускал с нас глаз, словно бдительный отец.

– Помню, во время процедуры он силой укладывал меня на подушки. Что со мной было?

– Ты пыталась сесть, – поясняет Артур. – Бедняжка, тебя напугала кровь, которая текла по трубке. Доктору пришлось тебя удерживать, чтобы ты себе не навредила.

Я хмурюсь. Страха я точно не испытывала. Нет... меня мучила жажда. Такая нестерпимая, что я готова была выпить содержимое трубки. Я перевожу взгляд на свою забинтованную руку и вспоминаю термин доктора Ван Хелсинга: инфекция. О да, я заражена ядом, который нельзя называть. Узнай об этом Артур или Мина, посмотрят ли они на меня прежними глазами? Хватит ли их любви ко мне, чтобы понять, почему я сама этого желала? Простят ли меня?

– Люси, что такое? – Артур встревоженно смотрит мне в глаза.

– Я тебя не заслуживаю, – шепчу я. – После того, что случилось...

– О чем ты? Это был несчастный случай! Ты ни в чем не виновата. – Артур крепко меня обнимает. – Любимая, впереди у нас только счастье. Скоро ты все забудешь.

Я утыкаюсь лицом в его грудь и зажмуриваюсь от мучительного осознания, что ничего и никогда не забуду. Я буду помнить, что это сердце, чей ровный стук слышу сейчас, однажды перестанет биться. Смерть будет преследовать нас, таясь во мраке, и я потеряю Артура, либо же он потеряет меня. Я уже видела, как он страдает из-за меня, и помоги мне Бог... я сделаю все, чтобы уберечь его от горя, даже если ради этого мне придется шагнуть в ад.

Мои раздумья прерывает негромкий стук в дверь. Артур, красный как рак, молнией перемещается с кровати на диван. Выясняется, что это не мама, а всего лишь Мина. Она переводит удивленный взгляд с Артура на меня.

– Люси, какие румяные у тебя щечки! – восклицает она, спеша меня поцеловать. – Артур, ступайте поешьте чего-нибудь, я пока посижу с Люси.

– Через минуту пришлю к вам миссис Вестенра, – кивает Артур и выходит, закрыв за собой дверь.

Оставшись наедине с Миной, я жадно вдыхаю ее запах. От нее пахнет песком и морской солью.

– Ты окутана океанским бризом, – говорю я. – Как же мне хочется прогуляться. Я уже целую вечность валяюсь в постели.

Мина смеется:

– Как раз это перед отъездом рекомендовал доктор Ван Хелсинг. Велел мне вывести тебя на свежий воздух, к солнышку. Он очень знающий, верно?

– С твоими мозгами ты знала бы не меньше, если бы получила такое же образование, – с нежностью говорю я подруге. – Но, говоришь, он уехал? Я хотела еще раз его поблагодарить.

– Да, выехал в Лондон утренним поездом. – Мина улыбается: – Я чуть-чуть обиделась, что вчера он не позвал меня помочь с твоим переливанием, но с утра он все мне объяснил и слегка удивился, увидев, что я делаю записи. Он остановится у доктора Сьюворда, чтобы вместе с ним провести исследования.

– Исследования? Какие же?

– Полагаю, связанные с твоим состоянием. – Мина колеблется. – Знаешь, по-моему, он не верит, что тебя укусила собака. Когда я поинтересовалась его мнением, он не пожелал говорить на эту тему, сказал лишь, что ему нужно кое-что почитать и посоветоваться с его добрым другом Джеком. Ну все, хватит болтать! – Сияя улыбкой, Мина протягивает мне бумажный пакетик, от которого исходит чудесный запах. – Едва рассвело, я побежала в город, чтобы купить тебе пирожных с клубникой. Я заявилась в кондитерскую в такую рань, что кондитер решил, будто я сошла с ума, но когда я сказала ему...

Продолжая щебетать, она снует по комнате, а я вдруг ловлю себя на том, что совершенно не могу сосредоточиться на ее словах. В ушах у меня гудит, точно в голове бьется муха, а когда гудение стихает, я с изумлением понимаю, что слышу разговор мама и Артура в гостиной внизу так же отчетливо, как если бы они находились рядом со мной.

– Артур, дорогой, вас расстроила телеграмма, которую только что доставили? Дурные новости?

– Моему отцу хуже. Врачи говорят, скорее всего, ему осталось недолго.

Мама ахает.

– О Артур, мне так жаль.

Я цепенею от сделанного открытия: оказывается, я способна расслышать, что делается не только за закрытой дверью, но и на всем этаже: беспокойные шаги Артура туда-сюда, шелест телеграммы в его руке и даже шорох юбок мама, которые она мнет, сопереживая Артуру.

– Признаюсь, я и сама подумываю о скором возвращении в Лондон, – говорит мама.

– Хотите уехать и оборвать отдых в Уитби? – огорченно спрашивает Артур. – Надеюсь, не из-за меня?

– Нет, дорогой. Из-за меня, – с грустью отвечает мама.

Затаив дыхание, я жду объяснений, но тут замечаю, что Мина машет руками, привлекая мое внимание. Она настойчиво окликает меня и, кажется, не в первый раз.

– Ты опять почувствовала себя плохо? – Ее голубые глаза округляются от тревоги.

– Нет, нет, – сконфуженно отзываюсь я. – Артур только что получил скверные новости об отце.

– Что? Когда? Пять минут назад он выглядел совершенно счастливым...

Дверь распахивается, в спальню входит Артур в сопровождении мама. С того вечера на балу, когда на ней было нарядное платье, а на щеках играл здоровый румянец, я толком ее не видела, и сейчас я ошеломлена разительной переменой во внешности мама. Взгляд потускнел, под глазами залегли темно-лиловые тени, кожа болезненно-серого цвета... как будто слегла от болезни она, а не я.

– Мама... – я не в силах скрыть ужаса, – ты хорошо себя чувствуешь?

Она целует меня, обнимает за голову и прижимает к груди, возможно, чтобы спрятать лицо.

– Я поем, отдохну, и мне станет лучше. Переволновалась за тебя, вот и все.

Артур встает в изножье моей кровати и со слезами на глазах показывает мне телеграмму.

– Я только что получил срочное известие из Лондона, – сообщает он. – Здоровье отца ухудшилось, матушка и врачи просят меня вернуться как можно скорее.

Мина остолбенело глядит на меня, ведь я предсказала его слова, но все мое внимание устремлено на Артура, а сердце разрывается от боли, понятной мне как никому другому.

– Мне так жаль, любимый, – тихо говорю я, протягивая к нему руку. – Разумеется, поезжай немедленно. Твое место рядом с отцом, а за меня не беспокойся.

Он целует меня, пожимает руки Мине и мама и без лишних слов удаляется. Зажмурившись, я истово молюсь о том, чтобы врачи ошиблись и Артур не застал любимого отца при последнем издыхании, как когда-то застала я своего папа. Я распахиваю глаза и вновь с тревогой смотрю на мама. Ее нездоровая восковая бледность ножом режет мне сердце.

– Отчего ты решила уехать из Уитби так скоро? – спрашиваю я.

– Откуда ты узнала? – Мой вопрос ее шокирует. – Я сказала об этом только Артуру, когда мы были внизу.

– Люси сегодня с утра чрезвычайно проницательна, – медленно произносит Мина.

– Почему мы должны закончить отдых раньше времени? – допытываюсь я. – Мы всегда проводили в Уитби на неделю дольше. Может быть, ты чувствуешь себя нехорошо?

От меня не ускользает многозначительный взгляд, которым обмениваются мама и Мина, однако мама лишь отмахивается:

– Тише, тише, Люси. Ты слишком разволновалась. Говорю же, я так за тебя беспокоилась, что в последнее время стала плохо спать, не более того. Доктор Ван Хелсинг выписал мне пилюли и также высказал мнение, что дома нам с тобой будет комфортнее.

– Это все из-за меня, – шепчу я, разглядывая ее осунувшиеся щеки и утомленный взгляд. Передо мной лицо женщины, которая бдит у постели больной дочери, своего единственного ребенка, возможно терзаясь мыслью, что скоро у нее не останется никого в целом мире. – Ты заболела из-за меня.

– Чепуха, – твердо возражает мама. – Ты не сделала ничего дурного.

Мне хочется закричать: «Сделала!» – но я вижу, что мое растущее волнение расстраивает мама, поэтому стараюсь взять себя в руки.

– Согласна. Нам лучше вернуться домой. Там мы обе отдохнем, наберемся сил и сможем быть рядом с Артуром... – я с трудом сглатываю, – если ему понадобимся.

– Хорошо. – Мама удовлетворенно целует меня в щеку и направляется к двери, медленно и осторожно, словно ей больно передвигаться. – Поедем завтра вечерним поездом.

– Миссис Вестенра, позвольте, я отдам распоряжения, а вы лучше прилягте, – взволнованно говорит Мина, спеша следом за ней, потом оборачивается ко мне: – Люси, я через минутку вернусь.

Оставшись наконец одна, я даю волю своему горю и чувству вины. Моя матушка, всегда такая энергичная и общительная, за каких-то четыре дня превратилась в бледную тень. Тревоги и заботы как будто состарили ее на несколько лет, а я подвела к могиле. Закрыв лицо ладонями, я беззвучно плачу, ругая себя за безрассудство. Нет. Причина не в моем безрассудстве. Этого я не просила.

Влад мог удовлетворить мою просьбу без зверской жестокости, однако намеренно не стал ее избегать. Он чуть не убил меня, дабы преподать урок, и все потому, что я осмелилась хотеть того же, что получил он сам.

Со стиснутыми зубами я проклинаю Влада и одновременно ненавижу себя за то, что по-прежнему тоскую о нем, вопреки его безжалостному поступку. И все же именно благодаря ему мое последнее лето свободы запомнится мне одной сплошной грезой, чередой томных лунных ночей, какие уже никогда не повторятся. А теперь я покидаю Уитби, не увидевшись, не попрощавшись с ним.

Солнечный свет льется в окна, его тепло немного меня расслабляет. Я отнимаю трясущиеся пальцы от лица и подставляю его ласковым лучам, а потом вдруг резко сажусь в постели, рискуя снова испытать приступ головокружения. Влад сказал, что после укуса я на себе почувствую неприятные явления, сопровождающие жизнь вампира, однако солнце мне нисколько не вредит. Я с опаской заглядываю в зеркало, что стоит напротив, и облегченно выдыхаю, узрев собственное отражение: волосы разлохмачены, ночная сорочка измялась, взгляд диковатый. Возможно, яда оказалось недостаточно, поэтому я не ощущаю перемен. Но как объяснить это неестественное обострение слуха?

Возвращается Мина.

– Все устроено, – сообщает она. – Прислуга займется билетами и сборами, я какое-то время поживу с вами в Лондоне. В столицу письма всегда доходят быстрее, чем в дом моей тети. – Последние слова она произносит почти шепотом, подойдя к окну и прижав к губам костяшки пальцев.

Я смотрю на ее поникшие плечи, на мягкие волосы, золотые в солнечном свете, и понимаю, что должна рассказать ей о Джонатане... только вот не знаю как. Я открываю рот в надежде, что нужные слова отыщутся сами собой, но в это мгновение Мина заговаривает снова:

– Да, совсем забыла. Граф каждый вечер приходил справиться о твоем самочувствии.

У меня из легких как будто улетучивается весь воздух.

– Сюда? В этот дом?

Мина смотрит на меня, озадаченная моим тоном.

– Ну да. Он приходил вчера, пока ты спала.

– Мина, подойди ко мне. – Я протягиваю к ней руки, и она, встревожившись, тотчас повинуется. – Слушай внимательно. Никогда, никогда не приглашай графа в дом. Ты этого не делала?

– Нет. Он передает цветы, стоя у дверей, и мы оставляем их в гостиной, чтобы тебя не беспокоить. Я не приглашаю его пройти, потому что он всегда является очень поздно, и еще потому, что щажу чувства бедного Артура. По-моему, граф проявляет к тебе слишком много интереса.

Я обвиваю руками шею подруги.

– Слава богу! Ты умница.

– А в чем дело? Я думала, он тебе нравится – как друг.

Сердце у меня так частит, что опять начинает кружиться голова. Я ложусь обратно в постель и старательно гоню от себя страшный образ: Влад в одних стенах с Артуром, мама или Миной.

– Никогда его не приглашай. Пусть не переступает порог нашего дома. И будь добра, выброси его цветы.

Мина пристально смотрит на меня:

– Ты его... боишься. Но почему?

Я обвожу взглядом ее прелестное личико – нежные розовые щеки, глаза цвета летнего неба, волосы, отливающие золотом в лучах солнца.

– Мина, я должна тебе кое-что сказать, но не спрашивай, как я об этом узнала. Таким же образом сегодня утром мне стало известно об отце Артура и решении мама покинуть Уитби еще до того, как они оба сюда вошли. Пообещаешь не допытываться?

Мина нерешительно кусает губу.

– Я... я обещаю.

Я собираюсь с духом и сообщаю:

– С Джонатаном Харкером все хорошо. Он жив.

Мина застывает на месте. Она молчит так долго, что, кажется, уже и не заговорит. Наконец она прижимает руки к сердцу и шепотом переспрашивает:

– Жив?..

– Да, я точно это знаю. Но больше ничего сказать тебе не могу.

– Но откуда у тебя такая уверенность? – Проницательный взгляд Мины мечется по моему лицу. – Люси, как связаны Джонатан и граф?

– Прошу, не требуй ответов. Ты обещала не расспрашивать. – Трепеща ресницами, я закрываю глаза. Пульс немного замедлился, но на меня навалилась чудовищная усталость. – Мне нужно отдохнуть. Я еще слаба. Боюсь, наша последняя прогулка по Уитби не состоится.

Мина утирает слезы тыльной стороной ладони.

– О Люси, надеюсь, ты права. Я чувствую, что ты права! Но почему... – Она осекается. – Отдыхай, милая. Я буду рядом.

Последнее, что я вижу перед тем, как провалиться в сон, – это ее фигурка у окна. Мина стоит, зажимая рот кулаком, чтобы не разрыдаться. А когда я засыпаю, то мне снятся утесы над бурным морем, зеленые луга и поля, проплывающие за окном поезда, и Влад, чей взгляд преследует меня из темноты. В его глазах я одновременно читаю и мольбу о прощении, и мрачное предупреждение о том, что мне не избавиться от него никогда.

Глава двадцать третья

В доме что-то изменилось.

Половицы, как всегда, поскрипывают под ногами, огонь в камине, как всегда, потрескивает в сентябрьской прохладе, остов дома под моими пальцами – крепкие стены, оклеенные темными обоями, и лакированные деревянные перила – такой же, как всегда. Я прохожу через гостиную, где мама подает гостям чай, через столовую с прекрасными картинами и медным слоником – любимой статуэткой моего деда, через библиотеку папа, где до сих пор пахнет его табаком и благовониями. В моей спальне тоже все по-прежнему: комната с шелковыми обоями цвета спелой сливы завалена старыми любовными письмами и сухими лепестками роз.

И все-таки я ощущаю перемену, некую сюрреалистичность, ранее не присущую этому дому, а через несколько дней после нашего возвращения в Лондон начинаю понимать, что изменился не дом.

Изменилась я.

Я чувствую себя как никогда замечательно. Хорошо ем, дважды в день совершаю прогулки с Миной, крепко сплю за запертой дверью. Однако время от времени на меня нападает нестерпимая жажда, которую не утолить никаким количеством воды, а за ней следует приступ ярости, когда я готова голыми руками в щепки разломать стул. Я просыпаюсь среди ночи с колотящимся сердцем, и мне чудится, будто в стекло бьются гигантские черные крылья. От навязчивого шума в ушах каждый день болит голова, я различаю звуки, физически недоступные моему слуху: слышу, как в мансарде, двумя этажами выше, сплетничает прислуга, как болтают на улице кучеры, как через дорогу старуха бранит ребенка.

Со дня отъезда из Уитби я тщательно скрываю свою новую способность от Мины, хотя она так отрешена, что все равно ничего не замечает. Узнав от меня о Джонатане, она ушла в себя, как будто наглухо закрылась в комнате. Верная слову, она не задает мне вопросов, хотя время от времени я ловлю на себе ее задумчивый взгляд.

Как-то после чая я ухожу к себе, в очередной раз сославшись на адскую головную боль, и вдруг слышу – мало того, что через закрытую дверь, так еще и этажом ниже, – как наша экономка Агата говорит:

– Добрый день, граф.

Я рывком сажусь в постели. В зеркале напротив вижу свое побледневшее лицо. Влад уже здесь. Он нашел меня, и экономка вот-вот впустит его в дом.

Голова у меня раскалывается, но я вскакиваю с кровати и уже хватаюсь за дверную ручку, когда с лестницы доносятся легкие шаги Мины, а потом и ее певучий голос:

– Не ожидала увидеть вас в Лондоне, граф. Какой приятный сюрприз! К сожалению, и миссис Вестенра, и Люси сейчас отдыхают. Не могли бы вы зайти в другой раз? – Мина, по обыкновению, любезна, однако в ее интонации чувствуется едва заметная нервозность.

– О, простите за беспокойство, мисс Мюррей. – Голос Влада такой родной, такой теплый, что я вынуждена прислониться к двери, чтобы не рухнуть на колени. Мне знаком каждый обертон, каждый гласный звук и даже ритм дыхания. – Видите ли, я переезжаю в новый дом в окрестностях Лондона и просто зашел поздороваться. Прошу прощения, не смею нарушать ваш покой.

Лунный свет на воде. Океанский бриз в волосах. Моя рука в его руке, его губы касаются моих. Я закрываю глаза, остро тоскуя по нему и ненавидя себя за это.

– Постойте! – вдруг окликает Влада Мина. – Знаю, вы пришли повидать не меня, но мне бы хотелось побольше узнать о вашем новом доме. Присядем в саду? Не желаете чашечку чая?

Я слышу шорох сюртука – Влад поднимает голову к небу.

– Кажется, собирается дождь.

– Возможно, хотя сегодня пасмурно с самого утра. Зато не холодно. – В вежливом тоне Мины сквозит нотка стальной решимости. – Я не отниму у вас много времени. Разумеется, вы пришли к Люси, сэр, но мне необходимо с вами поговорить.

– Буду счастлив, – отзывается Влад, и я безошибочно улавливаю в его голосе улыбку. – Благодарю, чаю не надо.

Раздается негромкий стук – это Мина берет с придверной подставки зонтик. Вместо того, чтобы пройти в сад через дом, она ведет Влада вокруг. Я опускаюсь в кресло перед туалетным столиком, искренне признательная подруге за то, что она вняла моему предостережению. Сердце бьется так громко, что я боюсь пропустить хотя бы слово из их беседы.

Голос Мины, однако, звучит чисто и ясно, как звон колокольчика.

– И как вам ваш новый дом, граф? В окрестностях Лондона, вы сказали? А где именно?

Слышится легкий скрежет отодвигаемых кованых стульев, Влад и Мина усаживаются на террасе.

– Я приобрел отличную недвижимость в Перфлите, это совсем недалеко от Хиллингема. В доме есть небольшая библиотека, гостиная, сад и даже оранжерея. – Последнее слово Влад произносит так игриво, что я не сомневаюсь: он знает, что мне сверху все слышно. Безобидная шутка, маленький секрет между друзьями. По телу невольно пробегает приятный трепет.

– В Перфлите? Там живет и работает друг семьи Вестенра, Джек Сьюворд. Он возглавляет очень хорошую лечебницу.

– Какое совпадение! Этот молодой доктор – мой сосед, участок, на котором стоит его психиатрическая лечебница, примыкает к моей земле, это учреждение буквально видно из моих окон.

Я напрягаюсь. Сперва Джонатан Харкер помог Владу приобрести жилье, а теперь оказывается, что Влад соседствует не с кем иным, как с Джеком Сьювордом. Не слишком ли много совпадений? Что-то щекочет мне затылок – я будто ощущаю на себе чей-то невидимый взгляд.

– Значит, доктор Сьюворд – друг семьи? – интересуется Влад. – Вероятно, он был дружен с покойным мистером Вестенра?

Не нужно обладать сверхъестественными способностями, чтобы догадаться, что Мина вспыхивает от смущения.

– Доктор Сьюворд был учеником личного врача мистера Вестенра, – осторожно сообщает она. – Да, они с мистером Вестенра были друзьями, однако доктор, полагаю, больше знаком с Люси.

– А, с Люси. Понимаю.

Я и сама непроизвольно краснею от шутливой многозначительности в голосе Влада.

Мина прокашливается.

– И как называется ваш особняк?

– О, я уже забыл, – небрежно произносит Влад. – Ничего романтичного и лиричного, никакого отклика в сердце. Я дал ему другое имя, более близкое для меня. Теперь мой дом носит название Карфакс, что значит...

– Перекресток.

После удивленной паузы Влад подтверждает:

– Да, мисс Мюррей, вы совершенно правы.

– От латинского quadrificus. Место, где встречаются четыре дороги. Я полюбила фольклор вслед за Люси.

– Замечательно, – удовлетворенно произносит Влад. – Как вам известно, легенда гласит, что на перекрестках хоронят убийц, дабы их проклятые души не нашли путь домой. Согласно другим историям, мертвые, похороненные на перекрестке, возвращаются уже не призраками, а совсем иными созданиями. Лучше сбить их с толку, верно?

Совсем иными созданиями. Я знаю, о чем он, я читала об этом и видела рисунки в отцовских книгах: бледные, крадущиеся в ночи монстры. Кровососы. Вампиры.

Внизу, на террасе, Влад смеется, как если бы услышал мои мысли.

– Да-да, – неуверенно соглашается Мина и быстро меняет тему: – А как вы узнали, что дом продается? Вы ведь находились у себя, в Горах суровой зимы?

У меня замирает сердце. Влад никогда не говорил Мине, что жил в этой области Австро-Венгрии, и я сразу понимаю, что она обо всем догадалась. С того дня, как мы уехали из Уитби, ее рациональный ум анализировал мои слова. Она логически связала Джонатана с Владом, ведь как раз Джонатан помог тому приобрести Карфакс. Теперь моя подруга желает услышать это от самого Влада.

– И почему из всех мест на земле ваш выбор пал именно на Англию?

Несмотря на страх за нее, я не могу сдержать улыбки: уж я-то знаю, с каким упорством и настойчивостью Мина умеет добиваться ответа.

– Я всегда мечтал увидеть берега этой страны, почувствовать суету Лондона, – спокойно отвечает Влад. – Даже надеялся как-нибудь увидеть Ее Величество. Для вас это, должно быть, звучит глупо, но я всего лишь сентиментальный иностранец.

Я отлично знаю эту милую галантность с толикой самоиронии, которая сейчас сквозит в его голосе. Меня этот прием очаровывал много раз. На Мину, однако, он почему-то не действует.

– И как вам удалось осуществить покупку? – не отстает Мина. – Полагаю, вы обратились за помощью к юристу?

В левом ухе у меня начинает звенеть, я слышу, как открывается парадная дверь – доставили почту. Я нетерпеливо возвращаюсь к разговору в саду.

– Я писал в разные юридические конторы по всему Лондону. В письмах я советовался с адвокатами насчет сделки и поручал узнать, какие дома выставлены на продажу.

– И эти конторы сообщили вам о Карфаксе?

– Только одна.

Шуршат юбки – Мина подается вперед:

– Которая? – тихо, напряженно спрашивает она. – От кого вы узнали о Карфаксе?

И хотя Влад молчит, я чувствую, что он очарован Миной. Если прежде его восхищала скромность моей подруги, то теперь еще больше впечатлили ее острый ум и прямота. Однако прежде чем он успевает ответить, до моего слуха доносятся быстрые шаги – кто-то спешит на террасу.

– Прошу прощения, – взволнованно произносит Гарриет. – Мисс, вам только что доставили срочную телеграмму от мистера Харкера.

Мина резко встает, и я морщусь от неприятного скрежета ножек стула.

– От мистера Харкера? Это точно? – Кажется, она на грани слез. – Граф, прошу меня извинить, я должна прочесть телеграмму. Это первая весточка за...

– Ни слова больше, мисс Мюррей. Я немедленно вас оставлю. Благодарю за приятную беседу. Прошу, передайте Люси, что я заходил... и миссис Вестенра, конечно же, – добавляет Влад все с той же ленивой улыбкой в голосе. Я слышу шорох ткани его сюртука, когда он с поклоном встает, а затем – удаляющийся стук каблуков.

Подойдя к окну, я обнаруживаю, что он стоит у ворот и смотрит прямо на меня. Наши глаза встречаются, Влад учтиво приподнимает цилиндр. Его взор задумчиво-печален – впервые на моей памяти. Я вижу в нем океан, утесы и нашу скамейку под ивами, а еще – кровь на моем бальном платье, плачущую Мину, измученное лицо мама, склоненное надо мной, и Артура, в отчаянии стоящего на коленях подле моей кровати.

Я отворачиваюсь от окна, потому что дверь спальни распахивается. Мина влетает в комнату и бросается в мои объятья, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

– Что такое? Что случилось? – спрашиваю я, испугавшись, что телеграмма принесла дурные новости.

Но когда Мина отстраняется, я понимаю, что она плачет от радости.

– Джонатан жив! – Она протягивает мне телеграмму. – Он хочет, чтобы я немедленно к нему приехала.

Я закрываю глаза и облегченно обмякаю. Влад сдержал слово. Не мешкая, я читаю вслух: «Болен, но вне опасности. Будапешт, больница Св. Иосифа и Св. Марии. Приезжай как можно скорее. С любовью, Джонатан».

Вне себя от радости, я снова обнимаю Мину.

– Слава богу, дорогая. Я так за тебя счастлива! Езжай к нему тотчас, вечерним поездом.

– Мне не хочется оставлять тебя одну в такое время...

– В какое – такое? Я чувствую себя превосходно, а Джонатан в тебе нуждается. – Я обвожу взглядом прелестное личико подруги, и губы у меня непроизвольно дрожат. – Моя милая Мина, ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю, люблю сильнее, чем можно выразить словами, но теперь я должна тебя отпустить.

Она гладит меня по щеке и с тревогой спрашивает:

– Зачем ты об этом? Почему говоришь так, словно мы больше не увидимся?

Я смеюсь, чтобы заглушить свою боль. Нашу боль, ибо в глазах Мины я вижу то, в чем она никогда не признается даже самой себе. Я осторожно утираю ее слезы.

– Конечно же, мы увидимся снова. Но Мина, которая ко мне вернется, будет уже не той Миной, которую я проводила на поезд. В Будапеште ты станешь женой Джонатана, иначе вы не сможете возвратиться в Лондон вместе. Мне придется отдать тебя ему полностью.

– Не полностью, – шепчет Мина. – Нет, не полностью. Частичка моего сердца навечно принадлежит тебе.

– Но ты никогда не была моей и уже никогда не будешь. – Я прислоняюсь лбом к ее лбу. – Ах, Мина, сколько потерь мы вынуждены перенести, став взрослыми женщинами. Кажется, только вчера мы были детьми, а сегодня наши пути расходятся. Эта невозможность вернуться в прошлое – своего рода смерть.

Мина заключает мое лицо в ладони.

– Не говори так, Люси, – решительно протестует она. – Мы будем жить, ты и я. Мы будем жить.

Она целует меня в губы – так же, как в тот день на пляже много лет назад. Ее губы мягкие, робкие и восхитительные, но в этом поцелуе чувствуется прощание, конец жизненной главы, возврата к которой нет. И как всегда, Мина отстраняется первой. Она отходит к окну и смотрит на улицу. Должно быть, Влад ушел, потому что выражение ее лица не меняется.

– Я вся в смятении, – выдыхает она. – Не могу с собой совладать. Джонатан жив, и я не способна думать ни о чем другом, не говоря уже о таких прозаичных вещах, как билеты на поезд и удобные ботинки.

Джонатан вновь полностью завладел и разумом, и сердцем Мины. Момент упущен, я вынуждена с этим смириться. Я прижимаю к губам ладонь, сохраняя на них отпечаток поцелуя, и шагаю к подвесному колокольчику, намереваясь вызвать прислугу.

– Позволь мне позаботиться об этом, – говорю я, старательно изображая бодрость. – Я помогу тебе уложить вещи, а Гарриет отправлю на вокзал за билетом и...

– Погоди, – перебивает Мина. – Прежде чем ты ее позовешь, я хотела бы поговорить о графе.

Моя рука застывает на полпути к колокольчику.

– Он опять приходил. Только что. Он поселился в Перфлите, рядом с доктором Сьювордом. Если не считать чересчур настойчивого интереса к тебе, граф держится со всем обаянием и благородством, и все же...

Я невольно затаиваю дыхание.

– И все же – что?

Мина колеблется.

– Перед нашим отъездом из Уитби ты как будто бы его боялась, и, думаю, твои страхи были не напрасны. Он действительно какой-то странный. Есть что-то неправильное в том, как он говорит и смотрит. Кажется, он и ко мне проявляет неуместное внимание. Некоторые мужчины воспринимают женщину, помолвленную с другим, как... вызов. – Она пристально смотрит на меня. – Ты в один и тот же день посоветовала мне опасаться графа и сообщила, что Джонатан жив. Я помню, что обещала не приставать к тебе с расспросами, однако уверена, о Джонатане ты могла знать только по одной причине...

Я до боли вонзаю ногти в ладонь.

– И эта причина – глубокая связь между нами. Ниточка, которая тянется от нас к нашим любимым, – продолжает Мина, и я медленно, беззвучно выдыхаю. – Вероятно, твоя любовь ко мне и моя любовь к Джонатану позволили тебе почувствовать, что его жизнь в безопасности. И все-таки я снова и снова прокручиваю в голове твой намек на то, что Джонатан и граф тоже как-то связаны.

В горле у меня пересохло, я не в силах вымолвить ни слова.

– И я начала размышлять, не может ли граф быть тем самым клиентом, чьими делами Джонатан занят в Горах суровой зимы. Не мог ли Джонатан задержаться из-за графа. – Мина кладет руки мне на плечи и заглядывает в лицо. – Скажи, ты каким-то образом почувствовала и это?

Я смотрю в ясные голубые глаза подруги, и на один краткий, безумный миг мне хочется рассказать ей все, открыть всю правду. Туман, сновидения, тайные встречи с Владом. Но в этом случае я должна признаться и в том, что сделала, – о чем просила. А для этого смелости мне недостанет. Долгую минуту мы напряженно глядим друг на друга, и наконец, опустив голову, я бормочу:

– Нет, Мина. Я была больна и бредила. Сама не понимала, что говорю.

– Мне так не показалось, – тихо возражает Мина.

Я не поднимаю глаз.

– Как ты верно заметила, я не могла этого знать. Наверное, просто прислушалась к интуиции. Чувство, выражаясь твоими словами.

Снова повисает тишина, а потом Мина стискивает мои плечи и выдавливает улыбку:

– Да, конечно. Все это выдумки, и, пожалуй, несправедливо бросать тень подозрения на джентльмена, чей единственный недостаток – интерес к обрученным девушкам, – прибавляет она уже веселее, и я заставляю себя улыбнуться в ответ, хотя сердце у меня колотится, как у загнанного зверя. – Скорее всего, я, по обыкновению, слишком много думаю. Но ты ведь знаешь, какая я, правда, Люси? Моя Люси, которую я люблю больше жизни. – Мина опять целует меня, на этот раз сестринским поцелуем в щеку. – Обещаю вернуться к твоей свадьбе. Ну, зови Гарриет, дорогая. Сегодня я сяду на поезд и отправлюсь к Джонатану.

Тем вечером я лежу в постели одна, без Мины мне тоскливо и пусто. Она сейчас где-то далеко, в тесном купе поезда, ее чемодан – на багажной полке над головой, полной грез. Она увезла с собой половину моего сердца, но лучше бы увезла его целиком, потому что оставшаяся половина ноет и ноет. Я вглядываюсь в полумрак спальни и размышляю, какие еще выводы о Владе Мина могла сделать самостоятельно, несмотря на мое молчание. Я прямо спросила бы ее, лежи она сейчас рядом со мной в постели, но этому больше не бывать. Назад она приедет уже супругой Джонатана Харкера. Моя самая близкая подруга, хранительница моих тайн, наставница, сестра и возлюбленная для меня все равно что умрет.

Я сворачиваюсь в дрожащий клубок и крепко себя обнимаю. Я не могу позволить себе и дальше терять любимых людей, ведь каждый раз, когда это происходит, гибнет частичка моей собственной души. Однажды от меня и вовсе ничего не останется – как и от всех нас, ничего, кроме теней и праха. Как же коротка и полна потерь жизнь! Как же неумолим ее конец – смерть. Я утыкаюсь лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания.

Однако мама, должно быть, все равно их слышит, потому что за осторожным стуком в дверь следует негромкое:

– Люси?

В замке щелкает ключ, дверь открывается, и я вижу исхудавшее лицо мама. Лунный свет еще больше подчеркивает ее заостренные скулы, ввалившиеся глаза и тонкую, как истлевший пергамент, кожу. В сумраке еще яснее видно, что она больна, и для моего измученного сердца это тяжелый удар.

– Я почувствовала, что нужна тебе...

– Ах, мама, – всхлипываю я, а она подходит ко мне, обнимает, тихонько меня покачивает и шепчет в волосы слова утешения. – Что я буду без тебя делать?..

– Жить дальше, солнышко. Тебя ждет прекрасная жизнь с Артуром, в любви и безопасности. На этот счет я нисколько не переживаю и потому могу уйти, как только придет мое время.

Я так крепко стискиваю мама в объятьях, что чувствую каждую выпирающую косточку.

– Я не дам тебе уйти, – с жаром говорю я. – И никакое «твое» время не придет, я этого не допущу.

Она тихонько смеется.

– Мы говорили об этом, когда ты была ребенком, помнишь? Мы не управляем смертью. Она призывает нас, и мы подчиняемся, кто-то раньше, кто-то позже. Я счастлива, по-настоящему счастлива, что судьба подарила мне все эти годы рядом с тобой.

– Как ты можешь так говорить? Мы пробыли вместе ничтожно мало. Мама, это все из-за меня. Это из-за моей болезни ты переволновалась. Не надо было мне...

– Тише, тише. Я нездорова уже много лет, просто скрывала это от тебя. – Улыбка смягчает лицо мама, снова делает его знакомым и любимым. – Долгое время я не была уверена, лишь подозревала неладное и не хотела об этом думать, зная, что еще не отдала дочь замуж, под опеку супруга. Но в начале этого года я приняла неизбежное и взялась улаживать дела, а недавно этот замечательный врач, доктор Ван Хелсинг, успокоил мою душу.

– Что он сказал? – шепотом спрашиваю я.

– В Уитби я рассказала ему все как есть. Он подтвердил, что у меня сердечный недуг, и заверил, что я подготовилась к уходу из жизни лучше большинства прочих людей. Он похвалил меня за то, что я заблаговременно обратилась к адвокатам, привела в порядок бумаги и позаботилась о твоем будущем. Он дал мне слово, что всегда будет тебе другом. Доктор Ван Хелсинг по-отечески привязан к тебе, дитя мое.

Я льну к мама, горло сжимает от слез.

– Но ведь ты – моя мать, мой настоящий и последний оставшийся в живых родитель!

– Ты уже взрослая. Через две недели тебе исполнится двадцать и ты станешь замужней женщиной. Какое-то время назад ты выпорхнула из-под моего крыла, сама того не сознавая. Именно поэтому я настаивала на твоем браке с Артуром. – Мама ласково вытирает мне слезы. – У тебя будет любящий муж – Артур, сестра – Мина, а еще доктор Ван Хелсинг и многие другие, к кому ты сможешь обратиться за помощью и поддержкой. Мы страшимся смерти лишь тогда, когда не успели сделать что должно или насладиться жизнью в полной мере, я же выполнила и то и другое. Моя история заканчивается, тогда как твоя – только начинается. Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что не увижу твоих детишек.

Меня передергивает от отвращения.

– К чему мне дети, если я сама до сих пор чувствую себя ребенком?

– Ты изменишь мнение, – предсказывает мама. – Когда у Мины с Джонатаном родится первенец, ты тоже испытаешь жгучее желание стать матерью.

– Я? Жгучее желание? Чепуха. – Я умоляюще смотрю на мама: – Надеюсь, вы с доктором Ван Хелсингом ошибаетесь и ты благополучно доживешь до глубокой старости.

– Может, и так. Но лучше не рассчитывать на то, над чем мы не властны.

– Мамочка, останешься сегодня со мной? – прошу я. – Без Мины мне ужасно одиноко.

Мы уютно устраиваемся в кровати, руки мама обвивают меня, словно я опять превратилась в маленькую девочку, ее дочурку. Она верит, что постепенно я примирюсь с обстоятельствами, но когда ее дыхание выравнивается, свидетельствуя о погружении в сон, я понимаю, что никогда не умела принимать жестокую правду. Не собираюсь учиться этому и сейчас, перед лицом такой страшной потери.

То, над чем мы не властны.

Мама не знает, что у меня есть власть над смертью. У меня есть выбор, и если мне хватит мужества его сделать, я смогу оставаться с ней, Артуром и Миной до конца их дней, приглядывать за ними, пока они живы. Я могу быть с мама на протяжении всей ее жизни, ухаживать за ней, как подобает преданной дочери, и помочь ей полностью восстановить здоровье. Точно так же я могу находиться рядом с Миной всю ее жизнь, счастливо наблюдая, как она обзаводится домом и семьей, и прожить с Артуром всю его жизнь в качестве жены и возлюбленной. Я не покину их, не дам познать боль утраты.

В мою радужную фантазию вторгаются две мысли. Первая: заметит ли Мина с ее умом и проницательностью, что со мной что-то не так? И вторая: как убедить Влада закончить начатое?

Я стискиваю зубы. Как жаль, что моя просьба вызвала у него не понимание, а злобу. Для него женщины – предмет одноразовый. Мы – игрушки, которые можно выбросить, как только померкнет их блеск. Мы – не более чем вещи. Вот в чем смысл его маленькой забавы, именуемой поисками идеальной женщины эпохи. Вот чего он в конечном счете добивается: овладеть, подавить, присвоить. Он хочет, чтобы я принадлежала ему, чтобы отдала всю себя ему и только ему одному.

Я вспоминаю ночь в доме Дианы Эджертон. Комната, озаренная свечами, волнующие звуки арфы, чувство головокружительного падения с вершины и руки Влада, изучающие карту моего тела.

У меня остался только один козырь. Частица меня, которую я пока не подарила никому.

Я представляю лицо Артура, и в груди разливается горечь вины: я собираюсь отдать другому то, что должна была сохранить для него. Но ведь я предлагала Артуру, а он отказался. Мне, мне одной решать, кому себя вручить. Мне и только мне решать, чего я хочу. И вот чего: бесконечно долго обманывать смерть, навечно отдалить неизбежное. Столетия назад Влад сделал этот выбор, и, хотя он отказывает мне в этом праве, я знаю, что мое желание осуществимо.

Внезапно я обнаруживаю, что дверь моей спальни чуть приоткрыта. Войдя, мама ее не заперла; а вот и ключ – болтается на ленточке, повязанной вокруг маминого запястья.

Я перевожу взгляд с открытой двери на ключ.

Я не забираю его у мама.

Я не запираю дверь спальни.

Глава двадцать четвертая

Туман ведет меня на церковное кладбище, как дорога домой – путника. Я иду мимо безмолвных могил к семейному склепу, и прохладный ночной воздух очищает мои легкие, наполняя их ароматом поздних роз и взрытой земли. Влад сидит на скамье напротив, взгляд обращен на вырезанную в гранитной плите фамилию Вестенра. Когда он оборачивается, суровая линия его губ смягчается, темный океан глаз омывает меня с ног до головы.

– Люси, – едва различимо произносит он, и по голосу слышно, что встречи ждала не только я. – Я не знал, придешь ли ты ко мне снова.

– Я тоже не знала.

Он протягивает руку, ледяную, белую, крепкую, и я позволяю ему притянуть меня к себе. Он вжимается лицом мне в грудь, вдыхает мой запах.

– Я рад, что ты здесь, – признается он, подняв голову.

Нежный взор сине-зеленых глаз завораживает, но я знаю, каким холодным и пустым он бывает и как легко нежность может исчезнуть, явив скрывающегося под ней клыкастого зверя. Какая из двух сущностей истинна – человек, которому я небезразлична, или монстр, что видит во мне добычу?

– Отчего ты грустишь? Поделись со мной своими печалями, и я развею их все.

– Ты и вправду сможешь? – шепчу я, убирая с его лба прядь мягких темных волос.

Влад усаживает меня рядом с собой, обнимает. Меня пробирает дрожь: ткань ночной сорочки не спасает от холода каменной скамьи. Если бы вместо очертаний склепа передо мной открывался вид на Северное море, я бы представила, что мы снова на скалах в Уитби ветреной августовской ночью.

Я взираю на величественную усыпальницу, где покоятся целые поколения моей семьи. Как часто приходила я сюда по ночам, ища утешения. Но сегодня утешения мне не будет, я стою на развилке дорог и должна сделать выбор.

– Все меня покидают, – говорю я. – Мама, Мина. Жить – значит терять. Вот что я никак не могу тебе объяснить, Влад.

– И чего же я не понимаю? – спокойно спрашивает он.

– Почему я хотела сделать тот выбор, который сделала. Я думала, ты меня убил. Думала, умру от твоего укуса, и презирала себя за то, что причинила близким такую боль. В своем стремлении избегнуть смерти я едва не навлекла ее на себя раньше времени. Но я жива, и я здесь.

– Ты жива, и ты здесь.

– Для меня форма твоего существования – защита от смерти. Став подобной тебе, я смогу всегда быть рядом с любимыми людьми, а еще обрету свободу. Это – выход. – Я перевожу глаза на Влада. – Но едва ли ты меня поймешь. По-твоему, мое желание – это лишь вульгарное, отвратительное извращение женской сути.

– Нет-нет, я тебя понимаю. Мне не следовало тебя упрекать, – признает он. – Ты смотришь на меня и видишь способ избежать того, чего боишься. Все это время я много думал. Сожалею, что отреагировал на твою просьбу – а теперь мне ясно, что это была просьба, – таким образом.

– Но своего мнения обо мне ты не изменил, – тихо замечаю я. – Я слышала, как ты сегодня говорил с Миной. Знаю, ты по-прежнему ценишь ее гораздо выше меня... и это правильно.

– Я впечатлен мисс Мюррей и понимаю, за что ты ее любишь. Однако, скажу откровенно, немалая доля ее привлекательности заключается в том, что она напоминает мне мою подругу Люси. Дерзости, с коей Мина меня допрашивала, она явно научилась у той самой Люси. – Влад усмехается. – Она предполагает, что именно ее Джонатан помог мне приобрести Карфакс. О том, что дом продается, он узнал от человека, который живет и работает по соседству. Этот человек – знакомый Джонатана, некогда питавший надежды взять в жены ближайшую подругу его Мины.

– Джек Сьюворд, – заключаю я, и в глазах Влада вспыхивают озорные искорки. Стеснение в моей груди внезапно исчезает, как будто лопается стягивавший ее обруч. – Я не стану благодарить тебя за то, что ты освободил Джонатана из плена, поскольку ты обязан был так поступить, но я рада, что ты сделал это ради Мины.

– Не ради Мины. Ради тебя – ты ведь попросила. – Его взгляд находит отметины на моем горле. – Ты не заслужила такой боли, учитывая, что в моих силах превратить ее в наслаждение, как ты могла видеть на примере вдовы. И Джонатан тоже не заслужил, хотя его состояние гораздо тяжелее твоего, поскольку ему пришлось перенести множество укусов, а потом еще пробираться по диким землям, окружающим мой замок. Вот тебе доказательство силы его характера. Он поправит здоровье и женится на прелестной мисс Мюррей.

– Множество укусов! – Мои слова звучат одновременно как стон и изумленный вздох.

– Ему нравилось. Мы оба в этом убедились.

Влад смотрит на меня, и в моем воображении возникает образ Джонатана Харкера, всегда являвшего собой образец сдержанности и пристойности, в абсолютно непристойном, несдержанном виде: раздетый донага, он лежит на кровати, раскинув руки и ноги, в то время как Влад и две темноволосые женщины склонились над ним, и их хищные алые рты пробуют на вкус его кровь и не только ее.

Заметив, как я содрогнулась, Влад смеется:

– О да, ему очень нравилось.

Мне отлично известно, что это часть стратегии Влада, цель которой – овладеть мной. Когда он хочет напугать меня и причинить боль, то выбирает насилие, хотя можно было обойтись и без него, а в нужные моменты использует флирт и нежность, зная, что при помощи доброты вновь растопит мое сердце. И выбор всегда за ним, не за мной. Но теперь выбирать буду я. Любовную игру я веду уже много лет, с самыми разными мужчинами, и манипулировать я умею не хуже Влада, пускай у меня и нет его возможностей.

Я осторожно высвобождаю пальцы из его ладони.

– Мы плохо расстались в тот вечер, поэтому сегодня я пришла попрощаться как положено. Спасибо, что был мне другом и подарил столько свободы и счастья, сколько мне уже не познать.

– Попрощаться? – эхом повторяет Влад.

– Скоро я выхожу замуж за Артура и должна подвести черту под прошлым. – Постороннего присутствия в голове я сейчас не ощущаю, но на всякий случай представляю прочный серебряный щит, который защищает мой разум и не позволяет проникнуть в мысли. Я поднимаю глаза к звездам и, стараясь не выдать себя лицом, воображаю, как щит становится на место. – Я тоже много думала всю неделю – после того как ты продемонстрировал мне, что укус – это чудовищно больно. Ты говоришь, что вместо боли может быть наслаждение, но я испытала лишь адские муки, поэтому, возможно, мне лучше отказаться от своего желания. Отказаться от тебя.

Влад буравит меня взглядом, и на миг я начинаю сомневаться, не перегнула ли палку. А потом он задает вопрос:

– Но если ты познала со мной свободу и счастье, зачем от меня отказываться?

И я понимаю, что поймала его на удочку. Он мой. И мы еще посмотрим, кто над кем властен.

– Меня пугает, как естественно я себя чувствую рядом с тобой. Даже отметины, которые ты оставил на моей шее, и те кажутся правильными. – Кончиком пальца я дотрагиваюсь до шрамов. – Я постоянно думаю, как близка была к цели. Я не жалею, что просила тебя об этом, но, пожалуй, на этом нам лучше расстаться.

– С чего ты взяла, – медленно произносит Влад, – что будешь решать, расстанемся мы или нет?

Я подавляю вспышку гнева.

– Мы должны сказать друг другу «прощай», ибо я хочу стать той, кем мне надлежит быть. Безупречной женщиной, достойной супругой Артуру, ведь скоро я буду принадлежать ему и только ему. Ты – луна и туман, прекрасный и ужасный... но теперь я должна обратить взор к солнцу. К Артуру.

Воцаряется долгая тишина. Я поступила правильно, защитив разум. Кожу головы слегка покалывает – это Влад пытается нащупать правду в моих мыслях. Я закрываю глаза, склоняю голову, будто бы в печали, и сосредоточиваюсь на укреплении щита, чтобы противостоять вторжению.

– Брак с Артуром погубит тебя прежнюю, – убеждает меня Влад. – Ты говорила, что мы с тобой равны. А он – ровня ли тебе? Куда делось твое желание большего?

– Я не вправе желать большего, – спокойно отвечаю я. – У меня будет красивый дом, доброе имя и любящий муж. В конце концов, моя родственная душа – Артур, а не ты.

Глаза Влада темнеют, становятся ядовито-зелеными.

– Но ведь мы не случайно нашли друг друга. Разве не ты намекала, что нам было суждено встретиться – возможно, на века?

Я встаю со скамьи. Влад такой высокий, что даже когда я стою, наши глаза находятся почти на одном уровне.

– Влад, я от тебя устала, – с искренней злостью говорю я. – Устала от того, что ты тянешь меня, слов но воздушного змея, куда только тебе заблагорассудится. Я умоляла тебя позволить мне быть с тобой, но ты меня отверг. А теперь, когда я хочу оставить тебя и вернуть себе честь и достоинство, ты заманиваешь меня обратно? Это невыносимо!

Он сжимает мои руки в своей стальной хватке.

– Люси, успокойся. Ты от меня не уйдешь. – Он говорит тихо и твердо, разъяренный моим отказом.

– Зачем мне оставаться с тобой? – требую ответа я. – Я тебе не нужна. Тебя привлекают женщины, которых нужно добиваться, а не те, что бросаются тебе на шею. Ты сам мне об этом сказал. И поэтому я должна принадлежать Артуру, тогда как на самом деле желаю отдать себя... – Я обрываю фразу и отворачиваюсь, словно не могу смотреть на недостижимое.

– Кому же?

Я закрываю глаза и молчу.

Влад стискивает мою ладонь, а другой рукой берет меня за подбородок и разворачивает лицом к себе. Глаза его потемнели почти до черноты, и на мгновение мне чудится в нем огромный серый волк.

– Кому ты желаешь себя отдать? – медленно, с расстановкой повторяет он.

– Тебе, Влад, – шепчу я. – Я хочу быть твоей.

Он пристально смотрит мне в глаза, я чувствую, как слабеет моя защита, как он начинает проникать в мой разум. Но я отчаянно напрягаюсь, думая о браслете Мины, о прабабушкином кольце, обо всех, кто меня любит, и отражаю натиск.

– Я хочу быть твоей. – Повторив эти слова, я подношу руку Влада к губам, чувствуя острые грани темно-красного камня в его перстне. Взявшись покрепче, перемещаю его пальцы к моей шее и с силой оцарапываю кожу между двумя зажившими ранками. Порез обжигает меня резкой, влажной болью; от запаха крови зрачки Влада мгновенно превращаются в огромные черные круги, окаймленные алым.

Он грубо хватает меня за талию и привлекает к себе, но я упираюсь ладонями ему в грудь. Этому созданию не нужно дышать, однако его широкие плечи вздымаются и опадают, словно от громадного усилия. Я медленно приближаю голову – теперь наши лица разделяет не больше дюйма.

– На этот раз, – едва слышно произношу я, – я хочу испытать наслаждение. Дай мне то же, что дал Джонатану.

Влад выпускает клыки, и мою страсть разбавляет страх. Я в руках монстра, способного одним движением руки оторвать мне голову, и все же я осмеливаюсь играть с ним, как он играет со мной. Он хватает меня за ягодицы, до хруста костей сжимает в объятьях и жадно слизывает с моего горла кровь. Я напрягаюсь, помня жуткую боль укуса, но клыками он меня не касается. Его ледяной язык медленно скользит по моей шее к ключице. Сорвав с моих плеч ночную сорочку, Влад открывает мои груди ласкам своего умелого, ловкого языка. Кончики клыков легко, словно перышко, щекочут мне соски. С хриплым вскриком я запрокидываю голову, зажмурившись от невыносимо сладостного ощущения.

Влад вскидывает подбородок и устремляет на меня порочный взгляд бездонных, обрамленных кровавыми кругами зрачков.

– Ты жаждешь наслаждения, Люси, и я тебе его подарю, – шепчет он. – Мы оба знаем, что Артур тебе этого дать не способен. Он не знает, чего ты хочешь, а я знаю.

Одним резким движением он сажает меня к себе на колени лицом к нему. Он холоден и тверд, как гранит. Я обвиваю ногами его бедра и трепещу, утонув в его объятьях. Влад присасывается губами к порезу на моем горле, а его руки скользят вверх по моим ляжкам, задирая подол сорочки. Когда большой палец добирается до промежности, я начинаю нетерпеливо ерзать, стараясь направить его, куда нужно.

Не поднимая головы, Влад смеется.

– Я уже задавал тебе вопрос, с чего ты взяла, будто решать тебе. Так с чего же?

Внезапно он всем хищным лицом прижимается к моему лицу и целует в губы. Я хватаю ртом воздух. Это все равно как вдохнуть на морозе или первый раз окунуться в холодную воду. Ему удается не задевать меня клыками, я чувствую только губы, настойчиво раскрывающие мои, и жадный язык, пробующий меня на вкус. Ничего похожего на поцелуи Артура: в этих есть какая-то скрытая злоба, почти ненависть, как будто Влад понял, что сыграл мне на руку. Его рот отдает ржавым привкусом моей крови – густым, металлическим, пьянящим.

Я отчаянно льну к нему, обвив руками шею, и предоставляю его губам полную свободу действий. На секунду он отстраняется; я судорожно дышу, его глаза сверкают. А потом внезапно, без предупреждения, его рука, лежавшая на моем бедре, оказывается во влажной щели у меня между ног: всего одно движение, медленное и грубое. Меня пронзает электрический ток, я опять запрокидываю голову и почти хнычу, вымаливая еще. Довольный, он смеется, и его пальцы снова скользят, жестко и сладостно, сзади к переду. Меня бьет неудержимая дрожь, я цепляюсь за Влада руками и ногами так крепко, что даже он с его необычайной силой вряд ли сумел бы меня сбросить.

– Думаешь, Артур так умеет? – мурлычет он мне на ухо, продолжая ласкать меня длинными пальцами. – Отвечай.

– Нет, – выдыхаю я, понимая, что именно это он хочет услышать.

Каким-то образом мое неопытное тело само знает, как себя вести. Я выгибаю спину, мои бедра под его рукой движутся взад-вперед. Я полностью утратила связь с реальностью: сейчас я не вижу кладбища, не чувствую запаха земли, не слышу стрекота сверчков. Вся моя вселенная уменьшилась до единственной точки соприкосновения его пальцев и моей плоти.

Однако я не из тех, кто легко уступает, поэтому подаюсь вперед и заявляю права на рот Влада, не обращая внимания на клыки. Один из них прокалывает нежную слизистую с внутренней стороны моей губы, и Влад тут же всасывает алую бусинку выступившей крови.

– Дай мне то, что дал Джонатану, – снова выдыхаю я и опускаю руку к его паху, где предсказуемо нахожу твердый бугор.

Влад ерзает подо мной, избавляясь от ткани, разделяющей наши тела.

– Еще одна просьба?

– Нет. Приказ. Не чувствуешь разницы?

Его лицо каменеет.

– У тебя нет надо мной власти, – цедит он сквозь зубы, однако его действия свидетельствуют об обратном. Крепкие руки подхватывают меня под ягодицы и поднимают в воздух, так что я зависаю, беспомощно прижимаясь к нему, мои глаза всего на дюйм выше его глаз. – Артур – ничтожество, – рычит он. – Ты не будешь ему принадлежать. Ты будешь только моей. Поняла?

Мое тело вожделеет Влада. Я отчаянно стараюсь найти опору, но он усиливает хватку.

– Люси, ты меня поняла? – Его голос – как сталь.

– Поняла, – лепечу я.

Он улыбается, радуясь, что пытка почти свела меня с ума.

– Кому ты принадлежишь? – вопрошает он. – Отвечай, иначе награды не будет.

Даже в пылу страсти, даже на волнах наслаждения я мысленно говорю: «Только себе. Я принадлежу себе самой». Но Влад смотрит на меня в упор, взгляд его глаз с кровавыми кольцами вокруг зрачков жесток и беспощаден, а я сгораю от желания получить то, что он может дать.

– Я принадлежу тебе, Влад, – тяжело дыша, отвечаю я. – Я твоя, возьми меня.

Он ловко опускает меня, и я вскрикиваю от облегчения и удивления, когда он с невероятной силой насаживает меня на себя, едва не проткнув насквозь. Боль терпимая, никакого сравнения с укусом, но главное ощущение – лютый, чужеродный, дьявольский холод. Я не могу назвать это иначе как вторжением. Влад замирает, давая мне время привыкнуть к его ледяному стержню внутри моего бушующего пламени. Я нерешительно двигаю бедрами, покачиваюсь назад-вперед и, к своей вящей радости, слышу утробный, болезненный стон. А ведь кто-то говорил, дескать, я над ним не властна.

Влад приближает губы к моему уху:

– Я поймал тебя на слове.

А затем он приподнимает меня и снова сажает на себя, грубо, жестко. Я не сдерживаю крика – мое тело принимает его, мышцы сокращаются в спазмах удовольствия. Он раз за разом повторяет движение в медленном и ровном ритме, и, как в ночь нашего дуэта на арфе, мне кажется, будто я с безумным рвением взбираюсь вверх по холму, предвкушая головокружительный спуск с другого склона. Я уже почти на вершине и вот-вот ринусь вниз... как вдруг Влад останавливается. Он опять приподнимает меня – немного, чтобы я продолжала ощущать между ног ледяное острие. Я испускаю стон и в исступлении бьюсь о его широкую грудь, требуя завершения, однако он лишь смотрит мне в глаза.

– Я спрошу тебя о том же, о чем спрашивал в ту ночь на террасе. – Влад тяжело дышит, его руки – словно тиски. Холодные черные глаза обводят мое лицо. – Ты действительно этого желаешь? Хочешь, чтобы я тебя укусил?

Я утратила последнее достоинство. Притворяться ни к чему. Я отдала Владу то, что порядочная девушка хранит для мужа, сама предложила сорвать мой цветок. Я приняла решение, и ему об этом известно – я поняла это по презрению, блеснувшему в его взгляде, – неприятию моей решимости отстоять свое право выбора. Однако он хочет услышать мое согласие: чтобы скрепить нашу связь, оно должно прозвучать, как произнесенное в ночи заклинание.

И хотя мой разум заволокло пеленой страсти, какая-то его часть, видимо, продолжает работать, и до меня доносится собственный голос:

– Я желаю обрести бессмертие. Хочу испытывать наслаждение, не страдать, как в прошлый раз, и не заставлять моих близких волноваться. Ты все это обещаешь?

Он не обещает, лишь выжидающе смотрит на меня. А я зашла слишком далеко и слишком жажду всего, что он мне дал и что еще может дать, и поэтому произношу:

– Да. Да, Влад, я хочу, чтобы ты меня укусил.

Он резко опускает меня, мы опять сливаемся воедино. Я скольжу вниз, задыхаясь от восхитительного леденящего холода, в то время как Влад нацеливает клыки на мое горло и безжалостно вонзает их в отметины от первого укуса. Вспыхивает боль – разумеется, боль есть, острая, жгучая, но не такая невыносимая, как раньше. Сегодня я вся сосредоточена на соприкосновении наших обнаженных тел, и когда, сделав мощное крещендо, ледяной шок достигает вершины, я с криком лечу вниз. Влад не отнимает рта от моего горла, лениво пьет и только потом втягивает клыки. Мы все еще держим друг друга в цепких объятьях и долгое время остаемся неподвижны.

Вокруг начинают медленно проступать очертания церковного кладбища. Положив голову на плечо Влада, я обвожу мутным взглядом ряды могил за его спиной – безмолвных свидетелей тому, что мы сделали. Тому, что я сделала, охотно и истово. Семейный склеп рода Вестенра тоже видел гибель моей добродетели и прежней жизни. Я глажу Влада по голове, погрузив пальцы в мягкие волосы. Руки и ноги ослабели и налились тяжестью.

– Ты ненавидишь меня за мой выбор? – шепотом спрашиваю я.

– А если и так, разве это имеет значение? – усмехается он.

– Нет. – Я отстраняюсь и ошеломленно смотрю на него. Его губы перепачканы моей кровью.

– Ты – единственная за все время, кто потребовал его обратить, – признает Влад. Лицо его остается бесстрастным. – Все остальные кричали, сопротивлялись, молили о пощаде. Пытались убежать. Но ты сама попросила об этом, и что же, ждешь моего одобрения?

– Нет, только понимания.

Кончиками ледяных пальцев он проводит по моей щеке.

– Люси...

И вдруг ночь прорезает истошный вопль.

Моргнув, я обнаруживаю, что Влад исчез. Я лежу навзничь на холодной скамье. Поворачиваю голову набок и вижу Гарриет, которая бежит по дорожке между могилами, разрывая туман. У скамейки она поднимает надо мной фонарь и, всхлипывая, восклицает:

– Мисс, мисс, как вы? Я видела волка, огромного, страшного волка! Он несся прямо ко мне, а потом перепрыгнул через меня и скрылся... Он... Вы... Мне показалось... – Гарриет осекается и, обведя меня взглядом, широко распахивает глаза от ужаса.

Когда доктор Ван Хелсинг переливал мне кровь, я чувствовала, будто парю над собственным телом и наблюдаю за происходящим откуда-то сверху. Сейчас это ощущение возвращается, как если бы туман поднял меня в ночной воздух. Я ясно вижу себя глазами камеристки: длинные волосы спутаны, согнутые в коленях ноги широко раздвинуты, большие пальцы утопают в траве по обе стороны скамейки. Ночная сорочка разорвана до пояса, грудь обнажена, подол задран, открывая и все мое естество, и пятна крови на внутренней поверхности бедер.

За одну секунду на лице Гарриет проносится шквал эмоций. Я чувствую себя опустошенной, точно полая морская раковина или скорлупа ореха. Горло саднит, бедра в синяках, между ног все болит.

– Гарриет, – слабым голосом говорю я, – отведи меня домой.

А потом, в темноте и тумане, хохочу, хохочу и хохочу.

Глава двадцать пятая

На этот раз я определенно умираю.

Целыми днями я лежу в постели, силясь дышать, – сердце в груди не бьется, а трепыхается. Я ничего не ем – просто не могу удержать пищу в желудке. Из-за слабости мне трудно бодрствовать. Мысли мелькают в голове, точно летучие мыши в сумраке, и среди них одна главная: подозрение, что сделку с Владом – моя девственность в обмен на его темный дар – я заключила только у себя в голове и что он просто взял предложенное мной, отнюдь не собираясь даровать мне бессмертие. Обманул. А я по глупости и самонадеянности позволила ему меня убить. Никакой я не вампир, а лишь выпотрошенная, расползающаяся оболочка себя прежней.

Я ворочаюсь с боку на бок в бреду и лихорадке и в мутной дымке грез снова танцую с Владом. Я вижу его ленивую многозначительную улыбку, слышу его слова, тихие, зловещие, тайные: «Я кусаю жертву много раз», – шепчет он. Но что еще он сказал? Я вскрикиваю от досады, чувствуя, что обрывки воспоминаний ускользают от меня. Кажется, Влад упоминал убийство до восхода солнца... и что-то еще... но я забыла, в мареве боли после первого укуса и похоти после второго...

В сознании то всплывают, то исчезают лица. Бледная мама дрожащими руками цепляется за столбик моей кровати; Артур, под глазами у которого залегли темные круги, мечется между больным отцом и мной. «Я буду бороться, – хочу сказать ему я. – Я найду Влада и потребую, чтобы он все исправил. Я буду с тобой вечно». Но ни одного слова не слетает с моих губ.

Джек Сьюворд нависает надо мной – нахмуренные брови, сосредоточенный взгляд. Теперь он изучает меня взглядом врача, а не поклонника. Сквозь мглу пробивается тихий, твердый голос доктора Ван Хелсинга.

– Джек, ей нужна кровь. Много крови.

– Но что могло вызвать такую кровопотерю?

– Наверняка сказать не могу. – Передо мной появляется серьезное лицо доктора Ван Хелсинга. – Однако укус явно не собачий. Он находится ровно в том же месте, видите? Клыки вонзились в зажившие раны...

Я то просыпаюсь, то снова впадаю в забытье, и полностью прихожу в себя, только когда что-то жалит меня в сгиб локтя и в ноздри проникает густой, шелковистый, металлический запах, прекрасный, как изысканный парфюм. Даже если бы я ни разу не видела крови и не представляла, как она выглядит, я все равно бы учуяла ее цвет: яркий, глубокий, насыщенный красный, наполненный жизненной энергией.

– Держите ее! – взволнованно восклицает доктор Ван Хелсинг. – Кому говорю, держите!

Кто-то грубо прижимает мои плечи к постели. Крепкая хватка сковывает сопротивление рук. Я кричу, визжу и шиплю – все безрезультатно. Я могла бы переломать эти пальцы, лишающие меня вожделенной влаги. С моим зрением творится что-то неладное. Вблизи все размыто, как будто я смотрю сквозь запотевшее стекло: желтые лампы в светящихся ореолах, усталые лица докторов... И длинная болтающаяся резиновая трубка, перемазанная сочным темно-красным.

Когда же мой затуманенный взгляд натыкается на окно спальни, я четко вижу каплю воды на ветке, сухой листок на увитой плющом шпалере, жука, ползущего по стволу дерева. Я чувствую запах дождя на булыжной мостовой, вонь конского навоза, прилипшего к башмаку прохожего, подпорченных овощей в коробке, а еще – мускусный запах женского лона, которым веет от мужчины, торопливо шагающего по улице после любовного свидания. Этот последний напоминает мне о Владе, о наших сплетенных телах, об ощущении ледяного кола внутри меня, о его руках, которые перемещали меня вверх-вниз в безупречном ритме.

– Джек, останови ее, – коротко приказывает доктор Ван Хелсинг.

Сильная рука сжимает мое запястье, оттаскивает мои нетерпеливые пальцы от промежности, я пронзительно кричу от негодования. Они смеют лишать меня и этого!

В ушах стоит невыносимый гул. Я слышу с десяток разговоров одновременно. Кухарка у плиты бормочет: «Целый день я тружусь, стряпаю, а к моим блюдам никто не притрагивается. И зачем только я стараюсь?»

Мама в своей комнате печально произносит: «Что же делать? Мне нельзя умирать, пока Люси не поправится. Я обязана держаться ради дочери. Я должна быть рядом, должна заботиться о ней...» Ее камеристка отвечает: «Прежде всего, мадам, перестаньте волноваться, это вам вредит. А теперь будьте паинькой и ложитесь спать».

В коридоре доктор Ван Хелсинг переговаривается с Джеком: «Я читал о подобных случаях – о созданиях ночи, что питаются человеческой кровью». Джек недоверчиво хмыкает, и доктор прибавляет: «Но как? Каким образом это существо последовало за ней из Уитби и отыскало здесь, в Лондоне?»

Внизу Гарриет обращается к другим слугам: «Письма оставляйте здесь, чтобы не тревожить мисс Люси. Правда, она расстроится, не получив вестей о свадьбе мисс Мюррей».

Внезапно и резко мое состояние ухудшается. Меня тошнит водой, хотя во рту сухо, как в пустыне, я вся горю, словно сквозь туман вознеслась к самому солнцу. Я корчусь от боли – каждая ниточка в простынях и одеялах жжет мне кожу. Кажется, сам воздух убивает меня, разрывает ткань легких.

– Пульса почти нет. Что случилось? – Голос Джека осип от тревоги.

– Переливание не помогло, – мрачно констатирует доктор Ван Хелсинг. Ваша кровь почему-то ей не подошла. Придется перелить мою. Перевяжите мне руку, быстро.

– Но, сэр, процедура отнимет у вас силы...

– Я не дам этой девочке умереть! – рычит доктор Ван Хелсинг.

Я снова чувствую укол иглы. Снова протягивается длинная, в рубиновых пятнах, трубка, которая манит меня своей алой, с металлическим отливом, красотой. Сильные руки снова пригвождают меня к подушкам, не подпускают к желанной пище.

– В нее перелили кровь двух мужчин, – слабым голосом произносит доктор Ван Хелсинг. – Двух здоровых, крепких мужчин. Можете себе представить, сколько крови это чудовище высосало из бедняжки? А она все еще держится, цепляется за жизнь.

– Прошу вас, ступайте отдыхать, – говорит Джек. – Я подежурю около нее до утра.

– Отлично. Только ни в коем случае не оставляйте ее одну и сами не усните. Слышите, мой мальчик? Ей ни на минуту нельзя оставаться без присмотра!

– Клянусь, мы с Квинси всю ночь глаз не сомкнем. Он сейчас внизу. Хотел повидать мисс Люси перед отъездом в Америку.

Не знаю, сколько времени прошло, но, когда я разлепляю тяжелые веки, в комнате царит темнота. Любое движение дается мне с трудом, меня по-прежнему мучит слабость и лихорадка, но простыни больше не жгутся, точно крапива.

– Джек? – хрипло каркаю я, повернув голову.

Он тут же подходит и берет меня за руку, но вовсе не тем романтическим жестом, что раньше. Его пальцы нащупывают на моем запястье пульс.

– Слабее, чем хотелось бы, но уже лучше, – вздыхает он. – Доктор Ван Хелсинг наконец-то прилег отдохнуть, не то я бы тотчас его позвал. Для него было бы большим облегчением убедиться, что вы пришли в сознание.

– Не могли бы вы принести мне попить? – прошу я. Рот словно набит ватой.

Джек приносит мне стакан воды и явно радуется, глядя, как я осушаю его до дна.

– Слава богу, вам захотелось воды. Я уж думал... – Он осекается и наливает мне еще.

– Что? Что мне хочется не воды, а чего-то другого?

– Разумеется, нет, – с излишней поспешностью отвечает он. – Как вы себя чувствуете? Голова не болит?

– Нет. Пожалуйста, посидите со мной минутку. Я должна вам кое-что сказать.

Джек садится на стул подле кровати. Его темные волосы, всегда гладко зачесанные, растрепались, глаза покраснели, однако передо мной прежний Джек, уверенный и целеустремленный молодой доктор, которым так восхищался папа. Я с нежностью смотрю на него, вспоминая, как даже в самые черные дни перед кончиной моего отца он умел вызвать у того улыбку.

– Джек, вы всегда были преданным другом нашей семьи, и той девушке, которую вы однажды сделаете своей женой, очень повезет. Мне до сих пор жаль, что между нами все так сложилось... Нет, позвольте мне договорить, – прибавляю я, видя, что он собирается возразить. – Простите, что я играла вашими чувствами, но предпочла другого. Правда, бывали моменты, когда я сомневалась в своем выборе.

Джек смущенно улыбается.

– Люси, дорогая, что было, то прошло.

– Вы – чудо, – со слезами на глазах произношу я. – Я горжусь нашим знакомством и тем, что некогда покорила ваше сердце.

– Зачем вы так? – с беспокойством спрашивает он. – Вы поправитесь, и уже через неделю я с радостью буду отплясывать на вашей свадьбе. Ваши дети станут звать меня дядюшкой Джеком, а вы – бранить нас за то, что мы носимся по дому, как дикари.

– Нет, нет, к этому уже не будет возврата. Не будет той Люси, которую вы знали.

– Что вы такое говорите?

Я зажмуриваюсь – слезы жгут глаза, в горле комком встает вина.

– Я совершила глупость, Джек, – шепотом признаюсь я. – Невероятную, чудовищную глупость. Угодила в ловушку. Сколько книг я прочла, сколько историй, но так и не усвоила, что тот, кто заключает сделку с дьяволом, непременно поплатится.

– О чем вы? – Джек встревожен не на шутку. – Сделка с дьяволом? Люси, вы, должно быть, все еще бредите. – Он тянется пощупать мой лоб, но я слабо отталкиваю его руку.

– Умоляю, послушайте, – надтреснутым голосом прошу я. – Я сделала выбор, который навредит всем моим близким, в том числе вам. Но больше всего – Артуру.

– Да вы и мухи не обидите, – возражает Джек. – И что бы вы там себе ни думали, со мной вы всегда были милы и кротки. Артур вас любит и...

– Я предала эту любовь, и его сердце будет разбито. – Слезы льются еще сильнее: я вновь вспоминаю, что сделала на кладбище. От чего отказалась, какую черту подвела. – Мне казалось, я поступила правильно. Принесла жертву, чтобы защитить Артура, защитить вас всех, но вышло наоборот, совсем не так, как я рассчитывала. Это было не сделкой, а обманом.

Глядя мне в глаза, Джек тихо молвит:

– Люси, я не понимаю, о чем вы. Вас жестоко искусал дикий зверь, вы почти неделю провели в постели. За все это время вы не сделали ничего дурного. – В его взгляде появляется задумчивость. – Вы можете припомнить нападение? Описать волка? – Гарриет рассказала нам, что видела, но я хотел бы послушать и вас.

– Что она рассказала? – испуганным шепотом осведомляюсь я.

– Она проснулась ночью и пошла к вам проверить, все ли в порядке. Дверь в спальню оказалась не заперта, миссис Вестенра мирно спала в вашей кровати, а вас не было. Решив, что у вас случился приступ лунатизма, Гарриет отправилась на кладбище. – Джек делает паузу, мнется. – Она сказала нам с Ван Хелсингом, что вы лежали на скамье и боролись со зверем, вроде бы с волком, хотя она не уверена. Она боялась, что зверь ее разорвет, но тот лишь перепрыгнул через нее и скрылся, а она поспешила к вам и обнаружила, что... вы вся в крови. – Он отводит глаза, и я понимаю, что он тоже видел кровь на моих бедрах. Джек и доктор Ван Хелсинг, судя по всему, полностью меня осмотрели, но спрашивать о том, к каким выводам привел осмотр, неприлично и просто немыслимо.

– Да, я тоже помню, – тихо говорю я. – Помню волка. Но я пребывала во сне.

Джек гладит меня по руке.

– Бедняжка, вы понятия не имели, что происходит. В этом нет вашей вины.

Есть. Во всем виновата я одна.

Я медленно, глубоко выдыхаю.

– Кажется, вы говорили, что Квинси тоже здесь. Пожалуйста, позовите его.

Комната как будто уменьшается в размерах, наполнившись жизнерадостным духом Квинси Морриса. Квинси и Джек коротко о чем-то переговариваются, после чего Джек оставляет нас наедине, и вот уже ковбой сидит на стуле у моей кровати, широко улыбаясь и устремив на меня взгляд добрых карих глаз.

– Едва дождался, пока вы захотите меня видеть. – Его приятный, густой акцент с тягучими гласными действует умиротворяюще, и сам Квинси – большой, крепкий, сильный. Все в нем свидетельствует о надежности и готовности мгновенно действовать, и когда он склоняется поцеловать мне руку, я замечаю тусклый отблеск всегдашних револьверов у него на поясе. – Я бы на край света отправился, лишь бы доставить нужное вам лекарство. Как вы себя чувствуете?

– Теперь, когда вы рядом, мне сразу стало лучше.

Нахмурив брови, Квинси изучает меня взглядом. Должно быть, сейчас я сильно отличаюсь от живой, кокетливой девушки, с которой он танцевал на балу в феврале, но, как истинный джентльмен, он не высказывает своих наблюдений вслух.

– Мне не хватало бесед с вами и вашего прелестного личика. Когда вы уехали на побережье, я был безутешен, хоть и старался занять себя делом и проводил много времени в обществе нашего друга Джека.

– А что за разговоры о вашем возвращении в Америку?

Он шутливо притопывает каблуками:

– Этим ногам, маленькая мисс, нужно двигаться. Я соскучился по огромному небу, о котором не так давно вам рассказывал. На ранчо всегда найдется работа. Вдобавок я и без того слишком задержался в Англии, злоупотребляя гостеприимством нашего славного доктора Джека.

– Едва ли это так – я имею в виду ваши слова о злоупотреблении гостеприимством. Думаю, останься вы здесь хоть на год, Джек был бы только счастлив. Как и все остальные.

В уголках глаз Квинси разбегаются веселые морщинки.

– Какой лестный комплимент!

Я протягиваю руку, и он обхватывает мою ладонь теплыми пальцами.

– Я буду скучать по вам, Квинси Моррис, – с болью в сердце говорю я. – Вы – лучик солнца. Вы ободряли и веселили меня, и я всей душой хотела бы еще разок с вами станцевать.

– Вы разве забыли? – озадаченно спрашивает он. – На следующей неделе – ваша свадьба, на которую вы меня пригласили. Уверен, мистер Холмвуд не будет жадничать и позволит мне сплясать джигу с его невестой.

Я сглатываю, удерживая слезы.

– Едва ли ваши ожидания оправдаются. Я о свадьбе. У меня предчувствие, что этому не бывать.

Лицо Квинси омрачает тень тревоги.

– Люси, что вы такое говорите? В такой женщине, как вы, слишком много жизни, чтобы поддаться унынию из-за небольшой неприятности. Я понял это с первого взгляда. «В этой девушке есть твердость духа», – сказал я себе. Вы все преодолеете, а уже эту напасть – тем более.

Я невольно улыбаюсь:

– Считаете, я обладаю твердостью духа? Вы, с вашей храбростью и вашими револьверами, вправду так думаете?

– Да, ваша твердость духа просто невероятна, – серьезно кивает Квинси. – Это качество присуще не только ковбоям.

– Как бы я хотела излить вам душу. Что-то мне подсказывает, что вы бы меня не возненавидели и поняли лучше, нежели кто-либо другой – доктор Ван Хелсинг, мама, Джек или даже мой дорогой Артур.

– Вы можете поделиться со мной всем чем угодно. Клянусь, я никогда вас не возненавижу!

Но я боюсь и вообразить, что это открытое, честное лицо исказится презрением. Я не вынесу, если Квинси отшатнется от меня в омерзении от моего вида и сделанного мной выбора.

– Не могу. Мне не хватит смелости, и я не хочу запомниться вам такой. Я хочу, чтобы вы скакали на коне по бескрайним просторам заросших травой прерий и вспоминали девушку, с которой танцевали на балу, женщину, наделенную твердостью духа. Кто знает, может, я буду взирать на вас с ваших синих техасских небес.

– Люси, – на лице Квинси проступает понимание. – Вы со мной прощаетесь?

Кажется, мое сердце сейчас разорвется от боли.

– Да, прощаюсь, – подтверждаю я. – Сколько бы в меня ни вливали кровь, сколько бы ни давали лекарств, пятно с моей души смыть невозможно. Квинси, я умираю...

– Вы мелете чепуху, – строго произносит он, хоть я и замечаю, что теперь его взгляд иначе оценивает мою бледность и слабость. Вид у меня, должно быть, ужасный – больная, измученная, не мывшаяся целую неделю. – Люси, все, что вы говорите, – неправда. И чтобы доказать вам, что я в это не верю, я отдам вам на хранение кое-что, что вы мне вернете, когда мы будем танцевать на вашей свадьбе. Договорились? – Квинси достает из нагрудного кармана три маленьких предмета и кладет их мне в ладонь.

Я смаргиваю слезы, и когда зрение проясняется, вижу круглый и гладкий серый камушек с алыми и золотыми прожилками, обгорелый кусочек серебра и темный, плоский кусок кремня треугольной формы, заостренный с одной стороны.

Квинси указывает на камушек:

– Это – частичка моей родной земли. Той, где обосновалась моя семья, открыто и свободно, через много лет после того, как наших предков силой увезли в страну, которой не нужны были они сами, а были нужны только их руки. Это, – он дотрагивается до кремня, – наконечник индейской стрелы, подарок одного великого человека. А это – пуля, которую я вытащил из собственной ноги после стычки с бандитами. Американский Запад столь же опасен, сколь и красив, – прибавляет он, криво усмехнувшись при виде моего потрясения.

Подушечкой большого пальца я осторожно глажу предметы, понимая, насколько они важны, и ощущая их вес в ладони.

– В путешествия я беру с собой много разных талисманов, но эти всегда держу у сердца. Вот здесь. – Квинси похлопывает себя по широкой груди. – Камень напоминает мне о том, что значит родной дом и чего стоило моей семье его обретение. Наконечник стрелы велит не забывать, что земля, на которой я стою, была отобрана у другого народа. Пуля же помогает помнить, что человеческая жизнь может оборваться в один миг. – От нахлынувших чувств голос Квинси звучит хрипло. – Это символы верности, уважения и силы. Выберите один для себя.

– Квинси, я не могу забрать их у вас...

– Я не отдаю вам свои талисманы, – со всей серьезностью произносит он, – просто вы возьмете один из них на хранение, а через неделю вернете. Знаю, вы – женщина слова, так что уж постарайтесь сдержать обещание, слышите? Эти предметы, воплощающие для меня родной дом, семью, Божью любовь и благословение, не раз спасали мою шкуру. Пускай же один из них послужит оберегом и вам.

Я снова провожу пальцем по обожженной огнем пуле, Квинси кивает и прячет обратно в карман камушек и наконечник стрелы.

Человеческая жизнь может оборваться в один миг.

– Люси, что с вами? – встревоженно спрашивает Квинси, глядя, как мое хрупкое тело сотрясается в рыданиях от проявленной ко мне доброты и доверия.

Сжав в ладони пулю, я горько, безутешно плачу, тоскуя по жизни, которой никогда не хотела, которую отталкивала обеими руками, и сквозь слезы вижу, как Квинси направляется к двери, чтобы позвать Джека. Следом появляется и Артур; он в пальто – наверное, только что с дороги. Артур подбегает ко мне и крепко обнимает, не обращая внимания на призыв Джека быть поосторожнее.

– Тише, любимая, тише, не надо так плакать, – бормочет Артур. – Я здесь, рядом.

– Она как будто бы прощалась со мной, – тихо говорит Квинси Моррис, беспомощно уронив руки по бокам. – Начала нести всякий вздор, и я испугался.

Джек заглядывает через плечо Артура, аккуратно, по очереди, приподнимает мне веки, проверяет пульс.

– Она впервые так долго находится в сознании, однако сердце работает чуть лучше.

– Когда она пришла в себя? – осведомляется Артур. – Я что-то пропустил?

– Очнулась полчаса назад. Попила воды, но ничего не ела, – задумчиво произносит Джек. – Может, голод повлиял на рассудок. Она лепечет что-то странное.

– Может, принести ей бульона? – спрашивает Квинси. – Как думаете, она захочет поесть?

– Почему вы говорите обо мне так, словно меня тут нет? – Я жалобно смотрю на Артура. – Почему мне не верите?

– Тише, милая. – Артур бережно опускает меня на подушки.

Все трое взирают на меня. Не будь я так слаба, печальна и уверена в близкой кончине, я бы расхохоталась при виде собравшихся вместе трех мужчин, каждый из которых мечтает взять меня в жены. Однако вместо этого я закрываю глаза и думаю о четвертом – о том, кто не желает на мне жениться, кто раздразнил меня магическим даром, не собираясь им наделять. И теперь я совершу то, чего больше всего страшилась: оставлю своих любимых людей в скорби и трауре, навлекши на них позор. «Будь ты проклят, Влад, – думаю я. – И будь проклят туман, что привел меня к тебе».

– Мне нужно поговорить с Артуром, – шепчу я. Мои пальцы все еще сжимают пулю Квинси; я надежно прячу ее в кармашек ночной сорочки.

Джек и Квинси тотчас направляются к двери.

– Мы будем неподалеку, – говорит Джек.

Оставшись наедине с Артуром, я вижу, как сильно он изможден. Серое от усталости лицо, заросшее темной щетиной.

– Что это за разговоры о прощании? – Артур ласково гладит меня по волосам. – Знаю, любимая, ты была больна, но, слава богу, на этот раз адский пес причинил тебе меньше вреда.

– Что значит «меньше»? – недоумеваю я. – Я чувствую себя во сто крат хуже.

– Я имел в виду, что после первого нападения доктору Ван Хелсингу пришлось перелить тебе мою кровь, помнишь? А на этот раз переливания не потребовалось.

До меня постепенно доходит, что Джек и доктор Ван Хелсинг ничего не сказали Артуру о последующих переливаниях. Вероятно, они решили пощадить его чувства, сочтя, что ему придется не по нраву мысль о крови других мужчин в жилах невесты.

– Как здоровье твоего отца? – спрашиваю я.

– Ему недолго осталось, – уронив голову, отвечает Артур. – Думаю, считаные дни. Доктора деликатно известили меня, что до нашего бракосочетания он не доживет. – Мука искажает его черты, он силится сдержать слезы, и я привлекаю его к себе.

– Поплачь, Артур. Поплачь.

И он беззвучно плачет, уткнув мокрое лицо мне в шею. Его плечи судорожно вздрагивают – так проживают горе некоторые мужчины. Я глажу Артура по спине, понимая, что при всей той боли, которая уже есть во мне, я охотно забрала бы себе и его боль, лишь бы ему стало легче.

– Я была в полусне и плохо все помню, – меняю тему я, – но, кажется, я слышала, как служанка говорила, будто бы Мина в письме сообщила, что в Будапеште обвенчалась с Джонатаном. Они скоро вернутся в Лондон, уже супругами. Им никогда не хотелось такой пышной свадьбы, как у нас. Наверное, церемония была совсем скромная, у больничной койки Джонатана. Священник, молитвенник и соединенные руки новобрачных – вот так. – Я переплетаю пальцы с пальцами Артура. – Я бы с радостью вышла за тебя таким же манером.

Он тихо смеется:

– А как же подвенечное платье, фата и цветы?

– Все это важно для мама, не для меня. – Я продолжаю гладить Артура по волосам. Я думаю о том, что моя смерть причинит ему еще больше страданий, и от этого мне трудно дышать. Будь ты проклят, Влад. Но если мне суждено умереть, венчание с Артуром на смертном одре принесет мне облегчение. Я оставлю его вдовцом, не запятнаю его репутации. – Ты станешь лордом Годалмингом, унаследуешь поместье. Ты должен быть сильным.

– Ради тебя постараюсь.

Я беру лицо Артура в ладони и поднимаю к своему.

– Мое сердце отдано тебе, – говорю я. – Я буду любить тебя до скончания веков. Даже после смерти.

– Люси, я не могу этого слышать, – стонет он. – Пожалуйста, не говори «прощай» и мне...

Он ждет от меня подтверждения, дать которое я уже не могу. Что мне ему сказать? Как объяснить мой поступок? Он не поймет. Артур никогда не умел видеть моей измученной темной души и не был свидетелем тому, что я отдала Владу – и что попросила взамен – в сумраке церковного кладбища, перед фамильным склепом, чьи окутанные туманом контуры мрачно возвышались над нами. Поэтому все, что мне остается, – это притянуть Артура к себе и целовать, целовать его в надежде, что мои губы скажут все, что нельзя выразить словами. Он жарко отвечает на мои поцелуи, вдавив мою голову в подушки.

– Остановитесь! – раздается крик доктора Ван Хелсинга.

Он хватает Артура за плечи и оттаскивает от меня. Позади него, в дверном проеме, я вижу Джека, который смотрит в противоположный угол комнаты. Его глаза, покрасневшие и усталые, сейчас широко распахнуты, лицо побелело как полотно. Артур в бешенстве вырывается из хватки доктора:

– Что вы творите?!

– Вы должны сохранять дистанцию, – сурово отвечает Ван Хелсинг. – Вам запрещено ее целовать. Подойдите сюда, и я покажу вам почему. Джек, вы тоже это видите?

– Видит что? – в страхе спрашиваю я.

Доктор Ван Хелсинг подводит Артура туда, где стоит Джек, и Артур мгновенно замирает. Все они смотрят на мой туалетный столик.

– Прошу прощения, – обращается к Артуру Ван Хелсинг. – Я хотел оставить вас с Люси наедине, но также был вынужден держаться поблизости. Вот и доказательство того, что я беспокоился не напрасно. – Он вздыхает и дрожащей рукой проводит по утомленному лицу. Я впервые вижу его испуганным. – Я был в коридоре, и когда это увидел, то все понял.

Мое слабое сердце начинает трепыхаться в груди, а я думаю... думаю... Пытаясь принять сидячее положение, я кричу:

– Что, что вы увидели? В чем дело? Скажите же! Меня будто не слышат.

– Но... но как? С научной точки зрения это невозможно. Оптический обман? – Джек шагает через всю комнату, но не к туалетному столику, а к напольному зеркалу, в которое я много лет смотрелась перед каждым балом и каждым выходом в свет. Вот и перед помолвкой Мины мы вместе разглядывали себя среди цветов, преподнесенных влюбленными в нас мужчинами. Это было не так давно, а кажется, точно прошла целая жизнь.

– Объясню позже, – молвит доктор Ван Хелсинг. – Помоги мне Господь, этого не избежать.

– Но как это происходит? – Такого дрожащего, тоненького голоса у Артура я никогда не слышала. – Я не столь образован, как вы, джентльмены, однако мне известно, что зеркала не способны...

– Дело не в зеркале, – медленно произносит Джек Сьюворд, многозначительно переглянувшись с доктором.

Белое лицо Артура бледнеет еще сильнее.

– Что это означает? Вы обвиняете Люси?

– Никто ни в чем Люси не обвиняет, – спокойно говорит доктор Ван Хелсинг.

Я в отчаянии вскрикиваю – сесть в постели мне так и не удается. Руки и ноги трясутся, но причиной не только болезнь. Я дрожу еще и потому, что знаю, что они увидели в зеркале – точнее, чего не увидели. И если я права, то, возможно, есть слабая надежда, что обмен, на который я согласилась, не был столь несправедлив. Возможно, еще есть время, есть шанс найти Влада и все исправить.

– Пожалуйста, – прошу я. – Доктор Ван Хелсинг, покажите и мне!

– Не надо, доктор, – резко вмешивается Джек, бросив взгляд на меня. – Это навредит ее ослабленному сердцу.

– Боже, как тяжело... – шепчет Артур, словно разговаривает сам с собой.

Но доктор Ван Хелсинг изучает мое искаженное мукой лицо, а затем выглядывает в коридор. Сбившись вместе, точно стайка испуганных птиц, там стоят Квинси Моррис и две служанки. Квинси держит в руке большое серебряное распятие, что висит на цепочке у него на шее. Он шепчет молитву, и я вижу, как доктор Ван Хелсинг задумчиво переводит взгляд с меня на распятие и обратно. Я растерянно гляжу на доктора, а он, должно быть, утвердившись в своем решении, кивает.

– Одна из вас, – обращается он к служанкам, – пусть принесет мисс Люси зеркальце.

– Доктор, нет! – возражает Джек. – Чем это поможет? Она лишь испугается.

– Не стоило бы, – соглашается Квинси.

Пропустив мимо ушей их замечания, доктор Ван Хелсинг кивает прислуге. Гарриет берет с туалетного столика мое серебряное ручное зеркальце и подходит к кровати. Впервые за долгие годы службы моей камеристкой она выглядит так, словно боится меня.

– Мисс Люси, – робко говорит она, прижимая к груди зеркальце, – я делаю это против своей воли.

– Все хорошо, Гарриет, – ободряю ее я. Говорить трудно, дышу я часто и прерывисто. – Подай мне зеркало.

По щеке Гарриет скатывается слезинка. Трясущимися руками она протягивает мне зеркальце. Я беру его, и страшась, и надеясь увидеть вместо собственного отражения пустоту, как это было, когда перед зеркалом стоял Влад. Однако зрелище, которое предстает моему взгляду, куда хуже пустоты.

Мое отражение – чудовищный ночной кошмар, запечатленный с помощью света, стекла и серебра, и поначалу мне даже не верится, что я смотрю на себя. Белки моих глаз, темных и чуть раскосых, испещрены кровавыми точками. Нос, скулы, бледная кожа с золотистым оттенком – все лицо испачкано кровью. Шея, длинная и гладкая, если не считать ран от клыков Влада – ярких белых припухлостей с алыми изъязвлениями в центре, вокруг которых, точно ореолы, багровеют синяки, – тоже забрызгана кровью...

Кровь, кровь, кровь, я вся, с ног до головы, покрыта ею, крупными и мелкими каплями, точно кто-то вскрыл передо мной вену и обдал меня мощной алой струей. И все эти капли медленно движутся, ползут по мне, как живые существа, удерживаемые нечестивым полотном моей кожи. Я вскрикиваю и так поспешно ощупываю рукой лицо и шею, что едва не роняю зеркальце. Однако же, опустив взгляд на ладонь, я вижу, что она чиста.

В действительности на мне нет никакой крови, никаких доказательств того, что я сделала и о чем просила... если не считать отражения в зеркале.

Я всматриваюсь в свои глаза: жуткие алые крапинки рассыпаны на белках, точно запекшаяся кровь на чистом белье. Я дышу слишком часто, мое слабенькое сердце не способно выдержать такой нагрузки. Голова будто бы отделилась от тела и, вращаясь, парит над кроватью и испуганной девушкой, которая видит в зеркальном отражении не свое лицо, но свою душу.

«Прочь, проклятые пятна!»^[2] – мысленно повторяю я. Вдруг нестерпимо хочется расхохотаться, как в ту ночь на кладбище, когда Гарриет обнаружила меня, потерявшую и кровь, и честь. «В аду темно»^[3].

В своем полуобморочном состоянии я смутно вижу, как Джек отталкивает камеристку в сторону. Он выхватывает зеркальце из моих слабеющих пальцев. Ван Хелсинг отдает распоряжения, а Артур, вопреки его запретам, берет меня за руку.

– Люси, Люси... – повторяет он сквозь слезы.

Его голос – последнее, что я слышу, прежде чем проваливаюсь в темноту.

Глава двадцать шестая

На следующее утро я просыпаюсь и вижу доктора Ван Хелсинга, который сидит за моим письменным столом, заваленным бумагами и книгами. Тут же стоит чернильница. Черные как смоль волосы доктора взлохмачены, словно бы он прочесывал их пятерней, вид у него утомленный, но в то же время в нем чувствуется странная, кипучая, почти возбуждающая энергия. Он развернул стол так, чтобы видеть кровать, поэтому, как только я открываю глаза, он подходит ко мне.

– Люси, как вы себя чувствуете? – ласково спрашивает он, хоть и не приближается вплотную.

Подумав секунду, я удивленно отвечаю:

– Лучше. Голова больше не кружится, слабости и жара нет. – В животе неожиданно начинает громко урчать.

Доктор смеется:

– Отлично! Сейчас же велю принести еды. Чего бы вам хотелось?

– Знаете, я бы сейчас слопала гору пирожных с клубникой, все запасы, что есть в городе, – говорю я, без труда садясь в постели.

Я опираюсь спиной на подушки, радуясь вернувшемуся здоровью, синему небу и солнцу за окном, но когда Ван Хелсинг направляется к двери, чтобы послать прислугу за завтраком, я вижу, что и большое напольное зеркало, и зеркало на моем туалетном столике затянуты белыми простынями. В памяти всплывают события прошлой ночи, и сердце болезненно екает.

Доктор Ван Хелсинг вновь подходит ко мне и замечает мрачное выражение моего лица.

– Это просто на всякий случай, голубушка. Я не хотел, чтобы, проснувшись, вы расстроились.

Я касаюсь лица – на руках никаких следов.

– Пожалуйста, позвольте взглянуть, – тихо прошу я.

Доктор Ван Хелсинг откидывает простынь с напольного зеркала, и перед моим взором снова предстает страшная женщина из ночных кошмаров, похожая на меня: длинные черные волосы, темные глаза, бледно-оливковая кожа с розоватым оттенком. Как и вчера, эта кожа покрыта алыми каплями, а белки глаз усеяны красными точками, как будто порыв невидимого ветра швырнул в лицо брызги крови. Я воочию вижу, что по моим жилам течет яд Влада, но по какой-то дьявольской причине подтверждение этому существует лишь в зеркале.

Доктор Ван Хелсинг накидывает простыню обратно, скрывая моего темного двойника.

– Не волнуйтесь, – ободряюще говорит он, усаживаясь на стул подле моей кровати. – Мы с Джеком усердно ищем решение. Я всю ночь читал, и теперь у нас есть несколько неплохих идей.

Я непроизвольно стискиваю краешек одеяла.

– И каких же?

– Поделюсь с вами, как только вернется Джек. А пока сохраняйте спокойствие и поешьте, дабы к приходу вашей матушки эти щечки оставались такими же румяными.

Сердце щемит от тоски по мама. На этот раз за все время болезни я видела ее лицо лишь однажды или дважды – скорее всего, навещать меня ей запретили медики, за что я им благодарна.

– Как она? Спит и ест лучше, чем в Уитби?

– О ней хорошо заботятся, – заверяет меня доктор Ван Хелсинг. Ответ меня не устраивает, но я начинаю понимать, что он – человек, который отвечает на вопрос лишь в том случае, если готов сообщить всю правду.

Я закрываю глаза, грудь распирает чувство вины перед любимой матерью.

– Это я свела ее в могилу, верно? – шепчу я. – Я потеряю ее так же, как потеряла папа.

– Не нужно так говорить. Миссис Вестенра уже давно страдала от сердечного недуга.

– Но я его усугубила, и теперь за ней придет смерть.

– Смерть явится за каждым из нас, – невозмутимо констатирует доктор Ван Хелсинг. – Не в нашей власти выбирать, где, когда и как это случится, как не в нашей власти предсказать или предугадать ее приход.

– Я прочла столько книг из отцовской библиотеки, – говорю я, сглотнув комок в саднящем горле, – но так и не нашла утешения. Как можно жить, если смерть преследует нас повсюду?

Доктор сцепляет пальцы на колене. Взгляд его задумчив.

– В некоторых культурах смерть служит поводом лишний раз вспомнить о тех, кто понес утрату. Там, откуда родом моя мать, никто не переживает горе в одиночку. Когда кто-то умирает, вся община сплачивается вокруг близких покойного.

– Папа рассказывал, что его бабушка на похоронах мужа была в белом. Для нее белый был цветом траура, и никто не мог ее переубедить, несмотря на разразившийся скандал. По словам папа, она была убита горем и так одинока... Я боюсь, что мама... что я...

Глаза доктора Ван Хелсинга светятся добротой:

– Трудно жить без поддержки общины. Переезд в Англию вырвал вашу прабабушку из родной среды, лишил корней, и точно так же лишились корней мы с вами, я – когда потерял мать, вы – когда скончался ваш отец. Пересадка на чужую почву – дело нелегкое. Понятно, почему вас тяготят мысли о смерти. – Доктор грозно поднимает указательный палец. – Но мы ее сюда не пустим. Мы ее не приглашаем.

Я бросаю на него быстрый взгляд, но в эту минуту появляется Гарриет и доктор встает забрать у нее поднос. Оглянувшись на меня с нервной улыбкой, камеристка уходит, Ван Хелсинг ставит поднос передо мной. Яйца, бекон, хлеб, чай – все божественно вкусно. Я расправляюсь с завтраком за несколько минут.

Доктор Ван Хелсинг хлопает в ладоши, радуясь моему аппетиту, и тут в комнату входит Джек Сьюворд. Вид у него недовольный, в руках – две большие коробки.

– Лавочник принял меня за сумасшедшего, – ворчит Джек, водружая коробки на туалетный столик. – Наверное, подумал, что я один из пациентов моей собственной психиатрической лечебницы, а не врач, который за них отвечает. Сэр, зачем это все понадобилось?

Доктор Ван Хелсинг вскакивает со стула, бодрый и оживленный, несмотря на бессонную ночь, и достает из коробки несколько бледно-лиловых цветов.

– Люси, это вам.

– Благодарю, доктор, вы очень любезны, – говорю я, совершенно сбитая с толку.

Его густые черные брови соединяются в строгую линию.

– Но не для красоты. Для эксперимента. Видите ли, я прочел интересную книгу, которая, вероятно, даст ответы на наши вопросы, особенно после того, что мы наблюдали с зеркалами. Люси, вы согласны мне довериться?

– Да, – киваю я. Меня охватывает дурное предчувствие. Как близко он подобрался к правде?

Доктор медленно приближается ко мне и, не сводя внимательного взгляда с моего лица, подносит цветы к моему носу, держа их примерно в двух дюймах. Я гляжу на них с недоумением. Длинные, тонкие зеленые стебли, цветки – маленькие лиловые шарики. Но самое примечательное свойство этого странного букета – густой приторный запах. Я поднимаю глаза на доктора Ван Хелсинга: мое замешательство его явно радует.

– Отлично, мы не опоздали, – удовлетворенно заключает он. – Держите, Люси.

Я послушно беру протянутый букет. Нюхаю и тут же чихаю.

– Сэр, вы ее напугаете, если не объясните, зачем понадобились цветы, – устало замечает Джек.

Доктор Ван Хелсинг тем временем снова ныряет в коробку, достает не менее двух дюжин одинаковых букетов и обводит комнату оценивающим взглядом, как новобрачная, задумавшая украсить семейное гнездышко. Он помещает цветы на туалетный столик, развешивает несколько букетов на веревочке над моей кроватью, укладывает еще несколько поверх стопки книг на прикроватной тумбочке. При этом он весело напевает себе под нос, а мы с Джеком переглядываемся в полной уверенности, что доктор окончательно потерял рассудок.

– Это, друзья мои, цветы чеснока, – наконец сообщает Ван Хелсинг, разложив по меньшей мере семь букетов на подоконниках обоих закрытых окон. После этого он наклоняется и размещает один букет на полу под кроватью и еще два – по обе стороны от нее. – А во второй коробке, которую вы, Джек, любезно принесли по моей просьбе, – собственно луковицы чеснока.

– Я опустошил все запасы лавочника. – Глядя на меня, Джек сокрушенно качает головой. – Он наверняка решил, что я собираюсь устроить пир из жгучих блюд.

Я, однако, его не слушаю. Я напряженно думаю, и кровь стынет у меня в жилах: чеснок – одна из вещей, которых не переносит Влад. Он ведь упоминал, что ему отвратителен и вид, и запах этого растения. «Считается, чеснок способен очищать кровь, тем самым разрушая мой яд», – сказал он тогда.

Ван Хелсинг знает. Знает.

Ни он, ни Джек, похоже, не замечают моего беспокойства.

– Как я уже говорил, – продолжает доктор Ван Хелсинг, продолжая самозабвенно раскладывать цветы чеснока по комнате, – мне в руки попала интересная книга. Я нашел ее в Амстердаме, вскоре после первого нападения на вас, Люси. В книге описаны существа, которые питаются человеческой кровью, и я твердо убежден, что именно такое существо вас и атаковало.

Джек качает головой и что-то бормочет. Доктор Ван Хелсинг не обращает на него внимания.

– Я с самого начала подозревал, что раны вам нанесла не собака. Псы нападают, когда кто-то их напугает или раздразнит, либо же в целях самозащиты... Причин собачьей агрессии много, но жажда крови к ним не относится. Вы, Люси, пострадали от очень большой кровопотери, однако ни на вашей одежде, ни на террасе не обнаружилось и половины этого количества. Стало быть, кровь куда-то делась. Логичный вопрос – куда? И ответ на него следующий: ее высосало порождение ада.

Дрожа, я натягиваю одеяло до подбородка. Если Ван Хелсинг узнает, что произошло в действительности, сочтет ли он порождением ада меня? А мама, Мина и Артур – что подумают они?

– Я также изучал трактаты и статьи ведущих ученых с различных континентов, – продолжает доктор. – Представителей не только Европы, но и моей родной Азии, где такие нападения наблюдались и ранее. Случаи хоть и редкие, но задокументированные. Например, отдельные виды летучих мышей питаются кровью крупного домашнего скота. Есть и другие подобные животные и существа, хотя грань между наукой и фольклором в этом вопросе провести трудно, поскольку одно переплетается с другим.

– Что вы подразумеваете под фольклором? – тонким, напряженным голосом спрашиваю я.

Джек переводит взгляд с Ван Хелсинга на меня и обратно.

– Сэр, вы уверены, что Люси стоит это слышать?

– Это не страшно. Самое страшное с ней уже произошло, так? Даже дважды. – Доктор Ван Хелсинг извлекает из второй коробки тяжелые связки белых головок чеснока и принимается их развешивать на окнах и двери, словно какие-то нелепые венки. – Под фольклором я имею в виду истории из разных эпох о сверхъестественных существах, питающихся человеческой кровью. Часть этих историй – обычные сказки, которые рассказывают у камина, чтобы пощекотать нервы, другие же более опасны, ибо служат пропагандой, будучи основаны на предрассудках и ненависти к определенным народам и религиям.

Когда доктор вешает связку чеснока на большое напольное зеркало, мне приходится напомнить себе, что нужно дышать.

– Отдельные истории, впрочем, столь правдоподобны, что звучат как рассказы очевидцев. К счастью, я не из тех, кто отвергает те или иные теории только по той причине, что они передаются устно, а не выведены в результате исследований. – Джек презрительно фыркает, и, взглянув на него, Ван Хелсинг хмурит брови. – Я соблюдаю осторожность и считаю, что все возможно. Я читал о том, как обитатели сельской местности – фермеры, крестьяне, кочевники, переезжающие с места на место, – борются с кровососами.

Я сжимаю в ладони светло-лиловые шарики.

– При помощи чеснока?

– Да, это один из самых распространенных способов их отпугнуть. – Доктор Ван Хелсинг окидывает взглядом комнату, в которой теперь стоит духота и резкий запах чеснока. – Еще применяют шиповник. Некоторые выворачивают одежду наизнанку и спят головой в изножье кровати, чтобы сбить с толку кровожадных созданий, что наведываются к людям по ночам.

– Простите, но это уж вопиющая чепуха и суеверия, – не выдерживает Джек.

Доктор Ван Хелсинг начинает расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину, словно на лекции в аудитории.

– Возможно. А возможно, и нет. Готовы рискнуть? – серьезно спрашивает он, и Джек сконфуженно молчит. – Я также читал, что этих существ способны отвратить священные предметы и образы, не важно, к какой религии они относятся. Считается, что навредить им может любой атрибут веры, от молитвенников и свитков до четок, свечей и изваяний божеств.

– И еще кресты и распятия, – тихо говорю я. – Я видела, как вы наблюдали за мной прошлой ночью.

– Люси Вестенра, я всегда знал, что вы умная девушка, – одобрительно кивает доктор Ван Хелсинг. – Да, я следил за вами, когда мистер Моррис взял серебряный крест и начал молиться. Однако вид этого предмета на вас не повлиял, как и запах чеснока.

«Как и солнце, – думаю я. – Да и обычная пища не вызывает у меня отвращения». Возможно, непереносимость возникнет у меня только после окончательного обращения в вампира. С другой стороны, мое отражение в зеркале уже изменилось. Я крепче стискиваю в руке цветы чеснока – один из стеблей с хрустом переламывается.

– В таком случае, доктор, у меня вопрос, – обращаюсь я к доктору. – Если этих адских тварей можно отпугивать при помощи упомянутых вами предметов, то почему я спокойно переношу их воздействие?

– Люси, ну при чем тут вы! – потрясенно восклицает Джек.

– Не нужно навешивать на себя ярлык. – Лицо доктора Ван Хелсинга становится суровым и решительным. – Да, подобное существо могло отравить вас своим ядом, но от этого вы не стали такой же и никогда не станете.

– Почему нет? – тихо спрашиваю я; оба доктора молча взирают на меня. – Почему вы не допускаете, что после двух нападений мне суждено превратиться в описанное вами создание?

– Потому что вы непорочны по натуре, – говорит Джек, и Ван Хелсинг согласно кивает. – Потому что вы – молодая леди, которая ведет порядочную, скромную, благочестивую жизнь. На мой взгляд, то, о чем нам поведал доктор Ван Хелсинг, – байки из дешевых бульварных книжонок, которые и читать-то не стоит. Однако даже если во всем этом есть доля истины, с вами ничего подобного произойти не может, ибо вы добродетельны и чисты.

Мне хочется кричать от возмущения: меня воспринимают как безгрешного ангела! Все, о чем я когда-либо просила, все, чего хотела, – это чтобы во мне видели личность. «Но женщина – не человек», – с горечью думаю я, зная, что, поделись я этой мыслью с Миной, у нее найдется что возразить.

– Я устала, – говорю я, бросив цветы на туалетный столик. – Не могли бы вы оставить меня? Я хотела бы поспать.

Доктор Ван Хелсинг качает головой:

– Боюсь, один из нас должен находиться с вами.

– Но зачем? – раздраженно спрашиваю я. – Думаете, эта тварь влетит ко мне в окно и снова будет пить мою кровь?

– По правде сказать, да, – мрачно отвечает доктор Ван Хелсинг. – Именно этого я опасаюсь.

Я скрежещу зубами, мечтая о покое и уединении в дымке тумана. О церковном кладбище из моих снов, сумрачном, прохладном и безмолвном.

– Я бы предпочла отдохнуть в одиночестве. Не нужно меня стеречь так, будто я могу на кого-нибудь наброситься. Вы ведь поэтому оттащили от меня Артура прошедшей ночью, да, доктор? Побоялись, что я его искусаю?

– Я пока не знаю всех особенностей вашего состояния, – спокойно произносит Ван Хелсинг, – однако ничего не исключаю. Изучать редкие инфекционные заболевания – моя работа, и за свою жизнь я повидал немало странного. Прошу, доверьтесь мне и простите за все, что кажется вам лишним и назойливым.

Джек сочувственно поджимает губы.

– Мы можем оставить дверь открытой, а сами перейти в другую комнату. Так у бедной девочки будет хоть какое-то уединение. Тяжело, когда рядом постоянно кто-то маячит, – прибавляет он, и я бросаю на него благодарный взгляд.

Доктор Ван Хелсинг хмурит брови:

– Не уверен, что...

– Мы будем прямо напротив и сможем все слышать. Поглядите, Ван Хелсинг, – Джек обводит рукой связки и букеты чеснока, развешанные и разложенные по всей комнате, – вы устроили настоящее минное поле для этого зверя, в разумности которого я сильно сомневаюсь.

– Будь по-вашему, – соглашается умудренный годами доктор, по-прежнему хмурясь. – И все же, Люси, вы должны позвать нас при малейшем постороннем звуке или движении. Обещаете?

– Обещаю, – не колеблясь говорю я, и мужчины удаляются.

Мой новый, обостренный слух улавливает шепот доктора Ван Хелсинга в комнате напротив:

– Не важно, Джек, верите ли вы или нет, не стоит недооценивать интеллект этого существа. Если оно сумело добраться из Уитби до Лондона, возможно, даже поездом, а затем выследить бедную девушку и второй раз напасть на нее, значит, перед нами не дикий зверь, но создание, обладающее исключительным умом и сообразительностью. – Ван Хелсинг делает паузу. – Хищник, одержимый своей жертвой.

Глава двадцать седьмая

Я всплываю из глубин сна. Холодный ветер треплет мне волосы, я хочу поплотнее укрыться одеялом, но у меня не получается. Кто-то сидит на краешке моей кровати, прищемив одеяло. Густой серый туман, ползущий через распахнутые окна, заполняет всю комнату.

– Проснись, – говорит Влад.

При звуках его голоса я судорожно втягиваю воздух и вжимаюсь в изголовье кровати. За пределами моей спальни дом погружен в тишину.

– Как ты сюда попал? – Я в панике оглядываюсь по сторонам. – Куда делся весь чеснок?

Он закидывает ногу на ногу.

– Уверяю тебя, это не моих рук дело. Точнее, не моих напрямую. Я убедил вашу простодушную экономку пригласить меня в дом и избавиться от мерзопакостных цветов и луковиц. Она была весьма услужлива. Что, твой доктор и в самом деле не нашел лучшего способа меня отпугнуть? Как прискорбно для такого с виду умного джентльмена.

– Где он? Что ты со всеми ними сделал? – с замиранием сердца спрашиваю я.

Влад выгибает темную бровь.

– Успокойся, я не причинил вреда никому, особенно твоей матери. Я весьма встревожился, услыхав от нее о втором нападении на тебя того же зверя, и мое неравнодушие искренне ее тронуло. Если бы она только знала, что ты сама умоляла об укусе.

– Где она? – сквозь зубы цежу я.

– Я ее усыпил, как и всех остальных. – По мановению руки Влада туман делается еще гуще и клубами валит через окно в комнату и коридор. – Ты скоро поймешь, что никто из твоих защитников мне и в подметки не годится. Да и тебе, если на то пошло. Мы с тобой – порождения ада, как верно выразился наш доктор. Он, впрочем, полагает себя достойным противником! Надо заметить, я восхищен такой самоуверенностью. Сегодня я пришел, чтобы его убить, но, пожалуй, пусть поживет еще немного. – Влад одаряет меня улыбкой. – Ты же знаешь, я люблю развлечения.

– Я просила тебя помочь мне обмануть смерть, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие. – Отдалась тебе, а не Артуру. Скажи, ты намеревался выполнить мою просьбу?

Темные, цвета морской волны глаза Влада удивительно безмятежны, и это приводит меня в ярость.

– Нет.

– И это весь твой ответ? – вскипаю я, а он пожимает плечами, наслаждаясь моим гневом. – Ты меня укусил, а потом хитростью заставил думать, будто принял условия сделки?

– Сделки не было, согласия я не давал и ничего тебе не обещал. Я спросил, хочешь ли ты, чтобы я тебя укусил, ты сказала – да, и я сделал тебе одолжение. Заметь, проявил щедрость.

– Но ты знал, чего я хочу! – восклицаю я, и он брезгливо отворачивается. Тревога и страх подкатывают к горлу, словно желчь. Я заставляю себя сбавить тон. – Оба раза во время укусов ты высасывал из меня столько крови, что я по неделе лежала без сил. Неужели ты был так уверен, что доктор Ван Хелсинг найдет способ спасти мне жизнь?

– Нет, не был.

Я ошеломленно смотрю на Влада:

– Что?

– Я не был уверен, что он найдет способ спасти тебе жизнь. – Влад прикладывает ладонь к груди, будто извиняясь. – Не пойми неправильно, я рад, что он действительно тебя спас. Ты очень меня забавляла, но – нет, я никогда всерьез не планировал сделать тебя моей спутницей. При всей твоей красоте и очаровании, в тебе нет качеств, которые я ищу в женщине.

– То есть ты просто-напросто собирался дать мне умереть... – Я отказываюсь верить своим ушам. – После всего, чем я для тебя была?

Влад равнодушно обводит взглядом спальню.

– Я ведь предупреждал, что несу всякий вздор, когда увлекаюсь женщиной. Но мои увлечения всегда заканчиваются, Люси, так же, как и это.

– Не лги, – говорю я, и подбородок Влада каменеет. – Я тебе небезразлична. Иначе с чего ты столько ночей подряд выслушивал мои жалобы? Зачем в подробностях рассказывал мне о своей жизни, объяснял, что ты есть такое? Зачем по моей просьбе отпустил Джонатана Харкера?

– Чтобы ты продолжала мне доверять в той игре, которую я с тобой затеял, – терпеливо поясняет Влад. – Я не был уверен, выживешь ли ты после моих укусов, и точно так же отпустил мистера Харкера – без всякой надежды, что он выкарабкается. Видишь ли, мой замок в горах – крайне опасное место для смертных. Я полагал, что наш беглец замерзнет в сугробе, сорвется в ущелье, либо его заживо сожрут дикие звери. Мисс Мюррей должна была получить телеграмму с извещением о безвременной кончине бедного Джонатана по пути домой, а я бы как раз оказался рядом и утешил ее. – Влад заговорщически мне подмигивает.

– Да что ты знаешь о любви! – Во мне все кипит. – Только любовь помогла Джонатану выжить. Он знал, что Мина его ждет, и именно благодаря этому преодолел все опасности.

– Как трогательно, – скучающим тоном произносит Влад. – Он – мелкая неприятность, которую легко устранить. И все же я подожду – я имею в виду доктора. Он прознал слишком много, однако мне весьма интересна его персона. Да, любопытно посмотреть, на что еще способен этот надоедливый маленький азиат.

– Его зовут доктор Ван Хелсинг, – шиплю я.

– Да-да, он самый.

Я окидываю взглядом этого человека – знакомого незнакомца. Сегодня в его отношении ко мне нет ни любви, ни доброты. Его глаза – Северное море, холодное и суровое; он, не задумываясь, уничтожит любого, кого сочтет «мелкой неприятностью». Джонатана Харкера, которому известно, что представляет собой Влад и где находится его логово. Доктора Ван Хелсинга, который шаг за шагом раскапывает правду о нем. И меня. И меня?

– Влад, ты не посмеешь их тронуть. Никого из них, – заявляю я. Он не реагирует, поэтому я подаюсь вперед и касаюсь его ледяной руки. Он устремляет на меня бесстрастный взгляд. – Ты себя обманываешь. Говоришь о людях как о пешках в твоей игре. Может, они и пешки, но я – нет. То, кем мы были друг для друга... там, на утесах, в тумане... Все это значит гораздо больше, чем ты готов признать.

– Думаешь, тебе лучше всех известно, что у меня на уме? – В его тихом голосе подводным течением сквозит злоба. – Думаешь, за пятьсот лет я в себе не разобрался?

– Я думаю, что за пятьсот лет одиночества ты ни разу не встречал такой, как я. Ты взъярился, когда я сказала, что мы равны. Я задела твое самолюбие, потому что ты меня боишься – тебе страшно, как много я стала для тебя значить. – Я стискиваю его пальцы. – Ни на секунду не верю, что ты бросил меня на верную смерть. Ты знал, что меня спасут, а еще знал, что мы с тобой похожи. Я тоже сильна духом. Боец, как и ты. Не склоняюсь перед противником, кем бы он ни был, и уж тем более не сдаюсь смерти.

Влад оценивает меня взглядом, его глаза поблескивают в темноте. Я его удивила. Впечатлила. Взбесила. Видимо, и то, и другое, и третье разом.

– Мы с тобой – родственные души, и тебя это пугает, – тихо продолжаю я. – Вот почему ты не желаешь обратить меня в вампира, хоть и забрал мою кровь и мою честь.

Его голос, тихий и плавный, извивается, как ядовитая змея:

– Я ничего у тебя не забирал. Ты сама все отдала, по доброй воле. Ты не вправе возлагать вину на меня. Вся ответственность – только на тебе, ведь ты так любишь решать все сама. Я говорил, что мое существование – это мука, но ты не желала слушать. Мой первый укус был жестоким, но таким образом я проявил к тебе доброту.

Я разражаюсь гомерическим хохотом:

– Ты называешь это проявлением доброты?

Лицо Влада меняется, словно с него соскальзывает маска, и я вжимаюсь в спинку кровати. Передо мной бездна, холодная, темная, безжалостная. Острые жала боли роятся у моих висков. Я охаю, чувствуя неожиданное вторжение в разум, и хватаюсь за голову, кляня себя за беспечность.

– Ты винишь меня в том, что страх за тебя терзает твоих друзей и подрывает здоровье матери. Я вижу это вот здесь. – Он постукивает меня по лбу кончиком ледяного пальца. – Но виновата лишь ты одна. Бесстыдная и распутная, ты дважды вынудила меня тебя укусить. Заставила меня это сделать, а теперь притворяешься невинной жертвой?

– Я не заставляла!

– Ты не леди, Люси Вестенра. Ты мне отвратительна. Ни одна порядочная, воспитанная молодая женщина из приличного общества и думать не посмела бы о подобном. Ты переступила все границы, дорогая моя. Забралась слишком высоко. – Выражение его лица – холодное, самодовольное, точно у судьи, выносящего заслуженный суровый приговор. – Но, возможно, Артуру ты все же сгодишься. Он так благороден, что не побрезгует взять испорченную вещь. Не откажется от бокала шампанского, из которого уже отпил кто-то другой. Оставляю тебя ему.

Я ненавижу себя за слезы, брызнувшие из моих глаз от его жестоких слов, но остановить этот безмолвный, безнадежный поток не могу. Влад встает и направляется к двери.

– Куда ты? – вопрошаю я. – Ты сделал меня своей и не можешь просто так уйти. Ты меня обесчестил и запятнал!

– Прощай, Люси, – любезно говорит Влад. – Желаю счастливого супружества. Прости, что не смогу присутствовать на свадьбе. Возможно, мы еще свидимся... или не свидимся.

С нарастающим отчаянием я сползаю с кровати и, несмотря на слабость, на подгибающихся ногах бреду за ним. Нельзя позволить ему свободно расхаживать по дому, когда мама и все остальные спят и не могут ему сопротивляться. А он не имеет права бросать меня после того, как дважды отравил своим ядом, после того, как я дважды оказывалась между жизнью и смертью и дважды почти дотянулась до бессмертия. Ради того, чтобы обмануть смерть, я отдала все, что имела, довела до болезни мама, предала любимого Артура и лгала друзьям. Я слишком далеко зашла, чтобы упустить свой шанс, и я его не упущу!

У порога я хватаю Влада за руку.

– Не уходи. Ты показал мне выход и не можешь вот так захлопнуть передо мной дверь. Я всем расскажу, кто ты есть на самом деле.

– И заодно раскроешь себя? – смеется он. – Доктор видел твое отражение. Он быстро смекнет, что к чему, и все узнают о твоем поступке. Что тогда подумают Артур и Мина? – Влад улыбается. – Ты и вправду меня позабавила, моя наивная маленькая Люси, и за это я тебе благодарен. Однако наша связь себя исчерпала. Ты и так отняла у меня чересчур много времени.

Отняла чересчур много...

Эти слова – словно порыв ветра, расшевеливший затухающие угольки. Вот и ответ. То самое воспоминание, которое я в горячечном бреду все пыталась вытащить из глубин сознания. «Я кусаю избранную жертву множество раз, – сказал он мне, когда мы танцевали на балу. – А когда я впрыснул достаточно яда, избранник должен вкусить моей крови и до восхода солнца совершить свое первое убийство».

Я должна выпить кровь Влада. Должна закончить начатое, но при этом быть осторожна, иначе потеряю свой единственный шанс. Мне нужно потихоньку, на цыпочках, пробраться в логово большого злого серого волка, стать той жертвой, которая выследит хищника, пряча за спиной веревку, и накинет ее ему на шею, застав его врасплох.

Мина когда-то сказала, что мы обязаны жить по мужским правилам, поскольку этот мир принадлежит мужчинам. Что ж, если это игра, то я сыграю в нее по правилам Влада. И одержу победу.

Я крепче сжимаю его руку и одновременно представляю серебряный щит, что защищает мой разум. Направив всю силу воли на то, чтобы удержать щит, я поднимаю глаза на Влада.

– Ты прав, – говорю я смиренно и жалобно. – Виноват не ты, а лишь я сама. Ты меня предупреждал, но я не слушала.

Влад внимательно смотрит на меня, сдвинув брови.

– Ты был добр ко мне. В тебе я нашла понимание. Наверное, ты – единственный, кто увидел меня настоящую. – Мой голос дрожит от неподдельных эмоций, и я этому рада, ибо самая убедительная ложь – та, что содержит в себе долю правды. Я обвиваю руками шею Влада, заглядываю ему в глаза. – Прежде ты называл меня своим другом, и теперь я прошу, нет, умоляю тебя в знак той милости, которой ты некогда меня удостоил: отпусти меня. Положи конец моим страданиям. Я не хочу жить, зная, что нежеланна для тебя и нечиста для Артура. Избавь меня от вины за мой поступок и позволь умереть, не запятнав души еще сильнее. Это моя последняя просьба, Влад.

Тысячи иголок вонзаются мне в голову, проникают под нежную кожу, стараясь выведать самые сокровенные мысли, но я слишком разгневана и полна решимости. Папа часто говорил, что я упряма, как гроза – если уж начала бушевать, то не остановлюсь, пока не вымечу все громы и молнии, не расшвыряю все дожди и ветры, и до той поры солнце в небе не выглянет.

– Как у тебя это получается? – требует ответа Влад. Хмурая складка между его бровей становится еще глубже. Он хватает меня за подбородок, точно хочет выдернуть мои мысли грубой силой.

Колющая боль в голове нарастает, но и мое сопротивление – тоже.

– Ты правильно делаешь, что сомневаешься во мне, – выдавливаю я, чувствуя, что силы ослабленного болезнью организма иссякают. – Но я смирилась с последствиями своего выбора. Я хочу умереть. – Слова обжигают горло, словно едкая кислота, однако я напоминаю себе, что это лишь игра. Вынужденная роль.

Влад сверлит меня взором.

– Стало быть, ты признаешь, что заслужила наказание?

– Да, – не задумываясь, отвечаю я. – Я хитростью заставила тебя меня укусить. Заставила взять то, что по праву принадлежит Артуру. Он считает меня ангелом. Если ты даруешь мне милосердную, достойную смерть, возможно, я такой и останусь в его памяти. – Я отпускаю руку Влада и медленно пячусь к кровати. – Укуси меня в последний раз, высоси весь свой яд. Забери его полностью. Возьми меня.

Он продолжает смотреть на меня, а я ложусь в постель и поворачиваю голову набок, подставляя ему левую сторону шеи. Океанская синева его глаз темнеет: взгляд медленно скользит по моим длинным черным волосам, разметавшимся по подушке, и телу в белой шелковой сорочке – нежному, хрупкому, податливому.

– В ту ночь ты подарил мне невыразимое наслаждение, – выдыхаю я. Влад приближается ко мне, будто хищник к своему следующему обеду. – Дай мне еще раз – последний – вспомнить, как это было.

Одно стремительное движение, которое я даже не успеваю заметить, – и вот уже Влад в моей постели, локти и колени упираются в матрас по обе стороны от меня, лицо – на волосок от моего. Теперь его глаза черны как ночь, как кровь во тьме.

– Ты изголодалась по мне, – шепчет он мне в губы. – Выгибалась подо мной, ласкала меня, как волны ласкают берег. Выкрикивала мое имя. Ты отдала мне все.

Я вожделею его каждой клеточкой своего тела. Представляю острые клыки, царапающие мою губу, его плоть у меня между ног. Хочу обвить его всеми конечностями. Но Владу нужна женщина, которая будет рваться прочь, сопротивляться. Жертва. Поэтому я игнорирую жар, который еще сильнее разгорается во мне, когда взгляд Влада жадно скользит по моей шее и спускается ниже, к мягким выпуклостям грудей под ночной сорочкой. Туман, проникающий в комнату через окна, редеет, истончается до прозрачных клочков.

– Все, что ты говоришь, – правда, – шепчу я. – Я не смею ее отрицать. Я должна быть наказана, ибо отдала тебе то, чем была не вправе распоряжаться. То, что принадлежит...

Его нос касается моего.

– Если ты еще раз произнесешь имя Артура, – тихо, зловеще предупреждает Влад, – я оторву тебе голову, Люси. Клянусь, я это сделаю.

– Так сделай, – сквозь зубы цежу я. – Прояви милосердие, Влад, убей меня.

Я чувствую его ледяное дыхание – он приближает рот к ранкам у меня на шее.

– Значит, ты одумалась? – тихо интересуется Влад. – Больше не будешь предъявлять мне требований и утверждать, что мы равны? Умрешь чистой, безгрешной, добродетельной смертью?

Мне требуется огромное усилие воли, чтобы не привлечь Влада к себе. Нервы натянуты от нестерпимого желания, но я лежу под ним, расслабленная и покорная.

– Подари мне такое прощание, чтобы я запомнила его навсегда, – шепчу я и вздрагиваю, когда его ледяной рот находит мою кожу. Клыков я не чувствую, ощущаю лишь нежные касания губ.

– О да, Люси, – улыбается он мне в шею, – я насладился тобой так, как и не мечтал. И, кажется, буду скучать по тебе не меньше, чем ты по мне. – Он переводит взгляд на мои бедра, что предательски приподнялись сами по себе в отчаянном стремлении прижаться к его чреслам. Рука Влада обвивается вокруг моей талии, а поглаживающие движения большого пальца еще больше разжигают мою страсть. – Посмотри на себя. Твое тело жаждет меня даже перед смертью.

Я касаюсь его щеки.

– Дай то, что мне необходимо. Прошу. Смилуйся надо мной.

Он смотрит на меня бездонными черными глазами. Губы раскрываются, обнажая острые белые клыки.

– Прощай, Люси, – мурлычет он, а потом с безошибочной, беспощадной точностью вонзает зубы в полузажившие ранки.

Я задыхаюсь от резкой слепящей боли, смешанной с наслаждением от прикосновений ледяных губ и языка к моей коже. Влад наваливается на меня всей массой огромного, тяжелого тела, вдавливает в постель. Я льну к нему, а он пьет мою кровь в третий раз.

Передо мной вспыхивают звезды. Сердце стучит едва слышно – крепкая неподвижная грудь Влада скрадывает звук. Жизнь стремительно покидает меня, и больше ждать нельзя.

Я просовываю руку под воротник Влада и рывком обнажаю его плечо, а затем со всей силой, еще сохранившейся в челюстях, впиваюсь зубами в его холодную плоть, и в рот мне льется густая, кисло-сладкая, с металлическим привкусом кровь. Мое тело пылает. Я – странник в пустыне, глотнувший свежей холодной воды. Я жадно приникаю к этому источнику влаги, однако насладиться им не успеваю.

Влад резко выпрямляется, продолжая упираться коленями в матрас по обе стороны от меня. С его губ капает моя кровь, с моих – его. Он дотрагивается до раны на своем плече.

– Маленькая дрянь. Ты посмела отпить моей крови.

Его голос наполнен тихой, безжалостной ненавистью, более пугающей, чем гневный крик. Однако за ненавистью слышится и осторожное, сдержанное признание. Я гляжу ему в лицо и вижу сразу две разных половины: того Влада, который призывал меня к себе на утесах, с его мимолетной нежностью и коварным обаянием, и опасную тень, сумрачного монстра, скрывающегося под маской доброго, великодушного друга.

– Я ничуть не сожалею, – тихо говорю я. – Я дала тебе напиться мной и сама напилась тобой. Я сделала свой выбор, Влад, даже если ты за это меня возненавидишь.

Он смеется, негромко и почти с нежностью.

– Ты хоть понимаешь, что наделала, глупая девчонка? Сознаешь, какое существование выбрала?

Он смотрит на меня черными, как оникс, в обрамлении алых колец, глазами, окровавленные губы все еще растянуты в гримасе изумления моей дерзостью. Я впечатлила Влада против его воли и снова вызвала его интерес. А ведь он говорил, что наша связь закончилась!

– Да. Я выбрала себя. Я не буду принадлежать никому, кроме себя самой.

На глазах у Влада я стягиваю ночную сорочку через голову и швыряю ее на пол, теперь уже видимый в рваных клочьях тумана.

Кроваво-красные кольца вокруг зрачков Влада становятся еще ярче. Тяжело дыша, он рассматривает меня с головы до ног.

– Люси, – шепчет он, – ты готова ради этого отдать душу?

– Душа, – отвечаю я, – это ничтожная цена.

И мы целуемся – зло, яростно жалим друг друга. Влад как будто хочет убить меня своими поцелуями, он не убирает клыков, и они рвут мою тонкую кожу, еще больше пачкая кровью наши лица. Но в своей безудержной страсти я почти не чувствую боли. После того, как я попробовала Влада на вкус, мой голод только разгорелся.

Он срывает с себя брюки, дергает мои бедра вперед и вверх, к себе. От нашего остервенелого соития изголовье кровати врезается в стену. Отлетевшая подушка сшибает лампу на прикроватной тумбочке, лампа с грохотом падает на пол, абажур разбивается на сотни осколков. Я выгибаю спину, кричу, требуя большего; с каждым грубым, влажным, восхитительным толчком мои аппетиты растут, с каждым стоном я избавляюсь от себя прежней. С каждым движением заявляю, что мое тело – моя собственность, моя душа принадлежит мне одной, и прежняя Люси Вестенра бесследно исчезла. Я отдаюсь не Владу, но новому миру, в котором я буду свободна делать любой выбор.

Я еще выше приподнимаю бедра, побуждая Влада войти глубже, чтобы еще сильнее ощутить эту вечную мерзлоту в вулканическом жерле моего лона. Если мне суждено быть отравленной, то пусть его яд пропитает меня насквозь. Пусть все свершится как должно. Долой неясности и сожаления. Назад пути нет.

Я беру лицо Влада в ладони и целую его, целую, наши губы сражаются в кровавой схватке, тела бьются в страстном исступлении. Опять слышится звон разбитого стекла – со стены над кроватью на пол падает картина. Влад снова вонзает клыки мне в горло, я слизываю остатки крови с его плеча, жадно поглощая каждую каплю, и мое возбуждение нарастает уже знакомым крещендо. Однако на этот раз пика я не достигаю, а вместо этого внезапно испытываю чудовищный, жгучий холод, как будто всю оставшуюся во мне кровь кто-то заменил ледяной водой. Я кричу, но не от наслаждения, а потому что содрогаюсь в диком ознобе.

Влад лежит на мне, уткнувшись лицом мне в шею – он только что кончил с долгим, хриплым стоном. А потом он встает, поворачивается ко мне спиной, надевает брюки и аккуратно заправляет в них сорочку. Туман полностью рассеялся, я отчетливо вижу силуэт Влада на фоне ночного неба за окном.

Жуткий, опустошающий холод растекается по моему телу, я продолжаю трястись, и вместе со мной трясется кровать. Я хватаюсь за подушки, кутаюсь в одеяла и простыни, не успевшие соскользнуть на пол, но никак не могу согреться. Холод пробирает меня до костей.

– Что со мной? – задыхаясь, спрашиваю я.

– Ты умираешь, – коротко сообщает Влад. Он подходит к окну, под ногами хрустит стекло. – Ты же этого хотела, не так ли?

– Нет! Я думала, что... – Я осекаюсь, внезапно прозрев. – До восхода солнца я должна совершить убийство. Забрать жизнь...

Влад стоит ко мне спиной, опираясь ладонями на подоконник.

– Останешься в постели – к утру умрешь, как обычный человек. Я выпил тебя полностью, хотя ты и не заслужила такой милости, и сейчас ты жива только благодаря той крови, которую украла у меня. – Его негромкий голос полон презрения. – Но если до рассвета ты убьешь свою жертву и выпьешь ее кровь, то умрешь и возродишься с тем проклятьем, ради которого отдала все, что имела.

От боли, холода и гнева у меня кружится голова. Перед глазами все плывет, в груди растет паника – я представляю, как мама, Артур или Мина войдут в спальню и обнаружат мое мертвое тело.

– То есть я лишусь жизни в любом случае? Этого ты мне не говорил! Я думала...

Влад оборачивается, в темной пещере улыбки зубы поблескивают красным.

– Да, ты умрешь в любом случае. Прежде всего вампир должен отринуть человеческую жизнь. А разве я не сказал? Надо же, забыл. – Улыбка растягивается в уродливую кривую ухмылку, и Влад снова отворачивается к окну. – Вряд ли у тебя хватит смелости на убийство, но, как бы то ни было, задерживаться, чтобы это проверить, я не стану.

Мои мускулы одеревенели от холода, я мучаюсь невыносимыми спазмами.

– Влад, не бросай меня, – молю я.

– У тебя полный дом людей, выбирай кого хочешь. И, если не ошибаюсь, двое из них прямо сейчас на тебя смотрят.

В мгновение ока Влад исчезает. Отвратительная летучая мышь размером с небольшую собаку широко раскидывает иззубренные крылья, ловит поток ночного воздуха, неторопливо вылетает через окно и растворяется в темном небе, а я медленно, морщась от боли, поворачиваю голову в сторону двери.

В дверном проеме стоят доктор Ван Хелсинг и мама. Оба с ужасом взирают на мое обнаженное, истерзанное тело и разруху в комнате. Вместе с туманом рассеялся и морок, наведенный Владом, мама и доктор очнулись от колдовского сна. Я постепенно слабею – то ли засыпаю, то ли умираю, – однако мое угасающее сознание мучает вопрос, много ли они успели увидеть.

А потом мама падает на колени. Она даже не успевает закрыть глаза – безжизненное тело просто валится на пол, застывшее, неподвижное, потерянное для меня навсегда.

Глава двадцать восьмая

У меня нет времени оплакивать мама или размышлять о том, что произошло между мной и Владом. Мне даже одеваться некогда. Дом пробуждается от неестественного сна, и в моей спальне царит смятение: Джек Сьюворд коротко, отрывисто раздает приказы, Квинси Моррис уносит бездыханное тело мама, слуги с плачем и криками мечутся туда-сюда. Доктор Ван Хелсинг шагает прямиком к моей кровати и подхватывает меня на руки вместе с простынями. При его сухощавом телосложении он оказывается неожиданно сильным. Не говоря ни слова и не глядя на меня, он переносит меня в соседнюю комнату, где горничные спешно наполняют ванну горячей водой.

– Больше воды! Чем горячее, тем лучше! – кричит доктор Ван Хелсинг, опуская меня в ванну. – Гарриет, следите, чтобы мисс Люси не попыталась вылезти из ванны. Крайне важно ее согреть.

Появляется Джек, бледный и измученный. Щадя мою стыдливость, и он, и доктор Ван Хелсинг поворачиваются ко мне спиной. Несмотря на боль, холод и ужас, я не могу удержаться от смеха, понимая, что доктор наверняка видел или, по крайней мере, догадался, что случилось в спальне. Однако мое веселье тает в новом приступе озноба. Горячая вода нисколько не греет, хотя Гарриет и Агата лихорадочно поливают из ковшика мои плечи.

– Что с ней? – взволнованно спрашивает Джек. – Простить себе не могу, что спал. Так бы и пнул себя!

– Тогда и меня пните, – мрачно ответствует доктор Ван Хелсинг. – Хотя, полагаю, мы не виноваты, что так крепко уснули. Вы обратили внимание на странный туман?

У меня начинает невыносимо звенеть в ушах, потом адский звон превращается в монотонный рев, похожий на шум прибоя. Поглощенная этим ревом, я едва замечаю, как Гарриет выливает в ванну еще одно ведро горячей, почти кипящей воды. Сквозь шум в ушах я слышу странную какофонию: звяканье стакана на прикроватной тумбочке за три дома от нашего, хлопанье совиных крыльев в парке, грохот колес экипажа, проезжающего по соседней улице, кашель бродяги под уличным фонарем в двух милях отсюда и жадные глотки, с которыми он опустошает бутылку спиртного. Я чувствую запах выпивки и кислую вонь изо рта оборванца. В нос мне бьют сотни различных запахов, резких, едких, пьянящих, но главный среди всего этого многообразия – бархатистый, металлический запах крови, густой, насыщенный, чистый.

– Не бойтесь, мисс Люси, мы вас согреем, – произносит Гарриет, склоняясь надо мной, и я слышу, как пульсирует кровь у нее в жилах.

– Гарриет, будьте осторожны. – Доктор Ван Хелсинг встает рядом с моей камеристкой. – Не подходите слишком близко.

– Доктор, это заразно? То, чем больна бедная мисс Люси? – беспокоится Гарриет. Ее сердце под плотным фартуком трепещет, словно крылья бабочки, хрупкие и завораживающие.

– Возможно. – Доктор, как всегда, воспитанный и полный достоинства, смотрит на меня, фиксируя взгляд на лице, хотя прозрачная вода не скрывает моего обнаженного тела.

Я слышу и его сердце, обоняю содержимое и его вен. Кровь Ван Хелсинга такая же, как он сам: быстрая, решительная, умная и, подозреваю, удивительно сладкая. Должно быть, что-то в моем лице тревожит доктора, потому что он отступает на два шага от ванны и достает из кармана большую головку чеснока. Не сводя с меня взгляда, он вскидывает руку с луковицей.

Аромат чеснока проникает в мои ноздри, сильный, приторный. Он щекочет мои носовые ходы и глотку. Я закрываю глаза и вижу землю, в которой рос этот чеснок, чувствую запах дождя, орошающего почву и ласково побуждающего побеги к росту. Я думаю о папа, о его любимых блюдах, которые готовила ему бабушка, а потом, по его просьбе, – наша кухарка, вспоминаю, как дом наполнялся пикантным духом жареного чеснока. Помню, как он искренне, добродушно смеялся при виде мама, которая спешно распахивала окна и, глядя на мужа, укоризненно качала головой, хоть и сама прятала улыбку.

Они так любили друг друга. И меня. Но отныне любить не будут.

– Ван Хелсинг, прекратите, – молит Джек. – Что бы это ни было, прекратите!

До меня доходит, что я плачу навзрыд. Гарриет и Агата продолжают поливать мои исхудавшие плечи горячей водой, а я закрываю лицо ладонями и рыдаю, рыдаю, рыдаю.

– Друг мой, я делаю лишь то, что делал и раньше, – говорит Джеку доктор Ван Хелсинг, глядя на меня с тихим отчаянием. – Помните, я раскладывал чеснок по всей комнате в качестве защитного средства? Я дал ей в руки цветы, и они ей нисколько не навредили. Но посмотрите, как она реагирует сейчас.

Да, чеснок мне навредил, но не тем образом, как предполагает доктор.

– Монстр сделал свое дело, – вздыхает Ван Хелсинг. – И постарался он на славу.

– Он? – переспрашивает Джек.

– Он был в ее постели. Улетел через окно, когда увидел меня. Глаза у него... – Доктор не договаривает фразу. Прячет головку чеснока обратно в карман и отворачивается, но я успеваю заметить, что он, как и я, плачет.

– Люси, вам лучше? – обращается ко мне Джек. – Его взгляд падает на мои бледные груди, покачивающиеся под водой, и он поспешно отводит глаза. – Поднимите ее из ванны, хорошенько оботрите полотенцами и уложите в кровать, – велит он служанкам.

Те помогают мне встать и заворачивают в мягкие полотенца, но я все равно продолжаю мерзнуть. Чеснок подействовал на меня как успокоительное – я вся какая-то заторможенная, оцепенелая.

– Простите меня, доктор, – слабым голосом говорю я, проходя мимо него, когда Гарриет и Агата под руки ведут меня к кровати. Я еле передвигаю ноги.

– Ничего, ничего, дитя мое, – с натужной бодростью произносит доктор Ван Хелсинг. – Не бойтесь. Ложитесь в постель и хорошенько укройтесь, а мы с Джеком сейчас вернемся и будем дежурить возле вас.

Одуряющий гул в ушах стих, и, пока служанки надевают на меня ночную сорочку и укладывают на подушки, я отчетливо слышу разговор двух докторов в коридоре.

– Нам нельзя потерпеть поражение: на кон поставлено больше, чем жизнь или смерть, – констатирует Ван Хелсинг.

– При всем уважении, сэр, – говорит Джек Сьюворд, – вы уверены, что бессонные ночи не сказались на вашем рассудке? Вы утверждаете, что монстр вылетел в окно, обернувшись летучей мышью?

– У меня нет сил убеждать вас, мой мальчик, – устало отвечает доктор Ван Хелсинг. – Я сказал чистую правду, а уж вы судите сами, положившись на собственные знания и веру в меня. Это отвратительное существо, способное принимать облик человека, волка или летучей мыши, совратило Люси и напитало ее кровь ядом. И это произошло не впервые. Я видел, как они общались.

– Он... он овладел ею? – ошеломленно шепчет Джек.

– Я наблюдал это собственными глазами, как и ее бедная мать.

При этих словах я вновь заливаюсь слезами. Горе превратилось в стену, и я врезалась в нее с разбега. Мой разум напоминает бешено крутящуюся карусель из стыда – за то, что кто-то стал свидетелем моего постыдного падения и продажи души, – ярости из-за обвинений и презрения Влада и страха перед избранной мною реальностью. Влад назвал меня наивной – и глупой. Пожалуй, он не ошибся. Я была дурочкой, доверившись ему. Возложила надежды на океан, непостоянный, жестокий и бездонный, и теперь погибну в его неизмеримых глубинах. Влад обманул меня, изображая дружеское участие и теплоту, завлек нежными обещаниями и томными поцелуями. Закружил в вихре своего существования, чтобы впечатлить и нагнать страха, и все это время скрывал самое важное.

Чего еще я не знаю о проклятии? Как, как я смогу забрать человеческую жизнь? И вообще, имеет ли все это значение, если я так или иначе умру?

Скорбь проворачивается внутри острым лезвием. Скорбь по той, кем я была и не стану снова, скорбь по мама, которая любила меня больше всего на свете и ушла из жизни, глядя, как ее дочь совершает самый ужасный выбор в своей судьбе. А Мина и Артур? Как могла я думать, что сумею жить бок о бок с ними и держать в тайне свое превращение?

Доктор Ван Хелсинг и Джек Сьюворд вбегают в комнату на звук моих рыданий. Я полностью опустошена – обескровлена, обезвожена, обесчещена, – даже удивительно, что я еще способна плакать. Мне так мучительно не хватает мама, что я не могу сдержать крика. Ее глаза больше не засияют от гордости, руки больше меня не обнимут. Она скончалась, не успев утешиться мыслью, что никогда не познает боли утраты любимой дочери, что смерть меня у нее не отнимет.

Джек берет меня за руку, его лицо искажено состраданием. Доктор Ван Хелсинг наблюдает за нами – пристально, бдительно. Несмотря на сочувствие, он готов сразиться со мной, если я атакую. Но я с каждой минутой все больше слабею и даже подумать не смею о нападении. Легкие горят от нехватки воздуха, я безвольно валюсь в подушки. Та кровь, что еще во мне осталась, медленно, неохотно течет по венам вместе с последними каплями жизни.

– Сейчас же пошлите за Артуром, – тихо произносит доктор Ван Хелсинг.

Джек, побледнев, кивает. Напоследок стискивает мою руку и торопливо уходит.

– Доктор, я умираю, – слабым голосом говорю я.

Доктор ласково кладет руку мне на лоб.

– Да, дитя мое, боюсь, что так. – По его щеке скатывается слеза. – Я всей душой сожалею, что не смог вас защитить.

– Это не ваша вина, только моя, – возражаю я. Мои веки тяжелеют.

– Ни в коем случае не вините себя, – сурово молвит Ван Хелсинг. – Это свершилось против вашей воли. Вы этого не желали.

Даже сейчас, в эту минуту ему хочется думать, что я невинная жертва.

Я засыпаю неглубоким сном без сновидений, а проснувшись, обнаруживаю, что все собрались в моей комнате. Доктор Ван Хелсинг и Джек стоят в дверях, склонив головы. Квинси Моррис стоит в изножье кровати, по лицу видно, что его переполняют чувства; Артур баюкает меня в объятьях и безутешно плачет.

– Артур... – шепчу я, зарывшись лицом ему в грудь. Я чувствую запах ночного воздуха, которым веет от его пальто, сырой земли – от туфель, и бренди – верный признак, что мой заботливый Артур невыносимо страдает. Он думает, что за неделю до свадьбы лишится и отца, и невесты. – Жди меня. Я вернусь. Я не прощаюсь с тобой навсегда.

– Артур, довольно, – сухо произносит доктор Ван Хелсинг. – Вам пора.

– Нет, погодите. Дайте им еще минутку, – резко вступается Квинси.

Повернув голову, я вижу шею Артура, где совсем близко от моих губ в завораживающем ритме пульсирует артерия. В этом месте запах бренди в его крови звучит сильнее – густой, темный, горький. В смеси с привычными ароматами сосновой хвои и сигар он напоминает мне о нашем первом поцелуе, и, к собственному ужасу, я испытываю легкий зуд в верхней челюсти, а потом два острых укола: это под верхней губой прорезались два новеньких, длинных, смертельно-опасных клыка. Нет, сопротивляюсь я себе. Только не Артур!

Я сжимаю губы, лицо искажено – я отчаянно сопротивляюсь голоду. Я не вправе навредить этому прекрасному человеку, которого люблю. Я не стану отравлять его кровь! Однако в голове назойливо бьется мучительно-дразнящая мысль: если я укушу Артура, он будет моим, только моим, окончательно и бесповоротно. Кровь свяжет нас прочнее, чем любая церемония, молитвенник или обмен кольцами. Нет, я не поддамся искушению!

Собрав последние силы, я упираюсь руками в грудь Артура и отпихиваю его в сторону. Он натыкается на стул, ножка которого задевает мое зеркало.

– Люси? – лепечет он. – Что ты...

– Артур, прочь! – В голосе Ван Хелсинга слышится паника.

Он и Джек бросаются к Артуру и оттаскивают его от меня. Они видели, и Квинси Моррис тоже. Последним рывком отталкивая Артура, я оскалила зубы, показала их все.

Все четверо отшатываются от меня.

Доктор Ван Хелсинг, который так старался меня уберечь.

Квинси Моррис, который предлагал мне уехать с ним в Новый Свет.

Джек Сьюворд, в знак своей страсти приславший мне букет кроваво-красных роз.

И Артур, мой милый Артур, который с самого детства меня любил, не сводил с меня глаз, тосковал обо мне. Тот, кто при луне просил меня стать его женой.

Ни один из них не смотрит на меня с любовью или восхищением. Любви и восхищения больше нет. Сбившись в кучку, мужчины жмутся к стене, глаза выпучены от страха. В руке у Ван Хелсинга головка чеснока, Квинси держит перед собой серебряный крест, что носит на шее, его губы лихорадочно шевелятся в молитве. Все четверо смотрят на меня так, словно я монстр. Порождение ада.

Белая простыня, которой было накрыто мое напольное зеркало, сползла, и его сияющая поверхность правдиво отражает меня нынешнюю. Я вижу молодую женщину, чьей красоты уже коснулась бледная тень смерти. Черные волосы раскиданы по плечам; между сухих, потрескавшихся губ поблескивают два отвратительных костяных выроста. И по всему ее телу бешено, хаотично движутся, ползают и пульсируют алые капли крови; притягиваясь друг к другу, они объединяются в пятна и кляксы, которых особенно много на шее, ключицах и руках. Я с криком хватаюсь за лицо, чувствуя под верхней губой бугорки клыков.

«Ты проклята! – слышу я смех Влада, тихий, злорадный, полный ненависти, с которой мужчины, некогда признававшиеся мне в любви, взирают на меня теперь. – А я говорил, говорил, говорил...»

– Что же я натворила! – вырывается у меня стон. – Боже, что я натворила!

– Вы не виноваты, – качает головой доктор Ван Хелсинг.

– Не вините себя, – подает голос Джек, и выносить его жалость еще тяжелее, чем отвращение.

Никто из них не видит меня. Не видит такой, как я есть на самом деле. Я по-прежнему здесь, как и раньше, но в зеркале как будто не отражаюсь вовсе.

– Почему вы меня не слышите? – визжу я. Стиснув кулаки, я уже стою на кровати, возвышаясь над кучкой мужчин. – Неужели так трудно поверить, что я сама сделала выбор, сама ступила на этот путь, без вашей помощи и подсказок?

Квинси поднимает распятие повыше и одновременно кладет руку на рукоять револьвера, торчащего из кобуры на поясе.

– Ты сделала выбор? Люси, о чем ты? – дрожащим голосом спрашивает Артур.

Я была дурой, полной дурой, до того помешанной на драгоценном даре, который мечтала обрести, награде, которую нарисовал в моем воображении Влад, что не заметила разверстой у моих ног могилы.

– Артур, я люблю тебя, – говорю я, изнемогая от отчаяния, и мягко падаю на кровать в полуобмороке. – Больше всего на свете я хотела быть с тобой и сделать тебя счастливым. – Руки так сильно трясутся, что я не могу даже приподняться на подушках. Я хватаю ртом воздух, хриплю и задыхаюсь. Десну щиплет – это клыки втягиваются в челюсть, прячутся в мягких тканях рта.

Доктор Ван Хелсинг осторожно приближается ко мне. В одной руке у него головка чеснока, другой он проверяет мой слабеющий пульс. В комнате становится все жарче, и если несколько минут назад я замерзала, то теперь, кажется, плавлюсь в свете ламп.

– Окно, – хриплю я. – Прошу, откройте окно. Мне нужен воздух.

Доктор качает головой:

– Нет, Люси.

– Свежий воздух никому не повредит, – высказывается Артур и шагает к окну.

– Я сказал нет! – рявкает Ван Хелсинг. – Я не допущу, чтобы эта тварь вновь проникла в дом! Дайте несчастной Люси умереть достойной смертью. Да, мой бедный мальчик, она умрет, – добавляет он уже мягче, когда у Артура вырывается душераздирающий всхлип. – Пульс едва прощупывается, крови в организме крайне мало, сердце и легкие не справляются. Осталось уже недолго. Подойдите, попрощайтесь с ней. Вы все, джентльмены. Это не опасно. Только ради бога не открывайте окна. – Дабы закрепить свое распоряжение, он встает у одного из окон, явно намереваясь охранять его от посягательств.

Долгое время никто не двигается с места. Артур плачет, уронив лицо в ладони; Квинси убрал револьвер обратно в кобуру, но продолжает сжимать распятие и истово молится, зажмурив глаза. Наконец ко мне подходит Джек. Он оглядывается на доктора Ван Хелсинга, тот чуть заметно кивает. Джек склоняется надо мной и целует в лоб.

– Прощайте, Люси, – шепчет он.

Обтерев лицо мозолистой ладонью, ко мне приближается Квинси Моррис.

– Я всегда говорил, что в вас есть твердость духа, повторю это и сейчас, – глухо произносит он. – Спасибо вам, Люси, что показали мне пример мужества. Мне будет не хватать вашего жизнелюбия. – Поцеловав меня в макушку, он отходит в сторону.

В тумане слез я встречаюсь глазами с Артуром. В словах нет нужды. Все, что мы хотим сообщить друг другу, высказано взглядами и тем, как он падает на колени у моей кровати. Я прижимаю его ладонь к своему сердцу и шепчу:

– Оно навечно твое. – Умоляюще глядя на Ван Хелсинга, я прошу: – Пожалуйста, оставьте нас на минутку.

Доктор Ван Хелсинг колеблется, но, очевидно, полагает, что опасность миновала, и уводит Джека с Квинси в коридор.

– Боюсь, дверь придется оставить открытой, – предупреждает он. – Это максимум, что я могу для вас сделать.

Я киваю, глядя им вслед, и даже это простое движение отнимает у меня драгоценные крохи энергии. Я не представляю, каким образом смогу кого-то убить до восхода солнца, если даже дышу с огромным трудом. Однако, вновь обратив взгляд на Артура, плачущего подле меня, я понимаю, что выбора нет. Я зашла слишком далеко. Если умру человеком, потеряю его навечно. Я потеряю Артура и в том случае, если стану вампиром – теперь-то я это осознаю, – однако, по крайней мере, так я смогу время от времени его видеть, незримо появляться на окраине его жизни.

Я должна закончить начатое.

«У тебя полный дом людей, выбирай кого хочешь», – издевался надо мной Влад. Ничего другого я и не ожидала от существа, неспособного любить. Даже в самом мучительном приступе моего нового голода я нашла в себе силы оттолкнуть Артура, спасти его от меня же самой.

Артур кладет голову мне на грудь, я обвиваю ее немощными руками.

– Прости, – шепчу я. Мне хочется сказать больше, но слова застревают в пересохшем горле. Я кашляю и хриплю, легкие уже на пределе. Меня охватывает жар, все тело словно растерто грубым наждаком. Кожа саднит, глаза жжет, мне отчаянно нужен хотя бы глоток свежего воздуха.

С тоской вспоминаю туман, прохладный и мягкий. Влад управлял им одним мановением руки, заставляя то густеть, то редеть, то вовсе рассеиваться. Я жажду вновь ощутить прикосновение прохладной дымки, мечтаю, чтобы она остудила мое разгоряченное лицо и пылающие легкие. Взглянув поверх головы Артура, я вдруг вижу клубящийся за окном туман: он словно бы явился по моему призыву.

– Артур, – шепотом говорю я, – умоляю, открой окно. Мне так плохо без воздуха.

Он моментально встает.

– Конечно, любимая.

Артур косится на дверь, опасаясь, что в комнату ворвется разгневанный Ван Хелсинг, однако никто не появляется, из коридора слышны приглушенные голоса. Артур потихоньку распахивает одно из окон. Он с тревогой оглядывается на меня и не замечает, как в комнату проникает туман.

– Иди ко мне. – Я простираю к нему руки и сдвигаюсь вбок, освобождая часть места на постели.

Он ложится рядом, наши головы на одной подушке, всякая забота о приличиях более не имеет значения. Я крепко обнимаю Артура, согреваясь его надежным, умиротворяющим теплом, так разительно отличающимся от ледяных объятий Влада.

Туман сгущается. Он вползает в комнату через окно и стелется по полу. Я представляю, как он окружает нас с Артуром, скрывая и защищая от посторонних глаз, и по моей безмолвной команде его клубы тотчас поднимаются выше. Артур расслабляется, разжимает руки, его сердце бьется все медленней.

– Спи, Артур, – выдыхаю я. – Усни рядом со мной.

– Я люблю тебя, Люси, – блаженно лепечет он, а в следующее мгновение уже крепко спит. Во сне его лицо кажется совсем юным, невинным и доверчивым, ресницы отбрасывают темные тени.

По моим щекам катятся жгучие слезы. Я обнимаю Артура и вскидываю руку, направляя туман дальше, за дверь. В коридоре продолжается тихий разговор; все трое мужчин настороженно прислушиваются, не донесется ли из комнаты шум борьбы. Но в ближайшие часы их слух ничто не потревожит. Об этом я позабочусь.

Я слышу, как голова Джека мягко касается спинки дивана, как шуршит сюртук доктора Ван Хелсинга, когда тот обмякает в кресле, слышу глухой стук, с которым падает на пол массивное тело – Квинси, должно быть, стоял у дивана. Прошептав извинения, я неохотно высвобождаюсь из объятий Артура, а туман, будто усыпляющее облако, тем временем заполняет дом, погружая в сон все живое.

Я встаю с постели. Колени подгибаются, и, чтобы не упасть, мне приходится схватиться за кроватную стойку.

Я совсем одна. Чудовище в доме, полном спящих людей.

Глава двадцать девятая

Время стремительно приближается к рассвету. Едва волоча ноги, я плетусь к распахнутому окну. Туман, охладивший мое лицо, дарит мне драгоценные капли энергии. Он пахнет ласковой землей и росой, и каждый следующий шаг дается легче предыдущего. Я изумленно ахаю, когда туман приходит мне на помощь: мои ступни отрываются от пола, я парю в нескольких дюймах от него, подол длинной ночной сорочки колышется вокруг щиколоток. Туман бережно выносит меня через окно, и мне ничуть не страшно.

Легкая как перышко, я плыву вдоль стены дома, а когда вижу, как далеко осталась земля, у меня захватывает дух. Я хочу увидеть мама – и вижу через окна ее комнаты. Несмотря на внезапную смерть, выражение ее лица безмятежно. Я с тоской прижимаюсь ладонями к стеклу, наблюдая, как отблески пламени свечей мерцают на ее смеженных веках, бледных, в тонких голубых прожилках. Я бы осталась с ней на всю ночь, чтобы бдеть и оплакивать ее, стоя на коленях.

Но внутри у меня жуткая разъедающая пустота, терпеть которую невозможно. Я дико проголодалась. Тело яростно требует крови, чтобы завершить трансформацию. Медлить нельзя, ибо восход солнца неизбежен, самая темная пора ночи прошла, и небо уже начинает светлеть. Я мягко опускаюсь в бережных объятьях тумана, длинные черные волосы развеваются за спиной.

Я боюсь этих пустынных улиц и того, кто встретится мне первым. Станет моей добычей.

Одно это слово вызывает у меня дурноту, и я вынуждена прислониться к фонарному столбу, содрогаясь при мысли об убийстве. О том, чтобы забрать невинную жизнь. И все же я не отняла жизнь у Артура, напоминаю я себе. Даже в остром приступе голода мне хватило присутствия духа оттолкнуть его, и значит, я смогу сдержаться и не навредить другим людям. Я глубоко дышу, стараясь успокоиться, а слух улавливает самые разнообразные звуки: я слышу, как ухают совы, шуршат крысы, шныряют в зарослях лисы. Я решаю убить какое-нибудь животное, и пусть его кровь завершит мое превращение.

«Глупая девчонка», – звучит у меня в голове злобный, издевательский голос Влада.

– Будь ты проклят, – шепчу я.

«Идиотка».

Я затыкаю уши пальцами. Бесполезный детский жест не помогает заглушить ненавистный голос. Я бегу сквозь туман, босые ноги тихо шлепают по мостовой, и, повинуясь привычке, я вновь оказываюсь у ворот церковного кладбища. Однако сегодня я пришла сюда не во сне. На этот раз я взбиваю туман руками до тех пор, пока он не начинает бурлить, подобно морю, в свете фонарей принимая фантасмагорические формы. Кровь повсюду. Я ее чую. Она бежит по венам мелких зверюшек. Дразнит меньше, чем человеческая, но, так или иначе, это тоже кровь.

А потом я слышу это – биение здорового молодого сердца. Поток свежей, горячей крови.

Я замираю, прислушиваюсь. Мои новые обостренные чувства сосредоточены на существе позади меня. В его запахе присутствует странная нотка, которую я не могу разобрать. Не важно. Туман клубится вокруг меня, а я как ни в чем не бывало шагаю вдоль кладбищенской ограды, напевая себе под нос колыбельную. Мой нежный голос разливается в гнетущей тишине царства мертвых. Почему я иду такой походкой? Откуда взялась эта мелодия? Я пою с радостью, которой не ощущаю, но чувствую, что отчего-то должна это делать, так же, как должна набирать воздух в легкие. Это приманка, доходит до меня. Я, сама того не сознавая, расставляю ловушку.

Животное приближается. Пьянящий запах крови, густой и насыщенный, щекочет мне ноздри. Я забываю обо всем, поглощенная безотчетным желанием попробовать ее на вкус. Утолить голод. Я иду дальше, продолжая беззаботно напевать, но мышцы уже напряжены, уже готовы атаковать и схватить добычу, что сама идет мне в руки. Откуда-то я знаю, что могу поймать ее в мгновение ока, что я быстрее и сильнее любого создания в радиусе ста миль. Я способна по очереди оторвать конечности своей жертвы, не успеет та и пискнуть.

Я оборачиваюсь взглянуть на нее, и у меня перехватывает дыхание.

Это не животное, а маленькая девочка.

Лет шести-семи, в длинном бесформенном плаще, слишком большом для нее, худенькое личико в обрамлении жидких, мышиного цвета волос. Вот она, та странная нотка – я обоняла запах невинности и тонкой, нежной кожи ребенка. Девчушка стоит и не сводит с меня огромных темных глаз.

«Нет, – отшатываясь, думаю я. – Нет! Не могу».

– Мне страшно, – тоненько говорит девочка. – Пожалуйста, мисс, помогите.

Запах ее крови сводит с ума. Я – словно моряк посреди океана, узревший берег, или умирающий от жажды странник в пустыне, чьим глазам открылся оазис. Малютка спешит ко мне, еще сильнее разжигая мой чудовищный голод. Добыча торопится попасть в мои когти.

Новый, темный инстинкт велит мне присесть на корточки – так, чтобы наши глаза оказались вровень, – и улыбнуться.

– Здравствуй, малышка, – слышу я собственный голос, приветливый и ласковый, каким женщины воркуют с детьми. – Ты как здесь оказалась?

Я хищник, монстр, питающийся кровью. Во мне пробудился дикий зверь, однако та часть моей натуры, что еще остается человеком, внутренне сопротивляется, содрогаясь от отвращения, и даже сквозь голод нарастает тошнота. У меня никогда не было ни умения, ни желания общаться с детьми – дара, который другим женщинам дается удивительно легко. Может, в этой крохе с мокрым ротиком, грязными ладошками и полными слез глазами и много сладкой крови, но я не могу переступить через себя. Я не могу ее убить. Я не стану этого делать.

На маленьком личике расцветает надежда:

– Хорошо, что вы нашли меня, мисс, – восторженно лепечет дитя.

Отчего она так мне радуется? Вглядываясь в темную глубину ее больших глаз, я нахожу ответ. Я вижу свое отражение, и оно ничем не напоминает то, которое я видела в зеркале после трансформации. Смерть сделала меня в тысячу раз краше. Кожа, нежная и безупречная, точно лепесток розы, мягко светится золотом, волосы и ресницы еще чернее и роскошнее, чем прежде. На щеках играет легкий румянец, а губы – ярко-пунцовые, словно подведенные помадой. Я завороженно смотрю в глаза ребенка, потрясенная собственным обликом, переменой, которая произошла со мной благодаря обмену кровью с Владом.

Как женщина я была прекрасна, как вампир – абсолютно неотразима. Девчушка рада, что ей встретился не разбойник, пьяница или какой другой ночной бродяга, а я – молодая женщина с добрыми глазами, ангельской улыбкой и волосами цвета вечернего неба, красавица в белоснежной ночной сорочке.

Хитроумие наложенного на меня проклятья страшит и восхищает. Яд, который Влад впрыснул в мою кровь, как будто бы понимает принцип самосохранения. Будто бы знает: если сделать хозяйку милой и очаровательной, жертва прибежит к ней сама. В точности как я прибежала к Владу, а это дитя – ко мне.

Я вспоминаю, как другие дети называли меня феей. Прекрасной дамой, чье лицо привлекает внимание и вызывает доверие.

Девочка бросается в мои объятья и прячет голову у меня на груди, ища материнского тепла. Боже, что делать? Я разрываюсь между ненасытной жаждой крови, ужасом перед задуманным деянием и глубоким омерзением от того, что это маленькое, похожее на куклу существо прицепилось ко мне, точно опухоль. Десна зудит, грозя выпустить клыки, и я до боли сжимаю губы.

Я этого не совершу. Не убью невинного ребенка.

Я неуклюже кладу руку на спину девочки, пальцы запутываются в ее длинных волосах. Кажется, неподалеку есть сиротский приют, покровительницами которого выступают богатые дамы из круга мама. Да-да, на каждое Рождество мы с ней жертвовали деньги на еду и одежду для сирот. Должно быть, эта девочка оттуда.

– Идем, дитя мое, – говорю я, поглаживая ее по голове, в то время как от дразнящего запаха свежей крови, да еще такого близкого, мой рот наполняется слюной. – Я отведу тебя обратно.

Она сильнее льнет ко мне, не желая отстраняться, и я думаю: вот оно, то самое, чего от меня требовало общество – быть женщиной, которая обнимает ребенка, защищая его от целого мира. Сперва мне полагалось быть дочерью, затем женой и, наконец, стать ею, взрастительницей новых жизней, проросших из меня самой, будто скользкие грибы – из сырого бревна. Сорная трава – из моего влажного чрева. Я прижимаю девочку к своему вяло бьющемуся сердцу, стараясь подавить отвращение к гадкому запаху невинности. Меня терзает голод и сомнения, а вокруг нас мягко клубится туман.

Туман. Я могу ее усыпить. Оттолкнуть подальше, чтобы пятна на моей душе не расползались шире, чтобы не прибавилось крови на моих руках и в моем отражении в зеркале.

Однако прежде, чем я успеваю сделать выбор, запах другой крови достигает моих ноздрей, разжигая огонь все нарастающего, неутоленного голода. В тусклом свете плечом к плечу, как часовые, в тумане появляются восемь или девять невысоких фигур – щуплые тельца, одежда болтается, как на вешалках, огромные глаза. Они направляются к нам, маршируя в ногу, словно марионетки, и на всех лицах при виде меня вспыхивает одинаковое выражение надежды и облегчения.

– Мисс, мисс!

– Мы заблудились...

– Помогите нам, – ноют они. – Пожалуйста, мисс, помогите!

Их грязные кукольные пальчики тянутся к моему лицу и волосам, густо пахнущие тела копошатся вокруг меня, словно бледные личинки – на гноящейся ране. От ужаса я едва не теряю сознание, все мои чувства оскорблены появлением этих детей, которых я нечаянно призвала сквозь туман, с их писклявыми голосами, жадными ручками и умоляющими глазами. От стука их сердец начинает болеть голова, я чувствую во рту вкус собственной крови – это выдвинувшиеся клыки протыкают нижнюю губу в предвкушении пира.

Я поднимаюсь в полный рост и пячусь, но дети продолжают хватать меня ручонками; их пронзительные голоса и запах крови, бархатистый и масляный, впивается мне в нос невидимыми крючками. В окружении этих живых мешочков с кровью я теряю рассудок, утрачиваю контроль над собой. Грядет жестокая бойня.

«А я говорил, – со злорадной ухмылкой шепчет Влад. – Я тебе говорил, говорил, говорил».

Стиснув кулаки, я кричу:

– Не-е-ет!

Дети застывают на месте.

Дрожащими руками я торопливо накрываю их туманом – словно саваном. Один за другим они валятся на землю, дыхание их замедляется, они засыпают глубоким сном. Я хватаюсь за лицо и понимаю, что плачу, глядя на эти хрупкие, беспомощные фигурки, которые брели сквозь туман к любящей матери, а наткнулись на монстра. На меня.

– Я не могу, – всхлипываю я. – Влад, ты был прав. У меня не хватит духа.

Ответом мне тишина. Живот сводит от дикого голода. Я слизываю с клыков собственную кровь. При помощи тумана я поднимаю детей в воздух и двигаю их перед собой, намереваясь вернуть в приют. Неподалеку от заведения слышатся встревоженные голоса взрослых, вышедших на поиски сирот. Повелевая туманом, я аккуратно опускаю фигурки на землю, укладываю под раскидистым деревом и кричу:

– Сюда! Они здесь!

А потом спешу прочь, зная, что не справлюсь с собой, если рядом со мной окажутся еще и взрослые. Роняя слезы, я полубегу, полулечу по пустынным улицам. Небо все больше светлеет. Скоро взойдет солнце, и я умру человеком. На этом все будет кончено, я больше никогда не увижу улыбку Артура и ясные глаза Мины.

– Как же быть? – стону я. – Господи, как мне быть?

– Привет, голубка. И что такая красавица делает тут совсем одна?

Прислонившись к стене соседнего здания и ухмыляясь почти беззубым ртом, на меня глядит какой-то мужчина. Возрастом, пожалуй, за пятьдесят, белокожий и розовощекий, с редеющими рыжими волосами и грубыми шрамами на лице. По манере речи и лохмотьям, в которые он одет, я догадываюсь, что передо мной бродяга. Изо рта у него смердит перегаром.

Я не знаю этого человека. Не знаю, хороший он или плохой, переживает ли трудные времена или перед этими воспаленными глазами маячат тени утраченных грез. Я не знаю, как его зовут, откуда он и есть ли на свете хоть кто-то, кто его любит. Знаю лишь, что в нем полно крови, а мне она так нужна. Очень, очень нужна.

Не успеваем мы оба опомниться, как я впиваюсь ему в горло. Я словно горю; мои новые клыки, длинные и блестящие, точно осколки стекла, рвут кожу и мышцы, пробиваясь к венам. Бродяга трепыхается в моих руках, его бессвязные крики тонут в громком бульканье, с которым кровь выходит из его организма и входит в мой, наполняя меня восхитительным теплом и жизненной энергией. Ни одна капля не проливается мимо: я намертво присосалась к его шее и выпиваю все досуха.

Отпускаю жертву – белое как мел тело оседает на землю. Мутные глаза все еще распахнуты, и я опять вижу свое отражение: румяное лицо сияет здоровьем, с кончиков клыков на нижнюю губу капает кровь. Я, однако, замечаю нечто странное: мои глаза все такие же большие, темные, чуть раскосые, и, в отличие от зрачков Влада, никаких алых ободков вокруг них нет. Почему я изменилась, а глаза, лишь глаза, остались человеческими? В них проглядывает прежняя Люси, одинокая, печальная, страдающая, терзаемая ненавистью к себе за тот зверский, безжалостный поступок, который я только что совершила. Я отняла жизнь. Убила человека.

Возможно, у него была семья, дочь моих лет. Я представляю жестокое нападение вампира на мама или папа и в ужасе падаю на колени, давясь тошнотой, но меня не рвет. Я забрала жизнь в уплату за мое новое существование, словно какая-нибудь темная богиня или кровавый демон, и я сознаю, что бремя этой смерти навсегда останется ядром на цепи, прикованной к моей ноге. Первая отнятая жизнь, а сколько их будет еще? Боже, помилуй меня. Вжавшись лбом в землю, я содрогаюсь в безмолвном рыдании, прижимая к сердцу руку умерщвленного мной человека.

Влад мне солгал. Он говорил, что питаться только кровью животных очень легко, но умолчал о том, какой жидкой и пресной она покажется по сравнению с насыщенным медным букетом кровью человеческой. Он утаил от меня, что инстинкт хищника заглушит все мои попытки сопротивляться. В то же время он не скрывал, что бытие вампира есть проклятье, и, пожалуй, это самая важная часть правды, которой он со мной поделился.

Целая вечность убийств. Бессмертная жизнь, наполненная бесконечными смертями.

Мой мучительный вопль сотрясает ночь подобно звону церковного колокола. Испытывая ужас перед смертью, я избрала существование, которое навечно связало меня с нею. У меня крепкое тело, сильные руки и ноги, чуткий слух и обоняние... но только благодаря чужой крови, жизни и душе. Захлестнувшая меня волна скорби, ярости и раскаяния могла бы затопить весь Лондон.

– Влад, я это сделала! – кричу я. – Ты думал, я не смогу, но я смогла!

Какое-то движение во мраке. Шорох, шуршание, топоток. Со всех сторон ко мне сбегаются крысы, темные и ловкие, их гладкие упитанные тушки выныривают из травы; из-под земли вылезают блестящие от трупной слизи черви; угольно-черные и ядовито-зеленые змеи, извиваясь, ползут по мостовой. Ночные создания спешат присоединиться ко мне, внимательно за мной следят. Влад, однако, не приходит. Не знаю, слышал ли он мой крик, но едва ли это имеет значение – ему нет дела до моего выбора. На глазах у собравшихся существ я подхватываю мертвеца под мышки и выпрямляюсь. Ростом я невысока, но он почти ничего не весит, и я, пользуясь своей новообретенной силой, без труда укладываю его под сень деревьев.

– Прости, – шепчу я и мягко закрываю ему глаза. – Мне жаль.

Меня охватывает такое страшное изнеможение, что я боюсь рухнуть и уснуть, где стою. Я отворачиваюсь от мертвеца, понимая, что отъём этой жизни оставит на мне неизгладимый след. Ладонями вытираю мокрое лицо, избавляясь от пятен крови, потом призываю туман и плыву домой сквозь сумрачные улицы.

Плавно влетаю в окно спальни и ложусь на кровать подле худощавой, долговязой фигуры Артура, раскинувшейся на постели в безмятежном сне. Я пристраиваюсь у него под мышкой, зарываюсь лицом ему в грудь и крепко обнимаю, впечатывая в память каждую нотку мелодии его сердцебиения.

Туман слегка колышется. Артур просыпается и опускает взор на меня.

– Я не собирался спать... – сонно, со смущенной улыбкой произносит он, а потом изумленно моргает: – Люси, ты... Ты так чудесно выглядишь...

Я вижу в его глазах свое отражение. Я прекрасна и полна жизни как никогда. Однако это лишь опасная иллюзия, из-за которой нам будет труднее отпустить друг друга и разойтись каждый своим путем, что, боюсь, нам и предстоит. Я нежно касаюсь его ошеломленного лица, провожу пальцем от носа и губ к шее, где, пульсируя страстью, бьется голубоватая жилка. Но для этой жилки, как и для всей крови, что бежит по венам Артура, я не представляю опасности.

– Ты вся светишься, – шепчет он, беря мое лицо в ладони. – На щечках будто розы расцвели. Наверное, Ван Хелсинг ошибся... но ты такая холодная. – Он плотнее прижимает меня к себе, кутает в одеяло, растирает мне плечи, стараясь согреть.

– Ван Хелсинг не ошибся. Артур, я умираю, но не в привычном нам смысле. Не так, как ты думаешь. Ты поверишь мне, если я пообещаю к тебе вернуться?

Его лицо недоуменно сморщивается:

– Но как? Как ты вернешься ко мне, если умрешь?

Я вглядываюсь в его светло-карие глаза.

– Я говорила тебе, что сделала выбор, но за него нужно уплатить цену. Благодаря моему выбору я всегда буду с тобой. Никогда не состарюсь. Мы будем неразлучны до конца твоих дней... если я тебе еще желанна.

– Конечно, желанна, – сдавленно отвечает Артур, и я слышу в его голосе растерянность и боль. – Но...

– Если я желанна тебе такой, как есть. Как в зеркале.

Вспомнив мое отражение в зеркале, Артур замирает. Я дотрагиваюсь до верхней губы, из-под которой появились клыки.

– Такой, какой ты меня уже видел. Я – все та же Люси, которая тебя любит, но во мне произошли перемены. Это часть той цены, которую я обязана уплатить ради того, чтобы оставаться с тобой. Чтобы любить тебя всю твою жизнь и избавить от боли утраты.

Артур касается моей верхней губы.

– Эти длинные клыки... и твое лицо в зеркале, – нерешительно произносит он, – это потому, что то существо тебя укусило?

– Да, – шепотом отвечаю я.

– И ты... ты сама этого захотела? Ты это имела в виду, говоря о сделанном выборе?

– Да.

Артур молчит. Не сводя с меня глаз, он силится понять.

– Но что это за создание? Как оно тебя отыскало? Почему...

– В свое время я все тебе объясню. Честное слово.

Он прислоняется лбом к моему лбу, на осунувшемся лице – мольба. Близящаяся кончина отца погасила свет в глазах Артура, и я крепче обнимаю его, всеми фибрами души стремясь вернуть прежнюю радость, прежнюю улыбку.

– А ты... Люси, ты на самом деле вернешься?

Я беру его лицо в ладони и горячо убеждаю:

– Клянусь. Мы увидимся снова, любимый. Я с тобой не прощаюсь.

Мы лежим, глядя друг другу в глаза, и, вопреки отчаянию, владевшему мной ранее, вопреки прежней уверенности, что отныне мне нет места рядом с Артуром и Миной, передо мной проносятся образы будущего. Я все еще желанна Артуру. Он отчасти увидел, какой я стала, но не отверг меня, и я готова сдвинуть горы, лишь бы преодолеть проклятье, не забирать человеческие жизни и обуздать свой голод, если это будет означать, что мы с Артуром сможем быть вместе до самой его смерти. Возможно, это только мечта, глупая мечта, но она придает мне такую силу, какой я не чувствовала давно.

– Артур, поцелуй меня перед сном. Поцелуешь?

Его губы касаются моих, нежно и чувственно, а после я вновь призываю туман. Глаза у Артура закрываются, он обмякает в моих объятьях. Я еще сильнее льну к нему, прижимаюсь заплаканным лицом к его сердцу, что бьется спокойно и ровно, и в конце концов тоже погружаюсь в сон.

Это не та брачная ночь, которую мы оба ждали, но мы вместе, и пока что этого достаточно.

Глава тридцатая

Я просыпаюсь в кромешной тьме, окутанная бодрящим ароматом кедра. К своему изумлению, никаких других запахов я не ощущаю, а еще вокруг стоит тишина. Пошевелив затекшими руками и ногами, я обнаруживаю, что лежу на мягкой шелковой перинке. Локти упираются в какую-то жесткую конструкцию. Нахмурившись, пытаюсь принять сидячее положение и тут же с гулким стуком ударяюсь макушкой в низкий, всего в нескольких дюймах от лица, потолок.

Когда глаза немного привыкают к темноте, я различаю стенки из гладкой древесины. Нижняя часть моего тела утопает в волнах пышной юбки из кремового шелка. На мне надето свадебное платье, в волосах и на груди – цветки белой гардении, уже увядшие.

Я очнулась в собственном гробу.

В панике я молочу кулаками по плотно пригнанной крышке, соображая, догадался ли кто-нибудь положить мне в гроб колокольчик. Так часто делают на случай, чтобы похороненный смог позвать на помощь, если вдруг окажется жив.

«Но я-то не жива», – думаю я, и этот черный юмор граничит с истерикой. Однако эта же мысль меня и успокаивает: раз я не жива, то и в воздухе не нуждаюсь. Тем не менее сосущая пустота внутри напоминает, что пища мне все же необходима. Давно ли я утоляла голод? Сколько часов или дней прошло с тех пор, как я бросила мертвого бродягу на темной улице?

Меня душат угрызения совести, но я отгоняю их прочь. В первую очередь надо выбраться из гроба. Я вспоминаю, с какой легкостью подхватила на руки того несчастного, хотя он был намного крупнее и тяжелее меня. Новая форма существования подарила мне огромную физическую силу, многократно больше человеческой.

Я сжимаю в кулак правую руку, ту, на которой ношу прабабушкино кольцо с нефритом. Примериваясь, медленно ударяю по крышке. Слышится ободряющий треск, и я закашливаюсь: сверху на меня дождем сыплются щепки. Я бью снова и снова, пока в центре крышки не появляется кривая трещина. Продолжаю бить, и когда древесина становится достаточно податливой, выламываю крышку по кускам и снова пробую сесть. Голова опять упирается в твердую поверхность, на этот раз – в каменную. Ложусь обратно и, не веря собственным глазам, таращусь на гранитный саркофаг, в который помещен мой гроб. В плечо втыкается что-то острое; обернувшись, я обнаруживаю железный гвоздь, один из многих, вбитых в крышку гроба. Мало того, что меня замуровали в камне, так еще и гроб накрепко заколотили гвоздями из чистого железа. Кто-то всерьез боялся, как бы я не восстала из мертвых.

– Ван Хелсинг, – тяжко вздыхаю я.

Все эти предосторожности при похоронах четко указывают на славного доктора. Впрочем, он лишь стремится защитить живых, как стремился защитить меня.

Я изучаю взглядом массивную глыбу над головой. Должно быть, меня поместили в главный зал фамильного склепа, рядом с папа и бабушкой с дедушкой. Их саркофаги сделаны из резного гранита, и хотя вскрывать гробницы не предполагалось, все они имеют крышки, которые не трудно снять.

Если я сумела пробить кулаком дерево, возможно, получится убрать и плиту над моей головой. Я нетерпеливо отшвыриваю в сторону свадебный букет и упираюсь ладонями в камень, отчаянно пытаясь сдвинуть его вбок. Постепенно, с кряхтением и пыхтением, я немного отодвигаю плиту и вижу просачивающийся откуда-то бледный свет. Острое зрение позволяет мне в мельчайших подробностях разглядеть потолок фамильного склепа Вестенра: дохлую муху со сломанным радужным крылышком, запутавшуюся в паутине; кладку белесых паучьих яиц, упрятанных в потолочную трещину; случайно занесенный ветром и давно высохший листок, застрявший меж камнями.

Наконец мне удается обхватить крышку пальцами и полностью спихнуть ее в сторону. Я сажусь и обвожу взглядом склеп, где провела столько лет, предаваясь грезам. Совсем недавно я лелеяла глупые романтичные мечты о смерти – о том, как снова окажусь рядом с папа, встречу всех, кого любила и потеряла. Влад был прав: я идиотка.

Опираясь на стенки гробницы, я выбираюсь наружу, едва не кувыркнувшись обратно, когда пышный, тяжелый подол цепляется за разломанную деревянную крышку. Я раздраженно рву ткань, избавляясь от ненужного объема, пока от вороха юбок не остается лишь один неровный слой кремового шелка. Швеи потратили несколько месяцев, расшивая подол крохотными жемчужинами, а я за секунды уничтожаю плоды их трудов. Они создали платье, которое должно было поразить всех гостей на свадьбе, но сейчас мне нужен удобный наряд, не сковывающий движений. Я удовлетворенно оглаживаю упрощенную версию платья и нащупываю на бедре небольшой бугорок. К шелковой материи пришит кармашек, а в нем – пуля, которая не смогла убить Квинси Морриса. Видимо, он попросил мою камеристку похоронить эту пулю вместе со мной. С болью в сердце я смотрю на амулет, так много для него значивший, а потом убираю обратно в кармашек. Вряд ли Квинси полагал, что его оберег поможет мертвой Люси, но я ведь не мертвая, а значит, талисман удачи мне пригодится.

Я снимаю изящную вуаль из кремового девонского кружева, но оставляю на голове корону из белых гардений. Кто-то потрудился искусно вплести и закрепить их в мои длинные, струящиеся свободными волнами волосы, а я слишком голодна, чтобы терять время, вытаскивая цветы.

Мой взгляд падает на свежевысеченное имя на надгробии папа. Теперь надпись гласит: «Филип Вестенра-мл. и его супруга Одри». Он и мама наконец-то воссоединились. Я склоняюсь поцеловать их имена и, глотая слезы, накидываю на их надгробие мою свадебную вуаль. Мысль о том, что теперь они оба здесь и вместе, одновременно и утешает, и причиняет неописуемую боль. Я оборачиваюсь и читаю надпись на моем собственном надгробии. «Здесь покоится Люси Вестенра». Люси Вестенра мертва, ее больше нет, будто бы утверждает надпись.

Неправда. Люси Вестенра не мертва, она существует, и с каждой секундой она все голоднее.

Я подхожу к дверям склепа. Тонкая щелочка между ними пропускает внутрь свет, слишком тусклый для утреннего. Я заглядываю в щелку и вижу бархатное темно-синее ночное небо, раскинувшееся над церковным кладбищем. Судя по увядшим цветам в букете невесты, меня похоронили не меньше двух дней назад, если не больше. Сколько ночей минуло с тех пор, как мы с Артуром уснули в обнимку на моей постели перед самым рассветом? Наверняка сказать не могу.

Я толкаю двери, но они, как всегда, заперты снаружи и не поддаются. Вне всяких сомнений, предусмотрительный доктор Ван Хелсинг проследил, чтобы сторож провернул ключ в замке, а может, и самолично запер вход, не доверив это дело никому другому.

Я смотрю на свои худые, бледные руки, зная, что теперь в них хватит силы выломать двери, однако мне не хочется разрушать место упокоения членов моей семьи, тем более что все они находятся буквально у меня за спиной. Я подавляю растущее отчаяние и задумываюсь.

Туман. Он вынес меня из дома, привел ко мне потенциальных жертв и помог вернуть детей в приют. Надеюсь, он же поможет мне выбраться из склепа.

Уже в следующую минуту тоненькая струйка тумана пробивается внутрь и обвивается вокруг моей талии, точно веревка. Я плыву по воздуху и – невероятно! – просачиваюсь сквозь щель, как будто мое тело обратилось в пар. Несколько мгновений, и я стою у той самой скамьи, где по доброй воле отдала Владу свою невинность.

Я невольно расплываюсь в торжествующей улыбке. Может, эта форма существования и есть проклятье, однако же она наделила меня несказанной силой. Теперь никакие гранитные плиты или запертые двери меня не удержат. Мир распахнулся передо мной как на ладони, и я возьму его в руку, прикрою ладонью, как светлячка, и решать, лелеять его или раздавить, буду только я.

Однако ликование быстро угасает. Я снова дьявольски голодна, и ответ на вопрос, чем утолить этот дикий голод, очевиден. «Я не причиню вреда людям», – мысленно говорю себе я, стиснув зубы. Не знаю как, но сегодня я устою перед соблазном и обойдусь кровью животного, какой бы пресной и жидкой она ни была. Кровь есть кровь, и второго человекоубийства я не совершу. Артур по-прежнему любит и хочет меня, и я не оскверню нашу любовь. Меня вдруг осеняет: а что, если убивать кого-то необязательно? Что, если просто выпить немного крови, чтобы насытиться, и не лишать жертву жизни? В конце концов, Влад кусал меня дважды, но не убил, а только ослабил, и вдобавок он говорил, что много раз пил кровь Джонатана. Я прижимаю сцепленные руки к животу, к тому месту, где в пасти изголодавшегося чудовища теплится крохотная искорка надежды.

– Люси, иди ко мне.

Услыхав голос Влада, я напрягаюсь. На кладбище, однако, никого.

– Я сказал, иди ко мне.

Ноги сами собой начинают двигаться. Ступни в белых туфельках шагают вперед, хотя я им этого не велела. Лента тумана соскальзывает с моей талии и, словно призывно согнутый палец, вьется впереди, уводит меня с кладбища. Что-то будто подталкивает меня двигаться в неизвестном направлении. В попытке устоять я цепляюсь за фонарный столб на темной и пустынной улице, но тело мне больше не принадлежит, руки разжимаются, я продолжаю двигаться.

– Ты не можешь мне сопротивляться, – спокойно произносит Влад. – Для тебя мое слово – приказ.

– Куда ты меня ведешь? – Я растеряна и напугана, тело – словно марионетка, которой управляют невидимые руки Влада. – Ответь, и я пойду без принуждения.

– Я слишком хорошо тебя знаю, – в его голосе слышится улыбка, – и предпочту не рисковать. Будь добра, поторопись. В нашем распоряжении не вся ночь.

Туман поднимает меня над землей. Моя длинная, неровно оборванная шелковая юбка трепещет на ветру, я плыву сквозь туман мимо закрытых лавок и безмолвных домов, в которых спят люди. В сумраке ночи я миную с полдесятка небольших фигурок, что движутся плечом к плечу, простирая ко мне руки.

– Нет, только не это снова. Только не дети, – выдыхаю я. – Влад, убери меня подальше от них.

– Мы не выбираем тех, кого к нам влечет. Ко мне – красивых молодых женщин, к тебе – бедных сироток, – смеется Влад, но туман начинает двигаться быстрее и уносит меня прочь.

Наконец я оказываюсь перед черными коваными воротами с изящной фигурной отделкой. Расположенный за ними особняк из красного кирпича выглядит внушительно и богато. Высокие окна, по обе стороны от крыльца – белые мраморные львы. Из открытой двери доносится шум вечеринки: смех, оживленные разговоры, звон бокалов, веселая фортепианная мелодия. Туман вталкивает меня внутрь. Я иду на звук и теплый свет и оказываюсь в огромном бальном зале, где ярко горят свечи, а стены увешаны картинами.

Зал наполнен публикой разной степени наготы.

Толстяк в одной льняной сорочке гоняется за тремя голыми темнокожими девушками, половинки его ягодиц трясутся от напряжения и восторга. Обитый парчой диван скрипит под тяжестью развеселых гостей, экспериментирующих с целым арсеналом веществ. Какой-то мужчина втягивает ноздрей горсть сверкающего серого порошка, женщина у его ног осушает бокал с ядовито-зеленой жидкостью, тут же обмякает и роняет голову ему на колени, рассыпав длинные темные кудри. На другом конце комнаты шумно играют в жмурки: женщина с завязанными глазами, спотыкаясь, кидается в разные стороны, и ее груди подпрыгивают, когда она пытается поймать одну из хихикающих мулаток, что бегают вокруг нее. Повсюду стоят диваны, кресла и даже кровати, занятые предающимися кутежу людьми, повсюду мелькают чьи-то губы между чьих-то ног, руки, что гладят голые ляжки, блестящие волосы и лоснящаяся кожа разных оттенков – угольно-черного, темно-красного, медного.

Все это, однако, меня не привлекает. Стеклянные взгляды, бессмысленные улыбки, болтающиеся головы. Меня коробит при виде того, как двое ухмыляющихся мужчин, охваченных похотью, делят между собой смуглую, с оливковой кожей девушку, а та, полуприкрыв глаза, безвольно дергается туда-сюда.

В центре зала стоит длинный обеденный стол, уставленный яствами и вином. Фарфор и хрусталь мерцают в пламени свечей. Сидящие за столом кажутся еще более сонными. Часть из них спит, уткнувшись лицом в тарелку; один мужчина, обладатель густых иссиня-черных волос, пускает слюну себе на плечо, веки его то и дело смежаются.

Во главе стола сидит Влад. Он одет в бордовый бархат, белоснежная кожа почти светится в сравнении с цветом лица двух прекрасных полнотелых дев, расположившихся у него на коленях. Его длинные бледные руки напоминают пауков, крадущихся по их терракотовой, как обожженная глина, коже, выискивая, куда бы заползти. Одна девушка целует Влада в шею, другая льнет к нему, прижимаясь головой с длинными, тугими черными кудрями к его груди, он же не обращает на своих обожательниц никакого внимания. Ясно, что с того момента, как я вошла в дом, его интересую только я.

– Здравствуй, Люси, – говорит Влад. Его звучный низкий голос прорезает шум веселья. Глаза – черные озера, клыки поблескивают в пламени свечей. Он сыт, напился вволю – шеи всех, кто сидит за столом, в красных потеках крови. – Как мило, что ты здесь.

– Разве у меня был выбор? – мрачно интересуюсь я.

– Пожалуй, нет. Но исключительно по той причине, что я устроил этот праздник для тебя, и мне было важно, чтобы ты пришла. – Влад жестом указывает на огромный многоярусный белый торт, словно кружевом, украшенный сахарной глазурью. – Я знал, что ты непременно нарядишься по такому особому случаю.

Я опускаю взгляд на свое закрытое платье с длинным рукавом, безупречное, если не считать оборванной юбки с россыпью крепко пришитых мелких жемчужин.

– Что значит – ты устроил праздник для меня?

– Это же свадьба. Разумеется, наша с тобой.

– Я за тебя не выйду, – твердо говорю я.

– Уже вышла. Ты стала моей невестой, как только обманом вкусила моей крови, и потому отныне обязана повиноваться мне и почитать меня как супруга. – Влад обнажает клыки в ослепительной улыбке, спихивает девушек на пол – повалившись, обе лежат неподвижно, – и хлопает ладонью по освободившимся коленям. – Иди ко мне, женушка.

– Я не твоя... – начинаю я, но тело опять начинает двигаться против воли, как будто густой, завораживающий голос Влада – это веревка, привязанная к моим рукам и ногам.

В попытке дать отпор я цепляюсь за все подряд – за спинку дивана, край стола, даже за руку оцепенелого гостя, и чуть не падаю, потеряв равновесие. Противиться Владу – все равно что стоять у кромки океана, когда на тебя обрушиваются грозные волны, а песок уходит из-под ног.

Влад вздыхает. Его глаза светлеют, вновь приобретают свой обычный сине-зеленый цвет.

– Зачем ты все усложняешь? Пора бы тебе уже усвоить, что лучше не сопротивляться.

– А тебе пора усвоить, что я сопротивлялась и буду сопротивляться.

Я изумленно охаю: невидимая сила рывком бросает меня к Владу и боком усаживает к нему на колено. Мои руки сами собой обвивают его шею, он целует меня в щеку, крепко прижимает к себе и зарывается лицом мне в волосы.

– Пусти, – шиплю я.

Он пропускает мое требование мимо ушей и касается короны из белых гардений.

– Для той, кто только что восстал из могилы, ты пахнешь весьма приятно. Мне нравятся эти гардении. Белые цветы тебе к лицу... как и смерть. Как прошла первая кормежка? Уже успела оплакать жертву? – Он хохочет.

Я скрежещу зубами. Эта близость к Владу напоминает мне о той ночи, когда мы дуэтом играли на арфе, когда я была им очарована и наивно полагала, что мне нужен только он. Не будь мои руки против воли обвиты вокруг его шеи, я бы его ударила.

– Ты ясно дал понять, что я тебя более не интересую. Зачем ты призвал меня?

– Чтобы рассказать тебе об особенностях твоего нового существования, конечно же. Неужели ты думала, что я, жестокосердный, тебя брошу? Обидно. – Он наклоняет голову набок. – Хотя было бы и вправду забавно понаблюдать, как ты будешь мучиться, проливать слезы над добычей и пытаться гулять при свете солнца. Но из-за тебя могли бы раскрыть и меня, а я еще не насладился Англией в полной мере. Придется научить тебя правильно избавляться от остатков пищи. Продолжая складывать выпитые тела под деревьями, ты рискуешь навести нашего маленького китайского доктора на мой след.

– А я-то полагала, ты его не боишься, – вырывается у меня.

– Дорогая моя, я боюсь не его, а неприятной необходимости ударяться в бега. Ты скоро поймешь, о чем я. Такого ты не ожидала, верно? В своей глупости и надменности. – Влад легонько щелкает меня по носу, и я шарахаюсь от его прикосновения. – Большинство людей не любят вампиров. Уверен, сама понимаешь, по какой причине. Сколько раз я вынужден был уносить ноги от разъяренной толпы с факелами, требующей моей смерти! Как только кто-то догадывается, что я такое, страх мгновенно распространяется среди остальных. Рано или поздно это случается – в любом месте, в любую эпоху.

– Ты прожил вампиром сотни лет и до сих пор не научился скрываться? – презрительно спрашиваю я. – Вижу, ты не слишком хорошо распорядился вечностью.

В глазах Влада вспыхивает холодный синий огонь, но голос остается ровным:

– Следи за языком, когда говоришь со своим господином. Очень скоро ты на себе почувствуешь, как трудно оставаться невидимым среди своей же добычи. Надеешься скрыть свою сущность и жить рядом с Артуром и Миной до самой их смерти, не вызывая страха и любопытства? – Влад сверлит меня взглядом, и голову начинают покалывать иголочки боли. – Вампиры не могут жить с людьми. Не создают привязанностей. Не умеют любить.

Я морщусь:

– Прекрати.

– Ты считаешь себя лучше меня. Я слышу твои мысли.

– Убирайся из моей головы, – огрызаюсь я, и боль, как по волшебству, исчезает. Чужое присутствие в моем разуме ослабевает, хотя я даже не пыталась вообразить серебряный щит.

– Ты – моя собственность, и твой разум – тоже, – рычит Влад.

Я снова ощущаю острую боль вторжения и снова легко, играючи, выталкиваю чужака из головы. Определенно, теперь я сильна не только физически.

Однако мое удивление и радость длятся недолго: Влад жестко берет меня за подбородок.

– Ты мне принадлежишь. Ты – мой отросток, как бы ни осуждала меня за удовольствие, которое я получаю от своих жертв. Разве не видишь, как им хорошо? – Он грубо поворачивает мою голову.

Девушка с оливковой кожей лежит на кровати, на ней нет ничего, кроме корсета; рядом двое мужчин, которые дергали ее каждый в свою сторону. За трепыхающейся шторой бледный толстяк борется с тремя мулатками, за которыми недавно гонялся. Блондинка играет на рояле, запрокинув голову от наслаждения. Еще одна обнаженная женщина с бронзовой кожей, стоявшая на коленях меж ног пианистки, встает и утирает рот ладонью, а после опять падает на пол. Ее глаза находят мои, и я читаю в них отчаянную мольбу.

– Все они здесь не по своей воле, – говорю я, содрогаясь от омерзения. Обвожу взглядом стол, за которым, развалясь или скорчившись, сидят бесчувственные фигуры. – Ты заставил их прийти.

Влад усмехается:

– Как мило, что ты все еще думаешь, будто согласие что-то значит. Я не только твой хозяин, но и их тоже. Я могу подчинить себе любого, и по моему приказу он будет делать все, что я пожелаю. Стоит мне захотеть, и через минуту Артур будет валяться у меня в ногах, а Мина – ждать меня в постели. Все они не более чем животные. Рабы. Пища и развлечение.

Меня невыносимо мутит.

– Как тебе удалось собрать так много людей? – спрашиваю я и только тогда вижу то, чего не замечала раньше: все окна в зале распахнуты, и внутрь вьющимися струйками дыма ползет туман. – Ты использовал туман! С его помощью ты усыпляешь...

– Или погружаю в транс, как поступила ты с теми бедными ребятишками. – Влад улыбается, довольный моим изумлением. – Дорогая, скоро ты обнаружишь, что для людей мы неотразимо привлекательны. Настолько, что порой притягиваем их, сами того не желая. Они прибегут к нам сквозь туман – те редкие счастливчики, что застряли между миром яви и миром снов...

– Между миром живых и миром мертвых, – шепотом добавляю я.

– К нам тянет тех, чей сон чуток, и тех, кто ходит во сне. Но об этом тебе уже известно. – Ухмылка Влада делается шире. – Ты слишком поспешно меня судишь. Даже не представляешь, до чего весело бывает заставить их забыть о приличиях. Сейчас покажу.

Влад кивает бронзовокожей женщине, распростертой на полу. Та немедленно поднимается и, дрожа и шатаясь, бредет к нам.

Ее колени в красных пятнах от того, что она стояла на них перед пианисткой, голова клонится набок, как будто девушке не хватает сил держать ее прямо. При виде боли в ее глазах внутри у меня все сжимается, но от чистого аромата яблоневого цвета, которым насыщена ее кровь, во мне с новой силой разгорается голод.

– Отпусти ее, Влад, – яростно требую я. – Отпусти их всех!

– И позволить тебе пропустить завтрак? Не глупи. – Он гладит меня по щеке холодным пальцем. – Иди и пей, Люси. Это мой тебе свадебный подарок. Выпей ее досуха.

Вопреки воле я стремительно подлетаю к женщине, мы стоим почти вплотную друг к другу. Ростом она выше меня, но болезненно худа, и раны от клыков у нее на шее грубые и рваные. Вблизи ее кровь благоухает еще приятнее, чем-то теплым, цветочным и нежным, как весеннее утро. Я ощущаю укол в десне: это непроизвольно выдвинулись клыки.

– Нет, – отчаянно противлюсь я, – нет, Влад, я не сделаю этого снова. Я не могу забрать еще одну жизнь.

– Можешь и заберешь.

– Лучше я выпью немного, столько, чтобы насытиться... – Еще не успев договорить, я понимаю, что не в состоянии контролировать свой чудовищный голод. Из того бродяги я в мгновение ока высосала все до последней капли, бушующая пустота у меня внутри лишила меня всякой воли. Трепеща, я поворачиваюсь к Владу. – Ты пьешь кровь, не убивая. Именно так ты поступил со мной и со всеми в этом зале. Научи меня. Прошу, покажи, как это делать.

– Не могу, – равнодушно отвечает он. – В отличие от тебя, я контролирую свой голод. Со временем ты тоже этому обучишься. А пока делай, как я велю. Убей ее.

Я смотрю в одурманенное лицо женщины. Четкие, ясные черты лица в обрамлении длинных, темных кудрей. Глаза, большие и черные, полны слез ужаса, тоски и обреченности. В них я вижу отражение моей собственной красоты, броской и непристойной, как распустившаяся роза, вижу чистую деву с цветами в волосах. Меня мучит вопрос: не пристращусь ли я к любованию собой в глазах скованных страхом жертв? Не часть ли это проклятья?

– Люси, – торопит Влад.

– Нет, – снова качаю я головой, но потом до меня доносится тихий голос женщины:

– Пожалуйста...

– Что? – шепотом переспрашиваю я.

– Пожалуйста, – повторяет она, и по ее щеке скатывается слеза. – Убей меня.

– Это ты заставил ее сказать? – Я ошеломленно смотрю на Влада.

Он, однако, лишь холодно и сурово молвит:

– Выпей ее, Люси.

Я смотрю в глаза женщины, настороженные и полные тоски. Она глядит на меня, и мольба в ее взгляде трогает мое сердце. Она хочет освободиться.

– Убей меня, – снова просит она.

Все происходит молниеносно: я хватаю ее и вонзаю клыки в горло. Она резко выдыхает и цепенеет, кровь – сладкая, вкусная, как и обещал запах, – струей льется мне в рот. За спиной слышится смех Влада, я пью и пью, а женщина снова падает на колени. Я склоняюсь над ней, чтобы не отнимать губ от ее горла, и солоноватый привкус ее кожи добавляет восхитительный оттенок к медовой сладости крови. Никогда в жизни я не пробовала ничего лучше, это не сравнится даже с любимыми блюдами папа, щедро приправленными чесноком и пряностями, или пирожными с клубникой, которые я некогда любила больше всего на свете. «Хватит, – пытаюсь остановить себя я. – Ты уже сыта. Ты можешь закончить трапезу. Отпусти ее, сохрани ей жизнь». Однако мое тело хищника отказывается подчиняться. Клыки все еще вонзены в плоть жертвы, руки крепко держат ее за плечи, и я жадно, до самозабвения, утоляю свою всепоглощающую потребность пить еще и еще. Женщина издает сдавленный стон, а я продолжаю высасывать ее кровь до тех пор, пока от нее не остается лишь пустая оболочка, которая тихо слетает к моим ногам.

Лицо у меня мокро от слез. Мной владеет странная смесь горя и восторга – сердце щемит от боли за вторую отнятую жизнь, на душе расползается темное пятно, но одновременно я испытываю облегчение и радость от того, что голод утих и в меня влилась новая порция свежей крови. Возможно, так будет всегда, возможно, это мимолетное отчаяние и эта пьянящая эйфория всегда будут сопутствовать друг другу и повторяться с каждым разом, когда я решусь оборвать чью-то жизнь.

Я падаю на колени подле умерщвленной женщины, терзаемая раскаянием и ненавистью к самой себе.

– Видишь, какое блаженство у нее на лице? – спрашивает Влад. – Ты сделала ей подарок.

– Перестань, – всхлипываю я.

– Теперь смотри внимательно. Вот как мы избавляемся от остатков пищи. – По мановению руки Влада появляется туман, который обвивается вокруг бездыханного тела и, будто нити кукольника, поднимает несчастную на ноги. К моему ужасу, она не падает, а стоит, свесив голову набок и уронив руки по бокам. Дымчатая пелена становится все плотнее и наконец окутывает женщину целиком. Ее пустые, невидящие глаза распахнуты, рот раззявлен, она бредет в тумане, как заблудившийся мертвый путник, и это зрелище напоминает мне мои сны, в которых я порой видела людей – и живых, и умерших, которые куда-то влачились сквозь серебристый туман.

– Что ты с ней сделал? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– Спрятал в тумане. В мире тумана мало обитателей, это идеальное место, чтобы скрыть свои неблаговидные деяния. Ее оболочка обречена вечно блуждать во мгле, как и оболочки всех, нами убитых, и ни одна живая душа в мире живых об этом не узнает. Бродягу, которого ты выпила первым, я отправил туда же, – добавляет Влад, выжидающе глядя на меня, в то время как женщина, пошатываясь, все дальше уходит в туман и в конце концов исчезает. – Ну же, где твоя благодарность?

Я остолбенело таращусь на него.

– Люси, в чем дело? Осознала последствия своих поступков? До тебя наконец дошло, что глупое убеждение, каким ты себя тешила – дескать, ты выбираешь это существование, не желая причинять боль любимым людям, – всего лишь сказочка? – Влад подходит ко мне и дергает меня за подбородок, вынуждая взглянуть в безжизненные зеркала его глаз, в которых мне не увидеть отражения. – С твоей стороны это чистой воды эгоизм. Ты хотела оставаться с Артуром и Миной, но без всяких обязательств. Угодить Артуру и одновременно получить свободу, удержать Мину, не потакая своей похоти. О да, дорогая, я изучил каждый уголок твоей жалкой душонки.

Я пытаюсь отстраниться, однако Влад стискивает мой подбородок крепче.

– Да что тебе известно о любви! – выплевываю я. – Не смей говорить об Артуре и Мине так, будто ты хоть что-нибудь о них знаешь.

– Я знаю, что они тебя возненавидят.

– Они не перестанут меня любить. Артур сказал, что я для него по-прежнему желанна.

Влад ставит меня на ноги.

– Лучше бы ты умерла, – с тихой злобой произносит он, склоняясь надо мной нос к носу. – Артур и Мина подумают так же.

Я с размаху отвешиваю ему пощечину: тело срабатывает быстрее разума. Голова Влада остается неподвижна – без сомнения, он предвидел удар задолго до того, как я его нанесла, – а вот зрачки сужаются до пульсирующих булавочных головок. На белой щеке расцветает розовым отпечаток моих пальцев.

– Я тебя создал, Люси, – вкрадчиво произносит Влад, обхватив крупной, беспощадной ладонью мое горло, – я же могу и уничтожить. Одним движением я способен оторвать тебе голову, как головку одуванчика, и лишить твой выбор смысла. Все, чем ты пожертвовала, окажется напрасным.

– Ты стал мне дорог, – хриплю я, вцепившись ему в запястье. – Я никогда не полюбила бы тебя, как и ты – меня, но, будь ты тем мужчиной, которого я повстречала на утесах, я бы постаралась сделать тебя счастливым.

– А кто же я, если не он?

– Кто-то жестокий и заурядный. Кто-то, в ком я разочаровалась, – задыхаясь, выдавливаю я. Если мне суждено быть удавленной этой рукой, значит я умру, говоря правду. – Человек на утесах обращался со мной не так, как все остальные, видел во мне личность, имеющую право мечтать, достойную уважения. Обладая всемогуществом, он был добр и щедр ко мне, простой смертной. – Мои слезы капают на руку Влада, он морщится. – Убей же меня, ибо я знаю, что больше никогда не увижу того человека.

– Он здесь, глупая, тщеславная, самовлюбленная девчонка. Он – здесь. Это ты изменилась.

– Мы оба изменились, – тихо, печально говорю я. – Ты хотел, чтобы я была пешкой в твоей игре, а я отказалась ею быть. За это ты меня теперь и ненавидишь.

Влад убирает руку с моего горла и отворачивается, однако я успеваю заметить промелькнувшую на его лице столь редкую эмоцию.

– Мои чувства тебя не касаются. Ты обязана выполнять любые мои приказы. Боюсь, моя дорогая, что в своем постыдном стремлении обойти правила общества ты забыла учесть, что вместо этих правил появятся новые. Я – твой супруг и повелитель, а значит, ты в моей власти.

Мои руки сжимаются в кулаки.

– У тебя нет надо мной власти. Я наделена собственной силой.

Влад круто разворачивается, губы растянуты в широкой улыбке.

– Силой! Думаешь, разбить хлипкий гроб или взлететь в воздух – это сила? Бедное невежественное дитя, позволь, я открою тебе правду. – Он снова садится во главе стола. – Встань подле меня.

Невидимая сила мгновенно толкает меня к нему. Я упираюсь как могу, руки и ноги дрожат от напряжения, но я быстро выдыхаюсь. Мощное давление невыносимо, как и самодовольная ухмылка на тонких губах Влада. Мои ноги сами собой скользят по полу к нему.

– Хорошо, – одобрительно произносит он, как будто я очутилась рядом с ним по собственной воле. – А теперь – на колени.

– Ни за что, – отрезаю я, но в следующую секунду та же бесплотная сила грубо ставит меня на четвереньки.

Тяжело дыша, я зло смотрю на него исподлобья. Униженная и взбешенная, я готова разорвать его голыми руками... или погибнуть на месте, что, конечно же, и произойдет.

– Теперь ты мне веришь? – мягко интересуется Влад. – Жаль, что в общении с тобой, Люси, я вынужден прибегать к подобным мерам. Ты напомнила, сколько удовольствия мне доставили наши с тобой ночи в Уитби, но ты постоянно и неразумно доводишь меня до предела. – Он касается моей щеки. – Я не питаю к тебе ненависти. Я и теперь готов проявлять ту доброту и щедрость, о которой ты упоминала, при условии, что ты осознаешь последствия своих поступков.

Даже смотреть на него не хочу.

– По-твоему, подчинять меня силой, постоянно унижать, выказывать отвращение и надменность – значит проявлять доброту и щедрость?

– Моя маленькая невеста, я лишь пытаюсь научить тебя признавать собственные ошибки, а не перекладывать вину на других. Ты только что сказала, что я тебе дорог, и стало быть, должна слушать меня внимательно.

– Ты больше никогда не будешь мне дорог, – шепчу я, отвернувшись. – С этим покончено. Может, у тебя и нет ко мне ненависти, а вот я тебя ненавижу.

Влад вздыхает.

– Ну и что с тобой делать, мое своенравное дитя? Можно было бы оставить тебя в склепе, но, полагаю, доктор обязательно вернется и вгонит тебе в сердце кол. – Он задумывается. – Лучше всего отослать тебя морем в Карпаты вместе с другими невестами. Так ты не будешь мне мешать и ставить под угрозу мою репутацию. Я еще даже свой новый дом, Карфакс, не успел обставить!

Страх подкатывает к моему горлу, будто желчь.

– Прошу, не надо! Пожалуйста, не отсылай меня.

– Умоляешь?

– Я никуда не поеду. – Грудь стягивает обручем при мысли, что мне придется расстаться с Артуром и Миной, и, возможно, навсегда. – Я хочу остаться здесь. Пожалуйста, не прогоняй меня.

– Но ты ведь часто говорила, что мечтаешь путешествовать, – ласково говорит Влад, точно уговаривает капризного ребенка. – Ты так страстно желала повидать мир.

– Разве это называется «повидать мир»? Нет, ты хочешь посадить меня под замок в каком-то древнем замке вдали от всех, кого я люблю. – Мой голос дрожит от страха. Я не смогла устоять, даже когда он просто заставил меня упасть на колени. Прикажи он мне отправляться за море, я подчинюсь, и мы оба это знаем. Я отбрасываю остатки гордости: – Прошу, Влад, позволь мне остаться здесь.

Он выгибает бровь:

– Минуту назад ты на меня налетела, ударила и заявила, что ненавидишь, а теперь смиренно молишь позволить тебе остаться?

– Только пока живы Артур и Мина. Влад, для тебя этот срок промелькнет, как одно мгновение, ведь ты прожил десятки веков. Дай мне провести с ними это недолгое время. Я буду осторожна и не стану подвергать тебя риску. Я не могу их бросить.

– Но что, если они не захотят иметь с тобой ничего общего? – негромко спрашивает Влад. – Если не примут тебя такой, как сейчас, и отвергнут тебя, несмотря на заверения благородного Артура?

Мне вспоминается, как при виде моих клыков Джек, Квинси и доктор Ван Хелсинг жались к стене, точно загнанные животные, и каких усилий мне стоило удержаться от соблазна вкусить кровь Артура. Но я отгоняю эти воспоминания. Все трое мужчин запаниковали от неожиданности, и если бы я могла предстать перед ними и объясниться, меня бы наверняка поняли.

– Они от меня не отвернутся, – шепчу я, крепко сжав пальцы, чтобы скрыть дрожь. – Они будут рады моему возвращению и примут меня с распростертыми объятьями.

Вынести жалость Влада бесконечно тяжелее, чем его жестокость и насмешки.

– Предлагаю заключить сделку, – говорит он. – Если твои друзья примут тебя, зная, что ты такое, тогда я снизойду к твой просьбе при условии, что ты научишься избавляться от остатков пищи надлежащим образом. Ты ни под каким видом меня не выдашь, никогда и никому обо мне не скажешь. – Влад произносит эти слова медленно, с расстановкой, словно заклинание, и я чувствую, как его приказ проникает в каждую клеточку моего тела.

Я с трудом сглатываю.

– А если не примут?

– Если же твоя новая природа вызовет у них отвращение, а я уверен, что так оно и будет, ты без возражений отправишься в мой замок в горах. Договорились?

Я содрогаюсь, но, скорее, по привычке. Мышцы еще не утратили память о человеческом существовании, а смертная Люси непременно бы поежилась от страха, услыхав такой жесткий ультиматум.

– Твой ответ?

– Я согласна.

Иного ответа я дать не могу.

Глава тридцать первая

Вернувшись в склеп, я никак не могу успокоиться, хоть и знаю, что должна. Среди праха и теней я нервно меряю шагами фамильную усыпальницу, пока жизнь за дверями идет своим чередом. Я сгораю от желания вновь увидеть Артура... но страх и тревога не отпускают меня. Я подавлена уверенностью Влада в том, что Артур меня отвергнет, что Артур, да и все они, начиная с Мины и Джека и заканчивая Квинси и доктором Ван Хелсингом, ужаснутся моему превращению и возненавидят меня.

Терзаемая душевной мукой, я опускаюсь на пол у гробницы родителей, отчаянно цепляясь за слова Артура, сказанные им в нашу последнюю ночь: «Конечно, ты мне желанна. Люси, ты на самом деле вернешься?»

Солнце все светит и светит. Мне не терпится, чтобы сгустился мрак, однако небеса отказываются темнеть, и золотой луч, просочившись в щель меж дверей, ложится слева от меня. Я осторожно протягиваю руку, помня, как тогда, в Уитби, с восходом солнца Влад исчезал, боясь сгореть. Избегая дневного света, он каждый день укрывался в ящике с землей. Когда же я касаюсь луча, то не ощущаю ничего, кроме приятного тепла. Я подаюсь вперед, подставляю ему лицо и напряженно ожидаю. Боли нет.

– Как такое возможно? – шепотом задаюсь я вопросом.

Я встаю, подхожу к дверям и выглядываю в щелочку. При свете дня церковное кладбище выглядит совершенно иначе, над могилами ярко синеет небо. Вокруг ни души, поэтому я призываю туман и велю ему медленно, медленно вынести меня на солнце. Я щурюсь, чтобы уберечь глаза, а сердце мое поет, наслаждаясь свежим воздухом, запахом листьев, стуком колес и отголосками разговоров на улицах. Я рассматриваю собственные руки. Дотрагиваюсь до лица – кожа прохладная, гладкая, невредимая.

Влад опять мне солгал? Или не солгал? Возможно, он предполагал, что я буду страдать от тех же ограничений, что и он.

Для него нестерпим свет, я же спокойно стою под лучами солнца. Он не отражается в зеркалах, а я отражаюсь, хоть и в ином облике. Когда он пьет кровь, вокруг его зрачков появляются алые ободки, а мои глаза не меняются. И когда доктор Ван Хелсинг использовал для защиты чеснок, это растение, вопреки ожиданиям, меня не отпугнуло. Мое состояние отличается от состояния Влада. Почему? Возможно ли, что ему это не известно?

До моего слуха доносятся голоса. Приближается смотритель кладбища, который о чем-то говорит с посетителями. Я быстро прячусь в склеп. Нельзя, чтобы они увидели молодую женщину в дорогом свадебном платье стоящей перед усыпальницей, в то время как ей полагается быть мертвой и лежать в гробу.

Кроме того, до заката мне нужно многое обдумать, ведь если для меня как вампира существуют такие странные и необъяснимые исключения, то я непременно придумаю, как выйти из-под контроля Влада.

Остаток дня проходит быстрее, и с восходом луны я опять выскальзываю на пустынное темное кладбище. Сегодня я найду моих друзей и открою им правду, но сперва я должна утолить голод – ради их безопасности. Внутри все сжимается от страха, но я тешу себя надеждой, что Артур меня не оттолкнет. Мы поженимся и будем жить счастливо много лет, до самой его смерти, – срок, долгий для него и мимолетный для меня. А когда Мина возвратится из Будапешта, я вновь буду ей той же преданной подругой, что и всегда, только вечно юной и прекрасной.

Погруженная в эти приятные фантазии, я занимаюсь неприятным делом – охочусь в темноте на мелких зверьков: крыс и белок. Не повезло даже одной лисе. Их кровь безвкусная либо кислая, но голод стихает. Я зарываю тушки и тщательно привожу в порядок лицо, руки и зубы, сетуя на непрактичность белого платья для вампирессы. Эта мысль вызывает у меня улыбку, поскольку доказывает, что внутри вампира все еще скрывается человек, смертная Люси, которая некогда беспокоилась о таких пустяковых вещах, как наряды, балы и флирт.

Я уже собираюсь призвать туман и отправиться к Артуру, когда неподалеку раздается тоненький голос:

– Где моя мама? Вы поможете мне найти маму?

– Только не это, – рычу я. – У меня нет на это времени!

Девочка в испуге замирает. Лет девяти, бледная, голубоглазая, золотоволосая – самый завидный тип внешности у женщин, таких обычно называют очаровашками. Однако на мой вкус глаза у нее слишком большие, ручки – слишком маленькие, а от дрожащего голоска у меня сводит зубы. Дорогая ночная сорочка, отделанная лентами, на ребенке смотрится нелепо. Каким-то образом девочка умудрилась выйти из дома и в тумане отыскать меня. Значит, либо у нее беспокойный сон, либо она – сомнамбула, как и я при жизни.

Тихонько напевая мелодичную колыбельную, я приседаю перед девочкой. На моих губах играет приветливая улыбка. «Утихни!» – хочется мне прикрикнуть на голод, который вновь поднимает голову. Детская кровь пахнет грушевыми леденцами и лимонным щербетом, и после скудного ужина мой рот наполняется слюной, я уже мечтаю отведать этого нектара. Но – нет, я никогда, никогда не причиню вреда ребенку.

– Здравствуй, милая, – ласково говорю я. Из-под верхней губы появляются кончики клыков. – Давай-ка вернем тебя домой к мамочке. Где ты живешь?

– На Шеридан-лейн, – отвечает малютка. – На углу, в желтом доме.

– Это недалеко отсюда. Идем, я тебя провожу.

Она устремляет на меня огромные голубые глаза:

– А вы зайдете к нам и поиграете со мной в куклы? – От того, как легко добыча приглашает меня в свой дом, во мне вспыхивает битва между голодом и тошнотой. Девчушка вкладывает ладошку – теплую, липкую, доверчивую – в мою руку, и я вздрагиваю. – Пожалуйста! Мамочке и папочке некогда со мной играть, а Лили и Эдит уже большие, и куклы им неинтересны.

– Я... вряд ли смогу, – слабо возражаю я.

– Ну пожалуйста, – упрашивает дитя, обнимая меня за шею. Сладкий запах крови усиливается стократно, и, чтобы сдержать себя, мне приходится зажмурить глаза. – Вы – очень добрая и красивая леди. Я хочу, чтобы мы подружились.

– Благодарю, но я не...

Девочка чмокает меня в щеку липкими губами. Ее горло в дюйме от моего рта, тонкое, прекрасное, полное крови.

– Нет! – кричу я, чувствуя, как клыки выдвигаются на всю длину.

Я лихорадочно призываю туман, чтобы усыпить ребенка, как я уже поступала с сиротами. Мой возглас, однако, напугал девочку. Она отшатывается, видит мои клыки, и тьму взрезает пронзительный визг. Теперь уже я обнимаю ее, отчаянно стараясь успокоить и удержать, ведь если она убежит, то перебудит все окрестные улицы.

Откуда ни возьмись появляется доктор Ван Хелсинг. Должно быть, он прятался за высоким надгробием, потому что нас разделяет не более двадцати футов. С белым от ужаса лицом он вскидывает руку, в которой держит огромную связку чеснока. И вновь этот густой аромат навевает воспоминания о родителях: папа читает мне книжку в комнате с мягким, приглушенным освещением; мама держит меня, еще маленькую, на коленях; все вместе мы празднуем Рождество и смеемся, когда мама, отпробовав одно из любимых блюд папа, морщится от сильного запаха.

Из кладбищенского сумрака появляются еще несколько теней. Длинное распахнутое пальто Квинси Морриса колышется на ветру, в руках у него два серебряных револьвера, оба ствола направлены на меня. Джек Сьюворд с мрачной решимостью на лице выставляет вперед деревянное распятие. В глазах Артура застыл ужас, а Мина в синем дорожном плаще зажимает рот ладонью, то ли подавляя вскрик, то ли сдерживая тошноту. Бледная как смерть, она падает без чувств на ту самую каменную скамью, где я отдала свою девственность Владу.

Все они смотрят на меня так, как не смотрели никогда раньше, будто я – омерзительный гниющий труп. Я вдруг осознаю, что открывшаяся душераздирающая картина – мертвая Люси, поблескивая клыками, вцепилась в испуганного, визжащего ребенка, – и есть основа уверенности Влада в том, что близкие люди не примут моей изменившейся сущности. В эту минуту они видят адскую тварь, злокозненную и безвозвратно погубившую свою душу, тварь, которая удерживает в объятьях невинное дитя в каком-то извращенном подобии материнской заботы.

– Нет, – задыхаясь, молю я. – Постойте! Это совсем не то, о чем вы подумали!

– Отпустите девочку, – спокойно произносит Ван Хелсинг и делает шаг ко мне.

– Я собиралась погрузить ее в сон, отправить домой! – лепечу я.

– С чего ты решила, что мы тебе поверим? – вопрошает Квинси Моррис, и его ледяной тон пробирает меня до костей. Мне больно, как от настоящего выстрела. – Ты, лишенная души дьяволица, на наших глазах пыталась убить ребенка! Мы все видели!

– Нет, нет! Я бы никогда так не поступила, – всхлипываю я. – Она живет на Шеридан-лейн, я собиралась отвести ее...

Квинси с громким щелчком снимает оба револьвера с предохранителей. Дрожь в его пальцах почти незаметна.

– Отпусти ее, не то, Бог свидетель, я всажу тебе в лоб все десять пуль!

Всего несколько дней назад он вручил мне пулю как защитный амулет, а теперь намерен одарить еще десятком... с противоположной целью.

Я отпускаю девочку, и она бросается к Мине. Та закутывает ее в свой плащ, а Артур, мой Артур, встает впереди, заслоняя их собой. В глазах у него стоит все тот же ужас. Мое сердце разрывается от боли, я хочу приблизиться к ним, но Квинси вновь подает голос:

– Ни с места, иначе я снесу тебе голову, это уж как пить дать!

Я сглатываю слезы и застываю, стоя перед ним на коленях, словно кающаяся грешница.

– Итак, Джек, вы сами все видите, – бесстрастно говорит доктор Ван Хелсинг, будто продолжает беседу. – Я был прав. То существо, что проникло в спальню Люси, заразило ее страшной болезнью, из-за которой она теперь вынуждена питаться кровью. Мы воочию узрели ее преступления и...

– Доктор, при всем уважении, сейчас не время для лекции. – Квинси выступает вперед, наставив на меня оружие.

Подбородок у него подрагивает, однако вся поза выражает суровую неколебимость, выдержку опытного охотника. Впервые я понимаю, что значит быть его врагом... или добычей.

Вслед за словами Квинси повисает тишина, а потом он стреляет.

– Нет! – одновременно восклицают Мина и Артур, когда две пули, прорезая воздух, летят прямо мне в сердце.

Но я быстрее Квинси. Еще до того, как он нажал на спусковые крючки, я услышала, как участился его пульс, почувствовала, как ускорился кровоток в его венах и шевельнулся воздух. Я моментально взлетаю в туман, разминувшись с пулями на долю секунды.

Увидев меня парящей в воздухе – подол свадебного платья оборван, черные волосы развеваются на ветру, – Мина кричит. Квинси стреляет снова. Одна из пуль, задев ткань платья, пролетает на волосок от моей ноги. Я приказываю туману поднять меня повыше.

– Квинси, остановись! – вопит Артур.

– Пожалуйста, – умоляю я, переместившись к ним за спины. Все в ужасе оборачиваются. – Пожалуйста, Квинси, ради любви, которую вы ко мне когда-то питали, не стреляйте, дайте мне объясниться.

– Во имя любви? – ревет Квинси. Жилы на его шее вздулись. – Ты смеешь утверждать, что я любил тебя?! Ту любовь я испытывал к целомудренной деве с чистой, незапятнанной душой. Ты – не она!

Его слова бьют меня наотмашь, и горе, видимо, отражается на моем лице, потому что Джек нерешительно опускает руку с распятием.

– Опустите оружие, мистер Моррис, – обращается к Квинси доктор Ван Хелсинг. – Вы лишь зря расходуете пули.

Артур встает между Квинси и мной. Сжатые в кулаки руки опущены по бокам.

– Прекрати в нее стрелять, – хрипло произносит он. – Давайте послушаем, что она скажет.

– Не поддавайся, Артур, – предостерегает его ковбой. – Это не твоя Люси, это демоница, которая хочет обмануть тебя, используя ее голос. Не окажись мы рядом, она бы убила ребенка! Боже, боже, это лицо... – прибавляет он, испуганно охнув, когда я медленно опускаюсь на землю и встаю рядом. – Она еще прекраснее прежнего. Дьявольщина.

– Я никого не хочу обмануть, – убеждаю я, простирая руки.

Мина плачет, зарывшись лицом в волосы девчушки, Артур глядит на меня, и его плечи сотрясаются в беззвучных рыданиях. Я чувствую запах его желания и тоски, смешанный со знакомым ароматом сосновой хвои, и это меня почти убивает. Меня тянет к нему не меньше, чем его – ко мне.

Я, однако, не двигаюсь с места, поскольку револьверы Квинси все еще нацелены мне в грудь, и я не хочу проверять, способна ли пуля меня уничтожить. Несколько долгих мгновений все молчат, затем я решаюсь прервать тишину:

– Прошу, скажите: какое сегодня число?

Доктор Ван Хелсинг и Джек переглядываются.

– К чему созданию вроде тебя числа и даты? – Квинси Моррис старается сохранить в голосе сталь и ярость, но револьверы у него в руках подрагивают, а темно-карие глаза, устремленные на меня, полны слез. – Какая тебе разница?

– Не надо с ней так разговаривать! – вскипает Артур. Он поворачивается ко мне, в тусклом свете его лицо покрывает бледность.

– Сегодня двадцать седьмое сентября, канун твоего дня рождения и... и нашей...

Мое холодное, мертвое сердце съеживается от укола.

– И нашей свадьбы.

– Ты обещала вернуться, – шепчет Артур, качая головой, – но я не поверил. Я думал, ты просто пытаешься утешить меня. Когда я проснулся, ты не дышала. Я своими глазами видел, как заколотили твой гроб. Как... Люси, каким образом ты оказалась жива?

– Я не жива, – отвечаю я, и Мина издает сдавленный возглас, полувздох-полувсхлип. – Уже не жива. Доктор Ван Хелсинг прав. Я заражена, и моя кровь отравлена... – Внезапно все мое тело пронзает нестерпимая боль, наваливается слабость, кружится голова. Я закрываю глаза, но в следующий миг прихожу в себя и ловлю на себе настороженные взгляды всех собравшихся. Делаю вторую попытку: – В Уитби я встречалась с...

– Что с ней творится? – резким голосом спрашивает Мина, а на меня обрушивается еще одна волна чудовищной боли, прожигающей нутро. Дрожа с головы до ног, я прислоняюсь к надгробному камню. Именно так я представляла себе лучи солнца на моей коже – раскаленные, острые, жгучие.

«Ты никоим образом меня не выдашь, никогда и никому обо мне не скажешь». Влад произнес эти слова как заклинание, которое отпечаталось в каждой клеточке моего тела. Как будто навел темные чары.

Боль и в этот раз быстро стихает, точно вознаграждая меня за молчание. Я с трудом сглатываю и поднимаю глаза на доктора Ван Хелсинга.

– Вас позвали ко мне из-за этого, – тщательно подбирая слова, я указываю на свою шею, белую и безупречную под закрытым воротом платья. – Это повторялось много раз.

– Вы подверглись укусам, – уточняет Ван Хелсинг. – Нападениям. И в первый раз это произошло в Уитби.

Я киваю.

– Меня кусал не пес, а... – Я осекаюсь, заранее боясь боли, которая последует, если я снова попробую вслух сказать правду. – После третьего укуса я начала умирать. И умерла бы, если бы до восхода солнца сама не вкусила человеческой крови. Неподалеку от кладбища я наткнулась на бродягу и была так голодна, что не сдержалась... – Я умолкаю, не в силах продолжать.

– О Люси... – стонет Мина. Из ее глаз ручьем текут слезы.

– На вас напал монстр-кровосос, – констатирует доктор Ван Хелсинг. – Я видел его в человеческом обличье, но в темноте не разглядел как следует. Он улетел, обернувшись летучей мышью.

Артур рывком поворачивается к Квинси:

– Видишь? Надеюсь, ты гордишься собой за расстрел невинной, беспомощной женщины. На ней нет греха!

По щеке ковбоя скатывается слеза.

– Но теперь она уже не невинна и не беспомощна, – срывающимся от волнения и растерянности голосом возражает Квинси. – Только что мы все были этому свидетелями. Дитя в объятьях миссис Харкер едва не пало ее следующей жертвой. Любой из нас мог пострадать, и ты – в первую очередь!

– Довольно, – обрывает его доктор Ван Хелсинг. Он изучает меня внимательным, пристальным взглядом. – Люси, каким образом это существо вас отыскало? Ваша первая встреча случилась в Уитби?

Я мешкаю, пытаясь подобрать правильные слова. Джек и Квинси напряженно переминаются с ноги на ногу, теряя терпение, но Ван Хелсинг вскидывает ладонь:

– Дайте ей время, – говорит он им. – По какой-то причине она не может назвать нападавшего, будто не может преодолеть некую преграду. Неужели вы не заметили, как ей больно?

Я испытываю прилив благодарности к доктору.

– Мина знает, что я люблю гулять на утесах в Уитби и что всю жизнь я страдала сомнамбулизмом. Этим летом я едва ли не каждую ночь ходила во сне и часто обнаруживала себя сидящей на скамье у обрыва.

Мне страшно продолжать, однако в глазах доктора Ван Хелсинга и Мины светится понимание. С уст Мины слетает горестный стон.

– Мина, дорогая, ты ни в чем не виновата. Ты не могла меня остановить. Я туда хотела.

– Он ее заманивал, – негромко поясняет Джеку доктор Ван Хелсинг. – Соблазнял.

– Все не так просто, – дрожащим голосом говорю я. – Помните, доктор, как-то за ужином мы с вами беседовали о бессмертии? Я всегда мечтала о свободе. О возможности путешествовать, изучать мир, жить, как живут мужчины. Однако я сознавала, что мне не суждено ничего иного, кроме как принадлежать Артуру.

Голос Артура звенит как натянутая струна:

– Я полагал, ты этого и хотела.

– И сейчас хочу, – всхлипываю я. – Я хочу стать твоей женой, любить тебя и обрести счастье рядом с тобой. А потом вырваться на свободу. Потом, после твоей смерти.

– Вот что он вам пообещал? – поднимает брови доктор Ван Хелсинг.

Я не отвечаю. Не могу даже кивнуть, лишь смотрю Мине в глаза, синева которых в отблесках слез кажется еще более пронзительной.

– Мина, я ничего не могла с собой поделать. Тебе ведь известно, как влекла меня смерть, как она преследовала меня все эти годы.

– О Люси... – шепчет Мина с невыразимой печалью на лице.

Я прижимаю руки к сердцу. Замершее и безжизненное, оно болит так же сильно, как раньше.

– Знай же, что я сама сделала выбор. Я не вполне осознавала, что он означает. Но будь уверена: это был мой выбор, какой бы ужасной ошибкой он ни оказался. – Я склоняю голову, стыдясь собственной глупости. Я не обдумала все как следует. Я не думала вообще. И теперь, в этой форме существования, я навечно обречена приносить людям горе, скрываться, ни к кому не привязываться; мне суждено находиться подле ненавистного и мстительного Влада, а вовсе не того доброго и нежного мужчины, которого я впервые повстречала на утесах. – Я сама сделала выбор. Молю, постарайся меня понять.

– Люси, что значит – вы сами сделали выбор? – медленно произносит доктор Ван Хелсинг. – Никто не выбирает стать жертвой нападения. Разве что... – он запинается, – разве что на вас никто не нападал и вы попросили вас...

– Попросила? – выдыхает Джек. Рука, в которой он держит распятие, бессильно падает.

– Попросила? – изумленно переспрашивает Артур.

Они смотрят на меня, я – на них. Я полагала, что тише, чем сейчас, на церковном кладбище быть не может, однако в эту минуту полностью пропадают всякие звуки. Молчат сверчки, не колышется ни одна травинка. На нас опускается всеобъемлющее безмолвие смерти, могильная тишина окутывает все вокруг невидимым саваном.

А потом Мина бросается на землю, пронзительно воя от горя. Доктор Ван Хелсинг поспешно подхватывает испуганную девочку на руки, в то время как Мина молотит по траве кулаками, противясь попыткам Артура и Джека помочь ей встать.

– Люси, как ты могла? – бессвязно бормочет она. – Как ты могла сотворить с собой такое? Зачем обрекла себя на такие страдания?

Больше всего на свете мне хочется подбежать к ней и обнять, но я боюсь, что Квинси меня застрелит, и потому тоже опускаюсь на траву в нескольких мучительно-близких футах от подруги.

– Я люблю тебя, Мина, – говорю я, но мои слова тонут в ее истеричных криках.

– Ты отняла себя у нас! Ты хоть понимаешь, как жестоко поступила? – кричит она. – Ты безвозвратно запятнала и погубила себя! Погубила свою душу! Ты питаешься кровью живых людей! Я... я не могу... – Плач Мины троекратно усиливает боль в моем сердце.

– Но я здесь, с тобой, – в отчаянии говорю я. – Я здесь, во плоти, с тобой и Артуром, и могу оставаться с вами еще много-много лет! Я никогда вас не покину. Мы с Артуром поженимся, будем навещать тебя и Джонатана, мы все будем вместе! Ваши дети...

– Дети! – ахает Квинси. – Ты – вечная угроза детям миссис Харкер!

Артур бледнеет и падает на скамью, которую только что освободила Мина.

– Артур, – я простираю к нему руки. – В ту последнюю ночь ты говорил, что будешь любить меня такой, какая я есть. Ты сказал...

– Люси, ты чуть не убила ребенка, – шепчет он, раскачиваясь. – Квинси прав, мы все это видели. Я рассмеялся доктору Ван Хелсингу в лицо, когда он сказал мне о своих подозрениях, о том, что он и Джек задумали сделать этой ночью. Я пошел с ними, намереваясь доказать, что они глубоко заблуждаются, пороча твое имя, что было безумием даже предлагать подобный план. Но эта малышка дрожала от страха, а ты схватила ее и... – Он сгибается пополам, уронив голову между коленей, словно вот-вот лишится чувств.

– Как ты мог подумать, что я причиню ей вред? – стону я, уязвленная до глубины души. – Разве ты меня не знаешь? Все вы – не знаете? Я ни за что не навредила бы ребенку!

– Прежняя Люси Вестенра не навредила бы, но ты, ты... – Квинси Моррис плачет.

– Пусть говорит, – вмешивается Джек.

– Люси, управляете ли вы своим голодом? – спрашивает меня доктор Ван Хелсинг. – А клыками? Контролируете ли себя?

Все говорят одновременно: Квинси и Джек спорят, доктор задает вопросы, Артур рыдает на скамейке. Тем не менее в общем шуме четко слышатся слова Мины:

– Прежняя Люси, – глядя на меня, она повышает голос, – терпеть не могла детей. Ты думала, что умело это скрываешь, но я слишком хорошо тебя знала. И теперь, когда ты предала нас, чтобы стать монстром... – Не договорив, Мина вновь разражается слезами, оглушенная горем.

Артур опускается на колени и обнимает ее, баюкает, как ребенка. Оба плачут. Так же он мог бы обнимать меня – с нежностью, защищая от целого мира. Больше он меня так не обнимет. Внезапная уверенность в этом, точно острый кинжал, вспарывает меня снизу доверху, обнажая сердце.

Влад был прав. Артур и Мина меня не примут. Двое самых любимых моих людей скорее откажутся от меня, нежели смирятся с новой формой моего существования. Для них я монстр. Моя обожаемая Мина, ради которой я пожертвовала бы последней каплей крови, считает меня чудовищем, и даже Артур, любивший меня всеми фибрами души, с ней согласен. Они оба отвергли меня, телом и душой.

Квинси вновь вскидывает револьверы, доктор Ван Хелсинг выставляет перед собой связку чеснока, Джек тоже вытаскивает пистолет и дрожащей рукой нацеливает его на меня.

Они прочли на моем лице ярость. Наверное, заметили голубые жилки, проступившие на висках, или клыки, что блеснули при лунном свете, выступив меж ярко-красных влажных губ. Я этого не узнаю, потому что мне не разглядеть своего отражения в их глазах – если я приближусь, один из них меня убьет. Затем, однако, мой гнев стихает, и на смену ему приходит боль. Боль неприятия Миной и Артуром захлестывает меня океанской волной, тащит за собой на глубину. Никогда еще мне не было так одиноко. Я даю волю беззвучным слезам, зная, что, если Квинси снова начнет в меня стрелять, то я не сдвинусь с места и позволю ему меня уничтожить.

Он не стреляет. Впрочем, это уже не важно, ибо пришел миг прощания.

– Всю жизнь я страдала от одиночества, – прерывающимся голосом начинаю я и опускаю взор, чтобы не видеть в чужих глазах страха и ненависти. – Даже те, кто меня любил, не понимали, чего я желала: полной, насыщенной жизни по моим собственным правилам. Быть любимой и в то же время свободной. Я обрела эту свободу, но навеки потеряла каждого из вас.

Снова повисает долгая тишина. Подняв взгляд, я не вижу ненависти – даже на лице Квинси, – лишь безмерную печаль.

– Доктор Ван Хелсинг, спасибо, что пытались меня защитить, – тихо продолжаю я. – Спасибо и тебе, Джек. И тебе, Квинси. Я не знаю никого храбрее вас. – К горлу Квинси подкатывает комок. Я поворачиваюсь к Артуру и Мине: – Я люблю вас обоих так сильно, что не передать словами. И буду любить, пока существую на этой земле. Более вы меня не увидите, обещаю. Я удалюсь навсегда.

– Боюсь, Люси, мы не можем вам этого позволить, – негромко молвит доктор Ван Хелсинг. – Если мы вас отпустим и подвергнем риску жизни других людей, то будем действовать на руку той твари, что вас заразила.

– Так что же, доктор, – устало говорю я, – вы сами меня прикончите? Или это сделает Квинси?

– Нет! – восклицает Артур. – Не троньте ее, вы оба! Дайте ей уйти.

– Артур, ты слышал, что сказал доктор, – отвечает ему ковбой. Его голос, еще недавно такой холодный и полный отвращения, теперь тонок и натянут, как нить. – Мы обязаны ее уничтожить, иначе она продолжит забирать жизни.

– Квинси, не надо, – умоляет Мина. – Прошу, не надо!

На мгновение в моем сердце расцветает радость. Артур и Мина все еще меня любят, что бы там ни говорили. Они не смогут спокойно смотреть, как меня убивают. Я смотрю в глаза Мине, потом перевожу взгляд на Артура.

– Я люблю вас, – повторяю я, вложив в эти слова все чувства, сохранившиеся в моем остывшем сердце. – Прощайте.

– Люси, постой! – с внезапным отчаянием просит Артур. – Подожди, не исчезай!

Но меня уже нет. Я окутываю себя туманом и возвращаюсь в склеп, где укладываюсь в собственную гробницу и плачу до опустошения, покуда во мне не заканчиваются все слезы и все эмоции.

Я ощущаю в воздухе какое-то движение. Подняв глаза, вижу Влада, который в сумраке наблюдает за мной. Его лицо бесстрастно, хотя он все видел и слышал.

– Ну же, давай, – подначиваю я. – Оскорбляй меня, унижай. Насмехайся. Скажи, что ты был прав и знал все наперед. Наслаждайся тем, что меня отвергли.

Он молчит. Я делаю несколько глубоких, прерывистых вдохов. Мертвым, как и моя душа, голосом, говорю:

– Я выполню условия нашей сделки. Удалюсь в твой замок в горах, как ты приказал, и никогда не вернусь в Англию.

– Люси, – произносит Влад. В его устах мое имя звучит как легкий вздох.

– Не отсылай меня морем – тем путем, каким прибыл ты, – продолжаю я тем же тусклым, безжизненным голосом. – Для меня это слишком долго. Понимаю, необходима предосторожность, но я хочу уехать как можно скорее. Я поклялась не выдавать тебя и, можешь не сомневаться, сдержу эту клятву, путешествуя и экипажем, и поездом.

Я жду, однако Влад не отвечает.

– Когда-то я хотела, чтобы мы были вместе. – Я коротко и горько усмехаюсь. – Хотела стать для тебя той, кем была на утесах. Надеялась провести с тобой целую вечность – учиться у тебя, вдвоем путешествовать по миру, быть вместе. Но теперь я знаю, что потеряла тебя так же безвозвратно, как потеряла Артура и Мину. Того, чем я в тебе дорожила, уже нет. Меня здесь больше ничто не держит.

Влад все так же молча следит за мной взглядом, а я ложусь обратно в гранитный саркофаг и сверху накрываюсь крышкой, отрезая себя от остатков скудного света.

Глава тридцать вторая

Так заманчиво лежать во мраке гроба, вдали от мира и тех, кто, как мне казалось, будет любить меня всегда. Будучи не живой, рассуждаю я сама с собой, я могу просто-напросто игнорировать голод и нежиться в темноте, не рискуя навлечь неприятности на Влада и не причиняя вреда другим людям, как того опасался Ван Хелсинг. Славная маленькая покойница, послушно выполняющая веления мужчин.

Однако смерть меня не устраивает. Меня не устраивает лежать без движения. Еще до захода солнца невыносимая скука пересиливает и мою печаль, и мой голод, и я убеждаю себя, что покинуть склеп – самое разумное решение. Доктор Ван Хелсинг наверняка явится сюда, чтобы покончить со мной, а на подмогу возьмет Квинси и Джека. Что же до Артура... Будет ли он смотреть, как меня отправляют прямиком в адский огонь? Будет ли Мина оплакивать меня, когда я действительно погибну, или, наоборот, порадуется?

Я вытираю глаза, сдвигаю крышку саркофага и сажусь. К моему изумлению, по всему склепу расставлены зажженные свечи. Дорожка из огоньков отбрасывает на стены пляшущие тени и ведет вглубь усыпальницы, где лежат другие мои предки. Я вылезаю из саркофага. Когда моя ладонь касается гранитной поверхности, я слышу звяканье металла. Опустив глаза, обнаруживаю, что кольцо Артура теперь находится на правой руке, рядом с прабабушкиным нефритовым колечком, а на безымянном пальце левой надет медный перстень Влада с кроваво-красным гранатом. Я с горечью разглядываю его, но не снимаю. В конце концов, я заслужила эти кандалы.

Дорожка из свечей ведет меня в недра фамильного склепа Вестенра, где моим глазам предстает целая гора вещей, наваленных посреди каменного пола. Из деревянного ларца высыпалась неприлично огромная куча денег, начиная от наших, британских, и заканчивая купюрами Франции, Германии и Австро-Венгрии. Среди прочего я вижу дорожные паспорта и документы; тут же – сундуки, набитые дорогими, изысканными платьями и вуалями, в основном черными. Здесь и нижние рубашки, и ночные сорочки, и чулки, а еще гребни и прочие туалетные принадлежности за исключением разве что зеркал, а также всевозможная обувь. У стены стоит длинный узкий ящик из прочного дерева, наполненный землей, пахнущей густыми лесами и заснеженными горными вершинами.

Влад не только потрудился тщательно подобрать все необходимое для моего путешествия, но и предоставил мне одно из своих драгоценных мест отдыха для защиты от лучей солнца и посторонних глаз. Я, однако, не растрогана этим подарком, поскольку уже привыкла, что доброта Влада чередуется с жестокостью, и уж если на то пошло, он попросту отсылает меня прочь, как докучливого ребенка. Более всего меня поражает другое: этот ящик – доказательство его неосведомленности о том, что солнечный свет действует на нас по-разному, и я намерена сохранить эту тайну в надежде когда-нибудь извлечь из нее пользу.

Платья меня не интересуют; я останавливаю выбор на простой черной рубашке, брюках и рабочей кепке, под которую можно спрятать волосы. Хорошо, что Владу хватило проницательности включить в запас и мужскую одежду, дабы сделать путешествие более безопасным. Я убираю свадебное платье и туфли в сундук. Надевая удобные темные башмаки, я замечаю письмо с путевыми инструкциями, оставленное мне Владом. Его быстрый, небрежный почерк тверд, как приказ, слова звучат сухо, бесстрастно и по существу.

«Через три дня за тобой приедет экипаж, – пишет Влад. – Вещи и документы, как и ты сама, в целости и сохранности в ящике с землей, будут стоять у кладбищенских ворот, откуда их перевезут в частный вагон поезда на Дувр. Паром доставит тебя в Кале, затем поезд перевезет в Париж, далее ты минуешь еще несколько промежуточных пунктов. В горы ты прибудешь не позднее конца октября». Последние строчки вызывают у меня странное ощущение, как будто пробирают меня до костей. Это прямой приказ, которому я обязана подчиниться.

Несмотря на мое грядущее изгнание и разлуку с Артуром и Миной, я испытываю невольное любопытство, ведь мне предстоит увидеть места, о которых я могла лишь грезить в мечтах. Радостное возбуждение, однако, скоро перерастает в беспокойство и тревогу, мне все тяжелее оставаться в окружении семьи, которую я должна оставить навсегда. И потому еще до того, как первые лучи солнца касаются небосклона, я решаю попрощаться с Лондоном. У дверей склепа я медлю, надеясь увидеть за ними Артура и Мину, раскаявшихся и тоскующих, и в то же время желая избежать встречи с ними, чтобы лишний раз не рвать сердце.

Словно бы уловив раздирающие меня чувства, туман мягко подхватывает меня и окутывает со всех сторон. Мои волосы, кожа и кости превращаются в частицы воздуха, но сознание остается при мне, и я выплываю из усыпальницы в виде легкой дымки. У меня нет глаз и ушей, я ничего не вижу и не слышу, а просто воспаряю над кладбищем и лечу к заднему входу. Там туман опускает меня на землю, и я вновь материализуюсь в женщину.

Я ловлю несколько крупных крыс, утоляю голод и, низко надвинув на глаза кепку, выхожу на безлюдную улицу. Город еще только начинает просыпаться. Под грохот проезжающих экипажей я бреду вдоль вереницы домов, слыша, как соседи желают друг другу доброго утра. Я вдыхаю запах поздних осенних цветов, сожженных листьев, остатков еды на куртке прохожего, мыла в женских волосах и свечного воска, что долетает до меня из лавки.

Даже сейчас, днем, мне кажется, будто у меня опять приступ снохождения. Я будто бы нахожусь в какой-то сюрреалистичной грезе, и в памяти всплывают строчки из стихотворения Китса:

Я иду по улицам и переулкам Лондона, немертвая среди живых. Мой голод то усиливается, то ослабевает по мере того, как я вдыхаю букет из десятков тысяч самых разных видов крови: сладкой или пряной, душистой или затхлой, свежей или прокисшей, жидкой от болезней или пышущей здоровьем. Я сдерживаю себя и просто шагаю дальше, безотчетно выбирая знакомые места: дорожки парка, по которым мы с мама подолгу катались в экипаже, болтая и смеясь; наши с Миной излюбленные магазины и лавочки, где каждая из нас помогала другой примерить новую шляпку или перчатки, просто чтобы лишний раз прикоснуться друг к другу; дома, в которых я танцевала, влюблялась и флиртовала, пряча за ослепительной улыбкой тьму в душе.

В той, прошлой жизни меня провожали завистливые взгляды – моя красота и откровенная непохожесть на остальных притягивали внимание как мужчин, так и женщин. Однако мои роскошные наряды, дорогие головные уборы, элегантные перчатки и безупречно пошитые туфельки заставляли тех и других сдерживать эмоции – по крайней мере в моем присутствии, – и проявлять вежливость, то есть, как и предвидел папа, вести себя учтиво, при условии, что я сама буду соблюдать приличия и держаться во всех отношениях безупречно.

Но сейчас, в простой рабочей одежде, в отсутствие шелков и драгоценностей, которые делают мои раскосые глаза, смуглую кожу и чересчур черные волосы более приемлемыми для общества, мой вид вызывает лишь неприкрытую враждебность и отвращение. Дамы демонстративно переходят на другую сторону улицы, дабы не пересекаться со мной, гувернантки отводят своих подопечных в сторону, защищая их от неприглядного иноземца.

– Доки вон там! Убирайся домой! – выкрикивает какой-то мужчина. Я пропускаю его слова мимо ушей, но он не унимается: – Проклятые китаезы, куда ни глянь, они повсюду! Проваливайте к чертям вместе с вашим шелком и специями!

Его спутник ехидно поддакивает:

– Да-да, и заодно прихватите с собой своих девок и опиум.

Минуты превращаются в часы, день тает, превращаясь в ночь, по очереди восходят и заходят в небе луна и солнце, а я продолжаю идти, встречая на пути воспоминания, проблески радости и волны горя, грубые окрики и еще более оскорбительные взгляды. Останавливаюсь я только для того, чтобы поймать очередную птицу, белку или лису – любую живность, чья кровь способна притупить мой голод. Я не знаю усталости, не нуждаюсь в сне.

И вот вечером третьего дня, когда солнечный свет постепенно гаснет, я улавливаю запах чеснока. Резкий аромат выдергивает меня из полузабытья. Я забрела в бедный квартал, где лица у людей худые и утомленные. Иду на запах и оказываюсь перед палаткой, в которой чета пожилых китайцев предлагает покупателям горячие, сытные пельмени с говядиной и креветками. У меня текут слюнки, но виной тому не кровь, а еда, и когда хозяйка дружелюбно машет мне рукой, я подхожу к палатке, хотя в последние дни сторонилась людей. Женщина накладывает на тарелочку два пельменя и поливает их густым темным соусом, который еще сильнее пахнет чесноком. Я беру тарелку и взамен протягиваю несколько монет из оставленного Владом запаса. Коротко кивнув, женщина возвращается к работе.

Я с опаской смотрю на тарелку. Влад не выносит чеснока и вкуса человеческой пищи. Мне чеснок определенно не вредит, но как насчет еды?

Я осторожно надкусываю пельмень, ожидая ощутить во рту горстку пепла, но он оказывается на удивление вкусным. Я закрываю глаза, наслаждаясь палитрой вкусов: резкость лука, богатая, с дымком, насыщенность мяса, терпкие согревающие нотки разнообразных пряностей – все это смешивается у меня на языке. Я воображаю рядом с собой папа, вижу озорной прищур его добрых глаз, слышу добродушный раскатистый смех. Он с искренним удовольствием наблюдает, как я пробую одно из тех блюд, что обожает он сам. «Ты моя дочь, – говорит он мне, – и какой бы выбор ты ни сделала, у тебя есть на то веские основания. Учись жить в новой форме, Люси, и постарайся быть счастливой, как ты того заслуживаешь. И всегда будешь заслуживать».

Мое лицо мокро от слез. Я съедаю первый пельмень, за ним второй.

Возможно, это существование будет не таким, как я надеялась. Возможно, мне придется принимать во внимание целую кучу факторов, о которых я в своем человеческом эгоизме даже не задумывалась. Но при всем том со мной могут случаться и маленькие радости, простые и скромные, вот как сейчас. Возможно, там, в далеком замке, я научусь ставить перед собой цели, ограничиваться только человеческой пищей и кровью животных, избегать новых убийств. И возможно, я по-прежнему смогу быть дочерью, достойной родительской любви и гордости.

Но едва я успеваю вдохновиться этими надеждами, как мои ноздри ощущают его – запах. Он разжигает мой голод в тысячу раз сильнее чеснока. Я резко распахиваю глаза и вижу мужчину. Низенький, пухлый, непримечательной внешности, скорее всего, как и я, выходец из Юго-Восточной Азии. На подбородке шрам, усталый взгляд, но улыбка, которую он дарит старикам, покупая три пельменя, озаряет его лицо добротой. А его кровь, о, его кровь, с привкусом подкопченного чеснока, вызревших на солнце фруктов и чистой корицы, являет собой странную, но совершенно чарующую смесь. Я задерживаю дыхание, стараясь не поддаваться запаху, но только чувствую его сильнее.

Я уже несколько дней не пила человеческой крови, и потому, находясь так близко от источника этой неописуемо соблазнительной крови, лучше которой я не нюхала, я понимаю, что устоять перед искушением будет трудно. Нет, не трудно. Невозможно.

Смех папа. Улыбка мама. Намерение вести достойную жизнь и гордиться собой. Все это исчезает в мгновение ока, рассеивается под напором зверского голода, который рассылает по всему телу мощные импульсы. «Я не стану убивать, – уговариваю я себя, – только попробую его кровь, а потом отпущу. На этот раз я постараюсь остановиться». В конце концов, мне удалось несколько дней продержаться без человеческой крови. Неужели я не заслужила награду?

При моем приближении глаза мужчины расширяются, я ясно вижу собственное отражение в темных озерах его зрачков. За время своих скитаний я представала перед людьми невзрачным пареньком-азиатом, грязным и обтрепанным, но сейчас нарастающий голод преображает мою кожу и глаза, придавая им сияние, и моя новая красота резко контрастирует с одеждой бедняка. Поразившая меня дьявольская инфекция распознала следующую жертву и теперь старается заманить ее в ловушку.

Незнакомец тихо, с благоговением, задает мне вопрос на каком-то незнакомом языке, но, когда я отступаю в тень здания, не колеблясь идет за мной, прочь от света, звуков готовки и гула голосов у торговой палатки, перед которой уже выстроилась небольшая толпа желающих полакомиться пельменями.

«Я выпью совсем немного, – убеждаю я свой разбушевавшийся аппетит, – и сразу же остановлюсь».

Вокруг нас начинают виться языки тумана. Он окутывает нас, и люди проходят мимо, не оглядываясь. Глаза мужчины полуприкрыты, тарелка в руке подрагивает. Я забираю ее и ставлю на ступеньку крыльца. Его дыхание остается ровным. Дальше все сливается в мутную круговерть.

Только что я смотрела на человека, чья кровь благоухает, как божественный эликсир, а в следующий миг его тело с двумя алыми дырочками на шее распростерто у моих ног, бескровное, бездыханное, безжизненное. Невидящие глаза таращатся на меня. Мертвая рука безвольно соскальзывает с груди, и на безымянном пальце я замечаю тоненькое обручальное колечко из дешевого металла. Меня бьет дрожь. Я опускаюсь на ступеньку. Все случилось очень быстро. Как же так? Я ведь обещала себе остановиться. Не помню, как выпустила клыки... Я опять совершила убийство. Лишила жизни чьего-то мужа, брата, друга, сына или даже отца. Забрала кровь, на которую не имела права, отняла у какой-то семьи родного человека.

– Я же хотела остановиться, – шепчу я. – Хотела...

– Люси, – раздается голос Влада, такой отчетливый, что я вздрагиваю и озираюсь по сторонам, ожидая увидеть его зловещий силуэт, однако рядом никого. Голос звучит у меня в голове, и только. – Помни, что ты мне обещала.

Мое тело действует само по себе: я вызываю туман и с его помощью поднимаю мертвеца на ноги, так же, как сделал Влад с убитой мной женщиной. Оказавшись в вертикальном положении, моя жертва, чьи остекленевшие глаза по-прежнему распахнуты, начинает механически двигаться вперед, уходит в сгущающийся туман, чтобы исчезнуть в нем без следа. На моих глазах мертвец, спотыкаясь, плетется к причалу, где пришвартованы грязные обветшалые лодки, и внутри у меня все переворачивается от отвращения к себе. А потом я улетаю прочь.

Рассекая туман, я спешу по темным улицам Лондона, невидимая для прохожих, и только животные поднимают головы и настороженно принюхиваются, когда я проношусь мимо. Наконец я снова на церковном кладбище. Возвратясь в фамильный склеп, я молча стою у гробницы, на которой высечено мое имя. Я знаю, знаю, что получила по заслугам. Квинси меня ненавидит, Артур и Мина отвергли, доктор Ван Хелсинг решительно намерен меня убить – и поделом мне. Будь здесь зеркало, в нем бы отразилась моя истинная суть: я – демон, порождение ада, чья кожа испещрена следами содеянного.

Я продала душу, чтобы жадно схватить и принять проклятье, и отныне все, что меня ждет, – вечные муки и отвращение к себе, ненасытный голод и глубокое, беспросветное одиночество. Владу нет до меня дела, Мина и Артур уверены, что мне лучше было бы умереть, с родителями уже никогда не воссоединиться. Не осталось никого, кто бы меня любил, кто мог бы спасти.

Я углубляюсь в озаренную свечами дальнюю часть склепа, и среди горы новых вещей мой взгляд выхватывает деревянный гребень. Я подумываю сломать его, вонзить в сердце острый обломок и избавить мир от недоразумения, коим я стала. Однако окончательная смерть не сотрет моих преступлений. Темное пятно моих злодейств уже расползается, точно отравленные чернила. На что я согласилась? Какой удел избрала?

Продолжая этот путь, я буду разрушать все, к чему прикасаюсь, причинять боль всем, кого люблю. Мне остается лишь удалиться от мира, ибо я не достойна ничего и никого в нем. И однажды, проведя в отшельничестве столько, сколько нужно для раскаяния, я наберусь смелости пронзить собственное сердце. Найду мужество умереть.

Во мне борются ярость, скорбь и ненависть к себе. Я крушу шкатулки с драгоценностями, коробки с обувью, разбиваю об пол склянки с духами, пинаю сундуки с деньгами, рву платья, шляпки, вуали и разбрасываю обрывки по всему склепу. Все это больше не имеет значения. Вообще. Все это – ничто, как и я сама. Мой каблук цепляется за очередной ларец, от злости я пинком переворачиваю его вверх дном, оттуда сыплются бумаги. Из кучи документов выглядывает какой-то конверт. В слепом бешенстве я хватаю его, собираясь разорвать его на клочки. Хватит с меня холодного, приказного тона того, кто хитростью заставил меня думать, будто я ему небезразлична, кто меня дурачил, утаивал важное, а после имел наглость обвинять в том, что я ему доверилась.

Однако увидев на плотном кремовом конверте надпись, сделанную аккуратным убористым почерком – каллиграфическим почерком гувернантки, я застываю на месте.

«Для Люси», написала Мина. А на обороте, под невзломанной печатью, крохотными буквами, будто не предназначенными для моих глаз, вывела: «Пожалуйста, проследите, чтобы она это получила». Кому была адресована просьба? Владу? Только он мог оставить письмо здесь.

Бесконечно долгое мгновение я не дыша смотрю на конверт. Ко мне возвращается ощущение нереальности происходящего. Определенно, это новый приступ снохождения. Я снова блуждаю в тумане грез, ведь Мина ни за что не написала бы мне теперь, когда питает ко мне страх и ненависть.

Обескураженная, едва смея надеяться, я опускаюсь на колени, вскрываю конверт и извлекаю из него стопку бумажных листков, с обеих сторон исписанных безупречной рукой Мины.

Моя драгоценная Люси,

эти строки я пишу 30 сентября, через два дня после того, как Артур, мистер Моррис, оба доктора и я встретились с тобой. Новость о твоей кончине разбила мне сердце, и я никогда не думала, что увижу тебя снова. Как бы ни противилась моя душа, я не могу подавить радость, которую испытала, еще раз услышав твой голос. Эта радость развеивает мой страх и ужас перед сделанным тобой выбором.

Я жалею, что не стала тебе той подругой, которой ты заслуживала, ведь тогда, возможно, ты решилась бы поговорить со мной, прежде чем принимать решение в одиночку. Люси, в ту ночь ты была так печальна. И хотя мистер Моррис видел в тебе источник зла и соблазна – во всяком случае, поначалу, – я видела лишь твое одиночество и отчаяние. Знай же, что моя любовь и дружба всегда пребудут с тобой. То и другое осталось бы неизменным, если бы ты умерла естественным образом, останется неизменным и теперь... Даже не знаю, какое слово тут подобрать. В твоем теперешнем состоянии, полагаю.

Той ночью мы видели, как ты скрылась в усыпальнице, и доктор Ван Хелсинг намеревался последовать за тобой. Он сообщил нам, что, если пронзить твое сердце деревянным колом и отрубить тебе голову, твоя душа будет спасена, и ты вознесешься на небеса, куда и должна была отправиться. Услыхав это, бедный Артур, всегда такой тихий и кроткий, попытался наброситься на доктора и набросился бы, не оттащи его двое других джентльменов. Он все еще любит тебя, Люси, любит так горячо, что при мысли об этом у меня наворачиваются слезы. В конце концов, вернув малютку родителям, доктор Ван Хелсинг и его спутники смягчились и решили разойтись по домам.

Взяв себя в руки, Артур сказал мне: «Миссис Харкер, знаю, вы любите Люси не меньше моего. Доктор уверен, что днем она будет спать в склепе, опасаясь солнечного света, и я подозреваю, что утром Ван Хелсинг и Джек вернутся туда, чтобы ее убить».

«О нет! – вскричала я. – Они не станут этого делать. Они не посмеют!»

«Мистер Моррис с ними заодно, а значит, кроме нас с вами, защитить Люси некому. Простите, миссис Харкер, мне крайне неловко просить вас о помощи, зная, что ваш муж болен и долг велит вам находиться рядом с ним, но все же, умоляю, давайте вместе вернемся в склеп и не дадим Люси в обиду.

Никогда прежде я не видела мужских слез. Джонатан ни разу не плакал, даже в самые тяжкие дни, когда его одолевал недуг и я знала, что он с трудом сдерживается. Артур же, обращаясь ко мне, безутешно рыдал, а я могла лишь положить руку ему на плечо и сказать: «Не переживайте, друг мой, я буду стоять с вами на страже до самого рассвета».

Что ж, Люси, Артур не ошибся. Остаток ночи мы вдвоем дежурили у ворот кладбища, и на восходе солнца доктор Ван Хелсинг, такой же свирепый охотник, как и мистер Моррис, явился снова, и не один. По его лицу я сразу поняла: он не успокоится, пока не уничтожит тебя.

Я в самом деле боялась, что они с Артуром друг друга убьют. Артур отказывался пропускать доктора Ван Хелсинга, и доктору Сьюворду с мистером Моррисом пришлось его скрутить. О, как жестоко они обошлись со своим другом!

«Сожалею, миссис Харкер, – сказал мне мистер Моррис. – Весьма сожалею, что вы остались».

«Я тоже не сойду с места, – заявила я доктору Ван Хелсингу, упав ему в ноги. – Вы и меня убьете, мистер Моррис? Или это сделаете вы, доктор Сьюворд? Заклинаю, не трогайте Люси. Не отнимайте у нее жизнь».

«Это нельзя назвать жизнью, мадам Мина, – тихо молвил доктор. – Лишенная души, она обречена на отвратительное греховное существование. Во имя вашей прошлой любви к ней, дайте мне пройти».

«Лишенная души? Греховное существование? Немедленно возьмите назад ваши слова! – Впервые в жизни я так бушевала, и четверо мужчин застыли в изумлении. – Если вы пришли убить Люси, то сначала вам придется убить меня. Ну же! Вот моя голова, вот мое сердце. Да я скорее сама брошусь под пули, чем позволю вам уничтожить ее!»

Люси, я ручалась за свои слова. За каждое из них.

Меня убеждали, что ты едва не погубила ребенка, на что я возразила: «Я была не права, упомянув о нелюбви Люси к детям. Может, она их и не любила, но и пальцем бы не тронула. Даже теперь. Я давно и преданно люблю Люси, и мне следовало бы извиниться перед ней за мое безосновательное предположение».

«Ваше предположение вовсе не безосновательно», – покачал головой мистер Моррис.

«Доктора тщательно осмотрели девочку, – резонно заметила я. – На ней ни царапинки. Люси не причинила ей вреда, хотя могла. Прошу, уходите. Оставьте Люси в покое».

Доктор Ван Хелсинг устремил на меня взгляд, исполненный безграничной печали.

«Мадам Мина, – сказал он, – вы сами не понимаете, о чем просите».

Однако моя мольба, должно быть, его тронула, и все члены отряда поклялись уйти и в этот день более не возвращаться. Я положилась на их обещание, Артур же им не поверил и остался с тобой. Я поспешила домой к Джонатану. На закате я снова пришла на кладбище и увидела, что Артур сидит на скамье, обхватив голову руками.

«Я не могу ее оставить, – сказал он. – Не могу расстаться с любимой».

Еще две ночи и один день мы охраняли тебя. Время от времени я отлучалась проверить, как себя чувствует Джонатан, но после вновь возвращалась, чтобы поддержать Артура. Написание этих строк помогало мне отвлечься и унять страх, ибо каждую минуту я ощущала присутствие некоей невидимой сущности, которая следила за нами. Интуиция подсказывала мне, что сущность эта не желает навредить ни мне, ни Артуру... по крайней мере, сейчас. И я знала, что она как-то связана с тобой.

Я читаю исповедь Мины и плачу. Внизу страницы расплылась большая клякса, а на последнем листе аккуратный почерк Мины делается неровным и взволнованным.

О Люси! Сколько печальных новостей с тех пор, как я тебе писала!

На третий день я осталась дома, поскольку Джонатан начал переживать из-за моих долгих отлучек и плохого аппетита. После обеда он задремал – с того злосчастного путешествия его мучает бессонница, – и хорошо, что задремал, потому что к нам прибежал Артур, и вид у него был совершенно безумный.

«Миссис Харкер, она исчезла! – сообщил он. – Люси исчезла!»

Тем утром оба доктора и мистер Моррис вернулись на кладбище с деревом и железом, а Артур, ослабев от недостатка пищи и сна, не мог им противостоять. Пришедшие силой заставили смотрителя открыть двери фамильного склепа Вестенра... однако их глазам предстал лишь пустой гроб и ни единого твоего следа. Возможно, ты покинула склеп несколькими днями ранее.

Где ты, моя дорогая? Неужто я пишу это письмо в никуда?

Сразу по возвращении в Англию мы с Джонатаном получили известие о кончине мистера Хокинса. Он любил Джонатана как родного сына и оставил ему в наследство адвокатскую контору и все свое состояние. Думаю, ты представляешь, как тронут был мой супруг. Несмотря на болезнь, Джонатан настоял на немедленной поездке в Лондон, поскольку он стал партнером. Я тоже должна была ехать, дабы позаботиться о нем в пути.

Я и без того была измучена беспокойством о здоровье Джонатана и скорбью по мистеру Хокинсу, поэтому новость сразу о двух смертях, твоей и миссис Вестенра, едва меня не добила. Я написала Артуру, сообщив, что мы в Лондоне, и он, обуянный ужасом, приехал ко мне в самый канун вашей свадьбы. Он поделился со мной странными идеями доктора Ван Хелсинга относительно вашего с матушкой ухода из жизни. Тем вечером я солгала мужу, сказав, что Артур пригласил меня на вечеринку в кругу близких в честь твоего выздоровления. Так я впервые обманула Джонатана.

Ах, Люси, в тех горах с ним в самом деле случилось нечто кошмарное. Он никогда не рассказывал об этом и, боюсь, никогда не расскажет. Он лишь упомянул, что в поездке вел дневник и желал бы избавить меня от подробностей, однако, если я сама захочу, он позволит мне его прочесть. Какое счастье – искренняя любовь и доверие супруга... и все же мне страшно даже прикасаться к этому дневнику. Чутье подсказывает мне, что он может содержать в себе нечто важное, и не только для меня и Джонатана, но и для тебя. Почему мне так кажется? Этого я не могу объяснить даже самой себе.

Люси, прошу, не уходи. Не бросай нас. Мы с Артуром тебя любим и хотим оказать помощь. Прочти письмо, найди нас, дай знать, чем тебе помочь. Мы ничего не боимся. Мы знаем, что ты не причинишь нам вреда.

Останься, душа моя, избавь нас от мук утраты. Знаю, ты поступала дурно, и новая форма существования вынуждает тебя совершать ужасные, неописуемые злодейства, однако должен же быть способ помочь. Мы придумаем план и все обсудим, ты, Артур и я, а со временем нам, возможно, удастся изменить мнение доктора Ван Хелсинга и заручиться также и его поддержкой.

Какой острый, отточенный ум у этого человека! Пишу и вздыхаю, понимая, что даже для меня это звучит глупо и чересчур оптимистично. Доктор Ван Хелсинг опасно упрям, несгибаем, бесстрастен и расчетлив. Он – словно поезд на рельсах, который не сворачивает с пути и движется прямиком в пункт назначения. И все-таки мы пересечем этот мост, когда он перед нами появится, правда же, моя Люси?

Кончаю мое письмо и запечатываю его поцелуем. Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя.

Прошу, найди меня. Не покидай нас.

Твоя Мина

Я перечитываю письмо снова и снова. Провожу пальцами по словам, глажу их и плачу, плачу, пока не выплакиваю все слезы. Эти строчки писала Мина. Писала в то время, когда они с Артуром были рядом со мной, оберегали меня и яростно защищали от доктора Ван Хелсинга. Они по-прежнему меня любят. Они любят меня даже теперь, как я и надеялась, и всегда будут любить. Напрасно я сомневалась, напрасно позволила Владу поколебать мою веру в них. В шоке и в пылу эмоций Мина назвала меня монстром, но в действительности она так не считает. Никто бы не адресовал монстру подобное письмо, пронизанное любовью и преданностью.

Трепеща от счастья и благодарности, я прижимаю листок к сердцу. Однако чем могут Артур и Мина мне помочь? Перед лицом проклятья они еще беспомощнее меня. Они не видели воочию зло, которое я творила... не были свидетелями тому, как я отбирала человеческие жизни.

Хочется верить, что рядом со мной им ничто не угрожает, но разве я могу отвечать за себя после случившегося сегодня? Я не владею собой и больше себе не доверяю. Кроме того, оставаясь с ними, я лишь буду служить постоянным напоминанием о страхе, боли и утратах. Им обоим будет лучше без меня. У Мины есть Джонатан, у Артура – его друзья, а когда-нибудь, даст Бог, появится и хорошая женщина, которая сумеет полюбить его лучше, чем я, как ни мучительно мне это признавать.

Я обязана их отпустить. Обязана научиться жить с собой и со своими деяниями.

У меня есть это письмо – доказательство любви и дружбы. Оно будет придавать мне сил и напоминать, что некогда я была любима – и любима до сих пор, – и этим мне следует удовлетвориться.

Я целую письмо, складываю листок и прячу его за корсаж, к самому сердцу. А потом пробираюсь сквозь учиненный мною хаос. Подбираю с пола документы и немногие вещи, которые не успела разбить, сломать или разорвать. Складываю все в багаж, надеваю длинное дорожное черное платье, на лицо опускаю плотную креповую вуаль. Превращаю себя и свои пожитки в столб тумана, плавно перемещаюсь из склепа к воротам церковного кладбища и жду.

Все содеянное мной вечно будет стягивать меня невидимой цепью. Я ощущаю каждое ее звено – на шее, на запястьях, на щиколотках. Однако сейчас я чувствую себя сильнее, чем час назад, и, когда вместе с первым рассветным лучом в небе на безлюдной улице появляется экипаж, я прижимаю ладонь к груди, где подтверждения любви и поддержки согревают мое хладное сердце. И я позволяю себе надеяться – пускай даже моя надежда призрачна, как волшебный сон, – что однажды я снова увижу и Мину, и Артура.

Благодарности

Книга «И сгустился туман» создавалась на протяжении многих лет и не появилась бы в настоящем виде – да и вообще не появилась бы на свет – без помощи, сопровождения и поддержки огромного числа людей, которым я выражаю свою безмерную благодарность!

В феврале 2025 года исполнится десять лет с тех пор, как Тамар Ридзински стала моим агентом. За это десятилетие мы пережили бесчисленные взлеты и падения, и все это время, пока я писала книгу за книгой, меняла издателей и пробовала работать с различными жанрами и возрастными категориями, Тамар была рядом со мной – моя неколебимая защитница, дальновидный бизнес-партнер и преданная подруга. Именно благодаря ей вы держите в руках эту книгу.

Я рада, что работа над этим романом свела меня с гениальным редактором Мелиссой Фрейн. Ее зоркий глаз, внимание к деталям и умение задавать неудобные вопросы не только помогли мне подтянуть писательские навыки, но и заставили глубже продумать образы персонажей и отношения между ними.

Нам с «Туманом» посчастливилось найти невероятно вдохновляющую и многоопытную группу поддержки в лице аудиоиздательства Podium Entertainment. Я благодарю Энни Стоун, которая разглядела потенциал этой книги и явила ее на свет. Спасибо Николь Пассаж, Кэсс Долан, Тейлор Брайон, Стефани Бирд и Минди Фихтер за их тяжкий труд в процессе создания этого романа. Спасибо персоналу отделов продаж и маркетинга, и в частности Коулу Антосу и Гриффину Сперру за восхитительные идеи по привлечению внимания читательской аудитории. Огромная благодарность Джине Уайт, Ханне Гренфелл и всем, кто работал над аудиоверсией романа, а также Эйнсли Барбер, чей голос, как я и предполагала, идеально подошел Люси Вестенра. Я благодарю художников из агентства Damonza, в особенности Леа Зинк, за роскошную, притягивающую взгляды обложку, и талантливую Эрин Боумен, чье мастерство графического дизайна обеспечило книге потрясающую финальную концепцию.

Мне очень повезло с друзьями, и я хотела бы особо отметить тех, кто сопровождал меня на долгом и зачастую тернистом пути к рождению «Тумана»: Наиму Деннис, Мелоди Маршалл, Ханну Рейнолдс, Ребекку Капрару и Дониэль Клейтон.

Благодарю команду литературного агентства Context Literary Agency, отдельное спасибо богине социальных сетей Монике Родригес, которая неизменно играет важнейшую роль в распространении информации о моих книгах. Спасибо всем зарубежным со-агентам за их труд по продвижению «Тумана».

Я бесконечно благодарна всем читателям, блогерам, инфлюенсерам, библиотекарям и книготорговцам, которые делятся новостями о моих книгах. Я ценю каждого из вас!

Меня искренне тронула доброта и щедрость тех авторов, которые не пожалели времени на то, чтобы прочесть мою книгу и оставить такие теплые отзывы: это Кирстен Уайт, Натали Мэй, Венди Сюй, Джессика Рубинковски, Алексис Хендерсон и Бет Рэвис. Спасибо вам, всем вместе и каждой по отдельности. Я восхищаюсь вами и горжусь, что вы прочитали «Туман».

Благодарю моего бесстрашного киноагента Джона Кэссира – спасибо за все, что ты делаешь для меня и моих книг. Спасибо продюсерской компании Juvee Productions, в особенности великолепному Эндрю Вонгу за его твердую веру в решительных и кровожадных женщин, о которых я пишу.

Как всегда, спасибо моим самым близким и любимым людям за то, что вместе со мной катаются на головокружительном аттракционе под названием писательское ремесло и поддерживают меня, какую бы сложную траекторию я ни выбрала!

Было бы упущением не упомянуть Брэма Стокера, чей классический роман вдохновлял меня на протяжении многих лет. Надеюсь, другие поклонники «Дракулы», особенно те, кому всегда хотелось, чтобы женские персонажи раскрылись ярче, почувствуют, что я отдала дань уважения и канону, и Люси Вестенра. Для меня было честью все эти годы хранить ее мятущуюся душу.