Екатерина Пронина, Александр Пронин

Калинов мост

1

Юра

Летняя практика

Жарким июньским утром 1998 года студент Юра Тишин ехал ловить призраков.

Его путь лежал между холмами, густо заросшими бурьяном, и ровным черным полем. Над распаханной землей кружились стаи ворон и галок. Множество трещин и выбоин покрывало серый асфальт дороги.

За курганом угадывался далекий лесок, и Юра от скуки представлял, что там прячется татарская конница. Вот сейчас, топча сухую траву, поднимутся из-за холма передовые разъезды, сверкнет солнце на остриях копий, взметнутся горделивые бунчуки, разразятся воинственные кличи. Всадники бросят лошадей напрямик через поле, чтобы ворваться в беззащитные селения. И растворятся бесплотными призраками, не в силах пересечь серую границу между мирами живых и мертвых, прошлого и настоящего.

Юра на секунду подумал, что на него накатило воспоминание. Он сосредоточился, осознавая, кто он, где он и, главное, что сейчас держит в руках, и понял, что видением здесь и не пахнет. Мир материален, сейчас девяносто восьмой, он – Юрий Тишин, студент четвертого курса исторического факультета. Он крутит в руках кубик Рубика, который утром бросил в рюкзак, чтобы не скучать в дороге. Но автобус опаздывает, головоломка давно собрана, и время тянется как резина.

А еще у Юры слишком богатое воображение. Научный руководитель Игорь Федорович часто попрекал его этим.

«Настоящий ученый должен видеть мир таким, какой он есть, – говорил строгий кандидат наук. – А не таким, каким он его представляет! История объективна, в ней нет места романтике и витанию в облаках!»

Игорь Федорович пользовался огромным авторитетом на кафедре. Над его гипотезами, смелыми, спорными, даже дерзкими, сначала смеялись. Потом о них говорили. И, наконец, они блестяще подтверждались. Студент Тишин упоминался в статьях Игоря Федоровича мелким шрифтом, в самом конце длинного ряда соавторов. Когда-то это могло бы обидеть Юру, но, обретя «дар», он получил и несколько уроков. Первый из них звучал так: «Мир жесток к людям, которые хотят слишком многого».

Неделю назад Игорь Федорович пригласил его в гости в загородный дом. Пока коллеги-историки колдовали над мангалом на заднем дворе, преподаватель отвел Юру в кабинет, где со стен скалились маски африканских шаманов. На полках вперемешку стояли научные труды и сувениры – от каменных ножей до осколков снарядов. В каждом из них, словно угли под слоем пепла, тлели воспоминания. Боясь непроизвольно коснуться чего-то и не зная, куда деть руки, Юра спрятал ладони в карманы. Игорь Федорович плеснул себе немного виски и зажег сигару. Он казался взволнованным.

– Твоими способностями заинтересовались, мальчик мой. – Профессор сделал небольшой глоток из бокала и выпустил длинную струйку дыма.

– Способностями? – спросил Юра, старательно изображая дурачка.

Он никому не говорил о даре и видениях прошлого, которые порой накатывали на него, словно морской прибой.

– Способности, провидение, интуиция... Называй как хочешь, – махнул мягкой ладонью Игорь Федорович. – Я о том, что ты можешь рассказать все, стоит только взять в руки вещицу с историей. Ты знаешь детали, догадаться о которых случайно не мог. Вот что я называю способностями. И они много раз меня выручали.

Профессор подмигнул, будто они были добрыми друзьями. Юра сглотнул комок в горле и быстро вытер взмокшие ладони о джинсы. Он старался не распространяться о своих умениях. Если болтаешь о таком, рискуешь по меньшей мере прослыть психом.

– Я просто догадливый.

– Со мной ты можешь быть честен. – Игорь Федорович по-отечески похлопал Юру по плечу. – Послушай, один авантюрист по имени Филипп Делагрие готов заплатить любые деньги за раскрытие старого преступления. И когда я говорю «старое», я имею в виду, что оно произошло еще до революции. Можно сказать, будешь ловить призраков прошлого. Все лучше, чем переписывать ветхие документы в архиве, верно?

Архив, в который студентов ссылали на практику, Юре действительно осточертел. К тому же светили деньги, и немалые. Можно купить матери путевку в Турцию, себе – автомобиль. И не подержанный «Москвич», а приличную иномарку. Решение было принято.

Юра не знал, что позволяет ему проникать в прошлое предметов. Он просто брал в руки вещь, и его накрывало, словно волной, памятью ее бывшего владельца. Это быстро сделало студента Тишина любимчиком всесильного на факультете Игоря Федоровича. Теперь дар должен помочь раскрыть старое преступление. И тогда унизительные подработки официантом и раздача листовок останутся в прошлом.

Размышления прервал пронзительный автомобильный гудок. Обрадованный, Юра выскочил на проезжую часть, но это оказался не долгожданный автобус, а серый от пыли внедорожник. Бритоголовый громила крутил руль. На пассажирском сиденье расположилась эффектная рыжеволосая девушка в зеркальных очках, закрывающих половину лица. Водила посигналил, прогоняя Юру с дороги. Рыжая обернулась, когда автомобиль проезжал мимо, но осталась равнодушна. Через миг они укатили вдаль. Юра вздохнул и подумал, что, если дело выгорит, тоже обязательно купит себе внедорожник.

Проехав вперед метров сто, внедорожник остановился, дал задний ход и поравнялся с Юрой. Девушка на пассажирском сиденье высунулась в окно и стащила очки, позволяя себя рассмотреть.

Совсем не модель. Некрасивое скуластое лицо, все пятнистое от веснушек, как полежавшая на солнце груша. Рыжие, неровно остриженные волосы вьются мелкими кудрями. Руки сильные, сразу видно – веса тягает. Белая майка с низким вырезом, а в вырезе – безобразный продольный шрам. На коленях у девушки Юра заметил путеводитель.

– Привет! – сказала она. – Ты местный?

Юра молча покачал головой, не отрывая взгляда от безобразного темно-красного рубца. Ей что, грудную клетку вскрывали?

– Не знаешь, как добраться до Заречья? – спросила рыжая. – Только нам надо не в город, а в усадьбу.

– Да он сам приезжий. Посмотри на рюкзак, – лениво протянул водила. – Не трать время, Инга.

Рыжая со вздохом разочарования откинулась к спинке кресла и спрятала лицо под очками. Юра перевел взгляд на ее спутника. Бритоголовый плечистый хмырь был неуловимо похож на питбуля. Для полного сходства не хватало только шипастого ошейника на крепкой шее и пары клыков. Выступающие надбровные дуги, тяжелая челюсть, шрам на переносице и – глаза. Маленькие, белесые, рыбьи глаза были хуже всего. Юра уже сталкивался с людьми с таким взглядом. Нога, простреленная два года назад, сразу заныла фантомной болью, возвращая в тот день, когда способности проявились у Юры впервые.

Ему стало не по себе. Стыдясь этого страха, он твердо сказал:

– Я не местный, но знаю, как ехать в Заречье. Это дальше. Вы заблудились.

– Покажешь? – подняла золотистую бровь Инга. – А мы бы тебя подбросили.

Отказываться было глупо. Юра подхватил рюкзак и неловко забрался на заднее сиденье. Там лежал металлический термос и разломанная шоколадка, уже подтаявшая на жаре.

– Угощайся! Я Инга, а это Егор. – Девушка по-мужски протянула Юре руку, перегнувшись через автомобильное кресло.

«Питбуль» не обернулся. Опустив стекло, он вдавил в пол педаль газа, и внедорожник рванул с места.

– Ваш путеводитель можно выбросить. Поместья нет на карте, – сказал Юра. – Город Зарецк, как и всё здесь, конечно, принадлежал князю до революции. Но сама усадьба находится в месте, которое называется Дачи. Аркадий Зарецкий строил там летние домики. Позже, уже при советской власти, Дачи превратились в поселок, куда приезжали отдыхать партийные работники. Но сейчас тут живут в основном старики.

– И откуда ты столько знаешь? – Егор косо посмотрел на него в зеркало заднего вида.

– Я историк. Меня Юра зовут. Юра Тишин. Еду... на летнюю практику.

В этот момент их внедорожник подрезала девчонка на мотоцикле. На ней даже не было шлема – ветер трепал короткие темные волосы. С черной кожаной куртки зловеще ухмылялся призрак, вышитый во всю спину. Егор ударил по тормозам, громко посигналил и выругался.

– Жить надоело?! – рявкнул он, высунувшись из окна.

Но мотоциклистка уже скрылась вдали, подняв тучи горячей пыли.

– Гоняют как сумасшедшие, – проворчал Егор. – А родители потом рыдают у дверей реанимации.

– Я бы всех лихачей на экскурсии в больницы водила. Чтобы посмотрели, как таких же дураков собирают по кусочкам на операционном столе, – сказала Инга, машинально потирая шрам на груди. – Юр, так что ты про Заречье говорил?

Солнце играло в рыжих кудряшках, коронуя девушку пламенным венцом. Некрасивая, но с огоньком. Вокруг таких, как она, не собираются толпами парни в клубе, зато, встретив однажды, их запоминают на всю жизнь. И почему она рядом с этим хмырем бритоголовым? Не ради денег и внедорожника же.

Любуясь искрами в костре рыжих кудрей, Юра постарался припомнить всё, что прочитал в тонкой картонной папке, собранной для него научным руководителем.

– Князь Аркадий Зарецкий разбогател на торговле землей и выкупил это поместье у разорившейся семьи потомственных дворян. Усадьбу перестроил под свой вкус. Существует местная легенда, что в молодости он неудачно сватался к предыдущей владелице. Якобы именно поэтому он приказал засыпать весь нижний ярус дома, когда стал здесь хозяином. Хотел спрятать балкон, с которого когда-то услышал отказ.

Юра понимал князя, похоронившего под землей первый этаж. У многих вещей есть память. Одни долго служили какому-то человеку и сроднились с ним. Другие связаны с ярким всплеском эмоций. Легко ли каждый день выходить на балкон с чашкой кофия, когда сами его доски помнят твое унижение?

– Князь Аркадий Зарецкий умер незадолго до революции, и поместье стало народным. Наследники уехали за границу. Они уже не вернулись на родину, – закончил рассказ Юра.

Внедорожник свернул с асфальтированной дороги на проселочную и скоро въехал на длинную деревенскую улицу. Самые крупные колдобины здесь были кое-как засыпаны щебенкой и битым кирпичом. Некоторые дома выглядели заброшенными, около других стояли новые автомобили или трактора, суетились утки и гуси. Кудлатая черная собака с обрывком цепи на шее долго бежала за внедорожником, заходясь лаем.

Выехав на берег маленькой заболоченной речушки, Егор заглушил двигатель.

– Вот оно, поместье Заречье! – сказал Юра, указывая на другой берег, заросший старыми ивами.

За деревьями виднелось то, что осталось от усадьбы. Третий этаж зиял провалами окон. На секунду Юре показалось, что на коньке крыши стоит человек, но, присмотревшись, он понял, что это всего лишь остатки кирпичной трубы. На тот берег вел шаткий мостик. Там угадывалась полуразрушенная пристань, от которой вверх к особняку поднимались ступени каменной лестницы, густо оплетенные ползучими растениями. От воды шел гнилой, трупный запах.

– Раньше здесь был парк. За ним долго не ухаживали, поэтому он сильно разросся, – объяснил Юра. – Был подъезд и с другой стороны особняка, к воротам, но я не знаю, сохранилась ли дорога. При советской власти здесь были клуб и библиотека, но сейчас все закрыто.

– А теперь здесь река Смородина и Калинов мост, – сказала Инга, выбираясь из машины.

На ней были мешковатые джинсы и туго зашнурованные берцы, а крепкие загорелые руки несколько раз обвивали плетенные из ниток фенечки.

Егор тоже вылез из внедорожника. На его широком ремне Юра увидел пластиковую коробочку пейджера, а рядом – сотовый телефон в кожаном чехле. Зависть снова подняла голову. Голодный студент не мог позволить себе такую дорогую новинку и звонил нервной, тревожной матери из автомата в фойе института.

– Мы тут останемся, – сказал Егор, зыркнув белесыми глазами. – Куда тебя подвезти?

Юра замялся, продолжая крутить в руках головоломку. Красный – оранжевый, белый – желтый... Выдумать правдоподобный ответ не получалось, а настойчивый интерес к поместью Зарецких ему не нравился.

– Можно я пройдусь с вами немного? – наконец спросил он. – Я не помешаю?

– Валяй, – пожала плечами Инга.

– Вы тоже интересуетесь историей?

Егор усмехнулся, но бледно-голубые глаза остались холодны.

– Ага, – сказал он. – Можно сказать, что мы охотники на привидений.

Еще одни «охотники на призраков»? Игорь Федорович не говорил, что работать придется в команде. Юру это не обрадовало. Он не собирался рассказывать о даре и воспоминаниях посторонним, тем более таким странным. Но Инга и Егор уже двинулись к темной воде.

Юра догнал их у песчаной кромки берега. Один за другим все трое перешли заболоченную реку.

В воздухе стоял тяжелый запах тины, стрекозы кружились над головой с назойливым стрекотом. Ненадежные мостки шатались под ногами. На середине пути пришлось пригнуться: дорогу здесь пересекала бечевка, протянутая на высоте груди взрослого человека. К веревке были привязаны осколки бутылок, почерневшая ложка и обрывки бумаги. Второй конец кто-то накрутил на остатки каменных перил.

– Рыбацкая снасть, что ли? – удивился Егор, приподнимая бечевку, чтобы Инга могла пройти без труда. От его движения зазвенели стекляшки.

Инга показала на потрепанный самодельный плакат, висящий на каменной ограде. На нем крупными буквами было написано: «Арт-объект. НИТИ СУДЬБЫ». Юра увидел, что от перил тянутся и другие веревочки. Увешанные всяким хламом, они уходили вверх по лестнице и исчезали в зарослях, окружающих первый этаж особняка.

Егор остановился, чтобы рассмотреть привязанный к одной из бечевок осколок зеркала, а потом вдруг сорвал его. По всей нити покатился стеклянный и металлический перезвон. Инга бросила внимательный взгляд на спутника, но ничего не сказала. Егор молча убрал осколок в карман штанов цвета хаки и продолжил подниматься по лестнице, обходя или раздвигая странные произведения искусства.

Юра задержался. Притворившись, что у него развязался шнурок, он положил ладонь на каменные ступени, потом коснулся перил. Ничего не нахлынуло. Если чьи-то воспоминания и прятались здесь раньше, их давно стерли чужие руки и обувь.

Инга и Егор, свернув куда-то, исчезли среди ив. Юра наугад пошел по узкой дорожке, протоптанной через кусты, и внезапно увидел еще одну девушку – миниатюрную брюнетку с коротким каре, одетую в кожаные штаны, запыленные сапоги и черную футболку, на которой переплетались языческие руны. Под ними белела категоричная надпись: «Весь мир – сплошная ложь». Обнаженные руки и шею покрывали извивы татуировок. Присмотревшись, Юра понял, что они изображают змей. Еще пара секунд ему потребовалась, чтобы узнать лихачку, подрезавшую их на трассе.

Девушка сидела на большом камне, в выступах и трещинах которого угадывались контуры птичьего крыла. Видимо, это был обвалившийся фрагмент фасада. Закинув ногу на ногу, байкерша жевала резинку. При виде нового человека на берегу она приподняла одну бровь, но ничего не сказала.

– Привет! – нерешительно начал Юра, всегда робевший перед незнакомцами. – Я не помешал?

– Помешал, – равнодушно ответила девушка и выдула огромный розовый пузырь.

Ее маленький капризный рот был густо накрашен черной помадой, а глаза жирно подведены тушью. Она презрительно смотрела на Юру, словно он был раздражающей водомеркой.

– Я студент историко-археологического, приехал на практику, – продолжил он неловко.

Выражение лица неформалки изменилось: казалось, она провела языком по нёбу, пробуя что-то на вкус. Потом накрашенные черной помадой губы скривились, будто она разгрызла лимон.

– Лжешь. – Девушка с отвращением сплюнула. – Ты такой же дурацкий охотник на призраков, как остальные. Просто оставь меня в покое, и никто не пострадает.

– Прости. – Юра смутился еще больше.

– Неважно. Все лгут, – пожала плечами девушка.

В этот момент раздались шум камней и треск кустов. Юра, вздрогнув, обернулся к особняку. Из полузасыпанного землей подвального окна высунулась худая рука. Вскоре вслед за ней показалась растрепанная макушка, а потом и чумазое лицо. Ухватившись за погнутую чугунную решетку и подтянувшись, наружу выбрался жилистый пацан лет пятнадцати. На лице его застыла кривая, ехидная улыбка.

Юра смотрел на него с отвисшей челюстью. А вот байкерша, похоже, совсем не удивилась.

– А я уже надеялась, что ты шею свернул, – сказала она меланхолично.

– Злая ты, Павла. Или как там тебя? Дурацкое имя! – Парнишка, ухмыляясь, подошел ближе. – Здесь подвалы крутецкие! И крысы! Спорим на твой байк, что там скелеты замурованы?

Пацан и сам был похож на тощую помойную крысу. Слишком большое для подростка пальто, длиннополое, все в заплатах, болталось на худых плечах, как на руках-палках огородного пугала. Девушка с необычным именем Павла поморщилась.

– Кстати, тебя Фил зовет, – добавил шустрый парнишка, рукавом вытирая перемазанный землей подбородок. – Говорит, все собрались.

Он перевел взгляд на Юру. Внимательные зеленые глаза сузились.

– Ты тоже приехал к Филу? Ты Юрий Тишин, да? – Он бесцеремонно протянул грязную руку с траурной каймой земли под ногтями. – Меня Митенькой зовут.

Юра преодолел отторжение и, стиснув зубы, ответил на рукопожатие из вежливости. Нехорошо сразу ругаться с новым знакомым. Если их всех нанял Филипп Делагрие, терпеть друг друга придется еще долго. Вот только зачем ему целая команда психов?

– Приятно познакомиться, – выдавил Юра.

Павла снова поморщилась, продолжая жевать воображаемый лимон, долька за долькой. Закатив глаза, она лениво поднялась.

– Летс гоу, – бросила девушка через плечо, – а то Фил расстроится.

Она пошла вперед, балансируя на грудах битого кирпича, и змеи на ее плечах извивались в ритме шагов, словно живые. Поежившись, Юра уныло поплелся следом.

Втроем они обошли особняк по узкой тропинке, минуя завалы из обломков фасада и гниющих фрагментов мебели. Сквозь кучи мусора густо проросла крапива. Потом они поднырнули под обрывком электрического провода. Один его конец прятался в бурьяне, а другой обвивал отполированные дождями черные балки и убегал куда-то в глубину дома. Украшения из осколков бутылок свидетельствовали, что это не просто остатки проводки, а еще один фрагмент творения неизвестного художника.

С противоположной стороны особняка оказалась вполне приличная гравийная дорога. Начинаясь от покосившихся ворот, она вела к заколоченным крест-накрест дверям. Одна тропка уходила вниз, к реке, и терялась в кустах и деревьях, другая тянулась к просторной беседке – рассохшейся, покрытой бахромой облупившейся краски. На лавочках Юра увидел Ингу и Егора. Рыжая приветливо помахала ему рукой. Должно быть, они обошли дом с другой стороны.

В центре беседки кто-то разложил туристический столик. На нем стояли термосы и бутылки минералки, а незнакомый Юре молодой мужчина в небесно-голубой рубашке, серых брюках с заутюженными стрелками и модных лакированных туфлях резал бутерброды. Хрупкий, светловолосый, изящный, как фарфоровый мальчик на полке с сувенирами, этот человек казался слишком нормальным на фоне собравшейся здесь компании. Его подвижное выразительное лицо озарила улыбка при появлении вышедшей из-за особняка троицы.

«Наниматель», – догадался Юра.

Тот извлек бутылку шампанского из ведерка со льдом и открыл одним театральным движением. Хлопнула пробка. В ответ из прибрежного ивняка раздалось хриплое зловещее карканье. Загомонили потревоженные грачи и галки.

– Наконец-то мы все в сборе, дорогие друзья! – Мужчина начал разливать шампанское по одноразовым стаканчикам.

«Дорогие друзья» смотрели кисло. Егор, отвернувшись, перочинным ножом ковырял кору дуба, растущего у самой беседки. Инга нервно перебирала фенечку на запястье. Судя по лицу Павлы, ее тянуло блевать. Один только Митя сиял улыбкой. Он забрался на перила беседки и теперь весело болтал ногами в мешковатых брюках, штанины которых были перепачканы свежей землей.

– Поздравляю вас всех с началом нашего предприятия! – ничуть не смутился светловолосый. – Мое имя – Филипп Генрихович Делагрие. Можно просто Фил. Случилось так, что мне нужна помощь в одном деликатном вопросе, и я уверен, что команда таких талантливых людей, как вы, блестяще справится с ним.

Инга и Егор молча взяли по стаканчику: она – шампанское, он – минералку. Митя утащил со стола четыре бутерброда, собрал из них башенку и стал энергично жевать. Павла, картинно обмахиваясь тонкой рукой, отошла в тень дуба. Юра тоже взял стаканчик – новый, из стопки. Он старался не брать в руки предметы, которых касались другие люди.

Юра снова обвел взглядом компанию в беседке, все еще мысленно собирая головоломку, но уже совсем другую. Оранжевый – белый. Рыжая девушка с чудовищным шрамом на груди и ее ручной «питбуль». Синий – готичная кукла на байке. Зеленый – странноватый подросток в залатанном пальто. Желтый – златовласый наниматель, карманы которого набиты деньгами. И – красный, сам Юра. Почему выбрали их?

«Ты же знаешь ответ, – тоном Игоря Федоровича отозвался внутренний голос. – Историк должен быть объективен! А объективно говоря, все эти люди, как и ты, видимо, обладают уникальными талантами».

Юра поежился. Нет, такого не может быть! Он никогда не встречал других людей с даром, хотя в свое время часами листал подшивки старых газет в библиотеке, выписывал телефоны, говорил с авторами статей и очевидцами. Тогда на него только начали накатывать чужие воспоминания. Любопытство Юры было болезненным и горячим. Он то боялся, что сходит с ума, то начинал считать себя избранным, то запирался дома, законопатив окна подушками, и ждал, что за ним придут спецслужбы. Он жаждал ответов и, как всегда делал, искал их в архивах.

Нижегородский ихтиандр, провидица Наталья, ковен ведьм под Петербургом – все оказалось чепухой. Они привиделись пациентам психиатрических клиник, явились во снах к впечатлительным старухам, их придумали для красного словца журналисты. Провидица Наталья вовсе выманивала деньги у отчаявшихся забеременеть женщин. Открывая правду, Юра каждый раз испытывал разочарование, потому что не находил в мире ничего сверхъестественного.

Но его дар – был. И были люди в ветхой беседке, которые потягивали игристое вино из пластиковых стаканчиков.

Филипп поднял бутылку шампанского, салютуя собравшимся, и отхлебнул прямо из горлышка.

– Буду с вами честен. Какой смысл врать, если среди вас есть те, кто умеет отличать ложь от правды? – Он подмигнул Павле. – Я приехал из Франции, чтобы разгадать старую семейную тайну, связанную с этим поместьем. В начале века здесь произошло преступление, которое так и не смогли раскрыть. Моя троюродная бабушка, неродная, но от того не менее любимая, обещает все свое наследство тому, кто прольет свет на этот секрет. А дело было так...

И он начал рассказ.

2

Юра

Пропавшая княжна

Это случилось в ночь с 19 на 20 апреля 1916 года. До февральского переворота и последующей за ним кровавой круговерти Гражданской войны оставалось чуть меньше года. Беспокойство витало в воздухе столицы, но не долетало еще до Заречья. Пока нет... Здесь пахло наступающей весной, влажным черноземом и первыми цветами. На вековых дубах в парке уже полопались почки. Цыплячьи головы ранних одуванчиков проклюнулись из-под бурой прошлогодней листвы. Князь Аркадий велел плотнику смастерить качель по французскому образцу, и на дворе целыми днями слышался стук.

Дочери князя, Софья и Ксения, девицы на выданье, взяли за привычку гулять в парке ранним утром, еще до чая. Им приятно было видеть, как просыпается от зимнего забытья природа. Они не боялись заблудиться в густом запущенном парке. Их детство прошло здесь, среди могучих дубов, стволы которых они не смогли бы обнять, даже если бы вдвоем взялись за руки.

Сестры всегда были близки. Малышками они играли в кукольные приемы в сени деревьев, поставив крохотные креслица среди корней и рассадив игрушки. Старый солидный медведь, набитый опилками, кланялся фрейлинам, с трудом сгибая плюшевую спину. Фарфоровая красавица, коронованная одуванчиками, благосклонно улыбалась ему.

Время шло, игрушки отправились в сундук. Софья и Ксения выросли, но продолжали приходить в парк, чтобы послушать птиц и пошептаться о своем. Они читали друг другу стихи, записанные в толстых девичьих альбомах. Иногда одна расчесывала косы другой костяным гребнем. Между сестрами не было секретов.

Сонечке исполнилось в ту весну восемнадцать лет. К ней уже посватался жених. Молодой граф с красивым лицом и маленькими беспокойными руками наносил визиты в Заречье так часто, как позволяли приличия. Соня рисовала в альбоме его инициалы, обводя сердцем любимые буквы, и придумывала имена их будущим детям и борзым собакам.

Ксении минуло семнадцать. Она была худа, черноглаза и слишком высока для девицы. Сестра ласково звала ее «пальмой» и «жирафой». В семье шутили, что, если младшая дочка продолжит расти, крышу дома придется прорубить под ее шею.

Несмотря на рост, бойкая, острая на язык Ксения нравилась свету. Когда князь Зарецкий выезжал на приемы с дочерьми, вокруг его младшей всегда увивались безусые подпоручики и прожигающие наследство поэты. Ксения танцевала с ними до боли в ногах, но никому не отвечала благосклонностью.

В ночь на 20 апреля младшая дочь князя Зарецкого зачем-то вышла из спальни, не разбудив слуг. Весна стояла холодная, но Ксения набросила на плечи всего лишь тонкую накидку. Вышла в дремлющий туманный парк. Сама, ее не вели насильно, иначе в доме остались бы следы борьбы. Подошла к пристани. Затем свернула с тропы на мягкий ковер прошлогодней листвы и исчезла.

Ксения не была влюблена – сестра знала бы об этом. Не увлекалась марксистскими идеями. Не читала дурных романов, после которых юные девушки решают топиться. Интересовалась спиритизмом, но не более, чем все в ее возрасте. Княжна не бежала из родного дома: будь так, она хотя бы взяла драгоценности на первое время и накинула теплую шаль. Накануне она не выглядела напуганной, с аппетитом ела и много смеялась. Однако холодной апрельской ночью какая-то темная воля вытолкнула ее из постели, заставила покинуть особняк и навсегда затеряться среди вековых дубов родного парка.

Митя громко зааплодировал. По нему не понять было, восхищен он историей или просто кривляется.

– Вы действительно хороший рассказчик, Фил, – похвалила Инга. – Я почти поверила, что вы призрак, который сам когда-то гулял с сестрами по старому парку.

Юра только поморщился. Студента-историка сложно впечатлить старыми сказками. Наниматель казался слишком театральным, его улыбка – искусственной, а взгляд – холодным.

– Благодарю вас, сударыня. – Филипп отвесил шутливый поклон. – Увы, я абсолютно материален. Мой секрет в том, что я слышал историю из первых уст. Итак, младшая сестра исчезла, а потом наступила осень девятьсот семнадцатого. В Петрограде к власти пришли большевики, и Зарецкие оказались в эмиграции. Поместье передавали из рук в руки. Софья же благополучно дожила до наших дней, хотя ее помолвка расстроилась. Замуж она так и не вышла. Ее состояние было вложено в иностранные бумаги, а потому не сгинуло, а приумножилось. Эту историю я слышал от нее самой. Воспоминания о сестре тяготят ее до сих пор и не дают спокойно отойти в мир иной...

Тут Филипп сделал артистическую паузу, окинув взглядом всех присутствующих.

– Как я уже сказал, согласно завещанию, все немалое имущество Софьи Зарецкой отойдет тому, кто сможет найти ее сестру и предоставит правдивую историю судьбы Ксении, – закончил он.

– И вы хотите, чтобы мы нашли для вас столетний труп? – спросил Егор. В его голосе прозвучало неодобрение.

Юра посмотрел на черные провалы окон поместья, похожие на пустые глазницы черепа. В воцарившейся на миг тишине явственно прозвучал тонкий звон, словно кто-то, ходящий внутри дома, задел одну из веревочек.

Кто-то? Конечно же, ветер. Или одичавшие бездомные кошки, которые нашли приют на старых развалинах. Одна красивая история – это еще не повод верить в призраков. Юра сначала поднял руку, привлекая к себе внимание, а потом осторожно кашлянул.

– Сохранилось ли что-то из вещей, которые принадлежали сестрам? Может быть, украшения? – уточнил он.

Филипп кивнул. Затем расстегнул ворот рубашки и снял с шеи медальон. Все подошли ближе, даже Павла перегнулась через перила беседки. На ладони Филиппа лежала изящная серебряная вещица, украшенная вензелем в виде переплетающихся букв С и К. Потом ловкие пальцы нанимателя нажали на незаметный выступ. Медальон раскрылся, и все увидели две пожелтевшие черно-белые фотографии, вставленные в корпус и крышку.

Юные девушки – одна круглолицая и светловолосая, другая изящная и чернокудрая.

«Софья и Ксения», – догадался Юра.

– Можно? – спросил он и, дождавшись от Филиппа кивка, аккуратно взял медальон в руки.

Видение пришло сразу. Исчезли бутерброды, термосы и пластиковые бутылки. Пропал запах гниения, доносящийся с заболоченной реки. В воздухе витали ароматы сирени, крыжовенного варенья и душистого чая. На новой веранде, окрашенной в белый цвет, за накрытым скатертью столиком сидели четверо. Юра постарался запомнить каждого.

Дородный мужчина с аккуратно подстриженной бородой. Две девушки, темненькая и светленькая, оживленные, улыбающиеся. Черноволосая одета в жемчужно-серое платье, украшенное вышивкой, белокурая – в легкомысленно-голубое. Мальчишка лет шести в матросском костюмчике, перемазанный вареньем, жевал липкий бутерброд. Во всех угадывалось неуловимое семейное сходство: то ли одинаковый разрез глаз, то ли изгиб шеи.

– Дочери мои и наследницы, – начал мужчина величественно.

Девочки сразу перестали шептаться и сели прямо, глядя на отца во все глаза. Даже малыш отвлекся от варенья.

– Сегодня, в день ангела вашей покойной матери, дарю я вам эти медальоны и своей отцовской волей заклинаю любить, беречь и защищать друг друга и не забывать даже в самую трудную минуту.

В руках мужчины появилась деревянная лакированная шкатулка с крышкой, украшенной сказочными девами-птицами: темнокрылая была печальна, а та, что с белыми перьями, наоборот, смеялась.

«Сирин и Алконост, – вспомнил лекции по славянскому фольклору Юра. – Одна предвещает беды, вторая поет о радости».

Граф Зарецкий открыл шкатулку, и девочки подались вперед. Вместе с ними Юра увидел два серебряных медальона на красном бархате...

Откуда-то сверху упала дождевая капля. Потом еще одна. Они оставляли на столе безобразные кляксы. Исчез фарфоровый сервиз, исчезла скатерть, будто их смыло налетевшим ливнем. Ветер принес и рассыпал по столу сухие осенние листья. Пропал бородатый мужчина, а за ним и другие люди за столом. В беседке теперь осталась только круглолицая девушка, но уже повзрослевшая, грустная. Она была одета в темное платье и клетчатое пальто, волосы убраны под платок, лишь одна светлая прядь падала на лоб. Княжна Софья сидела полностью погруженная в раздумья, а на коленях держала шкатулку с волшебными птицами на крышке.

– Пора ехать, сестра. Промедление смерти подобно, – вырвал девушку из забытья чей-то голос.

Юноша в серой военной шинели без погон и знаков различия стоял на пороге особняка. У его ног ютились желтобокие чемоданы.

– Сейчас, – заторопилась княжна.

Завернув шкатулку в отрез дубленой кожи, она скорым шагом пошла к реке. Не дойдя до воды десяток шагов, свернула на неприметную тропку и продолжила путь вдоль берега, углубляясь в парк. Казалось, ей не мешали ни косой осенний дождь, ни промозглый ветер. Софья остановилась, только дойдя до старого дуба, под корнями которого чернела яма. К замшелому стволу была прислонена испачканная землей лопата.

– Прощай, Ксения. Прощай, сестра. Расставаясь навсегда, прощаю тебе все зло, что ты мне причинила, и ты прости меня, – сказала девушка дрожащим голосом.

Она встала на колени и осторожно опустила свою ношу в яму.

Как только ее пальцы разжались, картинка начала размываться. Юра почувствовал запах кофе и шампанского, услышал голоса. Последним, что он успел увидеть, стал вензель С и К, ножом вырезанный на коре дуба, а потом видение оборвалось.

Снова девяносто восьмой, лето. Жарко, тянет болотной водой, в воздухе звенят стрекозы. У него в руках старый медальон с пожелтевшими фотографиями.

– По словам Софьи Аркадьевны, кулоны были парные и они с сестрой не расставались с ними. Второй пропал вместе с Ксенией, – сказал Филипп.

Юра аккуратно опустил медальон на середину стола. Какое-то время желание поделиться видением боролось в нем с осторожностью. Можно ли доверять странной компании, которую собрал Фил? Юра решил, что пока не станет торопиться с откровениями. Лучше он улучит момент, пойдет в парк один и отыщет дерево с вырезанными на коре инициалами сестер.

– Давайте осмотрим дом, – предложил Егор. – Я понимаю, что от времен, когда здесь жили Софья и Ксения, мало что осталось, но мне нравится видеть место работы своими глазами.

– Я как раз хотел предложить вам небольшую экскурсию, – оживился Филипп. – Я навел некоторые справки о прошлом усадьбы. Позвольте мне быть вашим гидом!

Толстые доски, которыми был крест-накрест заколочен вход в особняк, держались на честном слове. От первого же рывка они отскочили вместе с огромными ржавыми гвоздями. Аккуратно поставив их у стены, Егор широким плечом надавил на двери. Они неожиданно легко открылись, петли даже не скрипнули. Один за другим охотники на призраков вошли под сумрачные своды.

Окна первого этажа были наполовину заложены кирпичом и заколочены досками. Летнее солнце осветило остатки разбитого стеклянного шкафа-витрины. Фанерные стенды, небрежно сваленные у исписанных ругательствами стен, разбухли от сырости. На некоторых щитах уцелели фотографии: с потускневших карточек смотрели улыбающиеся или нарочито серьезные пионеры. От стены до стены провисала веревка, увешанная разным хламом. Кровавой каплей алел на ней истрепанный красный галстук.

– Во времена Зарецких это был курительный салон. Дверь, через которую мы вошли, раньше вела во внутренний двор особняка. Потом лестница к пристани обрушилась, этот вход стал основным, а здесь устроили пионерскую комнату, – пояснил Филипп. – Ступайте осторожно, тут везде битое стекло.

– Правда, что первый этаж поместья похоронен под землей? – спросила Инга.

– Это всего лишь романтическая легенда, – развел руками Филипп. – Под домом действительно есть обширные погреба, кухня, хозяйственные помещения. Граф Аркадий Зарецкий провел большие работы по ремонту и реконструкции поместья, а каменщики, набранные из простых крестьян Заречного поселка, никогда не видели таких подвалов. Вот и пустили легенду в народ.

Егор зажег мощный фонарь, и луч света побежал по особняку. Из пионерской комнаты, бывшей курительной, вели две двери куда-то вглубь дома. Юра пошел первым и скоро оказался в узком коридоре, стены которого когда-то были выкрашены в желто-зеленый цвет, а теперь облупились. Кое-где отходила и штукатурка. Она лежала на полу неряшливыми грудами.

Коридор перегораживало старое покосившееся трюмо, которое давно лишилось зеркала и двух ножек. Егор махнул фонарем, и луч скользнул дальше по стене, вырывая из мрака баррикаду и две закрытые двери. Коридор заканчивался аркой, украшенной затейливым барельефом. Та вела в просторный темный зал, вдоль стен которого покоились друг на друге деревянные стулья.

– Разбить зеркало – плохая примета, – вслух отметила Инга.

Егор хмыкнул, подошел к изломанному трюмо и осторожно извлек из рамы последний, чудом уцелевший осколок.

Через весь коридор тянулась одна из веревок вездесущих «нитей судьбы». Юре стало интересно, куда она ведет. Следуя за бечевкой, как Тесей в лабиринте, он пошел в противоположную от баррикады сторону. Под темными сводами особняка ему снова почудилось, что этажом выше кто-то ходит. Некто осторожный, знающий дом как свои пять пальцев. Половицы не плачут под его ногой, а тихонько вздыхают, так что неясно сразу, бродит по комнатам человек или возятся под крышей вороны.

«Как будто тени поместья вышли нас встретить», – подумал Юра, зябко ежась. Несмотря на жару снаружи, внутри дома оказалось прохладно. Запах сырости и гнилого дерева оседал в легких.

Здесь когда-то играли в прятки и салочки сестры Зарецкие. Устраивали друг другу розыгрыши среди бесчисленных комнат и коридоров. Потом времена поменялись, и тут уже веселились дети с плакатов в первой комнате, а строгая библиотекарша покрикивала на них за шум. А теперь и от тех, и от других остались только память и тени следов.

Коридор повернул влево. Зайдя за угол, Юра увидел двустворчатые двери, распахнутые настежь. За ними была просторная комната, уставленная деревянными кадками, из которых торчали сухие стебли, скрюченные и белые, как пальцы скелета. Потолок здесь провалился, с балок свисала неряшливая бахрома мертвого плюща. «Нить судьбы» уходила сквозь пролом на второй этаж. К ней были привязаны пучки вороньих перьев, и сейчас они мерно раскачивались, потревоженные сквозняком.

Голоса и шаги спутников теперь доносились откуда-то справа. Вернувшись, Юра увидел, что все остальные уже миновали коридор и прошли в одну из дверей. Теперь они толпились в большой комнате, по периметру которой стояли длинные столы, покрытые пыльным ковром. Из дальней стены выступала трапеция комнатного камина. Изразцы на нем почти все осыпались, уцелела только птичка с человеческой головой – не то Сирин, не то Алконост. Видимо, хозяева любили эту сказку.

– Этот коридор когда-то соединял бальную залу, столовую, оранжерею и библиотеку, – продолжал рассказывать Филипп. – Мы сейчас в бывшей столовой. Маленькая дверь в стене слева от камина ведет к спуску в подвал, на бывшую кухню. Справа – к главной лестнице особняка.

– Кто развесил всю эту гадость? – спросила Павла, отодвигая очередную веревку, увешанную каким-то тряпьем, алюминиевыми ложками и осколками посуды.

– Один местный сумасшедший, считающий себя художником, – пожал плечами Филипп. – Еще год назад веревок было меньше. Он непрерывно совершенствует свое творение.

Юра попытался приоткрыть дверцу, ведущую в подвал. Противно скрипнув, она застопорилась на середине. Из щели пахнуло гнилью и затхлостью, как из застоявшегося колодца. Егор посветил в проем фонарем, раздался писк, и оттуда меховой перчаткой метнулась крупная крыса. Павла взвизгнула, Митя свистнул в два пальца. Зверек, напуганный и ошалевший, заметался по комнате и юркнул наконец в какую-то нору.

– Так вот кто здесь ходит! – сказала Инга и беззаботно рассмеялась, запрокинув голову.

Через правую дверь охотники на призраков вышли в холл – просторное помещение высотой в два человеческих роста. Здесь начиналась огромная лестница, которая вела на второй этаж и деревянный балкон. Когда-то с него, наверное, улыбались гостям хозяева Заречья, прежде чем спуститься в холл и расцеловаться. А любопытные дети следили, кто пришел к родителям, просунув головы между резными столбиками. Но сейчас и лестница, и балкон перекосились, частично сгнили и обвалились. Между перилами чудовищной паутиной тянулись неизменные веревки, украшенные хламом.

В середине холла зияла черная дыра в полу. Судя по всему, в ней когда-то жгли костер, а топливом служили обломки перил и фрагменты паркета. Повсюду валялись кучи мусора, горелые матрасы, пустые бутылки. Местные подростки густо изрисовали стены граффити. Когда-то рабочие неровно заложили кирпичом главный вход. Поверх кладки был изображен огромный красный демон с оскалом на клыкастой роже. Он расправлял перепончатые крылья, как гигантская летучая мышь.

– В начале девяностых, когда особняк пришел в запустение, его облюбовали неформалы, – с грустью в голосе пояснил Филипп, словно хозяин, которому стыдно перед гостями за беспорядок.

Митя состроил демону рожу и показал средний палец.

Юра толкнул одну из дверей и увидел обшарпанный конторский стол и книжные стеллажи за ним, теряющиеся в дальнем конце полутемного помещения. Некоторые шкафы упали, оставшиеся опирались на стены и друг на друга, словно костяшки домино. Паркет был завален растрепанными, испорченными книгами.

– А где жили Ксения и Софья? – спросила Инга. – Хочу посмотреть на их комнаты.

– Аркадий Зарецкий и его дочери обитали на втором этаже, – сказал Филипп. – Потом там сделали читальные залы. Кое-где перекрытия обвалились, поэтому смотрите под ноги.

Второй этаж был освещен лучше: солнце прорывалось через проломы в крыше и выбитые окна. Вокруг царили запустение и разруха. Комнаты сестер ничем не отличались от остальных: рамы без стекол, мусор на полу. Но Инга все равно задержалась на пороге. Прислонившись к косяку, она закрыла глаза. Веснушчатое лицо, покрытое неровным загаром, на миг стало отрешенным и беззащитным. Казалось, она медитировала.

– Дрянное место, – сказал Егор, сплюнув на пол.

– Обычное. – Филипп ласково погладил ладонью стену, будто спину живого существа. – Просто с ним обращались дурно.

Особняк подействовал удручающе на всех, кроме Мити. Этот пацан с хрупкой шеей и цыпками на руках, казалось, вообще не чувствовал страха. Он обошел все комнаты до единой, не пропустив даже те, в полу которых зияли опасные дыры. Перекрытия под его шагами зловеще скрипели. Наконец он уселся на деревянном балконе напротив граффити с демоном. Подняв голову к потолку, покрытому сеткой трещин, Митя позвал:

– Эй, тупые призраки! Где вы? Выходите! Мы вас не боимся!

Ответом ему был тихий перезвон нитей судьбы. Сквозь выбитые окна в дом ворвался сквозняк. Против воли Юра боязливо оглянулся, будто они действительно могли потревожить нечто, спавшее на руинах. Но все оставалось спокойным, только блестели на солнце осколки стекла, бусины и мелкие монеты.

– Хватит, а? – Павла нервно рассмеялась. – Ты что, фильмы ужасов не смотрел?

– А ты что, в них веришь? – поддел ее Митя в ответ.

Зайдя в очередную комнату, Юра увидел покрытый пылью стол, матрас в углу и консервную банку, из которой торчали сигаретные бычки и обглоданный селедочный хвост. Рядом лежала стопка пожелтевших газет. Дневной свет пробивался сквозь щели в досках заколоченного окна и длинными полосами ложился на всю эту композицию запустения. Юра поднял верхний, чудом сохранившийся номер «Зареченской Правды» и прочитал заголовок:

Ниже была фотография. Худая, неестественно длинная фигура болтается в петле. На фоне распахнул крылья дьявол – тот самый, которого Юра видел на первом этаже. Фотограф выбрал удачный кадр: исчадие ада тянуло к висельнику лапы, готовое не то растерзать несчастного, не то заключить его в объятия.

Юру передернуло от отвращения. В тот же миг с балкона раздались крики и треск гнилого дерева.

Митя доигрался. Старые перила не выдержали вес пятнадцатилетнего пацана и проломились. Падая с высоты второго этажа, он запутался в развешанных повсюду веревках – элементах проклятого арт-объекта. Один из шнуров обмотался вокруг шеи, и парень повис в петле, не долетев до пола около метра, хрипя и отчаянно царапая ногтями узел на горле. Демон на стене с ухмылкой наблюдал за новой жертвой.

– Помогите ему! – Филипп с ужасом на лице обернулся к команде. – Удавится же!

Митя бился в паутине веревок, как муха, а бутылки, банки, металлический мусор грохотали и дребезжали. В их шуме Юре послышался издевательский смех. Он почувствовал, что ноги сделались ватными. Сейчас на его глазах умрет человек. Парень погибнет в первый же день их дурацкого расследования в проклятом доме. Задохнется, повиснет на нитях судьбы, и про него тоже напишут заметку в газете.

Митю спас Егор. Он перемахнул через перила, приземлился мягко, словно кот, и в два прыжка очутился возле бьющегося в петле пацана. Затем обхватил его ноги и приподнял. Шнур ослаб.

– Режьте петлю, быстро! – заорал он.

Голос, усиленный эхом, прокатился под сводами особняка. С потолка посыпалась штукатурка.

Инга вытащила из-за голенища складной нож и вскарабкалась на перила. Старое дерево угрожающе затрещало под ее ботинками. Балансируя на остатках балкона, она полоснула лезвием по шнуру. Митя мешком рухнул на пол. Егор, глухо ругаясь, сорвал остатки петли с шеи пацана и похлопал его по щекам. Филипп, опустившись на корточки, побрызгал в лицо Мите минералкой из бутылки.

– Митенька, ты цел? Очнись! – встревоженно позвал он, тормоша парня.

Все остальные скатились вниз по лестнице и столпились на расстоянии нескольких шагов, не решаясь подойти ближе. Кто-то сказал про скорую. Юра с удивлением узнал собственный голос: слова вырвались изо рта сами собой.

Наконец Митя открыл глаза.

– Видели, как я летел? – восторженно просипел он. – Спорим, это сам дьявол толкнул меня в спину?

Он все еще лежал на грязном полу, опутанный нитями судьбы, как рыба – сетью. Грудь тяжело вздымалась, воздух вырывался из горла с хрипом.

«Чертов псих», – подумал Юра со смесью неприязни и зависти.

– Ты всегда такой бесстрашный? – спросила Павла, облизнув губы. Она смотрела на Митеньку, словно он был непонятным, но по-своему красивым зверьком.

– Ага! Я ничего не боюсь. – Митя поднялся, цепляясь за плечо Егора. – Я бы мог в летчики-испытатели или космонавты пойти, но туда без аттестата не берут.

Он похрустел шеей, будто проверял, не отвалится ли теперь голова, и довольно ухмыльнулся.

После этого осмотр дома решили не продолжать. Всем хотелось поскорее выйти под чистое летнее небо, словно темнота заложенных окон, гнилые перекрытия и балки давили на плечи. Егор на пороге нагнулся, что-то выколупывая из земли.

«Еще один осколок зеркала», – понял Юра.

Он сам держал под мышкой газету с заметкой про сатанистов. Оставалось надеяться, что его слабость и трусость в решительный момент никто не заметил. Чтобы успокоиться, Юра снова достал из кармана джинсов кубик Рубика. Красный – оранжевый, синий – зеленый... Головоломка в беспокойных пальцах – одна из привычек, которой он был обязан дару. Второй стали свитера с высоким горлом и длинными рукавами, скрывающими костяшки. Нельзя касаться чужих вещей, чтобы не поймать нежеланное воспоминание.

Если соблюдать простые правила, можно оставаться почти нормальным. Или хотя бы казаться таким.

– Дом, похоже, не рад нам, – то ли пошутила, то ли сказала всерьез Инга.

– Может, он хочет от нас каких-то подношений? – предположил Митя.

– Ага! Юного отрока в жертву, – съязвила Павла. – Если так, то не стоило нам доставать тебя из петли.

В отличие от Юры, они даже не пытались притворяться нормальными.

«Это просто несчастный случай. Игра воображения, – напомнил он сам себе. – Нарисованные демоны не могут ожить».

За воротами начиналась дорога. Здесь была припаркована черная иномарка Филиппа. Рядом стоял мотоцикл с перекинутой через руль кожаной курткой. На спине все так же усмехался призрак.

– Понимаю, задача вам предстоит непростая, и расследование может занять значительное время, – сказал Филипп. – Поэтому я снял для вас небольшой уютный дом со всеми удобствами.

Он пытался говорить бодро, но улыбка получилась натянутой. Юра со вздохом оторвал взгляд от головоломки в руках. Инга, наоборот, спрятала глаза под темными очками. Митя сорвал придорожную былинку и стал жевать стебелек.

– Я знаю, ваши методы требуют времени, – продолжил Филипп. – Не торопитесь, познакомьтесь с усадьбой и поселком. В Дачах есть краеведческий музей. Но и не затягивайте. Через три дня я вернусь. И очень рассчитываю, что вашей команде удастся предоставить первые находки. Если будут нужны документы из архивов, старые карты, планы, фотографии, я постараюсь их достать. Как вы понимаете, это расследование необычайно важно для меня. Желаю удачи!

Он протянул Егору листок с адресом и сел за руль иномарки. Когда автомобиль скрылся в клубах летней пыли, Павла вытащила бутылку минералки, тщательно прополоскала рот и выплюнула жидкость на обочину.

– Дом будет халупой. Фил станет нас торопить. И едва ли он раздобудет для нас документы, – едко резюмировала она. – Но, по крайней мере, он правда желает нам удачи.

3

Юра

Мертвый плющ

Филипп снял для них одноэтажный деревянный домик с зеленой крышей, который прятался в глухом проулке. Внедорожник Егора с трудом протиснулся между некрашеными, потемневшими от дождей заборами, едва не оцарапав бампер. Кусты смородины и малины тянули ветви сквозь щели между досками оград. Инга, высунув из окна загорелую руку, на ходу сорвала несколько ягод.

Перед домом была просторная веранда, густо увитая плющом и диким виноградом. Стебли давно умерли, среди хрупких высохших листьев, ссорясь, шныряли воробьи. На веранде Юра заметил плетеные кресла и столик. Наверное, славно будет сидеть здесь за чашкой чая, завернувшись в плед и слушая пение кузнечиков. Неведомый хозяин подновил крыльцо свежей краской, а окна, как в старину, украсил резными наличниками. Среди завитушек виднелась та же птичка с человеческим лицом, что и на камине в усадьбе Зарецких.

Павла заглушила мотор и слезла с мотоцикла. Егор поставил внедорожник прямо на лужайке, громким гудком согнав с дороги одного из местных. Загорелый старик в растянутых тренировочных штанах, клетчатой рубашке и тапочках на босу ногу окинул взглядом приезжих. На автомобиль Егора он посмотрел с завистью, на мотоцикл Павлы – с неодобрением.

– К Петру Видящему, что ли? – спросил старик, сдвигая кепку на затылок. Длиннорукий, жилистый, с синими наколками на кулаках, он напоминал морячка Попая из мультфильма.

– Это еще кто? – Павла постучала одним сапогом о другой, стряхивая дорожную пыль. – Местный уголовный авторитет?

– Петр-угодник – святой наш. – Старичок перекрестился. – Был он безбожник и коммунист, но узрел видения в проклятой усадьбе, уверовал и стал Господне слово людям нести. К его мощам вереница паломников не иссякает. Мы ему и часовенку поставили в том году с Божьей помощью.

– У вас есть собственный пророк? Класс! – обрадовался Митенька. Он вывалился из внедорожника и потянулся, разминая затекшие в дороге мышцы.

– Вы, молодой человек, приходите завтра на проповедь, – сказал старичок, лучезарно улыбаясь. – Лицо у вас хорошее. Одухотворенное.

Юра не видел ничего любопытного ни в Митиной курносой физиономии, ни в местном святом. Сейчас в каждой деревне себе по пророку выдумывают.

– Так вы говорите, на усадьбе проклятие? – как бы невзначай спросил Егор. – Почему?

Он опустил на траву рюкзаки, которые они с Ингой выгружали из багажника, и обернулся к старику.

– А как иначе, если сам Петр Видящий запретил к ней приближаться! – Морячок Попай почесал небритый подбородок. – В войну там целый взвод фашистов сгинул. Говорят, в полночь слышно, как топают их сапожищи. Марш-марш-марш! А если в окошко выглянешь, видно блеск. Это их штыки сверкают.

Он оперся жилистыми руками об изгородь и лукаво улыбнулся.

– Потом много людей пропадало, когда здесь библиотека и детский клуб были, но только коммунисты запрещали об этом писать. Говорят, один пенсионер пришел, сел в кресло, открыл газету «Известия» и просидел до закрытия. А библиотекарша стала читальный зал закрывать, тронула его за плечо – и голова скатилась с плеч прямо на журнальный столик, а кровью забрызгала заголовок с цитатой Сталина! Библиотекаршу потом в психбольницу увезли.

– Бред какой-то, – поморщилась Павла.

Она поднялась на веранду, рухнула в одно из кресел и забросила на столик ноги в модных кожаных сапогах.

Юра вспомнил шаги в поместье, но решил промолчать. Ему не хотелось выставлять себя суеверным дураком перед новыми знакомыми. Особенно перед Ингой. Она со скучающим выражением лица накинула на одно плечо тяжелый рюкзак и зашагала по мощенной камнями дорожке. В свете солнца веснушки на ее шее и руках казались золотой пылью.

Взяв из машины вещи, Юра тоже пошел к дому. После угрюмого особняка Зарецких это место выглядело уютным и безопасным.

Внутри оказалась маленькая кухня с газовой плитой и большая комната с двумя диванами и старой советской тумбочкой, на которой стоял черно-белый телевизор с рогатой антенной, накрытый кружевной салфеткой. Угол украшало громоздкое антикварное трюмо, неуловимо похожее на то, что встретило охотников на призраков в особняке Зарецких, только целое и более новое. Тускло блестело пыльное зеркало.

В комнате было две двери: одна вела в спальню, за второй скрывался маленький чуланчик с садовым инструментом. Инга первым делом распахнула окна, чтобы прогнать застарелый, спертый воздух.

– Хорошо здесь! – сказала она, вдыхая полной грудью. – Курорт! Надо спросить местных, наверняка они продают свежее молоко, яйца, творог...

– Ага. Отель пять звезд! – крикнула с веранды Павла. – Запах навоза, насекомые, пьяницы и сумасшедшие кругом. Всю жизнь о таком мечтала!

– Ты всегда такая недовольная? – спросил Митенька, стоя в дверном проеме.

Он, как обычно, был весел. Полоса от веревки на худой шее наливалась кровью. Наверное, к вечеру проступит безобразный синяк, как у повешенного.

– А ты всегда такой надоедливый? – передразнила Павла.

Выглянув из окна, Юра увидел, что она подвязывает к столбикам веранды гамак. Сухие плети растений, словно штора, давали прохладную тень. Егор вошел в дом и поставил на пол у порога тяжелые пакеты, из которых выглядывали пачки макарон и риса. Потом сдернул с кровати плед и невозмутимо, будто так и было нужно, завесил антикварное трюмо в углу.

– Зеркало над раковиной не пропусти, – посоветовала Инга с тенью иронии в голосе.

Коротко кивнув, Егор отправился в ванную. Дверь осталась открытой, поэтому Юра настороженно проследил за ним взглядом. Тот достал из шкафчика полотенце и деловито повесил на зеркало. Когда он вернулся в комнату, Инга, криво улыбнувшись, показала ему большой палец.

– Я договорился насчет яиц и свежей зелени, – как ни в чем не бывало сообщил Егор.

Юра с тревогой смотрел на занавешенное трюмо. «Так делают, когда в доме покойник», – пульсировало у него в голове.

– Кто в какой комнате хочет жить? – Егор обвел взглядом их тесный домик. – Парни, уступим девушкам кровать?

– Лично я буду спать здесь, – крикнула с веранды Павла, забираясь в гамак. – Ненавижу с кем-то делить комнату.

– Ну и отлично, – мрачно сказала Инга.

Судя по ее тону, она была бы не против, если бы язвительную байкершу ночью унес медведь или хотя бы покусали волки. Но, к сожалению, диких зверей в Дачах не водилось.

Юра уже хотел сказать, что ему все равно, где спать, но тут увидел, как Митенька распаковывает свой рюкзак. На свет показались несколько нарисованных на дощечках икон и ветхая церковная книга с медной застежкой. Печальных черноглазых святых Митя бережно расставил на спинке дивана, а книгу положил возле подушки. Иконки были какие-то странные – не то старообрядческие, не то вообще языческие, с неправильными овалами нимбов и слишком детальными лицами. Юра редко бывал в церкви, разве что с бабушкой в детстве, но даже он понимал, что с изображениями на дощечках что-то не так.

– Я, конечно, знаю святые слова наизусть, – сказал Митя, как бы оправдываясь, – но молитвенник придает мне сил. Верю, что и сыскать покойницу Господь поможет!

Он похлопал ладонью по черной книге, разбухшей от времени. От его кривой ухмылки, грязных ногтей и уродливых, неправильных икон Юре стало зябко. Он понял, что ни за что не уснет, если на него будут пялиться незнакомые праведники, кое-как намалеванные на темных дощечках.

– Я на кухне лягу, ладно? – сказал Юра. – Там кушетка есть.

Он боялся, что Егор будет спорить. Ему, наверное, тоже не захочется ночевать в одной комнате с жуткими иконами. Но тот со спокойствием истинного бультерьера поставил свой огромный рюкзак возле второго дивана.

– Если будешь молиться и биться лбом об пол, главное – не мешай мне спать, – предупредил он Митю.

Пока Егор не передумал, Юра поскорее отыскал в пакетах тушенку и пачку макарон, ушел на кухню и стал готовить ужин на всех. Повседневные маленькие дела всегда успокаивали его и придавали ясность мыслям. В подвесном шкафчике над плитой даже нашлись специи. Немного лаврового листа, черный перец горошком, крупная соль. Интересно, кто жил здесь раньше? Домик обставлен по-старому, как у бабушки. Может, хозяева перебрались к родственникам или умерли. Лучше бы, конечно, просто переехали к детям, а то как-то неприятно выходит.

От разожженной плиты на маленькой кухне стало жарко и душно. Юра открыл форточку, глотнул свежего воздуха и невольно залюбовался, наблюдая, как солнце опускается за крышу усадьбы Заречье. Дом на холме был виден с любого места в поселке. Галки, беспокойно вьющиеся на фоне красного неба, казались вырезанными по трафарету. По траве тянулись длинные черные тени. В сухом плюще на веранде сновали мелкие птички.

Юре вспомнились слова Инги при виде поместья: здесь теперь река Смородина и Калинов мост. Рыжая попала в точку. В былинах дорога через Калинов мост ведет в мир мертвых. Заречье действительно казалось царством призраков, в котором нет места для живых.

Юра чувствовал неясную тревогу. Он думал об усадьбе с заколоченными окнами. О «дорогих друзьях», которых навязал Фил, и местных легендах. Наконец, о себе самом. Почему он не решился расспросить болтливого дедушку подробнее? Боялся выглядеть глупо? Какие же это мелочи по сравнению с клыкастым демоном на стене, призрачными шагами и незнакомым подростком в петле на черно-белой фотографии.

«Мы как воробьи, блуждающие в стеблях мертвого плюща, – подумал Юра. – Воробьи, которые нашли покинутое грачами гнездо и теперь гадают, куда исчезли хозяева. А в корнях спит старая гадюка, перебившая птичью семью. Насытившись, она уснула, о ней забыли, но змеи живут долго, и беспечное чириканье скоро разбудит гадину».

Юра достал медальон с портретами сестер Зарецких. Когда он крутил его в руках, из-за игры света лица сестер казались то веселыми, то грустными. Воспоминания больше не накатывали, безделушка рассказала все, что могла. Тогда Юра развернул старую газету, которую прихватил в усадьбе.

Другая фотография изображала обычную компанию удалых подростков. Юра попытался найти среди юношей Романа К., но ему не удалось узнать несчастного висельника. Автором статьи значился некий Сомов Никита.

Ниже шел длинный ряд комментариев от очевидцев, местных властей и родственников погибшего. Юра не стал читать их все, но выписал в блокнот имена и даты. Вряд ли, конечно, желтая статейка имеет какое-то отношение к пропаже княжны в начале века. С другой стороны, он привык доверять интуиции.

Тушенка зашкварчала на сковороде. Остро запахло мясом. Юра оставил газету на подоконнике и вернулся к плите.

Ужинали там, где просторнее, – на веранде. Воробьи уютно чирикали среди высохших стеблей плюща. Наверное, их гнезда прятались под крышей. Павла качалась в гамаке, завернувшись в несколько пледов, как гусеница в кокон. Остальные устроились в плетеных креслах. Юра так и не нашел в ящиках ни чая, ни кофе, поэтому заварил кипятком шиповник. Вышло не так уж плохо, если добавить побольше сахара.

– Давайте узнаем друг друга получше, раз уж нам вместе работать, – предложил Егор.

Как-то уж так сложилось, что «питбуль» каждый раз брал на себя роль главного, а остальные молчаливо с этим соглашались.

Открываться никто не спешил. Павла насторожилась: из одеял в гамаке высунулась ее голова.

– Каждый из нас обладает каким-то уникальным талантом, – подытожил Егор то, что и так понимал каждый на веранде. – Скорее всего, вы впервые встречаете людей, которые тоже что-то умеют. Кроме нас с Ингой – с ней мы уже работали вместе.

Рыжая неопределенно дернула плечом. Сейчас она была в белой майке с тонкими бретельками и открытой спиной. Юра убедился, что Инга покрыта веснушками до самых лопаток, и отчего-то смутился.

– Таких, как мы, много? – Он наконец задал вопрос, который терзал его весь день. – Есть какая-то организация? Подпольное братство?

– Какое там! – Инга рассмеялась. – Обычно это самолюбивые одиночки. Филипп отбирал нас как редкие экземпляры.

– Я знал только Ингу. Мы столкнулись случайно, когда помогали искать пропавшего ребенка, и потом не раз работали вместе. – Егор нахмурился, словно вспоминать об этом было ему неприятно. – Но я слышал и о других людях, отмеченных талантом. Что касается меня, я вижу прошлое в зеркалах.

Он вытащил из кармана крупный, больше ладони, осколок и повернул ко всем, ловя последние лучи заката. По дощатому столу побежали солнечные зайчики. Юра попытался присмотреться к стеклышку, но ничего не увидел, кроме красных и желтых бликов.

– Как я получил эту способность – долгая история. Есть ограничения. Отражение не может, например, запечатлеть звук. Я работаю частным сыщиком, специализируюсь на пропавших людях. Иногда помогаю волонтерам. Правда, искать умершего сто лет назад человека мне еще не приходилось.

Теперь на плечистого громилу с белесыми глазами Юра смотрел уважительно. Ему-то самому не приходило в голову поставить дар на службу обществу. А Егор, оказывается, не бандит и не рэкетир, а хороший человек. Людей вот спасает.

– Я тоже пыталась работать с волонтерами, правда, не ахти как получалось, – сказала Инга. – Мой талант не слишком для этого приспособлен.

– Сеанс откровений – это очень мило, – перебила ее Павла. – Но лично я ничего рассказывать не стану.

Она оттолкнулась ногой от перил веранды. Гамак, словно детская люлька, стал раскачиваться из стороны в сторону.

– Да про тебя и так понятно все, – фыркнул Митя. – Ты как-то чуешь ложь. Если хочешь это скрывать, притворяйся лучше.

Павла гневно сверкнула глазами и запустила в пацана подушкой – впрочем, не слишком метко. Инга спрятала смешок в чашке отвара из шиповника. Юра тоже с трудом сдержал улыбку.

– Ладно, ладно! – Егор примирительно поднял руки. – Черт с вами, раз не хотите рассказывать. Но и помогать в ваших поисках я тогда не смогу.

– Кстати, об этом. – Юра машинально одернул рукав свитера, пряча костяшки. – Как мы будем искать убийцу, если преступление произошло в начале века?

– Может, кто-то из бывших обитателей усадьбы до сих пор живет на Дачах? – предположил Митя. – Они, конечно, совсем старички, божьи одуванчики теперь...

– После революции и двух войн? – Егор скептически хмыкнул. – Вряд ли мы найдем хоть одного живого свидетеля.

– Мне нужно увидеть вещи, связанные с княжной Ксенией. Лучше всего – ее личные, но можно и просто из той эпохи. Поговорить с людьми, которые могут что-то помнить. – Инга ложкой подцепила со дна чашки ягоды шиповника. – Еще лучше было бы поговорить с Софьей, но это вряд ли возможно.

– В газетах писали, что в усадьбе пару лет назад погиб парень, – осторожно сказал Юра. – Скорее всего, это никак не связано. Но я бы хотел выяснить, какие еще несчастные случаи и странные смерти происходили здесь.

Он украдкой поймал взгляд Инги. Появится ли в золотисто-карих глазах скучающее выражение, недоверие, насмешка? Но она одобрительно кивнула.

– Боюсь, будет трудно отделить реальные факты от местных легенд и сказок, но ты попробуй, – согласился Егор. – Только в опасности один не лезь. Это всех касается.

Он обвел пристальным взглядом всю команду, надолго задержавшись на Мите. Пацан невозмутимо доедал макароны прямо со сковородки, царапая вилкой по дну. Аппетит у него был как у молодого теленка.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Ночной сумрак окутал веранду. В воздухе звенела мошкара, и пронзительно пахло цветущим лугом. Сквозняк с тихим шелестом тревожил сухие плети плюща. Допив отвар из шиповника, охотники на призраков тихо разошлись по комнатам. Павла осталась ночевать на веранде, Инга захлопнула дверь в спальню. Митя, сотворив молитву, свернулся клубком на диване под строгими взорами своих святых. Егор взял блокнот и что-то долго писал, скрипя шариковой ручкой.

Юра лег на продавленную кушетку, подложив под голову скрещенные руки.

«Не лезть в опасности», – вспомнил он слова Егора и вдруг понял, что ничуть не расстроится, если все расследование сведется к разбору старых документов и посиделкам на веранде.

Простреленную когда-то ногу вяло тянуло болью, как всегда бывало от дурных предчувствий. Юра думал о дне, когда обрел то, что называл и даром, и проклятием. Как вышло, что он снова позволил втянуть себя в авантюру?

Тогда он был глупым мальчишкой. Сын матери-одиночки, он пролез на бюджет благодаря зубрежке. Он просиживал ночи за книгами, пока его однокурсники ходили по ночным клубам и клеили девчонок. Они приносили преподавателям купленные курсовые, которые даже не читали. Юра завидовал их показной успешности и хотел легких денег, поэтому связался с «черными археологами». И первая же «летняя практика» закончилась катастрофой.

Юра никогда не забудет полузасыпанную траншею и откопанный блиндаж. Воображение сразу дополнило картину: вот тут, на каменистом уступе, полсотни лет назад стоял станковый пулемет. Здесь лежали советские стрелки, а рядом упал один из них, раненый или убитый. На земле остался отпечаток ржавчины от съеденной временем каски. Между тем напарник Юры, Черный Дронт, смешливый начинающий бандит, вытащил из-под замшелых бревен кожаную планшетку. Вытряхнув истлевшие бумаги, которые тут же рассыпались в прах, он торжествующе поднял над головой командирские часы.

Вдруг раздался шум чужой машины, ломающей подлесок. Дронт перебросил хабар Юре и полез из траншеи «побазарить». А потом раздались выстрелы: Черный оказался никудышным дипломатом. Юра понял, что надо бежать, но от испуга его словно приковало к месту. К земле давило внезапное осознание, что это конец его короткой, не самой удавшейся жизни. Сейчас и его, и Дронта похоронят в забытом блиндаже.

А потом Юру накрыло его первым в жизни воспоминанием.

Стоял тяжелый запах гари, пороха и смерти. Вдалеке грохотала артиллерия. Старший лейтенант Макаров яростно тряхнул головой, сбрасывая странное оцепенение. Машинально потянулся к оружию, но кобура была пуста. Взвод погиб, а его контузило, но он должен выжить, чтобы продолжить бой с проклятыми захватчиками. Над краем траншеи появились серые шинели, раздался яростный окрик на немецком языке, и лейтенант Макаров бросился бежать, петляя, как удирающий от охотников заяц. За спиной раздались выстрелы, левую ногу дернуло резкой болью, но он уже скрылся от преследователей за поворотом, уже выбрался из траншеи, не дав загнать себя в ловушку, уже добежал до редкого, посеченного осколками снарядов леса. Он упал на землю только там.

Юра не помнил, как выбрался на шоссе. Позже он так и не смог ответить ни скорой, ни милиции, ни зареванной матери, каким образом ему удалось, не имея ни малейших медицинских навыков, наложить жгут на простреленную ногу. Он очнулся, лежа на асфальте, все еще сжимая в руках командирские часы старшего лейтенанта Макарова.

Так Юра обрел свой дар. Розовые очки, как всегда бывает, разбились стеклами внутрь. На левой голени остался шрам – неровный круг, будто отпечаток финикийской монеты. В душе навсегда поселилось воспоминание о липком страхе за свою жизнь: он уже никогда не сможет выкинуть из головы, как удирал от черных археологов напуганным зверем. А еще к нему стали являться картины чужого прошлого, хотел он того или нет.

Красный – оранжевый. Белый – желтый. Красная кровь на асфальте, белизна медицинской палаты. Головоломки нужны ему не только для того, чтобы размять мозги. Когда держишь в руках нечто материальное, давно знакомое, проще отличить реальный мир от очередного видения.

Вслушиваясь в тихие скрипы засыпающего дома, Юра думал о том, чем заплатили за свои способности другие четверо. Прячутся ли шрамы от пуль под кожаной курткой Павлы? Боялся ли когда-нибудь Митенька за свою жизнь?

Размышляя об этом, Юра сам не заметил, что задремал.

4

Егор

Человек, который не любит свое отражение

Егор проснулся разбитым. Его сны были тяжелы, как ватное одеяло, и темны, словно пересохший колодец. В них трещал лед и, захлебываясь криком, уходил с головой под воду ребенок. Он то казался знакомым, то становился чужим, то вовсе превращался в маленького Егора. Пытаясь отдышаться, он провел рукой по лицу, вспоминая собственные черты: широкую челюсть, нос с горбинкой, впадинку шрама над бровью. Ежик волос на голове оказался влажным от пота. Отросшая щетина на щеках колола пальцы. Егор сел, стряхивая с себя дрему.

В кошмарах у него никогда не было лица. Черты плыли под руками, словно свечной воск. Он мог лепить из себя что угодно, хоть демоническую маску, хоть свиное рыло, но ему никак не удавалось поймать себя самого. Какой он в снах? Красавец или урод? Главный герой или статист? Или, может, он злодей, безликое чудовище, которое охотится за персонажами и пожирает их по одному?

Успокаиваясь, Егор сделал несколько глубоких вдохов. На соседнем диване сопел Митя, выпростав руку из-под одеяла. На горле чернели свежие синяки. Нехорошо. Ему же всего-то лет пятнадцать! Чей-то сын, внук, младший брат. Кто будет отвечать, если с ним что-то случится на руинах мертвого дома? Явно не их наниматель. Такие, как Филипп, не отвечают даже за собственную жизнь. Его, похоже, интересуют только деньги, которые он может выручить с этой небольшой авантюры.

Впрочем, Егор знал и сам: всё, что произойдет с этими людьми, останется на его совести, пускай не он позвал их сюда, посулив деньги. Такой уж он человек. Ответственность за других давно стала для него привычной. В походе груз рюкзака тоже через пару дней кажется естественной частью путешествия.

Дверь в комнату Инги была закрыта. На кухне спал Юра, завернувшись в одеяло с головой. Егор тихо оделся, сунул босые ноги в кроссовки и вышел на веранду, где дремала в гамаке Павла. Сквозь плющ пробивались солнечные лучи. На сухих листьях и почерневших от времени перилах блестели слезы росы. Где-то на огородах пропел петух.

Сильное мускулистое тело требовало размяться. Егор обошел дом по кругу в поисках турника, но нашел только бельевые веревки, сломанную газонокосилку и сарай для дров, оставшийся с тех времен, когда в Дачи еще не провели газ. Ветерок приятно холодил тело. Егор все равно сделал зарядку и даже раз двадцать отжался от земли на кулаках.

Выпрямившись, он заметил в окне Ингу. Она следила за его упражнениями, ничуть не стесняясь. От чашки в веснушчатых руках поднимался пар. Егор жестом попросил открыть форточку и сквозь стекло указал на чашку.

– Кофе?

– Если бы. – Инга страдальчески вздохнула. – Опять шиповник.

– Поможешь мне побриться?

– Окей! Но завтрак с тебя.

Все остальные еще спали. Егор вернулся в дом и отыскал в рюкзаке бритвенные принадлежности. У него был доставшийся от отца старомодный станок, лезвия в котором приходилось менять вручную. Инга открыла в ванной кран и навела в тазике мыльную пену.

– Ты понимаешь, что твое нежелание смотреть в зеркала – это уже нездорово? – спросила она. – Водишь же ты как-то машину!

– Внедорожник – мой. Я уверен, что к нему ничто не пристало.

– А бреешься ты как, если меня нет рядом?

Дома у Егора висела целая конструкция из трех зеркал, отражающих друг друга. Он экспериментальным путем выяснил, что так на них не налипают лишние воспоминания. Но объяснять это не хотелось. Инга намылила ему щеки и стала неумело работать бритвой.

– Блин, я тебе подбородок порезала, – проворчала она. – Кровь.

– Ничего.

Вода в тазике стала розовой. Свежая ранка саднила.

– Вот что такого ты можешь увидеть? – Инга недобро покосилась на полотенце, закрывающее зеркало.

– Все что угодно. Как тайком целовалась влюбленная пара, спрятавшись в ванной от родителей. Как плакала здесь от счастья какая-нибудь женщина, потому что узнала, что станет матерью. Или как кого-то убили, обмотав шланг от душа вокруг шеи.

– В ванной редко убивают.

– Все равно. Я достаточно видел в зеркалах того, что не должен был.

– Ну и что? Такой у тебя талант. Посмотри на меня: что мне теперь, совсем не спать?

Инга вопросительно подняла брови – тонкие, золотистые, с упрямым изломом. Егор знал, что ее способности связаны с видениями, которые приходят к ней, мешаясь с кошмарами, но никогда не лез в душу.

– Давай не будем мериться, кому хуже, – предложил он.

Пока Егор смывал со щек хлопья пены, раздался стук в калитку. Это пришел сосед, встретивший их вчера на дороге. Его сопровождала дочерна загорелая немолодая женщина. Они принесли обещанные яйца, огурцы и помидоры. Егор отсчитал деньги из собственного кошелька и даже добавил немного сверху. Получив плату, соседи не спешили уходить. Видимо, рассчитывали на свежую порцию сплетен.

– Даже мертвых разбудили бы! – проворчала Павла, выбираясь из своего гнезда.

Змеи на ее руках извивались и раздували капюшоны. Соседка, явно собиравшаяся что-то спросить, икнула, перекрестилась и отошла подальше.

Егор накромсал овощи с зеленью, и команда села завтракать. Павла уныло терзала ломоть хлеба. Язвительная, одинокая и холодная, как ледышка: тяжело же будет с такой работать! Юра выглядел невыспавшимся. Взлохмаченный со сна, он вяло ковырялся в салате, погруженный в свои мысли. Егор оценивающе посмотрел на него. Опыт подсказывал, что парень знает больше, чем говорит.

Митенька, наоборот, свежий и жизнерадостный, громко пожелал всем доброго утра. Перегнувшись через стол, он попытался вытянуть помидор из миски руками. Инга хлопнула его полотенцем по ладони и отправила умываться. В отличие от скрытного Юры, пацан казался простым и понятным. Тем удивительнее, что он не стал говорить о своем даре.

Команда незнакомых самолюбивых людей, не доверяющих друг другу, – это нехорошо. Амбиции будут мешать поискам, они станут конкурировать друг с другом и утаивать следы. Фил – полный идиот, если считает, что, запрягая в телегу лебедя, рака и щуку, быстро добьется результата.

После завтрака Егор убрал со стола чашки и начал раскладывать осколки, которые подобрал на руинах, пытаясь подогнать один к другому. Пора начинать работу. Пришлось сделать почти болезненное усилие, чтобы сосредоточить взгляд на зеркальной поверхности. На мгновение ему даже почудились неясные силуэты, но это оказалось всего лишь игрой света и тени в зарослях дикого винограда. Отражаясь в мозаике осколков, стебли плюща искажались, кривились, как скрюченные пальцы старухи.

«Все мы непохожи на самих себя в зеркалах», – подумал Егор.

Несмотря на теплое лето, Юра кутался в красный свитер с длинными рукавами. Пусть ему не приходилось занавешивать зеркала, у него, похоже, были собственные трюки, позволяющие ненадолго притвориться обычным человеком и забыть о странном таланте.

– Не получится, – покачал головой Егор, имея в виду не только мозаику на столе. – Слишком мало фрагментов. Надо найти целое зеркало.

– Фил говорил про музей, – предложил Юра. – Может быть, там найдутся уцелевшие вещи из особняка? И даже целые зеркала?

– Давайте сходим туда, – согласилась Инга. – С чего-то же надо начинать.

Она расстелила на подоконнике полотенце и теперь раскладывала мокрую посуду. У калитки, сбивая одуванчики носком кроссовка, болтал с соседями Митенька. Старик, одетый, как на праздник, в хорошо отглаженную рубашку без рукавов, одобрительно хлопал его по плечу. Загорелая женщина в белом платочке умиленно улыбалась.

Жестом попросив соседей подождать, Митенька бегом пересек лужайку, подтянулся на руках и перемахнул через перила веранды.

– Кузьмич и Петровна идут в храм, – сообщил он. – Сегодня будет служить отец Афанасий. А потом всех допустят к мощам Петра-угодника! Пошли с ними?

– Музей важнее, – покачал головой Юра.

– Итак, перед нами море возможностей. – Павла саркастично усмехнулась. – Хотим – целуем старые кости, хотим – ворошим заплесневелые тряпки. Не, это точно без меня!

– А ты что будешь делать весь день? – Инга прищурилась.

– Поспрашиваю местных. – Павла неопределенно повела плечами. – Слухи, легенды... Скучная, одинокая, но важная работа.

Зевнув, она забралась обратно в гамак и накрылась пледом. Скоро из ее кокона раздалось сонное посапывание. Митенька тем временем присоединился к соседям, которые ждали его у калитки. Еще и насупился: похоже, его задело, что никого, кроме него, не заинтересовали отец Афанасий и мощи святого.

– Команда развалилась, не успев собраться, – мрачно отметил Егор. – Спасибо, что хоть кто-то идет со мной.

Он не сомневался, что Инга поддержит его: не впервые общее дело раскручивают. И хорошо, что Юра увязался с ними. Он неглупый парень и много знает о Заречье. Студент, конечно, предпочел бы пойти в музей с Ингой вдвоем: сложно было не заметить, какие взгляды он на нее бросает. И как смотрит на самого Егора – ревниво, сердито, с затаенной завистью. Наверное, уже придумал себе невесть что.

Глупость, конечно. Мужчина, ненавидящий зеркала, и девушка, которую пугают собственные сны, – они всегда были только друзьями.

Краеведческий музей поселка Дачи оказался двухэтажной деревянной постройкой, стилизованной под старину. Крыльцо украшали резные цветы и завитушки, с первого взгляда на которые становилось ясно – новодел. Под окнами были разбиты клумбы с неприхотливыми бархатцами и пионами. Среди цветов прятались удивительно уродливые лебеди из покрышек. Их потрескавшиеся красные носы на миг показались Егору перемазанными в крови. Он потряс головой, прогоняя странное видение.

Над запертыми на огромный амбарный замок дверями висели флаги, выгоревшие до белизны. По обе стороны крыльца грелись на солнце две лохматые собаки. Они недовольно заворчали, когда Инга зашагала по ступеням. Егор сделал вид, что поднимает с земли камень, и псы торопливо убрались за угол.

К дверям был приколот ржавыми кнопками лист бумаги. Набранный на машинке текст предупреждал, что экскурсии проводятся по записи у хранителя музея, которым является некий Козоедов Сидор Лукич.

– Пройдемся и спросим у кого-нибудь, – предложила Инга и выплюнула косточку.

По дороге она нарвала полную кепку неспелой вишни. Егор иногда завидовал ее невозмутимому жизнелюбию.

Надежды Инги оправдались: хранитель музея обнаружился в огороде, разбитом с другой стороны дома. Сидор Лукич поливал клубнику из шланга. Это был сгорбленный старик, хромой и какой-то болезненно перекособоченный. Разговаривая с посетителями, он непрерывно крутил желтыми пальцами «козьи ножки», наполняя их табаком из кисета.

– Если вы хотите землю купить, убирайтесь прочь, – предупредил он. – А музей я в обиду не дам.

– Студенты мы, – сказав это, Егор подмигнул Юре. – На летнюю практику приехали.

Узнав, что гости желают экскурсию, Сидор Лукич извинился, ушел в дом и вернулся переодетым в пиджак, локти на котором лоснились, зато к лацкану были приколоты советские значки и медаль «Ветеран труда». На шею старик повязал полосатый галстук со старинной бронзовой булавкой. По складкам на костюме, как по годовым кольцам, можно было прочитать, сколько лет он пролежал в шкафу.

Отмахнувшись от собак, которые сердитым лаем жаловались на незваных гостей, Козоедов торжественно отпер двери музея. Первый зал был посвящен Великой Отечественной войне. Посетителей встречали юноша и девушка – две восковые фигуры, одетые в светло-зеленые гимнастерки и фуражки с красными звездами. Парень держал в руках пистолет-пулемет с деревянным прикладом и круглым диском, на плече его подруги висела брезентовая медицинская сумка. Вокруг бесстрашных красноармейцев стояли деревянные шкафы-витрины. В них на полках лежали портсигары, удостоверения с красными звездами, котелки и каски, висели фотографии и газетные вырезки.

– Все служите, ребята? – обратился Козоедов к статуям, словно к добрым знакомым.

Он хлопнул по плечу юношу и аккуратно поправил сбившуюся фуражку на девушке.

– Вы уж простите старика, что давно не навещал. Вот, студентов привел, рассказать про ваш подвиг.

Старик заговорил про бои, которые шли под Дачами и Зарецком. Он шагал от витрины к витрине, по памяти называл войсковые подразделения и командиров, действовавших на этом направлении. Порой Сидор Лукич сбивался с канцелярского тона профессионального экскурсовода на собственные воспоминания. Оказывается, он успел застать войну еще простым солдатом.

Егор, хотя его интересовало совсем другое, слушал хранителя музея, не прерывая. Не только потому, что не хотел обидеть старика, явно скучающего без посетителей. Он чувствовал, что это будет некрасиво по отношению к юноше и девушке в военной форме. Пускай эти комсомольцы сделаны из воска, такие же ребята, как они, но из плоти и крови когда-то погибали в тяжелых боях.

Юра то присоединялся к экскурсии, то задерживался, чтобы внимательно рассмотреть какую-нибудь вещицу или прочитать заголовок газеты в витрине.

– А поместье Заречье не пострадало от бомб и снарядов? – спросила Инга.

– О нет! Война почти его не коснулась, немцы сдали поселок без боя. – Козоедов покачал головой. – Правда, там квартировался какое-то время штаб четвертой дивизии сто тридцать первой армии вермахта.

– Мы слышали легенду, что в поместье пропали какие-то фашисты, – вклинился Юра.

– Не пропали. Были уничтожены, – веско сказал Козоедов. – Это был дерзкий рейд! Отряд партизан вырезал их ночью, всех до единого, и разметал клочки так, что ни одной пуговки с мундира не нашли. Целая дивизия лишилась управления и в беспорядке отступила, так и не дав боя Красной армии.

Старик вдруг рассмеялся дребезжащим смехом.

– Вы еще услышите немало легенд о Заречье, – пообещал он. – Про засыпанный первый этаж, по которому бродят замурованные строители. Про партработника Коммунарова, которого то ли из мести, то ли от несчастной любви зарезала библиотекарша. Про бесов, вселяющихся в каждого, кто переночует в поместье...

Слушая байки хранителя музея, Егор перешел в следующий зал. Казалось, его собрали по кусочкам из нескольких комнат – будуара, библиотеки и кабинета. Все старомодное, торжественное, как в богатом дворянском особняке. Здесь тоже были восковые статуи – две девушки в старинных платьях. Одна, светловолосая, выбирала книгу в массивном шкафу, наполненном тяжелыми томами русских классиков. Вторая, с темными кудрями, примеряла украшения, сидя в кружевной сорочке перед туалетным столиком.

Козоедов вежливо раскланялся и с ними. Светленькой он порекомендовал новый роман Марининой, темненькой попенял за легкомыслие: «Вот, пришли посетители, а ты, как всегда, в домашнем».

Юра с тревогой посмотрел на старика. Егору тоже стало не по себе. У Сидора Лукича, похоже, не все дома.

– Потрясающе! Это комната как будто сошла со страниц Тургенева. – Инга захлопала ресницами, притворяясь восторженной дурочкой. – Скажите, это все вещи из поместья Зарецких?

– Увы... – вздохнул экскурсовод. – Мебель в основном с бывших дач, из особняка уцелело немногое. Есть всего лишь несколько вещей, про которые мы доподлинно знаем, что они принадлежали князю Аркадию. Они попали в музей через третьи руки.

Цепкий взгляд Егора тем временем приметил на туалетном столике маленькое зеркальце. Легкомысленная восковая девушка протягивала к нему белую руку. На крышке была выгравирована птица с человеческим лицом, столь любимая Зарецкими.

Егор тронул Ингу за локоть. «Отвлеки старика, дай мне время», – попросил он одними глазами. К счастью, они понимали друг друга без слов.

– Тут везде такие славные птички с человеческими лицами, – защебетала Инга. – Что же это значит?

Экскурсовод, польщенный таким вниманием, повел гостью в другой зал. Юра увязался с ними. Егор быстро огляделся и, убедившись, что остался один, бесшумно перешагнул через натянутую веревку, которая ограждала экспонаты. Когда он взял в руки зеркальце с печальной птицей, его, как всегда, накрыло минутное колебание, тревожное предчувствие. Что он увидит? С какой навеки похороненной тайны сорвет печать?

Он никогда не любил зеркала. В детстве они дразнили его: Егор выглядел в них тощим, лопоухим, безвольным, испуганным. Он в ответ строил им рожи и разбивал. Однажды зеркала обиделись и перестали отражать его, а вместо этого начали показывать других людей. Кривляния. Слезы. Попытки выглядеть лучше, чем есть, и, наоборот, срыв масок.

Скрипнув зубами, Егор взял себя в руки и заглянул в зеркальную поверхность.

Сначала он не признал человека, которого увидел. Разум подсказывал, что этот бритоголовый хмырь с глазами испуганного подростка – он сам. Но Егор не связывал это лицо с собой, со своей личностью. Минута липкого страха, а потом отражение расплылось, и в зеркале показалась темноволосая княжна.

Егор не сразу узнал угловатую девчонку с фотографии в медальоне. Ксения Зарецкая выросла и расцвела, превратившись в настоящую красавицу. Она выглядела немного взволнованной, но счастливой. Егор невольно засмотрелся, глядя, как молодая княжна расчесывает волосы, по-разному собирая их, любуется собой, примеряет то одно, то другое украшение. Иногда она в шутку насупливала брови, делая дурашливо-серьезный вид, чтобы через пару мгновений расплыться в заразительной улыбке.

Ксения, прихорашиваясь, явно куда-то собиралась. В гости? На прогулку? Егор старался запомнить как можно больше деталей, чтобы из мелочей воссоздать картину. Уютный сумрак будуара. Пастельно-бежевая обивка стен. Дверь за спиной – массивное дерево, тот же узор с птицами, бронзовая ручка с завитушками. Вот створка приоткрылась буквально на ладонь, и Ксения быстро обернулась, густо покраснев. Ее окликнули? Княжна что-то крикнула, несколько раз махнула рукой. Просит подождать? Кто ее так смутил? Вряд ли отец, сестра или слуга. Возможно, возлюбленный?

Егор отчаянно, до рези в глазах, впился взглядом в темную щель быстро закрывающейся двери и вдруг увидел там знакомое лицо со шрамом над бровью. Свое лицо. Это он, Егор, непрошеный гость, который вторгся в спальню Ксении и теперь подсматривает за ней, словно убийца. Его окатило чувство стыда.

«Спокойно, – сказал себе Егор. – Меня там не могло быть, это игра воображения. Окно в прошлое закрылось, зеркало отражает мое лицо, это нормально. Девушка давно умерла, и ты не можешь повлиять на ее жизнь. Это как фотография или кинопленка».

Осторожно положив зеркало на место, Егор пошел на голос хранителя музея.

5

Егор

Пропавшие люди

Сидор Лукич Козоедов, несмотря на жуткую привычку разговаривать с восковыми фигурами, оказался не только увлеченным энтузиастом, но и милым, доверчивым человеком. Он охотно отвечал на вопросы и сожалел, что не может сейчас точно назвать, какие из вещей принадлежали Зарецким. Без лишних вопросов старик принял на веру историю о студентах на практике, готовящих экспозицию о быте дворян для выставки в городе. В этом маленьком обмане помог студенческий билет Юры Тишина.

На прощание Козоедов пообещал поднять старые конторские книги, по которым, при достаточном терпении, можно было бы отследить судьбу экспонатов. Для этой кропотливой работы он готов был выделить собственную кухню и сулил какое-то особенное крыжовенное варенье.

– Мы еще заглянем, – пообещала Инга.

– Конечно, – проскрипел Сидор Лукич. – Вы придете раньше, чем думаете.

Налетевший ветер взъерошил лохматые головы пионов, лебеди с кровавыми клювами согнули шеи. Казалось, они кланяются, провожая гостей.

Распрощавшись с хранителем музея, фальшивые студенты отыскали тихий уголок на тенистой стороне улицы. Егор медленно и обстоятельно рассказал обо всем, что увидел в зеркале.

– К сожалению, этот крючок оказался пустым, – закончил он.

– Зато мы теперь знаем, что Ксения была кокетлива, нравилась себе и любила вертеться перед зеркалами. – Инга улыбнулась. – И, похоже, была влюблена. Уже что-то!

Она потянулась к вороту майки, но одернула себя. Егор давно заметил ее привычку машинально касаться шрама в моменты задумчивости.

– После твоего рассказа я стала лучше понимать и чувствовать ее, – сказала Инга, немного помолчав. – Знаешь, я бы еще раз побывала в ее комнате. Я надеюсь, что сегодня увижу княжну во сне, но мне нужно поймать настроение.

– Отлично, – кивнул Егор. – Прогуляемся до поместья. И хорошо, что без Мити.

– Ты ему не доверяешь? – спросил Юра.

Он сам держался особняком, много думал, крутил в нервных тонких пальцах кубик Рубика, но не делился соображениями.

– Почему? Он же простой, как пять рублей. Просто боюсь, что он шею свернет.

К усадьбе подошли со стороны главных ворот. Поместье Зарецких приветствовало гостей вороньим гомоном в кронах деревьев, свистом ветра в выбитых окнах и перезвоном нитей судьбы на сквозняке. Усадьба выглядела еще более угрюмо, чем при первой встрече, – труп дома, выгрызенный падальщиками изнутри, который нужно было препарировать. Егор повидал и облазил немало заброшек. Там прятались сбежавшие из дома дети, или, бывало, пытались скрыть свои грехи преступники. Кто же ты, княжна Ксения, – беглянка, жертва или злодейка?

– Осмотрим правое крыло? – предложил Юра. – Там мы еще не были.

Дверь в бывшей пионерской комнате поддалась не сразу. Она вела в коридор, который с одной стороны упирался в злосчастное трюмо с разбитым зеркалом. Если идти в противоположном направлении, на повороте открывался арочный проем. Егор первым шагнул в пыльный сумрак.

Похоже, раньше это место служило бальным залом. Высокие стрельчатые окна комнаты были до середины заложены кирпичом, а сверху заколочены досками. Лучи, пробиваясь сквозь щели, падали светлыми полосами на стены и немного рассеивали темноту. На вытертом паркете еще угадывались набранные из дерева узоры.

Заметив на дверном косяке свежую надпись, вырезанную ножом, Егор навел на нее луч фонаря. «Спи вечным сном», – желал кому-то неизвестный вандал.

Один конец зала переоборудовали под сцену. Сверху были прикреплены выцветшие плакаты, нарисованные от руки и украшенные елочной бахромой. С потолка свисал черный скелет люстры, в котором не осталось ни единой стекляшки. Через прутья каркаса была протянута тонкая веревка с осколками елочных игрушек, конец которой исчезал в оконном проеме. Безумный художник пробрался и сюда.

Инга вышла на середину зала и сделала реверанс. От ее движения нить судьбы качнулась, а прикрепленные к ней осколки зазвенели и закружились. Юра смущенно кашлянул.

– Что она делает? – спросил он тихо.

– Ловит эмоциональную связь с Ксенией, – ответил Егор. – Фил рассказывал, Ксения любила танцевать.

Он уже видел раньше, как уживается со своим талантом Инга, поэтому не удивился. Зато Юра, как завороженный, следил за этим неловким танцем под мерное звяканье осколков. Страха и восхищения в его глазах было поровну.

– Егор, а вас самих не пугает то, чем вы занимаетесь? – спросил наконец Юра.

– Спокойно. – Егор положил руку ему на плечо, чтобы парень не выкинул какую-нибудь глупость. – Мы не в первый раз ловим призраков на живца.

Инга вдруг оступилась, неуклюже качнулась, ловя равновесие, и оборвала танец. Обернувшись к зрителям, она изобразила шутовской реверанс. Егор два раза хлопнул в ладоши.

– Ужасное зрелище, да? – Инга рассмеялась, наморщив нос и встряхнув пламенно-рыжей гривой. – Чувствую, из меня не выйдет Ксении Зарецкой. Лучше бы мне пришлось перевоплощаться в кухарку.

Она уже остановилась, но доски пола все еще тихо поскрипывали, словно старый дом ворчал на неловких гостей.

– В платье и при свечах сошла бы за княжну, – снисходительно одобрил импровизацию Егор и вдруг оборвал сам себя. – Тихо! Слышите?

Скрип доносился из коридора, ведущего в левое крыло. Это не Инга разбудила особняк. Кто-то еще ходил по дому, и прямо сейчас его шаги удалялись, затихали. Егор развернулся, полоснув лучом фонаря вдоль коридора. Никого. Только потревоженная пыль кружилась в луче света.

Егор медленно вдохнул и выдохнул пыльный воздух, успокаивая колотящееся в груди сердце. Он не боялся за себя, но рядом стояла Инга, на лице которой сверкала непонимающая улыбка. Сможет ли она быстро бежать? У нее туфли на платформе, в которых ходить-то тяжело. А на Юре красный свитер – яркий, как мишень. И ведь их обоих притащил сюда Егор. Может, правда померещилось?

В этот момент в глубине особняка скрипнула дверь.

Егор бросился на звук. Под подошвами ботинок захрустело стекло. Луч фонаря бежал впереди него и напуганным мотыльком метался по стенам. В сумраке искажались контуры предметов, а тени становились похожими на стаю диких тварей, идущих по следу. Егор проскочил пионерскую комнату, заглянул в бывшую столовую и мертвую оранжерею – никого. Только покачивались натянутые повсюду нити, перекликаясь между собой тихим звоном и лязгом. Дом снова играл с ними.

Уже шагом Егор прошел через столовую и оказался в холле. Там ему навстречу вышла Инга. Не в ее привычках было смирно сидеть в уголке и ждать, чем закончится дело.

– Мы ничего не слышали, – развела руками она.

В светло-карих глазах плескалась тревога. Желая приободрить ее, Егор вымученно усмехнулся и сказал:

– Наверное, ветер качнул несколько нитей, и они создали эхо.

– А еще здесь живут крысы, – напомнил Юра, следом заходя в холл.

Точно. Они даже видели одну из них вчера. Егор почувствовал себя одновременно параноиком и круглым дураком.

– Вот так и появляются легенды о призраках и мертвых немцах, – сказал он. – Что, двигаем дальше?

Он шагнул к лестнице, но заметил, что Юра застыл на месте, бросая встревоженные взгляды то на частично обвалившиеся перила, то на огненного демона на стене.

«Совсем мальчишка, – вдруг подумал Егор. – Ненамного старше Мити».

– Если хочешь, подожди нас в беседке, – предложил он.

Юра покачал головой и молча пошел вперед, стараясь не смотреть на свисающий с потолка змеиный хвост веревки.

На второй этаж поднялись по одному, с тревогой прислушиваясь к каждому скрипу лестницы. В спальне Ксении Егор долго ходил из угла в угол, пытаясь понять, это ли место видел в зеркале. Время изменило комнату. От уютной бежевой обивки не осталось и следа. Стены были выкрашены «больничной» зеленой краской, давно выцветшей и облупившейся. Массивная дверь уцелела, но лишилась бронзовой ручки. Лицо девы-птицы рассекала глубокая трещина. Казалось, это слезы вещей Сирин за долгие годы источили дерево, оставив в нем глубокий след.

– Инга, если бы это была твоя комната, где бы ты поставила трюмо? – наконец спросил Егор.

Инга закрыла глаза, прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом указала на стену справа от заколоченного окна. Опустившись на корточки, Егор увидел на потемневшем от времени паркете две длинные царапины. Итак, трюмо стояло здесь. Антикварное чудовище благополучно пережило революцию и войну. А потом какой-то вор или, что еще хуже, деятельный идиот выволок его наружу, спустил на первый этаж, застрял с ним в узком коридоре и сломал уже безнадежно.

– Нужно собрать все осколки, – вслух закончил мысль Егор. – Первое, что надо сделать, когда ищешь человека, – восстановить по минуте его последний день. Зеркало, долгое время стоявшее в спальне княжны, станет нам свидетелем.

– Ты часто это делаешь? – спросил Юра. – Часто ищешь пропавших?

Егор вздохнул. Чаще, чем ему хотелось бы.

До того как стать тем, кто он есть, превратиться в чудовище без лица, он был Егоркой – некрасивым мальчиком, который никогда не снимает кепку. В десять лет, съездив на одну смену в пионерский лагерь, он привез вшей. Отец с тех пор стал стричь его налысо. Зато на день рождения родители подарили Егорке красно-белую бейсболку «Спартака». В ней Егор считал себя почти красивым, потому что козырек бросал тень на неприятное лицо с грубыми чертами и прятал взгляд белесых глаз.

– Какой у тебя несимпатичный ребенок, – сказала маме одна знакомая тетушка, как будто Егора не было рядом.

Они все так думали, но сказать посмела только она. Мама заискивающе улыбнулась и ответила с несчастным лицом:

– Зато хорошо учится. Математик будет!

Она будто извинялась за вопиющую некрасивость сына. Простите уж, какой получился.

– Ну, мальчишке быть миловидным и необязательно, – согласилась тетка. – Повезло, что у тебя не девочка родилась.

Радуясь собственной шутке, она отвратительно загоготала. Егору, который все это слушал, хотелось провалиться сквозь землю.

В детстве ему часто казалось, что родители его стесняются. Чувствуя это, он старался чаще бывать один и не передавал приглашения на школьные мероприятия. Он легко учился и охотно занимался сам, а не только по учебнику. Любил математику и физкультуру, ненавидел изо и музыку. Собирал в альбом марки с автомобилями, выменивая самые редкие у одноклассников. Делал модельки кораблей. Читал Жюля Верна, но стеснялся говорить об этом во дворе: книжным червем или ботаником задразнят. Обычный ребенок с нормальными увлечениями. Что ему, не жить, если родился некрасивым?

Егор рос молчаливым, стыдливым и замкнутым. Разговаривал через губу. Все это, вкупе с лысой, как мяч, башкой, не добавляло ему популярности среди ровесников. У него почти не было друзей.

Разве что Славку он мог назвать приятелем. Они сходились на почве кораблей. Слава тоже клеил модели парусников, очень хорошие, с настоящими матерчатыми парусами из наволочки. К счастью, он не был писаным красавцем: сутулый, похожий на хорька, весь усыпанный веснушками. Особенно впечатляли его уши – большие, розовые, одно чуть выше другого. Слава даже умел ими шевелить, но очень стеснялся и редко показывал это умение публике. Только если старшие ребята загоняли в угол под лестницей, где хранятся швабры, и побоями заставляли устроить им шоу.

У него было еще много мелких странностей. Он верил в приметы истово, как деревенская старуха. Носил в башмаке монетку, перешагивал через трещины в асфальте, плевал через плечо и пришептывал: «Чур меня!» Славка знал кучу присказок и приговоров, стучал по дереву и складывал козой пальцы, чтобы отогнать злых духов.

Егора это не смущало. Хватало того, что приятель клеил парусники и не лез с задушевными беседами.

Когда им было по одиннадцать, Славка пропал без вести. Вышел из школы, проводил Егора до поворота, пообещал зайти вечером, чтобы показать новый корабль, и исчез навсегда. Он не появился в семь, как обещал, и утром не пришел на урок. Парусник с тремя мачтами и шелковыми парусами так и остался пылиться на полке. Потом оказалось, что Слава даже не дошел до дома. Он исчез на отрезке между поворотом, где Егорова улица загибалась колбасой, и своим двором. Больше его никто не видел.

– У меня в детстве был друг, но однажды он пропал. Я был последним, кто с ним общался, – сказал Егор. – Может быть, последним человеком в мире, который видел его живым. Знаешь, сколько лет я крутил в памяти наш разговор накануне?

Его расспрашивали о приятеле столько раз, что он не смог бы сосчитать. Милиционер, родители, Славина мама – все хотели добиться от него новых подробностей, которые прольют свет на внезапное исчезновение ребенка. Егор и сам старался вспомнить. Тогда он впервые почувствовал невидимый груз вины, опустившийся на плечи. Ему казалось, он обязан найти в том последнем разговоре, в походке, в жестах приятеля какую-то мелочь, упущенную в первый раз деталь. И все встанет на свои места.

День, когда Славка пропал, остался выжжен в памяти Егора навсегда.

В тот день в школе они ходили в столовую. Купили по булочке с котлетой и сладкий чай. На уроках Славка много зевал и часто смотрел в окно, а пальцы с обгрызенными ногтями нервно барабанили по парте. Он так всегда делал. Учительница раскричалась и поставила его перед всем классом: опять он стучит, опять не слушает, опять не может ответить. Слава смотрел на перепачканные чернилами руки и беззвучно шевелил губами.

Потом они пошли домой. Задержались на десять минут: гардероб был закрыт, пришлось ждать. В красных пальцах Слава крутил деревянный номерок с дыркой. На улице началась капель. Егор набрал полные ботинки мокрой снежной каши и злился. Слава снял шарф и показал на худой гусиной шее новую родинку.

«Это плохо, – озабоченно сказал он. – Много родинок и веснушек – несчастливая судьба».

На перекрестье улиц они остановились под голым кленом. Слава пообещал зайти ровно в семь. Зашагал по тротуару. Обернулся, чтобы махнуть рукой.

Вот он – стоит, машет лапкой из прошлого. Ветер ерошит светло-рыжие волосы. Солнце бьет ему в затылок, просвечивает сквозь уши, поэтому они пылают алым. Куда он пойдет дальше? Почему не вернется домой? Кто встретится ему по дороге на этом крохотном отрезке до знакомого двора? Эти вопросы мучали Егора годами.

Он не привык к вниманию. Некрасивый мальчишка слишком долго учился быть незаметным в классе и преуспел в этом. Но с тех пор на него смотрели постоянно. Вся школа, казалось, оборачивалась на Егора, косилась, показывала пальцем. Смотрите, идет последний, кто говорил с пропавшим мальчиком! Чужие взгляды постоянно следовали за ним, вызывая ощущение удушья.

Его спрашивали, что он помнит, с упреком и разочаровывались, если не добивались ответа. Как будто он мало думал об этом сам. В те отвратительные дни, слипшиеся в воспоминаниях в один темный бесконечный ком, Егор перестал существовать. Пропал вслед за приятелем стыдливый мальчик с нормальными детскими увлечениями, корабликами и марками. Родился на свет человек, который видит чужие отражения, но не любит собственное.

– С тех пор ко мне стало приходить прошлое в зеркалах, – закончил рассказ Егор. – Сначала я решил, что этот талант послан мне, чтобы я искал пропавших людей. Как бы исправил ошибку, помог хоть кому-то. Потом я понял, что это все чепуха, предназначения нет, но привычка искать пропавших уже осталась.

Юра слушал, открыв рот. Инга – равнодушно: она уже знала эту историю. В отличие от других людей, отмеченных талантом, Егор никогда не стыдился о нем рассказывать.

– Ты же выяснил, что случилось с твоим приятелем? – с азартом спросил Юра.

Для него это было игрой, делом давно минувших лет. Естественно, что ему до человека, который пропал пятнадцать лет назад.

– Да, – кивнул Егор. – Спустя много лет.

– И что, все это имело смысл? Булочка с котлетой, привычка барабанить пальцами, родинки и парусники? Нет, подожди, я сам догадаюсь! Он сбежал на корабле и сменил имя, чтобы обмануть судьбу и отпугнуть от себя невезение? Ты потом нашел его взрослым и узнал по родинкам?

Егор покачал головой. В отличие от Юры, он давно уже не верил в сказки и чудесные совпадения.

– Ничего не имело смысла, в том-то и дело. Славка утонул. Пошел с мальчишками смотреть, как трогается лед, и провалился в полынью. Вода холодная, а он плохо плавал. Течение унесло тело. Ребята, которые с ним были, побоялись рассказать взрослым, чтобы им не всыпали ремня за игры на реке.

– Откуда ты знаешь?

– Спустя несколько лет нашел старичка, который видел Славку и еще трех мальчиков, когда они спускались к набережной. На пацанах были особенные куртки, такие в нашей школе могли позволить себе не все. Они уже взрослые мужики. Семьи, дети. Стараются не вспоминать тот день.

Юра смотрел в задумчивости. Инга наматывала на палец огненно-рыжий локон. На ее руках, шее и лице темнели веснушки, сулящие несчастье. Егор никогда не говорил ей, что она похожа на единственного друга, который был у него в детстве. Он просто молчаливо оберегал Ингу чуть больше, чем остальных приятелей, с которыми сталкивала жизнь.

– Ладно, – Егор махнул рукой. – Давайте собирать зеркало.

Один осколок, большой, с круглым краем, сохранившим форму рамы, Инга нашла под лестницей. Еще два кусочка стекла Егор подобрал под разбитым трюмо в коридоре. Пришлось ради этого вдоволь поползать в пыли. Он поднялся с пола грязный, злой, весь облепленный саваном паутины. Как ни странно, других осколков в особняке не нашлось.

– Может, доломаем трюмо? – предложила Инга. – Если вытащить раму, сложить в ней части зеркала, как пазл, будет проще.

Они взялись за дело, но мебель во времена князя Зарецкого делали добротно, на совесть. Трюмо упорно сопротивлялось и не хотело разваливаться, только надсадно скрипело и стонало на все лады. Егор вспомнил, что в домике, который снял для команды Филипп, видел кладовку с инструментами, и предложил вернуться за ними.

– Ничего, если я подожду вас здесь? – спросил Юра. – Что-то я уже совсем вымотался.

– Еще бы, в свитере по такой жаре, – добродушно упрекнула Инга.

– Валяй, – не стал спорить Егор. – Только по особняку без нас не ходи.

Юра понятливо кивнул, спрятался в тени беседки и стал быстро крутить в руках кубик, который, кажется, разбирал и собирал уже в третий раз за утро. День и правда выдался жаркий. Солнце стояло в зените, раскаляя крыши дач и капоты машин. Путь до скромного деревянного домика в глухом закоулке показался Егору бесконечно долгим. Инга поначалу пыталась насвистывать песенку, но скоро и она скисла.

На веранде они обнаружили Павлу, мирно дремлющую в гнездышке из пледов. При виде ее заспанной физиономии Егор почувствовал глухое раздражение. Неужели она действительно провалялась в гамаке все утро? Девчонка, с ее-то чутьем на ложь, могла быть полезна в команде. Ей не составило бы труда выведать у местных полезные слухи, подтвердить некоторые догадки и сложить цельную картину – мечта любого сыщика. Но Павлу, похоже, только забавляло, что она бездельничает, пока остальные роют носом землю, пытаясь собрать хоть какие-то зацепки.

Егору захотелось схватить ее за шиворот, вытряхнуть из гамака и заставить заняться хоть чем-то полезным, но он подавил в себе раздражение. Павла, в сущности, еще один ребенок в его команде, типичный трудный подросток. Сколько таких, как она, Егор снимал с чердаков и ловил в подворотнях после того, как они убегали из дома? А потом поил чаем в дешевом кафетерии, неумело убеждая, что жизнь не так уж пуста и бессмысленна.

– Детский сад, а не команда, – проворчал он, заводя машину.

Инга ничего не сказала, только положила руку ему на плечо в знак молчаливой поддержки.

Прихватив из дома топорик и монтировку, они отправились обратно в поместье Зарецких. Юра должен был дожидаться их в беседке. Но когда автомобиль остановился у ворот усадьбы, беседка пустовала. Студента нигде не было.

– Юра! – громко позвала Инга.

Эхо ее голоса отразилось от стен. Никто не отозвался, только зазвенели где-то в парке за усадьбой нити судьбы.

– Если бы мы были персонажами триллера, то сейчас нашли бы труп нашего студента. С гримасой ужаса на лице, – нервно усмехнулась Инга.

– Я здесь. – Юра появился на тропе, уходящей в заросший парк. – Я... гулял.

Егор отметил, что штаны парня перепачканы на коленях травой и мхом, а к рукаву свитера пристал колючий шарик репейника. Тихоня-студент явно что-то искал среди вековых дубов.

– А мы думали, тебя сожрали призраки. – Егор протянул ему монтировку. – Пошли, поможешь мне.

Двойного натиска старинное трюмо не выдержало. Скоро оправа была отделена от столешницы и погружена в багажник внедорожника.

Вернувшись на дачу, Егор с помощью Юры уложил раму прямо на траву перед верандой, высыпал осколки и начал собирать мозаику. Инга убежала в дом ставить чайник. Павла проснулась от их шума, заинтересовалась и даже попыталась помочь. Впрочем, советов от нее было много, а пользы – мало.

Когда на кухне засвистел чайник, зеркало было собрано. Не хватало только крупного фрагмента в середине. Дыра с расходящимися в сторону трещинами напоминала полынью на замерзшем озере. От неприятного воспоминания Егор долго не мог сосредоточиться. До боли в глазах он всматривался в осколки и видел облака, плывущие по небу, перевернутые ноги Инги, покрытые веснушками, колесо стоящего рядом джипа... И – собственное лицо, дробящееся в мозаике осколков на фрагменты.

Мысленно выругавшись, Егор заставил себя нырнуть в зеркальную глубину – словно под лед провалился. Облака исчезли. Теперь зеркало отражало потолок с лепными узорами, стены, обитые бежевой драпировкой, облака сигаретного дыма. Какие-то люди ссорились, размахивая руками. Егор видел лишь фрагменты, тени на стенах. Одна из фигур подняла руку, и он различил силуэт пистолета. Револьвера? Потом первый смутный призрак толкнул второго, ударил, пытаясь выбить оружие, и они сцепились, словно черные многолапые пауки. Что-то опрокинулось, а потом на зеркало плеснули красным. Кровь?

Некоторое время ничего не происходило, лишь алые капли ползли вниз, оставляя безобразные потеки. Сквозь них Егор видел истоптанный пол и чьи-то сапоги. А потом он различил черную от копоти руку. Грязный палец с обломанным ногтем начал размазывать багровые брызги, выводя короткую надпись. Женское имя.

– Ксения, – прочитал Егор вслух, выныривая из транса. В висках стучало.

Все охотники на призраков собрались вокруг и теперь смотрели на него с нетерпением. Даже Митя (когда он успел вернуться?). Парнишка сидел на перилах веранды и грыз красное наливное яблоко. Сколько времени Егор провел, слепо уставившись в разбитое зеркало? Когда он склонился над чудовищной стеклянной мозаикой, солнце стояло прямо над головой, а сейчас покоилось на щербатой крыше Заречья.

– Ты что-то видел? – спросила Инга, протягивая дымящуюся кружку. Лицо ее было обеспокоенным.

– Я не уверен, но... Кажется, зеркало запомнило момент убийства.

Егор случайно плеснул кипятком на пальцы и только в этот момент понял, что у него дрожат руки.

– Мы должны найти центральный фрагмент, – медленно произнес он.

– Да мы всю усадьбу перерыли. – Инга поморщилась. – Где его искать?

– Я знаю! – сказал вдруг Митенька. – Я видел похожий осколок в часовне.

6

Егор

Пророк и безумец

Митя не терял времени даром. Оказалось, пока Инга, Юра и Егор глотали пыль в особняке, пацан обошел окрестные домики и завел дружбу с десятком местных старожилов. Бедно одетый мальчик, который спрашивает об их пророке, нравился здешним бабушкам и тетушкам. Митенька вернулся не только с кульком сладких яблок, но и с ворохом историй.

– Значит, это для местных что-то вроде святыни? – уточнил Егор, массируя переносицу, когда мальчишка закончил рассказ.

Митенька пожал тощим плечом. Застиранная, слишком большая для подростка футболка висела на нем мешком, а в кошачьих зеленых глазах плясали бесы.

– Говорят, Петр-угодник в зеркале ангела узрел, – сказал он. – Потому отец Афанасий особо бережет осколок.

– Что ж, отлично, поболтаем с местными святошами. – Егор рывком поднялся с примятой травы.

Земля под ногами опасно качнулась. После транса его все еще пошатывало.

– Поздно уже, – предупредил Митя. – Часовня закрыта.

– Наплевать! Найдем дом попа. Наверняка на Дачах его знает каждая собака. – Егор оглянулся, ища поддержки. – Не будем медлить!

Инга мягко положила ему ладонь на плечо. Ее прикосновение, теплое и ласковое, возвращало в реальность, как и кружка сладкого травяного отвара, который она для него сделала.

– Ксения давно мертва, – напомнила Инга. – Мы не изменим этого, как бы сильно ни торопились.

Она была права. Егор с неохотой кивнул. Он привык, что с пропавшими людьми счет идет на часы, а любое промедление может обернуться чьим-то горем. Черным непрозрачным мешком на носилках. Слезами родителей. Очередным тяжелым камнем на душе – сколько их уже накопилось? Но княжна исчезла восемьдесят два года назад. Даже узнав ее судьбу, Егор ничего не изменит.

– Значит, будем сидеть без дела до утра? – проворчал он, уже не чувствуя прежнего пыла.

– Можем сделать то, что в наших силах, – предложил Юра. – Например, разузнать о Петре-угоднике побольше. Сидор Лукич ведь звал нас приходить в любое время.

В этот раз охотники на призраков пошли в музей все вместе. Дневная жара спала, облака заслонили солнце. Деревянный домик в псевдорусском стиле вдруг показался Егору таким же кривым, перекошенным на один бок, как и его хозяин. На перилах крыльца сидела крупная ворона и равнодушно чистила перья. Внезапные пришельцы ее не испугали.

– На Дачах ворон больше, чем голубей и воробьев вместе взятых, – вслух отметила Инга. – Так ведь не бывает?

– Наверное, дохлятины много, – со знанием дела объяснил Митенька. – Может, у местных коровы мрут.

– Или Козоедов подкармливает птиц телами посетителей. – Павла гадко захихикала. – А первыми на обед идут те, кто занимается вандализмом в особняке.

Егор представил, как вырезанные из покрышек лебеди клюют сырое красное мясо, и криво усмехнулся. Ворона спорхнула с перил, мазнув его крылом по плечу.

Сидор Лукич вышел навстречу, будто ждал их. Он даже не стал снимать побитый молью костюм со значками.

– Проходите, студенты, – проскрипел он. – Вижу, друзей привели. Это хорошо, я люблю с людьми поговорить.

– Расскажите нам о Петре-угоднике, – попросил Юра. – Это нам надо... для исторической статьи.

Хранитель музея не выказал удивления. Похоже, местный святой был такой же достопримечательностью, как и руины особняка на холме. Старик поманил гостей костлявой рукой, похожей на птичью лапу, и удалился в пыльный сумрак музея. Егор первым пошел следом.

Они миновали коридор, на стенах которого висели фотографии начала века, запечатлевшие крестьян и их непростой труд. Оставив позади серпы и косы архаичного вида, гости оказались в последнем зале.

Это помещение делили между собой две экспозиции, смотревшиеся рядом чужеродно и враждебно. Красноармеец в буденовке и с винтовкой оглядывался назад и взмахом руки звал за собой товарищей с черно-белых газетных вырезок. Те маршировали с оружием наперевес и поднимали советские флаги над городами и поселками. Напротив красноармейца стоял на коленях перед иконой бородатый длинноволосый монах в темной рясе, подпоясанной веревкой. Вся его фигура выражала отрешенность и смирение.

– Это он? – заинтересовался Митенька. – Петр-угодник?

– Да, – ответил хранитель музея, обводя широким жестом восковые фигуры. – Петр Видящий, носивший в миру имя Степан Соломатин, единый в двух ипостасях. В начале своего пути и в конце.

– Он был раньше красным командиром? – Инга переводила взгляд с одной фигуры на другую.

Юра тем временем изучал большую фотографию в витрине. Около десятка людей в гимнастерках и распахнутых шинелях, с кобурами на портупеях стоят на ступенях широкой мраморной лестницы. Над ними возвышаются стены особняка Зарецких – девственно-белые, еще не заросшие плющом, не покрытые трещинами. На барельефах с девами-птицами лежат шапки снега. Уголок фотографии пересекала выцветшая надпись: «Где прежде помещик жрал и напивался, там знамя трудящихся развевается! 2 декабря 1917 года».

– Степан Соломатин – сложная фигура. – Козоедов глубоко вздохнул. – Человек, рожденный своим противоречивым временем. Уроженец этих мест, чья мать была простой батрачкой в господской усадьбе. Солдат, вернувшийся с фронтов германской войны и поднявший советский флаг над Зарецком. И монах-отшельник, ушедший от мира, отказавшийся даже от своей фамилии и взявший имя святого Петра. Я не застал его, но мне рассказали, что в Дачах его считали чудотворцем. Советская же власть, как известно, отрицала суеверия и покарала отступника ссылкой и тюрьмой. Нити судьбы человеческой порой сплетаются весьма причудливо.

Егор присмотрелся к восковым фигурам и отметил, насколько похожи красноармеец и святой. Они казались отражениями друг друга, искаженными и переломанными кривым зеркалом.

«Бом, – разнеслось по музею. – Бом, бом...»

На миг Егору почудилось, что во всех залах разом трескаются зеркала и сыплются на пол осколки. Но это всего лишь били старинные напольные часы.

– Ох, время-то уже позднее, – спохватился Сидор Лукич. – Зайдете ко мне выпить чаю? Не обижайте старика отказом.

– Конечно зайдем! – энергично закивал Митя.

Егор не стал возражать. Наваждение, превратившее Козоедова в злодея-горбуна из страшных сказок, развеялось. Перед ним стоял всего лишь старенький хранитель музея, который поливает клубнику, носит пропахший нафталином пиджак и любит поболтать. Ничего пугающего в нем не осталось, и Егор уже сам не понимал, что именно встревожило его в прошлый раз.

Сидор Лукич жил здесь же, во флигеле, прирастающем к боку музея, как гриб трутовик. Гости оказались на просторной кухне. В одном уголке на рассохшейся полке теснились потрепанные книги, а напротив, перед почерневшими иконами, горела лампада. Хранитель музея поставил на стол чай, вазочки с печеньем и баночку янтарного варенья. Казалось, он искренне радовался интересу студентов к истории, ворчал на администрацию Зарецка и переживал, что, когда его не станет, все документы будут утрачены.

– Сейчас особняк, к сожалению, умирает в полной разрухе, – посетовал Козоедов. – Дома живут, пока они нужны людям.

Он обмакнул печенье в дымящуюся кружку чая. Видимо, зубы уже подводили его.

– Это, конечно, не в один день случилось. – Старик переплел сухие пальцы. – После революции, в девятнадцатом году, здание занял волостной исполком. Барские комоды и кровати с балдахинами выбросили вон, вместо этого натащили конторских столов и стульев. В шкафах красного дерева вместо классиков в дорогих переплетах поселились картонные папки с бумажными завязками... Вы ешьте варенье, не стесняйтесь!

Егор сделал бутерброд с белым хлебом. Оказалось действительно вкусно. Сладость крыжовника разлилась во рту, запахло душистым садом и солнечным летом.

– Потом – война, – продолжал Сидор Лукич. – Захватчики оставили Зарецк зимой сорок третьего, и здание простояло пустым до пятидесятых. Потом в нем сделали ремонт, организовали одновременно краеведческий музей, библиотеку и дворец пионеров. Можно сказать, усадьба обрела вторую молодость. И прослужила людям до восьмидесятых годов.

– Почему особняк закрыли? – спросил Юра. – Я слышал, там был несчастный случай?

Егору оставалось только мысленно поаплодировать. Он бы не смог облечь в тактичную форму деревенские бредни об отрезанной голове какого-то партработника. Оказавшись в родной стихии книг, бумаг и экспонатов, студент-историк чувствовал себя как рыба в воде. Павла, цедя чай маленькими глотками, слушала настороженно, Инга скучала, Митя уплетал варенье.

– Здание усадьбы признали аварийным, – рассказывал Сидор Лукич, подливая гостям чая. – Стены там каменные, они бы еще сто лет простояли, но крыша и перекрытия начали гнить. А что до несчастного случая...

Какое-то время он молчал, пожевывая сухими губами. Взгляд темных глаз под набрякшими веками вновь стал цепким и жестким.

– Убийство там произошло, – наконец сказал он с неохотой. – Бытовая ссора. Библиотекарша зарезала одного из постоянных читателей. Говорили, из ревности. Это в середине семидесятых было, а здание закрыли только в восьмидесятые. Пионеров, библиотеку, музей распихали кого куда.

– У Зарецких был семейный архив? – продолжал допытываться Юра. – Документы, письма, дневники? Он уцелел?

– Архив был, – кивнул Козоедов. – Его остатки, пережившие революцию и Великую Отечественную войну, хранились в библиотеке, в особом фонде. А потом с ним случилось несчастье.

– Пожар?

– Переезд. – Козоедов невесело усмехнулся. – Если угодно, я все покажу. Вы сами увидите, когда будете в нем работать.

Отставив чашку в сторону, он поднялся из-за стола и снова поманил гостей костлявой лапкой. За ним по стене тянулась длинная тень – в отличие от хозяина, прямая и стройная.

Увидев своими глазами архив краеведческого музея, Егор тихонько присвистнул: комната была просто завалена бумагами. Даже оценить ее размеры оказалось трудно, потому что из-за гор макулатуры не видно стало стен. Гималаи картонных папок, Монбланы толстенных гроссбухов, Альпы пожелтевших документов, перевязанных бечевками. Все это бюрократическое великолепие громоздилось до потолка, образуя хребты и перевалы, припорошенные слоем пыли, словно снегом.

– Здесь вся документация учреждений, существовавших в поместье за восемьдесят с лишним лет, – гордо произнес Козоедов. – Ни одна бумажка не пропала!

Егор только поморщился. Найти хоть что-то полезное в кипах макулатуры казалось ему невозможным.

– Главное, мы получили доступ к архиву поместья, так? – бодро спросил Юра на обратном пути. – Конечно, придется перелопатить целую гору бумаги, но я готов взять это на себя. Мне не привыкать.

– Было бы здорово найти там зацепку, – улыбнулась Инга.

На крышах поселка лежали мягкие сумерки. Одуванчики уже уснули, закрыв желтые глаза. Придорожные травы потяжелели от росы и низко склонялись к земле. Звонко стрекотали кузнечики.

– Но сначала идем в часовню, – твердо сказал Егор. – Значит, службы проходят каждое утро?

– Ага! А потом исповедь и причастие. – Митя с гордостью продемонстрировал просвирку.

– Удивительно, что ты ее немедленно не сожрал, – скривилась Павла.

Митенька наставительно поднял палец, все еще липкий от варенья.

– То не просто пища, то символ духовный. И потреблять его надлежит под молитву наедине с Богом да святыми угодниками, очистившись от суетных мыслей.

Инга закатила глаза, Юра фыркнул. Егор и сам чувствовал, что начинает уставать от витиеватых фраз.

– Ты что, рос в приюте при монастыре? – спросил он. – Как вышло, что ты ударился в веру?

– Я воспитывался в доме Учителя. Но... – Митя явно смутился. – Мне нельзя говорить об этом с профанами.

Впервые за два безумных дня Егор услышал в его голосе страх. Пацан вжал голову в плечи и спрятал взгляд. Казалось, он разом стал ниже ростом и младше. Спутанные светлые волосы закрыли лицо. Егор решил, что позже расспросит Митю без лишних глаз. Не нравился ему ни этот животный испуг, ни истовая вера. Если мальчик влип в секту, добром это не кончится.

Когда они добрались до скромного домика, увитого плющом, вечерний сумрак окончательно поглотил Дачи. Фонари на этой улочке не горели, и только в соседских окнах слабо теплился свет. Команда, измотанная за день, расползлась по комнатам. Егор остался на веранде: облокотясь на перила, он слушал, как затихают в диком винограде птицы. Собаки перекликались сердитым тявканьем, где-то далеко прогрохотал мотоцикл. Первые звезды высыпали на небо. Мошкара кружилась вокруг лампы на плетеном столе.

Егору не спалось. Деятельная натура требовала немедленных действий. Казалось, что они теряют время даром.

– Кыш с моей веранды! – напустилась на него Павла. – Я не засну, когда кто-то стоит над душой!

– Ты и так проспала весь день! – огрызнулся Егор. – Мы топчемся на месте, а ты не помогаешь.

– Ну и что? Я никуда не тороплюсь. – Павла уселась в гамаке по-турецки и начала раскачиваться. – Мне нравится эта халупа. Тут спокойно. Не суетись, княжна сдохла сотню лет назад, и кости ее давно истлели.

– Если я берусь за дело, то работаю на совесть, а не устраиваю курорт за счет нанимателя.

Павла облизнула губы. В черных глазах искрами вспыхнуло любопытство.

– Почему ты врешь? У тебя есть причина торопиться? – Она качнулась, гамак опасно накренился. – Ты знаешь о деле больше нашего? Ты о чем-то договорился с Филом за спиной?

Некоторое время Егор молчал, глядя на собственные стиснутые кулаки, крупные и обветренные. Он врет? Разве что самому себе. Но от команды у него секретов не было. Так и не дождавшись ответа, Павла беспокойно завозилась в гамаке.

– Эй, громила, я не люблю, когда меня кидают! – предупредила она. – У лжи есть вкус, и я его почувствую!

Егор покачал головой.

– Я не врал, – сказал он. – Просто однажды я не смог спасти друга. И теперь каждый раз, когда ищу человека, я словно пытаюсь это исправить. Ты права, и ребята правы. Сейчас нам некуда торопиться. Спокойной ночи.

Уходя с веранды, Егор погасил лампу.

Когда-то, впервые отыскав пропавшего человека, он почувствовал себя абсолютно счастливым. Это было почти забытое ощущение свободы – свободы от незримого груза ответственности, которая свалилась на него слишком рано. Кого же он спас тогда? Сейчас уже и не вспомнить. Может, убежавшего из дома подростка, или потерявшуюся старушку, или заигравшегося во дворах малыша. Егор не запоминал лиц тех, кого спасал.

Зато он не мог забыть людей, найти которых вовремя не удалось. Они проходили мимо вереницей смутных теней – призраков, которых не получилось вытащить из мира мертвых. И теперь, независимо от того, чем кончится дело, к их строю добавится Ксения. Они не в сказке, и найти княжну живой спустя много десятков лет уже не удастся. Справедливость – единственное, что они могут дать вечно юной хозяйке Заречья.

Егор проснулся от всхлипов Инги. Серый рассвет пробивался сквозь тонкие занавески. Напротив храпел Митенька – его кошмары не беспокоили. Стараясь никого не разбудить, Егор тихо поднялся и заглянул в соседнюю комнату. Инга беспокойно металась во сне, рыжие волосы рассыпались по кровати, дыхание вырывалось пополам со всхлипами.

Может, стоило разбудить ее? Разорвать цепь мучительных кошмаров? Егор уже протянул руку к золотистому от загара плечу, но вовремя одернул себя. Нет. Талант подруги сложнее и опаснее, чем у него, а заблудиться в сновидениях проще, чем в зеркалах.

Инга вдруг распахнула испуганные глаза и рывком села на измятой постели. Казалось, ей потребовалось время, чтобы понять, где она находится и кто перед ней. Грудь часто поднималась и опадала, плечи блестели от испарины.

– Прости, я боялся помешать, – сказал Егор. – Ты в порядке?

Инга глубоко вздохнула и провела ладонями по лицу, словно снимая липкую паутину.

– Все хорошо. – Она попыталась улыбнуться, но получилось неубедительно. – Просто приснился чужой кошмар. Ложись, я попробую уснуть снова.

За завтраком Инга выглядела осунувшейся. Веснушки на бледных щеках горели, как болезненная сыпь. Похоже, она так и ворочалась без сна, пока не прозвенел будильник. Заливая кипятком ягоды шиповника, Егор заметил, что чашек в шкафу стало гораздо меньше. Не найдя любимую кружку, Павла разнылась: пить из других ей было невкусно.

Значит, Инга почти не спала. Наверное, сидела на подоконнике и цедила травяной отвар, пока не прошла дрожь в руках. Уносить чашки в комнату и не возвращать было ее маленькой дурной привычкой. Она бросала их недопитыми, забывала на подлокотниках кресел и под кроватью. Иногда спотыкалась, разливая чай или кофейную гущу, и еще долго шипела ругательства.

– Я же сказала, что в порядке! – огрызнулась Инга, почувствовав на себе пристальный взгляд.

Егор пожал плечами и отвернулся. Он и сам не любил жаловаться.

На утреннюю службу решили идти все, даже Павла поднялась в небывалую для нее рань. Храм Петра-угодника представлял собой старинную каменную башенку, окруженную колючими кустами шиповника. Она стояла на холме немного в стороне от Дач. Задняя стенка опиралась на полуразрушенную ограду, за которой в тени старых лип и осин виднелись покосившиеся черные кресты. Здесь начиналось сельское кладбище. Дальше, за кронами деревьев, был виден облезлый, провалившийся купол, над которым кружились стаи крикливых галок.

– Это Радонежская церковь, ее закрыли сразу после революции, – сказал Юра. – Князья Зарецкие, наверное, крестили там детей.

Несмотря на ранний час, у храма собралось немало прихожан. Кого только не было здесь! Пришли загорелые женщины в платках и древние, согнутые от времени старухи, бородатые мужики в расшитых рубахах и благообразные дедушки в потертых «парадных» пиджаках. Митенька, уже успевший стать своим, юркнул в толпу и завязал разговор с кем-то из местных.

Скоро прикатил автомобиль – потрепанные жизнью жигули седьмой модели с разбитой правой фарой. За рулем сидел высокий, очень худой мужчина, словно состоящий из одних костей. Он заглушил двигатель, выбрался из машины и, почтительно поклонившись, открыл пассажирскую дверь. Толпа расступилась. Из автомобиля выкатился мужичок неопределенного возраста с козлиной бородкой и зализанными назад волосами, неумело маскирующими блестящую лысину. Наряжен он был в черную рясу, обтягивающую полный животик.

– Это батюшка Афанасий, – пояснил Митенька, – и Гаврила, послушник. Люди говорят, бывший бандит и наркоман, но Господь вовремя отвратил его от дьявольских соблазнов.

– Откуда ты знаешь? – спросил Юра недоверчиво.

– Местные болтают.

Заметив новых прихожан, священник задержал взгляд на Павле, которая ради выхода в свет накрасила губы в черный цвет и нарисовала вокруг глаз темные круги. Отец Афанасий вздрогнул, сплюнул через левое плечо и перекрестился. Павла в ответ подмигнула и послала попу воздушный поцелуй.

Раскаявшийся разбойник Гаврила сначала немного повозился с большим замком с дужкой, на который были заперты двери храма, потом зажег лампады внутри. Взорам прихожан предстала невиданная икона, не имеющая никакого отношения ни к одному известному канону. В правом нижнем углу стоял на коленях плачущий человек с золотым нимбом вокруг головы. Одной рукой он комкал буденовку со звездой, другую простирал к небесам, где в облаках, пронизанных росчерками молний, гордо парил херувим. Взгляд ангела, устремленный на кающегося красноармейца, был грозен, но длань, простертая навстречу, дарила надежду на искупление. В другой руке Божий вестник сжимал меч, устремленный вниз, в левый угол картины. Там в панике бежали рогатые и хвостатые бесы, нарисованные ярко-красной краской.

В центр иконы, где ладони красноармейца и ангела встречались, был вставлен осколок зеркала. Егор сразу узнал недостающий фрагмент. Огонь лампад отражался в нем, наполняя икону внутренним светом.

Прихожане вокруг закрестились. Похоже, они относились с уважением к своему святому.

У входа в часовню возникла суматоха. Несколько старух в темных платках напустились на Павлу, решившую посмотреть на икону поближе.

– Чего удумала? В джинсах да простоволосая – в храм? – возмущались прихожанки. – Да еще и аспидами вся разукрашена! Креста на тебе нет, еретица!

– Я крещеная! – обиделась Павла.

Она указала на крестик, вдетый в мочку уха вместе с другими сережками.

– Тьфу на тебя! – одна из благообразных старушек мелко закрестилась.

– Мы же о душе твоей заботимся, доченька! Куда тебе в храм в таком виде! Петр-угодник разгневается!

– Постеснялись бы лгать перед вашим святым, – бросила Павла в ответ. – Нет в ваших словах ничего, кроме зависти и гнева, а это грех!

От возмущения старухи потеряли дар речи. Победив таким образом в богословском споре, Павла гордо встала на самое лучшее место перед иконой.

– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и вовеки веков... – надтреснутым тенором затянул молитву батюшка Афанасий.

Егор слушал вполуха, машинально осеняя себя крестным знамением в нужный момент. У него были сложные отношения с верой. «Если люди и сотворены высшим разумом, – думал он, – то тому нет дела до своих созданий». Но скоро в витиеватую вязь молитв начали вплетаться слова про усадьбу Зарецких, и Егор прислушался.

– Аще молимся о Петре-угоднике, ныне в чине ангельском у небесного престола пребывающем! Ибо сказано, что нет милее Господу грешника раскаявшегося да грехи и преступления свои потом и кровью искупившего. Бысть бы навечно Петру-угоднику в воинстве красном сатанинском, когда бы Господь в милости своей не явил чудо. А было так: жил в Заречье помещик богатый, и было у него две дочери, девы чистые и светлые. И забыл помещик Бога в гордыне своей, и решил Господь покарать сребролюбца и безбожника за грехи его, и наслал на него разорение, и отдал дом на поругание воинству сатанинскому. И вошли те воины и Петр среди них в дом его и сказали: «Мы-де теперь баре». И стали есть и пить со злата да серебра и хулить Господа Бога...

Павла прокашлялась, закрывая рот рукавом. От запаха ладана ей, кажется, сделалось дурно. Юра что-то сосредоточенно черкал в блокноте. Зато Митенька слушал попа с благоговением на лице.

– Но явил Господь чудо! Сошед из зеркала ангел с огненным клинком и сразил воинство сатанинское. В тот час пал на колени Петр-угодник, понял, что явлено ему Чудо, и плакал, и каялся, и удалился от мира потом, дабы замолить свои грехи праведной жизнью. И с тех пор обрел он силы чудесные исцелять болящих прикосновением рук, ибо коснулось его сияние ангельское, а через него – дыхание Господа. Так искупил он грехи свои и службу в воинстве сатанинском, зеркало же ныне пребывает в Храме Господнем!

Закончив притчу, священник опустился на колени. Его примеру последовали мрачный Гаврила и многие из прихожан. Пламенем горел осколок, отражая огоньки лампад.

Вереница людей потянулась к иконе. Крестясь, они кланялись, целовали зеркало и получали благословение батюшки.

Егор дождался, когда поток прихожан иссякнет, и подошел к отцу Афанасию.

– Я не видел вас раньше на проповедях. Вы приехали поклониться Петру-угоднику? – спросил поп.

– Я изучаю святые места, – осторожно начал Егор. – Осколок – фрагмент зеркала из разрушенной усадьбы Зарецких?

– О да! – Отец Афанасий погладил бороду. – Священная реликвия, долгое время пребывавшая в неправедных руках, но ныне спасенная с Божьей помощью!

– Батюшка, можно ли взять икону для исследований? Конечно, на время! Взамен я готов сделать солидное пожертвование...

– Нет! Нет! Даже не предлагайте! – поп замахал руками, воинственно выставив вперед жидкую бородку. – Реликвия не покинет святого места!

– Но исследование может рассказать много нового о Петре-угоднике, которого вы так чтите... – попытался зайти с другой стороны Егор, но не закончил фразу.

На его плече сомкнулись длинные сильные пальцы. Обернувшись, он столкнулся взглядом с послушником Гаврилой.

– Отойди прочь. Не мешай прихожанам. Не надоедай святому отцу, – прогудел он. – И в особняк за рекой тоже не суйтесь. Не надо прошлое ворошить, худо будет. Еще Петр-угодник ходить туда запретил!

Черные, необычайно тусклые глаза послушника в глубоких впадинах глазниц казались полыньями на льду. Егор понял, что ловить здесь нечего.

7

Егор

Последний осколок

Третий день расследования клонился к исходу. Юра и Митя спали: один – на кухонной кушетке под звон комаров, другой – на диване в комнате, охраняемый суровыми взглядами святых. В комнате Инги горел свет: она читала. Козоедов откопал для нее в музее старую пыльную книгу – какой-то французский роман. Сидор Лукич утверждал, что Ксения точно держала его в руках. Старик оказался значительно сговорчивее хозяев часовни и отдал книгу под расписку «на изучение и реставрацию».

Егор стоял на веранде и сверху вниз смотрел на разбитое зеркало. Он так и оставил раму на лужайке. Заходящее красное солнце отражалось в стеклянной мозаике, так что издалека осколки казались лужицами крови. Подошла Павла, держа в руках две запотевшие бутылки местного лимонада. Одну она поставила на перила перед Егором, со второй забралась в гамак. С этикетки улыбался раззявленным клювом мультяшный галчонок.

– Вот и мой вклад в общее дело, – похвасталась Павла. – Я нашла ларек! Теперь у нас будут кофе и сахар.

– Неплохо! – похвалил Егор, отхлебывая лимонад из горлышка.

– Темнят эти святоши, – добавила Павла задумчиво. – Они что-то знают о заброшенном поместье, какую-то тайну. И Фил не все нам рассказал.

Свет в окошке Инги погас. Может быть, сегодня она увидит сон, и случившееся с Ксенией прояснится. Егор вспомнил окровавленные пальцы, пишущие на зеркале женское имя. «Не надо ворошить прошлое, худо будет». Некоторые тайны могут быть опасны даже спустя сотню лет, и, если они действительно взялись за что-то рискованное, он должен быть готов к этому раньше остальных.

– Павла, ты не против ночной прогулки вдвоем?

Она расхохоталась.

– Ты что, влюбился в меня?

– Мне нужен осколок из часовни. Сейчас ночь и там никого нет. Если поп не идет на компромисс, придется взять зеркало без спроса.

– Ты же в курсе, что в старину ворующим в церкви рубили руки?

– Мы возьмем осколок на время. Когда я увижу картину из прошлого полностью, мы его аккуратно вернем. Успеем до утренней службы.

Павла ухмыльнулась, небрежно отбрасывая пустую бутылку. Она покатилась по полу веранды, оставляя мокрую дорожку лимонада.

– Я терпеть не могу романтические прогулки под луной, но мне не нравится постная рожа отца Афанасия, так что я в деле. Только подожди минуту.

Павла скрылась в доме, а Егор пошел заводить машину. Ее долго не было, только мелькал в окнах свет. Струсила, что ли? В конце концов то, что она лихо разъезжает по дорогам без шлема, еще не делает ее смелой. Но вскоре Павла сбежала по ступенькам. На ней была неприметная темная куртка и удобные брюки с широкими карманами. Когда байкерша упала на переднее сиденье внедорожника, Егор заметил, что она сняла массивные серьги. Вероятно, чтобы не зацепиться в драке или погоне.

– Мы должны сделать все без лишнего шума, – напомнил он.

– Я предпочитаю готовиться к неприятностям заранее, – сказала Павла, накидывая на голову капюшон.

До часовни сообщники доехали молча. Автомобиль оставили за полуразрушенным домиком на отшибе, едва прикрыв ветками дикой розы. Дачи тонули в темноте и казались вымершими, лишь собаки тявкали из-за заборов. Егор взял с собой фонарь и монтировку. Белый электрический луч высветил из темноты каменную башенку, разрушенный купол церкви в отдалении и контуры ограды.

– Как тихо, – прошептала Павла.

– Останься здесь, только не торчи на виду. Если что, предупреди меня.

На дверях часовни висел внушительный, но совсем простой замок. Взяв фонарь в зубы, Егор достал из кармана связку отмычек и принялся за работу. Через пару минут возни механизм с тихим звяканьем отворился. Павлы к тому времени уже не было рядом. Наверное, послушалась совета и отступила в густую тень шиповника. Исчезла она совершенно бесшумно.

Отогнав мысль, что надменная байкерша просто бросила его одного, Егор отворил дверь храма и вошел внутрь. Луч фонаря скользнул по иконе. Петр-угодник смотрел на преступника укоризненно, ангел – с негодованием. Егор осторожно надавил на зеркало, поддев за край. Осколок упал ему на ладонь.

В этот момент плечо стиснули чьи-то ледяные пальцы. Егор обернулся, уже занося фонарь для удара, но вовремя удержал руку. Перед ним стояла Павла. Она прижимала палец к губам и жестами показывала, что нужно уходить, и как можно быстрее.

Егор погасил свет, прикрыл дверь и скользнул в кусты. Прижимаясь к стене, он выглянул за угол: кто-то быстро поднимался по холму, светя фонарем. Во тьме едва различим был расплывчатый силуэт. Павла снова исчезла, растворившись в ночи, словно призрак. Егор отступил к ограде. Каменная стена здесь обрушилась, и он скользнул в щель между кирпичами, уходя от света фонаря.

Силуэт подошел к часовне. По высокой тощей фигуре Егор узнал послушника Гаврилу. В свободной руке он держал какое-то длинноствольное оружие – винтовку или ружье. Металлически блеснул затвор. Егор мысленно выругался: только этого не хватало! Краденый осколок обжигал руку.

Гаврила посветил внутрь часовни. Потом повел лучом фонаря вокруг. Ветви шиповника отбросили хищные колючие тени.

«Сейчас поймет, что реликвию украли, и пойдет обшаривать окрестности, – подумал Егор. – Надо бить первым, и сильно, чтобы уложить одним ударом».

Он спрятал осколок в карман и, словно кастет, сжал в кулаке отмычки, готовый ко всему.

Луч фонаря скользнул по стене, за которой прятался Егор. Ему показалось, что свет бьет прямо в лицо. Но Гаврила равнодушно развернулся в другую сторону. Щелкнул замок: послушник запирал взломанную часовню. Через минуту луч фонаря начал удаляться. Гаврила спускался с холма.

Егор закрыл глаза и сосчитал до десяти, давая зрению снова привыкнуть к темноте, а потом осторожно покинул убежище. Опасаясь зажигать свет, он крался почти на ощупь, различая лишь силуэт часовни. Рядом раздалось шуршание. От кустов шиповника, которые в темноте казались сплошной стеной, отделилась хрупкая фигурка.

– Ты здесь? – раздался шепот Павлы. – Помоги мне, пока я что-нибудь не сломала!

Егор протянул руку, позволяя опереться на себя.

– Надо уходить, пока послушник не вернулся с подмогой, – прошептал он. – Или не вызвал милицию.

– Чтобы зарецкая милиция куда-то поехала ночью, мы должны были кого-то прикончить и приколотить к дверям часовни, – тихо рассмеялась Павла.

Ее ладонь была холодной и влажной, как у русалки или утопленницы. От куртки пахло дикой розой и полынью: похоже, байкерша пряталась, припав к земле.

– Но Гаврила видел, что я раскурочил их икону.

– Ничего он не видел. Я подменила осколок. Пришлось разбить трюмо в доме. – Павла с трудом сдерживала недобрый смех. – Представляешь, люди утром придут на него молиться!

– Бедные прихожане. Для них это была настоящая реликвия. – Егор нащупал в кармане острые грани украденного осколка и почувствовал укор совести.

– Наплевать, – бросила Павла. – Думаешь, в гробах святых, к которым стоят очереди, лежат настоящие чудотворные кости? В церкви и без нас хватает лжи.

Возвращаться к машине напрямик они не рискнули, вместо этого решив сделать крюк через кладбище. Влажная от вечерней росы земля проминалась под подошвами ботинок. Серебряный диск луны то выходил из-за облаков, то снова прятался. В неверном свете выступали из мрака надгробия красноармейцев со ржавыми звездочками и черные деревенские кресты. Многие могилы были заброшены, поросли травой и ушли в землю. На старых памятниках уже невозможно было прочитать, кто здесь похоронен. Зацепившись за одну из покосившихся оград, Павла разодрала брюки и тихо выругалась.

– Черт, этим мертвецам я не нравлюсь! – прошипела она.

– Может, здесь лежит Петр-угодник, у которого мы стащили реликвию, – мрачно пошутил Егор.

Из-за деревьев выступила темная громада заброшенной Радонежской церкви. Павла пошла вдоль стены, касаясь ее маленькой узкой ладонью.

– Почему ты не сбежала, увидев Гаврилу? – неожиданно для себя самого спросил Егор.

– Ты совсем тупой? – Павла фыркнула. – Ты сам велел сторожить снаружи.

– У него ведь винтовка с собой. Мог выстрелить.

– И что? – надменно спросила Павла. – Ты думал, я тебя брошу? Не доверяешь?

– Доверяю, конечно, – ответил Егор машинально и сразу же понял, что солгал.

По правде говоря, именно этого он и ожидал – что насмешливая ленивая девчонка кинет его, едва дело примет опасный оборот.

Павла обернулась, но в сумраке выражение ее лица было не разобрать. Конечно, она почувствовала фальшь. Некоторое время они шли молча. Егор чувствовал себя неловко то ли за недоверие, то ли за маленькую ложь.

– Подменить осколок было смело, – признал он.

– Не надо считать себя единственным храбрецом здесь, – сказала Павла серьезно. – Если хочешь, чтобы мы были командой, для начала согласись, что ты не один тут чего-то стоишь.

Она хлопнула Егора по плечу. Он поморщился, чувствуя, как оцарапанная шиповником рука откликнулась болью, но через миг улыбнулся. Эта язва говорит верно. Пора привыкать к тому, что в команде нет случайных людей.

Облака расступились, и луна осветила заросли старых лип. Егор увидел под ногами тропу, ведущую от разрушенной церкви к Дачам. Внедорожник преданной собакой ждал в кустах. Оказаться за рулем собственной машины было так же спокойно, как вернуться в родной дом. Павла забилась на заднее сиденье, завернула штанину и стала ныть, что порвала брюки.

Это была уже не та решительная девчонка, которую не испугало ружье. Она вновь надела привычную для Егора маску.

Когда внедорожник, шурша, закатился на лужайку, на горизонте уже появилась розовая полоса зари. Небо очистилось, и бледная луна отражалась в мозаике зеркальных осколков.

– Как ты это делаешь? – спросила Павла. – Просто смотришь в отражение и видишь картины из прошлого?

– Только то, что запомнило зеркало.

Егор вытащил осколок, опустился на колени и начал вертеть его в руках, прикидывая, как правильно сложить мозаику. Дожидаться утра не было смысла. Адреналин, все еще кипящий в крови, не позволил бы уснуть. А собрать зеркало можно и при свете фар.

– А как к этому отнеслись твои предки? В смысле – родители. – Павла села на верхнюю ступеньку крыльца, поджав ноги. – Рады, что в семье народился ведьмак?

– Я ничего им не говорил. Сначала был маленький: детям не верят, сама же знаешь. А потом поздно было сознаваться.

Осколок наконец встал на место, полностью заполнив дыру в центре. Егор до последнего боялся, что мозаика так и не сложится, но в зеркале, как на заказ, появилась большая комната с бежевыми драпировками на стенах и старинной мебелью. Он смотрел в прошлое, словно сквозь стекло с паутиной трещин.

По будуару сновали люди в гимнастерках и грязных сапогах, оставляя следы на паркете. Они входили и выходили, о чем-то переговаривались, двигали кресла. Один из них развалился на кушетке. Егор узнал молодого Степана Соломатина – такого, каким видел на фотографии, пока красноармеец еще не стал Петром-угодником. Закинув ноги в сапогах на спинку стоящего рядом стула, он начал листать какую-то книгу. Это ему быстро наскучило. Вырвав страницу из середины, Степан свернул из нее самокрутку и закурил.

Вошел еще один красноармеец, с винтовкой, небрежно висящей на заплечном ремне. Он держал в руках две откупоренные темные бутылки. Появление товарища было встречено с энтузиазмом, вино пошло по рукам. Когда настала очередь Степана, он, сделав последний глоток, с размаху швырнул бутылку в стену и беззвучно расхохотался.

Егора притягивал этот бесшабашный человек, столь непохожий на кающегося грешника с иконы в часовне. Молодой Степан Соломатин курил, пил вино и веселился в богатом доме, куда еще недавно его бы не пустили дальше черной лестницы.

А потом красноармеец замолчал. Убрал ноги со стула, сел иначе. Изменилась осанка, став прямой и строгой. Он погасил и скомкал самокрутку. Один из его товарищей что-то сказал, протягивая бутылку, но Соломатин грубо оттолкнул его руку.

Ссора разгорелась мгновенно, словно пожар. Красноармейцы схватили друг друга за грудки, разрывая воротники гимнастерок. Соломатин несколько раз ударил товарища кулаком в лицо, тот упал, опрокидывая кушетку. Второй боец прыгнул на будущего святого сзади, пытаясь прижать к горлу приклад винтовки. Степан сначала ударил противника локтем в живот, а потом, развернувшись, разбил об его голову бутылку. На пол плеснуло красным. Разобрать, кровь это или вино, было невозможно.

Еще один красноармеец рванул из кобуры револьвер, целясь в обезумевшего Степана, но тот перехватил его запястье, отводя оружие в сторону зеркала. Из дула плеснуло пламя. Струйка порохового дыма поплыла по комнате. Степан оттолкнул от себя противника, тот перекатился через кушетку и ударился о дверной косяк. Шатаясь, встал, вновь поднимая револьвер. Тогда Степан подхватил с пола винтовку, дернул затвор и выстрелил. Его недавний товарищ упал как подкошенный. Багровая клякса расплылась по бежевой портьере.

Солдат, ссора с которым и начала всю эту смертельную кутерьму, поднялся, вытирая кровь с разбитого лица. Пятясь бочком, он выскользнул из комнаты. Соломатин, не обращая на него внимания, подошел к зеркалу. Он смотрел сейчас прямо на Егора. От пронзительного взгляда Степана холодок пробежал по спине. Это были глаза безумца, испуганного и совершенно потерянного.

Подняв опрокинутый стул, красноармеец сел перед зеркалом, провел рукой по стеклу, словно пытаясь дотронуться до Егора рукой. Остался красный след. Потом пальцы безумного святого начали выводить в уголке, у самой рамы, женское имя:

Егор не понял, как долго они с Соломатиным просидели, глядя друг другу в глаза по разные стороны зеркала. Когда он вышел из транса, в поселке уже рассвело. Тело болело от напряжения. Павлы рядом не было, зато на ступенях веранды, постелив куртку, ждала Инга.

– Павла сказала, ты застыл у зеркала, как суслик. Я не хотела мешать, – сказала она. – Есть что-то важное?

Инга протянула крепкую веснушчатую руку, помогая Егору подняться с земли. Выпрямившись, он поморщился от боли. Затекшие от часов неподвижности мускулы неприятно заныли.

На ходу разминая плечи, он начал рассказ о том, что увидел в зеркале. Павла, забравшись в гамак, делала вид, что спит, но из кокона пледов то и дело высовывалась взъерошенная голова. Со дворов долетели петушиные песни. Если верить сказкам, сейчас наваждение должно рассыпаться, призраки – раствориться, а чары – спасть. Может, одержимый человек в зеркале превратится в доброго пророка Петра-угодника?

– Княжне Софье повезло, что она уехала. – Инга поежилась. – Страшно представить, что с ней могло бы произойти в особняке.

Егор вспомнил ликующих красноармейцев с фотокарточки в музее. Веселые, открытые лица, опьяненные невиданной ранее свободой. Не убийцы и не чудовища – всего лишь люди, сбросившие помещичью кабалу.

– Это было тяжелое время для всех, – сказал Егор. – Люди сражались за правду, как умели. Никто не виноват, что тогда развелось слишком много сортов истины.

Позже он повторил всю историю для Юры за утренним кофе. И еще раз, уже на кухне, для Митеньки, когда подоспела яичница. Егор пересказывал видение снова и снова, вспоминал мелкие детали и отвечал на вопросы до тех пор, пока ночное приключение не стало казаться бредовым сном. Он уже сомневался, что именно явилось ему в зеркале.

А главное – Егор почувствовал, что смертельно устал. Чесались на плечах царапины, оставленные колючими ветвями шиповника. В голове клубился сонный туман, и даже сваренный в турке кофе не смог придать мыслям ясность.

– Выходит, что наш пророк напился, перестрелял товарищей, а потом раскаялся и обратился к Богу? – резюмировала Павла. – Батюшку Афанасия удар хватит!

– Не стоит людям этого знать, – покачал головой Митя. – Пусть ангел и был придуман, но Петр Видящий – настоящий. Прихожане верят в него.

– Он написал кровью на зеркале имя пропавшей княжны. – Егор помассировал виски, прогоняя сон.

Все, чего ему сейчас хотелось, – это лечь на диван и накрыться одеялом с головой.

– Откуда он вообще знал Ксению? – вслух спросила Инга, снимая с плиты чайник.

– Может, они были любовниками? – Павла подняла бровь. – Они могли убежать вместе. Или даже Соломатин убил ее из ревности. А потом, оказавшись в доме своей жертвы, окончательно съехал с катушек.

В этот момент раздался шум подъезжающей машины. Автомобиль, шурша шинами по гравийной дороге, остановился во дворе. Гул двигателя стих. Дверь открылась, и на пороге возник Филипп – в светлом костюме-тройке и молочно-белых туфлях. Вьющиеся волосы были зачесаны назад, а галстук на шее нарочито небрежно завязан. На лице сияла улыбка.

– Как продвигаются дела, друзья мои?

У нанимателя был такой радостный вид, что Егору немедленно захотелось ему врезать.

8

Инга

Мир за окном

Первым воспоминанием Инги были окна. Вот она стоит на шатком табурете, приникнув лицом к стеклу, и смотрит, как играют на площадке дети. Грибок на песочнице веселенький, ярко-красный. Карапузы в белых кепочках лепят куличики. Чужая бабушка следит за ребятней, обмахиваясь сложенным из газеты веером. Белокурая девочка в голубой панамке и цветастом платье, не боясь, катается с самой высокой горки. Инге ужасно хочется быть этой девочкой.

Или вот еще – лето в деревне. Пацанва гоняет мяч по вытоптанному лугу. Мальчишки играют в футбол босиком, чтобы не портить ботинки. Ноги у них коричневые от пыли, футболки перемазаны травой, а голоса тонкие, как у лесных птичек. Подоконник, на котором круглые сутки торчит Инга, горячий от солнца. Если кто-то из ребят подбегает к избе, она задергивает занавеску, прячась в белом кружеве. Деревенским не объяснить, почему здоровая на вид девчонка не может гулять.

Чем Инга становилась старше, тем делалось хуже. Смотреть, как ровесницы в легкомысленных юбочках и коротких топах бегали на свидания, было почти невыносимо. Они ходили за руку с парнями, гуляли допоздна и все как одна целовались под тополем, который так неудачно вырос у окон ее дома.

Однажды Инга тоже сбежала. С трудом растворив раму, намертво схваченную краской, она сначала выбралась на козырек над подъездом, а потом перепрыгнула на дерево. Ей не было страшно – всего-то второй этаж! Впервые в жизни она шла на дискотеку и, пусть почти весь вечер сторожила на скамье чужие сумки, чувствовала себя счастливой.

– Как ты могла! – кричала потом мать. – Ты же знаешь, у тебя сердце! Тебе вообще волноваться нельзя!

– Вот и не ори на дочь, – упрекнул отец, раздраженно массируя переносицу.

Их брак давно уже трещал по швам и держался не на любви, а на чувстве долга. Родители устали от бесконечных поездок по больницам, операций, дорогих лекарств и туманных прогнозов. Когда Инге было двенадцать, ее даже возили в Германию. Седой врач, светило науки, долго слушал ей грудь, листал историю болезни и задавал родителям вопросы по-немецки. Потом постановил: нужно новое сердце. Без него девочка умрет еще до двадцати.

С тех пор жизнь родителей превратилась в постоянные поиски донора, а мир Инги окончательно сузился до размеров окна.

Но было у нее и спасение. Тайная дверца, куда всегда можно убежать от постылой реальности, состоящей из больниц, маминых слез и папиной усталости. Инга видела сны. Там она путешествовала с родителями и веселилась с ровесниками, карабкалась в горы и преодолевала опаснейшие речные пороги. Она не опасалась, что от страха, горя или слишком сильного смеха заболит сердце. В снах она всегда была здорова.

В реальности ее руки были тонкими, как соломинки, а после подъема по лестнице становилось трудно дышать. Инга не боялась смерти, но порой плакала от злости. Ей было жаль, что она никогда не поднимется на гору узкой тропой и не увидит радугу над водопадом. Да что там! Наверное, она даже не сыграет в футбол.

Инга мотнула головой, стряхивая с себя воспоминания. Чашка кофе в руках обжигала пальцы, от раннего пробуждения свинцовой тяжестью наливался затылок. Из приоткрытой форточки доносились детские голоса и смех: похоже, соседские ребята затеяли салочки. Инга вновь почувствовала себя маленькой болезненной девочкой, которая должна сидеть под замком, пока остальные веселятся.

Чтобы отогнать неуместное чувство, она посмотрела на собственные руки – крепкие, загорелые, сильные. Обычно женщины стесняются грубых ладоней, но Инга – другое дело. Больше всего она ненавидела казаться слабой.

– Иными словами, у вас ничего нет, кроме истории сумасшедшего красноармейца, – голос Филиппа звучал разочарованно.

Павла с нескрываемым раздражением размешивала кофе. Митенька беспечно болтал ногами, сидя на подоконнике. Ветер из открытой форточки ерошил соломенные волосы и пузырем надувал белую футболку.

– Прошло всего три дня, – напомнил Егор. – За такой срок мы сделали достаточно.

Раздался щелчок. Юра что-то повернул в головоломке, которую, как обычно, не выпускал из рук. Одна грань кубика стала полностью красной, а вот остальные цвета не сходились.

– У меня есть идея, что делать дальше, – сказала Инга, когда молчание стало совсем тягостным. – Но мне нужно знать больше про Ксению Зарецкую. Вроде бы ее сестра в здравой памяти?

Филипп покачал головой.

– Старушка во Франции. Ей уже девяносто два, поэтому она не поехала со мной сюда. Но я к вашим услугам. Я послушал немало ее историй.

«Лучше было бы говорить с очевидцами, иначе получится игра в сломанный телефон, – подумала Инга. – Но выбирать не приходится».

– Учтите, я уже рассказал все, что известно семье про ее исчезновение, – предупредил Филипп.

– Мне нужны другие истории. Детские шалости, семейные анекдоты – словом, воспоминания, которыми обычно делятся старики.

– О, этого добра с избытком. – Филипп засмеялся красивым звонким смехом. – Ребенком меня не раз оставляли под присмотром этой пожилой леди. Я пил чай с молоком и медом и слушал ее истории до тех пор, пока чай не начинал литься из ушей, а голова – трещать от старческой болтовни.

– Это мне и надо! – подыграла ему Инга. – Только лучше, если я буду слушать байки наедине с собеседником. Мне здесь трудно сосредоточиться.

Оглянувшись на товарищей, она виновато улыбнулась. Павла театрально закатила глаза, но Инга решила не обращать на нее внимания.

– Тогда позавтракаем вместе? – предложил Филипп. – В Зарецке есть кафе. Кажется, вполне приличное. Ненавижу рассказывать скучные старческие истории на голодный желудок.

Прежде чем сесть за руль, Филипп вежливо придержал дверцу.

«Ухаживает за дамой», – насмешливо подумала Инга.

В роскошном салоне дорогого автомобиля она ощущала себя скованной и неловкой. Собственное тело показалось ей слишком большим, колени – толстыми, а потертые джинсы и вовсе неуместными. Такие машины, видимо, создавали специально, чтобы пассажир чувствовал себя жалкой букашкой. Настроение, и так паршивое, окончательно испортилось. Зато сиденье было гораздо удобнее и мягче, чем кровать, на которой Инга спала последние две ночи.

– Расскажете о своих способностях подробнее? – спросил Филипп, поворачивая ключ зажигания.

– Я вижу сны.

– Как и все остальные люди на планете.

Инга скрестила руки на груди. Эта фамильярность ей не понравилась. Фил, со всеми его обворожительными улыбками и кошачьими манерами, казался скользким и хитрым типом.

– В детстве у меня было больное сердце. Потребовалась пересадка, – сказала Инга неохотно. – После этого я начала видеть чужие сны, зато ко мне перестали являться мои собственные.

Первые дни были хуже всего. Она лежала в реанимации, среди страдающих и умирающих, на койке, с которой не раз выносили бездыханные тела. Ее кошмары были пропитаны страхом и болью. Каждую ночь Инга видела себя другими людьми: безнадежно больными, изувеченными в авариях, обгоревшими... Она просыпалась с криком, не помня себя, и звала родителей, но не своих, а тех, кого хотел бы увидеть какой-то другой пациент.

Чужое сильное сердце ровно билось в груди.

Несмотря на повторяющиеся кошмары, восстановление шло хорошо. Скоро Инге разрешили смотреть телевизор и гулять в больничном дворе. Доктор сказал, что сны – это всего лишь психологическая травма после операции и что со временем они уйдут. Он ошибся.

– Это не провидение в прямом смысле слова, потому что не всегда картины, которые являются мне, происходили на самом деле, – попыталась объяснить Инга. – Это просто сны, которые видел когда-то другой человек. Иногда грезы. Иногда кошмары. И мне нужно быть осторожной, чтобы чужая личность не поглотила мою собственную. В лабиринте иллюзий легко заблудиться.

Обычно после этих слов на Ингу начинали сыпаться вопросы о том, как работает ее дар. Но Филипп всего лишь сказал:

– Девушка, которая никогда не видит собственных снов... Это печально.

– Ничего. Я привыкла. – Инга опустила стекло, чтобы свежий ветер обдувал ей лицо.

Донорское сердце прижилось как родное. Врачи говорили, что это невозможно: чудо, фантастика, невероятное везение. Через год Инга была полностью здорова и ничем не отличалась от ровесников. Она могла, как все, заниматься спортом и ходить на дискотеки, путешествовать и влюбляться. Заплатить за это пришлось снами. Теперь только чужое прошлое являлось к ней ночами.

Не такая уж высокая цена. Инга решила, что, несмотря на мелкие трудности, будет жить счастливо.

– Чтобы увидеть чужой сон, мне нужно настроиться на человека, узнать его получше. И я должна лечь на его месте. В том же доме, а лучше в той же постели, иначе ничего не получится.

– Кровать, конечно, не сохранилась, – посетовал Филипп. – Но я постараюсь воссоздать для тебя обстановку по фотографиям.

На тебе! Вот и перешли на ты.

Дорогая иномарка скользила по разбитым дорогам плавно, как крейсер по морской глади. Не то что внедорожник Егора, который подскакивал на каждом ухабе и скреб боками о деревенские плетни. А может, Филипп просто гораздо лучше водил.

– Кстати, о фотографиях! У меня есть альбом Софьи Зарецкой, – сказал Филипп. – Но он требует бережного обращения. Семейная реликвия, в конце концов.

– Я умею быть аккуратной, – успокоила его Инга.

Оставив за спиной сонные Дачи и черные распаханные поля, они въехали в Зарецк и оказались на рынке. Было слишком рано: смуглые торговки с хриплыми нерусскими голосами еще только ставили палатки, азартно переругиваясь друг с другом. Вечные бабушки с ведерками ягод и стаканами семечек уже сидели на своих местах. Круглолицые, толстые, в одинаковых платочках, они напоминали семейство боровичков. На обочине, подставив солнцу пыльные бока, дрыхли собаки.

Филипп, не заглушая двигатель, припарковал машину у единственного на весь Зарецк придорожного отеля и велел ждать внутри. Инга сквозь опущенные ресницы смотрела, как вереница облаков тянется по небу – такому ослепительно синему, что резало глаза. Этот город, с его добрыми псами и босоногими мальчишками, казался милым и славным. Русская провинция с открытки художника.

Вскоре Филипп вернулся с тяжелой книжицей, обтянутой кожей.

– Ну, теперь в кафе? – спросил он, улыбнувшись. – Сто лет не приходилось приглашать куда-то красивую женщину.

– Это я-то красивая? – усмехнулась Инга. – Не надо мне врать. В отличие от Егора, я-то в зеркала смотрюсь.

Машина снова тронулась с места, гудком распугав голубей и собак. Смуглые торговки недобро заругались вслед. Ветер ударил в лицо, ероша блестящие, как шелк, волосы Филиппа и непослушные кудри Инги. Ей снова пришла в голову мысль, что она неуместна сейчас ни в этом авто, ни рядом с таким мужчиной.

В маленьком уютном кафе с синими занавесками на окнах совсем не было посетителей. Филипп попросил столик в углу и уткнулся в меню. Инга раскрыла альбом.

Страницы пожелтели от времени и разбухли, корешок давно рассохся, но фотокарточки сохранились хорошо. Вот старый князь с закрученными усами – с такими рисовали Тараканище в детской книжке. Затем семейный портрет: на руках у матери сидит щекастый карапуз в кружевном чепчике, отец стоит за креслом, положив руки на спинку. На другой карточке изображены две девочки, уже хорошо знакомые Инге, – Софья и Ксения. На следующем фото – сестры постарше, а между ними сидит кудрявый мальчик в матросском костюмчике. В пухлых лапках он сжимает деревянный кораблик, на губах играет хитрая улыбка.

– Кто это? – Инга ткнула пальцем в круглолицего малыша.

– Август Зарецкий, младший сын князя. Во время революции он был еще ребенком.

– Что с ним стало?

– Отправился в эмиграцию, как и старшая сестра. К сожалению, этот милый карапуз в сорок первом добровольцем вступил в гитлеровские войска и порвал связь с семьей. На этом его следы теряются.

Инга с сожалением посмотрела на славного ребенка, который так задорно улыбался с черно-белой фотокарточки. Не лучшую судьбу ты себе выбрал, Август. Интересно, как тебя звали по-домашнему с таким-то неповоротливым именем? Гус, Гусенок, Гуська? Сестры любили тебя? Конечно, любили, иначе не усадили бы между собой королевичем. Инга со вздохом перевернула страницу.

Листая альбом, она, словно в черно-белом кино, наблюдала, как взрослеют сестры. Софья любила высокие прически и пышные юбки. Ксения предпочитала строгие платья, а на фотокарточках опускала глаза. Какие же они разные! Удивительно, что девушки были близки.

Когда Инга переворачивала следующую страницу, из альбома выпала пожелтевшая фотография какого-то молодого офицера. У него было нежное, миловидное лицо с тонкими усиками и пышные кудри. На обороте Инга нашла подпись: «Дорогой Софье на долгую память».

– А это?..

– Иван Разумихин, – подсказал Филипп. – Несостоявшийся жених Софьи.

– Почему их помолвка расстроилась?

– Кто знает... Может, князь Аркадий не одобрил политические взгляды жениха. После революции Разумихин принял советскую власть и остался на родине.

– Он жив до сих пор?

– Увы. Я пытался найти его, но оказалось, что Иван как-то нелепо погиб еще в семидесятые. Его могилу можно найти на местном кладбище.

К сожалению, пожелтевший альбом не открыл больше ничего нового. На следующих фотокарточках Софья была уже во Франции. И хотя одевалась она все так же безукоризненно, солнечная улыбка ее поблекла. Пропажа сестры, смерть отца и эмиграция оставили на княжне свой след.

Принесли заказ: сэндвичи и клубничное мороженое в креманках. Инга отложила альбом и принялась за завтрак. Она не стала предлагать Филиппу разделить счет пополам. В конце концов, ее тоже уже давно не водил в кафе красивый мужчина.

9

Инга

Чужие сны

Филипп выполнил обещание. На закате у ворот особняка Зарецких остановилась грузовая машина с голубой кабиной и веселеньким логотипом на кузове, и двое дюжих рабочих в четыре руки стали выгружать мебель. Помимо кровати, замотанной в полиэтилен, как в могильный саван, на свет появились два кривоногих кресла и круглый туалетный столик с зеркальной крышкой.

Вещей, которые помнили бы самих Зарецких, конечно, не нашлось, но воссоздать обстановку с фотографий получится и без них. Достаточно и старой мебели того же периода.

– Ничего себе! Фил расщедрился, – язвительно сказала Павла, глядя на это из беседки. Митенька, украшающий собой перила, заливисто присвистнул.

– Как умеет, так и помогает, – вступилась Инга.

Не такой уж Филипп мерзавец, чтобы постоянно плеваться ядом. Хочет получить наследство, ну и что? Разве они все оказались здесь не из-за денег?

– Может, найдем место для костра? – предложил Егор. – Ждать ночи еще долго.

К вечеру стремительно похолодало: лето в Заречье было обманчивым. Ветер шумел в ивах, срывая листья, и насквозь прохватывал легкую одежду. Потревоженная вода шла мелкой рябью, как будто в темной глубине реки возилось и било хвостом гигантское чудище. Инга порадовалась, что взяла с собой теплую жилетку. Юра в свитере с высоким горлом тоже не боялся замерзнуть, а вот остальные зябко дрожали. Нахохлившись, как большая недовольная ворона, расхаживала по беседке Павла. Митя грел руки в карманах залатанного пальто.

Остальные охотники на призраков тоже в этот день не бездельничали. Часом раньше, заглянув на веранду их домика, Инга заметила на столе новую мозаику из осколков: Егор продолжал собирать зеркала. Молчаливые кусочки стекла лежали в беспорядке, как льдинки из сказки о Снежной королеве, из которых надо было сложить «вечность». Павла все-таки снизошла до разговоров с местными и теперь делилась слухами с Юрой.

А Митя? Митя, судя по испачканным землей полам пальто, недавно вылез из могилы.

– Ты гробы раскапывал? – спросила Инга в шутку.

– Не, просто искал входы в подвалы. – Парень хитро улыбнулся. – Мало ли зачем пригодится.

– Вы не обязаны торчать тут со мной, – напомнила Инга. – Я не боюсь страшных сказок и умею за себя постоять.

Егор пожал плечами.

– Я не верю в призраков. Но это не значит, что за нами не следят живые.

Инге стало не по себе. Предчувствиям Егора она доверяла даже больше, чем собственной интуиции. Раньше она жила как перелетная птица: легко меняла адреса и номера телефонов, оставляла за спиной города и людей. Инга торопилась попробовать всё, что может дать ей мир и что едва у нее не отобрали. В какой момент серьезный, основательный Егор стал для нее островком спокойствия и надежности? После того первого, неудачного дела? Или позже, когда они вдвоем сидели в каком-то ужасном, дешевом и грязном кафе, цедили кофе из пластиковых стаканчиков и говорили.

«Ты не виновата, – твердил Егор. – То, что у тебя есть талант, не делает тебя волшебницей. Ты не сможешь спасти всех».

Инга присоединилась к волонтерам почти случайно, но ей нравилось чувствовать себя нужной. Егор узнал в ней человека, наделенного талантом, сразу же. По глазам, по мельком брошенным фразам, по одиночеству среди нормальных людей, которое он чувствовал и сам. Они быстро стали друзьями.

Жаль, что никого спасти им в тот раз не удалось. Зато поражение сблизило их, как не сближает ни одна победа.

Сегодня старый друг выглядел мрачнее всех. Взгляд прозрачно-голубых глаз был особенно холоден, между бровей проступила тревожная складка. Он едва ли пару часов подремал на диване, перед тем как приехал сюда.

«Лучше бы отсыпался сейчас в тишине», – подумала Инга сочувственно.

– Ладно, что у нас по единственному подозреваемому, Соломатину? – сменил тему Егор. – Юр, ты нашел что-то в архиве?

– Степан Соломатин, он же Петр-угодник, не мог иметь никакого отношения к исчезновению княжны Ксении. – Юра выглядел виноватым. – Ксения исчезла в апреле шестнадцатого года. В это время унтер-офицер Соломатин сражался на фронтах Первой мировой войны. А точнее, пребывал под стражей в Польше. За организацию солдатского социалистического кружка, неподчинение приказам и призывы к немедленному миру.

Запущенный парк походил на бродячего пса, обросшего и дикого, готового оскалить зубы на прохожих. Дубы с широкими стволами бросали длинную прохладную тень. Неспелые желуди хрустели под ногами. В канавках, которые когда-то служили для отвода лишней воды, росли ландыши. В корнях деревьев устроили себе норы сердитые ежи и полевые мыши. Инга заметила, как взвилась по стволу белка.

– Может, в исчезновении Ксении нет ничего странного, – сказал Юра. – Споткнулась, упала, свернула шею... Тут же заблудиться – раз плюнуть.

Он пнул заросшую мхом кочку и тут же скривился от боли. Под ковром лишайников оказалась не мягкая почва, а твердый камень.

– Это что еще за могилки? – вслух спросил Митя.

То, что они обнаружили в парке, и правда напоминало полуразрушенные надгробия.

Опустившись на корточки, Егор ножом поднял слой мха. Среди молодой травы и перегнивших листьев пряталась квадратная плита из старого мрамора, пористого, как губка. Павла обошла поляну, каблуком проверяя другие кочки.

– Это постаменты, – первым догадался Юра. – Тут были статуи. Наверное, князь Зарецкий украшал парк скульптурами.

Серые от времени, бесполезные теперь постаменты вырастали из земли, как гнилые пеньки. Митенька сел на один из них и с наслаждением потянулся.

– Зато сидеть у костра здесь будет хорошо, – оглядевшись, решительно сказал Егор.

Не все монументы были разбиты. В глубине сада Инга наткнулась на печальную женщину с амфорой в руках. Когда-то здесь, наверное, была купель для птиц. Темная вода в чаше пахла гнилью, на поверхности плавал одинокий листок. Тонкие руки, грациозную шею и горестно опущенную голову скульптуры оплетал дикий вьюнок с розовыми фонариками цветов.

Юра и Митенька тем временем разожгли костер. Егор принес из машины плед, Павла расстелила собственную куртку. Команда устроилась прямо на постаментах, грея у костра озябшие руки. Уютно потрескивал огонь. Сквозь кроны деревьев виднелись звезды, а светлячки, словно их отражение, мерцали в корнях. Скоро присоединился к компании и Филипп.

– Почему такие кислые? – спросил он, садясь на затянутый мхом край постамента.

Казалось, он совсем не чувствует холода. Белокожий, хрупкий, он выглядел как одна из статуй, которая внезапно ожила, чтобы поболтать с гостями.

– Погода дрянная, – пожала плечами Инга.

Нужно ли делиться туманными подозрениями о том, что кто-то ходит в окрестностях Заречья? В конце концов, это могли быть всего лишь звери.

– Что там дарит компании хорошее настроение? Разговоры о будущих деньгах? – Филипп улыбнулся, сверкнув зубами. – Вы решили, как потратите свою долю?

– Поеду в путешествие, – не раздумывая сказала Инга. – Буду колесить по городам Европы, пока не потрачу все до копейки в барах и казино. Переночую разок под открытым небом на ферме, спрятавшись в стогу от хозяина-итальянца. Искупаюсь хотя бы в трех морях. Посмотрю на королеву Елизавету и папу римского.

– Вряд ли последнее будет легко, – заметила Павла. – Они ж тебе не обезьяны в зоопарке.

– Ладно, зануда! – Инга усмехнулась. – Ты-то что собираешься делать?

Та на миг замялась. Казалось, она сомневается, стоит ли ей говорить честно или лучше, как обычно, отшутиться, спрятав под маской сарказма настоящее лицо.

– Обновлю мотоцикл, – в конце концов сказала Павла. – Мой старенький уже, скорости не хватает. Потом сделаю новую татуировку. Выберу что-то символичное в честь нашего приключения: уродливый дом, команду придурков или краденое зеркало. Если что-то останется, покатаюсь по музыкальным фестивалям. В любом случае буду жить для себя.

Она сидела в тени. Красные отсветы костра лежали на одежде и коротко стриженных волосах, но не отражались в глазах, а по голосу не понять было, лжет Павла или говорит правду. Инга перевела взгляд на Юру. Он сидел, закутавшись в свитер и спрятав руки в карманах.

– У меня все просто. И я, честно сказать, не заготовил заранее шуток, – признался он. – Я просто хотел бы взять себе внедорожник, а маме – путевку в санаторий. Ей и так нелегко, на двух работах пашет. Глупо, наверное?

– Да нет, – пожал плечами Егор. – Хорошая цель.

– Совсем не глупо, – согласилась Инга с улыбкой.

Она заметила, что Юра смутился. Видимо, скромный студент не любил быть в центре внимания. Достав из кармана кубик Рубика, он стал стремительно перебирать комбинации. Павла тем временем пихнула локтем в бок Митю.

– А ты что, святоша?

– Распоряжусь деньгами, как повелит Учитель, – важно ответил пацан. – Мне эти бумажки лукавые без надобности.

– Ты уверен? – Егор обернулся к нему и пристально посмотрел в лицо. – Ты мог бы выучиться. Или мир посмотреть. Да хоть купить внедорожник! Если этот твой учитель запрещает тебе, только скажи...

– Никто не может мне ничего запретить, – насупился Митенька. – Учитель мне как отец. Понимали бы чего!

Павла, скривив губы, покрутила пальцем у виска. Егор поднял ладони в знак примирения. Теперь вся команда смотрела на него: не считая их нанимателя, у костра остался только один человек, который не рассказал, чего хочет.

– Да я еще не думал, – сказал Егор, почесав шрам на подбородке. – Не это главное. Я хочу, чтобы кости Ксении нашли наконец свою могилу. Не потому, что мне за это заплатят, а потому, что это правильно.

Прежде чем продолжить, Егор какое-то время обдирал с джинсов колючие шарики репейника.

– Пропавший без вести человек – он же как бабочка в янтаре. Время для него останавливается. Ксении всегда семнадцать, она не живет, но и умереть не может. Я видел много семей, в которых пропадали дети. Там все замерзает, как в криокамере. Родители не позволяют никому входить в комнату, оставляют вещи на тех же местах, как будто пытаются привязать свое дитя к миру. Некоторые даже сохраняют прежние привычки: ставят мультфильмы в одно и то же время, покупают лишнюю порцию мороженого, готовят подарки на Новый год...

Егор сокрушенно покачал головой. Сильные плечи поникли. Он вдруг показался Инге смертельно уставшим и слишком старым – старым всего в двадцать шесть! Разве можно брать на плечи такой груз и ждать, что он не раздавит тебя?

– Я не удивлюсь, если Ксения стала призраком, – сказал Егор. – Странно, что не всякий пропавший возвращается привидением. Близкие ведь не хотят их отпускать. Привычные мультфильмы, подарки, нетронутые комнаты... Что это, если не ритуал вызова духа?

– Ты часто находишь пропавших? – спросил Митенька, подбрасывая сухую ветку в огонь.

– Всегда. Но иногда уже мертвыми, – веско закончил Егор. – Для семьи это в любом случае освобождение. Они наконец-то могут жить дальше. Но и для пропавшего, я думаю, тоже.

«Освобождаешь других от груза, зато берешь его на себя», – подумала Инга с грустью. В теплом свете огня неприятное, грубое лицо Егора казалось одухотворенным и по-своему красивым.

– А что насчет тебя самого, Филипп? – обернулась к нанимателю Инга.

– Когда раскрою тайну и получу наследство, я отправлюсь сюда. – На красивом, точеном лице промелькнула печаль. – Вложу состояние, но верну этому дому такой вид, как задумывал граф Зарецкий. И пусть скажут, что я дурак. Но это место заслуживает новой жизни. Знаете, почему я не боюсь призраков?

– Потому что это твои предки? – попробовала угадать Инга.

– Нет, что ты. Софья Зарецкая мне не родная по крови бабушка, я же говорил. Я не знаю, что стало с домом, где жили мои прадеды. И, если честно, не хочу знать.

– Тогда почему тебя волнуют эти руины?

– Потому что я и сам чувствую себя призраком. – В другой ситуации печальная улыбка Филиппа могла показаться очаровательной. – Я вырос во Франции, но я не француз. Меня воспитывали русским дворянином ради одного: я должен был вернуться на родину. Как будто если вернусь я, вернутся и все мои предки, похороненные на чужой земле. Мои родители не хотели принимать, что от той России ничего не осталось. Они говорили, достаточно и одного аристократа, чтобы аристократия жила, ведь важно не количество людей, а культура, память, традиции. И я нес всю тяжесть этого долга на своих плечах.

– У тебя было не самое счастливое детство?

– Не хуже и не лучше, чем у всех. Не в этом дело. – Филипп с досадой дернул плечом. – Приехав сюда, я не нашел той России, по которой скучали мои мать и бабушка. Родители тосковали по миражу, понимаешь? Ходили в православную церковь на рю Дарю, читали Чехова, пекли кулебяку... а той России уже и не было. Здесь даже кулебяку никто не умеет готовить. Я родом из иллюзии, поэтому никогда не смогу вернуться домой.

Филипп развел руками и засмеялся, будто рассказал нечто веселое, но пронзительные глаза остались печальными. Глядеть в них было так же сложно, как в летнее небо. С острым сочувствием Инга посмотрела на него, узнавая заново. Значит, этот красивый, статный, богатый человек чувствует родство не со своей дорогой машиной и не с лаковыми туфлями цвета белого шоколада, а с ветхими руинами, внутри которых кишат крысы и скрываются скелеты.

Ровно в полночь Инга поднялась в особняк. Старинную кровать с резьбой на деревянной спинке накрыли тяжелой периной. В темноте, которую рассеивал только свет фонаря, Инге легко было представить, что она попала в прошлое. На полу лежали альбом и набор фломастеров: чтобы вспомнить чужой сон во всех подробностях, она старалась зарисовать его сразу после пробуждения.

Инга легла в чужую холодную постель и закрыла глаза. Она знала, что в безопасности: Егор, Юра и Филипп договорились охранять ее сон по очереди. Митенька и Павла остались греться у костра и смотреть за поместьем снаружи. Тем не менее тревога недоброй соседкой последовала за Ингой в дом.

Она провалилась в сон – как падает в воду ребенок, под ногой которого сломалась неверная дощечка моста. Она еще чувствовала прохладу наволочки под щекой и ватную тяжесть одеяла, до нее пока долетал звон комаров и тихие разговоры приятелей, но над головой уже сомкнулись темные волны сна. Поначалу Инга забилась, как угодившая в невод щука, но быстро вспомнила, зачем она здесь, и позволила течению уносить себя дальше и дальше.

Сначала стерлась и поплыла комната – вещественное всегда уходило первым. Вокруг появились черные силуэты деревьев, их голые ветви тянулись к Инге, норовя вцепиться в волосы или одежду. Она искала дуб с вырезанным на коре вензелем Софии и Ксении, но не помнила, откуда вообще знает о нем и почему это важно. Плети корней спутали тропинки. Инга поняла, что заблудилась, и не могла определить, в какой стороне усадьба.

– На помощь! – крикнула она.

Из-за дерева вышел мужчина с мертвенно-бледным лицом. Губы сжаты в ниточку, на голове фуражка со звездой, на широких плечах изодранная плащ-палатка, а на груди – черные круги пулевых отверстий.

– Я старший лейтенант Макаров! – сказал мертвый солдат. – Я погиб и был забыт, но ты нашла мои кости и вызвала меня из небытия.

Макаров вытащил руку из-под плащ-палатки и посмотрел на большие командирские часы на запястье.

– У нас мало времени. Нужно торопиться!

Развернувшись, он быстро пошел тропой между деревьев. Инга бросилась следом, и скоро они вышли к усадьбе Зарецких. Она больше не казалась заброшенной: в окнах ярко горел свет и мелькали силуэты танцующих людей, доносились приглушенные звуки вальса. Когда Инга подошла ближе, двери распахнулись навстречу, и она оказалась в бальном зале.

Оглушительно гремела музыка. В свете огромной хрустальной люстры кружились пары, и среди танцующих Инга увидела себя. Ее двойник в жемчужно-сером платье танцевал и очаровательно смеялся, склоняя голову к своему кавалеру – галантному блондину в старинном мундире и при шпаге. Она почувствовала укол ревности, но вдруг поняла, что ее отражение танцует с мертвецом – скелетом, на которого кто-то натянул парик и мундир. В прорехах шевелились черви.

«Это не сон Ксении, – поняла Инга. – Это кошмар кого-то другого».

Она догадалась, что случайно ухватилась за обрывок видения одного из тех, кто находится сейчас в Заречье. Человека, который в грезах увидел ее танцующей. Наверное, это был кошмар Филиппа. Или Егор, верный друг, тревожился о ней даже во снах?

Оставаться на балу не было смысла. Инга зажмурилась – и провалилась в следующее видение.

Теперь ее хоронили заживо. Комья земли методично падали на грудь и лицо, забивая рот и ноздри. Самое страшное, что в могиле она была не одна: рядом лежал полуразложившийся труп. В ноздри ударил зловонный запах тления. Волосы, уцелевшие на желтом черепе мертвеца, щекотали щеку. Инга попыталась дернуться или хотя бы повернуть голову, чтобы разорвать жуткое соседство, но свинцовая тяжесть падающей сверху земли не давала пошевелиться. Она не могла даже сделать вдох, чтобы закричать от ужаса.

– Зачем ты сопротивляешься? – спросил мертвец. – Лишь тихие и смиренные войдут в Царствие Божие.

– Я знаю тебя. Ты Степан Соломатин! – прохрипела Инга сквозь забившую рот землю.

Мертвец ее услышал.

– То имя отринуто, проклято и забыто. Покаявшись и смирившись, я очистился, обрел Бога и стал свободен. Смирись и ты...

«Опять не то, – подумала Инга. – Очередной чужой кошмар: может, Юры или Павлы. Я все еще сплю недостаточно глубоко, чтобы смотреть в прошлое».

Она сделала над собой усилие, чтобы шагнуть в новую иллюзию прямо из могилы. Сначала изменилась обстановка: пропали толща земли и запах тления. Затем изменились лицо и тело. Преодолевая сопротивление сна, Инга поднесла к глазам руку. Вместо крупной веснушчатой ладони она увидела чужую, хрупкую и белую, и поняла, что в этой жизни никогда не поднимала ничего тяжелее чайной ложечки. Волосы спускались на плечи мягким шелком, но это были уже не ее непокорные рыжие кудри, а чужие густые локоны.

Это хорошо. Значит, сон стал достаточно глубоким, раз она забывает себя.

Затем стала уходить память. Инга ненавидела этот момент. Лица отца и матери, бесконечные окна больниц, колкая боль под ребрами, счастье и свобода, Егор и Филипп – всё стало уходить в небытие. Краешком сознания она еще успела понять, что сон идет так, как задумано, но уже не смогла бы это остановить.

Последним растаяло ее имя.

Софья гуляла на цветущем лугу среди белых шапок бессмертника и синих фонариков люпинов. Она знала, что спит и что сон этот счастливый. На локте покачивалась плетеная корзина. Они с сестрой собирали цветы, чтобы сплести венки и украсить друг другу косы.

Точно, сестра! Ксения шла навстречу с букетом колокольчиков в руках. Сейчас она улыбалась. Хорошо! В последнее время Ксюша смеялась так редко.

– Отчего ты была печальна? – спросила Софья, заглядывая сестре в лицо.

– Я хочу собаку, – капризно сказала Ксения. – Почему у тебя есть щенок, а у меня нет? Это несправедливо!

Теперь она стала ребенком: уже не взрослая девушка шла рядом, а чернокудрая малышка. Инга не удивилась. В снах время всегда бывало текучим и зыбким.

– Конечно, давай заведем и тебе собаку, – улыбнулась она.

– Нет! Я хочу твоего щенка! Почему папочка подарил щенка тебе, а не мне?

– Но я же старше.

– А я тогда украду! Украду твою собаку! – закричала Ксения.

В гневе бросив колокольчики под ноги, она побежала прочь. Потом вдруг припала в прыжке к земле и обернулась птицей. Ксения стала чернокрылой Сирин, дурной приметой, горькой песней. Два взмаха крыльев – и сестра исчезла в синем небе. Софья подняла оставшийся после нее букетик и добавила к своему.

Ничего, Ксения вернется. Будет у нее тоже щенок.

Она с трудом разлепила веки. Луч солнца, пробиваясь между досками заколоченного окна, жарким языком лизал шею. Тяжелое одеяло давило сверху. Вспомнить собственное имя оказалось сложно до боли в висках. В голове клубился туман. Почему так душно, неужели нельзя впустить немного свежего воздуха? Кто-то помог ей сесть и поднес ко рту пластиковую бутылку. Она сделала несколько глотков. Вода оказалась противно теплой.

– Ты как? – спросил Егор.

Его имя она вспомнила раньше, чем собственное.

– Нормально. – Инга тыльной стороной ладони вытерла губы. – Бывало и хуже. Дай мне альбом, пожалуйста.

Художник из нее невеликий, но это неважно. Пока сон не растаял дымкой, Инга набросала цветочный луг и наметила женские фигуры быстрыми движениями черного фломастера. Она старалась воспроизвести на бумаге все детали, радуясь, что хоть что-то смогла увидеть, не провалилась в зыбкий кошмар, не потерялась в лабиринте снов – уже победа. Вот только...

– Я была не Ксенией, а Софьей, – сказала Инга.

– Может, мы просто не угадали с комнатой? – предположил Егор. – Завтра ляжешь в другой.

– Не думаю, что дело в этом. Я просто не чувствую Ксению. Я настроилась на воспоминания ее сестры.

– И какая она – юная Софья? – подал голос Филипп.

Он стоял у окна, и солнце золотило его густые светлые волосы. Судя по осунувшемуся лицу, поспать ему не удалось. Юры видно не было: наверное, студент сейчас дремал в машине.

– Софья? Любит собак, цветы и сестру, – пробурчала Инга.

С разочарованным стоном она отбросила альбом и рухнула обратно на подушки. Голова все еще немного кружилась. Филипп подошел к постели Инги, сел на край, склонив красивую голову. Он улыбался, но синие глаза были тревожны. Казалось, он решается на что-то.

– У меня есть одна идея, – медленно сказал он. – Но это может быть опасно.

10

Инга

Вальс в старом доме

Сквозь щели в досках изливало свет доброе летнее солнце. Стояло безветрие, даже нити судьбы не откликались тихим звоном, как обычно. В воздухе горьковато пахло луговыми травами и заболоченной рекой.

– Что, если ты попробуешь погрузиться в жизнь Ксении не только во сне, но и наяву? – предложил Филипп. – Оденешься в ее платье. Будешь откликаться на ее имя. Проведешь день в поместье и его окрестностях. Как ты думаешь, это тебе по силам?

Прежде чем Инга успела дать ответ, вмешался Егор. Широким плечом он заслонил ее от пристальных глаз Филиппа и сердито сказал:

– Это слишком рискованно! Нельзя такое предлагать. Срастаться с чужой жизнью опасно!

– А что еще остается? Твои зеркала не помогли. – Филипп вздохнул. – Мне и самому это не нравится, но мы можем хотя бы попытаться. И потом, я буду рядом, чтобы разбудить ее...

– Я готова, – перебила их обоих Инга.

Она выбралась из-под тяжелого одеяла, босиком прошлась по нагретому солнцем полу и села на подоконник. Прижалась лбом к частоколу досок и взглянула вниз, словно сквозь тюремную решетку. Зеленая от ряски река, иномарка Фила, потухший костер – с высоты все казалось игрушечным. Инга вспомнила, как точно так же наблюдала когда-то за чужими играми и свиданиями, и сказала себе, что не будет больше бояться.

– Все нормально. Я согласна попробовать, – бросила она, покачивая в воздухе босой ступней.

Филипп выглядел удивленным. Казалось, недосказанные слова застряли у него в горле, и он прокашлялся, чтобы не подавиться ими. Егор, наоборот, нахмурился. Шрам над бровью побелел, взгляд светлых глаз стал жестким.

– А что если ты заблудишься в снах? – упрекнул он. – Вдруг ты не сможешь вспомнить, кем была, и навсегда останешься Ксенией?

– Не волнуйся. Мне хватит опыта, чтобы проснуться вовремя.

– Если ты застрянешь в чужих кошмарах, я себе этого не прощу!

– Ты не можешь отвечать за весь мир. – Инга одним движением упруго поднялась на ноги и встала в оконном проеме. – Я могу прямо сейчас вывалиться наружу и сломать шею. Могу завтра попасть в смертельную аварию. Когда мне было двенадцать, врачи сказали, что я не доживу до выпускного. Какой смысл бояться?

Она столкнулась взглядом с такими же твердыми, как у нее самой, глазами Егора. Конечно, он сердился. Будь его воля, он запер бы их всех под замок, а всю работу выполнил один. Старый друг упрям, как баран, и к тому же уверен, что только у него есть священное право рисковать собой.

– Делай как знаешь, – наконец бросил он.

Дернув плечом, Егор развернулся и вышел из комнаты, со зла саданув дверью по косяку. Филипп галантно подал Инге руку, помогая спуститься с подоконника. В сапфировых глазах она прочла восхищение.

Светло-желтое платье начала века пришлось точно по росту. Конечно, не то самое, в котором ходила когда-то Ксения, но очень похожее. Инга не спрашивала, где Филипп достал его и как умудрился угадать с мерками, а просто была ему благодарна. По краю прямой, непривычно длинной юбки, доходящей до самого пола, змеилась вышивка из мелких белых цветов. Корсет добавил фигуре стройности, строгий лиф скрыл безобразный шрам на груди. Свободные рукава, зафиксированные на запястьях кружевными манжетами, спрятали широкие сильные плечи и сделали силуэт хрупким и женственным. При мысли, что, возможно, в таком же платье была сама Ксения в день, когда растворилась в тумане навсегда, по спине Инги бежали мурашки, но она не позволила себе испугаться. Наоборот, она примерила самую широкую из своих улыбок.

– Тебе идет, – похвалил Филипп. – Немного старомодно, но есть определенный шарм.

В этот раз они отправились в поместье вдвоем. Егор до сих пор сердился, а остальная команда отсыпалась после прошлой ночи. Против обыкновения, Филипп остановил машину на пологом холме, не доезжая до поместья, и предложил прогуляться пешком.

– Посмотрим на поместье Зарецких, – сказал он.

– Да его и так видно отовсюду! Торчит, как больной зуб. Меня от него уже тошнит.

– Здесь будет по-другому, – пообещал Филипп.

Он подвел Ингу к самому обрыву, где густо росла осока и круто уходил вниз песчаный склон. Отсюда старый особняк действительно смотрелся иначе. Далекий и маленький, хрупкий, словно оставленная моллюском раковина, он уже не пугал. Черные провалы окон и дыры в крыше вызывали не страх, а жалость. Инга представила, что когда-то здесь горел свет, паркет натирали терпеливые слуги, а трубочист вычищал от золы камин. Раньше об этом месте заботились, а потом бросили, как оставляют прибившуюся дворнягу дачники, когда уезжают в город. Кукольный домик, сломанный сердитым мальчишкой, – вот чем было это место.

Этим экскурсия не закончилась. Битый час Филипп водил Ингу по заросшему осокой холму, цветочному лугу и берегу речки. Он все говорил и говорил. Солнце пекло затылок, в тесном платье оказалось жарко, чулки кусали ноги. На берегу пахло какой-то дохлятиной. Инга честно пыталась проникнуться торжественной красотой старого поместья, но не могла. Дом смотрел угрюмо, словно чувствовал в ней чужую. И байки, которые рассказывал о поместье Зарецких Филипп, не помогали делу.

– Ты очень много знаешь о сестрах, – сказала Инга негромко. – Наверное, ты любил слушать бабушку Софью.

– Не очень, если честно. – Филипп нахмурился. – Софья Зарецкая в юности была обычной девицей, ограниченной воспитанием и довольно скучной. А вот Ксения... Ксения – удивительный человек. Она поражает меня с тех пор, как я узнал ее судьбу. Я многое бы отдал за одну встречу с ней. За один разговор...

В его глазах промелькнул странный блеск. Инге отчего-то стало не по себе.

– Бр-р-р... Говоришь о ней как о живой, – упрекнула она.

– Живой? Нет, это вряд ли возможно, – вздохнул Филипп. – Слишком много лет прошло. Но я очень надеюсь, что тебе удастся дотянуться до ее воспоминаний хотя бы во сне.

Некоторое время они сидели в тишине, которую нарушал только стрекот кузнечиков в густой траве.

– Ксения, – Филипп подчеркнуто обратился именем княжны, – ты хозяйка этого места. Ты любишь его. Все здесь для тебя родное. Просто представь, как раньше выглядели эти места.

– Да какая из меня Ксения?! – вспылила Инга.

Она чувствовала себя злой и усталой. Ноги болели после бесполезных блужданий по берегу реки и лугу, комариные укусы нудно зудели. За день она только вымоталась и нацепляла репейника на подол старомодного платья.

– Если бы я жила в то время, я была бы Нюркой, Нюськой... ну, ладно, Ксенькой! Гоняла бы на этот луг корову с белым брюхом и пятнами на боках. Князь Зарецкий орал бы на меня, если в молоке попадутся травинки, а ночами звал бы к себе в опочивальню. И никакого поэтизма.

– Ну не крепостных же они держали, – обиделся за предков Филипп. – И вообще, Аркадий, по воспоминаниям, очень любил жену и был ей верен.

– Да я не об этом. Посмотри на мои руки, – Инга помахала ладонью. – Это не пальцы княжны. А ноги? Не бывает дворяночек с сорок первым размером.

Без сил она обняла колени. Тело налилось свинцовой усталостью. Всё, что они делали в Заречье, показалось вдруг глупым и бесполезным. Они как дети, которые, играя в охотников на привидений, забрели в настоящий проклятый дом. Носятся здесь, кричат, смеются. И не слышат, что кто-то ходит по лестницам и скребется в подполе.

Филипп машинально сорвал травинку. Он тоже выглядел усталым и разочарованным. Утерев пот с красной, обгоревшей на солнце шеи, он попросил:

– Давай попробуем еще кое-что? Наверное, я зря начал с тряпок. Ты должна увидеть то, что окружало Ксению. Закрой глаза.

Инга покорно опустила веки. Прохладный ветер коснулся ее лица.

– Перед тобой сейчас река, – начал Филипп. – Вода чистая и прозрачная. Там не так много рыбы, но повар иногда приносит к обеду пару окуней. На берегу лежит туман. А за рекой, окутанный вечерней дымкой, виден твой дом. Это величественный особняк с мраморными колоннами и балюстрадами. Он кажется тебе нерушимым.

Не открывая глаз, Инга поднялась с земли и пошла наугад, воображая, что видела бы Ксения перед собой. Филипп понятливо подал ей руку.

– Сейчас ты идешь по мосту. Доски крепкие и ладные, перила сделаны на совесть. Не зря папенька заплатил плотнику. Под окнами дома, на резной скамеечке, ждет тебя сестра. В руках у нее французский роман, у ног дремлет болонка.

Инга помнила, что мостик через реку здесь опасный и шаткий, но, как ни странно, ни одна доска не скрипнула под ее ногой. С закрытыми глазами она перешла на другой берег.

«Я словно иду в мир мертвых, – подумала Инга. – Через реку Смородину, по Калинову мосту. Иду, притворяясь давно погибшей девушкой, чтобы духи приняли меня за свою».

Филипп вел ее осторожно, не давая сбиться или поскользнуться на камнях. Скоро Инга совсем перестала бояться, что оступится, и полностью доверилась его голосу. Роскошный особняк, окна которого горят желтым светом? Хорошо, пусть будет так. Вдвоем они поднялись по ступеням и вошли в прохладную тень поместья.

– Под ногами мягкий ковер. С кухни доносится аромат твоих любимых булочек с вишней.

Это было сродни гипнозу. Инга действительно готова была почувствовать, как прогибается ворс под ногами и тянет откуда-то выпечкой. А Филипп все вел ее дальше по коридорам, что-то рассказывая про каждую комнату.

– Теперь мы в бальном зале. Ты всегда любила танцевать.

– Я не... – хотела возразить Инга.

Она помнила, что на полу здесь полно мусора, а ее туфли жали в носках.

– Брось! Играет музыка. Гости собрались. Давай потанцуем.

Филипп умело подхватил ее за талию, увлекая в танец. Инга сдалась. Не открывая глаз, в полной тишине, она вальсировала в пустом и гулком зале на руинах мертвого дома. Филипп уверенной рукой направлял движения Инги, она ни разу не споткнулась, не оступилась. Она была легкой, стремительной, воздушной. И особняк, казалось ей, обретал плоть и кровь.

Готовясь ко второй ночи в проклятом доме, она заварила травяной чай, чтобы спать крепко, как убитая. По кухне плыл терпкий аромат мяты и мелиссы. Инга была неразговорчива. Она наконец-то смогла по-настоящему ощутить себя княжной и боялась спугнуть это чувство. Оно одновременно пугало и завораживало ее. Казалось, внутри нее поселилось другое, невесомое существо. Круговерть чужой жизни, давно оборванной, тянула за собой.

– Ты же не собираешься ночевать в особняке в одиночку? – хмуро спросил Егор.

– Я не одна, – ответила Инга, наливая отвар в термос. – Филипп будет рядом.

– И что он сделает, если по усадьбе ходит преступник? Пошлет ему воздушный поцелуй?

– А ты? Очередное зеркало сложишь?

Полчаса назад Инга заметила в мусорном ведре груду осколков. Он наткнулась на них, когда чистила яблоко, и невольно отшатнулась. Ей показалось, что из каждого разбитого зеркала на нее смотрят чужие злые глаза, хоть это было всего лишь игрой света и ее собственным отражением.

Егору все-таки не удалось сложить «вечность». «Вот он и бесится», – мрачно подумала Инга.

Егор стиснул кулаки так сильно, что побелели костяшки. Не желая ссориться с другом, Инга проглотила ком раздражения и накрыла его руку своей.

– Я уже пыталась увидеть Ксению, когда меня сторожила целая толпа, – сказала Инга миролюбиво. – Не вышло. Вместо прошлого княжны я целую ночь смотрела обрывки чужих кошмаров. Иллюзорный мир сновидений тонок и хрупок, а я не для того мучилась в чулках и корсете, чтобы все сорвалось в последний момент из-за вас.

Это прозвучало грубее, чем ей хотелось. Пытаясь сгладить впечатление, Инга улыбнулась и дружески сжала ладонь Егора. Ей не хотелось обижать товарищей, но она чувствовала, что если будет знать об их присутствии и слышать голоса в парке, то никогда не сможет забыть себя и погрузиться в прошлое.

– Значит, мы все тебе помешаем, а Филипп – нет? – проницательно спросил Егор. – Инга, о чем ты! Он же пустышка. Никогда бы не подумал, что ты можешь повестись на смазливую мордашку.

– А это уже не твое дело.

Инга резко поднялась из-за стола. Егор попытался удержать ее, но она вывернулась, отступила к окошку и прижалась лбом к холодному стеклу. В груди поднималась горячая волна злости.

Нет, она не влюбилась. Рядом с Филиппом ей было легко заглядывать в прошлое не из-за его золотистых кудрей или тонких рук. Он просто и сам казался частью другого века, призраком особняка, ожившим воспоминанием.

Хорошо, что он будет рядом сегодня ночью.

В этот раз погрузиться в сон было приятно, как в теплую морскую воду. Чужая личность окутала ее коконом, поглощая, заставляя забыть, кто она есть. Инга не сопротивлялась. Одно за другим, как всегда бывало, она отдала лицо, воспоминания и даже имя.

Теперь ее звали Ксения. И сон этот оказался тревожен.

Все началось в спальне. Сидя перед старомодным трюмо, она разбирала костяным гребнем густые тяжелые косы. Вместо отражения в зеркале клубился туман. Перед ней стояла инкрустированная драгоценными камнями шкатулка, украшенная волшебными птицами. Рубины на крышке мерцали, точно капли крови.

Ксения хотела заколоть волосы шпилькой, но поранила палец. Попыталась заплести косу, но ленты в руках путались клубком червей. Даже зеркало выскользнуло из рук и с тихим звоном покатилось по полу.

– Пора, – сказал кто-то за спиной.

Обернувшись, Ксения увидела мужчину в военном кителе непривычного кроя. Лица было не разобрать, черты расплывались. Старик или юноша, красавец или урод – не понять. На воротнике темнела кровь. Стоя в дверях, он поманил Ксению за собой.

– А Софья? – спросила княжна шепотом. – Она пойдет с нами?

Человек в кителе молча покачал головой.

Обернувшись, Ксения увидела сестру. Та спала в ее постели, разметавшись по кружевным подушкам. На лице лежала мертвенная синева. Грудь не поднималась.

Словно не замечая этого, ночной гость снова поманил Ксению за собой. И она пошла. Сквозняк холодил босые ноги. В руках мужчины чадила свеча, горячий воск капал на пол, огонек дрожал на ветру. В свете пламени по стенам ползли длинные причудливые тени.

– Куда мы? – шепотом спросила Ксения.

– Венчаться, – сухо сказал человек в военном кителе.

Вдвоем они спустились в темный подвал. Свеча почти не давала света. Идти босиком по земляному полу было противно, но ничего другого не оставалось.

– Долго еще? – снова спросила Ксения.

– Да пришли уже. Вот он, твой алтарь. Вон и ложе брачное.

Но их обступали только каменные стены. Это был не уютный подвал поместья Зарецких, а неведомый лабиринт, темный и страшный. С потолка свисали нити паутины. В углах клубился мрак. Тихо капала где-то вдалеке вода. Мужчина швырнул свечу на землю, и последний огонек света погас.

Ксения поняла, что останется здесь навсегда.

11

Инга

Шаги в пустом доме

Пробуждение не было приятным. Кошмар словно не выпускал ее из холодных объятий. Она металась, как в бреду, не замечая, что кто-то трясет ее за плечи, вытирает пот с мокрого лба, дает воды. Чужие руки, ласковые и сильные, были далеко. Тьма, обступавшая ее в лабиринте, наоборот, казалась совсем близкой.

– Инга! – различила она чей-то голос, и только тогда смогла вспомнить свое имя.

Она скинула со лба мягкую заботливую ладонь и рывком поднялась с подушек. В комнате царил мрак. Филипп сидел на краю постели, растрепанный и бледный. Глаза тревожно блестели во тьме, плечи вздымались.

– Я боялся, что ты не проснешься, – сказал он. – Никак не мог тебя разбудить.

Он говорил шепотом и отчего-то постоянно косился на дверной проем. В коридоре клубилась темнота. Тени казались щупальцами спрута, готовыми в любой момент схватить жертву и утянуть обратно в лабиринт кошмаров.

– Я не увидела сон до конца... – начала Инга, но Филипп зажал ей рот ладонью.

– Ш-ш-ш... Это уже неважно. Кто-то ходит по дому.

Его рука была ледяной. Красивый волевой подбородок дрожал, как у напуганного мальчишки. Страх Филиппа передался Инге мгновенно, словно заразная болезнь. Мороз пробежал по спине. Казалось, что в клубке мрака за дверью прячется нечто страшное, хищное, ждущее, когда люди отвернутся, чтобы прыгнуть на спину и вцепиться в шею.

Протолкнуть сквозь пересохшее горло хоть звук оказалось непростой задачей.

– Ты уверен? – спросила Инга одними губами.

В следующий миг на первом этаже раздался тихий перезвон. Кто-то задел нить судьбы.

– Уйдем через другое крыло, – прошептал Филипп.

Он подошел к дверному проему, выглянул в коридор и жестом показал, что все в порядке. Он ступал быстро и практически бесшумно, как лесной кот. Ни одна доска не скрипнула под его шагами. Инга, дрожа не то от холода, не то от близкой опасности, выбралась из постели. Пол застонал под ее тяжелыми неловкими шагами. Как и в кошмаре, она шла босиком.

«Что, если так и бывает, когда ты заблудился в снах?» – промелькнула в голове беспокойная мысль.

Может, ее кошмар ожил, вырвался из воспоминаний, обрел плоть и сейчас по первому этажу заброшенного особняка ходит мертвец? Безликий человек в запачканном кровью кителе?

И снова она шла по сумрачному коридору следом за мужчиной, только в руках Филиппа не было даже свечи. Несколько раз Инга спотыкалась о битый кирпич, однажды напоролась босой ступней на что-то острое. Чтобы не издать ни звука, она прикусила губу. Во рту появился соленый привкус, но ни единого звука не вырвалось из ее горла.

На лестнице Филипп дал знак остановиться. Инга перегнулась через перила и едва удержалась от вскрика, увидев размытое белое пятно. Она уже готова была поверить в призраков, когда поняла, что это всего лишь луч фонаря. Белый круг метался по стенам первого этажа, нащупывая что-то. Или кого-то.

– Придется бежать очень быстро, – прошептал Филипп в самое ухо.

Его дыхание было горячим и частым от страха.

Инга покачала головой, молча указав на пораненную ногу. Кровавый след тянулся за ними по полу. Она распорола кожу на пятке.

Ничего не сказав, Филипп стал быстро расшнуровывать ботинки. В нем, таком напуганном, не было сейчас ничего героического, но Инга почувствовала щемящую благодарность. Что ж, ей, по крайней мере, не придется, как в кошмаре, спускаться босой в подпол. С другой стороны, во сне она хотя бы не была ранена.

Белый круг запрыгал по ступеням, подбираясь к ним все ближе и ближе.

– Выходите с поднятыми руками! – раздался вдруг из темноты громкий начальственный окрик. – Работает милиция!

Инга бросила на Филиппа тревожный взгляд, но прочла на красивом лице только отражение ее собственного удивления. Морщась от резкого света фонаря, они спустились на первый этаж.

Милиция – это громко сказано. Из темноты коридора вышел невысокий кругленький мужичок в фуражке. Он был один. Форма плохо сидела на нем, выдавая массивное брюшко. Самым примечательным в милиционере были усы – густые и завивающиеся кольцами на концах.

– Старший лейтенант Кобяков Алексей Николаич, – представился он, неловко хлопая по карманам. – Участковый ваш. Сейчас, удостоверение покажу. Кто вы и с какой целью здесь находитесь?

– А это что, запрещено законом? – подняла брови Инга.

– Разве поместье – охраняемый объект? – поддержал ее Филипп.

– Да нет, – милиционер пожал тщедушными плечами. – Информация поступила, что по руинам опять сатанисты шастают. Полагается разобраться. Мы всякие секты не жалуем. С этими самыми сатанистами у нас разговор короткий.

Он положил на пол фонарик и снова захлопал по бокам, как гусь крыльями. Наконец в кармане брюк нашлись помятые «корочки».

– С чего вы это взяли? – изумился Филипп.

Ответа на его вопрос не потребовалось. Из темноты выступила еще одна фигура, неестественно высокая и худая. Глаза послушника Гаврилы были пусты и равнодушны, как у сомнамбулы. Одну руку он как-то неловко держал за спиной, будто прятал что-то. Вторую положил на плечо Кобякову и тихо сказал:

– Они это, Алексей Николаич. Я их узнал. Они к нам в церковку на проповедь приходили и святой символ спереть хотели.

Милиционер недобро нахмурился. Чувствуя, что выпутываться нужно немедленно, Инга решила отчаянно врать:

– Неправда! Мы просто туристы. Необычные места смотрим. Это же не запрещено!

– Здесь-то вы что забыли? – спросил Кобяков откуда-то из глубины роскошных усов.

– А что, как вы думаете, могут делать мужчина и женщина ночью в пустом доме? – тут же нашлась Инга.

Филипп поперхнулся от изумления. Даже в темноте было заметно, как стремительно кровь прилила к его бледным щекам. Кобяков, тоже смутившись, неловко крякнул.

– Ну, ладно, – вздохнул он, – сейчас проверю для порядка, нет ли здесь еще кого, и можете быть свободны.

Освещая себе путь фонарем, он стал подниматься по лестнице на второй этаж. Пятен крови на ступенях бравый страж порядка даже не заметил. Через какое-то время его шаги, удаляясь, зазвучали в коридоре. Инга и Филипп остались с Гаврилой наедине.

– Врете вы все, – тихо, но веско сказал послушник. – Бесноватые вы. Вот и тянетесь на проклятое место.

Он переменил положение жутких, огромных рук. Теперь стало видно, что он все это время держал за спиной железное ведро. Прежде чем Инга успела понять, что происходит, Гаврила с ног до головы окатил ее ледяной водой.

В первый миг она задохнулась от холода. Легкие сжались, невидимая лапа стиснула грудь, как при погружении на глубину или в сон. Жмурясь, пытаясь протереть глаза, Инга услышала, что послушник монотонно твердит молитву:

– Да изгонит бесов из девы святая вода...

Гаврила не договорил. Филипп ударил его кулаком по лицу – неумело, но яростно. Послушник даже не пошатнулся. Цепкими пальцами он взял хрупкого защитника девушки за горло и сдавил до хрипа. Инга закричала.

– Ну, ну! – раздался с галереи голос лейтенанта Кобякова. – Гаврила, отпусти туристов, бестолочь! Забыл, что у тебя УДО?

Послушник с неохотой разжал хватку. Филипп, кашляя, привалился плечом к стене. Инга бросилась к нему, не замечая ни тяжести сырого платья, ни холода. Сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Непослушными пальцами она расстегнула воротник рубашки Фила. Белокурый красавчик с нежными руками, скользкий тип, которому она не доверяла, только что вступился за нее. И от этой мысли странное, горько-сладкое чувство зародилось у нее в груди.

Филипп нашел в багажнике старую кожаную куртку и помог Инге закутать дрожащие плечи. Она забралась на переднее сиденье иномарки, оставляя грязные лужи в идеальном дорогом салоне.

Мокрое платье неприятно липло к спине. Пятка все еще кровоточила. Филипп достал аптечку, опустился на одно колено, не боясь, что перемажет брюки, и обработал Инге ступню.

– Вот, так гораздо лучше, – сказал он, попытавшись улыбнуться. Ухмылка вышла кривой.

– Что теперь будет?

– Наверное, милиция осмотрит дом. Поищет сатанистов, будь они неладны, – Филипп нервно рассмеялся. – В худшем случае нас попросят дать показания.

Он сел за руль и завел двигатель. Инга, кусая губы, отвернулась к темному окну. Ее все еще била крупная дрожь, сколько бы она ни куталась в чужую куртку. Наконец иномарка тронулась с места.

– Поедем ко мне в отель, – сказал Филипп. – Тебе нужен горячий душ и очень горячий чай.

Он все еще тяжело дышал. На разбитых костяшках проступала кровь. Инга уныло кивнула. Не так она представляла первую ночь в номере симпатичного молодого аристократа. Рана на ноге наливалась тупой тягучей болью.

– Ты что-то увидела? – спросил Филипп с надеждой.

Инга поморщилась, массируя шрам на груди.

– Ксении снились кошмары.

Вспоминать увиденное ночью было почти физически неприятно. И все же она попробовала пересказать видение, не упуская ни одной детали.

– Видимо, она была влюблена, – закончила Инга. – И это ее мучило.

– Насколько правдив твой сон, как ты думаешь? – спросил Филипп, нервно барабаня пальцами по рулю. – Какой-то человек на самом деле водил ее по темным подвалам?

– Вряд ли. Мои сны обычно дают подсказки, а не готовые ответы. К тому же сомневаюсь, что под домом правда прячется лабиринт. Мы же не в средневековом замке.

Оба надолго замолчали. Инга дрожала, безуспешно пытаясь согреться в чужой куртке. Филипп барабанил большими пальцами по рулю. Затем, устав от тишины, он врубил радио, и бойкая попсовая песенка о любви заполнила салон. Эта музыка была сейчас уместна, как похоронный марш на свадьбе, но Инга ничего не сказала. Желтые глазищи фар выхватывали из мрака разбитый асфальт и покосившиеся заборы. К счастью, дорога была пуста.

12

Павла

Вкус лжи

Павла с наслаждением отмокала в ванне. Она любила обжигающе горячую воду, жесткие мочалки и простое хозяйственное мыло, с которым женщины обычно стирают белье. От лаванды, цитруса, персика и прочей сладкой девчачьей дряни ее всегда начинало мутить. Откинув голову, она сквозь густой пар рассматривала омерзительные желтые цветочки на плитке. Какое убожество. Закрасить их черным маркером, что ли, чтобы не смотреть каждый день? Или хотя бы пририсовать толстую злую гусеницу? Шумел кран, стонали старые трубы. Возмущенно стучали в дверь и ругались на чем свет стоит остальные обитатели дома.

– Сколько можно!

– Не тебе одной надо в душ!

– Я еще даже зубы не чистил...

Слова, доносящиеся через дверь, на вкус пресные, как несоленый попкорн. Раздражение товарищей было наигранным, ненастоящим. Можно не придавать этому значения.

Павла вытянула руку, покрытую мыльной пеной, и пошевелила пальцами. Змеи извивались, словно живые. Она и сама была как змея: скользкая, жестокая, хитрая. Иногда ей снилось, что кожа обрастает чешуей, а во рту прорезаются ядовитые клыки. Неудивительно, что у нее никогда не было друзей.

Выбравшись из ванны, Павла сдернула полотенце, которым Егор занавешивал зеркало, и тщательно расчесала волосы. Без косметики лицо казалось совсем юным, почти детским. Только чернильные змеи обвивали шею, спускались на грудь и живот, ползли по ногам. Под левой ключицей раздувала капюшон гадюка.

Потребовалось много болезненных сеансов, чтобы набить татуировки, которые все равно обычно скрывала одежда. Зато собственное тело наконец-то перестало казаться Павле изнеженным и отвратительно красивым. Она почувствовала удовлетворение, словно внутреннее достигло гармонии с внешним. Что-то подобное она испытывала, когда в детстве разрисовывала кукол фломастером и выстригала им ирокезы.

– Ты там умерла, что ли? – крикнул Егор, саданув по двери кулаком.

Вкус во рту изменился. Исчезла кислинка маленькой ежедневной лжи, которой люди так любят пересыпать болтовню, называя это вежливостью. Павла словно прополоскала рот ледяной водой. Егор сердится уже всерьез. Пусть. Он умеет выглядеть угрожающе, но этот верзила не обидит даже муху.

Павла ничего не ответила. Не торопясь оделась, натянула футболку и рваные на коленках джинсы. Спрятала змей. Потом, помусолив карандаш, жирно подвела глаза черным. Только закончив макияж, она вышла из ванной и увидела причину раздражения Егора: вернулась Инга.

После ночи в особняке выглядела она так себе: бледная, синяки под глазами, рубашка явно с чужого плеча. Руки, сжимающие чашку, нервно дрожали. Павла могла бы спросить, как все прошло, если бы, конечно, ей было до этого хоть какое-то дело.

Обычно слова Инги на вкус были как спелая, истекающая соком груша, иногда – как дорогой горький шоколад. Порой, если она пыталась казаться лучше, чем есть, Павла чувствовала на языке мыльную пену – что ж, не худшее, что она пробовала.

Инга принадлежала к числу девчонок, которые становятся душой любой компании. И дело не в красоте – этим рыжая как раз похвастаться не могла. Ее оружием были заразительный смех, искорки в глазах и упрямое жизнелюбие.

Из таких, как Инга, получаются верные подруги и преданные жены. И то и другое было Павле одинаково противно.

Легко нравиться всем вокруг. Немного лести, немного умолчаний – и вот тебя считают приятным собеседником и добрым товарищем, с которым так удобно затоптать вместе того, кто тебе не нравится. Ложь ласкова. Никому не нужна колючая, жестокая правда.

Павла прошла на кухню, распотрошила пачку крекеров и плеснула в кружку холодного вчерашнего чая, вполуха слушая, как все хлопочут вокруг Инги. Та сбивчиво рассказывала о неудачной ночи. Несколько раз прозвучало имя Филиппа, каждый раз застревая на зубах вязкими ирисками.

Инга чего-то недоговаривала, но распознавать на вкус оттенки ее лжи не было никакого желания. Хотелось уйти и не слушать, как сливаются в монотонный пчелиный гул чужие слова. Преодолевая тошноту, Павла прихлебывала чай и терпела.

– Я же говорил, тебя нельзя отпускать одну, – проворчал Егор. – Хорошо еще, что он тебя водой облил, а не кислоты в лицо плеснул.

Павла почувствовала на языке ржаной хлеб, густо посыпанный солью, – вкус надежности, теплоты и заботы. Егор волновался за Ингу искренне.

– Интересно, почему Гаврила сказал о бесноватых? Такое уже случалось? – вставил Митенька.

Его слова были кислыми, как незрелые яблоки, когда рвешь их прямо с ветки. Сок мешался с металлическим привкусом крови из прокушенной губы – редкое, сложное, темное сочетание. Сначала это тревожило Павлу: что может твориться на душе у человека, слова которого похожи на сырое мясо? Но Митенька, к счастью, не был опасен. Кровь, которой отдавали речи мальчишки, была его собственной.

Как и ожидалось, бессмысленная затея Филиппа не привела ни к чему существенному. Пять дней прошли впустую, наступила новая неделя. Павла накинула куртку и спустилась с веранды.

– Нужно проветриться, – небрежно бросила она в ответ на недоуменные взгляды. – А то у меня от вас голова разболелась.

Выехав из тесного проулка на ухабистую, но широкую улицу, Павла ударила по газам. Двигатель взревел, перепугав сонных дворовых собак и бродящих вокруг дома кур. Дощатые заборы и запущенные сады по обе стороны дороги слились в разноцветную полосу кинопленки.

Ветер обжигал щеки. Павла любила быструю езду, проклятые места с дурной славой и опасных людей. Риск давно стал ее добрым спутником. Мысль о том, что однажды она ошибется, не справится с управлением и улетит в кювет, была на вкус как острый чилийский перец. В насмешку над смертью она носила куртку с призраком на спине и гуляла ночами по кладбищам. Но прямо сейчас Павла искала не новое приключение, а всего лишь сельскую почту.

Белое одноэтажное здание с двуглавым орлом нашлось напротив музея. Павла остановила мотоцикл у крыльца. Сидор Лукич, поливающий свой огородик, неодобрительно покосился на рычащее металлическое чудовище, которое нарушило утреннюю тишину. Павла в ответ показала язык.

На ходу обивая пыль с кожаных сапог, она взбежала на крыльцо почты. Ей повезло: дверь была открыта. За стойкой скучала среди газет с кроссвордами, лотерейных билетов и банок тушенки полная кудрявая тетка в розовой блузке. На вопрос, где здесь прячется телефон-автомат, она махнула в сторону маленького закутка справа от витрины. Павла купила карточку. Длинный номер она набрала по памяти.

– Алло! Эт-то хто? – раздался в трубке надтреснутый старческий голос.

Павла еще помнила, что когда-то у него был вкус горячих оладий с малиновым вареньем. Пока несколько месяцев назад его не перебила горечь лекарств.

– Привет, бабуль, – проглотив комок, сказала она. – Прости, что забыла позвонить в воскресенье. Как ты себя чувствуешь?

Тихий голос в трубке успокаивал. Бабушка уверяла, что все хорошо, слегка журила за безалаберность, осторожно интересовалась, не завелся ли у внучки молодой человек... С каждым словом мерзкий вкус лекарств все сильнее заполнял рот тошнотворной горечью. Голова закружилась, и Павла уперлась лбом в холодную металлическую коробку телефонного аппарата.

Когда-то, миллион лет назад, у Павлы была нормальная семья, а любящие родители читали ей сказки, в конце которых всегда торжествовала правда. Коварное зло, побежденное и жалкое, убиралось прочь. Принцессы были добры и любили искренне, а не по воле долга. Отважные принцы ради них рисковали жизнью и совершали подвиги. В сказках не было места для лжецов и предателей.

Мама бралась за книгу чаще: папу все время отвлекали бесконечные командировки.

– Работа, – говорил он со вздохом. – Ничего без меня не могут.

И уходил, поцеловав дочку в макушку. Его усы были колючими, как обувная щетка, зато глаза всегда смеялись. Возвращаясь из очередной командировки, папа привозил игрушки для Павлы и украшения маме.

– Люблю баловать моих девочек, – говорил он.

Он действительно никогда не был жадным. На полках в детской, как манекенщицы на модных показах, стояли длинноногие Барби с одинаковыми улыбками на пластиковых лицах. Огромные плюшевые зайцы и медведи собирали пыль по углам квартиры. У Павлы даже был кукольный домик – заветная мечта каждой девчонки. В нем открывались двери, зажигался свет в окнах, а на кухне стоял крохотный розовый столик и пара стульев. Нелегко было доставать все это в перестройку, и папа, наверное, тратил уйму денег. Если это не любовь, то что же тогда?

Уходя утром на работу, мама оставляла маленькую дочь с бабушкой – самой доброй на свете. Павла расставляла по комнате игрушки и устраивала немудреные детские спектакли, которые всегда заканчивались хорошо. Барби с идеальными лицами ходили друг к другу на чай. Уютно горел свет в кукольном домике.

Детство кончилось внезапно. Когда Павле стукнуло четырнадцать, она увидела якобы уехавшего в командировку отца на прогулке в парке. Он вел под руку красивую незнакомую женщину, а рядом крутились двое детей. Девочка, прыгая на одной ножке, поправляла съехавший белый гольф. Мальчик играл с лабрадором.

Мысль об этой картине до сих пор вызывала у Павлы приступ тошноты. Подумать только – лабрадор! У них даже была собака, как будто они и так недостаточно напоминали идеальную семью из телевизионной рекламы.

Павла встретилась с отцом взглядом. Папа сделал вид, что не узнал ее.

В этот момент мир изменился навсегда. Кукольный домик рухнул. У самого лучшего, самого правильного на свете отца было две семьи, и он лгал обеим своим женщинам. Дом наполняла паутина лжи, которая оплела их всех.

Герои любимых книг всегда бросали вызов лжи и несправедливости. Павла поступила так же.

Казалось, если она начнет бороться, то обязательно найдет правильный выход, который, как по волшебству, развяжет узел вранья. Но вместо освобождения получился страшный скандал. Отношения отца распались, но и к маме он не вернулся. Другую женщину – ту, вторую, из парка – жалели. Отца упрекали. Мальчику и девочке сочувствовали. Даже лабрадор, наверное, получил свою долю заботы. И только Павлу возненавидели.

Мать, не упрекая вслух, молчаливо не простила ее. Отец, так же тихо, оборвал связи. Ложь так тесно вросла в жизнь их семьи и пустила корни, что правда оказалась никому не нужна. Тогда Павла, издерганная ссорами и одинокая, впервые почувствовала обман на вкус.

Он отдавал тухлятиной.

Позже она поняла, что у всякой лжи есть вкус: у любого оттенка полуправды, выдумки, преувеличения, лести. И каждый из них по-своему отвратителен.

Сначала Павла боялась, что сходит с ума. Потом привыкла. Стала прислушиваться к людям, улавливать тончайшие оттенки их слов. Исчезла говорливая девчонка, теперь дома и в стайке одноклассников Павла чаще молчала. Скоро она заметила, что даже те, кто называют себя приятелями и улыбаются при встрече, не честны друг с другом до конца. Она начала носить в карманах мятную жвачку, перебивающую мерзкий вкус чужого вранья. И перестала верить людям.

Единственным убежищем для Павлы стала бабушка. Только она ни в чем не винила внучку, по-прежнему звала в гости по воскресеньям и готовила оладьи с малиновым вареньем. Вскоре Павла окончательно перебралась в ее крохотную квартиру, несмотря на то что путь до школы стал длиннее вдвое. Мама этого, казалось, вообще не заметила, а отец к тому времени перестал даже звонить. Когда Павла, забившись в глубокое кресло, рыдала от ненависти к себе и всему миру, бабушка гладила ее по голове и отирала слезы морщинистой рукой.

– Бабуль, я тут нашла подработку... Все законно, ты не волнуйся, честное слово! Когда закончим, получу такую гору денег!

Голос в трубке стал невнятным, помехи перебивали его. Остался только общий ласковый тон и слабый привкус валерьянки. Бабушка, последний осколочек когда-то счастливой семьи, медленно умирала. И Павла ничего не могла с этим поделать.

– Я скоро вернусь, не скучай там! Ты обязательно поправишься! – сказала Павла очередную успокаивающую ложь, и ее передернуло от омерзения к самой себе.

Все лгут. Лгут близким людям и случайным знакомым, лгут во зло и во спасение, наполняя мир ядовитыми испарениями. Сама Павла ничуть не лучше. Однажды она просто задохнется, не в силах сделать еще глоток отравленного враньем воздуха.

13

Павла

Безумный художник

Снова дорога под колесом, и встречный ветер, и рычание двигателя, которое не может заглушить рев мыслей в голове.

«Если бы отец не ушел, у нас были бы деньги на лечение бабушки!» – слова матери на вкус горькие, как полынь. Они несправедливы, но мама верит в это. Все остальные разговоры между ними сводятся к ничего не значащим фразам. От них тянет перезрелыми, тронутыми плесенью фруктами.

Можно продать мотоцикл, последний подарок отца. Он пытался примириться с собственной совестью, поэтому, как в детстве, откупался от брошенной дочери дорогими игрушками. Может, его душа успокоилась, может, не найдет утешения никогда. Павла не разговаривала с ним больше пяти лет, не знала, какими стали на вкус его слова, и не хотела знать.

Нет, этих денег не хватит. Она снова подумала о награде от Филиппа. Сначала вся эта история казалась ей хитрой уловкой, мошенничеством. Какой дурак отвалит такую кучу денег за старую легенду? К тому же наниматель ей не нравился. Павла не могла объяснить точно, чем именно, но речи Филиппа отдавали чем-то нехорошим. Даже не легким душком обмана, скорее привкусом старой тайны. Он явно что-то скрывал и был слишком привязан к поместью. Руины не пугали его, как всех нормальных людей. Наоборот, он говорил о доме Зарецких с болезненным интересом.

Но серьезный подход нанимателя, воссоздавшего старинную спальню для Инги, поколебал ее недоверие. Павла поняла, что думает о поисках Ксении уже всерьез.

Хорошо бы найти ее в одиночку. И продать эту информацию – нет, не темнящему Филиппу, а его заказчице, княжне Софье. В мире ядовитых змей надо быть змеей, самой ловкой и опасной.

Стараясь забыться, Павла гнала мотоцикл наугад и незаметно выехала к серым стенам усадьбы. У ворот творилась какая-то суета. Остановив байк, Павла подошла ближе. Несколько мрачных мужиков заколачивали окна и двери свежими досками, а невысокий усатый толстяк в криво сидящей милицейской форме клеил на них бумажки с печатями.

Товарищи Павлы хмуро смотрели на это из беседки. Инга и Егор пили кофе, передавая друг другу крышку термоса. Митенька с несчастным лицом ощипывал рукав истрепанного пальто. Юра чуть в стороне ковырял носком кроссовка землю.

– Усадьбу опечатали, а нам велели не совать туда нос, – пояснил он, увидев Павлу. – Участковый Кобяков обещал, что будет приходить и проверять. Говорит, заботится о нашей безопасности, особняк аварийный. Но я думаю, он просто боится, что мы сатанисты. Помнишь газету про парня, которого нашли повешенным?

Слова Юры иногда были похожи на кофейную гущу, иногда на ромовый пирог с орехами и сухофруктами, но обязательно с привкусом пепла – пепла упущенных возможностей. Видимо, студент от многого отказывался в своей жизни, потому что слишком боялся рискнуть.

Павла почувствовала, что внутри нее вскипает злость и досада. Она стиснула кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.

– Фил обещал достать для нас разрешение в администрации Зарецка, – продолжал Юра. – Представит нас историками-реставраторами.

– А, ну раз Фил взялся за дело, застрянем тут до конца лета, – раздраженно бросила Павла.

Лейтенант Кобяков тем временем расплачивался с рабочими, нудно считая мятые бумажки. Наконец, отстегнув положенное, оглянулся на заколоченные окна поместья, зябко подергал плечами и шумно прокашлялся.

– Кофе, товарищ лейтенант? – предложила Инга, протягивая крышку, над которой поднимался ароматный пар.

Милиционер не стал отказываться. Он присел на перила беседки, переводя взгляд с одного сыщика на другого.

– Приношу свои извинения, что с Гаврилой так вышло. Он... человек со странностями.

– Нам всем повезло, что это просто ведро воды, – сказал Егор мрачно. – А не, например, ружье.

– А нечего было в эту дыру ночью лезть! – огрызнулся милиционер, кивнув на заколоченные и опечатанные окна. – Что вам не сидится в городе? Романтики захотелось? Приключений? Нет там никакой романтики, только грязь, бутылки и сигаретные бычки.

Слушать Кобякова было все равно что пережевывать сгоревшую прошлогоднюю листву.

– Мы просто хотели воскресить память об этом месте, – осторожно сказал Юра, умудрившись не солгать ни словом. – Я понимаю, сейчас это трудно представить, но когда-то окна были ярко освещены, в саду играли музыканты, а к крыльцу подъезжали экипажи.

– Да, – кивнул Кобяков, сделав еще один глоток, – я тоже помню это место совсем другим. Не дворянским гнездом, конечно... Но в семидесятые здесь был пионерский клуб, библиотека, кружки. На первом этаже стояло знамя дружины в стеклянном шкафу. Вон в том зале меня принимали в пионеры.

Кобяков ткнул сигаретой в одно из окон. Вкусный горячий кофе настроил его на добродушный лад. Тусклые глаза участкового словно просветлели от воспоминаний, и Павла ощутила на языке вкус крепкого, настоявшегося алкоголя. Милиционеру оказалось приятно вспомнить прошлое, а общаться с вежливыми туристами ему было интереснее, чем возвращаться к опостылевшей работе.

– А потом пришли неформалы и все изгадили, – закончил он свою речь и сплюнул под ноги.

– Потерянное поколение, – кивнул Егор. – Мы читали в старой газете, что сатанисты проводили в бывшем поместье ритуал. С человеческими жертвами.

Павла почувствовала легкую неискренность – словно засохшую ириску на зубах. Возможно, Егор просто выстраивал хорошие отношения с местной властью или собирал любую доступную информацию, пусть и относящуюся к делу формально.

– Глупости, – махнул рукой Кобяков. – Журналистские байки, которым верят дураки и помешанные на религии психи. Имели место разборки подростковых банд. Я аккурат из армии пришел. Вокруг перестройка, бизнес, крутиться как-то надо. Пионерскую организацию распустили, клуб закрыли, молодежь озверела от безделья. Алкоголь, наркотики, травля слабых и непохожих – вот и все развлечения. Поместье стало у них чем-то вроде клуба, где они собирались ночами.

Слова о травле непохожих заставили Павлу нахохлиться и спрятать в карманы сжатые кулаки.

– Пацана, которого нашли в петле, довели другие подростки? – спросила она.

– Нет, – нехорошо усмехнулся Кобяков, показывая желтые зубы. – Висельник был главным подонком во всем поселке. Он всех достал своими выходками: кражи, вымогательства, избиения. По нему давно плакала колония, но судьба решила иначе.

На перила беседки опустилась крупная ворона, почистила перья и каркнула, будто рассмеялась. Павла некстати вспомнила, что в некоторых суевериях черными птицами обращаются неупокоенные души преступников.

– И хорошо, – с жестокой улыбкой сказал участковый, – что он не успел натворить по-настоящему серьезных дел. Думаю, его свои же дружки кончили, чем-то он достал даже их.

– Серьезно? – переспросил Егор. – Значит, убийц не нашли? Или даже не искали?

– Это случилось ночью, свидетелей не было, – пожал плечами Кобяков.

Павла почувствовала ложь, словно в груде осенней листвы наткнулась на мертвое тельце уже разлагающегося зверька. Участковый нагло врал.

– Заболтался я с вами. – Кобяков поспешно слез с перил и направился к воротам усадьбы.

Ведомая предчувствием, Павла пошла следом, не замечая окликов товарищей. В голове появилась мысль, делиться которой пока не хотелось.

Кобяков темнил. Павла хотела расспросить его наедине, но опоздала: выйдя за ворота усадьбы, старший лейтенант забрался в служебный уазик и, подняв тучу пыли и сизое облако выхлопного дыма, укатил в сторону Дач.

Павла завела мотоцикл и поехала следом. К ее удивлению, Кобяков отправился не в свое отделение в Зарецке: служебная машина свернула в один из тенистых переулков на окраине поселка и остановилась около покосившейся, серой от дождей халупы. Ее стены покрывали клочья облупившейся краски, а густо разросшиеся стебли дикого винограда почти поглотили окна на фасаде.

А вот это уже любопытно! Павла оставила мотоцикл поодаль и прошла во двор через арку ворот, створка которых висела на одной петле, рискуя убить неосторожного гостя. Из дома доносились приглушенные голоса. Один принадлежал Кобякову, другой – послушнику Гавриле. Сообразив, что заросли винограда послужат прекрасной маскировкой, Павла подошла ближе, осторожно отодвинула зеленую плеть и заглянула в комнату. К счастью, окно было открыто.

Гаврила и Кобяков сидели за массивным деревянным столом. Между ними стояли две разномастные чашки и закопченный чайник, лежали пучок огородной зелени и бутерброды на черном хлебе. В углу комнаты, над плечом участкового, возвышалась массивная божница, где среди темных икон горели свечи и лампады.

– Христом Богом тебе клянусь, Лексей Николаич, не к добру эти люди в проклятый дом ходят! – прогудел Гаврила, обмакивая горбушку черного хлеба в солонку.

– Я прослежу, чтобы больше не лезли туда, – кивнул Кобяков, – но и ты не смей больше к ним соваться. Иначе мигом окажешься в участке, и отец Афанасий тебе не поможет. И про бесов больше не говори. Хочешь, чтобы все вспомнили историю с Гарпом?

– Гарпа Господь наказал, ибо он дьяволу молился, и все наши души через него врагу человечества в кабалу попали. Молюсь о спасении нашем ежечасно. – Гаврила торжественно перекрестился, глядя на свой домашний алтарь.

Остроглазая Павла увидела, что огонек свечи отражается на глянцевой поверхности стоящей среди икон фотографии. Во рту появился привкус сладкой кутьи и прогорклого масла.

– Гарп был малолетним отморозком, и хорошо, что он сдох раньше, чем успел вырасти во взрослого и опасного негодяя. А если тебе или Художнику что-то померещилось, то это от бодяги, которую вы пили! И в петлю Гарп полез в состоянии алкогольного опьянения. Так и отвечай туристам! – отрезал Кобяков, поднимаясь.

Павла чувствовала отчетливый привкус лжи в словах участкового, словно навязшее в зубах тухлое мясо. Ее замутило.

Послушник тоже поднялся, боднул лысой головой, обозначая кивок. Вместе они вышли из дома. Павла из своего укрытия увидела, как Гаврила и Кобяков задержались у милицейского уазика.

Этого времени хватило. В Павле проснулся азарт идущей по следу гончей. Отодвинув марлю, натянутую от комаров, она подтянулась на руках и бесшумно перевалилась за подоконник. Стараясь ступать так, чтобы ни одна доска не скрипнула под ногой, Павла взяла с алтаря фотографию.

Перед ней была смазанная, пересвеченная карточка в белой рамке, сделанная на «Полароид»: компания подростков вокруг двух мотоциклов. В центре – ухмыляющийся наглый парень в кожаной куртке, показывающий в объектив «козу». Рядом длинный, бритый наголо хмырь с татуировками – молодой Гаврила. Другие ребята, всего шесть человек, скалились в камеру, демонстрируя сигареты и бутылки алкоголя в руках.

Один из юношей с фотографии заинтересовал Павлу. Он держался поодаль и смотрел не в объектив, а на лидера банды, словно ожидая приказа или окрика. Шестерка, мальчик на побегушках... Но любопытно было другое. Гаврила фломастером пририсовал ему круглый нимб, а ниже приписал: «Блажен будь, ставший Десницей Господа». Павла вспомнила, что уже видела эту фотографию. Она была в газете, которую Юра нашел в проклятом доме.

Ее размышления прервал шум отъезжающей машины. Спрятав фотографию, Павла поспешила выбраться из дома жуткого послушника. Никаких угрызений совести от маленькой кражи с проникновением она не испытывала. Все лгут и все грешат, и она ничуть не лучше и не хуже.

Мир состоит из лжи, большой и маленькой. Оберегая собственные секреты, люди громоздят один обман на другой, строят настоящие небоскребы из фантазий, а потом сами начинают в них верить.

Что, если милиционер и послушник скрывают не только правду о смерти малолетнего подонка Гарпа, но и нечто большее? Истинную причину перестрелки красноармейцев, которую Егор видел в зеркале? Корень интереса Филиппа к поместью? Например, старинный клад, ради которого пришлось пойти на убийство. Золото и драгоценности, закопанные Зарецкими перед революцией.

Если это так, то Павла найдет их первой. Ради бабушки. Пусть Гаврила и Кобяков хранят маленькие секреты дальше, историю знают и другие. Например, журналист, написавший статью в газету.

Когда Павла вернулась в уединенный домик с зеленой крышей, то застала на веранде только Ингу и Егора. Они играли в шахматы: доска и фигуры были старые, потертые, испещренные царапинами. Белой ладьи не хватало, ее место занимала солонка.

– Студент в архиве, – пояснил Егор, крутя в пальцах черного ферзя. – А Митя в гостях у соседей и, наверное, уже обратил пару несчастных в свою веру. Ты где была?

– Так, потянула одну ниточку наугад, – неопределенно сказала Павла.

Газету с нужной статьей она отыскала на кухне. Обычная районная мелкотиражка, наполовину состоящая из местных новостей, наполовину – из рекламных объявлений. На последней странице Павла отыскала адрес и телефон редакции. Интересно, работает ли там до сих пор автор статьи, пока неизвестный Никита Сомов?

– Егор, дай сотовый? – попросила Павла. – Один звонок – и все. А за связь рассчитаемся, когда найдем княжну и разбогатеем!

Егор протянул громоздкий аппарат с выдвигающейся антенной и объяснил, на какие кнопки нажимать. Сделав вид, что ловит связь, Павла отошла подальше от веранды. Ей повезло: Сомов Никита все еще работал в редакции. Услышав в трубке молодой женский голос, он охотно согласился скоротать вечер за чашкой кофе.

Через час Павла уже была в Зарецке, сидела в забегаловке с открытой верандой и пила дрянной капучино. От лживой улыбки немели губы.

Голос журналиста был на вкус как манная каша с комками – тон инфантильного, неуверенного в себе человека. Внешний вид соответствовал. Молодой, но уже начинающий лысеть пухлый очкарик в мятой рубашке с пятнами на воротнике, он даже на встречу в кафе криво повязал галстук. Никита Сомов мямлил и заикался, но статью узнал и историю, случившуюся в поместье, помнил.

– Понимаете, я хотел писать о молодежи, у которой нет цели в жизни, о потерянном поколении. Их родители строили коммунизм, а что осталось детям? Разочарование, разбитые иллюзии, – объяснял Никита, поминутно начиная протирать очки. – Отсюда и банды, группировки, секты. Я бы написал больше и лучше, но милиция не хотела, чтобы я расспрашивал об этом, да и ребята из компании погибшего подростка отмалчивались. А редактору нужно не глубокое погружение в психологию, а история погромче. Он торопил и требовал ярких заголовков...

Сомов продолжал бы и дальше мямлить про зверя-редактора, требующего сенсаций, если бы Павла упорно не сворачивала разговор в нужное русло. Она положила на стол полароидный снимок. При виде исчерканного Гаврилой фото журналист нервно гоготнул и ослабил воротник рубашки.

– Расскажи мне об этих ребятах, – попросила Павла, изобразив очаровательную улыбку.

Сомов самодовольно откинулся к спинке кресла и начал говорить.

Итак, компанию подростков возглавлял некто Роман Климов по прозвищу Гарп. Это были обычные хулиганы, которые облюбовали заброшенное поместье со зловещей репутацией. Администрация махнула рукой на то, что они устраивали пьянки на руинах. Так продолжалось несколько месяцев, пока Гарпа однажды не нашли висящим в петле в бывшем холле. Милиция не жаловала Климова, имевшего уже несколько приводов за драки и вымогательства. Дело закрыли.

– Если кто-то и знал правду, то это его бывшие дружки. Но они молчали. Может, их запугали. А может, они вместе убили главаря и теперь связаны круговой порукой.

– Этот парень тоже из их банды? – Павла ткнула пальцем в одинокого человечка с нарисованным нимбом.

– Да, это Художник – так его теперь называют на Дачах. Его настоящее имя – Стрельников Игорь Петрович. Хороший парнишка мог бы вырасти, но только не здесь... Здесь ему жизни не давали. Рисовал он здорово, но других подростков сторонился, его за это травили. Прибился к компании Гарпа. Он был у них слугой, шестеркой, мальчиком для битья, а все равно таскался за их бандой, как хвост. Я надеялся его разговорить, но он тоже молчал.

– Я разговорю, – усмехнулась Павла. – Я умею располагать к себе людей.

Стрельников жил на окраине Дач в одноэтажном деревенском доме, стены которого украшали масляные сказочные птицы с женскими лицами. Рисунки были старыми, во многих местах краска облупилась. Грязные окна подслеповато смотрели на улицу, за ними угадывались пыльные занавески. На одном из подоконников стояла стеклянная банка с икебаной из старых лысеющих кисточек. Справа от дома – пожарище, заросшее густой крапивой. Слева – непролазная чащоба запущенного сада за покосившимся забором, на лужайке догнивали старые жигули.

Павла подошла к калитке и нажала на кнопку звонка. В ответ не донеслось ни звука. Несколько раз постучала – зашуршали ветви, в небо взметнулась стая потревоженных птиц. В этот момент Павла краем глаза заметила, как шелохнулись занавески в доме. Она резко обернулась. За пыльными слепыми стеклами никого не было. Наверное, воображение играло с ней, как в поместье Зарецких.

Встав на цыпочки, Павла заглянула за щелястый забор. Двор был загроможден старой мебелью, ящиками, рассохшимися бочками. Сад захватил порядочную часть территории и оплел пирамиды хлама плетями малинника, превратив их в странные живые скульптуры. От калитки вела тропинка к дверям дома. Одна из створок была приоткрыта.

– Игорь Петрович! Художник! – позвала Павла.

Дом молчал, лишь петли скрипнули, когда порыв ветра качнул дверь.

Будет досадно, если свидетель уехал навсегда, бросив хозяйство.

Надеясь рассмотреть еще что-то, Павла обошла сад, продираясь сквозь бурьян в половину ее роста. Забор с противоположной стороны дома давно обвалился. Скользя осторожно, как ящерица, Павла перелезла через груды гниющих досок с частоколом ржавых гвоздей и оказалась во дворе. К задней стене избы прислонилась покосившаяся башня из деревянных ящиков. Павла заглянула в один из них. Он был заполнен всяким хламом, словно хозяин дома собирал вещи с помойки. Пустые бутылки, треснувшее веретено, консервные банки, сломанные игрушки, чашки с отбитыми ручками...

Павла подошла к двери и осторожно заглянула внутрь. Этот путь вел в сени, заваленные разномастной обувью – от стоптанных сапог до детских сандаликов. Часть башмаков была приколочена к стене, образуя странный узор, похожий на цепочки следов.

Какое-то время Павла простояла, слепо глядя на красную туфлю с застежкой-цветком. Павла любила риск, но даже ее затрясло от этой картины. Дрожь сама собой началась от щиколоток и током побежала выше, пока не застучали зубы. Это место походило на логово серийного убийцы из криминальной хроники. Как никогда живо, Павла представила, что скоро здесь окажутся ее сапоги, а тело найдут закопанным под кленом.

«Ни о какой серии убийств в газете не говорилось. Да и местные бы шептались, – напомнила она себе, успокаивая дрожь усилием воли. – Нельзя перерезать столько народа, чтобы никто этого не заметил в крохотном поселке».

Собравшись с духом, она несколько раз стукнула костяшками пальцев о косяк, а потом решительно вошла в дом. Дверь за верандой была не заперта. Павла замерла, вжимаясь в стену, когда увидела на фоне белых прямоугольников окон черный силуэт человека. В петле, уронив голову на грудь, висела черноволосая женщина. Ветер шуршал платьем.

«Стрельников все-таки серийный убийца, – мелькнуло в голове Павлы. – И у него есть почерк. С Гарпом было так же...»

Через пару секунд из ее горла вырвался нервный смешок. Павла поняла, что это очередная инсталляция, – ее обманул царящий в доме полумрак. Художник нарядил магазинный пластиковый манекен в парик и старинное женское платье с кружевами. От окон, потолка и стен к нему тянулось с десяток нитей, оплетая запястья, щиколотки, шею.

«Словно бабочка, распятая в чудовищной паутине», – подумала Павла.

Целую минуту она рассматривала жуткую инсталляцию, не в силах отвернуться. У творца был больной, извращенный, но яркий талант. Наверное, подобное чувство испытывали средневековые крестьяне, когда приходили поглазеть на уродцев в клетках. Когда Павла все же отвела взгляд, то увидела за паутиной веревок стол, заваленный бумагами.

Она сделала несколько шагов, стараясь не отводить взгляда от распятого манекена. Ее преследовала навязчивая мысль, что стоит на миг отвернуться – и чудовище вырвется из оплетающих его нитей и бросится на нее.

На столе лежала стопка газет и несколько карандашных эскизов – интерьеры старой усадьбы, плавно переходящие то в заставленные столами комнаты советских контор, то в каменные коридоры подземелий. Разобрать некоторые из набросков не представлялось возможным: их пересекали злые, острые карандашные линии. Это напоминало одновременно паутину и разбитое автомобильное стекло. Кто-то методично исчеркал каждый рисунок.

Рассматривая эскизы, Павла против воли увлеклась. Она слишком поздно услышала движение за спиной. Слишком поздно обернулась. Ей почудилась тень, словно манекен протянул к ней руку, но пластиковый болванчик, конечно, не мог ожить. Кто-то другой был здесь. Павла не смогла даже закричать от ужаса. Через миг сильнейший удар обрушился на ее голову, и сознание поглотила тьма.

14

Павла

Человек в маске

Павле снилось, что она, снова маленькая, гуляет с отцом в парке. Папа ведет ее куда-то за руку, а она капризничает, просит мороженое, не хочет никуда идти. В конце концов она топает ногой и вырывает маленькую ладошку из сильной отцовской руки. Папа хмурится и строго говорит:

– Будешь так себя вести, оставлю тебя здесь, а себе найду другую девочку!

Маленькая Павла надувает губки и отворачивается, гордо вздернув подбородок. Она знает, что отец шутит. Он никогда ее не бросит. Но папа действительно разворачивается и, ни разу не обернувшись на дочь, уходит прочь, растворяется в толпе людей вокруг. С отчаянным плачем Павла бежит следом, хватает отца за куртку, но, когда тот разворачивается, понимает, что ошиблась. Это уже не папа, а незнакомый человек в похожей одежде.

Она мечется среди толпы чужих взрослых людей, размазывая слезы, цепляется за руки то одного, то другого и каждый раз ошибается. Отца здесь нет. Куртки обманывают ее, притворяясь папиными. Она заблудилась, запуталась среди лживых иллюзий, и родители, даже если простят ее, уже не смогут найти.

От мельтешения людей вокруг начинает кружиться голова, к горлу подкатывает тошнота. Обессилев, Павла ложится прямо на холодные камни, сворачивается в клубочек и замирает...

Пробуждение было мучительным. Тошнота и не думала отступать, как и холод камней под щекой. Вокруг царила кромешная темнота. Павла не могла рассмотреть даже собственных поднятых рук. Затылок ломило. Чуть выше виска наливалась горячей болью здоровенная шишка.

«Меня чем-то ударили по голове», – подумала Павла.

Мысли разбегались от нее, как бросаются врассыпную рыбки, стоит опустить в пруд руку. Боль не позволяла сфокусироваться.

Шатаясь, Павла поднялась на ноги. Она наугад, вслепую сделала несколько шагов, уперлась в шершавый холодный камень. Держась левой рукой за стенку, она повернула направо и снова натолкнулась на преграду. Двинувшись налево, Павла вдруг уткнулась в нечто массивное, деревянное, занозистое, пахнущее гнилью и плесенью. Ощупав препятствие, она поняла, что перед ней огромные бочки. Похоже, это какой-то погреб.

Павла попыталась допрыгнуть до потолка, но не смогла. То ли погреб был слишком велик, то ли ей не хватало сил.

– Эй! Кто-нибудь! Выпустите! – заорала Павла в темноту.

«Пустите... пустите... пустите», – ответило ей гулкое эхо.

– Кто-нибудь меня слышит?! – Павла вложила в крик последние силы и затихла, напрягая слух. Ответом была могильная тишина.

Шаг за шагом Павла обошла все четыре стены, но так и не обнаружила дверь.

«А если я тут навсегда? Если меня посчитали мертвой и просто бросили здесь?» – мелькнуло у нее в голове.

С осознанием этого пришел страх. Ужас затопил Павлу черной леденящей волной. Утратив остатки контроля, она стала метаться от стены к стене, начала царапать, пинать, бить кулаками холодные равнодушные камни.

– Я здесь! Помогите! Меня заперли!

Вновь гробовое молчание. Тишина давила на перепонки. С тем же успехом очнувшийся в гробу человек мог стучаться в деревянную крышку. Охрипнув и сломав несколько ногтей, Павла села прямо на пол и спрятала лицо в ладонях, пытаясь немного успокоиться и скрыться от мрака, обступающего ее со всех сторон.

«Нет, ребята заметят, что я пропала, они будут искать», – подумала она.

Но следом пришла новая мысль, от которой стало совсем тошно: она никому не сказала, куда собирается ехать. Словно княжна Ксения, которая молчаливо покинула поместье. И больше ее никто не видел.

Павле захотелось завыть от страха и бессилия. Кажется, была раньше такая пытка: заключенного оставляли в яме на много дней без огня и провизии, словно его больше не существует. Бедняга медленно умирал, позабытый всем миром.

В этот момент откуда-то справа донесся шум и металлический лязг. В темницу проник круг белого электрического света.

Подняв голову, Павла увидела черный прямоугольник: кто-то отворил крохотную дверку, скрытую в нише. Луч фонаря пробежал по каменному полу и ударил в глаза. Заслонившись ладонью, сквозь пальцы Павла смогла рассмотреть только смутный черный силуэт.

– Дернешься – удавлю, как крысу, – раздался приглушенный голос.

Слова были на вкус как картон, известка и засохший клей.

– Я не буду дергаться, – пообещала Павла, облизнув пересохшие губы.

Похититель осторожно приблизился, не отводя от нее луч фонаря. Павла, как ни щурилась, смогла разглядеть только бесформенную темную куртку и лицо – белое, неестественно-правильное, настолько соразмерное, что неприятно было смотреть. «Гипсовая маска», – через миг догадалась она. Прорези на месте глаз казались черными провалами.

– Рассказывай! – приказал человек в маске. – Кто ты? Кто твои друзья? Что вы ищете в старом поместье?

Наверное, такую фразу мог сказать злодей из дешевого фильма.

– Вежливые люди представляются первыми, особенно разговаривая с дамой, – храбрясь, ответила Павла.

Она надеялась, что в темноте не видно будет еще мокрых глаз и потеков туши на щеках.

– Здесь вопросы задаю я, – сказал Маска.

Еще одно клише, которым пользуются только плохие парни в боевиках.

Павла вдруг нервно засмеялась. Вся ситуация начала казаться ей балаганом, плохой пьесой. Несчастная пленница в руках злобного похитителя. Она смеялась до икоты и никак не могла остановиться, не обращая никакого внимания на угрозы, которые глухо сыпались из-под маски.

– Извини. – Павла издала последний нервный смешок. – Ты о чем-то спрашивал?

– Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда станешь медленно подыхать в этой норе без пищи, без воды, без света! – Похититель сжимал кулаки, но бросаться в драку не спешил.

Вкус жеваного картона, бумаги и гипса наполнял рот. Бутафория. Дешевая бутафория. Павла издала еще один смешок. Теперь она заметила, что на одной из бочек стоит уродливая инсталляция: пластиковая черепушка, на которую нацепили подвенечную фату, и несколько оплывших огарков свечей вокруг.

– Тебе кто-то говорил раньше, что ты отвратительный драматург, Художник?

Маска молчал.

– Это ведь ты. – Павла склонила голову набок. – Художник, ты лжешь. Ты меня и пальцем не тронешь.

Весь страх, терзавший ее несколько минут назад, куда-то улетучился. Перед ней стоял слабый, мягкотелый, напуганный человек. Он не чувствовал силы даже перед девчонкой, которую запер в подвале, и голос выдавал его.

– Ты не преступник и не убийца, – сказала Павла. – Отнять жизнь не так легко, как кажется. Или я ошибаюсь? И ты однажды уже перешел эту черту, когда расправился с Гарпом, злым мальчишкой, травившим тебя в детстве?

– Вы не понимаете, во что ввязались, – ответил Маска после долгого молчания. – Гарп погиб от моих рук, но это был не я!

Павла вдруг почувствовала, как на языке начинает таять картон, сменяясь липким, соленым вкусом крови. Голос Художника изменился, стал глухим и низким, словно доносился со дна колодца.

– Гарп был моим другом! Он был жесток ко мне, но я это заслужил. Я был хлюпиком, слабаком, а он учил меня жизни. Я никогда бы не убил его. Мы жгли костры и звали демонов. Мы думали, что это страшная игра, но мы разбудили Ту-Что-Спит. Она всегда была здесь: в досках паркета жили ее шаги, в перилах лестниц прятались прикосновения ее рук, в стеклах и зеркалах таились ее отражения. Она не захотела, чтобы мы были здесь. И тогда она вошла в меня, и я стал ее руками...

Начав говорить, Маска уже не мог остановиться. С каждым словом его речь теряла связность, и Павла все больше холодела, понимая, что слышит чистую правду. Страшную правду человека, который придумал демона и поверил в него. В тот же миг она догадалась, где находится. Это были подвалы особняка Заречье, должно быть, не отмеченные ни на одной известной схеме.

– Столько сил впустую! Жил тут, как крыса, вынюхивал забытые ходы. Плел для нее паутину! Осколки зеркал, обрывки книг, страницы прошлого. Пел колыбельные, убаюкивал! Спи вечным сном, спи, моя хорошая... Зачем? Зачем вы приехали? Начали топать, шуметь, будить!

Художник стал нервно расхаживать из угла в угол. Луч фонаря заметался по стенам. Человек в маске больше не казался Павле плохим актером, играющим злодея на детском утреннике. Ей стало по-настоящему страшно от этой перемены.

– Кто-то из вас, глупцов, уже убит? Кого-то пытались убить? – резко спросил Художник.

Павла покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Ей казалось, что она пытается прожевать сочащийся кровью кусок сырого мяса. Она боялась, что, стоит разжать плотно сжатые губы, ее стошнит прямо на пол.

– Неважно! Она уже проснулась, Та-Что-Спит уже проснулась. Или скоро проснется. Вы все умрете. Вы все, один за другим! Один за другим...

«Митенька!» – вдруг вспомнила Павла.

Она не видела, как мальчишка сорвался с лестницы, но слышала треск ломающихся перил. Она отвлеклась на что-то, они все тогда беспечно разбрелись по сумрачным комнатам особняка. Может, это Художник толкнул его в спину?

– Если бы ты знала, сколько труда я вложил, чтобы сохранить эту тайну! – продолжал свою бессвязную речь безумец.

Остановившись, он развернулся к Павле, сунул руку в карман и вынул какой-то предмет. Раздался щелчок пружины, и из кулака Художника выросло хищное лезвие выкидного ножа.

– Я сторож. Та-Что-Спит должна спать и дальше. Древние ходы, старые лестницы. Из коридора в коридор, через окна, через двери. Старые побрякушки, вороньи перья, красные галстуки – всё впустую. Я не позволю... Я не позволю разрушить нити судьбы. Не позволю выпустить смерть из темных подвалов. Пусть даже мне придется пролить кровь снова! Ты умрешь сейчас, остальные потом, если не уедут. Один за другим...

Последние слова человека в маске вдруг прервало доносящееся откуда-то сверху пиликанье. Сработала автомобильная сигнализация.

15

Павла

Скелет в шкафу

Неразборчиво ругаясь, Художник бросился к нише, в которой пряталась дверь. Загрохотал, закрываясь, засов. Мрак и тишина вновь окружили Павлу. Звук сигнализации стал почти неслышим.

В висках лихорадочно стучала кровь, мысли роились в голове. Если сработала сигнализация, значит, снаружи кто-то есть. Может быть, Кобяков заметил чужую машину? Или Гаврила. Пусть лучше сюда спустится жуткий послушник, чем одержимый собственными фантазиями убийца.

На ощупь Павла подобралась к той стене погреба, у которой пиликанье было громче. Встав на цыпочки, она подняла руки над головой и кончиками пальцев уловила прохладное движение воздуха. Сквозняк и звук сигнализации исходили из маленького слухового окошка под потолком. Шириной оно было не больше пары кирпичей.

Подпрыгнув, Павла смогла зацепиться за край, но сразу сорвалась. Она хотела крикнуть что-нибудь в окошко, но сразу шарахнулась назад: сквозь него в погреб, извиваясь, словно гигантская личинка, ползло что-то живое. Одним резким движением выдернув себя из лаза, оно обрушилось на пол, осыпав Павлу комьями земли и кирпичной крошки.

– Тихо! Только не ори! – зашипело оно на Павлу голосом Митеньки. – Ты живая? Темно, как в могиле. Погоди, сейчас свечу запалю.

Раздалось чирканье спички. Сноп искр на секунду осветил Митино лицо, перемазанное землей, пламя отразилось в диких раскосых глазах. Через секунду затеплился огонек тоненькой церковной свечки.

Рассмотрев наконец своего спасителя, Павла сгребла мальчишку в объятия. От облегчения в носу защипало, поэтому она быстро стерла рукавом слезы и потекшую тушь.

– Это Художник, Стрельников, запер меня здесь! – от волнения сбиваясь, зашептала Павла. – Это он развешивал по усадьбе хлам на ниточках. Он хочет убить меня, а потом всех вас! Он свихнулся: считает, что сторожит здесь призраков, а мы ему мешаем!

Митенька зажал ей рот ладонью. На перепачканном лице тревожно сверкали глаза.

– Потом, – тихо сказал он. – Ты как?

– Идти смогу.

– Инга и Егор сейчас отвлекают урода, а нам нужно выбираться!

Выскользнув из объятий Павлы, он быстро осмотрел глухие стены вокруг, разгоняя мрак огоньком свечи. Попробовал плечом запертую дверь, с сомнением взглянул на слуховое оконце под потолком.

– Павла, сможешь пролезть туда? Я подсажу! Юра ждет снаружи, он поможет.

Вскарабкавшись на подставленную спину подростка, Павла сумела дотянуться до слухового окна и отчаянным рывком втиснула в него голову и плечи. Жилистый и крепкий Митенька подтолкнул ее. Извиваясь, она полезла наверх. К сожалению, лаз был настолько узкий, что Павла почти сразу застряла. Камни стиснули ее со всех сторон. С ужасом она поняла, что ей не хватает воздуха, начала дергаться туда и обратно, а потом вдруг услышала скрежет и почувствовала, что теряет опору.

С грохотом и эхом, отразившимся от стен, Павла полетела вниз. Вместе с ней обрушился огромный кусок кладки.

Митя цокнул языком.

– Ничего не выйдет.

– Тогда придумай что-то другое! У Стрельникова нож, и он совсем рехнулся! Хочет зарезать меня на алтаре с пластиковой черепушкой!

– Алтарь, говоришь?

Заметив странную композицию, Митенька подошел к бочкам и откинул фату. Огонек свечи бросал отблески, наполняя костяные глазницы злым светом. Митя с любопытством взял череп в руки и повертел, рассматривая со всех сторон. Губы беззвучно зашевелились в молитве.

– Царица Небесная и святые угодники! – прошептал парень. – Он настоящий.

– Ты с ума сошел? – Павла застыла на месте, не в силах шевельнуться.

Она поверила сразу же. В словах Мити не было и тени лжи. Трухлявый желтоватый череп не мог быть бутафорией. Такого не делают в магазинах для розыгрышей. Художник что, еще и гробокопатель? Откуда он вообще взял его?

– Значит, Стрельников успел раньше нас, – сказал Митя печально. – Раньше нас нашел Ксению.

«И сошел из-за этого с ума», – подумала Павла.

Вдруг за дверью раздались торопливые шаги. Вернув череп на место, Митенька задул свечу и бесшумно растворился во мраке. Загрохотал засов. В погреб снова ворвался холодный электрический луч. Круг света скользнул по лицу Павлы, каменным плитам, бочкам и замер, наконец, на причудливом алтаре. Фата была сорвана. Митя не успел вернуть ее на место.

– Что ты наделала! – простонал человек в маске.

Он не отводил фонаря от скалящегося черепа. Руки тряслись.

– Ты разбудила Ее, несчастная дура! Неправильно, нельзя! Теперь она не уснет, пока не заберет кого-то!

Захлебываясь истерическими всхлипами, Художник бережно взял череп в ладони и упал перед алтарем на колени. Маска сползла с лица, обнажая белый лоб. Только сейчас Павла заметила, какие у него хрупкие, тонкие руки – руки творца, которые должны держать кисточку, а не раскладной нож.

В этот момент за его спиной вырос Митенька. Сжимая в руке обломок кирпича, он одним бесшумным прыжком преодолел разделяющее их расстояние и обрушил свое оружие на затылок сумасшедшего. Глухой звук удара – и Художник ткнулся лицом в пол. Маска раскололась надвое. Стрельников остался лежать без движения, все еще сжимая в руках желтоватый череп.

Митенька тряхнул Павлу за плечи, выводя из оцепенения. Вручив ей фонарь, выпавший из рук Художника, он подтолкнул ее к выходу. На бледном лице пацана не было уже и тени страха, а от прикосновений оставались багряные следы. Нет, не кровь. Всего лишь кирпичная пыль.

Павла послушалась. Не успев осознать все, что случилось в этом подполе, она действовала механически, словно заводная кукла. Выбравшись наконец за дверь, она оказалась в большом темном помещении. Здесь громоздились холмы битого кирпича и гниющих досок, горы искореженного металлолома, шаткие небоскребы истлевших книг. Во все стороны уходили черные проходы, которые венчались полукруглыми кирпичными арками.

Под усадьбой Зарецких действительно прятался лабиринт, вход в который знал только сумасшедший Художник.

Откуда-то доносились человеческие голоса, гулко отражаясь от высоких сводов. Павла пошла на звуки и, свернув за угол, едва не врезалась в чью-то широкую грудь. Сильные руки, спортивная куртка, пахнущий облепиховым вареньем голос... Это был Егор.

– Живая? – наконец смогла разобрать его слова Павла.

Она кивнула. Нужно было рассказать про Художника, который лежит без движения и, возможно, не дышит. Про настоящий череп, про дверь и темную каморку с алтарем... Но голос не подчинялся Павле. Егор сгреб ее в медвежьи объятия и потрепал по голове, но тут же отдернул руку, едва коснулся ссадины на виске. Откуда-то появилась Инга, раскрасневшаяся, взъерошенная. Рыжие волосы пылали, как огонек Митенькиной свечи. Подоспел Юра: на лице студента читалась тревога, белый свитер был перепачкан травой.

– Ну хватит, я не умираю, – неловко сказала Павла, выворачиваясь из объятий. – Это не страшнее, чем Гаврила с охотничьим ружьем.

Ей стало совестно. Люди, которым она не доверяла ни на грош, все-таки волновались о ней достаточно, чтобы заметить, что она не вернулась к ужину.

– Так вот как выглядит засыпанный первый этаж, – сказал Юра, пока они шли темными коридорами. – Тут можно блуждать месяцами.

– Спуск в эту часть подвалов был загорожен стендами, а в советское время, судя по остаткам досок, заколочен. Даже Филипп знал лишь о малой части погребов, – пояснила Инга. – К счастью, этот тип, Стрельников, торопился и не успел замаскировать дверь обратно.

– Лично я теперь потрачу пару суток, чтобы отодвинуть каждый стенд и каждый старый шкаф, – пообещал Егор.

Павла едва плелась, опираясь на плечо Юры. Требовалось немало усилий, чтобы изображать гордо вздернутый подбородок. Губы кривились, никак не желая складываться в надменную улыбку.

– Я же говорил, что тут есть скелеты! – ликовал Митя.

Слова Егора напоминали теплый, чуть горьковатый отвар из шиповника и облепихи, Митеньки – горячий постный хлеб. Вкус заботы и желания помочь. Как давно Павла чувствовала его в последний раз? Может быть, изредка, когда бабушка еще была здорова.

За следующим коридором лучи фонарей уперлись в каменную винтовую лестницу, которая заканчивалась полуоткрытой железной дверью. Вскарабкавшись наверх, Павла увидела опрокинутые и перевернутые книжные шкафы. Истрепанные книги рассыпались по полу. Похоже, они оказались в бывшей библиотеке. Снаружи долетел шум двигателей и вой сирены. Сквозь щели в заколоченных окнах пробился желтый свет фар.

«Уже поздний вечер», – поняла Павла отстраненно.

– Это свои, – успокоил Егор.

У ворот поместья их встретил милицейский уазик, из которого выскочили всклокоченный лейтенант Кобяков и незнакомый молодой милиционер с автоматом через плечо. Рядом стояла «буханка» скорой помощи. В лучах фар кружилась мошкара.

Участковый сразу приметил Павлу, но Егор решительно перехватил его на половине пути. Он достал из кармана «корочки» частного сыщика, которыми до последнего старался не светить. Тон стал сухим и официальным.

– Девушке нужна медицинская помощь. Похитивший ее преступник обезврежен, нужно как можно скорее провести арест и осмотреть место происшествия, – сказал Егор Кобякову.

Лейтенант окинул всех грозным взглядом, строго предупредил, чтобы они и не думали покидать Дачи, и отправился в дом следом за Егором. Павла, опираясь теперь на плечо Инги, пошла к скорой помощи. Вернее, ее повели. Время, летевшее до этого скоростным поездом, снова замедлилось и стало тягучим, как патока. Навязчиво ныла голова.

Фельдшер осмотрел шишку на виске и задал несколько вопросов. Павла отвечала невпопад. Картинка начинала плыть, лицо седого врача двоилось. Особняков тоже стало два: рядом с Заречьем выросла его тень. Павла опустила взгляд на сапоги, и ее затошнило. Заподозрив сотрясение мозга, фельдшер велел садиться в скорую и ехать на рентген. Инга вызвалась ее проводить.

– Как вы нашли меня так быстро? – спросила Павла, когда «буханка» помчалась сквозь ночь, качаясь и подпрыгивая на ухабах.

– Стемнело, а ты не вернулась. – Инга машинально коснулась футболки в центре груди. – Егор позвонил по номеру, который ты набирала последним. Дозвонился до журналиста, тот назвал адрес, по которому ты могла поехать. Адрес Стрельникова. Там мы нашли твой мотоцикл, и Егор увидел в зеркале заднего вида, как какой-то тип затаскивает тебя в жигули. Вот тут мы все испугались всерьез!

Инга нервно рассмеялась, но веселья в ее голосе не было. Лжи, впрочем, тоже.

– Мы сразу поняли, что похититель связан с чертовым Заречьем, и рванули туда. Мы нашли жигули в кустах, за ручьем, а потом увидели свет фонаря в подвальном окошке. Мы-то боялись, что тебя уже на кусочки режут.

Павла хмыкнула:

– Почти резали.

Руки все еще мелко дрожали. Инга осторожно накрыла ее ледяные пальцы теплой веснушчатой ладонью.

– Да ты там замерзла! Холод в подвалах собачий...

Слова Инги оказались на вкус как горький шоколад с кусочками фруктов. В них не осталось ни одного лживого мыльного оттенка. Павла не знала, как к этому относиться. Измученная болью голова оказалась не готова к новым мыслям.

Коридоры в фельдшерском пункте были выкрашены чахоточной желтой краской. Тускло мигали лампы дневного света, в носу щипало от запахов спирта и формалина. Дежурный врач, пожилая, невыспавшаяся и оттого злая, неодобрительно покосилась на татуировки Павлы. Быстро закончив все необходимые процедуры, она указала на кушетку и велела отдыхать до утра. Кровать выглядела жесткой и неуютной. Пружины при каждом движении страдальчески стонали.

– Принести тебе чаю? – предложила Инга.

Она не уходила, явно собираясь сидеть у постели раненой до утра. Смешно. Они даже не были подругами. Или не были подругами до этого дня?

Павла покачала головой и попросила:

– Просто посиди рядом. И свет не выключай, пожалуйста. Глупо, конечно, но мне кажется, если закрою глаза, снова окажусь в подземелье. Я и не знала, что такая трусиха.

– Меня бы тоже трясло от страха, – пожала плечами Инга. – Хотеть жить – это нормально.

Она села рядом, откинула голову и устало уткнулась затылком в больничную стену. Павла вдруг вспомнила, что для Инги и прошлая ночь не была спокойной. Некоторое время они сидели в тишине – каждая молчала о своем. А потом их мягким пуховым платком окутал сон.

Павлу разбудил шум на улице. Она рывком поднялась на локте и тут же со стоном уронила голову на подушки. Инга птицей вспорхнула с кресла, в котором, похоже, дремала, и раздвинула жалюзи. Рассветные лучи хлынули в палату, окрашивая желтушные стены в золотой.

Следом за солнцем в фельдшерский пункт ворвались охотники на привидений. Попробовав это название на вкус, Павла заметила, что оно не забавляет ее так сильно, как раньше. Только не после слов Художника. Не обращая внимания на возмущенного фельдшера, команда окружила кушетку Павлы. Ее снова спрашивали, каково было в подвале и не болит ли голова, ей предлагали сладкий чай и рассказывали о задержании Стрельникова-Художника.

Павла отвечала односложно, иногда смеялась. Вкусы смешались на языке в восхитительную, несочетаемую палитру. Их было слишком много, больше, чем она привыкла, но отчего-то не вызывали тошноты. Даже острый, как перец, страх при свете солнца казался приятным.

– Интересно, где Стрельников взял череп Ксении? – Юра задумчиво смотрел на кубик Рубика в руках.

Головоломка была почти собрана. На темно-синей грани, которую Павла видела с койки, только один квадратик белел слепым пятном, будто открытое окно в многоэтажке.

– Выкопал в том же подвале. – Егор дернул плечом. – Так он сказал Кобякову. Якобы сам дом подсказал ему, где лежат кости.

– Стрельников верил, что им завладел какой-то демон, – с неохотой сказала Павла.

От воспоминаний о голосе безумца начинали болеть виски.

– Уже неважно, – махнул рукой Егор. – Поиски в любом случае подходят к концу.

– Неудивительно, что княжну не могли найти все эти годы. – Юра снова повернул ряд головоломки. – В подвалах, куда и лестницу-то с ходу не найдешь... Она лежала бы там, пока здание не снесли бы.

– Интересно, кто закопал ее там? – вслух спросила Павла. – И как она умерла?

– Ее отравили, – уверенно сказал Митя.

Все обернулись к нему. Пацан стоял, прислонясь спиной к стене, и жевал одно из кислых яблок, которые принесли для Павлы в авоське вместе с мелкими желтыми грушами.

– Почему ты так думаешь? – спросил Егор, и взгляд его холодных белесых глаз стал цепким.

– Потому что скелет так сказал, – пожал плечами Митенька. – Благословлен я, чтобы мертвяков понимать, ясно?

Он откусил от яблока еще кусок и ухмыльнулся.

16

Митя

Учитель

Митя не любил возвращаться мыслями к тому дню, когда ему открылся особенный, темный дар – раскрывать тайну чужой смерти. Воспоминания давили на него, как толща земли, тянули в могилу, забивали ноздри запахом гнили.

К тому времени он уже несколько месяцев прожил в доме Учителя. Лица родителей пусть не стерлись совсем, но постепенно забывались. Этому способствовали и тяжелый труд на общину, и строгие порядки, и особенно странная горькая вода, которую воспитанников заставляли пить перед отбоем. После нее голова тяжелела, а сны приходили странные.

Другие мальчики часто плакали и звали мать. У них были одинаковые стриженые головы, серые и голые, как капустные кочаны. Там, где старшие названые братья неумело орудовали бритвами, оставались безобразные шрамы. Остальные дети тосковали по тому, что было до общины, и не хотели забывать, но не Митенька. В его прежней жизни было мало тепла, поэтому он первый вставал в очередь за горькой водой.

Однажды брат Иван разбудил их ранним утром. Кроме Мити, он взял с собой еще троих мальчиков его лет. Он позволил воспитанникам сбегать до нужника и ополоснуть сонные морды ледяной водой, но не разрешил позавтракать. Протирая кулаками глаза, мальчики вышли за околицу и оказались на деревенском кладбище. Здесь их ждали Учитель и старшие братья по вере. В руках они держали тонкие саваны. В земле уже виднелись черные пасти ям. Могил, как и мальчиков, было четыре.

– Вы умрете в одной своей ипостаси, чтобы возродиться в другой, – раздался гортанный голос Учителя. – Исчезнут беспризорные мальчишки, родятся пророки!

Старшие братья стали заворачивать младших в саваны, опускать в ямы и забрасывать землей. Из свежих могил вначале доносились глухие стоны, но звуки быстро стихали. Митя, дрожа от ужаса, как пойманная в амбаре мышь, ждал своей очереди. Он был последним.

Когда брат Иван попытался накинуть ему на плечи саван, смирение вдруг оставило Митю. Он выл, как бешеный, рвался из рук и лягал братьев по вере. Он даже до крови укусил Учителя за руку. Только несколько дюжих парней смогли скрутить его и уложить мордой на колкую кладбищенскую траву. Брат Иван вдавил между лопаток тяжелый сапог. Избитого и связанного, Митю кое-как запеленали в саван и бросили в могилу. Он брыкался и выл. Братья где-то сверху заработали лопатами.

Влажная, пахнущая червями и перегноем почва укрыла его тяжелым одеялом. Саван защищал глаза и ноздри, но земляная масса давила на грудь до боли в ребрах, сковывала ноги и плечи. От острого, физически ощутимого страха перед глазами плясали красные и желтые круги. Какое-то время Митя слышал только грохот собственного сердца и хлопки, с которыми лопата ровняет свежую могилу.

Повозившись, он вдруг напоролся плечом на гнилую доску. Старый гроб! Митя был здесь не один, его подхоронили к мертвецу! Чьи-то заботливые руки обняли его за плечи, погладили по голове, успокаивая. Остро запахло тухлятиной. Митенька зарыдал, размазывая слюни по савану.

«Успокойся, мальчик. Ты будешь жить долго, – прошелестел над ухом тихий голос. – Жить, чтобы нести дальше мой дар».

Митя дернулся всем телом, до хруста в суставах, и вдруг понял, что ничто его больше не сдерживает. Веревки на руках и ногах легко треснули: потом оказалось, что меньше чем за несколько минут в могиле они прогнили насквозь. Саван рассыпался, как невесомая паутина, и земля полетела Мите на голову, забилась за шиворот и в рот.

Зато он смог двигаться! И, как крысенок, начал отчаянно рыть ход наружу. Почва была мягкой и влажной после вчерашнего дождя, но он все равно изломал ногти и поранил пальцы. Митя вынырнул на поверхность, хрипя и отплевываясь. Ребра ходили ходуном, все тело болело.

Проморгавшись, он увидел, что братья по вере и сам Учитель опустились перед ним на колени, складывая руки в молитвенном жесте. Их лица светились счастьем, точно они узрели чудо.

Остальные могилы были все так же тихи. Кроме Мити, не выкопался наружу никто.

– Твой дар?

Они все смотрели на Митеньку. Инга – женщина с огненными волосами. Егор – человек, который боится зеркал и замерзших рек. Студент Юра, такой обычный и нормальный среди них. И Павла – злая девчонка с перевязанной головой. Под глазами у нее синяки, словно пятна на мордочке енота, и тушь совсем размазалась, а она даже не пыталась поправить макияж. Такие разные и такие похожие. Одна команда.

Митенька произнес про себя это слово, пробуя, как конфету, на вкус. Слово ему нравилось, и нравились эти люди. Он даже вплетал их имена в тихие вечерние молитвы, которые творил в одиночестве у образков. У него давно не было друзей. Не осталось даже братьев по вере с тех пор, как милиция разогнала общину. На деревенском кладбище нашли свежие могилы, а под землей – косточки. С тех пор им с Учителем пришлось скрываться.

– Я не родился с этим даром, – медленно начал рассказ Митенька. – Когда я был совсем малой, Учитель отвел меня на старое кладбище за холмом. Там хоронили пророков. Я лег в одну из могил, и спавший в ней дух дал мне умение. С тех пор я могу точно сказать, как умер человек, если коснусь его костей.

Договорив, Митя посмотрел на друзей с опаской. Он боялся увидеть на их лицах отвращение и страх, что так часто следуют за откровенностью. Но они кивали. Они его понимали. У каждого была своя могила и собственное перерождение.

– В каком смысле – лег? Умер, что ли? – спросил Юра, нервно оправляя рукав.

– Нет. По-обычному, – пожал плечами Митенька. – Как ты на ночь ложишься в постель.

Потом ему часто снилось, как его закапывают заживо. Он снова слышал звук падающей сверху рыхлой земли, чувствовал, как могила стискивает плечи и грудь, не давая сделать вдох, но страха больше не было, словно его забрал с собой мертвец. Было любопытство – а что там, за гранью?

– Жесть, – прошептала Павла. Глаза у нее округлились.

– А мне прострелили ногу, – неожиданно признался Юра.

У него быстрые пальцы, а в пальцах – кубик, цвета на котором меняются, на первый взгляд, хаотично, пока не встают в единственно верную комбинацию. Теперь все смотрели на студента, а он – на головоломку.

– Попал в бандитскую заварушку, – сказал он. – Черные археологи могли бы меня убить, но... Повезло. Только шрам остался. И дар этот дурацкий.

Юра закатал джинсы до колена, чтобы показать круглую впадинку – след от пули. Он торопливо скомкал штанину дрожащими пальцами. Егор положил ему на плечо сильную руку.

– Мы называем наши способности дарами и талантами, но наверняка никто из нас не считает это подарком судьбы, – произнес Егор. – Я получил свой, потому что не смог спасти лучшего друга.

– В моей груди бьется чужое сердце. – Инга упрямо выдвинула вперед челюсть. – Я не сожалею об этом! Я хотела жить! Но я никогда уже не увижу собственных снов.

– Я разрушила свою семью, потому что не умела держать язык за зубами. – Павла нервно усмехнулась. – Мне казалось, что правда важнее любви. И теперь я не могу перестать чувствовать ложь.

И как-то так само произошло, что все пятеро, не сговариваясь, встали в круг и положили друг другу руки на плечи. Потому что так правильно. Митя видел справа от себя тонкий профиль Юры, а слева – белое, осунувшееся от усталости лицо Павлы. Инга уткнулась лбом в мускулистое плечо Егора, а он, успокаивая, похлопал ее по спине.

Если бы фельдшер сейчас вернулся в палату, посчитал бы их, наверное, сумасшедшими или, чего хуже, теми самыми сатанистами.

Одежда Мити все еще пахла землей. В рыжих волосах Инги запуталась паутина. Павла выглядела так, будто подралась с бродячими собаками... Все пятеро молчали, потому что есть моменты, когда слова уже не нужны.

В Дачах не было приличной больницы, только травмпункт. Фельдшер, зашив рану на виске Павлы парой грубых стежков, выписал направление, предупредил о рисках и отправил ее восвояси.

– Я отсюда никуда не уеду! – предупредила она. – Скелет княжны уже выкапывают. Не сегодня-завтра всё решится, и я не хочу пропустить развязку истории!

Юра освободил для нее тахту на кухне, а сам согласился поспать пару ночей в гамаке. Митя помог ему перенести на веранду целую кипу ветхих журналов. Студент листал их вечерами, шелестя сухими страницами, и временами что-то записывал в блокнот. Митя однажды заглянул ему через плечо просто из любопытства. Там была скучнейшая статья про открытие краеведческого музея в сорок седьмом году. Красным фломастером Юра обвел имя Сидора Лукича Козоедова.

Инга нашла в шкафу ворох пледов, связанных когда-то, должно быть, бабушкой-хозяйкой, и устроила для раненой постель помягче. День пролетел в мелких хлопотах. Егор сдул пыль с древнего телевизора, который они до этого не решались включать, и стал настраивать антенну. По экрану, искаженному рябью помех, забегали маленькие футболисты.

Егор заинтересовался, принес с кухни табурет и уселся смотреть матч, время от времени поправляя антенну, когда изображение на экране искажали помехи. Когда кто-то из маленьких футболистов, семеня ножками, добегал до ворот и закатывал в сетку мяч, Егор то шумно радовался, то, наоборот, с разочарованием хлопал себя по коленям.

Митенька наблюдал за этим, свернувшись на подоконнике, будто тощий дворовый кот. Его не интересовал футбол, но приятно было, что их команда сидит вместе, словно настоящая семья. По карнизу крыши, воркуя, ходили толстые и оттого ленивые голуби. Вечерело. С полей долетало редкое нестройное мычание: в Дачах некоторые хозяева еще держали коров.

Именно Митя первым увидел знакомую иномарку – черную и хищную. Вскочив с подоконника, он помахал нанимателю рукой. Но сегодня Филипп был не один. Следом за ним из машины вышел стройный пожилой мужчина лет пятидесяти, гладко выбритый, в белой шляпе и круглых солнцезащитных очках. Митенька прикусил губу. Этого человека он знал даже слишком хорошо.

– Кто это? – спросил Юра, тоже с любопытством приникнув к окну.

Митя промолчал.

Филипп вошел первым, без стука. Лицо у него было встревоженное.

– Все живы? – с порога спросил он.

– Пока помирать не собираюсь, – крикнула Павла с кухни.

– Мы в порядке, – заверила Инга. – Мы за себя постоять умеем.

Она по-особенному улыбнулась Филиппу. Мите даже стало неловко от того, что он это увидел: такие улыбки должны предназначаться кому-то одному, нельзя на них смотреть просто так. Филипп, спрятав ответный смущенный взгляд, ослабил узел галстука и сразу прошел на кухню. Павла тут же начала рассказывать, как ее едва-едва не прикончил местный псих.

Мужчина в солнцезащитных очках переступил порог. Он снял шляпу и повесил на гвоздь. Волосы у него были почти совсем седые – будто шапка белой пены, которая поднимается над морскими волнами. Он вошел в дом по-хозяйски, даже не обтерев ботинки. Егор оторвался от мельтешения человечков на экране и преградил ему дорогу.

– А вы кто? – спросил он угрюмо.

Егор был выше и шире в плечах, но сейчас, босой, с полотенцем на плече, он выглядел маленьким и незначительным рядом с этим горделивым седым человеком. Старик опустил очки и посмотрел прямо на Митю пронзительными темно-серыми глазами, под взглядом которых нельзя было солгать.

– Представишь меня?

– Это мой Учитель, – неловко сказал Митенька, сползая с подоконника на пол. – Мой духовный наставник и пастырь нашей общины.

На лице Егора промелькнуло удивление. Люди обычно считают, что у проповедника обязательно должны быть косматая борода до пупа, неопрятное платье и громовой голос. Но Учитель оказался худым и сухим, как тростинка. И никакой бороды: он гладко брился. Рот у него был маленьким и нервным, как у женщины, а голос тихим, но властным.

– Подойди, – разрешил Учитель, протягивая тонкую руку с длинными пальцами.

Митенька приблизился и послушно поцеловал морщинистую кисть.

– Ну давайте на кухню тогда? – неуверенно предложил Юра, выдергивая нитку из рукава свитера. – Чайник вскипел.

– Мне кофе, будьте добры, – сказал Учитель.

С ним невозможно было спорить, его не получалось ослушаться. Его голос казался братьям по вере сталью, обернутой в бархатные ножны. Он прошел на кухню, и остальные двинулись следом. Егор встал у окна, спиной загородив свет. Инга села на край тахты Павлы, поближе к Филиппу. Она, казалось, не знала, куда деть руки, поэтому то собирала их в замок, то прятала в кипе пледов, то вовсе принималась расплетать фенечку на запястье. Юра, явно чувствуя себя не в своей тарелке, гремел чашками.

Неудивительно. Рядом с Учителем многим не по себе.

Митя остановился в дверях. Только сейчас он почувствовал, что прокусил губу, и противный медный привкус крови наполнил рот. Он не знал, рад ли видеть здесь пастыря. С одной стороны, у него, сироты и беспризорника, не было человека ближе, чем духовный отец. С другой – его появление в Дачах могло значить только одно: миссия, порученная Мите, закончена. Кости найдены, Ксения получит наконец свой крест на погосте, Софья – правду, Филипп – наследство. История завершится, и с людьми, которых так приятно было назвать командой, придется разойтись навсегда.

– Здравствуйте, господа. – Учитель с улыбкой склонил голову. – Я не буду заставлять вас называть меня духовным именем, а мою фамилию вам знать незачем. Достаточно будет... хм... Николая Викторовича.

Это имя Учителю не шло. Впрочем, он менял их, как шляпы, выбирая то, что лучше сидит по погоде.

– Я здесь для того, чтобы вам помочь, потому что все свидетельствует о том, что в поместье Зарецких обитает призрак.

С тахты в углу кухни раздался шорох. Павла приподнялась на подушках, лицо у нее изменилось. Губы задрожали, а глаза распахнулись, будто черные колодцы, доверху наполненные страхом. Щеки стали такими же белыми, как повязка на голове. Ноздри расширились. Она тяжело, с сипением задышала носом.

– Вам плохо? – Учитель с участием улыбнулся.

Юра поставил перед ним дымящуюся чашку ароматного кофе.

– Н-нет, – Павла покачала головой. – Продолжайте, пожалуйста.

– Не удивляйтесь. Это я попросил Николая Викторовича приехать, – сказал Филипп. – Он уже имел дело с паранормальным. Сначала это казалось бредом, но наше расследование убедило меня в обратном. Все эти несчастные случаи, убийства, охватывающее людей безумие... В доме явно завелся злой дух. Мне очень жаль, что я подверг ваши жизни опасности.

Он сокрушенно покачал золотой головой. Инга протянула ему руку, и они молча сомкнули пальцы.

Митя не удивился. Раз существует загробный мир, то существуют и призраки. Но среди живых им не место.

– Учитель, вы здесь, чтобы упокоить душу Ксении? – спросил Митя. – Если мы нашли ее мощи, это будет нетрудно?

– Смотря что держит злой дух в этом мире. – Учитель склонил голову набок, будто хищная птица. – Для начала я осмотрю нечестивый дом.

С этими словами он выплеснул в раковину растворимый кофе, который едва отпил.

Сидя на подоконнике, Митя долго смотрел вслед черной иномарке. Машина ему не нравилась: злая она какая-то, еще и рычит, как цепной пес. Разве будет добрый человек ездить на таком автомобиле? Впрочем, Филипп и не добрый. Красивый – да. Холеный, умный, богатый, только пустой внутри, что тот шарик на веревочке.

Клочья вечернего тумана оседали на землю, липли к дощатым деревенским крышам, цеплялись за кроны деревьев и провода. Шумела, ударяясь о металлическую раковину, вода. Юра сердито мыл кружку. На кухне все еще пахло кофе: пусть растворимым, дешевым, но приготовленным по просьбе гостя.

– Уехали? – резко спросила Павла, зыркнув в окно темными глазами.

Она походила сейчас на разъяренную кошку – маленькую и слабую, уже битую в драках, но все еще готовую шипеть и скалить клыки.

– Ты что-то почувствовала? – Егор тяжело опустился на край тахты. – Нам лгут?

– Фил привел злого человека, – сказала Павла, скривив губы. – Жестокого и опасного. Он что-то делал с людьми! Я чувствую, он что-то делал...

Беспомощно озираясь, она покрутила перевязанной головой. Наконец бешеный черный взгляд остановился на Мите.

– У его слов нехороший вкус, понимаете? С ним нельзя оставаться наедине. Никому из нас нельзя!

Павла стиснула край пледа дрожащими пальцами. Губы, не подкрашенные сейчас яркой помадой, некрасиво скривились. Все смотрели на нее, как на сумасшедшую.

Шум падающей сверху земли, удушливые объятия могильной ямы. Детские крики о помощи из засыпанных ям. Лишь Господу ведомы дела и помыслы Учителя, и не Павле судить его.

– Ты ошибаешься, – твердо сказал Митенька. – Мой Учитель – добрый человек. Он открыл мне истину и пробудил великий дар в недостойном и слабом теле Митьки-послушника. Если бы не он, я так и остался бы никем.

– Прости, но он тебе лжет. Я чувствую.

Рухнув обратно на подушки, Павла развернулась лицом к стене и с головой накрылась пледом. Митя открыл было рот, но Егор молча положил ладонь ему на плечо и покачал головой. Не надо, мол. Пусть отдохнет. Юра осторожно, чтобы не греметь посудой, расставил кружки на вафельном полотенце. Стараясь не шуметь, друзья ушли из кухни, выключили свет и притворили за собой дверь.

17

Митя

Игра в прятки

Митю разбудил запах оладий. Зевнув во весь рот, он сел на постели и потянул воздух носом. От аромата выпечки в животе заурчало. Когда он был мальцом, в общине на завтрак подавали жидкую кашу, в праздники приправленную изюмом. Потом, во время странствий, Учитель больше заботился о пище духовной. Его не волновало, чем Митенька набьет живот, поэтому подвесной шкаф в их доме заполняли ряды консервных банок и пакеты «растворимой» картошки. Везло, если случалось завтракать в придорожных кафе. Тогда Митя заказывал яичницу и жирные, жаренные в масле сосиски, от которых потом крутило живот.

А тут – поди ж ты, оладьи! Прошлепав босиком на кухню, он увидел у плиты Павлу. Нацепив цветастый фартук и рукавицы, она ловко орудовала сковородкой. На столе стояла прикрытая белой марлей кастрюля теста. Повязка на голове Павлы была свежей.

– Ты умеешь готовить? – изумился Митя.

– Тоже мне, бином Ньютона! – фыркнула Павла. – Помоги открыть варенье. Наша старуха-соседка так его закрутила, что теперь на нем могут упражняться рестлеры.

Митенька, сопя от усилий, принялся воевать с банкой. Продолжать вчерашний разговор они не стали. И к лучшему: мало ли что может показаться человеку, который получил по голове и целый день сидел в темном подвале? Тут на своих бросаться начнешь!

Вполне успокоенный этими мыслями, Митя помог накрыть завтрак на веранде. Повинуясь порыву, он достал из серванта самые красивые тарелки с пастухами и расстелил на потертом столе небесно-голубую скатерть. В воздухе витало праздничное настроение. Даже влажные от росы лопухи у крыльца казались умытыми, как ребятишки в день воскресной службы.

– Молодец! – похвалила скатерть и тарелки Инга.

Она уже цедила чай, свернувшись в плетеном кресле. Лучи солнца с трудом пробивались сквозь сухой плющ и шалью ложились на ее плечи, и так пятнистые от веснушек. Юра, отчего-то угрюмый, смотрел вдаль, облокотившись на перила. Несмотря на то что утро выдалось теплым, он был в очередном свитере, в этот раз темно-зеленом.

– У нас праздник? – спросил Егор, выходя на веранду. Волосы у него еще влажно блестели после умывания.

– Мы же нашли Ксению, – пожала плечами Павла. – Имеем право радоваться!

Она плюхнулась в одно из кресел и первая подцепила с блюда румяный оладушек. Митя отметил, что без косметики на лице, делающей ее похожей на мертвячку, байкерша выглядит даже симпатично.

– А я ничего полезного не сделал! – протянул он разочарованно.

– Ты мне вообще-то жизнь спас, – напомнила Павла. – И на скелет этот ты наткнулся.

Митенька улыбнулся уголками рта. Он вдруг почувствовал неясную грусть от того, что команда, возможно, завтракает на этой веранде в последний раз. Скоро история Ксении завершится, и они разъедутся навсегда.

– Хочешь быть полезен – сходи в музей, – по-своему понял его тоску Егор. – Отнесешь Козоедову книгу, которую мы у него одолжили.

Набив живот оладьями, Митенька пошел к старику. Древний фолиант он нес бережно, как младенца. В этот раз Сидор Лукич не работал в саду, а наводил порядок в музее. Кое-как разогнув скрюченную спину, он веником из перьев стряхивал пыль с застекленных стендов и влажной тряпицей обтирал гипсовых комсомольцев.

– А, студенты! – обрадовался он, хотя видел, что Митенька пришел один. – Как ваша практика проходит?

Корявой, изувеченной артритом рукой старик стер пыль с неподвижного белого лица девушки в фуражке. «Будто мертвую умывает», – подумал Митя, и ему стало неприятно.

– Уедем скоро, наверное, – посетовал он. – В подвале дома Зарецких череп княжны нашли. Теперь нас туда ни за что не пустят.

Козоедов обернулся. Темные глаза под набрякшими веками блеснули любопытством. Митя отметил, что взгляд у него умный и цепкий, но не равнодушный, как бывает у многих стариков, переживших свой век.

– Череп Ксении? – переспросил Козоедов. – Ты уверен, мальчик?

– Ну а чей еще?

– В доме Зарецких много нехорошего случалось, люди там, бывало, пропадали и при советской власти. – Старик пожевал сухими губами, словно хотел что-то добавить, но передумал.

– Вы пойдете смотреть на череп? Вам наверняка интересно, вы же историк!

Старик усмехнулся и покачал головой:

– Я давно уже не занимаюсь научной работой. Слишком стар, чтобы лишний раз выползать из своей берлоги, да и мертвецов разных навидался еще на войне. – Сидор Лукич устало вздохнул. – Где, ты говоришь, нашли кости?

– В лабиринтах под домом. Да чего вы тут один спину ломаете, давайте я помогу!

Митя взял из рук Козоедова веник из перьев и споро принялся смахивать пыль с тех стендов, что были повыше. С черно-белых фотографий сурово, будто праведники с икон, смотрели усатые белые офицеры, проигравшие когда-то свою войну.

– Лабиринты? – Хозяин музея скрипуче рассмеялся. – Откуда? Мы же не в немецком замке!

– Я лазал в подвал. Там есть странные места. – Митя неопределенно дернул плечом. – Будто спрятанные от кого-то.

– Ах, вот ты о чем. В холме под домом действительно похоронен первый этаж. Когда-то его засыпали и перестроили в подпол. Князь Аркадий говорил – из-за реки: якобы вода по весне поднималась почти до самых окон! Злые языки шептались, конечно, что там замешана любовная история, и это породило одну местную легенду...

Слушать о романтических приключениях давно почившего князя Митя не хотел.

– Так что с подполом? – спросил он нетерпеливо.

– Хоть первый этаж и засыпан, там остались, как ты это назвал, странные места. Бывшие камины, которые больше не топили, забитые досками. Заложенные камнем пустые комнаты.

– Кто-то знал о них?

Козоедов задумался. Глубокая морщина проступила на лбу.

– Разве что рабочие. Князь Аркадий, конечно. И его дети. О, больше всего его дети! Софья, Ксения и Август играли там в прятки. У каждого были тайные места, о которых не знали другие. Для них, должно быть, подпол был целым царством. Жаль, никого из них не осталось, чтобы нарисовать карту.

Хранитель музея снова вздохнул. Обмакнув тряпицу в ведро воды, он продолжил свою монотонную, унылую работу.

Митя вернулся в увитый плющом домик после полудня. От жары деревенские кошки совсем разомлели и даже не гоняли птиц. Воробьи купались в непросыхающей канавке, которую оставил колесом внедорожник Егора. Один из котов дрых на крыше автомобиля, подставив солнцу белое брюхо. Второй, рыжий, с роскошными, как у генерала, усами прятался в тени под днищем. Все окна были растворены, а изнутри долетал веселый спор.

– Оставь слона в покое! Не трогай слона, кому сказала!

– Сама играй, раз такая умная!

– Да ходи уже!

За столом, который по случаю перенесли из кухни в большую комнату, Егор и Юра играли в шахматы. Рядом с доской уже выстроились шеренги белых и черных фигур, не переживших эту партию. Павла, нависая над плечом Юры, громко давала советы. В игре не участвовала только Инга. Непривычно взволнованная, она прибирала кудри расческой и закалывала невидимками особенно непослушные пряди. На ней сейчас были не потертые джинсы и футболка, а воздушное белое платье до колен и босоножки.

– Будешь играть? – с ходу предложил Егор.

– Да я не умею, – признался Митя застенчиво.

– Проблем-то! Научим.

В этот момент Юра как раз отодвинул от себя доску и сердито зашипел на Павлу. Та обиженно насупилась. Егор заново расставил фигуры, уступил Мите место за столом и начал объяснять правила. Вдруг зазвонил телефон.

– Я отвечу! – крикнула Инга.

Она поспешно сорвалась с места, чтобы успеть снять трубку. Веснушчатое лицо озарила улыбка.

– Фил? Да, жду твоего звонка, конечно!

На другом конце провода что-то сказали. Счастье Инги поблекло. Она безотчетно дотронулась до шрама на груди, скрытого сейчас платьем, светлые брови приподнялись.

– Да. Хорошо. Да. Я понимаю.

Игра сама собой остановилась. Митенька покрутил в руках выточенного из дерева коня с дурашливой мордой. Егор и Юра переглянулись.

– Я передам ребятам, – напряженно сказала Инга.

Она со щелчком опустила трубку на рычаг. В глазах застыла тревога.

– Это не Ксения, – сказала она. – Милиция подняла плиты пола. Там дюжина скелетов, все в фашистской форме, с оружием. Это немцы. Наверное, тот самый взвод, который пропал во время войны. Помните легенду о призраках с блестящими штыками?

Какое-то время команда молчала, переваривая эту новость. Мертвый отряд вышел из тумана деревенских баек, немцы обрели плоть и кровь. Они действительно остановились когда-то в Заречье – и умерли, столкнувшись с кем-то или чем-то, что оказалось сильнее их штыков. Первой обрела дар речи Павла.

– Ты шутишь? – спросила он сердито.

– Сидор Лукич говорит, особняк хранит много тайн, – негромко сказал Митенька. – Люди пропадают в Заречье уже целый век.

Когда Митя вошел к Инге, она сидела на кровати все в том же праздничном платье, но несчастная и сердитая. Из-под кружевного подола выглядывали крепкие загорелые ноги, перепачканные песком. Одну за другой она выдергивала из прически заколки-невидимки. Инга закончила дело наполовину, поэтому слева кудри лежали ровно, а справа вздымались огненным вихрем.

– Заходи уже, – проворчала она, заметив, что Митенька мнется на пороге.

Он оказался в комнате Инги впервые. Все здесь носило ее отпечаток. Из шкафа, набитого так плотно, что дверцы не могли закрыться, выглядывала цветастая одежда. Тумбочку у кровати украшала трехлитровая банка с букетом сирени. Лиловые лепестки усыпали подушку и терялись в ворсе ковра. На подоконнике выстроился ряд кружек. В каких-то из них сиротливо приютились чайные пакетики, в других темнела кофейная жижа. «Ах вот где вся посуда!» – Митя невольно улыбнулся.

Он притворил за собой дверь и сел прямо на пол, по-турецки скрестив ноги. Инга, вырвав очередную заколку из рыжей гривы, сердито вонзила ее в матрас, будто дротик.

– Жалко, что ты никуда не пошла. – Митя попытался изобразить на лице сочувствие. – Платье очень красивое.

Видимо, получилось чудовищно, потому что Инга только поморщилась.

– Проехали, – вздохнула она. – Чего тебе? Давай уже, выкладывай.

– Я думал о твоем сне. Что, если то, что тебе приснилось, правда?

– Ты о кошмаре Ксении? – Инга подняла бровь.

– Мы думали, что лабиринта под особняком не существует. Но на самом-то деле он всегда был. Мы уже нашли скелеты в этом подвале. Сколько их там еще?

– Я не понимаю, к чему ты клонишь.

– Нарисуй для меня карту! – выпалил Митенька. – Вспомни свой сон. Что это были за коридоры? Я ничего не боюсь. Если у меня будет карта, я пролезу в особняк снова и найду место из кошмара Ксении!

Инга долго молчала, кусая губу. Она забыла, что хотела распустить прическу, поэтому несколько заколок так и остались сиротливо торчать в волосах. На стене тихонько тикали ходики. Когда Митя решил, что предложил глупость, Инга вдруг поднялась с кровати и достала из рюкзака альбом.

18

Митя

Недостойный

Радостное настроение, овладевшее было командой, сдулось, как шарик на следующий день после праздника. Маленький домик, увитый сухим плющом, снова погрузился в мрачную задумчивость. Шахматы вернулись в сервант, где и пылились, видимо, последнюю четверть века. Инга затворилась в комнате с альбомом и карандашами. Она не вышла наружу, даже чтобы поужинать, поэтому Егору пришлось отнести тарелку макарон по-флотски к ней в нору. Митя вяло поругался с Павлой из-за того, кому мыть посуду, но оба делали это без азарта, поэтому ссора угасла. Все разговоры так или иначе сходились к проклятой усадьбе.

– А последнее убийство могло бы произойти вчера, – напомнил Егор. – Похоже, усадьба способна свести человека с ума.

Павла поежилась. Она уже сняла повязку, но синяки под глазами и бледное лицо без тени косметики напоминали о том, что с ней произошло.

– Поместье одержимо злым духом, – напомнил Митенька. – Так сказал Учитель.

В тот вечер ему долго не давали заснуть мысли о злом духе, который поселился на руинах. В темноте Митя смотрел на строгие тонкие лица праведников с икон и шепотом твердил молитву. Инга у себя в норе все еще скрипела карандашом. Из-под двери ее комнаты лился теплый желтый свет.

«Хорошо, что Ксению не нашли и уезжать никуда не надо», – подумал Митя и тут же испугался собственных мыслей. Ему следовало радоваться, ведь он воссоединился с наставником, а не сожалеть о грядущей разлуке с профанами, не понимающими истинной веры. Но привычные слова молитв ничем не могли помочь ему.

На следующее утро снова заглянул Учитель. На нем был подержанный, но все еще красивый костюм в полоску, от которого слабо пахло нафталином. Наверное, его продали по уценке в какой-нибудь комиссионке. На безымянном пальце горел перстень с поддельным камнем из зеленой стекляшки.

– Прогуляйся со мной, отрок, – велел Учитель.

– В часовенку, на службу? – спросил Митя.

Оказавшись отрезанными от братьев по вере, они изредка посещали приход обычной провинциальной церквушки того города, в котором останавливались на несколько лет. Митя знал молитву лучше, чем священник, и сердился, когда тот сбивался и путал текст. В его поганом рту, из которого по праздникам пахло пивом, святые слова становились неповоротливыми и тяжелыми, как валуны, преградившие узкую тропинку к роднику. Он не понимал, что мелет, не носил Господа в сердце и стращал редких верующих учеников церковной школы посмертными муками, если они будут грубить старшим и курить сигареты.

– После, – пообещал Учитель. – И шашлыка потом вместе отведаем. Сперва прогуляемся до особняка Зарецких. Хочу показать тебе другую дорогу в поместье.

– Зачем другую? – насторожился Митя.

– На главной дежурит милиция, – бесхитростно сказал Учитель. – Но к руинам можно подобраться с полей.

Он низко надвинул на лоб шляпу. Раскаленный добела солнечный диск снова высоко стоял над Дачами. Учитель старался не загорать слишком много. Кожа у него и так была коричневой, как пергамент, и такой же тонкой, а лицо покрывали мелкие родинки.

Узкими извилистыми переулками они вышли к полю, заросшему бурьяном. Земля здесь была дрянная: вся в трещинах, высохшая и какая-то серая. Может, когда-то тут сеяли рожь или пшеницу, но эти времена давно прошли. Из каменно-твердой почвы пробивалась только сорная трава, крапива с узорчатыми листьями и желтыми сережками да мясистые лопухи. Митя сразу же нацеплял репьев на штанины и рукава.

Приличной дороги не было и в помине – идти пришлось неверной тропкой. Мошки и комары облаком вились в воздухе.

Митенька всю ночь думал, как поведать Учителю о своих сомнениях, но сейчас не знал, с чего начать разговор. Его колебания не укрылись от мудрого взора наставника.

– Я чувствую, что твое сердце неспокойно, – сказал Учитель. – Могу ли я дать тебе утешение?

Митенька покачал головой. От долгой ходьбы рубашка взмокла на спине и неприятно липла к лопаткам. Дорожная пыль забивалась в ноздри, на щеке чесался комариный укус.

– Мне не хочется расставаться с ребятами, – признался Митя, глядя себе под ноги.

– Я вижу, что ты сомневаешься в избранном пути. – Учитель проницательно посмотрел на него. – Ты встретил ровесников, нашел друзей. Ты видишь, что они живут иначе, чем мы, и завидуешь. Зависть – грех, но я не сужу тебя. Это в природе человека, ибо он слаб и мирское искушает его.

– Ты говорил, что мой дар – это чудо, поэтому я должен прятаться. Но я встретил людей, которые не прячут свои умения. Некоторые из них даже помогают людям.

– И ты бы хотел быть как они?

– Я хотел бы быть свободен.

– И оставил бы меня? – в голосе Учителя укоризна мешалась с насмешкой. – Бросил бы своего дряхлого наставника?

– Даже птенцы однажды улетают из гнезда.

Несмотря на солидный возраст, Учитель шел быстрее. Митя, пытаясь не отстать, даже запыхался. Тропинка петляла, теряясь в густой траве. Черные руины поместья Зарецких маячили впереди, но, казалось, не становились ближе.

– Раньше это поле принадлежало князю Зарецкому. – Учитель сорвал цветок клевера и растер в сухих пальцах. – Здесь, наверное, паслись его лошади. Или коровы. Как думаешь?

Митенька скованно пожал плечами. По наставительному тону он понял, что сейчас последует одна из притч.

– Пусть будут кони, – улыбнулся Учитель. – Потом поле забрали большевики, и оно стало общим. Люди трудились все вместе, даже в войну. Растили хлеб. А затем колхоз развалился. Больше никто не приходит сюда работать. Что стало с полем?

Митя уставился на заросли сорной травы, пыльные листья лопуха, сухие колючки. Там, где трава не росла, чернели прогалины непаханой земли.

– Оно болеет, – сказал он.

– Да, – Учитель одобрительно кивнул. – Поле не приносит больше пользы, поэтому увядает. А что происходит с человеком, если у него нет цели?

– То же самое?

– Именно, мой мальчик. Человек должен служить другим, иначе сердце его будет сухим, как эта земля. Ты хочешь свободы, но у тебя есть долг, как и у этого поля. Ты оказался здесь, потому что Господь уготовил для тебя особенную роль.

– Я и так делаю все, что могу, чтобы раскрыть тайну дома Зарецких.

Митя поморщился. Он чувствовал, что устал, мышцы налились тяжестью, а на лодыжке чесался крапивный ожог.

– Твоя роль гораздо больше. Ты поможешь мне в том, чтобы избавить это место от злого духа.

– Правда? – оживился Митенька. Вот это уже звучало весело!

– Когда я врал тебе? – Учитель улыбнулся, и морщинки лучиками разошлись от его глаз. – Придет время, и ты спустишься вместе со мной в подвалы поместья, чтобы разрушить проклятие. Но это опасно. Готов ли ты, если придется, пожертвовать жизнью?

Взгляд Учителя на этих словах стал тяжелым и пристальным. Митенька зябко повел плечами. Несмотря на жару, крупные мурашки пробежали по загривку. Он понял, что это не фигура речи. Пожертвовать жизнью? Митя не боялся смерти, но и никогда не искал ее сознательно.

– Подумай хорошо, – смягчился Учитель. – И над моими словами, и над притчей. Время еще есть.

Там, где заканчивалось поле и начиналась полоса деревьев, их встретил Филипп. Златовласый, в светлых брюках и ослепительно-белой рубашке, он был заметен, как солнце на восходе. Филипп сидел прямо на траве, подстелив пиджак, и жевал былинку. За его спиной, кое-как укрытая сломанными ветками, стояла черная иномарка. Две колеи от колес рассекали поле.

– Долго вы, – проворчал он.

Филипп нервно взъерошил волосы, в которых запутались зонтики одуванчика.

– Приезжать на машине неосмотрительно, – заметил Учитель.

– А что, я должен был тащиться пешком? – фыркнул Филипп. – Черт! Теперь, когда в усадьбе нашли скелеты времен Второй мировой, нас туда не пустят на пушечный выстрел. Уже, говорят, пригласили археологов и журналистов. А так все хорошо начиналось!

Сердясь, он ударил кулаком по земле. Митя потупился, невольно чувствуя вину за то, что наткнулся на злополучные кости.

– Вчера мы нашли путь со стороны парка, – пояснил для него Учитель. – Но придется перейти реку вброд и полазать по кустам. Мне это не по возрасту, Филиппу Генриховичу не по статусу.

– Это я запросто! – понял намек Митенька.

– Тогда посмотри, как охраняется поместье, есть ли пути внутрь, и возвращайся, – напутствовал Учитель. – Храни тебя Господь.

Напоследок он быстро осенил Митю крестным знамением, поочередно коснувшись лба, груди и обоих плеч. Пальцы у него все еще были перепачканы в пыльце клевера.

Тропинка петляла между деревьев, обманывая и грозя завести в яму. Перебравшись через рыжую спину бугра, заросшего сухой травой, Митенька спустился к реке. Темная гладь воды давно подернулась ряской, как зарастает плесенью долго простоявшее в погребе варенье. Запах тины ударил в ноздри. В камышах раздались всплески и кваканье.

Митя разулся, спрятал ботинки в зарослях дикой калины и босиком пошел вдоль берега. Нагретый за день песок обжигал пятки. Оводы вились над головой, норовя сесть на ухо. Там, где река казалась мельче, Митенька решился перейти вброд. Из-за ряски дно почти не просматривалось, поэтому в какой-то момент, оступившись, он провалился сразу по грудь. На другой берег он выбрался мокрый и весь перемазанный тиной, будто кикимора.

Здесь начинался парк. Дальше идти пришлось осторожнее, чтобы не привлечь внимание нежелательных свидетелей ни шагами, ни треском кустов.

Митя шел, припадая к замшелым стволам, и все думал о словах Учителя. В храме он удивлялся, глядя на фреску, где Господь представал в грозовых тучах, с гневно пылающими очами. Для него Бог был другим – милосердным и добрым. В благодати своей Он подарил людям прекрасный мир, полный цветов и трав, зверей и птиц, и дал волю, чтобы этим управлять. Он не грозил своим детям страданиями и не судил их, а жалел каждого, даже самого паршивого. Бог заменял для Мити понимающего, заботливого отца, которого ему всегда не хватало. С детства, стоя на коленках в холодной келье после немудреной молитвы, он чувствовал себя легче, стоило открыть очам Господа свои горести и еще мелкие, детские прегрешения.

Разве может Бог хотеть, чтобы кто-то жертвовал собой? Разве в этом Его замысел? Он дал людям глаза, чтобы смотреть на красоту, уши, чтобы слышать прекрасное, и жизнь, чтобы радоваться. Можно ли отдать это добровольно?

Для Мити верой был пронизан весь мир. Он чувствовал присутствие Господа особенно ярко не в храме и не во время молитвы, а утром, когда выходил во двор и ощущал на лице лучики солнца. Бог – это красногрудый снегирь, который прыгает по окошку. Клейкий запах раскрывшихся почек на старом платане. Тенистая полянка земляники в голодный год, о которой не знают старшие братья по вере.

Митенька остановился, когда между деревьями показалась желтая ленточка. Издалека он различил машину: «бобик» с погашенными мигалками стоял у белой беседки. Рядом курил незнакомый тщедушный милиционер в голубой рубашке.

Подвальное окно, которое вело в склеп с замурованными фашистами, оказалось заколочено досками. К счастью, Митя, еще в первый день облазивший руины, знал другой ход – под барельефом с птицами. Этот путь никем не охранялся и не просматривался из беседки. Вынуть несколько шатающихся кирпичей – и даже крупный взрослый человек легко пролезет туда. Не рискнув подбираться ближе, Митя повернул назад.

Возвращаясь, он не стал искать брод, а нырнул в реку сразу, как лягушка. Плыть в заболоченной воде оказалось сложно, словно в киселе. Оказавшись на другом берегу, Митенька всунул в ботинки грязные босые ноги, выжал волосы и так же тихо, стараясь не трещать кустами, пошел по тропинке. Уже поднимаясь на бугор, он услышал голоса.

– Вы смеетесь? – шипел Филипп. – Он не подходит! Да будь он хоть трижды ваш воспитанник!

– Другого человека для тебя я найти не смог, – отвечал ему Учитель.

Они спорили вполголоса, но Митенька все равно различал каждое слово. Он остановился, навострив уши.

– Мы же договаривались! – Филипп шумно вздохнул. – Вы знали, что мне нужен не пятнадцатилетний пацан!

– Тогда возьмите кого-то другого из собранной вами команды.

– Как будто это так просто!

Митя прикусил щеку до боли, чтобы сдержаться и промолчать. Что это значит? Разве он плохо справляется? Почему и Филипп, и Учитель считают, что он не подойдет? Неужели его сомнений во время разговора в поле оказалось достаточно, чтобы его роль в победе над злым духом отдали кому-то другому?

Голоса стихли. Митя еще какое-то время стоял на месте, напрягая слух, но разговор, очевидно, был закончен. Только шумела вдали река и звенели стрекозы. Одежда, быстро высохшая на солнце, совсем задеревенела и теперь сковывала движения. Тогда Митенька полез на бугор дальше, нарочно громко ломая кусты. В груди было горячо и клокотало от обиды.

19

Митя

Похоронено и забыто

Митя не понимал, как вышло, что его сочли недостойным. Разве мало он сделал, чтобы заслужить доверие Учителя? Неужели он недостаточно старался в истории с особняком Зарецких? Или его подвели сомнения? Наставник всегда читал его разум, будто открытую книгу.

Митя привык доверять Учителю, но были вещи, которые заставляли его колебаться. Они, как насыпанные в постель крошки хлеба, мешали спать, кололи, заставляли ворочаться. Митя не любил думать об этом, но мысли сами собой лезли в голову.

Например, иногда Учитель заставлял лгать. Митя должен был называть себя другим именем, а наставника – дедушкой. Это было дурно. От постоянной лжи собственные слова и даже мысли начинали казаться Митеньке скользкими и липкими. Но он продолжал врать, потому что Учитель говорил, что так нужно.

Или вот еще – деньги. Они добывали их по-разному, но редко – законно. Обычно наставник разыгрывал спектакли вроде спиритических сеансов для безутешных родственников погибшего. Митя притворялся, что в него вселился дух покойного, и замогильным голосом говорил туманные фразы.

«Почему мы лжем этим людям, если ты умеешь призвать настоящего духа?» – спросил он однажды.

«Слишком опасно, – сказал Учитель небрежно. – Призрак может и не захотеть уйти. Я готов проводить такие ритуалы, но по особым поводам и не чаще, чем раз в несколько лет... А есть нам с тобой надо каждый день».

Но впервые Митя усомнился в наставнике, когда ему было десять. Они тогда еще жили в общине. Люди приезжали к Учителю, падали ниц и просили о помощи. Они все были разные: богатые и бедные, худые и толстые, красивые и невзрачные. Только одно объединяло их: каждого пожирала болезнь.

«Они умрут?» – спрашивал Митя у братьев по вере. Ему не отвечали.

Учитель собирал отчаявшихся больных на проповеди. Он говорил, что может избавить их от всех бед за богатое пожертвование. И люди жертвовали, деньги текли рекой, машины братьев по вере становились все дороже.

Но никто после этих пожертвований не поправлялся. Крестов за оградой становилось все больше.

«Почему Бог не излечил их?» – спросил как-то Митя у наставника.

«Они все были грешниками», – сказал тогда Учитель, тонко улыбнулся и поправил перстень с драгоценным камнем на мизинце.

С тяжелой душой Митя бродил по кривым улочкам Дач. Он не привык подолгу переживать о чем-то, но сейчас тревоги бурлили внутри него, будто в котле, а чувства кипели, готовые выплеснуться. Отвратное варево получалось! Почти физически он ощущал кислый привкус разочарования на языке. Интересно, так чувствует свой дар Павла – надменная невежда, которая усомнилась в словах Учителя?

Погода тоже портилась. Духота стала невыносимой, в воздухе запахло скорой грозой. Темные тучи собрались над руинами поместья Зарецких. Далеко, еще нестрашно, заурчал гром, и первые тяжелые капли упали на землю. Подняв голову, Митя обнаружил, что, не загадывая заранее, снова набрел на краеведческий музей, и посчитал это знаком судьбы.

На этот раз Козоедов открыл неохотно.

– Чего тебе? – проворчал старик с порога.

– Я хотел спросить о поместье...

– Поместье-поместье-поместье... Тьфу ты! Что же оно вам всем покоя не дает? – Хранитель музея посторонился, пропуская внутрь нежеланного гостя. – Ладно, заходи уж! Гроза собирается.

И действительно – косой дождь забарабанил по крыше. Бродячие собаки перебрались под навес. Из дома напротив, в бигуди и одном халате, выбежала женщина, чтобы снять с веревок белье.

Митя охотно шагнул в пыльный уют краеведческого музея. Козоедов не повел его к экспонатам, а пригласил сразу в каморку, где грелся на электрической плитке закопченный чайник и пахло валерьянкой. Все чашки и блюдца у старика были какие-то неправильные, с трещинками и сколами. У кружки, которая досталась Митеньке, давно разбилась ручка.

– В наше время сломанные предметы чинили, а не выбрасывали, – с гордостью сказал Козоедов. – Поэтому и люди добрее друг к другу были.

Глядя на его горбатое плечо, Митя подумал, что хранитель музея и сам сломанный. Может, он сшит из разных кусков, а под одеждой прячет стежки? От одного человека досталась нога, от другого – туловище, а от третьего – только правая лопатка?

– Вы верите, что дом Зарецких может быть одержим бесами? – спросил Митенька. – Вы же старый совсем. Вы, наверное, помните его еще с революции!

Козоедов криво улыбнулся.

– Я и правда долго живу, – сказал он, разливая чай по уродливым кружкам. – Но, сколько себя знаю, зло обычно творят люди. Если приглядеться внимательнее, за каждым проклятием стоит воля человека, вот что я думаю.

– Тогда кто убил немцев? Их же был целый отряд!

– Да мало ли кто. Партизаны, например.

Митя нахмурился. В полотне слов старика, пусть и ладно скроенном, никак не сходились края.

– Нет, партизаны не стали бы прятать тела, – упрямо возразил Митенька. – И потом, их же не просто закопали в подвале! Их спрятали в одном из закутков под домом, о котором знали только хозяева. Один человек, который не стал бы повторять слухи понапрасну, считает, что это злой дух. Может, это призрак Ксении, бывшей владелицы особняка? Не Софья же из Франции явилась!

Козоедов усмехнулся. Бросив кубик рафинада в кружку, старик так долго смотрел на расходящиеся по чайной глади круги, что Митя забеспокоился, не уснул ли он.

– Вы все время забываете, – наконец нарушил молчание хранитель музея, – что у князя Зарецкого было трое детей.

– Но Август пропал.

– Август пропал во Вторую мировую войну. Я не хотел рассказывать эту историю, но, видно, придется. Слишком вы любопытные.

Сидор Лукич вздохнул, собираясь с мыслями. Митя не торопил старика. Белый пар туманом поднимался над чашками.

– В то время я уже жил на Дачах, поэтому знаю всю историю доподлинно. Август Аркадьевич выехал из страны холодной осенью семнадцатого года, а вернулся кровавым летом сорок первого. Он всегда хорошо говорил по-немецки. Командир был им доволен и считал полезным молодого русского эмигранта.

Хранитель музея склонил набок голову, пристально глядя Мите в глаза. Казалось, он выискивал в его лице нечто важное. Ветер распахнул форточку, и в каморку ворвался свежий запах дождя. По столу, осторожно перебирая длинными тонкими лапками, пробежал паук.

– Август ошибался, – сказал Козоедов. – Не суди его строго. Он был зол на весь мир и очень хотел вернуться домой. Но, оказавшись в Заречье, он осознал, что не вернется никогда. Потому что в тот миг, когда он решил прийти на родную землю захватчиком, он лишил себя дома навсегда. Понимаешь?

– Да, наверное, – неуверенно сказал Митя. Ему было трудно представить чувства молодого князя.

– И Август понял. Понял – и испугался. Поэтому, оказавшись в особняке, он решил, что раз не сможет жить в доме, то станет его злым духом. Так же, как, говорят, стала его сестра Ксенька. Когда была его очередь помогать повару, он насыпал немцам вместо соли крысиный яд и ушел. Он ждал в парке, пока все не закончилось, потому что не хотел на это смотреть, и вернулся, только чтобы скрыть тела. В подполе, где играл когда-то в прятки.

Козоедов замолчал разом, будто испугался, что наговорил слишком много. Вековая усталость отразилась на его лице. Митя все понял, но от осознания, кто перед ним, почувствовал не осуждение, а только жалость.

– А что стало с Августом потом? – спросил он с сочувствием.

– С Августом? Не знаю. После этого он исчез навсегда. Может, он и правда стал одним из призраков особняка.

– На его месте я бы сменил имя, – сказал Митенька как бы невзначай. – Но жил где-то рядом. Следил за своим бывшим домом издалека.

– Сменить имя? Да, это могло бы помочь.

Дряхлый смотритель музея Козоедов, которого в Дачах считали чудаком, печально улыбнулся. Похоже, ему давно хотелось выговориться. Митя прочитал в умных темных глазах благодарность и решил про себя, что никому не раскроет этот секрет. В конце концов, его вера учила, что каждый имеет право на искупление.

За эти сутки ряд кружек на подоконнике в комнате Инги стал длиннее, а тени у нее под глазами залегли глубже. Зевнув, она молча протянула карту. Чертеж был сделан не слишком умело, но места оставались узнаваемыми: лестница, разделенный стенами на несколько отделений подвал, слуховое окно.

– Ты же не пойдешь прямо сейчас? – спросила Инга, протирая глаза. Пальцы у нее были перепачканы чернилами, поэтому на щеке остался темный след.

Погода за окном к тому времени окончательно испортилась. Ливень стоял стеной, потоки воды с шумом стекали по шиферной крыше, вдали рокотал гром. У Мити пальто промокло на швах.

– Именно сейчас и надо, – сказал он, шмыгнув носом. – Кобяков в такую погоду не станет рыскать по парку.

– Остальная команда не одобрит, – нахмурилась Инга.

Из соседней комнаты доносились звуки телевизора и веселые голоса. В доме приятно пахло жареной картошкой с луком.

– А со мной никто и не должен идти. Одному пробраться проще.

– Никто тебе не позволит. Это рискованно. Художника поймали, но мало ли кто еще...

– Ночевать в доме одной тоже было рискованно, – перебил Митя. – Но ты все-таки попросила довериться тебе.

– Потому что я точно знала, что справлюсь!

– Не знала. Это только Бог ведает. – Митенька накинул капюшон. – Но люди делятся на тех, кто не умеет сидеть сложа руки, и тех, у кого кровь холодная, как у рыбы. Ты из первых, я тоже. Так что не мешай мне и успокой как-нибудь остальных, если меня хватятся.

Он сложил карту вдвое, спрятал ее во внутренний карман пальто и вышел из комнаты прежде, чем Инга успела придумать новые возражения.

Погода действительно стояла мерзкая. Небо почернело. Изредка молния белым клинком вспарывала тучи, и тогда крыши поселка озарялись слепящим светом. Капюшон почти не спасал. Ледяные струи дождя затекали под воротник, в ботинках хлюпало.

Дойдя до поля, Митя хотел было повернуть назад. Напитавшись водой, земля превратилась в непроходимое болото. Но воспоминание о том, как его сочли недостойным возложенной миссии, подтолкнуло в загривок. Увязая в грязи, оскальзываясь и ворча под нос, Митенька прошел тот же путь, который преодолел еще утром вместе с Учителем, и кое-как добрался до реки. Над самой головой ударила молния, оглушительно пророкотал гром. Вспышка осветила бурную, неспокойную воду.

Плыть Митя не решился. Поток был слишком быстрым, да и вымочить карту не хотелось. К счастью, чуть дальше на берегу нашелся поваленный ветром дуб. Там, где ствол надломился, торчали белые щепки. Кора была влажной и скользкой. Перекрестившись, Митенька взобрался на дерево и осторожно выпрямился, руками помогая себе поддерживать баланс. Сейчас он казался самому себе хрупкой стрекозой, которую ничего не стоит сдуть сильному порыву ветра. За спиной, будто сломанные крылья, захлопали полы пальто. Но ствол дуба, к счастью, оказался достаточно широким, чтобы по нему получилось пройти.

К тому времени, как Митя добрался до руин поместья, совсем стемнело. Он заблудился бы в густом, как лес, парке, если бы не фары милицейской машины. Лейтенант Кобяков прятался от дождя внутри. Подобравшись ближе, Митенька увидел круглое лицо с пышными усами. Тогда он сделал крюк, чтобы обойти особняк с другой стороны, продрался сквозь заросли крапивы и на ощупь отыскал знакомое окно, наполовину уходящее в землю. По лицу каменной девы-птицы, как слезы, струились капли дождя.

Почву от долгого ливня развезло. Ноги скользили, в ботинках уже давно хлюпало. Митя сначала осторожно опустился на корточки, убрал несколько кирпичей, а потом, убедившись, что никто не следит за ним, ужом просочился в окно.

После разверзнувшейся над поместьем грозы в подвале было удивительно тихо. Где-то далеко над головой шумел ливень, а ветер обрывал с деревьев листву, но под каменные своды подземелья долетал только далекий ропот грома и шорох дождя.

Митя был в подполе, но в том, что прячется под столовой, маленьком и нестрашном. Чтобы найти подземелья, по которым Инга блуждала во сне, требовалось повторить путь Художника.

Когда глаза немного привыкли к темноте, Митя отряхнул забрызганное пальто и по узкой лесенке выбрался в место, которое было раньше столовой. Там он достал из внутреннего кармана карту. Только сейчас он понял, что просчитался: нужно было прихватить с собой фонарик.

Сверкнула молния. Падающий из окна отблеск на несколько секунд осветил рисунок Инги. Митенька постарался запомнить его в деталях. Лестница в подпол. Дальше идти, касаясь стены левой рукой. Арка. Другая часть подвала – сейчас она сильнее разрушена. Проход в следующее помещение.

Молния погасла, и дом снова погрузился во тьму. Митенька вышел в библиотеку, добрался до выхода на лестницу и спустился в липкий густой мрак. Он пошел, касаясь рукой шершавой стены. В подполе было тихо и гулко, как в бочке, не звенели даже проклятые нити судьбы, как будто злой дух уже покинул это место. Или, наоборот, призраку оказалось по душе, что его могилу наконец-то найдут? А если нет и не было никакого беса?

Но такого не может быть, иначе Филипп не стал бы просить Учителя приехать. И сам наставник говорил, что схватка с темным духом этого поместья еще впереди. Есть ли повод не верить его доводам? Неужели слов Павлы, которую Митя не знал еще пару недель назад, достаточно, чтобы усомниться в духовном отце? И все же ее недоверие бросило семена в почву, и теперь они прорастали, болезненно разрывая корнями душу.

Тупик. Там, где на карте был проход в новое помещение, Митенька уткнулся лбом в кирпичную стену. Он пошарил рукой по холодной кладке, но не смог нащупать ничего похожего на дверь. Наверное, он что-то перепутал. Нужно выйти на свет, еще раз изучить рисунок. Возможно, придется начать путь сначала, от лестницы. Или, может, он ошибся, и сны – это всего лишь сны? В конце концов, даже сама Инга не знает, что из них – правда.

Во что он вообще может верить сейчас? Лабиринты темных комнат, лабиринты сомнений.

Сердясь на себя за колебания, Митя саданул кулаком по стене. Осколки кирпича с тихим шорохом посыпались под ноги, а рука неожиданно легко прошла внутрь, не встретив препятствия. Сны Инги не врали. Когда-то здесь действительно был проход. Стена оказалась ложной, кое-как маскирующей еще одну комнату. Затаив дыхание, Митенька стал торопливо разбирать кладку. Под его слабыми пальцами кирпичи крошились, будто мел. Казалось, сам дом хочет скорее отпустить призрака на свободу. Наконец проход получился достаточным, чтобы в него смог пролезть щуплый подросток.

Мрак внутри этого помещения оказался еще гуще, чем в остальной части подвала. Не понять было, что это за место: для комнаты оно оказалось слишком мало, но и на один из заложенных камнями каминов не походило. А вот для склепа – в самый раз. На полу что-то лежало. Дотронувшись рукой, Митя почувствовал кружево платья, тонкое и хрупкое. Еще до того, как коснулся костей, он понял, что нашел то, что нужно. Сейчас он узнает, что сталось с Ксенией, а завтра вернется сюда, приведет Учителя и Филиппа. Докажет, что стоит доверия. Его друзья получат вознаграждение за труды, он – уважение наставника. Мир снова станет понятен.

– Прости, что нарушаю твой покой, – прошептал Митя одними губами.

Когда он прикоснулся к костяной руке, ему на миг показалось, что скелет в ответ слегка сжал пальцы. Противно не было. Скорее, это походило на ощущение, когда дотрагиваешься до сухой палочки, а она оказывается и не сломанной веточкой вовсе, а хитрым жуком.

Грудь сдавило. Легкие в клетке ребер содрогнулись, пытаясь расправиться, но воздуха не было. Однажды Митя уже испытывал это чувство – когда его хоронили заживо. Он сразу понял, что это значит: Ксения умерла от удушья. Ее удавили, а потом оставили здесь, едва живую, замуровав в стене: кажется, когда-то жестокие цари поступали так со строителями, чтобы их дворец крепко стоял многие века. Но было и что-то еще. Второй огонек жизни, погасший вместе с княжной. В тот день умерли сразу двое.

«Дитя, – понял Митенька. – Она ждала ребенка».

Ощущение тут же развеялось. На земле перед ним лежали всего лишь бренные останки.

20

Юра

Секрет шкатулки с райскими птицами

С того момента, как Митя, мокрый от дождя и необычайно взволнованный, ворвался в дом и сказал, что нашел скелет в подземелье, прошло десять часов сорок минут. Юра следил за временем по старым ходикам на стене. Следил и крутил головоломку в быстрых пальцах. Красный – оранжевый, синий – зеленый. Один скелет в стене и еще дюжина в подполе, два безумца – Стрельников и Соломатин. Белый – бледное лицо Павлы, чистые повязки. Желтый – поблекшие синяки на шее Мити, угрюмые стены травмпункта.

Наконец, не в силах больше сидеть на веранде, вливая в себя кофе, Юра пошел прощаться с особняком. Утро было солнечным, жарким и безветренно-душным. Далеко над горизонтом ходили мохнатые туши дождевых облаков. Заброшенное поместье на фоне уходящего на юг грозового фронта во всем своем разрушенном великолепии как никогда напоминало дом с привидениями из фильма ужасов.

Юный милиционер, которому следовало охранять историческое место, бессовестно дрых в машине. Юра спокойно прошел на территорию усадьбы, поднялся в беседку и, облокотившись на перила, с грустью подумал, что видит особняк в последний раз. Приедет Фил, велеречиво поздравит их всех с успешным расследованием, раздаст пухлые конверты с гонораром. Наверное, они устроят прощальную пирушку, перед тем как разъедутся навсегда. Инга тоже уедет. Может быть, обнимет его напоследок или по-мужски крепко пожмет руку.

Они все сдружились за несколько безумных дней, пока вместе расследовали старую загадку. Юра будет с удовольствием вспоминать и сурового внешне, но мягкого и доброго внутри Егора, и колючую, бесконечно одинокую Павлу, и Митеньку, честного и бесстрашного. Но к Инге он чувствовал особенную привязанность.

Конечно, тихий студент никогда не заинтересует ее, пока рядом есть златовласый красавчик с французской фамилией, шведской иномаркой и печальными русскими глазами. В глубине души Юра надеялся, что отыщет кости Ксении первым. Он разделил бы разгадку с Ингой, и тогда, возможно, она посмотрела бы на него иначе. Заметила по-настоящему.

Наивный мечтатель! Настроил облачных замков и сам в них поверил.

Ксению нашли другие. Дар подвел Юру, не дав ему в руки ни единой верной зацепки. Ежедневно он в одиночку отправлялся в парк на поиски дерева, отмеченного вырезанной монограммой, которое он увидел, коснувшись медальона. Дубы хранили вековое молчание. Тогда Юра перелопатил горы бумаг в архиве Козоедова, но полезной информации не нашел, словно кто-то тщательно изъял все документы, связанные с сестрами Зарецкими. Получалось, что он оказался самым бесполезным в их маленькой команде. Пятым колесом в телеге.

Прерывая размышления Юры, на территорию поместья въехала знакомая иномарка. Покинув водительское кресло, Филипп открыл двери и, отвесив поклон, подал руку высокой прямой старухе в черном платье старинного кроя. Из-под широкополой шляпы с перьями выбивались молочно-белые завитые локоны. Медленно, одной рукой цепляясь за локоть Филиппа, а другой опираясь на массивную трость, гостья подошла к крыльцу.

– Подумать только, больше восьмидесяти лет прошло, – тихо сказала она.

Достав кружевной платок, старуха вытерла уголки глаз.

Юра узнал ее. Он видел эту женщину сначала непоседливой девочкой, которая клялась сестре в вечной дружбе, а потом печальной эмигранткой.

Софья Аркадьевна вернулась домой.

Филипп что-то прошептал на ухо княжне Зарецкой, потом, обернувшись, жестом подозвал Юру. Он осторожно подошел, не зная, как держать себя с бывшей дворянкой и хозяйкой поместья.

– Вы Юрий, – произнесла старуха. – Вы один из тех молодых людей, которые нашли Ксюшу.

Она вдруг порывисто схватила Юру за руку. Прежде чем он успел отреагировать, княжна поцеловала его ладонь, окончательно вогнав его в смущение.

– Я пригласил Софью Аркадьевну, еще когда мы нашли череп, – пояснил Филипп. – А уж с новостью, что в доме, возможно, бродит дух, дело приняло слишком серьезный оборот, чтобы держать его в секрете.

– Теперь наконец я получу ответы, – торжественно произнесла Софья Зарецкая. – И смогу упокоиться с миром.

Высокая и черная, на фоне рассыпающегося фасада и выбитых окон, она и сама выглядела потусторонним существом, поднявшимся из могилы. Юра подумал, что Заречье наложило отпечаток на каждого из детей князя, хоть и по-разному. Они играли в салочки на Калиновом мосту и купали пятки в реке Смородине, не замечая, что воды ее мертвы. Неудивительно, что Зарецких ждала интересная судьба.

Тем временем Филипп, всплеснув руками, стал рассыпаться в уверениях, что уважаемая княжна проживет еще много лет. Юра смущенно пробормотал, что все сделали его товарищи и он почти ни при чем. Это была не скромность: он действительно оказался бесполезен.

– У меня есть вещь, принадлежащая вам. – Он достал из кармана медальон, который так и не вывел его на след княжны. – Расследование все равно закончено.

Софья Аркадьевна осторожно поднесла серебряный кулон к близоруким глазам и нажала на кнопочку, заставляя крышку открыться. Она долго смотрела на пожелтевшие фотографии.

– Это не просто безделушка, это память. Память – все, что у меня осталось, – со вздохом сказала княжна Зарецкая.

Сняв шляпу, тут же услужливо подхваченную Филиппом, она надела медальон на дряблую шею, покрытую морщинами, как у мудрой черепахи.

– Эй, сюда нельзя! – раздался окрик. – Это исторический памятник, вход закрыт!

От ворот к ним спешил молоденький милиционер. Проснулся, наконец. Форма сидела на нем кое-как, фуражка сбилась набок.

– Юноша, я сама в некотором роде исторический памятник! Неужели я не могу проститься как подобает с собственным домом?

Графиня смотрела строго. Милиционер, который был едва ли старше Юры, смешался и отступил.

– Софья Аркадьевна, – вмешался в разговор Филипп, – предлагаю нам всем сейчас поехать в Дачи. Я познакомлю вас с остальными сыщиками, и вы из первых уст услышите о судьбе сестры. Устроим небольшой праздник в честь нашего общего успеха!

– Поскольку мое родовое гнездо пребывает не в лучшем состоянии, – княжна Софья улыбнулась, и морщины на ее лице на мгновение разгладились, – мне остается только воспользоваться вашим гостеприимством.

Через час охотники на призраков собрались на увитой плющом веранде. На столе стояли разномастные чашки, сахарница, вазочка с вареньем. Княжна Софья сидела в тени дикого винограда, в самом удобном кресле, на которое постелили несколько пледов. В руках она изящно держала чашку кофе и блюдце.

Когда рассказ дошел до Митиной находки, старуха достала платок. С той минуты в самые эмоциональные моменты она стала нервно комкать его в пальцах и изредка подносить к глазам. Тогда история прерывалась и говорящий терпеливо ждал, пока княжна не даст ему знака продолжить.

Сначала говорил Егор. Удивительно четко формулируя мысли, он в нескольких предложениях очертил всю сумбурную картину их поисков и метаний. Потом слово взял Митенька – взволнованно и горячо он рассказал, как нашел скелет Ксении.

– Я прошу меня простить, но уверены ли вы, что найденное вами тело действительно принадлежит моей несчастной сестре? – спросила Софья Аркадьевна, когда рассказ был закончен. – Не думайте, что я не доверяю вам, но вы уже ошибались, а все кости так похожи. Во что была одета покойница?

Митенька наморщил лоб, припоминая.

– Скелет был в остатках истлевшего желтого платья...

Софья Аркадьевна кивнула. Ее пальцы, комкающие платок, сжались до белизны в костяшках.

– Ксюша страдала? – тихо спросила она.

Юра представил себе, каково это – умирать от удушья. Холодная рука сжимает горло, тебя окатывает волна ужаса, ты хочешь закричать, но не можешь сделать вдох, скребешь ногтями горло, но тело быстро слабеет. А потом ты проваливаешься в темноту.

– Она словно заснула. – Филипп, не отпуская ладонь Инги, изобразил скорбь на холеном лице. – Скоро ваша сестра получит достойное погребение. Может быть, почтим ее память молчанием?

Все на веранде в тишине склонили головы, даже насмешливая обычно Павла казалась печальной. Юра вдруг подумал, что никто не вспоминает прочие смерти в поместье Зарецких, словно за каждой из них не стояла загадка. Просто у других покойников не нашлось богатой родственницы, готовой нанять команду экстрасенсов.

– Значит, она ждала дитя, – нарушила тишину княжна Софья. – Вот что Ксюша хотела рассказать мне в тот день. Но какой подлец посмел...

Она сокрушенно покачала головой. В близоруких, растерявших цвет глазах отразилась неподдельная боль.

– Какая судьба ждет останки моей сестры?

– Полагаю, после того как областная комиссия завершит свою работу, их передадут родственникам, – ответил Филипп.

– Я прошу вас выступить моим душеприказчиком. Прах Ксении должен упокоиться рядом с моим отцом, на Радонежском кладбище.

– Радонежскую церковь разрушили. Кладбище пришло в запустение. А с местным попом мы поссорились, – посетовал Егор.

– Полагаю, часть моего состояния, пожертвованная на нужды прихода, сделает его более благосклонным к просьбе старухи, – улыбнулась княжна Софья. – Я учту этот вопрос, когда буду редактировать мою последнюю волю. Медальон Ксении вы так и не нашли?

– Не, я там все облазил. Убийца, наверное, унес его с собой. – Митенька вздохнул.

– Тогда ваша работа еще не закончена, – тихо, но твердо произнесла княжна Зарецкая. – Я хочу знать судьбу медальона. И я хочу услышать имя убийцы.

Егор нахмурился, но кивнул, на лице Павлы отразилось раздражение. Софья Аркадьевна медленно обвела взглядом всех присутствующих.

– Вы считаете это капризом выжившей из ума старухи? Пусть так, – сухие губы изогнулись в улыбке. – Но только правда об этом успокоит мою душу. Наши медальоны были парными. Передавая их, отец именем покойной матери наказал нам любить друг друга и жить в мире.

Близорукие глаза княжны подернулись туманом воспоминаний. Юра тоже вообразил солнечную беседку, графа Аркадия и шкатулку со сказочными райскими птицами в могучих руках. Вспомнил взволнованных, серьезных девочек, одной из которых было суждено почти сотню лет пролежать замурованной в подвале родного особняка, а другой – столь же долго хранить память о сестре.

– Иногда выполнять наказ отца было непросто, – продолжала рассказ княжна Зарецкая. – Ксения была сложным человеком. Но даже пребывая в ссоре, мы доставали наши медальоны, смотрели на фотографии и вспоминали клятву. А потом шли просить друг у друга прощения. Размолвкой закончился и наш последний разговор. Ксения сказала, что я... недостойна была родиться старшей. Помню, как меня обидели ее слова. Я закрылась в своей комнате и не отвечала на стук.

Софья замолчала, а потом прикоснулась к медальону, словно пробуждая воспоминания. Юра заметил, что Инга тоже прижимает ладонь к груди, будто шрам вдруг заныл фантомной болью. Фил нежно погладил ее по руке, заслужив благодарную улыбку. Юре захотелось чем-нибудь швырнуть в него.

– Ксения приходила ко мне в тот вечер. Я не открыла ей двери, чтобы не наговорить лишнего. Мне казалось, что мы помиримся за завтраком, как было всегда. Я не знала, что больше ее не увижу.

На глазах Зарецкой выступили слезы, она долго вытирала их, комкая платок.

– Прошло больше восьмидесяти лет, – покачал головой Егор. – Медальон давно потерялся. Я разделяю вашу скорбь, Софья Аркадьевна, но боюсь, что найти его невозможно.

– Медальон был у Ксении, – упрямо повторила княжна Зарецкая. – Если его не было рядом с телом, значит, его действительно забрал убийца. Ищите медальон, и вы найдете преступника.

Фил смотрел на княжну совсем как ребенок, у которого отобрали новогодний подарок, и Юра невольно ощутил некоторое злорадство. Но ему стало стыдно, стоило взглянуть на лица товарищей. Особенно несчастной выглядела Павла: несмотря на обычную для нее язвительную ухмылку, у байкерши мелко дрожал подбородок. Казалось, она никак не может взять себя в руки.

«Она, наверное, уже представила, как потратит деньги на мотоцикл», – с сочувствием подумал Юра.

Он перевел взгляд на Софью Аркадьевну, и ему стало жаль древнюю старуху. Как печально, должно быть, потерять близкого человека навсегда, не примирившись с ним. Как страшно взрослеть, а потом и стареть, зная, что родная сестра перед смертью тебя не простила. Наверное, Софья часто возвращалась к тому дню в мыслях, представляла, как на стук Ксении все же открывает дверь.

Юра подумал, что если найдет второй медальон, то не просто формально закончит расследование. Если повезет, благодаря дару он сможет увидеть последнее воспоминание княжны. Может быть, тогда старуха Зарецкая сможет себя простить?

– Мы сделаем все возможное, Софья Аркадьевна, – сказал он. – У нас есть еще одна ниточка! Помните, когда вы бежали от большевиков, вы зарыли шкатулку в старом парке? Там могут быть подсказки.

Уже знакомый Юре милиционер был отнюдь не рад гостям, но после долгих уговоров и препирательств согласился пропустить их в старый парк. Пришлось Егору снова показать «корочки» частного сыщика, а всем остальным пообещать, что они и близко не подойдут к особняку.

– Здесь все так поменялось, – тихо сказала княжна Софья.

Она ступала по тропинке медленно, опираясь на руку Филиппа. Казалось, скрипучие старые дубы склоняются не от ветра, а в знак уважения к хозяйке.

– Эти деревца были молодой порослью, теперь они уже могучие великаны... Другие давно спилены. Не уверена, что смогу вам помочь. Парк слишком изменился с тех пор, как я оставила здесь шкатулку. Я хоронила свое прошлое: маленькие сентиментальные вещи, оставшиеся от Ксении.

Княжна и сама выглядела древней, как руины ее дома. Порой Юре казалось, что от слишком сильного порыва ветра она рассыплется в прах.

– Я почти забыла об этом тайнике, пока вы не напомнили о нем. – Софья Аркадьевна слабо улыбнулась. – Филипп Генрихович предупреждал меня, что за дело возьмутся люди с особыми способностями, но вы сумели удивить старуху.

Внезапно Софья остановилась перед узловатым древним дубом. Нижние его ветви давно высохли, лишились коры и белели, словно обнаженные кости, но высоко в кроне еще шелестела зеленая листва.

– Здесь висели качели, – старуха показала на длинную прямую ветку. – Их смастерили для нас с Ксенией по приказу батюшки.

На белой мертвой ветке качался обрывок веревки. Скорее всего, это были остатки тарзанки, творения советских детей, но Юра представил деревянную, покрытую резьбой крутобокую лодку. В ней, раскачиваясь, когда-то взлетали вверх-вниз, словно птицы, смеющиеся девочки в развевающихся платьях, а ветер трепал ленты на шляпках.

– Теперь я узнаю дорогу.

Софья Аркадьевна свернула с тропинки прямо в высокую траву и пошла в глубину парка. Она остановилась перед зарослями крапивы, в которых, если подойти близко и присмотреться, угадывался широкий пень, густо поросший лишайниками. Теперь Юра понимал, что найти его мог только чудом. Он искал дерево с вензелем, даже не подумав, что за восемьдесят с лишним лет его наверняка срубили.

Егор вытащил складную лопатку. Несколькими ударами расчистив крапивные заросли, он наугад поддел почву около корней. В разрытой земле что-то блеснуло. Юра, опустившись на колени, стал разгребать дерн руками. В корнях лежало зеленое бутылочное стекло, а под ним – блестящая старомодная пуговица в форме цветка.

– Секретик, – улыбнулась Инга. – Я тоже такие делала в детстве, в больничном парке. Мне тогда казалось важным что-то оставить в мире. Ну, знаете, после того как меня уже не будет.

Юра поднял пуговицу и вдруг услышал далекий детский голос: в секретике дремало воспоминание. Солнечный свет померк, сменившись таинственным полумраком видения.

– Княжна Зарецкая, княжна Зарецкая, явись на наш зов! Княжна Зарецкая, явись на наш зов! – заклинал кто-то.

Две девочки лет десяти в темно-коричневых платьях стояли на коленях в тесном чулане. На них были пионерские галстуки. Свечи, покрытые наплывами воска, слабо тлели по углам начертанной на полу пятиконечной звезды. Линии магического символа были проложены дорожками соли. В центре – вычурная пуговица. Детские голоса эхом отражались от стен чулана, огоньки свечей трепетали, бросая на стены изломанные тени, похожие на сказочных чудовищ. Юра чувствовал и страх детей, и восторг, и тревогу.

Но время шло, свечи догорали, а на зов девочек никто не отвечал.

– Это все глупости, – наконец сказала одна из них. – Никакого призрака нет.

– А вот и есть! – серьезно ответила ее подруга. Она носила большие очки, и огоньки свечей отражались в них, создавая иллюзию, что глаза светятся красными злыми огоньками.

Юра вспомнил рассказы Павлы: такое же пламя ей почудилось в черепе неизвестного немецкого солдата.

– Я видела ее во сне! Она бродила у старого дуба в парке! На коре вырезан вензель, а значит, она действительно жила здесь когда-то, – продолжала девочка. – Она красивая, но очень грустная. И я обязательно все про нее узнаю!

Юра встряхнулся, вырываясь из иллюзии. Егор тем временем разрыл рядом еще одну яму, чуть больше метра в глубину. Его красная шея взмокла от усилий. Выросший рядом холмик черной земли напоминал могилку крошечного существа – может, живой куклы или сказочного эльфа.

– Есть! – с торжествующим кличем Митенька упал на живот, сунул руки в яму и вытащил небольшой сверток.

Грубая темная кожа, видимо, была чем-то пропитана, потому что гниение не тронуло ее за долгие годы. Когда сверток развязали, Юра увидел небольшую шкатулку размером с карманную книгу. Она потемнела от времени, но райские птицы на крышке продолжали блестеть золотом.

Вот они – Сирин и Алконост. Одна с печальным взглядом и темными волосами, подобными грозовому облаку. Другая – светловолосая, увенчанная короной, с сияющим взглядом, направленным к небесам. Горе и забвение. Милосердие и божественный промысел.

Митенька нетерпеливо протянул руку, но Егор остановил его и передал шкатулку Софье Аркадьевне. Все заинтересованно сгрудились вокруг старухи. Она попыталась открыть крышку, но та поддалась не сразу, пришлось подцепить ее складным ножом. Внутри обнаружилась груда девичьих безделушек: костяной гребень с искусной резьбой на ручке, стеклянный флакон с высохшими духами, серебряная цепочка, длинные булавки для шляп... В кольце все еще блестел крупный прозрачный камень. Была здесь и маленькая золотая птичка – детская игрушка.

– Как все сохранилось! – прошептала княжна Зарецкая, перебирая безделушки дрожащими руками. – Словно мы с Ксюшей расстались только вчера.

Вдруг она покачнулась и, наверное, упала бы, не подхвати ее Филипп. Шкатулка упала на землю, флаконы, цепочки и булавки рассыпались по траве. Митенька кинулся их собирать. К ногам Юры откатилось кольцо с драгоценным камнем. Он осторожно поднял его.

Воспоминание пришло сразу: вокруг развернулась галерея, залитая солнечным светом из высоких оконных проемов. В розовом сиянии зари Юра увидел юную Софью Аркадьевну. Княжна смотрела на молодого человека с тонкими аристократическими чертами лица, мягкими светлыми волосами и подкрученными кверху усиками. Дворянин был одет в отлично сидящий светлый фрак, а в руках держал то самое кольцо.

– Софья Аркадьевна, я только что был у князя Зарецкого, вашего отца. Я просил вашей руки и получил согласие.

– Иван Анатольевич, я так счастлива, – прошептала прерывающимся голосом Софья в ответ.

Влюбленные смотрели только друг на друга, не замечая, что за ними наблюдает другая девушка – высокая, черноволосая. Княжна Ксения выглядывала из полуоткрытых дверей, ведущих в дом. Она не отрывала недоброго взгляда от сестры и ее жениха...

Видение оборвалось так же быстро, как пришло. Постаревшая Софья, в которой уже почти невозможно было узнать юную невесту, быстро глотала белые пилюли, запивая минеральной водой из бутылки.

– Прошу простить мою слабость, – сказала она. – Здоровье и возраст подводят. Вы не могли бы проводить меня до гостиницы, где я арендовала комнату?

– Я сделаю это лично, – пообещал Филипп.

– А я помогу. – Инга солнечно улыбнулась ему. – Попробую по дороге развлечь вас обоих смешными историями.

– Мне надо тоже поехать с вами, – соврал Юра, отводя глаза, – чтобы изучить вещи из шкатулки.

– Ах, оставьте пока безделушки себе! Распоряжайтесь ими так, как сочтете нужным, если это поможет пролить свет на судьбу моей сестры, – махнула рукой Софья, лишая Юру малейшей возможности навязаться в компанию.

И они двинулись к воротам: старуха шла, сгорбившись, разом став еще более слабой и дряхлой, будто встреча с воспоминаниями отняла у нее несколько лет жизни. Инга и Филипп поддерживали ее с двух сторон. Золотая голова склонялась к огненной.

21

Юра

Тишина в библиотеке

Вернувшись в Дачи, Юра с остервенением взялся за шкатулку. Мысли об Инге и Филиппе не давали сосредоточиться, а перед внутренним взором то и дело вспыхивали то их сомкнутые руки, то многозначительные улыбки. Ревность была обжигающей и горькой, точно отвар полыни. Юра с детства усвоил, что ему безопаснее казаться тенью, тихой и неприметной. Но как вышло, что, даже обретя дар, он остался невидимкой? Неужели одним людям просто от рождения отсыпано больше этой причудливой смеси перца и пороха в крови, которую называют обаянием?

Еще в школе Юра понимал: те, кто верховодят в шайке детей, не умнее и не добрее остальных. Чтобы стать лидером, не нужно уметь сострадать. Главарь имеет право быть жестоким, насмешливым, холодным. Или просто пустым, как болванчик. Это несправедливо, но жизнь вообще редко раздает подарки по заслугам.

– Спорим, княжну задушил любовник? – ворвался в размышления Юры голос Павлы. – Наверняка какой-нибудь слуга, иначе она не скрывала бы это от сестры.

– Спорим, – угрюмо согласился Егор. – Я вот ставлю на отца, которому не понравилось, что дочь опорочила фамилию. Или на брата.

– Август не стал бы, – твердо сказал Митя. – И... он же был тогда совсем юным.

Их голоса только раздражали. В конце концов Юра выгнал всех на веранду, а сам остался на кухне. Он поставил шкатулку на середину стола и достал первую безделушку – костяной гребень.

– Княжна Зарецкая, княжна Зарецкая, явись на мой зов! – прошептал он, чувствуя себя идиотом.

Гребень молчал. Не откликнулись воспоминаниями и другие вещи, которые Юра доставал из шкатулки и откладывал в сторону. Сколько он ни перебирал их, сколько ни грел между ладонями, видения больше не появлялись. Когда шкатулка опустела, на дне Юра увидел пожелтевший листок бумаги. Осторожно развернув его, он прочитал:

Подписи не было, но Юра узнал почерк – он принадлежал Степану Соломатину. Документы, подписанные его рукой, попадались в архиве старика Козоедова. Будущий пророк, если судить по его письмам, был человеком спокойным, сдержанным и здравомыслящим, пока не переступил порог поместья Заречье.

Юра еще раз перебрал в голове все странные приступы безумия, произошедшие в доме. Пропавший отряд фашистов, замурованный в подвале. Свихнувшийся Художник, умоляющий не будить призрака. Библиотекарша, которая убила постоянного читателя. Между этими событиями и смертью княжны Ксении была связь, Юра чувствовал ее интуитивно. Истории из разных времен казались ему деталями одной чудовищной головоломки. Не хватало лишь нескольких фрагментов, чтобы сложить картину целиком.

«Поместье одержимо злом», – вспомнились слова человека, которого Митя называл Учителем.

Выглянув на веранду, Юра увидел идиллическую картину: Егор, подняв капот, что-то рассказывал Митеньке про устройство внедорожника. Павла качалась в гамаке и листала журнал – старый и потрепанный, видимо, найденный на чердаке. Прервав свои занятия, все с интересом и надеждой посмотрели на Юру. Он разочарованно покачал головой.

– Старая карга требует невозможного! – сказала Павла в сердцах. – Убийца, наверное, еще лет семьдесят назад свалил за границу. Где нам искать его? Во французском доме престарелых?

– Погоди. – Юра поморщился, пытаясь поймать за хвост крутящуюся в голове мысль. – Что тебе сказал Художник про убийство подростка-неформала?

– Что убийца не он, что он стал чужими руками. И что кого-то нельзя будить. – Павла провела языком по нёбу. – Ты сейчас серьезно? Думаешь, этот бред нам как-то поможет?

– Есть еще одна байка, которую мы не проверяли, – уклончиво сказал Юра, вставая с места. – Но для этого надо будет еще раз съездить в архив.

– Я тебя отвезу. – Егор захлопнул крышку капота. – Не люблю сидеть без дела и в сотый раз бессмысленно обсуждать одно и то же.

К нагрянувшим гостям Козоедов отнесся приветливо, хоть и выглядел усталым и рассеянным. Что-то странное творилось со стариком: он отвечал невпопад и, задумавшись, беззвучно шевелил губами, словно продолжал беседу с кем-то незримым. Глаза, обычно лукавые и насмешливые, сегодня были печальны. Казалось, что он смотрит куда-то вглубь собственной души, такой же искореженной, как тело.

Впрочем, возможно, у Козоедова всего лишь ныли суставы на погоду. Сидор Лукич куда-то собирался и просто оставил Юре ключи от дома и архива.

– К Петру-угоднику схожу, – пояснил старик. – А то мысли в последнее время разные в голову приходят. Прошлое вспоминается. Боюсь не успеть помириться с одним человеком по-христиански.

Юра за время, пока искал информацию о Зарецких, немного научился ориентироваться в бумажном море и без труда нашел подшивку районных газет за семидесятые. Разложив их по столу в каморке Козоедова, он начал листать хрупкие пожелтевшие страницы. Егор молчаливо стоял за плечом. Он умел не торопить и не говорить под руку.

Советская пресса была скупа на громкие заголовки: в те времена журналисты не любили пугать людей кровавыми ужасами и выдуманными призраками. О трагедии в библиотеке газета говорила сухо и сдержанно.

Женщина, которую в статье деликатно назвали Надеждой Т., была в свое время примерной пионеркой и комсомолкой, писала исторические очерки и статьи, а после института пришла работать в районную библиотеку. Выдавала книги и журналы, пока ее жизненный путь не пересекся с неким И. К., пенсионером и ветераном труда. Тихий, степенный старичок любил посидеть в читальном зале с газетой или сборником стихов, отдавая предпочтение поэтам Серебряного века.

Доподлинно неизвестно, что стало причиной ссоры: может, дедушка вовремя не сдал книгу или слишком шумел в читальном зале. Но тихая доселе библиотекарша разгневалась, да так, что ножиком для очинки карандашей перерезала пенсионеру горло от уха до уха. А потом впала в ужас от содеянного и добровольно сдалась советской милиции. Причину такой выходки Надежда Т. пояснить не смогла, поэтому была приговорена не к тюремному заключению, а к психиатрическому лечению.

Начихавшись вдоволь от бумажной пыли, Юра и Егор вышли на свежий воздух. История с поместьем складывалась совсем уж мерзкая.

– Итак, нечто раз за разом заставляет людей совершать убийства, – осторожно начал Егор. – И Художник считает, что мы это нечто разбудили или вот-вот разбудим. Возможно, лейтенант Кобяков и Гаврила мешают нашему расследованию не от служебного и христианского рвения, а потому, что тоже этого боятся.

Юра вспомнил мысли, которые не давали ему уснуть в первую ночь в Дачах. Он тогда думал о старой гадюке, которая ждет новую добычу.

– Ты веришь, что в поместье может поселиться нечто потустороннее? – осторожно спросил Юра.

Он думал, что Егор рассмеется, но тот был серьезен.

– Ну, современная наука не смогла зафиксировать существование души у человека, тем более способной существовать отдельно от тела. Но никакая наука не объяснит, почему я вижу прошлое в зеркалах, а Инга смотрит по ночам чужие сны. Значит, существует невидимый, неосязаемый след, который мы оставляем в реальности. Почему бы не назвать это призраком?

Какое-то время они оба молчали. По небу над Дачами плыли кучевые облака, похожие на стайку птиц.

– Цепочку несчастных случаев, конечно, нельзя игнорировать, – наконец сказал Егор. – Но ведь в усадьбе работали, занимались, проводили время сотни и тысячи детей и взрослых. Призрак никого не тревожил. Почему?

«Княжна Зарецкая, княжна Зарецкая, явись на мой зов!» – заклинала девочка в круглых очках, и огонек свечи отражался в стеклах кровавым отблеском.

– Возможно, не все так глубоко ныряли в прошлое, и призрак их просто не замечал, – неуверенно предположил Юра. – Библиотекарша писала исторические очерки, помнишь? Давай поищем их в местной периодике?

Очерк действительно нашелся – о князьях Зарецких и судьбе их усадьбы. Юра с удивлением узнал некоторые формулировки: он видел их раньше в материалах, собранных его научным руководителем, Игорем Федоровичем. Автором оказалась Надежда Тихонова. Рядом была помещена ее фотография. Серьезная молодая женщина в круглых очках смотрела на фотографа, сжав губы в ниточку. Юра узнал в ней черты девочки из видения. Надежда могла бы быть ее матерью или старшей сестрой.

– Интересно, где она сейчас, – подумал Юра вслух, глядя на лицо с газетной страницы. – И жива ли?

– Козоедов должен знать, – рассудил Егор.

Они нашли старика в храме Петра-угодника. Сжимая в руках тонкую свечку, Сидор Лукич смотрел на коленопреклоненного красноармейца и шевелил губами, продолжая свой беззвучный рассказ. Пиджак топорщился на горбатом плече, словно скрывал крылья. Но не ангельские, нет. Козоедов походил скорее на черную птицу, одну из ворон, живущих в окрестностях Заречья.

Егор и Юра, не желая мешать старику, терпеливо дождались, пока он зажжет свечу и установит ее в кандило перед иконой. Перекрестившись, Сидор Лукич пошел к выходу из часовни. Сморщенное древнее лицо казалось удивительно спокойным и одухотворенным.

Вопрос Юры удивил старика. Козоедов долго хмурил кустистые брови и крутил пуговицу на манжете рубашки.

– Надежда Тихонова? Я помню тот ужасный случай. Она зарезала партработника Коммунарова то ли в помутнении рассудка, то ли из политических соображений. Сейчас доживает дни в психушке, – ответил Сидор Лукич. – У нее осталась дочь. Она уже взрослая, сама теперь мама... Но она не любит ворошить ту историю.

Юра ожидал увидеть по адресу Тихоновых заросшую бурьяном брошенную развалюху, но, к его удивлению, дом выглядел жилым и очень уютным. Стены были оштукатурены и выкрашены ярко-голубой краской. За оградой виднелся ухоженный огород, между грядками – трехколесный детский велосипед.

На стук из дома вышла миловидная загорелая женщина, за подол которой цеплялась очаровательная девочка-трехлетка в ярком платье. Услышав имя библиотекарши, хозяйка сразу помрачнела. Даже девочка, почувствовав настроение матери, испуганно захлопала глазами, готовясь заплакать.

– Вы из газеты, – сказала женщина, хмуря брови.

Это не было вопросом. Похоже, журналисты нередко досаждали ей.

Велев дочери покататься на велосипеде по двору, хозяйка посторонилась и жестом пригласила Егора и Юру в дом.

– Проходите. Я Ксения, дочь Надежды Тихоновой. И скрывать мне нечего. Казалось бы, больше двух десятков лет прошло, а раз в год кто-нибудь приезжает, выспрашивает, ждет кровавых подробностей. Уезжают разочарованные, не верят. Думают, что я что-то скрываю.

Ксения Тихонова провела Юру и Егора на опрятную, чистую кухню, где аппетитно пахло свежей зеленью и садовой клубникой. Чаю предлагать она не стала. Симпатичное курносое лицо было неприветливо.

– Мне нечего вам сказать, кроме того, что мама была чудесной, заботливой женщиной. Вплоть до того ужасного дня, – сказала Ксения, скрестив руки на груди.

Юра смешался, видя такую реакцию, но Егор оказался умелым собеседником. Он как бы невзначай похвалил дом и сад, спросил про играющую на огороде девочку. Хозяйка немного оттаяла. С тяжелым вздохом она облокотилась о стол и положила подбородок на мягкую руку.

– Мы не журналисты, – сказал Юра, заметив, что Ксения к ним потеплела. – Мы изучаем историю Заречья. Я видел очерки Надежды Тихоновой...

– Если у мамы и была мания, то это поместье, где она работала. – Ксения невесело усмехнулась. – Она так и говорила: живем в историческом месте, но совсем ничего о нем не знаем. Собирала письма, альбомы, старые фотографии. Она даже меня назвала в честь пропавшей княжны из их рода, представляете? Мне советовали поменять имя, говорили, плохая примета, но я в это не верю.

Ксения достала с верхних полок шкафа несколько пыльных папок. Для этого ей пришлось разобрать баррикаду из банок с чаем, цикорием и сушеными травами. На стол перед Юрой легли старые документы.

Рабочие материалы для статей. Родословные Зарецких, выписки о датах рождения и смерти. Черно-белые фотокарточки с молодыми Софьей и Ксенией: сестры были в нарядных платьях, с завитыми волосами, уложенными в сложные прически. А вот и уже знакомый Юре по видению белокурый юноша в жилете, фраке и рубашке со стоячим воротником. Приписка на обороте фотографии вопрошала: «Жених Софьи?» На этой фотокарточке он неуловимо напоминал Филиппа – не лицом, но поворотом головы и мягкой улыбкой.

Ксения отвернулась, обхватив себя руками за плечи, и уставилась в окно. Спина вздрагивала. Когда женщина обернулась, стало видно, что глаза у нее покраснели.

– Мама так и не смогла объяснить следователям, что на нее нашло в тот день. Она утверждала, что не помнит, как убивала. Она даже не была близко знакома с тем пенсионером, Коммунаровым! Он был просто очередным читателем библиотеки. Представляете, родственники Коммунарова решили, что она была одержима бесами! Обращались к священникам, экстрасенсам. Каждый переживает трагедию по-своему.

– Можно узнать их адрес? – осторожно спросил Юра.

– Не добились сенсаций от меня, поэтому пойдете к детям убитого? – Губы Ксении презрительно скривились. – Как хотите. Улица Розы Люксембург, дом семь. Дом, кстати, приметный, не пропустите.

Юра хотел задать еще пару вопросов, но Егор покачал головой: достаточно, мол. Так и не выпив чаю на светлой уютной кухоньке, они стали собираться. Воспоминания явно причиняли Ксении Тихоновой боль.

Когда Юра и Егор заехали домой, чтобы перекусить и отдохнуть, оказалось, что Инга еще не вернулась из Зарецка. На перилах веранды стояла ее чашка с недопитым утренним кофе. В коричневой гуще плавали сухие листья. На столе лежал раскрытый альбом, испещренный беспорядочными странными рисунками, перетекающими один в другой. На них были люди с птичьими головами и изгибы коридоров, становящиеся извивами плюща.

– Инга точно в порядке? – спросил Юра, отчего-то тревожась. – Вдруг ее тоже похитили?

– Или она просто на свидании. Что вероятнее, как считаешь, умник? – Павла усмехнулась. – Лично я ей завидую. В этой дыре со мной хотел провести время только придурок в маске и с ножом.

Она грелась на солнце в компании чайника и вазочки с печеньем. Ссадина на голове давала ей право ничего не делать уже законно.

– Благодаря нашим способностям мы невольно узнаём секреты, которые люди предпочли бы прятать даже от самых близких. Это требует иного уровня доверия, – философски сказал Егор, поднимаясь на веранду и наливая себе чаю. – Неудивительно, что кто-то в итоге влюбился.

Юра снова представил Ингу и Филиппа рядом. Возможно, их насмешливый наниматель сейчас перебирает пламенно-рыжие волосы тонкими пальцами. Или вслух читает книгу, положив голову на загорелые, испещренные веснушками колени. Или целует родинки на золотистом плече. Словом, делает все то, что сам Юра представлял, когда ему хватало смелости. Стало горько и противно до тошноты.

Должно быть, он выглядел жалко, потому что Егор покровительственно хлопнул его по плечу и сказал:

– Не переживай, ты еще встретишь девушку своей мечты.

В голосе Егора звучало сочувствие. Юра сбросил с плеча тяжелую руку, развернулся и пошел прочь.

22

Юра

Пропавший медальон

Юра шагал по узкой тропинке, не разбирая дороги. Он бежал от насмешек язвительной Павлы, от навязчивого покровительства Егора. Бежал – и вспоминал Ингу такой, какой увидел ее по дороге к Дачам. Представлял открытое веснушчатое лицо и блики солнца в рыжих волосах, широкую улыбку и даже чудовищный темно-красный рубец в центре груди. Нужно было сделать что-то прямо тогда. Завести разговор, удачно пошутить, пригласить в кафе – что угодно. А сейчас было поздно.

«Что, если она видела мои сны?» – вдруг посетила Юру ужасная мысль.

Это подействовало как ушат холодной воды. А если его глупые мальчишеские фантазии Инга могла читать, как открытую книгу? Юра вспомнил, как в некоторых снах, самых волнующих и смелых, целовал тот самый шрам, память о больном сердце. От этих мыслей захотелось провалиться сквозь землю. Неудивительно, что Инга не видит в нем мужчину. Юра понял, что значит «иной уровень доверия».

Асфальтированная дорога сменилась тропкой, вымощенной щебенкой. Ее со всех сторон окружали заборы, из-за которых свисали ветви плодовых деревьев. Но яблоки были еще зелеными и незрелыми, а груши – совсем мелкими, такими только свиней кормить. Сначала Юра шел просто без цели, потом увидел табличку на одном из домов и остановился.

Улица Розы Люксембург. Здесь жили Коммунаровы, адрес которых назвала Ксения Тихонова. Что ж, они все равно собирались ехать сюда, чтобы раскрутить до конца тонкую ниточку, которую завязала много лет назад маленькая девочка, когда вызывала призрак княжны. Юра чувствовал, что разгадка близка.

Коммунаровы жили в большом шумном доме: покойный дедушка оказался основателем многочисленного семейства. Среди уродливых соседских развалюх богатый коттедж с каменной оградой смотрелся чужеродно, как городской модник на сельской дискотеке. Юра подумал, что дачные мальчишки, наверное, нередко бьют здесь окна и рисуют на заборе. Благополучие Коммунаровых казалось почти оскорбительным.

«Они живут здесь как баре», – пришла Юре в голову насмешливая мысль.

В доме шел какой-то праздник. Длинный стол в тени яблонь был заставлен банками маринованных грибов, соленьями, тарелками с тонко нарезанным сыром. Дородная женщина в голубом сарафане разливала настойку из пузатого графина. На лужайке несколько мужчин с красными от загара спинами возились у мангала. Крутились под ногами дети.

Юра постучал, и его тут же пригласили к столу. Толстуха в сарафане подвинула к нему блюдо с шашлыком. От жаренного на углях мяса исходил такой аромат, что в животе сразу заурчало.

– Я студент-историк, приехал на практику, – завел свою обычную песню Юра.

Ему стало неловко: он чувствовал, что его принимают за кого-то другого.

– Знаем-знаем, – старичок с седой бородкой дружески подмигнул. – О вас уже все Дачи болтают. И отец Афанасий вашу компанию в проповеди недобрым словом поминал.

– Мы все думали, когда вы к нам зайдете, – поддакнул высокий юноша с копной светлых кудрей. – Дед Иван с поместьем был связан теснее всех живущих сейчас на Дачах. С ним такая мистическая история приключилась! К нам даже телевидение приезжало!

Ни тени сочувствия к судьбе Коммунарова в голосах его потомков не было. Юра понял, что рассказ про зарезанного в библиотеке старика стал для них любопытной семейной легендой.

В саду гудели пчелы и одуряюще пахло жасмином. Интерес к трагически погибшему основателю семейства только радовал его многочисленную родню. Из Ксении Тихоновой информацию приходилось вытягивать. Зато здесь Юра вдоволь наслушался историй о том, каким замечательным мужем, отцом и дедом был Иван Анатольевич и как много сделал для Дач, работая в волисполкоме. Трагическая гибель придавала его фигуре величественный ореол фамильного призрака.

По первой просьбе Юру пригласили в дом, чтобы показать толстый альбом с желтыми шуршащими страницами. Вот Иван Анатольевич с семьей. Вот он с сослуживцами. Вот довоенная фотография, где он совсем молодой.

Юра листал фотокарточки и понимал, что узнаёт изображенного на ней человека. Он уже видел его дважды. В первый раз – в видении, когда перебирал безделушки из закопанной в саду шкатулки. И позже – когда смотрел документы, собранные несчастной библиотекаршей Надеждой Тихоновой.

Это было невозможно. Юра несколько раз моргнул, не доверяя собственным глазам. С фотографий в фамильном альбоме семьи Коммунаровых на него смотрел несостоявшийся жених Софьи Зарецкой.

– Это же Иван Разумихин, – пробормотал Юра.

– Ну да. – Парень с густыми кудрями беспечно улыбнулся. – Деда сменил фамилию на более подобающую советскому человеку. Он не хотел, чтобы это напоминало о его происхождении. Тогда многие так делали.

По его тону Юра понял: это даже не было секретом. Семья знала, что Иван Коммунаров – это Иван Разумихин. Как знали, должно быть, многие в Дачах. Он не жил под чужой личиной, не притворялся другим человеком, он всего лишь сменил дворянскую фамилию на советскую. Если бы охотники на призраков начали поиски с того, что разузнали, какие семьи живут в окрестностях Заречья достаточно долго, то вышли бы на этот след гораздо раньше. Но они полагались на «дары», «таланты», «способности»... вместо того, чтобы поискать свидетелей, как сделал бы любой нормальный сыщик.

Разумихин смотрел с фотографии насмешливо. Пока Софья терпела лишения в эмиграции, а останки Ксении медленно дотлевали, замурованные в подвалах под особняком, он спокойно делал карьеру в Советском Союзе. Интересно, сожалел ли он о таком повороте судьбы? Был ли счастлив, сменив фраки и рубашки со стоячими воротниками на пиджак партработника?

«Какая интересная судьба, – подумал Юра. – Он мог погибнуть во время революции или сгинуть на Гражданской войне. Мог не вернуться с Великой Отечественной. А он дожил до старости и погиб так...»

Так – это перерезанное горло и кровь на страницах газеты, которую старик читал, утопая в библиотечном кресле. Он не разделил с невестой тяготы эмиграции, а остался в Дачах, чтобы спустя годы встретить здесь смерть. Казалось, само поместье забрало его. Может, старый дворянский дом не простил, что Иван Разумихин предал белых?

Юра провел рукой по фотографии – она молчала. Дар почти никогда не отзывался на снимки. Но сдаваться было рано. Ответ на все загадки скрывался совсем близко. Юра чувствовал, что Разумихин станет последней деталью головоломки.

– От Ивана Анатольевича остались какие-то личные вещи?

– Конечно, остались, – кивнул старичок с козлиной бородкой. – А как же! Вот они, на отдельной полке в шкафу. Здесь его любимые книги: Блок, Цветаева, Сологуб. Часы, чернильница, перьевая ручка. Запонки от рубашки.

Полка располагалась довольно высоко. Юра подошел ближе к застекленному шкафу и встал на цыпочки. Среди вещей, хранивших память об ушедшем человеке, лежала одна, никогда ему не принадлежавшая, которой здесь не должно было быть.

Медальон с гравировкой в виде переплетающихся букв С и К.

Юра почувствовал, как его сердце забилось чаще. Он уже догадывался, какую темную тайну откроет. Отступать было поздно. Не обращая внимания на добродушное возмущение родственников Коммунарова-Разумихина, Юра распахнул шкаф и сжал в пальцах медальон убитой княжны.

Он сразу почувствовал, что видение затягивает, накрывает с головой. Не прибой, как это обычно ощущалось, а настоящая штормовая волна. Это было сильное, страшное воспоминание. «Ее последнее», – понял Юра с холодком в сердце.

Прячущиеся в медальоне призраки прошлого дождались своего шанса и вырвались на волю.

От реки тянуло холодом. Каменная лестница, спускаясь к самой воде, белела в сумерках. Поместье нависало над парком мрачной громадой, ни огонька не теплилось в черных провалах окон. Должно быть, все уже легли в этот поздний час.

На берегу стояла высокая стройная девушка в легком желтом платье и черной накидке с птицами. Щеки княжны Ксении раскраснелись от ветра, кудри сбились. Темные, колдовские глаза блестели, как у человека, которого мучает жар. Она смотрела на собеседника чуть насмешливо, с легким презрением. Между хрупких ключиц блестел медальон.

Перед ней стоял молодой Разумихин. Его жилет, рубашка и перчатки выделялись в полночном сумраке светлыми пятнами, а лицо было бледным и испуганным.

– Умоляю вас, единственная моя любовь, не поднимайте шума. Дайте мне время уладить финансовые затруднения. Уверяю вас, все повернется к лучшему! – Он старался держаться уверенно, но пальцы против воли нервно рвали ткань перчаток.

– Как вы смеете? – прошипела Ксения. – Как вы смеете просить меня промолчать, когда вы делаете предложение моей сестре, а я жду ребенка от вас?

– Ради нашей любви!

Иван шагнул к ней, распахнув объятия. Княжна отшатнулась, сверкая глазами, как горная рысь. Крылья точеного носа трепетали от гнева, ветер трепал волосы и накидку, но Ксения, казалось, не замечала холода. На щеках пятнами горел румянец. Юра с горечью отметил, что она действительно была очень красива.

– Ради денег моего отца, вы хотите сказать? – ощерилась княжна. – Уж будьте уверены, когда все станет известно, вам откажут от дома, и отец позаботится, чтобы вы никогда не выбрались из долговой ямы! Пусть меня ждет позор и презрение, но и вам несдобровать, будьте уверены!

Отвернувшись, Ксения с гордо поднятой головой зашагала вверх по лестнице. Разумихин бросился следом, схватил ее за руку, попытался развернуть к себе, что-то сказать, объяснить – и тогда княжна с размаху отвесила ему пощечину. Голова Ивана Анатольевича дернулась назад, он грязно выругался, выпуская руку девушки.

Выражение лица Разумихина изменилось. На щеках заиграли желваки, в глазах появилась жестокая решимость. Юра понял, что это значит. Ксения тоже догадалась – она всегда была умна. Коротко вскрикнув, княжна бросилась к дверям родного поместья.

Ей бы бежать к людям, будить слуг, звать на помощь, насколько хватит легких. Но Ксения, наоборот, мышью юркнула на винтовую лестницу, ведущую в погреба. Может быть, она хотела скрыться в родном лабиринте подземелий, где так часто играла в прятки, или понадеялась на быстрые ноги. Разумихин гнался за ней, тяжело дыша. Он был выносливее, зато княжна знала тайные ходы особняка. Вода хлюпала под подошвами ее легких туфель. Она успела добежать до поворота в неприметный с виду закуток, когда сильные пальцы в белых перчатках ухватились за цепочку медальона.

Крик, готовый сорваться с губ Ксении, превратился в придушенный хрип. После короткой борьбы княжна обмякла безвольной куклой в руках убийцы. Через миг серебряная цепочка разорвалась, и медальон с тихим звоном покатился по каменному полу.

Юра не мог вмешаться, не мог ничего изменить. Человека, убитого восемьдесят с лишним лет назад, не получится спасти, будь ты хоть трижды отмечен даром. Но когда Ксения Зарецкая затихла, глядя в потолок прекрасными черными глазами, полными горя и ярости, Юра почувствовал тоску. Об этом ли грузе вины говорил Егор?

Опустив княжну на каменные ступени, Разумихин упал перед ней на колени, сгорбился и беззвучно зарыдал. Но уже через минуту он взял себя в руки, закрыл остекленевшие глаза Ксении, подобрал медальон и спрятал в карман.

Юра вынырнул из тьмы видения, тяжело дыша. Он не замечал испуганных взглядов родичей Разумихина и не слышал их слов. Последний крик Ксении до сих пор стоял в ушах. Еще никогда чужое воспоминание не пугало его так сильно.

Красный – оранжевый, белый – желтый. Головоломка в руках успокаивала и придавала ясность мыслям. Помогали в этом и крепкий кофе, сваренный Ингой в турке, и свежий ветер, и молчаливое внимание остальных. Они снова собрались на веранде и зажгли лампу, вокруг которой уютно вились мотыльки. С поля долетал запах дыма: видимо, кто-то из деревенских жег сухую траву.

Софья Зарецкая сжимала в дрожащих руках серебряный медальон с разорванной цепочкой, но взгляд старухи был твердым. Она приготовилась вынести последний тяжелый удар, который преподнесло ей расследование. Павла затихла в гамаке, скрывшись в коконе из пледов, как моллюск в раковине. Егор был мрачен и молчалив, Митя прятал взгляд. Инга и Филипп сидели вместе.

Настало время разгадывать загадки.

– Все, что происходило в доме Зарецких за этот век, – это части одной головоломки, – начал Юра. – Буду рассказывать по порядку.

Он прокашлялся, прикрывая рот кулаком. В отблесках свечи грани кубика Рубика меняли цвет.

Тихий щелчок механизма. Белый.

– Итак, весна тысяча девятьсот шестнадцатого. Иван Разумихин просит руки Софьи Аркадьевны, получает благословение князя, начинает ездить в гости к Зарецким и мечтает о наследстве. Но происходит то, чего никто не мог предугадать. В жениха сестры влюбляется младшая дочь, Ксения. Скоро между ней и Разумихиным завязывается роман. Но юноша уже помолвлен с Софьей, и, если его связь с Ксенией раскроется, это приведет к скандалу, ему откажут от дома.

Софья слушала мужественно, только ласково гладила медальон сухой рукой.

– Поняв, что беременна, Ксения назначает Ивану Анатольевичу тайную встречу в ночь с девятнадцатого на двадцатое апреля. Они ссорятся. Княжна угрожает, что расскажет все отцу, и Разумихин, боясь скандала и разорения... убивает ее. Он прячет тело в одном из закутков нижнего этажа, не знаю только как...

– Был апрель, – тихо сказала Софья. – Каждый апрель поднималась вода, топила подвалы, заливала погреба. По весне всегда шел ремонт. Я помню, как едва не вывихнула лодыжку, споткнувшись о груду кирпичей, когда мы с Августом по старой привычке играли в прятки. Замуровать один из множества закутков было не так трудно, если есть время.

– А времени было до рассвета, – кивнул Юра. – Я считаю, Разумихин сделал это один. Мне не хочется думать, что ему за какую угодно плату помогал кто-то из рабочих или слуг... Нет, пусть он один будет в этом виноват. Медальон убийца уносит с собой. В Гражданской войне он принимает сторону победителей, остается на Дачах и меняет фамилию. Вместо дворянина Ивана Разумихина рождается партработник Иван Коммунаров. А в особняке с этого дня начинает твориться нехорошее.

Одна из граней кубика сошлась полностью. Еще один тихий щелчок. Красный.

– Через пару лет, уже в Гражданскую войну, здесь останавливается отряд красноармейцев вместе с будущим пророком Степаном Соломатиным. Тогда призрак Ксении проявляет себя впервые. Она, похоже, очень любила свой дом. Поэтому, когда чужие, незнакомые солдаты стали сдирать портьеры и топтать ковры, она явилась к Степану Соломатину в зеркале.

– Дух, видимо, умеет вселяться в других людей, – сказала Инга, зябко ежась. Филипп приобнял ее за плечи и поцеловал в висок.

– Да. Ксения взяла Соломатина под контроль и разогнала тех, кто нарушал порядок в доме, – негромко сказал Юра. – Придя наутро в себя, Степан мог только сойти с ума... или уверовать. Так появился местный пророк Петр-угодник.

Веранда тонула в чернильных сумерках. Быстро мелькала в пальцах головоломка. Щелчок. Синий.

– Во время Великой Отечественной войны в доме пропали немцы, но, если Митя прав, призрак здесь ни при чем. Обошлось без мистики. Просто вместе с захватчиками вернулся на родную землю Август Зарецкий. Осознав, что творит, он предал новых господ и спрятал тела в подполе. Больше о нем ничего не было слышно.

– Эх, Гуська, глупый мальчишка. – Софья сокрушенно покачала головой. – Сколько бы я отдала, чтобы узнать твою судьбу.

– Про Августа и немцев мне дар рассказал, – вставил Митенька, волнуясь. – Иначе бы я ни за что не понял! А больше ничего не знаю, хоть режьте.

Павла настороженно высунула из кокона пледов голову, но ничего не сказала.

– В следующий раз призрак проявил себя в семидесятые. Разумихин, став Коммунаровым, сделал карьеру, выстроил дом и обзавелся семьей. Он ходил в библиотеку, устроенную в особняке Зарецких. Может, это место не отпускало его...

– Скорее, ему нравилось чувство превосходства, – вставил Егор. – Безнаказанное преступление пьянит людей определенного типа.

– Ксения не простила Разумихина, – продолжал Юра. – Она избавилась от него, выбрав орудием мести Надежду Тихонову. Библиотекарше просто не повезло. Конечно, она потом не смогла объяснить, зачем зарезала безобидного пенсионера.

– Тихонова интересовалась историей Заречья, – заметила Инга. – Возможно, чтобы взять под контроль чужое тело, призраку нужно, чтобы человек провел в поместье какое-то время. Словно бы принадлежал ему.

– Призраки прошлого имеют власть над теми, кто им это позволяет, – сказал Егор с грустью в голосе.

Казалось, он говорит не только о Надежде Тихоновой, но и о себе самом.

Юра перевернул еще один ряд головоломки. Зеленый.

– В девяностые здание усадьбы было заброшено, его облюбовали подростки. Они оказались неуважительными гостями. Ксения отвадила их от Заречья раз и навсегда, когда избавилась от главаря – Гарпа. В этот раз ее руками стал подпевала Стрельников. Он не превратился в местного пророка, как Соломатин, а просто тихо свихнулся. Его начали называть Художником из-за этого жуткого арт-объекта – так называемых нитей судьбы. Откопав череп одного из немцев, он принял его за кости Ксении и устроил в подполе алтарь. Это он ходил по особняку в тот день, когда мы впервые приехали сюда.

– Может, это он пытался убить меня? – вклинился Митенька.

На него посмотрели скептически.

– Перила и правда были очень старые, – пожала плечами Инга. – Они и под моими ногами едва не провалились.

Желтый – оранжевый, оранжевый – желтый. Желтое платье Ксении, желтые одуванчики, желтый цвет разлуки. Последний фрагмент встал на место.

– Ксения бессильна сама по себе. Во всех этих историях ей требовался другой человек, чтобы завладеть его телом, – сказал Юра. – Так что запрет местных ходить в особняк теперь кажется разумным.

Он положил кубик Рубика на стол. Головоломка была собрана.

Княжна Софья промокнула платком влажные уголки глаз. В неверном свете лампы она то казалась моложе, чем на самом деле, то, наоборот, напоминала иссохшую древнюю мумию. Сжимающие медальон пальцы побелели. Когда она заговорила, голос был твердым и печальным.

– Иногда мне кажется, что это папенька напророчил Ксюше несчастную судьбу. Эти его птицы, вечные птицы! – Софья подняла медальон за цепочку, в свете лампы сверкнуло серебро. – Он называл меня Алконостом, песней радости. А для сестры он уготовил Сирин, темную птицу бед. Вы знали, что в мифологии появление Сирин предвещает смерть?

– Ваш отец не мог знать заранее, – в голосе Филиппа слышалось сочувствие.

– Вы правы... Быть может, все это старческие суеверия. – На губах княжны появилась слабая улыбка. – В конце концов, мне моя птица тоже не принесла счастья.

Она долго молчала. В стеблях сухого плюща беспечно щебетали воробьи. Юра сделал глоток из своей чашки и обнаружил, что кофе превратился в отвратительную холодную жижу. Он долго говорил.

– Вы уже принесли покой мне, и вы получите плату, – сказала Софья, смежив на миг тяжелые веки. – Последняя просьба... если возможно... принесите покой и Ксюше. Освободите ее дух.

Когда княжна закончила говорить, с карниза крыши, распугав воробьев, взлетела крупная черная птица. Взмах крыльев – и она исчезла в ночном небе.

23

Влюбленные

Все дни, пока шло перезахоронение костей, а Филипп готовил необходимое для ритуала, чтобы изгнать призрака, княжну Софью не оставляли одну. Чаще всего ее сопровождал на прогулках и развлекал историями Юра. Реже роль слуги при знатной госпоже брали на себя Инга и Егор.

Павла ненавидела эту работу больше других. Речи старухи оставляли привкус бумаги – будто старую газету жуешь. Софья Зарецкая уже вошла в тот возраст, когда воспоминания вызывают больше чувств, чем то, что окружает прямо сейчас. Ей не интересны были ни Дачи, ни мороженое в ларьке, ни славные лохматые собаки. Единственным, к чему ее тянуло, оставались руины поместья.

С милиционерами у команды охотников на призраков установились вполне дружеские отношения. Обычно это были совсем молодые ребята из Зарецка, отчаянно скучающие на своем посту. Фил, обладающий даром находить ключик к любой душе, развлекал их новостями и угощал кофе в термосе. За это Софья Аркадьевна могла беспрепятственно бродить по запущенному парку или сидеть в беседке, любуясь на фамильные руины, сколько ей было угодно.

На Павлу особняк действовал удручающе. Не так-то просто выбросить из головы тесный подвал, где тебя едва не зарезал и не превратил в очередной экспонат ненормальный творец! Поэтому, когда туманным промозглым днем княжна Софья в очередной раз попросила сопроводить ее к фамильному дому, Павла отнюдь не светилась от счастья. Не радовало даже то, что ради такого случая Егор одолжил ключи от внедорожника.

Милиционер, узнав знакомый автомобиль, не стал покидать служебную машину. Он кивнул в окно Софье Аркадьевне и сделал большой глоток из крышки термоса, над которой поднимался, оседая на ветровых стеклах, горячий пар.

Оказалось, в белой беседке, увитой диким виноградом, их уже ждала небольшая компания. За столом, сплетая в замок тонкие пальцы, сидел Учитель – Николай Викторович, как он попросил себя называть. Рядом, облокотившись на перила, сгорбился Козоедов.

– Сидор Лукич – наш дальний родственник, – ответила на немой вопрос Софья, и в голосе ее впервые за несколько дней прозвучало волнение. – Он ведь один из нас. Из Зарецких. Не чужой человек.

Павла приподняла брови, но ничего не сказала. У слов Софьи был странный вкус. Нет, не тухлятина лжи, но крыжовенное варенье с горчинкой. Она не врала напрямую, а лукавила. Сидор Лукич приветственно снял уродливую соломенную шляпу с лысой бугристой головы. Николай Викторович с вежливой, но неискренней улыбкой пододвинул для подошедших дам стулья.

– Это произойдет здесь? – спросила Софья, махнув рукой в сторону поместья.

– Да, – кивнул Николай Викторович. – Ритуал нужно сотворить как можно ближе к месту гибели вашей сестры, но не в самом подземелье. Ее дух не вернется туда, где ее лишили жизни. Мы призовем ее в спальне и выведем к месту ритуала.

Павла машинально отметила, что он не врет. Она держалась настороже. Ей до сих пор было не по себе рядом с этим сухим седовласым человеком, речи которого отдавали кровью и пеплом.

– Знаете, я никогда до конца не верила в смерть сестры. – Софья вздохнула. – Я думала, что, может, она уехала в далекую страну, но оказалось, что она так и не смогла покинуть родной дом.

– Увы. Ее душа заперта в этих стенах. Но утешьтесь: скоро ее плен окончится. Для того чтобы призрак навсегда покинул это место, его для начала нужно призвать, – сказал Филипп.

Глаза Софьи влажно заблестели от слез.

– Я смогу поговорить с Ксюшей?

– Да. Но призраку для этого потребуется сосуд. Человек, устами которого княжна станет говорить с нами.

– Я готова... – тут же ответила старуха.

– Нет, – перебил ее Филипп. – Ваша кровь потребуется нам для другой части ритуала.

Пока что он говорил правду, а ложь Павла почувствовала бы.

– И ее душа будет свободна? – вмешался Козоедов, отчего-то горячась.

– Она обретет покой, – сказал Николай Викторович.

Вкус его слов изменился. Гнилая тыква с липкой сердцевиной. Тухлое мясо. Ложь. Павла закусила губу до боли, стараясь не выдать себя ни жестом, ни взглядом.

– Это безопасно? – встревожилась Софья. – Я не хочу, чтобы наш дом заставлял еще кого-то мучиться или сводил с ума. Достаточно того, что случилось с нашей семьей.

– Риск есть всегда, – лжеучитель сухо улыбнулся. – Но я буду контролировать ситуацию и не допущу, чтобы кто-то серьезно пострадал.

Кислое молоко. Побитое, мягкое внутри яблоко с коричневыми боками. Он снова врал. Но даже не это пугало Павлу до бегущих по загривку мурашек. Среди вкусов она снова различила соленую кровь. Не память – замысел. Скоро здесь совершится еще одно преступление.

– Вы в порядке? – обратился к ней Николай Викторович.

Он хотел дотронуться до ее руки, но Павла отодвинулась.

– Д-да, – выдавила она. – Страшно знать, что прямо сейчас где-то рядом может ходить мертвая княжна.

Павла деланно рассмеялась. Она не умела врать. Обычно это ее задачей было уличать других во лжи. Николай Викторович какое-то время смотрел на нее пристально, не мигая, будто волк на уже раненого, забившегося в угол зайца, а потом потерял интерес. Решил, что охота на такую мелкую добычу не стоит того.

– Итак, – продолжил он, – как я уже сказал, после проведенного мной ритуала Ксения покинет этот мир...

Что же он хочет сделать на самом деле? У Павлы часто билось сердце, а мысли путались. Знает ли он, что у нее за дар? Мог ли Митенька рассказать? Нет, Митя – вряд ли, но есть Филипп, у которого вода во рту не удержится. Что сотворит с ней этот жуткий, пахнущий костром и запекшейся кровью человек, если почувствует, что она его подозревает?

Помощь пришла неожиданно. Сидор Лукич Козоедов, почесав щетинистый подбородок, вдруг сказал:

– Раньше Ксения вселялась в людей, которые слишком уж интересовались усадьбой. Это может случиться снова?

– Исключено, – покачал головой Николай Викторович.

Привкус гнили во рту стал почти невыносим. Павла проглотила ком в горле, стараясь не морщиться. В этот момент до ее слуха донесся тихий звон. Это плакали нити судьбы. Кто-то, может, кот или птица, а может, человек, задел паутину безумного художника.

– Я проверю, что там, – предложила Павла.

Она выскочила из беседки и пошла по дорожке к дому, но не свернула в особняк. Оказавшись за углом, где ее не могли уже видеть из беседки, она бросилась к машине Егора, повернула ключ зажигания и вдавила педаль газа в пол.

Ей даже не пришло в голову попросить помощи у скучающего в машине милиционера.

У дверей номера Филипп вдавил Ингу в стену, покрывая горячими поцелуями ее неправильное, некрасивое, веснушчатое лицо. Она засмеялась, обвивая его руками за плечи и зарываясь пальцами в мягкие светлые волосы. Голова закружилась. Инга чувствовала себя немного пьяной, хотя у нее в животе не было ничего, кроме газировки, купленной Филом на заправке.

Это и есть «захмелеть от любви»? Что ж, если так, она не против!

«Пусть даже это не навсегда, – думала Инга. – Наплевать, если мы уже завтра расстанемся. Но сегодня я буду с ним. Этот день у меня никто не отнимет».

Она боялась, что их недавнее первое свидание так и останется единственным. Что, уладив все хлопоты с перезахоронением останков Ксении, они расстанутся навсегда, а их приключение забудется, как мимолетная встреча. Но утром Филипп сам заехал за ней и предложил прогулку.

Его объятия были крепкими, а губы – горячими и сухими. Вдруг он отстранился. Голубые глаза лихорадочно блестели.

– Нет, постой, – прошептал он. – Неправильно это. Все неправильно.

Инга за воротник притянула его к себе, не разрывая объятий.

– Подожди, – снова остановил ее Филипп. – Сначала я должен показать кое-что.

Покопавшись в карманах, он достал ключи от номера и со щелчком открыл замок. Внутри было прохладно, ветер играл с кипенно-белой занавеской. На спинке стула, печально свесив рукава, покоился модный пиджак. Пахло мятными леденцами и освежителем воздуха. Под потолком билась, ища выход, бабочка-крапивница с узорчатыми крыльями.

Инга подошла к окну, чтобы задернуть шторы. Когда за стеклом промелькнула большая крылатая тень, она невольно вздрогнула. И сразу же посмеялась над минутным страхом – мимо просто пролетела черная птица. Возможно, это была одна из тех ворон, что гнездились под крышей Заречья или в кронах старого парка, пока новые, незнакомые, шумные люди не согнали ее с насиженного места.

Задернув шторы, Инга села на край аккуратно заправленной постели.

– Выпьем? – предложил Филипп. Он закрыл дверь на ключ и достал из мини-бара бутылку шампанского в темном стекле.

– Сейчас? Рано же.

– Ну и что?

Филипп открыл игристое вино и налил для гостьи пузатый бокал, а сам отхлебнул прямо из горлышка.

«Совсем как в тот день, когда мы все встретились», – подумала Инга с нежностью. Но пить ей пока не хотелось.

Она уже бывала в номере – в ту ночь, когда ее окатил из ведра злобный послушник Гаврила. Но с тех пор в апартаментах кое-что изменилось. На плечиках в гардеробе висело светло-желтое кружевное платье. У зеркала стояла шкатулка с драгоценностями. На тумбочке в изголовье постели появилась женская фотография.

На миг Инга ощутила укол ревности. Ей показалось, что в номере Филиппа поселилась другая девушка. Но первая обида быстро сменилась тревогой. Мурашки побежали по спине, шрам на груди заныл фантомной болью.

Этой девушкой была Ксения. Это княжна Зарецкая смотрела с черно-белой карточки пронзительными печальными глазами. Это ее шкатулка с птицами и ее медальон. А платье на плечиках Инга сама когда-то стянула с себя после странной ночи, когда приходилось вспоминать чужую жизнь.

– В чем дело? – Она нервно улыбнулась. – Это шутка какая-то? Зачем ты превратил свой номер в музей имени Ксении?

Филипп сделал шаг, чтобы сесть рядом, на край постели, но вдруг смутился и вместо этого опустился прямо на пол. Он сделал еще один большой глоток из бутылки, прежде чем начал говорить.

– Кажется, пришло время кое-что объяснить, так? Начну издалека. Видишь ли, я ехал сюда только ради денег. Когда я узнал, что бабка Софья готова переписать завещание ради того, чтобы раскрыть тайну смерти сестры, я думал только о наследстве. Только о смешных бумажках, за которые можно получить так много! Мне казалось, обведу выжившую из ума бабку вокруг пальца, получу кругленькую сумму и тогда уж заживу! Но здесь... Мог ли я знать, что здесь меня ждет нечто большее?

– Я тебя не понимаю.

– Ксения, – глаза Филиппа расширились. – Это она встретила меня в поместье. Нет, я не встретил ее во плоти! Я же не сумасшедший. Я просто узнавал о ней все больше и больше, читал письма и дневники. В какой-то момент она начала приходить во снах. Мне даже стало казаться, что я вижу ее в зеркалах!

Инга со стуком поставила бокал на тумбочку. Она не сделала ни глотка.

– Почему ты не пьешь? – бесцветным голосом спросил Филипп.

– Мне не хочется.

– Ладно, – легко согласился он. – Во снах Ксения говорила со мной. Ей нравилось, что я ее не боюсь. Остальные страшились призрака поместья. Но я? Я ведь и сам бесплотный призрак здесь. Чем я лучше?

– Ты жив! – Инга попыталась поймать небесно-голубой взгляд. – У тебя кровь теплая!

– Не это определяет жизнь, – вздохнул Филипп. – Я должен был родиться раньше. А Ксения не должна была умирать. Но вышло так, как вышло. Нити судьбы сплетены до нас. Я искал вас, особенных, наделенных талантами, собирал по одному, как редких бабочек в коллекцию, а ночами говорил с ней. К сожалению, Господь обделил меня умениями, и я, в отличие от вас, проникнуть в прошлое не мог.

– Наши таланты – это не так уж здорово, – перебила Инга. – Это тебе не суперсилы. Это скорее... шрам. Рубец, который на тебе оставляет жизнь.

Она коснулась груди, в которой тревожно билось чужое сердце. Филипп встряхнул золотой головой, словно приходя в себя. Взгляд стал испуганным.

– Да, я знаю, – сказал он виновато. – Вы не везунчики. И вы мне нравитесь. Ты – особенно. Но я заранее знал, что один из вас должен будет стать сосудом для Ксении.

Инга застыла, комкая в пальцах покрывало. Костяшки побелели. Интересно, сколько потребуется секунд, чтобы добежать до двери?

– Ксения умеет вселяться в других людей, но она привязана к месту, где умерла. Но я нашел знающего человека, который это исправит.

Нет, дверь закрыта. Тогда окно? Третий этаж – это высоко, но лучше сломать ногу, чем... Чем что? Какая роль уготована ей?

– Я не знаю, чем это все закончится. Мне очень хотелось бы, чтобы жили вы обе. – Филипп, мучительно скривившись, помассировал переносицу. – И только мысль, что, став сосудом, ты наконец-то сможешь видеть настоящие сны, помогает мне решиться. Я хочу, чтобы ты знала: я люблю Ксению и, если бы мы с тобой встретились раньше, полюбил бы и тебя.

Инга вдруг поняла, что голова у нее кружится уже давно, а тело стало странно мягким и легким, будто во сне. Поняла – и закричала:

– Что было в газировке?!

Она попыталась вскочить с места, но ослабевшие ноги не подчинялись ей. Казалось, ее туловище набили ватой, как у тряпичной игрушки. Она упала на гостиничный ковер, но уже не почувствовала боли.

– Филипп, что в газировке?!

– Прости меня.

И мир померк.

Егор в бессильной ярости запустил в стену кружкой. Но она не разбилась, а отлетела от вышитого прежней хозяйкой панно и с грохотом покатилась по полу, оставляя темный след кофейной гущи.

Глупо вышло. Павла проводила кружку мрачным взглядом.

– Зачем ты убежала?! – напустился на нее Егор. – Почему не дослушала до конца? Наверняка тебя ищут!

– Я хотела предупредить вас! – закричала в ответ Павла.

– И бросила двух беспомощных стариков? Возможно, наедине с убийцей!

– А что, лучше мне там сдохнуть было?! Он говорит, что собирается упокоить призрака, но он врет! Его слова на вкус – как кровь. Он хочет кого-то скормить призраку! Что, если меня?

Тяжело дыша, Павла закрыла лицо руками. Худые девичьи плечи, обтянутые кожаной курткой, задрожали. Егору стало стыдно за вспышку гнева. Конечно, на самом деле он сердился не на Павлу и даже не на обманщика, солгавшего им. Он злился на самого себя. Нужно было предугадать это, узнать раньше, не допустить...

– Да ничего он Софье и Козоедову не сделает, – не слишком уверенно сказал Юра. – Поместье охраняют!

Митенька смотрел на них в смятении: речь шла о его драгоценном Учителе, чтоб его!

– Может, сначала соберем всех, а уж потом решим, что делать? – предложил Митя. – Ингу, Филиппа...

– А вот Филиппу я бы пока ничего не говорил, – веско сказал Юра. – Это он заварил всю кашу.

– Я тоже ему не доверяю, – кивнул Егор. – Где Инга?

Подруги нигде не было – ни на веранде, ни в комнате. Лишь забытые солнечные очки лежали на столе в компании сахарницы и кружек. Инга уехала утром, никому ничего не сказав. Воспоминание о другом человеке с веснушчатым лицом и россыпью родинок на руках откликнулось в душе Егора мучительной тревогой.

Он не готов был рисковать тем, что Инга пополнит его кладбище личных призраков. Отбросив сомнения, он взял очки со стола и нырнул в их зеркальные глубины. Ему навстречу выплыло лицо Филиппа. Подмигивая и таинственно улыбаясь, их наниматель протягивал руку, увлекал за собой. Он пытался казаться спокойным и безмятежным, но по глазам было заметно, что Фил страшно волнуется.

Егор впечатал очки в стол с такой силой, что одно из стекол треснуло.

– Едем в поместье! Немедленно! – рявкнул он.

Нужно было торопиться. Чего хочет их наниматель прямо сейчас? Неужели призрак свел Филиппа с ума, как других несчастных жертв поместья?

Нет, сказать так будет неправильно, неточно. Господин Делагрие был безумен уже давно, еще когда встречал их в тихой белой беседке и разливал по стаканчикам игристое шампанское. Просто они не замечали его одержимости за собственной ненормальностью.

Они не были настоящей командой тогда. Они подозревали друг друга и ждали удара в спину, поэтому не заметили, что их заказчик одержим Заречьем. А ведь Филипп уже тогда говорил о доме, будто о живом существе. Он ходил по коридорам так, словно давно их знал. Поместье к тому времени уже овладело всеми его помыслами. Поместье – и Ксения, особенно Ксения.

24

Ксения

Прощание

Ксения спала и видела сны. Она вновь ходила по коридорам поместья, где выросла и где впервые полюбила. Спускалась в подземные переходы и галереи, в которых так здорово было играть в прятки. Здесь, укрывшись от докучливых слуг и воспитателей, они с сестрой рассказывали друг другу таинственные истории про призраков.

Не задерживаясь на одном месте подолгу, Ксения шла дальше. Заходила в бальный зал, где впервые танцевала с ним, подарившим ей счастье и подарившим боль. Поднималась по лестнице на второй этаж, где когда-то была ее комната. Ни одна ступенька не скрипела под невесомыми шагами. Если княжне становилось скучно, она смотрела глазами ворон и галок, которые вили гнезда на чердаке поместья. Птицы были легкокрылы и глупы. Подчинить их себе ничего не стоило, не то что людей!

Ксения не знала, как долго спит. Здесь время шло совсем не так, как привычно. Ее не удивляло, что в комнатах меняются обстановка и цвет стен, исчезает и появляется новая мебель. Ксения полностью приняла душой и разумом причудливую логику этого сна.

Порой она встречала в коридорах поместья других людей: мужчин в темных пиджаках, детей в ярко-красных галстуках, солдат в форме и с оружием. Они проходили мимо, не замечая ее, и казались одинаковыми серыми тенями. Лишь немногие из встречных выделялись яркими пятнами в бесконечном потоке призраков. Княжна задерживалась, чтобы вглядеться в лицо, и вспоминала нечто важное.

Человек, который пришел в их дом с оружием, – Ксения заставила его разогнать чужаков. Женщина, любившая книги и старые тайны, – она помогла отомстить. Мальчик-художник, напуганный и слабый... Они все стали орудиями истинной хозяйки поместья.

За воспоминаниями приходила боль, и Ксения просыпалась, чтобы снова забыть и продолжить свое бесконечное блуждание по меняющимся коридорам.

В последнее время сон стал особенно беспокоен. Коридоры, комнаты, ступеньки, стены, перила – все разрушалось, истлевало, расползалось плесенью от ее прикосновений. Возможно, Ксении стоило давно покинуть это место, шагнув за порог, но тысячи нитей, словно растущих из стен, намертво привязывали ее к умирающему особняку. Нет, это были не те веревки, которые привязывал к лестницам, люстрам и старой мебели странный мальчик в балахоне, называющий себя Художником. Цепи, не отпускающие ее на волю, были невидимы.

Что-то нарушило сон Ксении. Замерев на грани пробуждения, она поняла, что ее ждут. Казалось, одна из невидимых нитей тянула княжну куда-то. Держась за нее, Ксения заскользила вверх – сначала по крутым каменным ступеням подземелья, потом по деревянной парадной лестнице усадьбы.

В спальне княжну ждал человек, так похожий на того, кто погубил ее когда-то. Юноша, который впервые за долгие годы заговорил с ней, как с живой, и поклялся освободить ее из бесконечного кошмарного сна.

– Княжна Ксения, моя единственная, невозможная любовь, я пришел с радостной вестью. Ценой долгих усилий я изыскал способ сделать так, чтобы мы были вместе. Не знаю, слышите ли вы меня, но верю, что слышите и понимаете. Идемте же со мной, идемте навстречу нашему счастью!

Он говорил так вдохновенно, он был так прекрасен в этот миг, что она поверила. Поверила без оглядки, как тому, другому, раньше. Когда юноша с золотыми волосами протянул руку из тьмы, Ксения не раздумывая вложила холодные пальцы в его ладонь.

Внедорожник Егора ворвался на лужайку перед поместьем, протаранив ворота, и затормозил в паре метров от особняка. Юра едва успел выставить перед собой руки, чтобы не удариться грудью.

Недалеко от крыльца скучала под деревом милицейская машина. Егор, вскочив с водительского места, бросился к ней. Он застучал в стекло, потом выругался и от злости саданул кулаком по крыше кабины. Юра тоже подбежал к милицейскому «бобику». На водительском месте он увидел молодого парнишку: голова безвольно свешивалась на грудь, из уголка рта стекала тягучая нитка слюны. На пассажирском сиденье лежал открытый термос, рядом – опрокинутая крышка. В салоне пахло разлитым кофе.

– У этого олуха забрали оружие! – Егор показал на пустую кобуру.

Юра кинулся в беседку – она была пуста. Митенька тем временем взбежал на крыльцо и подергал двери, убеждаясь, что они заколочены, а навешенные Кобяковым печати нетронуты.

– Ты поняла, где он собирается проводить ритуал? – спросил Егор у Павлы.

Та покачала головой. На бледном лице ее отражался испуг. Река за ее спиной в лучах закатного солнца казалась багровой, точно вода напиталась кровью всех, кто умер в Заречье.

– Стойте! – Юра лихорадочно думал, сжимая пальцами виски. – Объяснение с Разумихиным случилось не в доме. Ксения встретилась с ним на лестнице за особняком. Ритуал начнут там.

Егор сорвался с места и бросился бежать по тропинке в обход, через старый парк. Юра кинулся следом. Из-за спины доносился топот Митеньки и тяжелое дыхание Павлы. Когда их путь пересекла висящая между деревьями звенящая нить судьбы, Егор оборвал ее одним рывком и швырнул под ноги.

Еще один поворот – и они выбежали к лестнице. В красных отблесках заката Юра увидел Николая Викторовича – таинственного человека, которого Митя звал Учителем. Он стоял, подобно древнему жрецу, воздев окровавленные руки над головой. На ступенях у его ног неподвижно лежала черноволосая девушка в старинном желтом платье.

Сначала Юре показалось, что это Ксения, но через миг он понял, что видит под кружевом не хрупкую белую ручку княжны, а крупную веснушчатую ладонь. Это была Инга, которую нарядили в старинное платье и черный парик. На побледневшем лице алели кровавые полосы, складываясь в каббалистические знаки. Медальон Ксении, густо перемазанный красным, сверкал в вырезе платья.

Вокруг Инги была рассыпана земля, образуя овальный контур, словно заключая ее в символическую могилу. В стороне, за пределами круга, стояли Козоедов и Софья Аркадьевна. Старики опирались друг на друга, как два древних дуба, которым не хватает сил стоять поодиночке. Юра успел заметить, что их ладони перетянуты окровавленными бинтами.

– Стойте, не мешайте! – закричала Софья. – Это нужно, чтобы Ксюша обрела покой!

Не обращая на старуху внимания, Егор бросился к Инге. Подхватив ее на руки, он сорвал с шеи подруги окровавленный медальон и с отвращением швырнул в сторону.

– Ни с места! Если вы покинете круг, я застрелю вас обоих! – раздался голос Филиппа, полный холодной ярости.

Их бывший наниматель стоял на вершине лестницы, у заложенного кирпичом старого главного входа. Барельеф в виде безликих девушек-птиц скрывал его в тени. Филипп целился прямо в лоб Егору.

– Егор, он не блефует! Он правда выстрелит! – крикнула Павла, еще задыхаясь от бега.

В груди Юры дрожала, рискуя оборваться, натянутая струна. Мысли стали лихорадочными и неповоротливыми, как в бреду. Егор смотрел на Филиппа исподлобья, прижимая Ингу к себе и плечом закрывая ее от дула пистолета. Парик свалился с рыжей головы и теперь лежал на ступенях. Пряди черных волос казались щупальцами скользкой твари. Кудри Инги горели теплым, живым пламенем в лучах закатного солнца.

– Продолжайте ритуал! – рявкнул Филипп.

Пистолет в его руках дрожал. Все понимали: одно неверное движение – и грянет выстрел. На лицах Софьи Аркадьевны и Сидора Лукича проступило одинаковое удивление, на миг сделавшее их похожими.

Учитель торжественно кивнул, медленно обходя по кругу Егора с Ингой. Воздух задрожал от монотонного речитатива.

– Се пяди положил еси дни мои, и состав мой яко ничтожен пред тобой...

Пальцы Учителя скользнули в полотняный мешок на поясе. Он вынул горсть речного песка.

– Обаче всякая суета всяк человек живый... – продолжал бормотать он.

Учитель рассыпал песок вокруг, словно швырял горсть земли в могилу, хороня Ингу и Егора. Вторя ему, из слепых окон усадьбы раздался стеклянный и металлический перезвон. Казалось, одновременно закачались бесчисленные нити.

Крупный черный ворон, расправив крылья, бесшумно спустился с неба и уселся на фронтоне усадьбы. Вцепившись когтями в птичий барельеф, он молчаливым свидетелем наблюдал за ритуалом. Юра застыл, боясь шевельнуться и случайным жестом спровоцировать Филиппа на выстрел. Нужно было придумать что-то умное. Им срочно требовался хороший ход.

– Нет! Неправильно! – раздался отчаянный вопль. – Не причиняй им вред!

Кричал Митенька. Подхватив с земли фрагмент барельефа, он завернул его в рукав пальто и пошел на собственного Учителя. Худой подросток с тонкой шеей, он не выглядел сейчас опасным и угрожающим. Сутулые плечи дрожали. Николай Викторович отмахнулся от воспитанника, как от надоедливой мошки. Губы исказила презрительная ухмылка.

«Митя, дурак! – успел подумать Юра. – Филипп же выстрелит, он правда может выстрелить...»

Митенька бросился на Учителя, сбивая его с ног. Они вместе покатились по ступеням, размазывая кровавые знаки и черный круг земли. Пистолет заплясал в дрожащих руках Филиппа: он все никак не мог прицелиться. Егор удобнее перехватил Ингу, явно готовясь бежать. Огненная голова безвольно свесилась с его сильного плеча.

Звон нитей не унимался. Казалось, в доме бьется, дергая за веревочки, обезумевшая марионетка. Софья вскрикнула, Козоедов спрятал ее горбатым плечом, не позволяя смотреть.

Митя, тяжело дыша, откатился в сторону. На его пальто была кровь, но чужая: в багровых контурах угадывались смазанные каббалистические знаки. Его Учитель остался лежать неподвижно. Филипп глухо застонал, переводя пистолет с Мити на Егора и обратно.

Налетевший порыв ветра подхватил рассыпанный песок и швырнул в лица людям на лестнице, заставляя зажмуриться. Юра рукавом протер слезящиеся глаза. Проморгавшись, он увидел, что Филипп задергался, словно его тянули за нити в разные стороны, а потом упал на колени. Солнце село, пропали и тени. В сумраке златовласый человек казался бесплотным призраком. Несколько мгновений тело Филиппа сотрясала дрожь. Когда конвульсии прекратились, он поднял голову. Взгляд был пустым.

– Как у меня сегодня много гостей, – голос Филиппа звучал хрипло и невнятно, с совершенно непривычным тембром, от которого у Юры побежал мороз по коже. – Я бы предложила вам чаю, но я давно уже не видела слуг. В последнее время в моем доме стало так пустынно...

– Ксения? – прошептала Софья.

Опираясь на локоть Козоедова, она пошла к ступеням лестницы, не замечая, что пачкает подол в земле и крови. По лицу старухи струились слезы. Юра заметил, что Сидор Лукич тоже беззвучно плачет, протирая глаза рукавом залатанного пиджака. Хранитель музея, пахнущий нафталином и табаком чудак, расправил горбатую спину, насколько позволял радикулит. Нечто новое, горделивое появилось в его походке.

Егор уступил им дорогу. Не замечая никого вокруг себя, он бросился к реке, осторожно опустил Ингу на траву и стал умывать ей лицо. Павла подбежала к Мите.

Юра остался на месте. Зов времени, сильный, как никогда, приковал его к каменным ступеням. Он не мог оторвать взгляда от черной громады проклятого дома и златовласого человека, который, шатаясь, поднялся на ноги.

– Сестра? Брат? – То, что не было больше Филиппом, перевело взгляд на стариков. – Как вы постарели... Неужели я так долго спала?

Оно двигалось неестественно, словно забыло, каково это – быть человеком. Руки безвольно висели вдоль тела. Голова упала на плечо.

«Брат?» – подумал Юра изумленно. Ну конечно! Горбатый старик, который слишком много знает о поместье Зарецких! Это была бы еще одна хорошая догадка, которая почему-то не пришла ему в голову вовремя.

– В мире многое изменилось, – тихо сказал Козоедов. – Прошло больше восьмидесяти лет, Ксения.

– Мой друг обещал, что я смогу однажды вернуться. Проснуться и не засыпать. Ничего не вышло. Но он и так сделал для меня многое – дал возможность расплатиться за все. – И рука Филиппа подняла пистолет и навела его на княжну Софью. – Расплатиться с предательницей, погубившей меня и мою любовь!

Старуха не дрогнула. Лицо приняло спокойное и величественное выражение, морщины казались вырубленными в камне.

– Если это освободит и успокоит твою несчастную душу, то стреляй, сестра. Но клянусь памятью матери, я никогда не желала тебе зла. С тобой словно исчезла половина моей души, и это было мое наказание. Кара за то, что я была слишком увлечена собой и забыла о тебе. Если бы только я выслушала тебя в тот день! Но я нарушила клятву. Это моя вина, и я готова ее искупить. – Софья сделала еще один шаг по ступеням. – Стреляй же! Пусть я стану последней, кого ты заберешь. Отпусти этого бедного, невежественного мальчика и упокойся с миром.

Нечто на лестнице задумалось. Красивое белое лицо с тонкими чертами исказила гримаса боли.

– Месть не излечит тебя, сестра, – прошелестел Козоедов, или, правильнее сказать, Август Зарецкий. – Ты ошибаешься, желая крови, но я тебя не виню. Я и сам... Я тоже думал, что месть принесет покой, но только преумножал страдания вокруг себя. Но мы не обязаны оставаться мрачными призраками этого дома.

Юра видел, как колеблется существо на лестнице, назвать которое княжной Ксенией не поворачивался язык. Он решился. Подобрав липкий от крови медальон, он пошел вверх по ступеням. Пришлось сделать усилие, чтобы не смотреть на дуло пистолета. Он еще помнил, как это больно, когда пуля разрывает плоть.

– Здесь нет тех, кто причинил тебе зло, – сказал Юра, глядя прямо в пустые, словно остекленевшие синие глаза. – Единственный человек, виновный в твоей смерти, давно умер. Ты уже отплатила ему за всё.

– Уйди с дороги! Ты бесполезный, ты лишний, я не знаю тебя, – голос призрака стал выше и тоньше. – Я могу и тебя убить, как тех, других...

– В меня уже стреляли однажды. – Юра проглотил кислую слюну. – Ты можешь сделать мне больно или даже убить, можешь мучить нас всех одного за другим. Но это не мы причинили тебе зло. Среди нас нет виновного. И твоя семья никогда не предавала тебя. Сестра не забыла о тебе за всю свою долгую жизнь! Вспомни, кто ты есть, Ксения!

Юра протянул окровавленный медальон. На секунду ему показалось, что сейчас прогремит выстрел.

На щеке Филиппа блеснула слеза. Нечто, владевшее сейчас его телом, покачнулось, взмахнуло рукой – и разжало пальцы. Пистолет с тихим стуком упал на ступени.

– Сон... долгий сон затуманил мне разум, – золотая голова качнулась, как у игрушечного болванчика. – Ты никогда не была виновата в моей зависти, сестра.

Княжна Софья пошла наверх, к Филиппу. К той, кто была сейчас Филиппом. Ноги подвели старуху, она едва не упала, споткнувшись на каменных ступенях, но Козоедов вовремя подхватил ее под локоть и помог устоять.

– Прости, что я не защитила тебя, – прошептала Софья. – Я благодарю судьбу, что смогла наконец сказать тебе эти слова.

– Нам пора прощаться, Ксенька, – эхом прозвучал голос Козоедова. – Усадьба в руинах, парк в запустении, а мы с Соней стали дряхлыми ворчливыми стариками. Наше время уходит, но незачем за него цепляться.

Красивые губы Филиппа изогнула улыбка, чужая и неподходящая ему. Юру от этой картины пробрало холодом. Существо на лестнице приняло из его рук залитый кровью медальон.

– Я рада, что все же поговорила с вами, – раздался тихий голос. – Удивительно, просыпаться всегда так больно, а сейчас совсем-совсем ничего не болит. Помнишь, как я посадила на качелях занозу и долго не давала ее вытаскивать? А потом мама уговорила меня не бояться и вытащила ее? Секундная боль – и все прошло.

Софья протянула руки для объятий, но было поздно. Тело Филиппа снова сотрясла жуткая судорога. Он упал на ступени с криком – уже своим собственным, настоящим воплем. Когда он попытался сесть, привалившись плечом к заколоченным воротам, ничего чуждого и неестественного в его жестах не осталось. Это был всего лишь человек, напуганный и жалкий. Дрожащими руками Филипп ощупал горло, свалявшиеся золотые волосы на голове и лицо, по которому все еще струились чужие слезы.

Никто не подошел к нему. Козоедов осторожно подобрал пистолет и спрятал в пиджак.

В этот же миг ворон на фронтоне усадьбы хрипло каркнул и взлетел, махнув крыльями. В небе среди рассеявшихся на мгновение облаков показались первые звезды.

Юра тоже чувствовал себя освобожденным от проклятия, будто само время отпустило его, позволило больше не быть молчаливым свидетелем неправильного ритуала. Вздрогнув, он обернулся и нашел глазами друзей. Егор брызгал Инге в лицо водой, пытаясь привести в чувство. Митенька сидел прямо на траве, зажимая ладонью разбитую губу и глядя на Учителя, который все еще лежал неподвижно. Павла озиралась с ужасом на лице.

Вдруг в неподвижном холодном воздухе разнесся тихий перезвон. Юра сразу понял, что это нити судьбы, хоть и видел снаружи лишь пару бечевок, тянущихся из окна. Они пели как никогда раньше, сливаясь в странную, тревожную мелодию, которая оборвалась на последней высокой ноте. Это лопнули одновременно десятки и сотни веревок, шнуров и проводов, удерживающих вместе паутину. С хрустальным звоном осколки зеркал и железный мусор, битое стекло и сломанные игрушки – все обломки прошлого посыпались на пол и лестницы заброшенной усадьбы. Юра знал это, как если бы видел своими глазами. Проклятие, столько лет витавшее над этим местом, распалось. Рухнул призрачный мост, соединявший мир живых с миром мертвых.

В этот момент Инга вздрогнула, словно человек, вырвавшийся из кошмарного сна, и открыла глаза.

25

Новые дороги

Инга была в порядке – «настолько, насколько это вообще возможно», как сказала она сама. Юра предлагал позвонить в скорую или хотя бы поехать в травмпункт, но она заверила, что просто хочет вернуться домой. Павла отдала ей кожаную байкерскую куртку с призраком во всю спину – ночь стояла холодная. По узким тропинкам парка Инга, хоть и пошатывалась, смогла идти сама. Веснушчатое лицо было бесстрастным, словно маска.

Прежде чем внедорожник тронулся с места, княгиня Софья подошла к охотникам на призраков, чтобы попросить прощения.

– Я не знала, – с дрожью в голосе сказала она. – Я думала, мы делаем это, чтобы отпустить душу Ксении навсегда! Филипп обманул меня.

– Не вас одну, – язвительно усмехнулась Павла. – Мерзавец хотел кинуть нас всех!

– Филипп, ох, Филипп! – Софья сокрушенно покачала головой. – Он был таким славным мальчиком! И так любил мои истории...

Инга скривила губы и отвернулась. По ней не понять было, горько ей, смешно или вовсе противно. Она оставалась спокойной и в салоне автомобиля, когда машина, подскакивая на ухабах, летела по ночной дороге. Вела Павла. Егор остался со стариками, чтобы уладить дела. Юра сел на заднее сиденье рядом с Ингой и в течение всего пути тревожно вглядывался в ее сердитое, измученное лицо. В рыжих волосах остались следы чужой спекшейся крови.

– Хватит, дырку во мне просверлишь, – поморщилась Инга. – Если хочешь спросить, спрашивай сейчас, а просто смотреть... не надо. Ты не в зоопарке.

– Что ты чувствовала? – тихо спросил Юра.

– Ничего особенного. Просто спала. Это не было больно, если ты об этом.

Инга снова надолго замолчала, глядя в окно на дремлющие домики.

Она ничего не говорила, пока цедила горячий чай на веранде. Не сказала ни слова, методично складывая вещи в рюкзак. Не стала даже болтать с Егором, когда тот вернулся ближе к полуночи, молча встал у плиты с туркой и приготовил кофе. Инга не плакала, не кричала, не швыряла посуду. Красные от усталости глаза оставались сухими.

Именно поэтому Юра следил за ней с особенной тревогой. На его взгляд, не плакать после такого было ненормально. Когда тебя пытались сделать сосудом для умершей несколько десятков лет назад девчонки, это веский повод для слез.

– Что там с нашим любителем темных ритуалов, которого Митя зовет Учителем? – поинтересовалась Павла. – Живой?

– Да что ему будет. – Егор поморщился. – Сотрясение мозга, не больше. Оставил милицию разбираться с ним. И с Делагрие, конечно.

– Их посадят? – спросил Митя, грея о кружку пальцы с разбитыми костяшками. – Учителя и Филиппа?

– Вряд ли, – мрачно сказал Егор. – Нет такого закона, который запрещал бы призывать души.

– А пистолет? – Павла захлебнулась словами от возмущения. – А снотворное в термосе?

– Пистолет – травматика. Если бы не сумрак, я догадался бы сразу, – тон Егора стал еще более мрачным. – От всего остального, полагаю, Филипп откупится. К сожалению, быть мерзавцем – это не преступление.

Инга не заплакала и в этот момент. Она забрала кружку с недопитым кофе и ушла в свою комнату, сказав, что ей нужно выспаться. Но Юра видел, что полоса света под дверью горела всю ночь. Он то и дело порывался постучать, но каждый раз останавливал себя в последний момент.

Утром Инга вышла из комнаты, уже одетая в дорогу, – в черной футболке и темных джинсах, будто в трауре.

– Где мои очки? – спросила она.

– Егор их сломал вроде, – неловко сказал Юра. И на всякий случай добавил: – Извини.

– Ладно, проехали. – Инга на миг прикрыла усталые глаза. – Дайте мне ножницы.

Юра протянул ей кухонные, которыми только что строгал зелень в омлет. Ни на кого не глядя, Инга вернулась в комнату. Через какое-то время оттуда донесся треск ткани. Дверь была приоткрыта, и Юра, не удержавшись, заглянул внутрь.

На кровати, беспомощно распластав рукава, лежало старомодное светло-желтое платье. Опустившись перед ним на колени, Инга методично кромсала кружево. У нее тряслись плечи и дрожал подбородок. По раскрасневшимся щекам текли слезы. Вдруг она отбросила ножницы и стала рвать шелк руками. До Юры донеслись хриплые, сдавленные рыдания.

А он так и стоял, как дурак, не в силах подойти. Смотрел, как слезы падают на испорченные кружева и сложную, никому не нужную сейчас вышивку.

В этот момент вернулся с веранды Егор. Оттеснив Юру плечом, он метнулся к Инге, обнял и стал гладить по голове, укачивая, как ребенка. Она заревела уже в голос, утыкаясь подбородком ему в плечо. Мокрое лицо некрасиво скривилось.

– Правильно, ну это платье к черту, – сказал Егор, широкой ладонью стирая слезы с веснушчатых щек. – Мы сегодня уедем, хорошо? Потерпи немного, только рюкзак соберу.

Юра прикусил губу до боли, вышел на веранду и закрыл за собой дверь.

Прежде чем навсегда покинуть Дачи, Митя зашел к Сидору Лукичу попрощаться. Хранитель музея, как ни в чем не бывало, поливал клубнику на заднем дворе. В его крохотном садике пахло крыжовником, а над цветами с гудением кружили полосатые шмели. Косматая собака, всхрапывая, дремала в тени кустов, среди лебедей из покрышек и довольно уродливых керамических гномов.

– Ваша практика закончилась, студенты? – с мягкой улыбкой спросил Козоедов.

Глаза старика хитро поблескивали. Он был, как всегда, спокоен и добродушен, будто не видел того, что случилось вчера на ступенях особняка. У Мити, наоборот, все в душе перепуталось, смешалось и неотвязно болело. Он уже не понимал, что чувствует, и не знал, что делать дальше.

– Вы теперь расскажете всем, кто вы такой? – ответил он вопросом на вопрос. – Снова станете Августом Зарецким?

Старик покачал головой:

– Я уже почти забыл это имя. Мне нравится быть Сидором Лукичом, я люблю свой музей и эту клубнику. А ты? Куда подашься теперь?

– Инга и Егор предложили ехать с ними. – Митя постарался улыбнуться. – Они умные и добрые люди. Егор сказал, что можно сделать мне документы даже сейчас.

«Ты выучишься, если захочешь! – вспомнил он горячие слова Инги. – Станешь кем хочешь! Может, родственников настоящих найдешь. Не бывает, чтобы у человека не было совсем никого».

Митя тогда подумал, что никогда не был одинок, ведь у него всегда был Учитель. Но Инга говорила это, мужественно улыбаясь, хотя на ее лице все еще виднелись красные пятна от долгих слез, поэтому перебить ее было бы хуже, чем подло.

Козоедов снова взялся за лейку. Митенька сорвал с куста крупную ягоду крыжовника и положил в рот. Медовая сладость растеклась по языку. Мимо пролетела бабочка-капустница, мазнув белым крылышком по плечу. Бесхозная лохматая собака ткнулась мокрым носом в ладонь, требуя ласки.

В конечном счете мир, хоть и пошатнулся, остался не так уж плох.

Павла уехала первой. Скомкала пледы, кое-как скатала любимый гамак, натянула на плечи кожаную куртку с призраком на спине. В потайном кармане рюкзака лежал конверт с деньгами, ссадина на виске совсем зажила, на душе было легко и спокойно. Еще пару часов назад Павла забежала на почту и позвонила бабушке.

Инга обняла ее на прощание, Митя протянул ведерко крыжовника в дорогу, Егор написал на тетрадном листке номер своего мобильника. «На всякий случай, – сказал он. – Звони, если будет помощь нужна». Павла, пряча улыбку, закатила глаза и фыркнула. Она знала, что обязательно позвонит по этому телефону, просто чтобы услышать слова, в которых нет вкуса гнили.

Последним, с кем она попрощалась, стал Юра. Студент стоял на веранде, угрюмо глядя на собственные ладони, скрытые свитером до костяшек пальцев. Его разочарование было так сильно, что Павле не требовалось слышать голос, чтобы понять это.

– Напиши мне свой домашний номер, – попросила она, протягивая тетрадный листок и шариковую ручку.

– Зачем?

– Хочу иногда созваниваться с такими же психами, как я сама, – ухмыльнулась Павла.

Пожав плечами, Юра нацарапал на листке несколько цифр. В серых, как пепел, глазах не промелькнуло ни единой искорки веселья.

– Просто позови ее на свидание, – посоветовала Павла. Она прекрасно понимала, в чем дело.

– Ты шутишь, что ли? – Юра поморщился. – Сейчас? Да она со мной потом здороваться не будет!

– Ну, прямо сейчас лучше не надо. Если она откажет, ехать потом в одной машине будет неловко всем, а Егор с Митенькой этого не заслужили. – Павла подмигнула. – Надо звать, когда соберешься выходить на остановке.

Хлопнув Юру по плечу, она забросила на плечи рюкзак, спустилась с веранды и завела мотоцикл. День стоял солнечный и ясный, но не жаркий, редкие облака лениво ползли по небу. Дорога обещала быть хорошей.

Только загрузив последний рюкзак в багажник, Егор почувствовал спокойствие. Ему до последнего казалось, что проклятое поместье не отпустит их. На рассвете он заставил себя немного подремать на диване, чтобы не отключиться в дороге, но сны приходили тревожные. В них Ксения восставала из могилы, рушилось поместье, синим огнем вспыхивали на камнях кровавые руны. Вздрагивая, Егор просыпался, взглядом пересчитывал друзей и снова проваливался в кошмары.

Этим утром он не стал бриться. Хватило того, что он умылся ледяной водой и выпил две чашки кофе. Любимый внедорожник ждал под окнами. На капоте, свернувшись клубочком, нежился толстый рыжий кот. Пришлось согнать его: зашипев и на прощание сверкнув желтым глазом, наглец нырнул под крыльцо.

Инга, как обычно, села на переднее сиденье. Митя пытался заснуть, прислонясь виском к боковому стеклу и подложив под щеку собственное пальто. Юра, нервно ероша волосы, смотрел на домики и огороды за окном.

– Давай подъедем к усадьбе в последний раз, – неожиданно попросила Инга.

Егор посмотрел на нее как на сумасшедшую. «Тебя там чуть не убили, – хотел сказать он. – Там буквально прошлой ночью пытался вернуться к жизни призрак». Оба аргумента были так хороши, что он не знал, с какого начать.

– Мне нужно увидеть это место при свете дня, – сказала Инга твердо. – Иначе я теперь всегда буду его бояться.

Егор вздохнул. Ему не нравилась эта идея, но он понимал, что такое страх, и не желал испытывать его никому. Внедорожник плавно свернул к поместью.

В лучах солнца оно действительно не пугало, потеряв мистический флер и превратившись в обычные руины. Как в первый день в Дачах, Егор затормозил на берегу реки у шаткого моста, только в этот раз никто не стал выходить из машины. Какое-то время они молча смотрели на обшарпанные стены. В прибрежных камышах пели лягушки.

– Болотом воняет, – пожаловался Митя.

– Поехали обратно? – поднял бровь Егор.

В этот миг чей-то силуэт промелькнул на другом берегу. Колыхнулись ивовые ветви, длинная тень упала на доски лестницы. Инга тихонько ахнула, тут же зажав себе рот ладонью. Все мышцы Егора напряглись, как у готового к бою пса, в душе подняла голову темная тревога. Но это был всего лишь Филипп. Он гулял по берегу, ссутулив плечи и спрятав руки в карманы, ветер трепал мятый галстук. Казалось, он ищет кого-то в окрестностях усадьбы и не может найти.

Увидев внедорожник, Филипп скрылся в прибрежных ивах. Он притворился, что не заметил собственную команду.

Егор развернул автомобиль и вдавил в пол педаль газа. Инга опустила стекло, позволяя ласковому ветерку ерошить волосы. Митя, немного смущаясь, попросил поставить музыку, и салон машины наполнила попсовая мелодия. Юра молчал и только с тихими щелчками передвигал ряды кубика Рубика.

Чем дальше за спиной оставался проклятый особняк, тем легче становилось у всех на душе. Скоро поместье превратилось в крохотную точку в зеркале заднего вида.