Алена Ивлева

Солнечный свет

Глава 1

В темной комнате не было ни окон, ни мебели, ни фотографий в рамках, ни разбросанных вещей, ничего, кроме одной двери. Коричневая, с дешевой металлической ручкой, похожая на миллион других дверей в миллионе других квартир или домов, но все же чем-то отличающаяся. А отличалась дверь тем, что за ней был человек. Он стоял неподвижно, не издавая ни звука, практически не шевелясь и не дыша, но его присутствие было таким же реальным, как и сама комната. Зайти человек не мог, ведь была ночь, а, как известно, ночью двери запираются. Но желание попасть внутрь было сильнее замка, и он остервенело, приложив всю силу, начал дергать ручку. Тот, кому не посчастливилось находиться в комнате, ужасно испугался – мало того что кто-то ломится внутрь, так и бежать некуда и звать некого. А человек за дверью все продолжал биться, хотя ни золота, ни денег, ни украшений внутри не было, и его желание попасть туда, где его не только не ждут, но и боятся, было очень странным. На секунду все смолкло. Неужели сдался? Но тут в замке повернулся ключ.

Утро еще не наступило. Страшно душно, хотя дверь на балкон открыта. Каждый раз эти сны выжимали меня, как половую тряпку, и чтобы от них оправиться, необходимо прожить целый день, полный света, разговоров, бесполезных дел. А главное, день обязательно нужно наполнить людьми. Неважно кем. Живые, смеющиеся, светлые. Не дотрагивающиеся до меня.

В темноте исчезали они, исчезало и все остальное. Я оставалась одна с кошмарами, тишиной и отстраненным лунным светом, который так сильно отличался от приветливого дневного. Каждая ночь была полем битвы со страхами. Ложась в кровать, я надеялась быстрее уснуть, однако это редко получалось. Вчера ворочалась пару часов, затем наконец-то забылась, но покоя во сне не нашла – приснилось, что кто-то ломится ко мне в комнату. Был ли этот сон вещим? С каждым днем все труднее разобрать, что произойдет на самом деле, а что всего лишь творение переживаний.

Я встала и вышла на балкон. Холодный пол обжег ноги, по телу пробежали мурашки. Оказывается, совсем не жарко, видимо, сновидение обмануло, а теперь чувства вернулись. Было темно, но белые занавески, раздувавшиеся ветром, будто светились. Густая ночь не такая страшная, пока открыты глаза. Опершись на перила, я глубоко вдохнула. Придется лечь обратно. Слишком рано. Завтра тяжелый день, нужно отдыхать, пока есть время. Вернувшись в кровать, мокрую от пота, я понадеялась, что больше ничего не приснится.

Золотой свет залил комнату, прогнав тени обратно в их царство. Все проснулись ни свет ни заря, только я оставалась в постели, но голоса были настолько громкими, что казалось, целая толпа стоит у изголовья кровати. Лучи солнца падали на лицо, но я притворялась спящей для самой себя. Не хотелось, чтобы этот день наступал. То ли из-за страха конца, то ли из-за чувства, что произошедшее изменит нас всех. Однако, услышав голос Нины, раздающей указания на первом этаже, я поняла, что если сейчас не встану, то она придет ко мне и насильно утащит в сегодняшний хаос.

В мрачном настроении я спустилась вниз. Этот день будет тянуться вечно, а закончится катастрофой, которую не пережить. Никто этого не знал, а я боялась сказать вслух, потому что пока предчувствие медленно разливалось внутри, пока мысль до конца не сформировалась и не приобрела звуковую оболочку, все было не по-настоящему, все было просто страшным сном, а не видением.

Нина стояла у окна, пока Маргарита суетливо то открывала, то закрывала шкафы, хлопала дверью, перемещаясь быстрым шагом из кухни в столовую и обратно, выполняя все инструкции и готовясь к приезду гостей. Нахмурив брови, Нина смотрела на лес. Она всегда так делала, когда глубоко погружалась в мысли, строя планы или продумывая действия. Морщинки собрались вокруг глаз, делая ее старше. Короткие светлые волосы тщательно расчесаны, ни одна прядь не выбивалась.

– У меня нет ни слов, ни желания эти слова произносить, – сказала я, войдя в столовую.

– Ты не в настроении. Плохо спала?

Каждый раз она задавала этот вопрос, и каждый раз хотелось закатить глаза. И конечно же каждый раз приходилось лгать.

– Спала как младенец.

Она взглянула с недоверием. Проще было притвориться, что это правда. Тем более сегодня такой день.

– Когда приедут твои гости?

– Уже скоро.

У меня было мало времени, чтобы сбежать и спрятаться или придумать дело, которое не требует отлагательств.

– Нужна твоя помощь. – О нет! – Ты ведь не занята?

– Вообще-то, мне нужно срочно уйти. Тимофей еще вчера попросил кое-что сделать. – Всего лишь отговорка, в которую она не поверит.

– Тимофей потом все сделает сам. Ты должна быть здесь. Гостям нужно показать Дом, а то ненароком заблудятся и зайдут туда, куда не следует.

– Хорошо, я так и передам твоему мужу, что ты его не любишь.

Мне ужасно не хотелось встречать ее друзей и расспрашивать, как они добрались, чтобы показаться гостеприимной хозяйкой.

– Нина, ты же знаешь, светские беседы – это не мое. – Я тяжело вздохнула.

– Милая, любая беседа – это не твое. И что теперь делать? Запереться в комнате и света белого не видеть? Новые знакомства хорошо скажутся на тебе. Помогут взглянуть на мир другим взглядом.

Что действительно мне бы помогло, так это сон. Но отказать Нине невозможно, у нее был удивительно мерзкий дар всегда получать то, что она хочет, при этом убедив собеседника, что это исключительно его собственное желание, возникшее где-то глубоко в добром сердце.

– Ладно, – неохотно ответила я. – Что мне делать?

– Просто встреть их и будь приветливой. Покажи, где что находится, проводи до комнат. И придумай что-нибудь про чердак. Скажи, что пол прогнил, подниматься туда небезопасно или что-нибудь в этом роде.

– Удивительные у тебя отношения с друзьями. Пригласить их в Дом – пожалуйста. А поделиться своими маленькими секретами ты не готова.

Она нахмурилась и строго посмотрела мне в глаза:

– Ты знаешь, что мы должны держать в тайне...

– Все я знаю.

Нина отвернулась. Вот и поговорили.

Я любила ее всем сердцем как старшего товарища, который даст совет в трудную минуту. Она была и наставником, и сумасшедшей тетушкой, которая приезжала на праздники и становилась катализатором осуждения всего семейства. А в конце сыгранного спектакля выяснялось, что все это негодование приличных мам и пап, бабушек и дедушек она спланировала заранее. Она казалась актрисой-инструментом, а была режиссером-постановщиком. Однако приказной тон являлся неотъемлемой частью роли, ведь необходимость быть не просто хранительницей домашнего очага, а чего-то гораздо большего, накладывало незримый отпечаток.

– Закуски готовы, а лимонад охлаждается в холодильнике. – Маргарита снова хлопнула дверью. – Кофе сварю, когда они приедут. Сколько точно будет человек?

– Семь, если не считать нас, – сказала Нина, даже не повернувшись.

– Тогда еды точно хватит. Я приготовила на пятнадцать, – Маргарита мне подмигнула, – на всякий случай.

Иногда я совершенно не понимала ее странные намеки, продиктованные никому неизвестными правдами. Однако, начав работать в Доме еще до того, как Нина стала хозяйкой, ее окружил ореол безмерного уважения не только со стороны тех, для кого она убирала и готовила, но и жителей деревни, находящейся недалеко от Дома.

Маргарита была высокой и крупной женщиной, способной очаровать любого. Яркие рыжие волосы вились крупными кудрями, но она их постоянно убирала в пучок, и нам редко могло посчастливиться увидеть ее во всей красе. Хитрая полуулыбка никогда не сходила с лица, а заигрывающий тон мог либо свести с ума, либо довести до белого коленья. Первое чаще всего относилось к мужчинам, а второе – к их женам.

– Семь! Откуда у тебя столько друзей? – Я была удивлена.

– Проживешь с мое, у тебя появиться еще больше. Маргарита, а Варе ты заварила травяной чай? А то я смотрю, у нее круги под глазами скоро до щек доползут.

– Ну спасибо.

– Конечно! – крикнула Маргарита из кухни.

– Он мне не помогает.

– Подожди, ты пьешь его всего месяц, этого мало. Поверь, еще немного, и у тебя укрепятся нервы, да и видения будут даваться гораздо легче. И сны. Тем более, в прошлый раз все отменно сработало.

Спорить бесполезно, тем более, травяные сборы точно не повредят. Не помогут справиться с собственной головой, так хотя бы укрепят иммунитет. Да и вспоминать о прошлом совершенно не хотелось. Подобные размышления приводили меня в уязвимое состояние, не готовое к борьбе. Сейчас же я должна быть готова ко всему.

Решив скоротать время в саду, я прошла через столовую и оказалась на улице, как услышала рев двигателя.

– Они здесь! – крикнула Нина и выбежала навстречу гостям.

Подъездная аллея была небольшой – там могло уместиться не больше трех машин. Со всех сторон ее окружали деревья, а посередине находилась клумба, которая так разрослась, что любой неосторожный водитель рисковал в ней утонуть. У входа росли кусты, которые Тимофей тщетно старался взять под контроль, но сдавались они лишь Нине. Деревья, кусты и клумбы были раковиной для нашего Дома-Жемчужины. Лишь прологом перед настоящей историей.

Каждая комната в Доме была заполнена миллионом вещей и безделушек. На стенах висели портреты незнакомцев, умерших еще до моего рождения. Возможно, однажды и я буду смотреть немного свысока из-за багажа опыта и знаний на новеньких. На первом этаже окна были во всю стену, чтобы наслаждаться видом леса и сада. В гостиной на полу лежал когда-то пестрящий красками, а нынче выцветший от солнца ковер. Таким он мне нравился больше, ведь за ним скрывалась целая история, прожитые жизни, разговоры, наполненные смехом и слезами. Вот кто-то пролил вино и оставил на ковре розовое пятно, которое невозможно вывести даже спустя столетие. А вот на другом конце маленькая дырочка от окурка, выпавшего из рук шокированного мужчины в дорогом пиджаке. Если снять обувь и босиком пройтись по диагонали, так чтобы узор из ромбов стал тропинкой, ворс слегка будет щекотать пятки. Наверняка на нем танцевали влюбленные пары в сумраке, который слабо пытался разогнать теплый свет от свеч. Старый ковер пережил и приветствия, и прощания.

Повернувшись спиной к окну, можно обнаружить спрятанную дверь в библиотеку – сокровищницу Тимофея. Он привез сюда все свои книги, чем непомерно обогатил ее. Все, кто жил до нас, больше увлекались специфической литературой. Вернувшись в широкий коридор, соединяющий все комнаты на первом этаже, любой, кто оказывался в Доме, был ослеплен буйством красок от витража на входной двери. Солнце, попадая на стекло с изображением рыцаря и дамы в беде, преломляло витраж и превращало коридор в калейдоскоп. На втором этаже находились спальни, но стены, обрамляющие двери, были украшены пейзажами. На одном – бушующее море, на другом – летний лес. То же самое и на третьем этаже-близнеце. Тут никаких портеров. Лишь поля, луга, реки и горы. Весь Дом был настолько далек от минимализма, что даже само слово невозможно выговорить в его стенах.

Старый особняк, как будто из сказки, часто появлялся в моих видениях, но тогда все было размыто, и увидеть дальше фасада не удавалось. Три года назад мое жгучее желание прогнать туман и рассмотреть каждую деталь исполнилось. Я почувствовала что-то странное уже в машине, пока мы с Тимофеем ехали через лес. Чаща казалась смутно знакомой, а подъехав к Дому, я поняла, что нашла то, что долго искала. Место, которое, как мне казалось, создало мое воображение, было настоящим.

Тут я чувствовала покой до недавнего времени. Кошмары, мучившие меня всю жизнь, вернулись. Ребенком я боялась ложиться спать, потому что каждая ночь становилась пыткой. Погони, мертвецы, мерзкие создания, для которых и имен-то не придумали. Еще страшнее стало тогда, когда сны начали сбываться. Сначала казалось – совпадение, но долго притворяться и лгать себе не получилось. Лишь переехав подальше от города, они отступили вместе с невыносимыми видениями, а сейчас сны опять медленно пробирались в мою голову, бесстыдно заползая в сознание. Наверное, из-за нервов, хотя что это вообще значит.

Однако даже подобное не могло убить мою любовь к Дому. Бывают места, которые кажутся слишком пышными и шикарными, и, придя туда, только и думаешь, что сами стены спрашивают, что же ты тут забыла, безжалостно пытаются прогнать прочь. Бывают места, которые настолько сильно не совпадают с характером, что больно становится и хочется сбежать самой. Тут все иначе. Дом построили в лесу, недалеко от моря. Древние деревья подпирали небо и отбрасывали тень на все вокруг. Среди них легко можно заблудиться – хитрые дорожки переплетались и безжалостно сбивали чужака. Нина научила, как пробираться к берегу, и вскоре прогулки среди сосен стали моим излюбленным занятием.

В море мы не купались – холодная вода и сильные подводные течения делали это практически невозможным. Но морской воздух, порывистый ветер и отсутствие компании манили, и, если сосны надоедали, я шла туда, в это романтичное и уединенное место. Бывало, Тимофей шел рядом и рассказывал анекдоты, которые я почти не слышала из-за шума волн, но все равно смеялась. Нина к нам никогда не присоединялась – воду она терпеть не могла и, казалось, побаивалась. Наставница предпочитала сад, который находился у Дома. Она сама сажала там азалии, ирисы, лилии, гортензии и гиацинты и берегла их как зеницу ока. Днем, когда они распускались и блистали во всей красе, стоял такой запах, что плохо становилось. Сильная, сладкая волна окутывала, когда я приближалась, поэтому прогуливаться там можно было только утром, пока бутоны еще не проснулись. Нина же хвасталась закалкой, ее ничто не могло прогнать: ни запах, ни осы, которые часто жалили, потому что она нетерпеливо махала руками.

Но сегодня уединение исчезнет.

Крыльцо скрипнуло под нашими шагами. К Дому подъехала машина и нарушила его, а заодно и мое, спокойствие.

Схватившись одной рукой за дверцу автомобиля, а другой отталкивая себя от сиденья, выбралась немолодая женщина. Юбка доходила до щиколотки, а блузка явно была ее ровесницей и, очевидно, пережила вместе с хозяйкой лучшие моменты жизни и только из-за сентиментальных чувств все еще не была выброшена на помойку. Поверх блузки гостья надела розовый жакет – как мне казалось, прерогатива детей, которых одевали в нелепые одежонки странноватые мамочки.

– Лариса! – Нина подошла к женщине и расцеловала в обе щеки.

Я одернула себя. Не следует так делать. Не суди по внешности. Наверное, она хороший человек, раз Нина выбрала ее в подруги. Меня накрыло чувство вины за собственное тщедушие. Но интуиция подсказывала, что-то с ней не так, и давала карт-бланш на беспочвенную неприязнь. Есть такие люди, на которых глянешь, и сразу как-то мерзко становится, как будто на лицах, вовсе не уродливых, написаны все их пороки: тщеславие, зависть и нарциссизм.

– Господи, как же давно мы не виделись. У тебя появилось больше морщин. Тимофей тебя совсем не бережет.

А вот у неприязни и появилась почва. Чувством такта матушка-природа Ларису обделила. Как и чувством вкуса. Пока они щебетали о радостной встрече, из этой же машины вышел тучный мужчина.

– Иосиф! – Нина расцеловала и его.

Ларисе это ужасно не понравилось – улыбка на лице осталась, а глаза наполнились злостью. Мне удалось это разглядеть даже с крыльца. Стоит отдать должное интуиции, в этот раз она не подвела.

– О, Ниночка, ты все хорошеешь и хорошеешь. – Иосифу, в отличие от жены, явно понравилось, что его тепло встретили.

– Ну что ты! Смотри, при Тимофее держи комплименты при себе, а то еще, чего доброго, начнет ревновать. – Они рассмеялись. – А где же Марта? Вы же не оставили ее дома?

– Нет-нет. Она здесь. Марта!

Боже милостивый! Надеюсь, Лариса не пытала бедных чаек в попытках научиться подражать их крикам. Чувство вины и стыда за подобные комментарии даже в мыслях опять начало подниматься во мне, но было безжалостно затоптано до того, как успело прорасти. Пяти минут вполне хватило, чтобы понять: Лариса – не самый лучший человек и стоит ее избегать.

Из машины вышла девушка неопределенного возраста. На вид ей было лет двадцать пять, но взгляд совсем детский. Черные прямые волосы спускались на спину, острый подбородок подчеркивали надутые розовые губы, длинные ногти клацали по телефону, который она держала в руках. Досадно ей будет узнать, что тут ни Интернета, ни связи.

– Марта, милая, как ты выросла! – Нина даже интонацию не меняла, когда к ним обращалась. – Сколько тебе уже? Пятнадцать? Как быстро время летит.

Пока я стояла на крыльце в тени, будто оловянный солдатик, и вспоминала, как сама выглядела в пятнадцать, подъехали еще две машины.

Из первой вышел улыбающийся Тимофей, статный старик в костюме и двое мужчин. Один средних лет с пышными усами и очень самодовольной физиономией, а второй – низкий и худощавый, практически полностью скрывающийся за первым.

Нина сразу же направилась к ним. Все начали обмениваться приветствиями, объятьями и поцелуями.

Последняя машина осталась незамеченной, как и водитель. Из нее вышел черноволосый мужчина со строгими чертами лица и немного раскосыми глазами.

– Филипп! – наконец-то голос Нины изменился с приторно-радостного на спокойно-искренний.

Его она целовать не стала, а просто пожала руку. Лицо мужчины казалось смутно знакомым. Вряд ли мы встречались, я бы запомнила. Может, видела во сне? Надеюсь, нет. Ничего хорошего это не сулит. Словно птички, они собрались в стайку, чирикали, улыбались и, казалось, радовались встрече. Я оставалась на крыльце, не осмеливаясь подойти и сделать вид, что одна из них.

– Давайте я познакомлю вас с Варей.

Меня окатила волна страха, как и всегда при встрече с новыми людьми. Все глянули выжидающе, кроме Тимофея, красивого мужчины и статного старика. Они смотрели с любопытством. Настало время оловянному солдатику промаршировать к генералу.

– Варя, племянница Тимофея.

Надеюсь, они не будут задавать вопросы, а то я начну путаться в показаниях.

– Доброе утро. Так рада, что вы все приехали. Дорога была не слишком утомительна? – Господи, актриса из меня никакая, нужно было хоть улыбнуться.

– Все было прекрасно, спасибо, – ответил старичок.

– Это Петр, – она указала на мужчину с усами, – он знаменитый врач, но, даже несмотря на работу, смог найти время, чтобы навестить старых друзей.

Петр расплылся в улыбке, обвел Нину теплым взглядом и кивнул мне в знак приветствия.

– Владимир. – Она перешла ко второму мужчине, который прятался за Петром. Как оказалось, у него тоже были усы, которые невозможно разглядеть издалека. – Он служитель закона, бывший полицейский.

– Бывших полицейских не бывает, – раздался голос мужчины из последней машины.

Владимир посмотрел на него, прищурив глаза, видимо, выражая презрение. Нина же будто не услышала.

– Филипп, тоже старый друг. – Едва заметный кивок в его сторону. – А это Лора, Иосиф и Марта. Помнишь, я о них рассказывала? – Она перешла к семье из первой машины.

Нет, не помню, Нина. Ты не рассказывала ничего об этих людях. Но вслух я сказала другое:

– Да, конечно! Нина постоянно о вас говорила. Наконец-то мы встретились.

– И Альберт. Судья, так что веди себя аккуратно, дорогая.

Старик поклонился.

– Нина, ты проведешь нам экскурсию по этому прекрасному поместью? – будто нараспев сказал доктор. Как его звали? Владимир или Петр? – Я, знаете ли, увлекаюсь архитектурой, и мне бы хотелось осмотреть его сначала снаружи.

– Не буду с вами спорить, но сам бы предпочел посмотреть на сад, – сказал судья, Альберт. Его я точно запомню. – Предположу, что хозяева будут столь любезны, что позволят нам разделиться.

– Было бы отлично, – сказал Филипп. Его тоже легко запомнить. Имена красивых мужчин тяжело забыть. – Я бы посидел в прохладе и выпил воды.

– Так, – Нина хлопнула в ладоши, – можете оставить свои вещи здесь, Маргарита их занесет. Варя покажет сад судье, и думаю, Марта будет не против составить им компанию. – Марта была против. Она хотела возразить, но Нина не дала и секунды, чтобы вставить слово. – Тим проводит Филиппа на кухню, а я возьмусь за остальных.

И, не дав никому из прибывших возразить, она схватила Иосифа, Лору, доктора и полицейского (кто из них Владимир, а кто Петр?) и потащила их в противоположном от нас направлении.

Я улыбнулась Марте и Альберту, который оказался судьей. Он был очень старым, и казалось, каждый год прожитой жизни отражался на усталом лице – все оно было в морщинах. Волос почти не осталось, а голову, как и руку, которую он протянул, покрывали пигментные пятна. Никакого отвращения я не испытала, напротив, он показался мне очень приятным. Высокий и стройный, в костюме-тройке и с тростью, он стоял прямо и вместо того, чтобы пожать мою руку, поцеловал ее. Вот это манеры! В нем чувствовалась военная выправка и настоящий класс, не удивлюсь, если судья знаком с членами королевской семьи. Маленькие блестящие глаза смотрели сверху вниз, в какой-то степени снисходительно. Но снисходительность эта была не высокомерной, а мудрой, как у дедушки, прожившего долгую, тяжелую жизнь, к своим маленьким внучкам, жизни еще не видевшим.

– Варвара, верно? – Голос звучный и поставленный, видимо, на его счету много приговоров, которые судья четко проговаривал, смакуя.

– Да. – Я смутилась. Полным именем меня давно не называли. – Давайте я покажу сад, а потом комнаты.

Альберт кивнул, а Марта была явно недовольна. Наверное, хотела оказаться в группе с красивым мужчиной, а не со стариком, который еле ходит, и незнакомой девчонкой.

Мы обогнули Дом справа, прошли мимо смородины, которая росла рядом с окнами библиотеки, и оказались на тропинке из красного кирпича. Через пару минут сад обволок нас дурманящими запахами.

– Вот наша гордость. – Я повела их внутрь. – Чуть дальше беседка, в которой мы обычно ужинаем летом. (Она была небольшой, синяя краска уже облупилась местами.) В лес поодиночке лучше не ходить, можно заблудиться. Тут столько троп, что не счесть. Если повезет, конечно, выйдете к морю, но лучше туда идти вот этой дорогой. – Я стукнула каблуком по дорожке, петляющей между кустами и исчезающей где-то вдалеке за азалиями.

– Вы за нас не волнуйтесь, Варвара. В моем возрасте далеко не уйдешь, да и предпочитаю я прогулки возле дома, а у вас сад великолепный. Столько цветов я давно не видел. Марта, мне представляется, не любительница дикой природы.

– Да уж, лес – это не для меня. Там наверняка куча насекомых. А на пляже я бы позагорала. Там купаться можно?

– Это не совсем пляж, и купаться не советую. Подводные течения, неровное дно, глубина. Опасно там, в общем. Если хотите поплавать, лучше проехать чуть дальше. Тут недалеко отличное местечко, местные постоянно туда ходят летом. – Я неопределенно помахала рукой, указывая вправо.

– Ну и зачем же жить рядом с морем, если и поплавать нельзя?

Когда Марта сердилась, то становилась похожей на губку: лицо сморщивалось, а глазенки впадали внутрь.

– Берег – отличное место для прогулок, можно подышать воздухом. А вы, Альберт, как относитесь к романтическим блужданиям по гальке у воды?

– О, отлично, однако мне следует избегать подобных приключений. – В его взгляде читалась насмешка, однако непонятно, надо мной, Мартой или нами обеими.

– Можем пройтись после обеда, вы как раз отдохнете и наберетесь сил. Идти от силы минут пятнадцать.

– Нет, благодарю вас. После обеда хотелось бы вздремнуть. Дорога была нелегкой, тем более свежий воздух располагает к дневному сну.

– Да, конечно, в другой раз.

Некоторое время мы бесцельно петляли по саду, то и дело присаживаясь на скамейки. Благо они спрятаны на каждом шагу. Судья часто останавливался посмотреть на цветы, спрашивая, как они называются. На секунду я ощутила давно забытое волнение, приходившее во время экзаменов, но вскоре расслабилась и рассказывала все, что запомнила из монологов Нины о ее любимицах. Затем мы прошли вокруг Дома, минули кусты жимолости и рябины, заглянули в беседку. По началу прогулка сопровождалась небольшим напряжением, но Альберт, своей уверенностью и забавными шутками, развеял его.

Марту, с другой стороны, не впечатлили ни цветы, ни деревья, ни легкий, словно перышко, разговор. Она все посматривала на Дом.

– Думаю, нам пора внутрь, – сказала я после нашего двадцатиминутного турне.

Марта метнулась вперед, а мы с судьей, словно две улитки, медленно поползли за ней, неся свои тяжелые панцири.

Лишь открыв дверь, я сразу услышала голос Тимофея, раздававшийся из столовой.

– Кажется, наши друзья тоже закончили экскурсию. – Фразы Альберта казались двусмысленными, будто он пытался сказать что-то между строк, но я никак не могла уловить что. – Давайте составим им компанию.

Блестящее воспитание, в отличие от Марты. Он не пошел первым на звук голосов, а подождал, пока я покажу дорогу. Пройдя вдоль коридора, а затем повернув направо, мы оказались в столовой – шикарное место, как будто для настоящих аристократов. Через всю комнату тянулся длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, французские окна открыты нараспашку, ветер из сада доносил аромат цветов и превращал скатерть в настоящий корабельный парус – только несколько тяжелых ваз удерживали ее от печальной судьбы быть сметенной на пол. Тут же находился камин, который не разжигали с зимы, а на полке стояли недавно срезанные ирисы – Маргарита постаралась. Переступив порог, я поймала взгляд Филиппа. Красивые глаза, серые, но глядел он то ли так, будто я что-то у него украла, то ли так, будто обещала рассказать, где закопан клад, и не рассказала. Кроме него и Тимофея, никого не было, они стояли у открытого окна и курили.

– Вы быстро вернулись. – Тимофей потушил сигарету.

Слава богу, он тут. Его присутствие придавало уверенности и снимало обязательства поддерживать разговор.

– Да, гости устали с дороги, поэтому мы посмотрели только то, до чего не надо было долго идти.

– Ну, это не беда. Маргарита сказала, обед уже готов, так что можем продолжить позже.

– Кто такая Маргарита? – Голос у Филиппа был звучный, а слова он произносил резко и отрывисто.

– А, это наш клад. Она тут прибирает, готовит, помогает в целом по дому. Нам-то самим не управиться. Места много, Нина с Варей все время чем-то заняты, то в саду работают, то на чердаке. А я в разъездах, помогаю, так сказать, местному населению. Больница далековато находится – я рядом.

– Кстати, насчет чердака. Доски совсем прогнили от влаги, так что лучше туда не подниматься, можно провалиться.

Хорошо, что я мастер плести разговоры и могу любую информацию вставить так естественно, что никто и не заметит.

– А как же вы там работаете, если это небезопасно? – Видимо, Филипп любил задавать вопросы.

– Больше и не работаем. Мы переехали в библиотеку, так что не удивляйтесь, если найдете что-то странное.

– Они у меня занимаются изучением разных обрядов. Иногда даже сами проводят. – Тимофей тоже был не силен в скрытности и хитрости. Этого ему точно говорить не стоило.

– Неужели? – спросил судья. – И что же вы делаете?

Тут нужно быть осторожной.

– Изучаем традиции, обычаи разных народов. Иногда лучшее решение понять что-то неизвестное – опробовать на себе, вот и проводим эксперименты.

– Как интересно, я бы с удовольствием посмотрел, как вы это делаете.

Пока я придумывала, как бы так отказать, чтобы не только не обидеть, но и не выглядеть подозрительной, меня спасли вернувшиеся гости во главе с хозяйкой. Все выглядели уставшими, кроме полной энергии Нины. Может, она пила их кровь?

– Я накрыла в беседке, – сказала Маргарита, выглянув из кухни, и мы всей толпой направились обратно в сад.

Во время обеда Филипп не спускал с меня глаз. Смотрел он холодно и выжидающе, а чего ждал, было совершенно непонятно. Нина сидела во главе, с ней Лариса и Иосиф – видимо, супругам после брака запрещают находиться далеко друг от друга при приеме пищи. Иосифа затмевал доктор Петр, рядом с которым уселся полицейский Владимир. Главное – не перепутать их имена.

Тимофей расположился на противоположном конце стола. Нет, все-таки после брака можно уходить от жены больше чем на метр, при этом не получив удар током в загривок. Мне, как любимой ненастоящей племяннице, выделили место по правую руку. Так было как нельзя лучше, тут я чувствовала себя спокойно, вдобавок установился мой новый личный рекорд – за сорок минут никто не задал мне ни одного вопроса, и, следовательно, рот я открывала, только чтобы что-нибудь откусить. По левую руку сидел Альберт и рассказывал разные забавные истории из зала суда, страшные он милосердно оставил при себе. Его байки завоевали не только наше внимание, но и Филиппа. А вот внимание Марты, сидевшей рядом со мной, привлекал совсем другой мужчина. Так образовался настоящий зигзаг взглядов – Марта поглядывала на Филиппа, при этом как-то странно моргая, Филипп все время смотрел на меня, отворачиваясь, только чтобы дать короткий одобрительный комментарий очередной истории, а я – то на судью, то на Тимофея.

– Знаете, доктор, ваша фамилия Разумовский сразу отозвалась в моей памяти. Я читала статью в газете, как вы спасли безнадежного пациента, что, конечно, поразительно. Вы, должно быть, настоящий талант в мире медицины.

– Ну, Лариса, вы мне льстите. Хотя нескромно замечу, случай был сложный, не буду вдаваться в подробности за обедом, это как-то некрасиво. Да и вам, дамы, незачем знать, потом еще не уснете, а виноват буду я.

Лариса захихикала, и хоть смотрела я в тарелку, чтобы больше не ловить взгляды, было очевидно, что Нина закатила глаза.

– Знаете, Петер, мы с Варей занимаемся историей, и иногда приходится изучать различные материалы. Вот недавно наткнулись на один ритуал подношения, описанный в мельчайших подробностях. Наши предки убивали косуль, вынимали глазные яблоки и все внутренние органы, начиняли тушу травами и цветами, а потом сжигали на костре. Удивительно, не правда ли? Делалось все это для защиты от злых духов и покровительства. Так что в страшных рассказах мы с вами можем еще посоревноваться.

Все замолчали и уставились на нее, но Нине нравилось внимание, и даже если они не понимали и не восхищались, она сама себя понимала и сама собой восхищалась, чего было достаточно. Хорошо хоть не рассказала, что мы сами этот ритуал и проводили за пару дней до их приезда.

– И вас это не пугает? – спросил полицейский.

– Ну, Владимир, кто-то, конечно, посчитает это варварством, но напуганные люди на все готовы, чтобы появилась хоть какая-то почва под ногами и уверенность в завтрашнем дне. Даже если эту уверенность они творят собственноручно.

Владимир. Какое все-таки красивое и блестящее имя для такого блеклого человека.

– Я бы никогда не смогла убить бедное животное, – жалобно сказала Марта.

– Дорогая, никто из нас не знает, на что способен, когда потеряет надежду и гарантии на завтра.

– Я знаю.

– Правда, Филипп, и на что же?

– На все.

Удивительно, но после подобных обсуждений беседа не заладилась, и обед мы заканчивали в тишине. Это было к лучшему, появилась возможность погрузиться в раздумья. Стоило ли серьезно воспринимать слова Филиппа? Что значит «на все»? Говорил он уверенно, так говорят только о том, что пережили, а не об абстрактной ситуации, которая только произойдет. Мы ведь не можем знать, как поведем себя в решающую секунду, пока эта секунда не наступит. Звучало так, будто свою секунду он уже пережил. Значит ли это, что Филипп потерял надежду, веру в завтрашний день? Но он не был похож на того, кто ничто и никого не ждет.

После обеда, когда все разошлись отдохнуть, я решила пройтись до берега и развеять мысли. Зачем думать о Филиппе, о странном поведении Нины и вещих снах, о неприятной Ларисе и видениях, если можно наслаждаться морским воздухом и ветром. Через лес, по виляющим тропинкам, наступая на шишки и вдыхая запах хвои. Так я добралась до воды. Белые облака начали собираться в серые тучки, лишающие солнце прав на правление днем. Ветер набирал силу. Ноги сами встали у кромки воды, лучи больше не грели лицо, и, закрыв глаза, я пыталась почувствовать ветер каждой клеткой кожи. Он был главным на суше и воде, и мне, хотя бы на миг, захотелось притвориться его частью, слабым порывом, с которым борются бабочки, сильным ураганом, которого боятся корабли. Хотелось быть кругом, но нигде конкретно, путать чужие волосы, сметать бумаги со стола, ласкать ветви деревьев, заставляя их петь. Ветер был свободен и безудержен, ни одна живая душа не могла взять его под свой контроль.

– Любите гулять в одиночестве? – Я вздрогнула. Нужно пару секунд, чтобы оправиться от собственных мыслей. – Простите, не хотел вас пугать, но мне показалось, вы заметили, что я подошел.

Из-за взъерошенных волос он стал выглядеть моложе. Пуговицы пиджака расстегнуты, и я увидела старомодную рубашку в клетку, такие, мне казалось, уже не носят. Похожая была у моего покойного дедушки.

– Ничего страшного, я просто задумалась.

– Да, морской воздух заставляет хорошенько подумать.

– Вы уже устроились? Как вам Дом? – К разговору ни о чем я была совершенно не готова, тем более с ним.

– Да все отлично. Место красивое, тут тебе и лес, и море – все, что нужно для спокойного отдыха.

Он смотрел куда-то вдаль. Я не знала, что сказать. Только встретив человека извне, какого-то чужого, никак не связанного с твоей работой, учебой или хобби, совершенно теряешься и не понимаешь, что бы такое придумать, чтобы не показаться дурочкой или сумасшедшей.

– Вы ведь друг Нины, верно?

Он кивнул.

– А где вы познакомились? У Нины такие разношерстные друзья, как будто из десяти разных жизней.

Он улыбнулся. Все-таки подумал, что я дурочка.

– Она однажды сильно выручила меня. Я ее должник, и, честно признаюсь, если бы не этот должок, я бы и не приехал сюда.

– Вы серьезно? Она вас просила приехать? И зачем же?

То, что в голове Нины созревает какой-то план, было очевидно. Как это часто бывает с людьми, поглощенными чем-то, писателями, художниками, даже учеными, за месяц до приезда гостей она полностью ушла в себя, позабыв о саде, обрядах и посещении деревни. Последние два пункта мне приходилось выполнять одной, что было непросто. Если сыпать соль, читать заговоры и приносить в жертву животных я могла самостоятельно, то притворяться участливой к людским проблемам тяжеловато. Еще тяжелее было их решать. Нина сказалась больной, но я видела, как резво она бегала то в сад, то в лес. А по прошествии месяца она приоткрыла завесу творения, представив удивительно сырой предлог.

Обычная встреча старых друзей, о которых она ни разу не рассказывала? Люди из разных миров, никак не связанные друг с другом? Не компания одноклассников, растерявшихся, будто маленькие фигурки животных из «Киндера» у избалованного ребенка. Не люди, связанные любовью к общему делу, нет. Абсолютно разные персонажи, для которых Нина даже не придумала историю, связывающую детали вместе. Безусловно, подобное заявление – плохо прикрытая, наглая ложь.

– Этого я сказать не могу. Секрет. – Он пристально посмотрел на меня. – Лицо у вас какое-то недовольное.

– Вы пришли ко мне, начали разговор, сказали, что приехали с какой-то миссией на дружескую встречу, а с какой – отвечать отказываетесь. Чему же я должна быть довольна?

Никакой злости. Любопытство и попытка выудить ответ из него, вот что мной руководит. На миг смущение за обедом, его странные взгляды забылись. Ужасно хотелось узнать, что происходит, а у него был ответ.

– Ну, шел я не конкретно к вам, а просто посмотреть на море и прогуляться. Однако не стоит притворяться, что вы искренне уверены, это обычная, как вы сказали, «дружеская встреча», я людей насквозь вижу. Хорошего дня!

Он подмигнул, развернулся и пошел в сторону Дома.

Какой наглец! От растерянности я даже ничего не сказала вслед. Стоило задать пару вопросов Нине, но я слишком хорошо ее знала, чтобы рассчитывать на честный ответ. Она прекрасно понимала, что ложь легко раскроется. Версия, написанная на коленке, первая выхваченная из мыслей только для того, чтобы выиграть время и придумать что-нибудь посостоятельнее? Но чем же она занималась весь месяц, если ей не хватило времени на такую важную для сюжета деталь?

Даже без вещих снов и видений я точно могла сказать – у Нины есть подготовленный рассказ. Уже должен быть. Наверняка она обдумывала его, пока показывала Дом. Лариса, как я поняла по обеду, была той еще болтушкой, как и этот доктор-павлин. Начнут говорить о погоде, а закончат внешней политикой. Но им ведь нужны были слушатели, а Нине – время. Тут и появился этот Владимир-полицейский. Мне представилось, как он кивал, вставлял по слову, удовлетворяя потребность в зрителе у двоих самовлюбленных актеров, пока режиссер продумывал мотивацию героев. Но разве раньше нельзя было это сделать? Зачем затевать спектакль, не продумав концовку?

Возвращаться совершенно не хотелось. Теперь Дом не был крепостью и убежищем, которое смогло бы спасти от любых бед. Он наполнился незнакомцами, разрушавшими атмосферу доверия и тепла, которая создавалась только там, где было меньше пяти людей. Магическое число, потерявшее всякую силу. Лучшим решением было бы остаться в домике на берегу.

Хранилище того, что жалко выбросить. В нем было две комнаты – в первой в совершенном беспорядке лежали инструменты на случай, если придется починить какую-нибудь лодку, прибитую к берегу. А вот во второй стояли старая печка, пыльный столик с тремя ножками и диван, на котором любили спать бездомные кошки. Не лучшее место для проживания, но сгодится как временное пристанище. Я с трудом открыла деревянную дверь, петли давно не смазывали. Запах внутри стоял затхлый, пахло животными и пылью. Окна представляли собой прорезанные в стенах дырки, в которые вставили стекла, поэтому пришлось открыть нараспашку дверь, подпереть ее лопатой, чтобы ветер выгнал тяжелый воздух. Рядом с диваном стоял комод, который так же, как и все остальные предметы мебели, отправили в ссылку из-за ненадобности и старости. А напротив – старый шкаф, хранитель секретов.

Порывшись в ящиках, я нашла плед, который постелила на диван, и пару подушек. Теперь хотелось поразмыслить о сне, а не о Нине. Что же там было? Но мысль ускользала, никак не давая себя поймать. Нужно сосредоточиться на том, что я помню. Кажется, кто-то ломился в комнату – страх, безысходность, потерянность. Хорошо, конечно, однако сколько значений у подобного. Сотня? Две? Пока все не произойдет, мне не удастся связать реальность и видение, а какой тогда толк? Мало того что пока я бодрствую, может накатить волна, как выражается Нина, «удивительного дара видеть будущее» и сбить с ног, так и во сне нет покоя. Раньше это случалось не так часто, а теперь каждую ночь, и в отличие от дневных приходов, которые прямо в лоб говорят, что случится, ночные – это сплетение метафор, загадок и ребусов, которые невозможно разгадать.

Еще этот Филипп. Что это за должок, из-за которого он не смог отказать? Водоворот людей только баламутит наше спокойное озеро, а разве не за спокойствием мы сбежали сюда подальше от города и людей? В том вихре жизней, погоне за чем-то абстрактным, в мире вещей было невозможно жить, любое прикосновение могло стать катализатором видения, а мне совершенно не хотелось становиться свидетелем чьей-то драмы или трагедии. Хорошо, что Нина нашла меня. Хорошо, что мы оставили наши жизни. Но разве Нина оставила свою? Вспомнился тот день, когда мы встретились.

Все началось с видения. На выходе из метро меня задел какой-то мужчина, пробегающий мимо. Я успела придержать дверь, чтобы та с размаху не ударила по лицу, а затем мир исчез.

Трассу освещало лишь несколько фонарей, остальные не работали, отчего место казалось жутким. Не было и луны, ее закрыли тяжелые тучи – предвестники грозы. Вдалеке на мосту изредка проезжали машины, выхватывая фарами куски пейзажа, но не освещая его полностью. Слева на огромной скорости неслась фура, и, если обладать достаточно хорошим зрением, можно увидеть спящего водителя. Справа из-за поворота выехала машина, казавшаяся крохотной и беззащитной. Будто игрушки в руках ребенка, они столкнулись быстро и безжалостно, абсолютно нереально. Меня резко вырвало из видения. Пришлось приложить усилия, чтобы не рухнуть на грязный асфальт перед прохожими. Какая-то бабушка неодобрительно посмотрела – наверное, подумала, что я наркоманка.

Из-за страха начало мутить и потряхивать, и пришлось присесть на лавочку в парке неподалеку от метро. Из кармана я достала конфету. У меня всегда в запасе было несколько на случай, если видение застанет в общественном месте. Там она и подошла ко мне:

– Прошу прощения, можно присесть?

Не помню, какое было первое впечатление от нашей судьбоносной встречи. С годами воспоминания сильно размылись, но кое-что вырисовывалось до ужаса четко.

– Просто все лавочки заняты.

Она была одета строго, как офисный работник: черные прямые штаны, белая блузка и пальто, – но когда она повернула голову, чтобы указать на занятые лавочки, я увидела розовую резинку, держащую короткие светлые волосы. Может, это меня и подкупило. Такая несерьезная черта, выдающая ребенка во взрослом.

– Да, конечно, – хрипло ответила я и подвинулась.

– С вами все хорошо? Вызвать «скорую»? – Она присела и участливо дотронулась до плеча.

– Нет, все в порядке, просто в метро было очень душно.

– Правда? Дело не в видениях?

Сперва я была уверена, что сошла с ума. Потеряла рассудок из-за припадков. На секунду даже полегчало, можно больше не переживать, ведь самое худшее случилось. Но затем, услышав шелест листьев, почувствовав ветер и солнце на коже, я поняла, что это реальность.

– Прошу прощения? – Голос дрожал, даже младенец бы не повелся на эту жалкую попытку отрицать.

– Ну, мне казалось, вам поплохело из-за видений. Вы же видите будущее, верно? – Она говорила беззаботно, будто о погоде, а я не могла поверить в происходящее. – Я могла бы помочь вам, – продолжила она. – Для таких, как мы, есть пристанище.

– Мы?

– Ну, мне будущее неведомо. Но ведомы другие вещи. – Она засунула руку во внутренний карман пальто и вытащила клочок бумаги. – Вот, – протянула его мне, – позвоните, если нужна будет помощь. Меня зовут Нина.

Затем Нина встала и ушла. Что же я подумала о ней? Совершенно не помню, но точно знаю, что в тот миг меня поймали на крючок.

Первой эмоцией, пробившейся сквозь шок, стала, кажется, радость. Я такая не одна? Есть какая-то Нина, которая может помочь. Неужели больше не придется сражаться каждый день с собственным сознанием? А затем медленно, тяжелым шагом место занял здравый смысл, отгоняя радость в темный угол. Кто она такая? Откуда знает про видения? Вряд ли наша встреча была случайной. Не навредит ли мне ее осведомленность? Может, эта женщина захочет использовать видения в собственных целях, предсказывать исходы соревнований и делать ставки. Кто знает, что на уме у прекрасной незнакомки?

Вся дорога домой была наполнена раздумьями и сомнениями. Наступала весна, однако я ее совершенно не замечала. Не помню даже, холодно было или тепло. Я так глубоко погрузилась в мысли и переживания, что, спроси меня тогда, было сегодня солнечно или шел дождь, я бы не ответила, даже проведя весь день на улице.

Когда зашла в теплую квартиру и услышала голос мамы, болтавшей по телефону, стало легче. О чем же она говорила? Какой у нее был голос? Как встретила меня? Ее образ – лишь одно размытое пятно, кроме крепких и теплых объятий. И чая. Да, чай с мелиссой. У меня такой никогда не получался, даже здесь. К вечеру, истощенная размышлениями о Нине, я уснула прямо в гостиной перед телевизором. Тогда видение вылилось в сон.

Шоссе, окутанное ночным холодом и тьмой. Ни одной живой души, лишь деревья и два крутых поворота. Слева – огромная фура, спящий водитель. Иконка над его головой мерно покачивалась из стороны в сторону. Разбудила ли она его, если бы упала? Но она не упала, а бесчувственно наблюдала за происходящим. Справа – маленькая белая машина, за рулем мужчина средних лет. Он разговаривает по телефону:

– Да, милая, я еду. Пришлось сегодня поскакать по метро. Шеф опять послал в филиал, я решил машину не брать, а то в пробках простоял бы весь день. Вы-то там шашлыки пожарили? Ну все, скоро буду. Без меня не ешьте.

Три, два, один. Столкновение.

Я проснулась.

Все то же самое. Мама на кухне готовит мой любимый пирог. По телевизору глупая мелодрама, где богач влюбляется в простушку. За окном медленно темнеет.

Нужно принять ванну, горячая вода расслабит, так я подумала. Не помню, сколько времени проплескалась, но, проходя мимо гостиной, услышала оклик мамы:

– Смотри-ка, что творится. – Она стояла у телевизора, загораживая экран.

Я подошла.

– В девять вечера на главном шоссе произошла страшная авария, – вещала женщина в костюме. – Водитель фуры уснул за рулем, выехал на встречную полосу и врезался в легковой автомобиль. За рулем легкового автомобиля находился мужчина сорока пяти лет. Он скончался до приезда «скорой помощи». У погибшего было трое несовершеннолетних детей. Водитель фуры находится в реанимации в тяжелом состоянии.

Позвонила ей в ту же ночь. Сказав маме, что не голодна, я закрылась в своей комнате и упала на пол. Что можно было сделать? Последовать за мужчиной? Предупредить, чтобы он не садился за руль? Наверное. Но я ничего не сделала, поэтому он погиб. Это моя вина. Я знала, что так произойдет. Встав на колени и уперев локти в пол, я попыталась дышать, чтобы стало легче. Опять начало мутить. Затем, медленно поднявшись, подошла к сумке и начала искать бумажку с номером.

– Алло, – раздалось из параллельной вселенной.

– Мне нужна помощь.

Мы встретились на следующий день в кафе. Нина рассказала о хранительницах и обязанностях, но, не сделай она этого, я бы все равно согласилась. Я была готова на все. Даже стереть память самому дорогому человеку на Земле.

– Мы посредники между миром духов и миром живых. – От кружки Нины исходил пар. – Мы передаем просьбы людей, а взамен они отдают духам некоторые жертвы. Не пугайся, девственниц в озере топить никто не будет. Только бычка. Духи принимают жертвы и обеспечивают плодотворный урожай, оберегают от несчастий, помогают с болезнями.

– А почему духи напрямую не могут общаться с людьми?

Я пила сладкий кофе, пытаясь не уснуть. Страх увидеть аварию еще раз был настолько силен, что за всю ночь я не сомкнула глаз.

– К сожалению, связь между двумя мирами была очень давно потеряна. Прогресс, все дела. Вырубаются леса, загрязняются реки. Все меньше мест, где духи могли бы жить. Поэтому им нужна наша помощь.

– Наша?

– Хранительницы не относятся ни к миру живых, ни к миру духов. Мы на грани. Поэтому ты и видишь будущее, ведь духам ведомо все. Иногда ты одной ногой наступаешь в их мир. Но я могу помочь, если согласишься стать одной из нас. Однако есть условие перед началом работы.

– Любое условие. Я согласна на все.

– Не горячись. Понимаешь, могут возникнуть вопросы, почему ты уехала, поэтому нам необходимо пресечь любые поиски.

– Каким образом вы хотите это сделать?

– Стереть память у всех, кто тебя знал.

Сонливость как рукой сняло.

– Как?

– Ты откажешься от всего, что держит здесь. Мы приготовим отвар, затем напоим им всех твоих знакомых. Да, соглашусь, немного муторно, но другого варианта нет. А затем уедем, и ты никогда не вернешься.

– К чему это? Почему я просто не могу сказать, что уезжаю и буду иногда навещать маму?

– Путь хранительницы непрост, и он предопределяет дальнейшую судьбу, никоим образом не связанную с нынешней жизнью. Считай это обрядом посвящения, очищением от прошлого. Нужно же отчиститься, верно? – Последнюю фразу она сказала полушепотом.

– Мама меня забудет... навсегда?

– Именно, – она отхлебнула из кружки, – навсегда.

Перед взором встали весы. На одной чаше – нечто мерзкое, черное и пищащее, раскинувшее щупальца. А за ними мама, совсем смазанная в светлом платье, но улыбающаяся. Ее закрывал склизкий ком ведений и снов. На другой чаше – спокойствие и избавление. Более того, предназначение, о котором только можно мечтать, миссия и цель.

Я знала, что поступаю эгоистично, но лишь мысль о том, что мама меня забудет, немного успокаивала совесть.

– А кто такие духи? Как они появились? – Если и решусь на это, то хотя бы не вслепую.

– Духи были всегда. Задолго до нас. Некоторые из них – порождения стихий, некоторые – умершие люди. Они приковываются к земле, а не растворяются в небытии и не перерождаются.

– Люди перерождаются?

– Конечно, а ты как думала? Большинство становятся новыми людьми, некоторые, разозлившие духов, камнями или жучками. Но если духи полюбили человека, у него есть выбор, кем стать. Многие решают присоединиться к их миру.

– Почему же духи просто не превратят всех тех, кто уничтожает их дома, в мух?

Нина улыбнулась:

– Всех же в мух не превратить, нарушится баланс. А в мире людей всегда есть кто-то, кто хочет забрать себе самое лучшее. Даже если этот кто-то и сам недавно был камнем.

– Зачем духам жертвы?

– Чтобы быть сильнее, контролировать стихии. Без жертв они не могут и камень поднять, а если их накормить, то и шторм устроят.

– А зачем нам их кормить?

– Чтобы они были на нашей стороне. Чтобы мы были друзьями, помогающими друг другу. Ведь твои ведения просто так не исчезнут.

Нина пришла в дом и там сварила отвар. Вечером с работы вернулась мама, я наврала, что Нина – моя преподавательница, и мы вместе выпили чай. Ну, мама пила чай, а мы – кофе.

По словам Нины, мама забыла обо мне во сне. Ночью мы собрали вещи и перевезли их в гостиницу.

– Так, – сказала Нина, зайдя в номер, – завтра тебя заберет мой муж и отвезет в Дом, а у меня пока еще дела. Скоро увидимся. Не переживай. Вот, держи, – она протянула розовую резинку для волос, ту, что привлекла внимание в первый день, – я видела, что понравилась.

Затем она скрылась за дверью, а я засунула резинку в карман пальто.

Даже если они маньяки, пусть лучше убьют. Так жить невозможно. А на следующее утро я познакомилась с Тимофеем.

Мне не нужно разнообразие лиц, мне нужен покой, который можно обрести только в монотонных действиях – просыпаешься, гуляешь, работаешь, ешь, идешь спать. Вот и все. В этом однообразии и есть мир, так зачем же его нарушать, ища какие-то приключения, которые могут разрушить то, что было построено с таким трудом и любовью? Больше не хочется об этом размышлять, всего лишь хочется выспаться. Я так устала, что глаза и сейчас закрываются. Может, хоть днем не будет кошмаров. Солнечный свет должен сберечь меня.

В голове я построила с тобой миллион диалогов, и каждый из них был в том доме. В доме с разноцветными коврами и тяжелыми шторами. В доме с цветами и портретами незнакомцев. Когда мне страшно, одиноко или скучно, я сбегаю туда, где громкие речи, нелепые слова, где проходят свадьбы и похороны, все то, что ни разу не происходило в реальности, но так много раз случалось в моей голове.

Оно никогда не было четким, но размытым и магическим, спрятанным за дымкой невозможности все представить в деталях. Даже ты – размытый, меняющийся снаружи, но не внутри, наверное, потому что и я в дымке, в тумане. Но в этом есть прелесть. Все можно поменять, перестроить, переставить. Каждый раз это новый дом, новый сад, новый ты. Но, к сожалению, я одна и та же. И вопросы повторяются из раза в раз.

– Эй, просыпайтесь!

– Что?

– Мы вас потеряли. Тимофей уже начал думать, что вы пошли купаться и утонули.

Надо мной склонился Филипп. Правая рука оказалась на моем плече.

– Вы о чем?

– Я же сказал, мы вас потеряли, на ужин не пришли, и в доме вас не было. Потом вспомнил, что мы расстались на берегу. Тимофей пошел проверить сад на всякий случай, а я сюда. Видимо, вы продремали тут часов пять.

– Пять часов?

– Да, ночью не уснете. Пойдемте, а то там все переживают.

– Конечно.

Я встала и чуть не рухнула, но Филипп удержал меня:

– Вставать так резко не стоит. Особенно после предвечернего сна.

– Дайте минутку.

Я стояла, опираясь на него и глубоко дыша. Ладони Филиппа оказались шершавыми, в мозолях. Наверное, работает руками.

– Вы как себя чувствуете?

– Голова раскалывается.

– Неудивительно, – мы вышли на улицу, и ветер ударил в лицо, сразу стало легче. – Пойдемте, идти-то сможете?

– Конечно смогу! Какие-то комментарии у вас...

– Это называется беседа, слыхали о таком? Могли бы и помочь, а то я тут один распыляюсь.

– А вы не распыляйтесь. Мы и без разговоров дорогу найдем, а даже если и потеряемся, вряд ли ваш голос будет, как сердце Данко, указывать путь.

Я пошла в сторону леса.

– Готов поспорить, что друзей у вас не много. Или только я вдохновляю вас на использование таких сравнений?

– Только вы.

Он улыбнулся, хотя тон мой был грубоватым. На самом деле он мне понравился. Красивый, высокий, если бы рот еще не открывал, был бы идеальным мужчиной.

– Может, пойдем через сад? Мы можем заблудиться в сумерках.

– Я знаю дорогу.

Хмыкнул. Не верит. Заведу его в лес и убегу, пусть сам выбирается. Хотя тогда Тимофей расстроится, что кто-то умер уже в первый день. Верно. Стоит подождать второго.

– Так ужин уже окончен? Он же должен был только начаться в шесть.

– Да, Лариса сказала, что после экскурсии и прогулки по свежему воздуху не сможет дотерпеть до шести.

– Черт, экскурсия! Марта и Альберт остались без сопровождающей.

Мне стало стыдно, не перед Мартой, конечно, но перед судьей, он мне нравился еще больше, чем Филипп.

– Не переживайте. Нина всех собрала и провела по дому. Мы даже добрались до пляжа, но в домик не заходили. Так бы обнаружили вас еще днем. – Он на секунду замолчал. – Мы ожидаем кого-то еще? Там осталась одна пустующая комната на третьем этаже.

– Да, моя подруга Софа должна приехать завтра.

– Полно народу, а дом все равно наполовину пуст.

– Вам так кажется? Мне, наоборот, думается, что он всегда наполнен, вне зависимости, есть ли в нем люди.

– Интересный взгляд на проблему.

Продолжать разговор совершенно не хотелось, путь домой в тишине протрезвил бы мысли после сна. Филипп производил неоднозначное впечатление, он будто соткан из противоположностей. На первый взгляд вежливый и сдержанный, а как начнет строить предложения, содержащие больше одного слова, сразу становился насмехающимся и презрительным. Все же пришел за мной сам. Хотя судить человека после дня знакомства было бы, безусловно, глупо.

– Можно задать вам вопрос? – Его голос был задумчивым.

– Спрашивайте.

– Что вы тут делаете?

Я оторопела:

– Как же? Разве Нина не рассказывала? У меня начались каникулы в университете, и я решила навестить любимого дядю. Тем более такое место. Лес, море, Дом. Чем не идеальный выбор для летних каникул?

– Вы же врете. – Больше насмешки не было.

– Раз я вру, почему бы не спросить Нину?

– Она скажет то же самое.

– Так если два человека настаивают на одном и том же, а все остальные в это верят, кроме одного, как история может быть ложью? Может, это вы врете про то, что видите людей насквозь? Стоит определиться, вы либо обманываете самого себя насчет ваших незаурядных способностей психоанализа, либо занимаетесь конспирологией, пытаясь противоречить убеждениям толпы, ведь здесь всем известно, зачем я приехала.

– Браво. Вам бы в политику. Абсолютно здорового человека убедите, что он психопат.

– Можно теперь я задам вопрос?

Мы уже подходили к Дому, еще жалкие три минуты, и наше уединение будет разрушено.

– Валяйте.

Вывести его на правдивый ответ так быстро невозможно, если учесть, что было сказано. Но разве есть хоть малейший шанс, что я могу удержаться и отказаться от такого удовольствия?

– Зачем вы приехали?

Он улыбнулся:

– На дружескую встречу.

Филипп открыл дверь и зашел внутрь. Он сразу ушел к себе, а я осталась стоять на пороге, не зная, куда податься. Из столовой раздавались голоса: вот звонкое щебетание Нины, тихое стрекотание Владимира, размеренный клекот Альберта, мелодичное воркование Петра, прерывистое чириканье Ларисы. Кажется, больше никого. Удивительно, но их голоса не превращались в какофонию, они звучали как оркестр, где у каждого своя партия. Тимофея там не было. Как и Марты. Они решили скрыться от толпы, сбежать в свои норки. Но мне хотелось поговорить и обсудить сегодняшний день.

Норкой Тимофея была библиотека.

Особенное место. Среди пыльных полок, желтых страниц и потрепанных корешков жил настоящий дух прошлого, который захватывал каждого входящего, и, не успев моргнуть глазом, посетитель превращался в напыщенного графа с моноклем, даму, переживающую любовную трагедию, или конторщика-проходимца с сундучком тайн. В месте, хранящем миллион историй и еще больше жизней, невозможно оставаться собой. А раз ты не ты, то твоих проблем и страхов тоже не существует, как, собственно, и тебя.

Тимофей сидел в кресле у камина и притворялся, что читает книгу. Его глаза не двигались, а были прикованы к одной строчке.

– Не возражаешь, если я составлю тебе компанию? – Я села в кресло напротив, поодаль располагался еще и диванчик, но мне хотелось быть как можно ближе к Тимофею и огню.

– А вот ты и нашлась, потеряшка.

– Нашлась, но не твоими усилиями. – Он хитро сощурился, и я решила перевести тему: – Все прошло не так уж плохо, верно? У меня было предчувствие, что будет гораздо хуже.

Его лицо, такое доброе, но уставшее, всегда успокаивало. Только с ним я могла поделиться своими страхами и переживаниями, но, разумеется, не всеми. Я слишком его любила, он был как второй отец, а на тех, кем мы дорожим, нельзя перекладывать собственную ношу полностью, лишь небольшую часть.

– Ну, я бы так не сказал. Мне, в отличие от кое-кого, удалось поболтать со всеми гостями, и, клянусь, некоторым стоит запретить открывать рот на законодательном уровне.

– Неужели так плохо? Хотя согласна, Лариса и правда какая-то мерзкая.

– Лариса – это еще цветочки. Я поговорил с этим доктором, Петром, и ты не представляешь, какие у него идеи. Нет, даже не проси, у меня язык не повернется повторить. Но, если сильно смягчить, он считает, что лечить стоит только богатых, а смерть бедняков – это естественный отбор. Мол, продолжать род стоит только достойным.

– Боже мой...

– Да уж. Что самое страшное, он талантливый врач, уважаемый человек. Та операция, про которую говорили за обедом, действительно очень сложная. Никто не верил в успех, а у него получилось. Пациент мало того что жив, теперь еще и здоров.

– Пациент был богачом?

– Естественно. Он не в бесплатных больницах работает. А этот полицейский... Как его? Владимир. Тот еще жулик, я по глазам вижу. Взяточник, как пить дать.

– Какие резкие суждения после дня знакомства. Раз они такие плохие люди, зачем Нина их пригласила?

– Друзья, как не пригласить! – Он пожал плечами. – Нельзя же ей приказывать, с кем общаться, а с кем нет. Тем более я могу быть немного резковатым иногда. Идеальных людей не существует.

Тимофей знал, какой Нина была раньше, и никогда не осуждал ее поступков. А главное, он верил, что любой может исправиться, если приложит усилия и признает ошибки.

– Неправда, а как же ты?

– Ты мне льстишь.

– Про этих двоих я поняла. А остальные как? Их грехи ты тоже по глазам прочитал?

– С остальными я был знаком.

Я удивленно взглянула.

– Ну не смотри так. С Лорой, Иосифом и Мартой мы как-то ужинали в ресторане. Нина их на улице встретила, так они на нее сразу как прыгнули. Глазом не успели моргнуть, как нас затащили на ужин. Вечерок, конечно, тот еще был. У судьи море знакомых, он с документами один раз помог. Ну, напрямую я с ним, конечно, не пересекался. Да не важно. А Филипп... Про него я почти ничего не знаю. Как-то раз остановился у нас на одну ночь, когда мы еще жили в городе. Вечером приехал, утром как ветром сдуло. Идеальный гость.

– Его лицо мне кажется знакомым.

– Кого? Судьи? Нина говорила, что в своих кругах он знаменитость.

– Да нет, Филиппа. – Я подогнула ноги под себя и, отвернув лицо, смотрела на огонь.

– Вы раньше встречались?

– Не знаю. Нет, не встречались. Сложно сказать, скольких людей мы видим за всю жизнь, чуть ли не всю планету... Один раз взгляд по ним проскользнет, а потом во снах к тебе приходят.

– Ты его во сне видела? – Он напрягся всем телом.

Как же не хотелось волновать Тимофея своими сомнениями.

– Нет, не видела. Просто говорю, что лицо знакомое, вот и все. – Он смотрел с подозрением. – Честно, не видела. Может, он снимался в рекламе? Он симпатичный, у такого что угодно купят.

– В этом ты права. Марта к нему прилипла, как жвачка. Видела бы ты ее за ужином. Глазки строит, а он, бедный, не знает, куда деться. Она ему в дочери годится, а так себя ведет.

– Сколько ему лет?

– Тридцать пять. Недавно был день рождения, Нина открытку отправляла. Или это не ему было? Да не важно. – Он приподнялся. – А почему спрашиваешь? Тоже понравился?

– Ох, не начинай. – Я встала.

– Что такого? Вон, заметил, что тебя в доме нет, пошел искать. Я ему сказал: наверное, в домике на берегу сидит, как захочет – придет. А он зафырчал, как конь, говорит, негоже молодым девушкам по вечерам непонятно где шататься. О как! Вот и пошел молодую девушку в твоем лице искать, а мне сказал в саду посмотреть. Пришлось идти. Он-то не знает, что девица в беде сама себя спасет от дракона. Да тем более тут спасаться не от кого. Вы ведь полынь жгли?

– Жгли, конечно. И соль сыпали, и заговор прочли. Все как надо, ты не переживай.

– Совсем не переживаю. – Тимофей подмигнул. – Ладно, пойду к себе, а то с ног валюсь.

Я выхватила у него из рук книгу:

– Постой. Мне плохо спится в последнее время, может, у тебя есть какое-то успокоительное или снотворное?

Он опять глянул с подозрением.

– Я просто нервничала из-за гостей.

Сомнения в глазах рассеялись. Тимофей иногда был слишком наивен.

– Пойдем.

Полупустую пачку таблеток Тимофей отдал со строгим условием не злоупотреблять. Снотворное не сильное, но должно хоть как-то помочь. Надеюсь, он не расскажет Нине, она точно устроит допрос с пристрастием.

Только шесть, а хотелось, чтобы уже настал новый день, новый лист, новая попытка. Я вышла в коридор, на комоде лежала спортивная куртка красного цвета с белыми и синими полосками на рукавах. Никому конкретно не принадлежавшая, она стала той вещью, которую можно быстро накинуть, чтобы выбежать на улицу в холод по срочному делу. Такая есть в каждом доме, а в моем прошлом были не только куртки, но и обувь. Все общее, никому ничего не жалко для тебя. Я вышла в сад. Здесь было по-другому. Другая любовь, другая привязанность. Более свободная. Ты гуляешь, как кошка сама по себе, и никто не спросит, куда и откуда. Я никак не могла понять, нравится ли мне это. Когда тебя не сжимают в объятиях до потери сознания, а лишь слегка приобнимают, легче дышать. Но свободное пространство нужно чем-то заполнить, а у меня ничего не было. Я решила пройтись. Удушающая любовь хороша, когда не понимаешь, что она душит. А если задыхаешься, то можно и сбежать. Я же сбежала. Не от любви, однако и она сыграла свою роль. Но время от времени хотелось вернуться. Своеобразный лабиринт из привязанностей.

Тропинки вокруг Дома, дорожки в саду, скамейки в кустах, шелест деревьев. Все до жути знакомое, будто с детства обласканное взглядом. Дойдя до беседки, над которой весела лампочка, чтобы случайно не споткнуться в темноте, я присела и раскрыла книгу Тимофея. Постепенно, не без усилий, буквы сливались в слова, слова в предложения, а предложения вырастали в размытые картинки в голове. Чьи-то образы, совершенно чужие, одинаковые лица, пейзаж, вне зависимости от описания похожий на тот, что был вокруг. Время от времени я поднимала голову, чтобы осмыслить, что прочитала, и видела мотыльков, слетевшихся на свет. Уже стемнело? Пахло прохладной ночью.

Устав от чтения и обогнув Дом еще пару раз, я вернулась в комнату, проглотила таблетки, сильно зажмурив глаза, и улеглась. За стенкой кто-то ходил. Видимо, не только у меня проблемы со сном, но так даже лучше. Когда кто-то рядом с тобой не спит, он магическим образом становится охранником на посту, который защитит от любых созданий, ждущих подходящий момент напасть. Снотворное сделало свое дело, и я медленно провалилась в сон под скрежет ботинок.

Глава 2

Разве возможно вдыхать воздух без страха, что этот вдох будет последним. Разве могу я смотреть в твои глаза без паники, что никогда больше их не увижу. Каждый раз, когда ты уходишь, я готова упасть на пол, прижатая ужасом, раздавленная тревогой. И никак мне не справиться самой, но и признаться не могу. Тебе не стоит знать – это бремя принадлежит лишь мне, ведь порождено оно душой моей, самыми темными ее уголками. Ты должен спать спокойно, пока я мечусь в постели, мечусь в кошмарах, съедаю себя изнутри. Ты будешь счастлив. Я возьму все на себя.

Никаких снов. По крайней мере, ни одного мне не удалось запомнить, чему я несказанно рада. Таблетки сработали выборочно – лишили кошмаров, но не чувства усталости. Ладно, не все сразу. Раннее утро, солнце только-только взошло и еще не успело прогнать туман, который, словно одеяло, укутал спящий сад. Вряд ли кто-то еще проснулся в семь утра по собственной воле, поэтому такой идеальный момент для одинокой прогулки упустить было бы страшной глупостью.

Быстро надев штаны и свитер потеплее, я вышла на улицу. Ветра не было, но прохладный воздух дотронулся до кожи, и по спине побежали мурашки. Пахло травой, свежестью и нераспустившимися цветами. Утром всегда спокойнее, только начинающийся день дарит чувство надежды и веры, что сегодня обязательно произойдет что-то прекрасное и удивительное, но ничего плохого. Вечером, с другой стороны, надежда умирает и кажется, был прожит еще один день, который никак не отличался от предыдущего. Однако снова наступит утро, а значит, вернется и надежда – бесконечный круг веры.

В глубине сада ждала мокрая от росы скамейка, таких здесь много, но найти их нелегко, эта, например, спряталась в кустах распустившейся сирени. Смахнув капли, я присела и глубоко вдохнула чистый воздух, как будто первая прошлась по только что выпавшему снегу. В такие моменты уединения я чувствовала редкий покой. Вдруг до ноги что-то дотронулось. Я вздрогнула и опустила глаза – всего лишь какая-то бумажка, похоже, визитка. Пальцы потянулись к ней сами собой, и только подушечки коснулись картона, как в глазах резко потемнело, в ушах начало гудеть, и больше не было ни прохлады, ни запаха, ни росы, только мелькающие картинки.

Перед глазами появилась Нина. Она стояла на чердаке, перед ней зеркало в серебряной оправе, вокруг разбросаны книги, белые пальцы крепко держали в руках кинжал. По щекам текли слезы, но взгляд – не помутненный горем, а ясный и жесткий. Нина начала что-то шептать, губы еле двигались, и разобрать, что она произносила, было невозможно, но я догадалась. Она читала заклинание. Окно закрыто, однако волосы путались от ветра, лезли в лицо и рот. Нина провела лезвием по ладони, а затем, приложив ее к зеркалу, нарисовала кровью знак, похожий на бесконечность.

Картинка перестала быть такой яркой, черты становились смазанными, гул в ушах стих, и через пару секунд я опять оказалась в саду. Видение. Их уже давно не было, мне казалось, все силы сосредоточились на снах. Взяв визитку в руки, я прочла – «Ф. Л. Л.» и номер телефона. Чуть ниже от руки было подписано: «Звони только в крайнем случае». Визитка Филиппа.

И чему тут удивляться? Разве он не признался, что приехал не просто так? Разве я не знала, что у Нины есть план, который разрушит нас всех? Видения отражали сны. Сны отражали видения. Все взаимосвязано, и я это чувствовала еще до того, как пришлось делить кров с незнакомцами. Как бы хотелось ни о чем не догадываться и жить спокойно. Обряд с зеркалом и ритуальным кинжалом даст ответ на любой вопрос. Что же ты хотела узнать, Нина? Мой черед спрашивать.

Третий этаж еще не прогрелся лучами солнца.

Прохлада отрезвляла и не давала повернуть назад. Длинный коридор, точно такой же, как и этажом ниже, кроме двери в конце. Вот он, чердак, который мы заперли на два замка и тщетно надеялись, что никто не будет настолько любопытен и нагл, чтобы попытаться пробраться внутрь. А если проберется, что тогда? Что с ним делать, как объяснить?

Кулак пару раз слабо ударил о первую дверь справа – спальня Нины и Тимофея. Не хотелось, чтобы открывали, не хотелось знать ответы, ведь тогда я бы стала соучастницей, а не свидетелем. Разрушение иллюзий собственной рукой – что может быть хуже? Лишь мгновение в одиночестве – отвратительное ожидание неминуемого.

Заспанная и растрепанная, такой я видела ее редко, Нина открыла тяжелую деревянную дверь.

– Что-то случилось?

– Зачем ты себе руки резала? Зачем проводила обряд? – Она нахмурилась, но, казалось, не удивилась.

– У меня было видение, когда я дотронулась до визитки Филиппа.

– Давай поговорим на чердаке. Подожди.

Нина на минуту исчезла, а когда вернулась, в руках у нее была огромная связка старых ключей, будто от всех сказочных дверей сразу. Однако для того, чтобы отпереть замок, нужно было всего два из них, остальные она повесила на случай, если связка попадет в руки чужаку. Первый замок, и мы оказались в узком темном проходе с лестницей, идущей наверх. Кругом висела паутина и ползали огромные белые пауки. Убивать нельзя – плохая примета. Тем более, здесь хозяевами были именно они. Пара ступеней, второй замок.

Чердак напоминал танцевальную комнату, тут бы установить балетные станки, прибраться, и готово место для съемки фильма о несчастных танцорах. Низкий потолок и большое открытое пространство. Разве не так выглядели все студии, куда отдают детей в надежде обнаружить у них талант? Но у нас все пространство было занято на первый взгляд каким-то хламом. Вдоль стен тянулись шкафы, заполненные банками и склянками, разными травами, засушенными цветами, книгами, блокнотами и пожелтевшими листочками. Казалось, никто не притрагивался к этому годами. Да и зачем? Все какое-то странное, старое, пугающее, давно забытое. Но если приглядеться, можно заметить, что пыли на полках не было, а банки, хоть и мутные, закрыты новыми пластмассовыми крышками, которые продаются в единственном на многие километры деревенском магазине.

Два окна напротив друг друга давали мало света, поэтому Нина привезла из города кучу торшеров и настольных ламп – чердачные глазки. Книги, не уместившиеся на полки, неравномерными стопками лежали на полу. В центре – круглый стол, на котором разбросаны записи, сделанные моим нервозным, скачущим почерком. Несмотря на то что обучение и приобщение к многочисленным аспектам ремесла по большей части проходило именно здесь, самые важные фолианты и гримуары, хранившие в себе не только разрушительные заклинания, но и важнейшие тайны, Нина держала в сейфе в спальне. Все, кроме одного. Одна из подобных книг, для которых я еще не доросла, по словам Нины, была найдена мной абсолютно случайно через две недели после приезда.

Первые ночи я спала далеко не спокойно. Каждый шорох, дуновение ветра, крик птицы вызывали безмерный страх. Секунда – и дверь спальни откроется. Однажды Нина отправилась в город на несколько дней по делам. В Доме были только Тимофей и Маргарита, но они никогда не поднимались на чердак, и он оказался в моем полном распоряжении. Обычно мы проводили время с наставницей, она объясняла, как работает новый мир хранительницы. Духов нужно оберегать и уважать, а обычным людям, живущим на границе, помогать. Тогда все будет в равновесии, а статус хранительницы даст невероятные возможности. Например, жить в огромном особняке, не заботиться о деньгах, но главное, открывался доступ к великим знаниям, которые мы немного неуважительно складывали на полу. В книгах можно узнать, как сварить отвары от болезней, как написать заклинание, чтобы открылась любая дверь, как стереть воспоминания.

Обучение началось постепенно. Чтобы варить лечебные отвары, нужна крапива, но собирать ее необходимо днем. Если собрать крапиву ночью, то получится что-то вроде приворотного зелья. К крапиве нужно обязательно добавить шиповник и один из цветков сада. Если простуда – фиалка. Травма или ушиб – акация. Заговор брать из зеленого фолианта на тридцать третьей странице.

Если сосредоточиться и взять в руки стеклянный стакан, то можно нагреть воду, но большой пользы нет, ведь с чайником гораздо проще. Я научилась зажигать свечку, подув на нее. Вот это уже было полезнее, можно обходиться без спичек и зажигалок. Заклинания на все случаи жизни написали задолго до нас, а когда книги нет под рукой или ты не можешь найти, что нужно, придется придумывать самой. Сначала вступление – будто отправляешься в путь, описываешь себя или что вокруг, просишь о помощи. Затем необходимо обозначить, что тебе нужно, это основная часть, очень важно точно сформулировать запрос, иначе МФЦ высших сил его не обработает. А в конце обязательно закрепить – сравнить заговор с чем-то прочным, камнем, например. Вот и готово.

Когда я осталась без надзора, мне пришло в голову внимательнее осмотреть артефакты, пролистать книги, чтобы не выглядеть совсем несведущей, да при этом и бездельницей. Я подставила стул к одному из шкафов, самому крайнему, чтобы методично исследовать все, что тут находилось. Взобралась на него, но все равно не могла достать до самой верхней полки. Пришлось встать на цыпочки и крепко вцепиться в шкаф, но тут подвело равновесие. Меня потянуло в сторону, стул зашатался, я еще сильнее схватилась за стенки – немного, и шкаф упал бы на меня, так что срочно пришлось перераспределять вес и навалиться на него. Немного прогнувшись назад, он встал на место, однако оказалось, что никакой задней спинки не было, и пара книг упала. Я заглянула за шкаф, но там было очень темно, что, наверное, к лучшему, ведь не видно паутину. Потянувшись рукой, я нащупала книги и, приложив все усилия, что были в моем хлипком теле, вытащила их наружу. Действительно, паутина. Однако уронила я три книги, а вытащила четыре. Среди ярких обложек оказалась одна черного цвета, видимо запропастившаяся давным-давно. Обложку покрывал толстый слой пыли, но в целом она была далеко не потрепанной, как многие из тех фолиантов, использовавшихся каждый день. Открыв ее, я обнаружила, что форзацы были изрисованы странными знаками, до таких мы еще не дошли на уроках. На первых страницах оказались записи на латыни, а затем обычные по форме заклинания с привычной структурой. Однако смысл их был далек от того, с чем я успела познакомиться.

– Я не хотела говорить, чтобы ты не беспокоилась. – Голос Нины вернул меня в реальность.

– У тебя не получилось. – Я начала заламывать руки. – Ты же знаешь, что я могу увидеть будущее, могу заглянуть в прошлое, знаешь о моих снах, зачем же скрывать от меня что-то важное?

– Да, глупо с моей стороны. – Она присела на кресло у стола. Брови опять нахмурены, взгляд опущен. – Пойми, – Нина сглотнула слюну, – Тима кто-то проклял. – Горячая волна страха окатила меня. – Один из них. Это точно, я уверена. И если не найти кто, он умрет.

– Боже... – В горле пересохло. – Как ты узнала? И зачем кому-то это вообще делать?

Проклятие – страшная вещь, на которую осмелится только сумасшедший. Забрав с собой того, кого прокляли, оно обязательно заденет и безумца, осмелившегося дотронуться до черной ворожбы. Такие ритуалы проводить нельзя. Никогда не знаешь, кого заденет рикошетом. Это первое, чему научила Нина.

– О, милая, – Нина горько усмехнулась, – я была не слишком хорошим человеком до встречи с Тимофеем. Он сильно меня изменил. Я много чего делала. Врала, играла с чувствами, бывало, по головам шла. Для меня не существовало других, была лишь я. И счастье существовало только мое, но все изменилось. Я увидела пятно у него на спине, думала, что кто-то укусил или, может, обжегся, ударился. Спросила, откуда оно взялось, а он так посмотрел на меня... Говорит, какое пятно? Ничего же нет. Пришлось притвориться, что показалось.

Проклятия бывают разные, и обычный человек никогда не поймет, что с ним что-то не так. Просто однажды, прогуливаясь по улице, упадет и больше не встанет. Но мы можем их увидеть. Проклятие как паразит или вирус расползается по всему телу и оставляет следы, помечает того, кого собирается безжалостно сожрать. Я видела пару раз случайных людей в пятнах. До встречи с Ниной я считала это особенностью кожи. Еще одна причина уехать: идешь по улице, видишь незнакомца, который скоро умрет. Можно, конечно, попытаться помочь, но, скорее всего, тебя пошлют, и никого ты не спасешь. Поначалу было тяжело осознавать подобное, но постепенно каменеешь, становишься более толстокожей. Однако мне так до конца и не удалось абстрагироваться.

Так или иначе, это не приговор, надо успокоиться. Я села в кресло напротив, у стены, вцепилась в подлокотники. Обычно нужно пару месяцев, чтобы погубить человека, время еще есть.

– Ладно, допустим, тебе кто-то хочет отомстить. Каким же образом они узнали о настоящем проклятии? Как они его наложили?

– Да мало ли как! Сейчас столько способов, столько информации. Не нужно быть одной из нас, чтобы узнать парочку заклинаний. А чтобы наложить, они пошли к какой-нибудь продажной гадалке. Да, в большинстве они мошенницы, но есть и настоящие, одаренные.

– Нет, Нина! Какое проклятие?! Что за бред! Даже если оно есть, мы можем его снять. В чем проблема?

– Конечно можем. Но нужно узнать, кто его наложил. Поэтому я и провела обряд, но ты же знаешь, духи не дадут однозначного ответа. Я увидела в зеркале себя среди плачущих людей и сложила два плюс два: нужно искать тех, кого я обидела, заставила проливать слезы.

– Предположу, что таких было немало.

– Немало, но я выбрала тех, кого обидела сильнее других. Лора была самым очевидным вариантом. До того как она вышла замуж за Иосифа, я крутила с ним роман за ее спиной.

– Нина...

Я знала, она не святая, и это было низко, но я не судья, а это не Страшный суд. Тем более если сейчас речь идет о человеке, которого мы любим, нужно сфокусироваться на нем.

– Да, вот так бывает. – Она начала ходить из стороны в сторону, теребя пояс от халата, который накинула в спешке. – И сейчас мне стыдно, но тогда... – Нина остановилась и взглянула на меня.

Поддержка и дружеское плечо – вот что ей нужно, но если дам слабину, хоть на миг покажу, что сопереживаю и не осуждаю, она может остановиться, прервать рассказ, а мне нужно все знать.

– Лора узнала о нашей интрижке, просила его оставить, но я медлила. Мне нравилось играть с ними обоими. Потом она сказала, что забеременела, и я порвала с Иосифом.

– Как вы вообще остались подругами?

– Она простила меня. Простила нас обоих.

– Или нет.

– Я им помогала, устроила Иосифа на хорошую работу, потом выбила место для Марты в частном садике. Я нужна Лоре. Вот она и не решилась сжечь между нами мосты.

– Почему они приехали втроем?

– Семья как-никак. Я хотела, чтобы приехала только Лора, но она сказала, что не может бросить мужа и ребенка.

– Дальше. – Нельзя дать ей увести разговор в другое русло. – Что насчет Владимира?

– Наш маленький служитель закона. Тут все сложнее. Однажды, когда я выходила из метро, у меня вырвали сумку. Там были деньги, паспорт и всякая мелочь. Я пошла в полицию, написала заявление и уже на улице увидела, как он стоял рядом с женщиной. Да нет, даже девчонкой. Прижал к стене, тряс за руку, а она плакала. Мы с ним были до этого знакомы, виделись на какой-то вечеринке, болтали пару раз. Он меня не заметил, ушел, я подошла к девушке, спросила, что случилось, она и рассказала, бедняжка. Оказывается, ее мужа задержали, что-то подкинули и начали угрожать, если не заплатит, в тюрьму упекут. Тогда как раз и разворачивалась эта история с Лорой и Иосифом. Решила очистить карму, да и жалко ее было. Позвонила паре друзей, сказала, на кого обратить внимание, они и обратили. Посадить, конечно, не посадили, но всех званий лишили и от службы отстранили. А у него намечалась блестящая карьера. Теперь охранником работает, а ему даже сорока нет.

– То есть он решил убить человека из-за женщины, которая загубила его профессиональный рост? – Мне казалось это нелепостью.

– Я слышу сарказм в голосе. Во-первых, это не просто карьера, а огромные деньги. Ты думаешь, эта девочка была первой? А сколько детишек богатых родителей откупаются за свои развлечения? Он стоял не просто на периферии, а в самом центре этого клубка, был центральным звеном цепочки. Во-вторых, он не знает, что это была я. По крайней мере, я так считала.

– Если это он, то узнал.

– Возможно. С его стороны вполне логично согласиться приехать в гости к своей знакомой. Гораздо более странно отказаться от заманчивого предложения. А если приехать, спать в ее доме, есть ее еду, то, может, знакомая и не догадается, что именно он проклял ее мужа. – Нина сцепила руки в замок, и пальцы начинали белеть.

– Ладно. – Временами она была настоящим ураганом, если ее разозлить. Но сейчас такого допускать нельзя. – Что насчет доктора?

– О, тут все просто, – буря в глазах стихла, она присела, пальцы разжались и спокойно легли на колени, – роман, жена, разрушенная семья. Я жене все и рассказала.

– Господи, неужели нет неженатых?

– Тогда для меня это было развлеченьем, заданием, игрой, и я хотела победить.

Я могу представить ее такой. Женщиной, которая крадет сердца, а потом давит их, как виноград, прямо перед лицом владельца. Какие сильные изменения, сейчас она любящая жена, хозяйка, друг, но этот губящий блеск прошлого все еще отражался на ее лице. Слабый, заметный только тем, кто будет вглядываться.

– Так, с Филиппом у тебя тоже был роман?

– Нет. Конечно нет. Я попросила приехать его, чтобы помочь в поисках. И нужно же будет что-то сделать. – Она не успела закончить.

– Сделать? Ты, я надеюсь, шутишь?

– Какие шутки! – Она встала и опять начала мельтешить. – По-твоему, нужно их отпустить? Пожурить, погрозить пальцем и попросить больше так не делать? Ни за что! Нужно отвечать за свои поступки.

– А ты за свои ответила?

Она резко остановилась и сурово посмотрела на меня:

– А это не наказание? Искать иголку в стоге сена. Может быть, тут вообще нет этого мерзавца. Мало ли кого еще я довела до слез... Это же так, абстрактно. Я спать не могу, постоянно думаю об этом. Тим не должен расплачиваться за мои грехи.

– И какое наказание ты придумала?

Нина заслужила это, Тимофей нет. А я любила их обоих, поэтому не могла встать на чужую сторону.

– Не знаю еще.

– Ты настоящая сука, ты знаешь об этом?

– Знаю. – Ей не было стыдно, горько или больно от этих слов.

Нина отреагировала бы так же, скажи я: «Ты блондинка» или «У тебя голубые глаза». Это было фактом, который не нуждался в подтверждении, но разве можно было злиться? Я любила ее со всеми пороками, а главное, она сама себя любила такой: злой, яростной, бессердечной и одновременно бесстрашной, помогающей, готовой пожертвовать всем ради тех, кого она любит.

– Почему Филипп должен помочь?

– Он не побоится замарать руки.

Спроси я про должок, вопрос повиснет в воздухе, однако есть кое-что еще.

– А судья?

– Старый знакомый. – Тяжелый вздох, воздух тут был спертый. – Он узнал о приглашениях и позвонил Тиму. Неудобно было отказывать, тем более, – тень легла на ее лицо, – я ему ничего не сказала. Не могу.

Что же делать, если тот, кого ты любишь, плохой человек? Оттолкнуть его? Презирать? Бросить в момент отчаяния и слабости? Не станешь ли ты сам плохим человеком?

Она стояла передо мной, поникшая, слабая, безжизненная, в своем шелковом халате с птичками на ветках. Тимофей подарил на вторую годовщину. Она ненавидела шелк и птиц, но носила его постоянно, потому что обожала мужа. Их любовь была незаметной, нарисованной легкими мазками. Их любовь была в деталях. Они никогда не целовались на публике, не держались за руки, почти не обнимались, но, когда Нина входила в комнату, лицо Тимофея менялось – не было ни улыбки, ни подмигиваний, ничего. Только взгляд становился совершенно другим, ожившим.

По-другому и быть не может, когда встречаешь ту самую в середине жизни. Я тогда их не знала. Обоим было около сорока, ни бывших мужей, ни жен, ни детей. Две одинокие, не привязанные ни к чему души повстречались в продуктовой лавке и полюбили друг друга. Она покупала капусту, а он случайно снес ей тележку, когда поскользнулся на мокром полу. Разве так бывает? Мы же не в фильме, чтобы схватиться друг за друга, пытаясь не упасть, а потом никогда не отпускать. Но у них так и было. Добрый доктор... И, кажется, тогда она была художницей, хотя кем она только ни была. И он принял ее такой, какая она есть. И она стала лучшей версией себя. Потом Нина забеременела. Какое счастье стать мамой в сорок три! И какое несчастье попасть в аварию и потерять ребенка. Они пережили все вместе, держась друг за друга, вытирая по очереди слезы, они встали и пошли дальше, больше не пытаясь получить то, что однажды у них забрали. Ведь человек не может быть счастлив до конца, всегда есть черное пятно. Несколько лет спустя оба скажут, что нашли в нас с Софой дочерей, которых так хотели. Нельзя, чтобы один из них умер, ведь умрет и второй.

– Я не осуждаю тебя.

– Я знаю, милая.

Биииип. Раздался гудок автомобиля. Вот и приехала Софа.

Ее нельзя назвать красавицей. Глубоко посаженные глаза, нос с горбинкой и круглый рот. Таких не увидишь на обложках журналов, но хотя бы раз случайно взглянешь, больше не сможешь думать ни о чем другом. Широкие жесты, громкий голос и легкая полуулыбка – вот что бросилось в глаза при первой встрече. С Ниной они были одного поля ягоды, иногда даже казалось, что родственницы, до того похожи повадки. Обе щурят глаза в усмешке, поднимают брови, когда чем-то недовольны, громко хлопают дверями автомобилей. Прямо как сейчас. Таксист злобно на нее уставился, а Софа вылетела наружу, даже не заметив. Водителя уже не существовало – это прошлое, хотя пока ему приходилось быть частью ее настоящего, скорее всего, она смотрела на него так же, как на руль или собачку с качающейся головой.

– Как же я скучала! – Объятия больше похожи на тиски. – Полгода! Полгода я пыталась не забыть, как выглядит твое лицо.

– Софа, ты драматизируешь. Я же скидывала фотографии, да и по видеосвязи мы болтали.

– Это другое. Нина!

Не отпуская меня, она притянула Нину, и несколько минут мы простояли в тишине, наслаждаясь тем, что спустя полгода наконец-то снова вместе.

Смех, поцелуи в щеки, объятия и вопросы о дороге витали вокруг, пока мы заносили вещи. Она еще не знает, подумала я. Она еще не знает о Тимофее. Так, может, и не говорить? Зачем?

Я шла позади. Они такие легкие и живые, перекидывающиеся фразами. Умение вести непринужденные беседы – настоящий дар, который достается не каждому. Как же талантливо некоторые плели разговоры из разных ниток. Основной цвет синий – «долгая разлука». Берем красный моток и добавляем совсем немного, чтобы не испортить и не перетянуть внимание, – несколько слов о таксисте. Не обойтись и без желтого – шутка добавит красок любому диалогу; и, наконец, одна белая нить, проходящая через все полотно, – ни слова, но взгляды друг на друга и на меня, чтобы я чувствовала себя частью... Чего? Гобелена? Нет, слишком вычурно для пары фраз на лестнице. Скорее небольшой вышивки, дорогой сердцу.

Было около девяти, в комнатах шумели, готовились к завтраку. Интересно, чем они занимались? Проводила ли Лариса инструкцию, как себя вести? Гладил ли рубашку Альберт, чтобы спуститься настоящим английским джентльменом. Натирал ли Петр ботинки – блестящая карьера, блестящие ботинки, наверное, люди, подобные ему, не могут допустить пятнышка рядом с собой или на себе. Что делал Филипп? Тренировал цепкий взгляд в зеркале?

Мои мысли вернулись к Софе. Она училась в университете, жила совершенно по-другому, и ее лишь ожидали перемены, которые случились со мной. Ей дали небольшую отсрочку.

Второй этаж, последняя дверь справа – комната, в которой никогда не задергивались шторы. Нечего скрывать, некого бояться – девиз Софы по жизни. Теперь вокруг люди, но разве можно ограничивать свободу вольной птичке?

– Дом, милый дом. – Она прыгнула на кровать. – Хотя это не дом, это скорее дача. Такая царская дача. Я бы сошла за княжну, как думаешь?

– Я думаю, нам нужно поговорить. – Нина плотно закрыла дверь.

В глазах Софы промелькнуло волнение, но оно быстро спряталось за напускным спокойствием. Нельзя, чтобы другие видели твою слабость и неуверенность – второе, чему Нина научила нас. Софа внимательно слушала то, что я узнала на чердаке. Никакой улыбки или нахмуренных бровей, глаза смотрят сквозь предметы, останавливаясь на стенах. Можно было подумать, что это безразличие, но так она справлялась с тревогой. Обычно приветливая и игривая с окружающими, словно кошка с бабочками, Софа пряталась в панцирь, когда происходило что-то плохое. Несколько минут погружения в себя. Переварить так, чтобы не задело за живое, и вот она вылезала наружу, готовая к бою.

– Ты знала? – Она взглянула на меня.

– Узнала час назад.

– И что делать? – Софа открыла чемодан и начала целыми стопками бросать вещи на пол.

– Я нашла кое-что. Есть особый ритуал на такой случай.

Я представила, как Нина открывает одну из книг на столе в поисках ответа. Желтые страницы исписаны неразборчивым, витиеватым почерком, а между надписей влезли рисунки, больше похожие на каракули. Случайный человек ничего не разберет, а для нас – кладезь знаний. Она быстро листает, читая по диагонали. Вот оно!

– Нужно попросить духов о помощи, потом сделать отвар, напоить гостей. – Она замолчала.

– Так, а дальше?

– Дальше духи подадут знак.

– Знак? – Софа замерла с кучей платьев в руках. – А чего-нибудь конкретнее нет?

– Это магия, а не наука. – Нина строго посмотрела на нее. – Сколько раз вам говорить? Хотите конкретных ответов, становитесь математиками. Духи не укажут сразу на виновника, им нужно время, поэтому один за другим они будут... Не знаю... выбывать? Заклинание направлено на тех, кто ничего не сделал. Оно, по сути, защищающее. Тем более, я его уже прочла, а Маргарита вчера собрала травы.

– Почему ты решила пойти длинной дорогой?

– Я же говорила, что не уверена, что тут есть виновный. Если будем искать того, кто проклял, а его здесь нет, то духи могут разозлиться. С магией нужно быть очень осторожными. Один неверный шаг, и топор, который ты точила для другого, отрубит голову тебе.

– Давайте подумаем. – Нужно было хоть немного подготовиться к «знакам», чтобы их не упустить. – Каким образом может выглядеть знак?

– Я уверена, мы можем помочь. – В коридоре зазвучали голоса. – Проведем игру в лесу. Жмурки. Кто-нибудь споткнется о корень или коленку себе разобьет. Будем считать это знаком.

– План надежный, как швейцарские часы, мне казалось, нам нужно что-то более конкретное.

– Другого нет. Пока так. А теперь пойдемте на завтрак. Кофе, кстати, неожиданно закончился. Будем пить только травяной чай.

Софе не нужна была Нина, чтобы со всеми познакомиться. Она легкой походкой вошла в столовую, где уже все собрались, но перед этим нашла Тимофея. Встреча с близкими всегда должна проходить отдельно от представления незнакомцам. Конечно, он крепко ее обнял. Конечно, они поболтали ни о чем. Конечно, он спросил, как ее шкаф, который он и собирал. Не развалился ли? Нет! Самый лучший шкаф в мире. Я всего этого не видела. Не видела, как она жала руки, повторяла свое имя, чтобы все точно запомнили, улыбалась. Я была у себя. Предлог – переодеться, факт – собраться с мыслями. Придется смотреть на Тимофея так же, как и всегда, не думать о его судьбе, но слезы наворачивались сами собой. Есть две вещи, которые мне не удавалось скрывать – смех и слезы. Двадцать минут, и я готова возвращаться. Немного пудры. Хотя лучше, конечно, побольше.

Когда я спустилась в столовую, все уже разбились на небольшие группы. Софа сидела рядом с Петром и Владимиром. Удивительно, но теперь доктор слушал, а не говорил. Бразды правления переданы более харизматичному спикеру. Что до полицейского, то он роли зрителя не изменял, как и я. Софа переводила взгляд с одного на другого, наклонялась вперед, чтобы голос раздавался над самым ухом, а парфюм пропитал их пиджаки.

Нина с Тимофеем сидели плечом к плечу, обсуждая посадку цветов с Иосифом и Ларисой, а Марта, немного навалившись на Филиппа, что-то рассказывала о своей школе и злобном завуче.

– Не любите разговоров во время еды? – Я опустилась рядом с Альбертом.

– Просто обо мне на время забыли. – Он потянулся длинными пальцами к сыру. Можно было разглядеть сквозь пелену старости, какими эти руки были тридцать лет назад. – Это понятно, люди предпочитают компании своего возраста.

– Я рада вашей компании.

– Как вы добры. Чудесная погода, не правда ли? Нина сказала, что приготовила нам программу мероприятий на сегодня.

– Замечательно, проведем время вместе. Вы отдохнули?

– Да, отлично спал, – он взял в руки вареное яйцо и начал его чистить, – но проснулся, признаться, довольно рано, около семи. Вы, кажется, тоже. Я видел вас в саду.

– Я ранняя пташка. – Мне стало не по себе. Вряд ли он что-то видел. Да и смотреть было не на что. – Тем более что может быть приятнее одинокой прогулки в саду? Знаете, свежий воздух помогает привести мысли в порядок.

Он дочистил яйцо, руки тряслись, поэтому простое занятие заняло у него больше времени, чем у любого другого. Затем он положил его в рот и проглотил, даже не жуя, как будто змея проглотила мышь. Или это всего лишь игра моего воображения?

– Понимаю. Я тоже люблю прогулки, – он собирался добавить что-то еще, но передумал.

Разве Альберт догадывается о чем-то? Видел меня в саду, и что с того? Но его взгляд кричал: «Я ЗНАЮ ВСЕ ВАШИ ТАЙНЫ».

Больше мы не обмолвились ни словом. Приятный старичок так понравился мне сначала, а сейчас что-то изменилось. Совсем чуть-чуть. Он был все еще лучше, чем остальные, но как будто подул легкий ветерок, и стало прохладно, хотя раньше меня согревало солнце. Туч еще нет. Пока.

– Минуточку внимания! – Нина встала. – Когда все закончат, прошу собраться в гостиной. У меня есть для вас сюрприз.

– Итак, друзья! – Нина встала в центре комнаты и была готова раздавать указания. – Я предлагаю провести этот день без пользы, а в пустых развлечениях.

– Звучит очень заманчиво. – Альберт сел в кресле у окна.

– В лесу есть опушка, совсем недалеко. Маргарита туда уже отнесла стол, стулья и несколько кресел. Не беспокойтесь, Петр! Конечно, ей помогли, как иначе. Там уже стоит холодный чай и печенья, но это не главное. А главное вот что, – глаза Нины заблестели, – я предлагаю всем забыть о своем возрасте и поиграть в жмурки!

– Ниночка, ты чего? Какие жмурки?

Странно, что это спрашивал Иосиф. На ребенка он был похож даже больше, чем Марта. Детское пухлое личико, розовые щечки видны из-за спины, открытые голубые глаза, вьющиеся темно-русые волосы. Ну совсем же мальчик! Единственный атрибут взрослости – огромный живот. Вряд ли кто-то из детей может похвастаться подобным. Но полнота ему шла, Иосиф был будто нарисованным персонажем, в реальности таких не существует.

– А мне идея нравится!

Интересно, у Ларисы принцип не соглашаться с мужем? Если домовенка Кузю я еще могу представить бегающим по траве с завязанными глазами, пытающимся поймать кого-нибудь толстыми короткими пальчиками, то Лариса в моей голове не бегает. Она злобно топает.

– Правильно, Лора, – начал Тимофей, – отличное предложение. Почему бы нам не подвигаться, тем более не все тут старые! Вон у нас три молодых девчонки. Их попробуй поймай!

Мы сидели на диване: Софа, я и Марта. Иосиф уставился на нас маленькими глазками-пуговками. Надеюсь, до меня он не доберется, хотя, чтобы убежать, будет достаточно быстрого шага, бояться нечего.

– Мне кажется, Иосиф прав. – На сцену вышел Владимир. Он почему-то напоминал мне швабру. Длинный, а на конце какая-то палка поперек. В роли палки выступали прямые усы, держу пари, нарисованные карандашом. Или это татуаж? – Пусть девочки втроем и поиграют.

– Неужели испугались? – Софа прищурилась. – Я думала, полицейские ничего не боятся.

Капля флирта, и, несмотря на то что все понимали, она берет на слабо, так по-детски и так глупо, отказать было невозможно.

Вот и Владимир опешил, что-то забормотал и отвернулся к окну, чтобы не заметили стеснения, но красные уши не скрыть. Мне не было его жаль. После того, что Нина рассказала, жалость к ним стала чем-то невозможным и далеким. Да, она поступила с ними плохо. А разве они сами были хорошими людьми? Иосиф – жалкий изменщик. Лариса не хотела упустить кормушку в виде подруги, поэтому простила то, что прощать нельзя. Доктор никогда не слышал о гуманизме, а полицейский – мерзкий коррупционер. Интуиция не только у меня развита, но и у Тимофея. Раскусил его на раз-два. Кого мне было жаль, так это Марту. С такими родителями потом годами придется относить психологу половину зарплаты. Гораздо сложнее было с Альбертом и Филиппом. Они мне нравились, потому что я ничего о них не знала, а значит, сама могла придумать все, что заблагорассудится. Судья после нашего разговора, к сожалению, стал более четким в моей голове, а все из-за жалкого яйца.

– А я тоже «за»! Физическая активность – это замечательно, я как врач вам говорю.

На самом деле Петр был красив. Плавные черты, пухлые губы, высокие скулы. Длинные ресницы и брови дугой были рамкой для миндалевидных зеленых глаз. Солнце мягко окутывало его легкие, пушистые волосы и придавало им золотистый оттенок. Его красота разительно отличалась от красоты Филиппа. Филипп был более четкий, его рисовали черной гелевой ручкой, а доктора – акварелью. Размытый, убаюкивающий и светлый Петр стоял напротив резкого, тяжелого и темного Филиппа.

– Спасибо за справку, доктор, – он даже говорил по-другому, скорее как судья, с насмешкой, – размяться и правда не помешает.

– Решено! – Нина первая выбежала на улицу и начала нам махать, чтобы мы поторапливались.

Я посмотрела на Софу. Хитрый взгляд, как у лисы. Ей нравилась игра, своеобразная власть, ведь только мы втроем знаем секрет. Для нее тайны – это подарок, для меня – ноша. Однако страх за Тимофея тянул вниз даже ее.

Нина спланировала игру уже давно – это я поняла, как только мы пришли на «опушку». Траву скосили и убрали, в тени дерева поставили стол и кресла. Полянка превратилась в настоящее небольшое поле, окруженное деревьями. Когда это успели сделать? Вчера, пока я была в домике на берегу?

На самом деле, Нина не давала выбора. Когда она что-то предлагала, варианта отказаться в большинстве случаев не было. Под «предложением» подразумевался четкий план, в котором у каждого была прописана роль. Отказ невозможен. Даже если бы мы пытались настоять на том, что план не сработает, а идея с игрой настолько же бестолкова, как подбрасывание монетки, ничего бы не изменилось. Можно только смириться.

Опушка, однако, была прекрасна. Подобные места в лесах всегда меня удивляли. Идет непроходимая темная чаща, полная загадок и непонятных звуков, в ней сыро и холодно, и вдруг, откуда ни возьмись, выпрыгивает оно – покрытое травой и цветами крохотное пятно, освещенное и согретое солнцем. Прямо как в человеке. Встречаешь и думаешь, какая она загадочная и жестокая, пробираешься сквозь чащу пороков, и выходишь на свет. Видишь – кругом бабочки и пчелы, ползают беззащитные насекомые и растут одуванчики. Страшная чаща оказывается не такой уж и бесконечной. А дальше выбор уже за тобой – остаться на поляне или пробираться дальше сквозь чащобы? Конечно, могут и выгнать – например, появится медведь.

Судья сел в теньке, взял в руки стакан с холодным чаем и приготовился наблюдать. Настоящий цезарь на гладиаторских боях.

– Раз я все предложила, тогда буду вести первая. – Непонятно откуда в ее руках взялся колокольчик. – Все же знают правила? Вы завязываете глаза, я надеваю колокольчик и пытаюсь добраться до цели так, чтобы меня никто не поймал. Цель – вот тот пенек.

– Разве такие правила? Я думала, ты завяжешь глаза и будешь нас ловить. – Не помню, чтобы играла в жмурки в детстве, но что-то она путает.

– Ох, милая, – Нина всплеснула руками, – какая разница? Вариантов миллион, мне показалось, что этот самый интересный. Никто не возражает?

Все замотали головами, словно овцы на пастбище. Нина была возбуждена, конечная цель – из этих овец выбрать паршивую. Хотя некая настоящая, но темная радость светилась в ней. Пока судья наслаждался одиночеством, она забрала у него мантию и молоток и готовилась вынести приговор.

Подоспела Маргарита с целой коробкой разноцветных повязок на глаза. Розовые, желтые, красные и синие лоскутки – иллюзия выбора. Некое замещение. Да, я знаю, вы не хотите этим заниматься, и мне плевать, но, чтобы вы не расстраивались, можете взять конфету из моих рук. Смотрите, сколько.

– Как думаешь, кто это сделал?

Мы с Софой отошли в сторону, для честной игры нужно занять всю полянку.

– С Тимофеем? Не знаю.

Может, если бы я была умнее, простроила логическую цепочку, как настоящий детектив, помогла бы раскрыть это преступление. Но логика у меня хромает.

– Знаешь, Нина права. Кто бы это ни сделал, он должен заплатить, – сказала она.

– И как? Вряд ли тут поможет закон, а идея самостоятельного линчевания не самая удачная.

Софа закачала головой:

– Вот такой мой первый день каникул! Не успела порог переступить, как меня поставили в упряжку. Иногда хочется проводить время как нормальные люди. Поиграть в жмурки просто так. Или сходить в лес за грибами, а не травами для отваров. – Она сложила руки на груди и отвернулась, подставив лицо ветру. – Раньше было так радостно сюда ехать, но постепенно желание пропадает. Не поверишь, но чемоданы я собрала за час до отъезда из квартиры. Откладывала до последнего. Как будто каждый раз, как я переступаю порог, укорачивают поводок, чтобы точно не сбежала.

Мне сделалось неловко от ее комментария.

– Никогда не ощущала подобного.

– Конечно, ты же живешь здесь весь год, поэтому тебе и сравнить не с чем.

В ее словах чувствовалось пренебрежение, и лишь достигнув моего разума, они, будто колющий ток, моментально распространились по всему телу.

– И что это значит?

– Твой поводок сокращают постепенно, чтобы не заметила.

Больше не хотелось разговаривать.

Когда она только приехала, мы присматривались друг к другу, пытаясь оценить различия и сходства. Постепенно обнаружили, что мы слушаем одну и ту же музыку, любим похожие фильмы, разделяем многие, но не все взгляды на жизнь, и начало было положено. Сблизил нас и процесс обучения. Мы читали, слушали, учили вместе.

Впервые рука об руку столкнулись с убийством животных, варением отваров и прочтением заклинаний. Однако нас связывало лишь три летних месяца, наполненных работой. Каждый сентябрь она возвращалась в университет, но обещала вернуться. Мы созванивались, болтали ни о чем, но жизни наши крайне отличались. Моя была наполнена заботами хранительницы, а ее – обычными делами, не считая ритуалов на новолуние, обеспечивающее защиту и благополучие. К декабрю темы для разговоров иссякали, но, сдав сессию, она приезжала на Новый год, и мы запасались материалом на следующие шесть месяцев. Иногда в голову приходила мысль, что мы бы не подружились, если бы не обстоятельства. Несмотря на это, я любила ее за поддержку и искренний интерес к моей монотонной жизни. Рутина была чужда ее своенравной и свободолюбивой душе. Перемены – вот что привлекает таких людей. Смена обстановки, новые знакомства, ночевки в странных местах. Она совершенно не понимала мой выбор, но никогда его не осуждала и даже не пыталась переубедить.

На нас не обращали внимания. Лариса и Марта выбирали повязки. Филипп, Тимофей и Владимир курили в стороне, еще дальше, чем мы. Видимо, морально готовились к приятному времяпрепровождению. Петр опять что-то вещал Иосифу. Надо было ему не доктором становиться, а актером. Видно же, хочет внимания и признания публики. Нина беседовала с Альбертом. Тут взгляд остановился. Они были далеко, на противоположном конце поля, лиц почти не видно, но что-то не так. Нина вся сжалась, натянутая улыбка, глаз не разглядеть. Обычно ее позы более свободны, руки уперты в бока, подбородок задран. А сейчас руки скрещены на груди, стоит по струнке, голова опущена. Судья тоже другой: лицо серьезное, немного рассерженное. Тут он резко перевел взгляд на меня, и пришлось отвернуться.

– Ладно! – Нина стала опять собой. – Завязываем глаза.

Мы подошли к Маргарите, которая уже собралась уносить коробку, выхватили по повязке и кое-как стали завязывать глаза. Как будто слепые котята.

– Удачи, девочки, – сказала Маргарита. – Будь я на вашем месте, постаралась бы схватить вон того красавчика. – Она кивнула в сторону Филиппа.

– О-о-о, я так и сделаю. Нину ловить точно не буду, – прошептала Софа. Она пыталась переключиться.

– На счет три, – крикнула Нина. – Раз... Два... Три!

Тишина. Есть ли кто-то рядом? Колокольчик не звенит. Какие-то шаги справа, или только кажется? Ладно, пару шагов вперед. Ни звука. Как же неприятно ничего не видеть. Мне казалось, сейчас споткнусь о корешок или Владимир налетит и снесет с ног.

– Поймала!

Что? Уже? Я стянула повязку. Софа, которая только что стояла рядом со мной, оказалась в центре поля и крепко держала Нину в объятиях.

– Ладно, ладно! – Нина хлопнула ее по плечу. – Твоя очередь.

Как быстро. Всего несколько секунд, и она нарушила свой же план. Видимо, духи уже начали работать: сразу убрать очевидные варианты, чтобы было легче.

– Я кое-что забыла. – Нина хлопнула в ладоши. – Мы играем на выбывание, получается, я проиграла. Но если бы Софа схватила не меня и закричала, то выбыла бы она. Так что сначала убедитесь, тот, кого вы держите, это водящий.

Она придумала это на ходу. Идея с выбыванием, конечно, может помочь с поисками, но зачем же трогать друг друга? Боже мой! Она хочет спровоцировать у меня видение! Как же я тебя иногда ненавижу, Нина. Вот почему жмурки. Если бы знала, никогда бы не согласилась. Хотя я тоже хороша! Не могла раньше догадаться? Я знала, что она скажет, если спросить. Это твой долг. Не ной. Пару секунд можно потерпеть. В какой-то степени это правда, меня же не пытали.

Повязка на глаза. Раз... Два... Три... Что же делать? Может, поймать случайного человека, закричать, что это Софа, и выбыть из игры? Никаких видений, Нина ничего не скажет. Кто-то был справа от меня. Я потянулась и схватилась за рукав, кажется, пиджака. Что-то удерживало от того, чтобы сразу крикнуть. Кто, кроме Альберта, был сегодня в пиджаке?

Вдруг я почувствовала тепло. Оно исходило не от ткани, даже не от человека, оно было вокруг, расползлось, мягко окутывало и держало внутри, не давая возможности выбраться. Нет ветра, нет голосов, нет страха. Есть только рука, за которую я держусь, есть пузырь, отделяющий нас от мира. Мы в вакууме, я и человек. Времени не существует, Земля не вращается вокруг Солнца, нет ни света, ни тьмы. Мы не в Доме посреди леса, никто не играет в глупую детскую игру. Есть только тепло, мягко соприкасающееся с кожей. Есть грубая ткань под подушечками пальцев. Минута или час. Месяц или год.

Что-то не так. Пора возвращаться. Медленно разжались пальцы, пузырь рассосался, а затем словно издалека я услышала звук. Он был материален: как мед стекает с ложки, звук медленно затек мне в уши. А затем мед превратился в лаву. Кто-то вопил от боли.

Глава 3

Вокруг все расплывалось. Ни одной четкой черты, потому что мы были ненастоящими. Картинки сменялись одна за другой, мне было страшно, и только твой образ помог выйти на свет. Как глупо было бежать! Мне никогда не обогнать судьбу, но это дар, а не проклятие.

Мне казалось, все будет по-другому, мы ведь вычеркиваем из списка невиновных. Разве после оправдания бывшего подсудимого бьют розгами или вешают? Иногда магия слишком жестока.

Ужасно не хотелось выходить из этого странного состояния. Я будто проснулась холодным зимним утром под теплым одеялом, и кто-то настойчиво пытался выгнать меня на улицу в одной ночной рубашке. Сняв повязку, я опустила голову и несколько секунд не поднимала глаз. Солнце ужасно слепило. Вокруг был шум, голоса, вздохи, но во мне было слишком мало храбрости, чтобы вернуться в реальный мир и тем более взглянуть на того, кто стоял рядом. Медленно и осторожно, прикрывая лицо ладонью, я подняла голову.

Филипп. Брови немного подняты, взгляд застыл на моем лице. В левой руке он сжимал повязку, а правую я все еще не отпускала. Может, он ничего не почувствовал, а удивился лишь потому, что я крепко вцепилась в рукав? Вот он, пиджак из какой-то дешевой, грубой ткани, колющей кожу. Мир бежит, а мы стоим и смотрим друг на друга, не зная, как быть.

– Володя, ну как так?! – меня вывел из оцепенения голос Тимофея.

– Нет, не трогайте гвоздь! Нужно отвезти его в больницу. Похоже, ржавый.

Петр, такой мягкий и неторопливый, преобразился. Он из растекшегося пятна собрался в твердый камень. Лора причитала, Марта тихо стояла в стороне бледнее, чем обычно, а Иосиф метался то к Владимиру, то к жене с дочерью, не зная, кого успокаивать в первую очередь. Только судья спокойно допивал свой чай.

– Так, успокойтесь! Он же не в висок себе его загнал, а в ступню. Жить будет, не надо сопли разводить, – сказал Тимофей. Я догадывалась, что, проработав медбратом несколько лет, он видел вещи и похуже. – Я попробую подогнать сюда машину, но на поляну она точно не заедет, максимум вот та просека. Эй, Филипп, надо будет помочь.

Мы все еще стояли в стороне, не в силах даже глубоко вздохнуть. Филипп мягко убрал мою руку и подбежал к Тимофею. Я пошла следом за ним и увидела острый конец гвоздя в крови, выглядывающий из-под кожи. Он прошел насквозь.

– Что нужно сделать?

– Поможете довести его до машины. Володя, ты на ногу не наступай. Ну, я думаю, ты и сам понял.

– У тебя же есть аптечка? – Петр посмотрел на Тимофея.

– Конечно.

– Она мне нужна, чтобы обработать рану. До больницы далеко, а сидеть с гвоздем в ноге, думаю, не стоит.

– Я могу принести аптечку. – Мне не хотелось быть бесполезной в этом хаосе.

– Да, пойдем вместе. А вы пока оставайтесь все тут. – Тимофей дотронулся до плеча Нины.

Она была немного растеряна, но все равно улыбнулась в ответ на прикосновение.

Вместе мы направились в сторону Дома. Он шел так быстро, что временами приходилось бежать.

– Напугалась?

– Да нет, просто удивилась, что такое произошло. Откуда там вообще гвоздь?

– Да, это вопрос. Там же ничего не строили никогда. Небось он древний какой-нибудь.

– Да, еще от динозавров остался. А когда опушку убирали, не могли гвоздь оставить?

Он удивленно посмотрел на меня и убавил шаг:

– Так откуда же мне знать? Разве не вы с Ниной там красоту и наводили? Я ей предлагал помощь, а она сказала, что вы и втроем справитесь.

– Да, наводили. – Значит, и я участвовала в уборке местности. Я, Нина и кто-то третий. Тут вариантов было немного. – Просто иногда они вдвоем оставались, – попытка не пытка, – с Маргаритой. А я была в доме.

– Ну вот. Гвоздь, наверное, за что-то зацепился, а потом упал. Немудрено.

Попала. Значит, Маргарита тоже участвовала.

Подойдя к Дому, Тимофей направился к машине, а я на кухню. Уже в столовой я услышала, как гремит посуда, а Маргарита подпевает попсовой песни, играющей по радио. Она стояла спиной к двери и не услышала, как я вошла.

– Ты убирала опушку?

– Ой! – Из ее рук выпала наполированная до блеска кастрюля. – Тебе не стыдно так пугать! – Она прижала руку к сердцу, взяла со стола журнал и начала им обмахиваться. – Еще раз, и я кину в тебя половник, – она захлопала густыми ресницами, – в целях обороны.

Я вздохнула. Времени припираться не было, нужно срочно найти аптечку и бежать обратно. Я подставила стул к одной из верхних полок.

– Так ты помогала или нет?

На ней оказались лишь пустые коробки и приправы. Я подвинула стул к следующей полке.

– Ну, помогала, да. Ничего противозаконного. Что ты ищешь?

– Аптечку. Почему она на кухне, а не в спальне Нины и Тимофея?

– Нине не нравится медицинский запах. Аптечка в том ящике. – Она указала на сундук, стоящий рядом с выходом во двор.

Крышка сундука оказалась тяжелой. Сумка с красным крестом стояла на тряпках.

– Самое подходящее место для медицинских препаратов.

– Традиционная медицина не наш стиль.

– Готова поспорить, что забальзамированные хвосты крыс Нина хранит под подушкой, а запах таблеток переносить не может. Ответишь на мой вопрос?

Маргарита оперлась на столешницу. Щеки раскраснелись от готовки, фартук в пятнах, а из убранных в хвост волос выбивались пряди и непослушными завитками падали на лоб. Заболтать ее не получилось, ответ на вопрос был готов.

– Она хотела тебя позвать, но потом решила, что ты слишком много нервничаешь и тебе стоит больше отдыхать.

– Почему Тимофею не сказала?

– Он бы начал напичкивать тебя таблетками, а от них нет толку, если мучают сны. Вон посмотри, кожа да кости остались, тебе нужно больше есть.

– И пить твоего волшебного чая.

Она помедлила, потупив взор:

– И пить моего волшебного чая.

В ее лице что-то изменилось после сказанных слов, но всматриваться в глаза и расспрашивать времени не было. Я схватила сумку и через коридор выбежала на подъездную аллею. Тимофей ждал в машине. Через пять минут и неведомое количество ругательств, пока он пытался проехать по лесу, мы остановились недалеко от опушки.

Доктор и Филипп аккуратно довели Владимира до машины, затем усадили и пристегнули, будто ребенка в детском кресле. Вчетвером они и уехали, а мы, как цыплята, которых оставила мама-курица, смотрели друг на друга, спрашивая, что делать. Нина заговорила первой.

– Пойдемте. Владимир в хороших руках, нам не о чем беспокоиться.

Она махнула Софе, чтобы та увела всех в Дом, а сама отстала и кивнула, чтобы я сделала так же.

– Владимира вычеркиваем из списка. – Ее взгляд был устремлен вперед, на Софу, которая забалтывала Марту с Лорой.

– Как-то это... слишком.

– Переживет.

Нина говорила, что я закалюсь. Что моя чувствительность исчезнет со временем. Говорила, это из-за видений и снов я такая. Толстокожему невеже никогда не откроется будущее и чужие секреты. Рано или поздно все то, что я вижу, чувствую, то, что мы делаем, перестанет быть такой ношей для меня. Я стану более черствой. Не знаю, какой срок она подразумевала, но вот прошло уже три года, а я оставалась прежней. Кожа была такой же тонкой, а руки все еще дрожали.

– Что произошло у вас с Филиппом?

Ужасный вопрос. Разве нельзя оставить тот момент только мне? Если его обсуждать, разгрызать, смаковать, он станет грязным. Чистое стеклышко без единого пятна облапали со всех сторон. Теперь оно не вернется в прежний вид.

– А что произошло?

– Почему вы так долго там стояли? Еще так странно смотрели друг на друга.

– Просто мы удивились тому, что произошло.

– Конечно.

– Ты мне не веришь?

– Милая, врать ты не умеешь, сама же прекрасно знаешь. Так что удивляться?

– А я и не вру. Разве есть другая причина? Если есть, скажи.

– Если бы я знала, то не спрашивала.

– Тогда, не получив ответ, ты могла бы продолжить спрашивать. К чему это лицемерное «конечно»?

– Ух ты! – Она остановилась. Мы сильно отстали, и никто не мог слышать наш разговор. – Ты врешь, а я лицемерка.

– Конечно.

– Постепенно ты превращаешься в меня.

Она подмигнула, ускорила шаг и, нагнав судью, взяла его под руку.

Иногда мне казалось, что я способна ударить того, кого люблю. Наверное, так размышляют домашние тираны, но ничего, кроме ярости, поведение Нины не вызывает. К чему подобные комментарии? Вдобавок ее невозможно переспорить, ведь разве получится переспорить того, кто всегда прав? Справедливости ради нужно признать, что я лгала. Но она ведь не детектор лжи и не собака на таможне. Простой человек не может учуять, что другие прячут в карманах.

В Дом я вернулась последней. Из гостиной уже раздавался шум голосов. Заглянув, я увидела Софу, стоящую перед Ларисой и Альбертом.

– Да, это, конечно, страшно, что такое произошло, но я абсолютно уверена, что ничего ужасного не случится. Знаете, у меня в университете похожий случай однажды произошел. Была вечеринка, и один паренек так напился, что на ногах еле стоял. Не знаю, где он выпивку раздобыл, мы были на кампусе, там алкоголь запрещен. Но не суть. В общем, его вывели за территорию университета, оставили на пару минут, чтобы найти такси, так он как упадет. И прям на гвоздь, хотя откуда он там? В общем, гвоздь в руке, больница, швы и через пару месяцев он опять пьяный на кампусе. Ничему человека жизнь не учит. Так что беспокоиться не о чем.

Лариса заметно расслабилась, ее волнение поутихло или нахлынуло облегчение, что гвоздь оказался не в ее ступне, а вот Альберт и не начинал нервничать. Неужели долгая жизнь накладывает отпечаток спокойствия и безразличия? Или все дело в особенности характера? Судья был так же спокоен, как и за завтраком.

Я перевела взгляд на Нину. Она говорила с Иосифом, позволяя ему успокаивать себя.

– Как же так получилось? – Звучало, словно она переживает. – Это моя вина, нужно было лучше следить за уборкой.

– Ну, Нина, дорогая! Не смей так говорить, это всего лишь случайность.

Неужели Иосиф и правда так слеп? Ее намеренно утрированные жесты, выверенные фразы, будто она репетировала их у зеркала, просто кричали, что ей плевать. Не хватало только софитов, но даже тогда Иосиф не предположил бы, что она играет роль.

Марты в комнате не было. Я решила найти ее и убедиться, что духи и с ней чего-нибудь не сделали. Она оказалась на втором этаже.

– Тут что, нигде нет Интернета? – спросила Марта, стоя у окна с телефоном в вытянутой руке.

– Нет. Ни Интернета, ни связи.

– Серьезно? – Она посмотрела на меня с презрением.

– У нас есть библиотека, – сделала я слабую попытку реабилитировать это место в ее глазах.

– Э, нет, спасибо.

– С тобой все хорошо? Не напугалась?

Да, я украла фразу Тимофея, но со мной же она сработала.

– А чего тут бояться? – Она засунула телефон в карман. – Подумаешь, ногу проткнул. Не глаз же.

– Ты видела, как это произошло?

– Как бы я увидела? – Она посмотрела, будто я умалишенная. – Мы же были в повязках.

– Точно. – Я почувствовала себя идиоткой. Совсем забыла, как это разговаривать с подростками.

– Я вообще пару шагов только успела сделать. Даже не подошла близко к центру, а тут он уже орет, будто убивают. Ну, я повязку сняла, смотрю, а с ним уже Нина стоит, а из ноги что-то торчит. Я близко подходить не стала. Мерзко это как-то.

Она лгала, что не напугалась. Возможно, хотела казаться бесстрашной или безразличной, как все в ее возрасте. Или хотела отделить себя от толпы. Но я чувствовала, что ей необходимо успокоение, слова поддержки, убеждения, что с ней такого не случится. Если сказать в лоб, она лишь сильнее закроется.

– Ты права. Тут бояться нечего. Такое происходит, но это не смертельно. Пара швов – и все готово. Да у него еще и обувь была хлипкая наверняка. – Я указала на ее кроссовки. – Твои вон с какой толстой подошвой. Ни один гвоздь не проткнет.

Выражение ее лица не изменилось, но плечи расслабились, как и пальцы, сжимавшие телефон. Совсем как мать, только слова требовались другие.

– Ладно, пойду я. Кстати, третий этаж. У окна. Там есть Интернет. Только не слова, что я тебе сказала.

Они вернулись втроем. Солнце уже садилось, день, проведенный в переживаниях, заканчивался. Ничего серьезного, сказал Тимофей, но Владимир решил остаться в городе, на всякий случай. Конечно, если он вернется, фигурка, которую уже убрали с поля, встанет назад.

Днем я пыталась поговорить с Ниной, но она упорно меня избегала, делая вид, что то заваривает чай, то обсуждает очень важные домашние дела с Маргаритой. По моим подсчетам, чай должен был закончиться после десятой отговорки, а дела исчерпали бы себя после седьмой. Было ли это из-за нашего разговора о Филиппе или ей казалось, что я откажусь от всей затеи из-за Владимира, но мне не удалось ее поймать до самого вечера. А вот Софа была занята по-настоящему. Каким-то образом ей удалось очаровать Ларису своим тягучим, словно топленый шоколад, голосом. Она убаюкивала, избавляя от тягостных мыслей. Закончив гипноз, она перебралась к мужчинам и ловко маневрировала между поддержанием беседы, задаванием немного глупых вопросов, чтобы они чувствовали себя умнее, и колкими подшучиваниями. По итогу вся гостиная купалась в спокойствии и приподнятом настроении.

На ужине один стул оставался пустым. Пока я ела суп, Нина пыталась извиниться перед всеми, говоря, что это ее вина – мало того что она всех заставила играть в эту чертову игру, так и за тем, чтобы полянку убрали, она не проследила. Но что ты, Нина! Всего лишь случайность, ты ни в чем не виновата, мало ли откуда там гвоздь. Нина заулыбалась и завела беседу на отвлеченную тему, что-то о прелести современности и возможности быстро передвигаться из одной точки в другую. Минус один.

Когда Маргарита принесла курицу, до меня дошло, что Филипп на меня ни разу не взглянул. Его бросало из крайности в крайность, то беспрерывно пялится, то делает вид, что меня нет. Перемена в поведении к лучшему, так я подумала. Никаких серьезных разговоров хотя бы сегодня. Мы оставим это на завтра. Или на послезавтра. Засунем вопросы в дальний ящик и никогда не вспомним о них.

Во время десерта я смотрела на Альберта. Произошедшее как будто проскользнуло мимо него. Часть дня он провел в саду, читая. Затем ушел к себе в комнату. А потом, кажется, решил пройтись до моря. За весь день он ни словом не обмолвился о Владимире.

После ужина Нина поймала меня на лестнице. Пока пытаешься погладить кошку, она будет вырываться, но как только ты сдашься, она сама запрыгнет на колени. Измотанная размышлениями, я собиралась пораньше лечь спать. В ящике стола таблетки, двойная доза – и никаких снов.

– Давай поговорим, – сказала Нина.

– Если нужна компания, попроси своих друзей. У вас отлично получается вести искренние разговоры.

Я отвернулась, но Нина схватила меня за запястье:

– Это касается вас с Софой. Мне нужно кое-что рассказать. Через пять минут приходи ко мне в спальню. Все ушли в беседку пить коньяк Тимы.

Может быть, проигнорировать? Уйти к себе, запереться и никогда больше ее не слушать, не делать, что говорят. Тогда я ее потеряю. Она перестанет любить меня больше всех, и из избранной, освещенной ее вниманием, я превращусь в серую массу, на которую мною же провозглашенная королева смотрит свысока. Время от времени во мне боролись два человека: тот человек, которым мне хотелось быть, и тот, которым я была. Первый был лишен недостатков в виде мягкотелости и желании понравится. Он был силен, непреклонен и уверен. Второй же отличался слабостью и постоянным курсированием по протоптанным дорожкам. Несмотря на превосходство первого, побеждал чаще всего второй.

Ровно через пять минут мы с Софой стояли в спальне. Я редко тут бывала, но каждый раз внимание притягивал дубовый письменный стол. Хотя Тимофей и был лишь медбратом, к своей работе он относился словно хирург: несколько одинаковых ручек в ряд, стопка книг и записи, не разбросанные, как мои, по всему столу, а аккуратно сложенные, скорее всего по какому-то принципу. Вот тут самые важные – счета, а здесь – список покупок, который нужно не забыть отдать Маргарите. Тимофей не только следил, чтобы все были здоровы, еще он был управленцем. Иногда мне казалось, что именно на его плечах держится весь Дом. Нина раздавала команды, указывала, где поставить стол и что приготовить на ужин, но именно Тимофей следил за тем, чтобы продукты вовремя привезли.

Больше ничего примечательного здесь не было. Кровать, книжные полки, гардеробная за узкой стеклянной дверью. Там мы и спрятали то, что нельзя было объяснить, в случае если кто-то случайно забредет на чердак. Нина открыла дверь, отодвинула в сторону одежду, и мы оказались в комнатке за гардеробной. Временное хранилище тайн. Несколько черепов животных: тут и косуля, и заяц, и коршун; серебряная чаша, бутыльки с кровью.

Нина присела на пуфик, а мы с Софой на коврик прямо перед ней. Справа оказалась коробка с ритуальными клинками – пришлось собирать вещи в спешке.

– Есть кое-что, что я не рассказывала. Не знаю почему. Наверное, боялась, что вы испугаетесь или, наоборот, слишком обрадуетесь. В общем, у нас есть некоторые привилегии. Вы понимаете, что содержать это место, помогать местным и проводить ритуалы в одиночку очень сложно. Поэтому в качестве подарка и помощи судьба посылает нам человека, партнера, помощника. Например, мне был послан Тимофей и... – Она замолчала.

– Типа второй половинки? Как в кино? – Софа вытянула ноги вперед и оперлась на локти.

Весь день она развлекала гостей, а Нина даже не сказала спасибо. Общение всегда доверяли ей. А мне доставалось все остальное: сбор трав, поиск животных, написание заклинаний.

– Что-то вроде того, но уж точно не как в кино. Вам не дают гарантии счастливого конца, дается лишь возможность встретить того, кто поможет с делами. Некоторые из нас могли упустить или проигнорировать подарок. На самом деле, не все даже считали это подарком. Говорили, что справятся сами, без помощи, и подачки им не нужны. Но поверьте, подобные глупости совершать нельзя. Поддержка нужна всем.

– Господи! – Софа тяжело вздохнула. – И каким образом мы должны получить подарок? Весь год вести себя хорошо, а потом заглянуть под елку?

В подобное благородство верилось с трудом. Никаких препятствий и перипетий? На блюдечке выносят суженого-ряженого?

– Удивительно, но нет. – Нина строго посмотрела на меня. – Однажды вы встретите его и просто поймете. Духи столкнут вас лбами, а дальше уже сами. Но это не все, что я хотела сказать.

– Я даже боюсь представить, что там еще, – недовольно вздохнула Софа.

Ее такие перспективы не манили. Она любила свободу, а замужество представлялось золотой клеткой, поэтому такие новости об одном единственном до конца жизни ее явно не вдохновили.

Мне, с другой стороны, стало радостно, хотя я старалась себя не выдавать. Неужели я уже его встретила? Романтик и мечтатель во мне не умер, сколько бы его ни пыталась убить реальность. Отношения Нины и Тимофея были идеалом в моей голове, и казалось, получив то, что есть у них, я стану абсолютно счастлива. Уйдут кошмары и видения, а самые сложные заклинания превратятся в детский стишок. Голова понимала, что это не так, но сердце продолжало надеяться.

– Насчет Филиппа. Я была уверена, что он для Софы, но... – Софа тяжело вздохнула и уже хотела начать протестовать, – я не закончила. Но поняла, что ошиблась. Он для тебя, Варя.

Я поняла, к чему она ведет, лишь услышав слово «подарок». И как бы сильно мне ни хотелось верить в правдивость слов, они казались слишком заманчивыми. Увидев Филиппа в первый раз, я испытала лишь любопытство. Никакой влюбленности, он казался обычным человеком со своими секретами.

– И с чего ты так решила?

– Почувствовала.

– Но ты сказала, что это я должна чувствовать, что он тот самый.

Она рассмеялась:

– Не смеши меня! Ты и почувствовала. На поле.

Я не успела ответить.

– Знаешь, может быть, это и устраивает Варю, но мне противно оттого, что за меня все решили. – Софа встала. – У нас и так не осталось выбора. Каждое лето приезжать сюда, проводить обряды и служить духам леса. А теперь выясняется, что для нас и партию подходящую выбрали. Так давайте пойдем дальше. Пусть за меня решают, что есть на завтрак, как одеваться, а не только с кем спать. Должна же остаться хоть какая-то свобода. Я не хочу, чтобы в какой-то книге судьбы было написано, за кого я выйду замуж, сколько рожу детей, заболею ветрянкой или нет. Какой тогда вообще смысл в жизни, раз все решено? Может быть, мне тогда лечь на диване и ждать, когда со мной случится все по списку?

Ее душат правила, в которых нам приходится жить, а новость стала последней каплей. Мне было комфортно в рамках, они были безопасностью, фонарем в темноте, а для Софы они стали удушающими силками.

Она встала, волосы выбились из хвоста, уставшее лицо посерело. Когда же она спала последний раз? Мне не удавалось разглядеть, что не так, за стеной ее глупых шуток и уверенности, но теперь я видела – она стояла в двух шагах от пропасти.

– Тебя никто не заставляет жить так, как ты не хочешь. Сказала же, некоторые игнорируют знаки. Не хочешь схватиться за протянутую руку – твой выбор.

– Протянутая рука? Да эта рука дает мне пощечины из раза в раз!

– Мне кажется, нам всем пора спать. – Нужно было заканчивать бессмысленный разговор.

Софа вылетела наружу, не сказав ни слова. Завтра она придет в себя, успокоится, и мы решим, что делать дальше.

– Подумай об этом, – она взяла меня за руку, – второго шанса не будет. Придется маяться в одиночестве.

– Не уверена, что это он.

Пожелав Нине спокойной ночи, я вышла на улицу. Нужно решать проблемы по мере их поступления, а если они все нахлынули одновременно, то лучше начать с самой простой. Правда ли Филипп – моя судьба? Слова Нины и обрадовали, и напугали. Однако не хотелось, чтобы кто-то вмешивался в мою личную жизнь, поэтому я решила узнать ответ из первых уст.

Ночью чаща была страшна. Темные стволы превращались в чудовищ, ветки – в длинные руки, а за каждым кустом кто-то прятался. Но мне не о чем переживать. Пока ты дружишь с ней, она будет защитницей, но если на землю ступит чужак, раздавит ботинком хоть один василек, чаща безжалостно поглотит его. Не останется ни часов, ни ремня, ни кольца. Все будет съедено. Меня она любила. Я была послушной помощницей, верной хранительницей, никогда не противоречила и не спорила.

Сегодня ночью деревья подбирали корни, кусты расступались, ветер подгонял в спину, полная луна освещала тропинку. Меня ждали. Чаща знала, кто к ней идет. Духи знали, что я здесь.

Зайдя в самую глубь, откуда не видно огней Дома, я увидела священный камень – место пересечения четырех стихий. Вода – шум моря был слышен даже здесь. Земля – в конце мая деревенские мужики вспахивают поле, но ничего там не сеют. Наша небольшая договоренность в обмен на богатый урожай каждый год. Воздух – ветряные мельницы можно увидеть по дороге сюда. Огонь – два сгоревших дома, памятник непослушанию.

Много лет назад приехали городские богачи, решили срубить деревья, скупить участки у населения, все снести и построить современный поселок – место отдыха элиты. Получилось купить лишь два дома, остальные горой встали, не хотели продавать, но это их не остановило. Однажды, чтобы отпраздновать начало нового дела, незваные гости пошли в баню и сгорели заживо. Неполадки с печкой – версия следователя. Огонь с бани перекинулся на дом, с него – на соседний. А потом потух. Взял и остановился еще до того, как начали тушить. Спалил только два дома и баню, а соседей не задело.

Камень, равноудаленный от моря, мельниц, поля и домов. Именно здесь можно спросить о чем угодно. Я много раз пыталась выведать у Нины, каким образом он тут оказался, но она и сама не знала. Говорила, главное – это наличие всех четырех стихий. Поиски в книгах не помогли – там наша история была очень скудно описана. Может, однажды эта тайна откроется, но сегодня я пришла за ответом на другой вопрос.

Из кармана куртки торчал кинжал в ножнах – тот, которым Нина резала себе руки. Пришлось стянуть его, пока они ругались с Софой. Я знала, что приду сюда еще днем. Настала моя очередь – занятие отвратительное, но способа действеннее нет. Мягко, слегка касаясь, я провела острием по ладони. Затем, также осторожно, зажмурившись, провела рукой по камню, оставляя темно-красный след.

– Вы знаете, что я хочу спросить. – Поднялся ветер, зашелестели листья на деревьях, замолкли все птицы. – Духи, ответьте на вопрос. Нашла ли я суженого?

В глазах потемнело, гул в ушах, больше не слышно ветра, больше не существует холода.

Моя комната в лучах заходящего солнца. Я стою перед овальным зеркалом в полный рост и смотрю на себя. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей спадают на лицо и шею. Провожу ладонями по белым шелковым рукавам. Или это атлас? Не помню, что говорила портниха, но цена, как у шелка. Никакого корсета и пышной юбки, длина до щиколотки, так что все увидят белые туфли на каблуках. Надеюсь, продержусь на них всю ночь. Небольшой разрез на груди и несколько пуговиц. Вот оно, настоящее свадебное платье, сделанное со вкусом. Потом еще мои внучки в нем замуж повыходят.

– Ну как я выгляжу?

– Варечка, ты прекрасна. – В глазах у мамы слезы.

Правду она, естественно, не скажет, но я знала, что выгляжу отлично. Стоп. Мама? А что она тут делает? Она должна быть очень далеко, на другом конце страны, а не в Доме Тимофея и Нины. И имя мое она помнить не может. И то, что у нее есть дочь. Я оглянулась вокруг: все так, как было с утра, только небольшой беспорядок. Раскиданные вещи, ткани и косметика. Изменилась только я и мама. Обе стали старше, мои черты заострились, а у нее появилось гораздо больше морщин. Она поседела, а мои волосы стали темнее.

В коридоре раздались голоса.

– Да я знаю, что невесту до свадьбы видеть нельзя, но я и не буду смотреть, Нина!

Чей это голос?

– Разговаривать с невестой тоже нельзя. – Мама встала. – Пойду выпровожу Филиппа, а то, чего доброго, вломится. – Она вышла.

Я выглянула в окно. Как много людей! Женщины в вечерних платьях всех цветов, кроме белого, вышагивают по мощеным дорожкам рядом с мужчинами в костюмах, которые нетерпеливо поглядывают на часы и ждут момента, когда уже можно будет снять галстуки. Все верно, так и должно быть на свадьбе, ведь сегодня я выхожу замуж за Филиппа.

Темнота. Правая нога запнулась о левую, и тело, к которому еще не вернулось сознание, упало на сырую землю. Я чувствовала ее под ногтями, ладони зарывались в траву и грязь, словно это был песок. Резко выбросило назад. Видения по заказу – это, безусловно, удобно, но так можно и голову разбить. Кажется, начался дождь, капли упали на лицо, и только через минуту я поняла, что плачу. Мама. Воспоминания были заперты очень глубоко и не могли выбраться наружу без помощи. В моей недолгой жизни было не так много испытаний. Контрольная по физике в девятом классе, поступление в университет, отказ от всего того, что я знала, прощание со всеми, кого любила. Вступая на новую тропу, я была вынуждена забыть прошлое. Но я помнила.

Мыслям нельзя давать волю, иначе они станут причиной сожалений и вины. Но воспоминания были везде: в воздухе, во снах, в постели, в шкафу и на балконе. Я сама была воспоминанием. Ее глаза смотрели из зеркала, ее голос желал доброго утра, ее ужимки и восхищения, ее черты и характер. Нина приготовила отвар, запирающий воспоминания, и мне. Я пила его утром и вечером, и вскоре они отступили. Не думала, что воспоминания вернуться таким образом.

Хотела узнать о Филиппе, а вспомнила о маме. Не важно. В комнате есть снотворное. Несколько таблеток, и все вернется на круги своя. Нужно лишь дождаться утра.

Глава 4

Вода накрывала с головой. Дикие волны хлестали наотмашь. На короткие мгновения вынырнув из цепких лап, я пыталась разглядеть берег, но вокруг ничего не было. Холодный ветер бил в лицо, оно будто прижималось к свинцу. На небе ни луны, ни звезд, но вокруг светло, как будто где-то подсвечивают фонарями.

Я отчаянно пыталась удержаться на поверхности, руки хотели зацепиться хоть за что-то, бревно или доску, случайно проплывающую мимо, но меня ждал лишь новый удар волн. Под водой я не могла открыть глаз, дурацкий детский страх. Пловчиха из меня никудышная. Руки и ноги как будто бились в конвульсиях, я была надувным человечком, качающимся из стороны в сторону, пустоголовой куклой, не синхронно машущей руками.

Вдруг что-то скользкое и склизкое обвило ногу. Оно резко дернуло и потащило на дно. Жалкие попытки вырваться только сделали хуже, какое-то растение так сильно сжало голень, что, казалось, вот-вот оторвет ее. Оно тянуло все глубже и глубже, а дыхание я могла задерживать всего лишь на несколько секунд.

Ноздри сами собой втянули воду, она оказалась в легких, и к горлу подступил кашель, который невозможно было сдержать, голова оказалась в тисках – секунда, и взорвется. Вот и наступил конец. Я вдохнула.

В последнюю минуту все-таки можно открыть глаза. Наверху все еще бесновались волны, а тут, на самом дне, все было удивительно спокойно. Вдруг что-то большое и размытое, похожее на кусок скалы, оказалось на том самом месте, где только что была я. Точно также оно спускалось вниз, вода утаскивала его, и теперь мы вместе станем частью морского царства. Я почувствовала прикосновение, повернула голову и увидела руку, вырывающую с корнем то, что утащило вниз, а затем рука взяла меня за локоть и потянула наверх. О, это был не кусок скалы, как мне подумалось сначала, а человек.

Медленно открыв глаза после тревожного сна, я чувствовала, как все мышцы были напряжены. Чье-то тело, совсем не мое, а статуи, памятника, чего-то неживого, сделанного из мрамора или гранита, неспособного двигаться, не знавшего, что такое движение. Медленно я сжала кулак, и в ладонь воткнулась тысяча иголок, кровь опять начала циркулировать, жизнь вернулась в тело. Семь утра. Просыпаться без будильника – еще один удивительный дар.

Таблетки помогли быстро уснуть, чтобы не думать о том, что произошло ночью, но в этот раз им не удалось справиться с кошмарами, сны оказались сильнее. Магия оказалась сильнее. Я встала, вышла на балкон и вдохнула полной грудью, во сне этого мне хотелось больше всего на свете. Солнце медленно просыпалось, шло к своему зениту, днем будет жарко, но пока оно только на боку, нежно окутывает лучами сад, лес и меня. Как свежо! Как бы хотелось, чтобы утро никогда не кончалось, никогда не наступал день и вечер, а за ними пугающая своей темнотой ночь. В кошмарах есть своя прелесть, без них я бы не ценила эти короткие минуты полного счастья, солнца и прохладного воздуха. Без них я бы не просыпалась так рано.

Стоит ли вообще думать о том, что произошло ночью? Стоит ли думать о кошмаре? Я тонула. Меня спасли. О чем еще рассуждать? Видимо, я тону в переживаниях и волнениях, проблемах и недомолвках, которые кто-то может разъяснить. Наверное, это была Нина. Ей одной известна вся правда, это ее игра. Или игра судьбы?

Софа права, нам не могут указывать, кого выбирать, с кем связывать жизнь. Это безумие. Нас и так связали обязательствами, а теперь хотят взять под контроль жизни целиком. Я ничего ему не скажу, мы найдем виновного, а он вместе с остальными вернется домой, и мы больше никогда не встретимся. Право выбирать я оставляю за собой.

На первом этаже заскрипели половицы, медленно открылась дверь, и из Дома вышел Филипп. Рассматривая какие-то бумаги в руках, он пошел в сторону сада. Опять в старом выцветшем пиджаке, кажется, их у него было два: тот, в котором он приехал, и этот. Оба уже не такие яркие, какими были несколько лет назад. Возможно, пуговицы несколько раз отлетали, и приходилось пришивать их неловкими, грубыми пальцами. Он выбирал не те нитки, наверняка у него всего один моток, долго не мог продеть нить в ушко иголки, с трудом завязывал узелок, а затем хаотичными движениями неаккуратно пришивал пуговицу. Рукава потерты, что же он делал в этом пиджаке? Только сейчас я задумалась: а кем он работает? Кажется, он не слишком богат, но все же смог бросить дела и приехать на все лето. Что это за работа, которую можно оставить на несколько месяцев? Или он ничего не оставлял, а привез работу с собой?

Вдруг Филипп обернулся, увидел меня и помахал. Я неохотно помахала в ответ, как будто меня застали за чем-то неприличным. Хотелось рассматривать его в тайне, а поймали за руку. Он сунул бумаги под мышку и, не дойдя до сада, развернулся, вошел обратно в Дом, а я осталась на балконе. Через пару минут раздался стук в дверь. Быстро накинув халат, я открыла.

– Доброе утро, – сказала я.

– Доброе, – ответил Филипп. – Не возражаете, если я войду? Хочу кое о чем с вами поговорить.

– Входите. – Я не была готова к разговору, но и выставить его не могла.

Надеюсь, речь не пойдет о том, что случилось на поле. Следовало бы придумать разумное объяснение, если он спросит, но в голову ничего не приходило.

– Хотел рассказать, зачем меня пригласила Нина. – Филипп прошел вглубь комнаты и сел на незаправленную кровать. – И почему именно меня.

– Вот как. И чем я обязана подобной снисходительности? Хотя не отвечайте. Знаете, Нина и сама призналась. Не уверена, конечно, что ее версия совпадет с вашей, но попробуйте. – Я опустилась на кушетку у балкона.

Казалось, что он не знает, зачем здесь на самом деле. Нина придумала историю и продала ее, не моргнув глазом. А он купил. Возможно, он не такой умный, каким кажется. Вот она, магия немногословности.

– По-вашему, она соврала одному из нас? – Филипп улыбнулся.

– Или обоим.

Не верил, что Нина может ему соврать? Неужели они действительно добрые друзья или дело в самомнении?

– Я расскажу вам сказку. Рассказ собственного сочинения. Готовы?

Я кивнула. Да, точно в самомнении.

– Давным-давно жил маленький мальчик. Обычный мальчик, ничем не примечательный. Его мать умерла при родах, а отец через несколько лет женился во второй раз, и появилась у мальчика мачеха, а они, как известно, злые и коварные. Не любила она мальчика, да и он теплых чувств к ней не питал. Однажды решил отец отправить сына в далекую деревню на краю земли, к бабушке с дедушкой погостить на все лето. А затем, как выяснилось, не только на лето. Но я забегаю вперед. Мальчик отпирался, как мог, но отец был непреклонен. Так он и отправился неведомо куда.

Деревенька эта стояла посреди леса – вокруг ничего, другие поселки в нескольких километрах. Встретили тепло, бабушка и дедушка внука обожали, и решил мальчик, что не так уж все и плохо. Постепенно подружился он с соседскими детьми, играл с ними в футбол, купался в пруду, гонял кур. В общем, свобода и раздолье – делай, что хочешь. Но в лес не ходи. Так ему и сказали на следующий день после приезда. Мальчик проснулся, сел завтракать, а окна как раз на лес и выходят. Он смотрит и говорит: «Надо за грибами сходить, там их, наверное, тьма-тьмущая». А бабушка так испугалась, что кружку уронила. Дед и говорит: «Нельзя в лес, опасно там. Волки, собаки дикие. Да и зайдешь – не выйдешь. Тропинки вьются одна за другой, за деревьями неба не видно, болота кругом. Сколько человек пропало – не пересчитать». Но мальчик был смелый, рассказами его не напугать. Решил в лес идти один.

– Не смелый, а скорее недалекий, – сказала я.

– Ну что вы! Как грубо. – Он опять улыбнулся. – Слушайте и не перебивайте. Так вот. Взял с собой еду, фонарик, лукошко для грибов, клубок, чтобы путь помечать, и пошел в лес. Нитку о каждый сучек цеплял, чтобы не заблудиться, набрал грибов целую гору, думает, приду и бабушку обрадую, будет суп грибной на ужин, а когда подустал, решил перекусить и домой возвращаться. Привязал нитку к последней ветке, как раз и клубок закончился, расположился на поляне, съел все свои припасы и уснул. Случайно, конечно, что вы так смотрите. А когда проснулся, увидел, что уже вечереет. Собрал быстро, что осталось, смотрит по сторонам, а нитки нигде и нет. Исчезла нитка. Кругом ни души, даже птицы больше не поют. Испугался мальчик, лукошко выронил, грибы рассыпал и побежал что есть мочи куда глаза глядят. Ну, это я, безусловно, для красного словца. Побежал в ту сторону, откуда, как ему казалось, он пришел. Бежит со всех ног, а лес только гуще становится, деревни не видно. Начал на помощь звать, как вдруг увидел девушку-красавицу. Волосы золотистые, словно колос, глаза голубые. Подходит к нему красавица и спрашивает: «Заблудился, молодец?» – «Заблудился», – отвечает мальчик. Жалко стало красавице мальчика, решила не губить его, а спасти. Взяла за руку, да и вывела назад к избушке. Как увидел мальчик деревню, так чуть ли не на колени упал, говорит: «Как отблагодарить тебя, красна девица?» А она ему отвечает: «Время придет, просьбу мою выполнишь. Обещаешь?» – «Обещаю!» – говорит мальчик. Ну, такие, как вы, ничего же просто так не делают, верно?

– Вот как, – выдохнула я.

Оказывается, он все про нас знает, видимо, поэтому так и смотрел. Хотел разглядеть в моих глазах, как я ем детей.

– Я так понимаю, это красна девица – Нина? – Он подмигнул. – Думаете, у нас нет сердец?

– Как же! Конечно есть, но, когда вас посвящают, передают полномочия от одной к другой, сердца вырывают, разве не так?

О, судьба! Разве я была плохой помощницей? Почему ты приготовила именно его? Разве у тебя нет кого-нибудь доброго и мягкого, как Тимофей? Филипп нравится мне, но я не хочу, чтобы он стал моим спутником. Слишком груб и резок, с ним не управиться.

– Вы смешны. Если бы у Нины не было сердца, вы бы там и остались в лесу, как другие. Думаете, она увидела ребенка и подумала, что он точно ей пригодится для какого-то дела в будущем, о котором еще ничего не известно, но которое точно будет ужасно важным? – сказала я.

Он усмехнулся:

– И слово не скажи. Вы в ответ десять. Знаете, я увидел ее однажды в деревне. Она пришла со своей... – Он на секунду замолчал. – Как это у вас называется? Наставницей, верно? Они о чем-то разговаривали с главным. Жуткий патриарх, я помню. Женщин вообще за людей не считал. Как-то его жена из колодца набрала ведро воды. Принесла ему, а там перышко куриное оказалось. Так он это ведро на нее же и вылил. А с Ниной и ее спутницей разговаривал совсем не так. Стоит огромный мужик почти два метра ростом, перед ним две женщины, еле доходившие до плеч, а он глаза в пол опустил, губы поджал и смотрит, как щенок на хозяек. Сейчас говорят не так – вы стали предпочитать общаться на равных.

Возможно, я неправа? Вдруг он и правда подойдет? Нина говорила, что нужна опора, иначе не устоять, так почему бы не опереться на него? Филипп так много знает, вероятно, еще больше, чем говорит. Мне не придется объяснять, доказывать, оправдываться.

– Все зависит от того, кто староста, – сказала я. – Если он готов нам помогать и не думает, что хранительницы все разрушат, не собирается поднимать бунт, то мы коллеги. Если же склонен к недовольству и недоверию, то лучше встать на ступень выше.

– Я смотрю, кто-то уже готов. Держу пари, вы следующая.

– Еще ничего не решено. Есть Софа.

– О, она не подходит. Я перекинулся с ней парой фраз – без царя в голове...

– Не говорите так.

– На первый взгляд. Не подходит она по другой причине. По рассказам Нины, она может легко сломаться, не выдержать напряжения. А вы более стойкая. Конечно, не без недостатков, но, по крайней мере, не бросите все, а Софа может, не так ли?

Только сейчас я заметила морщины. Прямо как у Нины, у глаз и у уголков рта, на лбу. Неужели он тоже много улыбался? Может быть, раньше? Здесь он чаще хмурился, был серьезным или ухмылялся. Неужели дело в месте и компании?

– Нина рассказала вам все в подробностях.

– Мы стали приятелями после того, как я увидел ее в деревне. Дождался, пока она останется одна, подбежал и даже не помню, что сказал, но мы начали вести переписку. Она однажды даже пригласила меня сюда. В этот дом. Так что здесь я не первый раз.

Видимо, мы для него все-таки не монстры.

– Вы были влюблены в нее?

– Что? – Он опять нахмурился.

– Вы были влюблены в нее? Мне кажется, мужчин, которых обошла эта участь, больше не осталось. Она разбила вам сердце, не так ли?

– Не так. Я побаивался ее. В деревне рассказывали, что они делали. Что вы делаете. Несмотря на восхищение, смелости влюбиться в кого-то подобного мне не хватило.

Вот и ответ. Он боится, но судить это бессердечно и глупо. Если бы я знала то, что знаю сейчас, будучи обычным человеком, если бы никогда не убивала животных, не вынимала сердца, не резала ладоней, я бы тоже испугалась. Я зациклилась на собственных эмоциях, и даже мысль о том, что он не захочет делить со мной все это, не промелькнула в голове. Не каждый готов стать спутником, быть на шаг позади, уступая все самое важное. То, что Нина назвала подарком, оказалось живым человеком.

– Но вы так и не сказали, зачем приехали сюда?

– Правда? Неужели не упомянул ни разу за весь рассказ?

– Нет, ни разу. – Я смотрела ему в глаза. Они были серыми под цвет рубашки. Та же рубашка, что тогда на берегу.

– Вот как. – Он взглянул на свои часы.

Такие же старомодные, как и весь он. Прямоугольный уродливый циферблат и тонкий ремешок совершенно не шли ему.

– Тогда оставим на следующий раз. Я вижу, вы только встали, а я хотел немного поработать. Так что не буду больше тревожить ваш покой. Увидимся за завтраком.

Он легко поднялся и быстро вышел из комнаты. Наши разговоры давали так мало ответов и оставляли за собой вереницу вопросов. Лучше бы они вообще не случались. Лучше бы он никогда не заговаривал со мной. Лучше бы не подходил ко мне на поле. Лучше бы не находил на берегу. Лучше бы никогда не приезжал. Тогда все было бы гораздо проще.

Я бы могла поведать о том, что ему суждено. Но Филиппу не хватит смелости. Так он и сказал. Однако хватит мыслей об этом на сегодня. Есть дела поважнее.

Каждое последнее воскресенье месяца мы отправлялись в деревню, чтобы разузнать у жителей их желания и беспокойства. Возможно, кто-то заболел, доктор так и не доехал, а Тимофей не может помочь. Град побил весь урожай. Любимый пес хромает на одну ногу. С самого утра выстраивалась огромная очередь, а мы раздавали заранее сваренные отвары, читали заговоры, ходили в дома к больным, чтобы поводить полынью над головой. Взамен местные снабжали нас едой, вспахивали поля, не останавливали ветряные мельницы, а главное, не уезжали. Сегодня как раз наступил такой день. В течение года мы с Ниной навещали жителей вдвоем, но как только приезжала Софа, она старалась влиться в колею. Набрав с лихвой трав и отваров, мы сели в машину и поехали в сторону деревни.

– Сегодня праздник, – сказала Нина, не отрывая глаз от дороги. – Дочь старосты выходит замуж.

– Мы приглашены? – спросила Софа.

– Конечно, и не только мы. Я подумала, что свадьба будет еще одним замечательным испытанием для наших гостей. Тем более, они так хотели посмотреть деревню.

– Получается, дочь старосты чисто случайно решила выйти замуж именно в последнее воскресенье месяца? – Я сидела на заднем сиденье и видела ее лицо лишь в зеркале.

– Он хочет, чтобы мы провели ритуал на благополучие.

– А они что?

– Примут всех на свадьбе и ни словом не обмолвятся гостям о наших делах.

– Очаровательно. – Я откинулась на спинку. – И когда вы об этом договорились?

– Федор давно просил, чтобы мы пришли. Я согласилась, но цену не назначила, сказала, что сочтемся. Вот и пришло время. Тимофей привезет их к вечеру. Как раз закончим дела.

Деревня была небольшой, но ухоженной. На первый взгляд тут все осталось таким же, как и много веков назад. Маленькие деревянные дома с расписными ставнями. Стоги сена; повозки, запряженные лошадьми; коровы щиплют травку, а по улицам бегают чьи-то гуси, наверняка потерянные доброй хозяйкой. Однако прогресс не обошел и столь далекое место. Все жители пользовались смартфонами, и, в отличие от нас, здесь была не только, о боги, связь, но даже Интернет, который не нужно ловить, забираясь на подоконник и молясь, чтобы он не треснул! На крышах стояли антенны, женщины и мужчины носили джинсы, прикрывали головы кепками и пользовались газонокосилками, а не старыми косами.

Обычно собрания проходили в доме старосты, но сегодня из-за свадьбы, как сказала Нина, нам придется расположиться на главной площади. К счастью, погода была хорошей, ярко светило солнце, и, подъезжая к месту, мы увидели, что нас уже ждет конструкция, похожая на ярмарочную палатку. Небольшой навес, под ним три стула и несколько столов. На самом большом стоял графин, доверху наполненный прозрачной жидкостью. Рядом располагались три граненых стакана, так что можно было слепо понадеяться на водку.

На самом деле, я находила вылазки не только полезными, но и приятными, иногда даже развлекательными, хотя пыталась это отрицать. Софа была права, говоря про болото. Мы медленно плавали в днях, наполненных одинаковыми фразами, лицами, рутиной, которая иногда приедалась даже мне. Мы варились в собственных словах, однотипных мыслях. Во время ужина, ровно до того, как сесть, но уже держа салфетку в руках, чтобы положить на колени, Тимофей произносил: «И что сегодня Маргарита для нас наколдовала?» Удивительно, но во время завтрака и обеда он садился за стол молча. Возможно, потому что не было большого разнообразия, а возможно, потому что у него были свои ритуалы, которые он скрывал от посторонних.

Постепенно, как бы мне ни хотелось казаться мизантропом, я полюбила воскресенья. Глоток свежего воздуха, хоть часто и забывалось, как он необходим. По завершении дня возвращаться домой было немного тяжело, но приятно. Вихрь забот постепенно уносил обратно в болото. Однако сегодняшний день отличался – работа будет длиться гораздо дольше, вдобавок придется быть настороже. Не хватало, чтобы кто-то ляпнул лишнего.

Мы вышли из машины и расположились под навесом. Только восемь утра, есть еще полчаса перед началом.

– Так, давайте обсудим, – сказала Софа. Нина сидела посередине, Софа рядом, а я разбирала сумки позади, расставляя баночки. – Мы притащим группу людей, которые ничего не знают о нашем деле, в единственное место на Земле, в котором все об этом деле знают, чтобы секретно раскрыть одного подлеца. Я правильно понимаю?

– Абсолютно.

– Никаких опасений, что что-то пойдет не так?

– В любой ситуации может что-то пойти не так, – спокойно сказала Нина. – Да ты нашла кого опасаться. Даже если одному сболтнут лишнего, а он расскажет другим, то никто не поверит. Спишут на опьянение или идиотизм. В конце концов, они друг с другом не очень хорошо знакомы, подумают, что кто-то умалишенный.

– А если разболтают нашей мишени?

– И что же она сделает? Убежит? Подозрительно. Ничего не изменится.

– Получается, слепо доверяем случаю. Такое по мне.

Спустя полчаса площадь была наполнена людьми. Они тихо переговаривались, занимая очередь и решая, кого пропустить вперед. Первой, ровно в восемь тридцать, к нам подошла тучная женщина в цветастом платье до пола. Густые волосы убраны в косу, у корней виднелась проседь, на круглом лице выделялись большие карие глаза.

– Доброе утро, Нина. Доброе утро, Варвара. Доброе утро, Софья, – сказала она, теребя кончик косы.

– Доброе утро, Вера. Как у тебя дела? – начала Нина.

– Ох, не очень. Муженек мой захворал. Подцепил что-то. Думали, обычная простуда, да не тут-то было. Мы его лечили, лечили, а ему только хуже. Тимофей даже приходил, прописал таблетки, да не помогли они. Говорит, плохо слышать начал. Я боюсь, как бы он совсем не оглох.

– Да, Тимофей говорил. Обычный грипп, видимо, осложнения. Варя?

– Почти готово. – Я быстро собрала набор из трав. – Пить утром и вечером. Заваривать крутым кипятком, оставить на пару часов в самом темном углу дома. Пока он будет пить, надо читать заговор. Вот. – Я передала бумажку и мешочек. – После выздоровления...

– Сжечь. Я знаю. Спасибо большое, кумушки. Всегда помогаете.

Она склонила голову и быстрым шагом скрылась в толпе.

– Вера... Как фамилия? – спросила Софа. В ее руках была ручка.

– Воронцова, – ответили мы одновременно.

– Так. Вера Воронцова. Муж – осложнение на уши. Травяной отвар на основе крапивы. Плюс заговор на выздоровление. Все правильно?

– Добавь еще узнать, как дела через неделю. А то вдруг оглохнет, а мы ни слухом ни духом. Авторитет не восстановишь. Следующий!

Пока Софы не было, мы вели дневник записей по очереди. Нина брала на себя обязанности опрашивателя: интересовалась, как дела, что случилось, проявляла заботу и понимание, одновременно записывая, кто пришел и что хотел. Я в это время быстро выбирала нужные отвары, решала, нужен заговор посильнее или хватит обычного. Если же ситуация была серьезная, мы проводили обряды сами. Затем менялись – мне приходилось разговаривать и записывать, а Нине собирать травы. С возвращением Софы привычная и отработанная структура немного менялась, но роли оставались те же.

Второй, третий, влиться было несложно, а вот возвращение из потока проблем, слез и благодарностей иногда становилось испытанием. Напротив Нины сел мужчина, перед этим почтительно поклонившись, и начал рассказывать, что у него сгорел сарай со всеми запасами зерна. Пока Нина расспрашивала, я начала искать заговор, оберегающий от дальнейших потерь. Потянулась за солью, но в глазах резко потемнело, зашумело в ушах, и я схватилась за край стола, пытаясь не упасть. Голос мужчины растворился в пространстве, пеленой тумана заволокло стол и все вокруг.

Огонь. Но не тот, что греет и спасает, а тот, что уничтожает живое. Огромное пламя доставало до неба, но люди стояли и смотрели, не пытаясь убежать или потушить его. Смазанные, закрытые дымом и разгоряченные теплом. На секунду порыв ветра открыл одно лицо. Это была я. Слезы на щеках, одежда в грязи. Кто-то позади, прячущийся во тьме, окликает, и я поворачиваюсь.

– Варя, ты тут?

Софа с силой сжимала плечо. Мне всегда было интересно, как я выгляжу во время видений и после них. Однажды я пыталась вызвать одно перед зеркалом, но ничего не получилось. Нина говорила, что я застывала, будто восковая фигура, не дышала и иногда не закрывала глаза, что достаточно жутко, наверное, если смотреть со стороны. Кукла, а не человек. А потом, словно в сказке, кукла оживала, начинала моргать и дышать. Не больше минуты, слава богу, а то я бы задохнулась.

– Все нормально. – Я убрала ее руку.

Софа испуганно смотрела, и только тут я поняла, что она закрывает меня от людей. Им нельзя видеть. Нельзя знать.

О том, что я могу заглянуть в будущее, проболталась Маргарита. Одним ранним утром, пока она готовила завтрак, а я самозабвенно отвлекала ее от этого болтовней, пришло видение, когда я дотронулась до ее руки. Маленькая девочка с золотистыми волосами, убранными в две растрепанные косички, падает в колодец и ломает шею. Тогда я еще плохо знала жителей деревни, но колодец я запомнила хорошо. Пришлось рассказать Маргарите.

– Девочка с такими косичками растрепанными. И еще платье у нее дурацкое какое-то было, – я пыталась объяснить, что увидела, – то ли заяц, то ли медведь.

– А шрам на подбородке был? – Маргарита скомкала фартук в руках.

– Да, кажется.

– Это дочка Светки.

Светка была ее подругой. Маргарита много рассказывала, как они дегустировали настойки, которые та делала на продажу. Немедля ни секунды, Маргарита, даже не стянув фартук, рванула к машине. Я поспешила за ней, и вместе мы доехали до деревни. Если обычно путь занимал около тридцати минут, в тот раз хватило двенадцати. Колодец нашли быстро. Тем более, около него как раз прыгала девчонка с косичками. Мы схватили ее в ту секунду, когда она решила повнимательнее посмотреть, что находится на дне. Объятия, отчитывания и снова объятия. Вместе дошли до ее дома, и пока я заваривала успокаивающий чай, Маргарита объясняла Свете, что случилось. Не слышала, что конкретно она сказала, только на следующее утро знала вся деревня. Местные никогда не пытались прийти в Дом. Уж слишком было опасно и неуважительно. Но они присылали записки через Тимофея или Маргариту. Поэтому Нине пришлось серьезно их отчитать, будто школьников.

– Будущее изменчиво, – говорила она, стоя перед жителями. Весь вечер предыдущего дня мы придумывали речь. – И оно в ваших руках. Вы просите Варвару узнать, что ждет впереди, даже не задумываясь, как опасно это может быть. Не только для вас, нет! Но и для нее. – Я стояла на пару шагов позади со скорбным видом. Было решено, что Нина, как самый уважаемый человек на много километров, будет вещать, а я грустно смотреть, притворяясь, что видения меня настолько истощили, что сил и слово вымолвить не осталось. Это было недалеко от правды. – Мы посвящаем нашу жизнь, служа друг другу, поэтому без уважения и понимания все то, что было выстроено веками, упадет. Мы разрушим себя и ближнего, исчерпаем до дна. Да, у одной из хранительниц открылся удивительный дар, который может стать ношей, если не относиться к нему бережно. Если не относиться бережно к ней. Задавая вопросы о будущем, вы эгоистично истощаете то, что может спасти жизни ваших детей. Ведь жизнь Кати, дочери Светланы, уже была спасена. И ваши будут, если поток вопросов о будущих мужьях и женах, о том, стоит ли что-то покупать и вкладывать деньги, прекратится.

И он действительно прекратился.

Софа все еще подозрительно смотрела.

– Ты что-то видела?

– Нет, просто голова закружилась.

Я делилась только конкретными видениями. Теми, которые могут спасти. Но раз я сама смотрела на пожар без страха, значит, спасать пока некого. А еще я давно сделала один вывод: если в видении вижу себя, значит, и выводы предназначены только мне.

Один за другим они продолжали приходить, делились проблемами, спрашивали совета. Пришло время поменяться местами.

– Не знаю, за кого замуж-то выйти. За Гришу или Володю? – спрашивает молодая девушка. У нее длинные светлые волосы и зеленые глаза. Мягкое солнце оттеняет тонкие черты лица.

– Марина, тут мы тебе не поможем. Надо самой решать, – вздыхаю я, пока Нина записывает, а Софа стоит позади, готовая собрать травы.

– Ну как же так! Варвара, вы же и будущее видите. Посмотрите, пожалуйста, с кем я счастливее буду.

Иногда некоторые забывали речь Нины, поэтому нужно было осаждать их.

– Так не пойдет. Мы с вами договаривались, что гадать я никому не буду.

– Но...

– Никаких «но». Посмотри, там за тобой очередь. У половины кто-то болеет, а, может, и при смерти лежит, а ты жалуешься, что женихов слишком много. Только одним можем помочь. Софа, дай камни. Они в коробке под столом. – Она протянула небольшой бархатный мешочек. – Перед сном задай камням вопрос, затем положи под подушку. Утром проснешься и будешь знать ответ. А теперь иди.

– Ой, спасибо! – Она выхватила мешочек из моих рук, радостно подскочила и унеслась прочь.

– А что это за камни? Мы же в мешочках не выдаем, а тут наборов двадцать.

– Двадцать? – удивленно спросила Нина. – Такими темпами у нас вся галька на пляже закончится.

– Галька? – Софа не понимала.

– Да, обычные камни, – ответила я. – Ты же не думаешь, что я правда буду заглядывать в будущее? А так панацея. Она сама знает, за кого выходить замуж, а пришла сюда, чтобы в случае неудачного брака свалить вину на другого. Следующий!

Люди приходили к нам, словно к врачам, но нашими инструментами были не страшный стетоскоп или наводящий ужас укол. О нет! Мы лечили чудесами, спрятанными в раскрашенных деревянных ящиках, высушенными цветами и странными, не рифмующимися словами. Как будто пришел на прием в больницу, а вместо рентгена тебе показывают фокусы. То зайца достанут из шляпы, то карту из уха. Никакой боли, никаких страхов. Лишь толика магии. Тем не менее, мы были крайним вариантом. Если что-то случалось, первым приезжал Тимофей, ведь роды магией не принять. Для них он тоже был колдуном со своим чемоданчиком, на котором, наверное, какая-то руна в виде красного креста. Врач или хранительница, для многих из них мы не были людьми.

После меня пришла очередь Софы, я взялась за ручку, а Нина встала позади.

– Помоги, дочка. Куры все передохли. Не знаю, какая беда напала. Вот только все хорошо было, бегали да орали, хорошие мои. Вдруг за неделю одна за другой. Того. Чего делать? – теперь перед нами сидела бабушка с клюкой. От солнца голову прикрывал белый платок, щедро усеянный пестрыми цветами. Пара седых прядей выбивалась, и она постоянно убирала их дряхлой рукой. Интересно, какого цвета они были раньше? Может быть, рыжие?

– Могу предположить, что они у вас просто заболели и умерли. Надо было вовремя лечить, – уверенно сказала Софа.

Я слышала, как Нина, до этого перебиравшая настоящие камни, вдруг замерла.

– Какая болезнь, дочка? Прокляли их, точно тебе говорю.

– Думаете, что ваших кур прокляли? И кто же?

– Как кто? Да Ленка и прокляла. Соседка моя. Я давно видела, как она поглядывает на моих курочек. У нее-то полудохлые, смотреть страшно. А мои были какие! Красоточки! А петух! Ой, как заголосит, не заткнешь.

– Бабушка, – начала Софа.

– Баба Нина зови меня.

– Хорошо. Баба Нина, куры ваши не от проклятия передохли, а вы их, наверное, накормили чем-то или курятник долго не убирали, вот и результат.

– Ты мне зубы не заговаривай, а помогай, – сказала она строгим голосом.

Я перестала записывать. Молчавшая до этого Нина подошла к столу:

– Софа, сходи в машину за водой, а то больше нет. А Варя закончит.

– Но...

– Быстренько, милая.

Софа, немного растерянная, встала и, глянув на полную литровую бутылку воды, ушла.

– Варя, продолжи, пожалуйста.

Куры. Да, и таким приходилось заниматься. Конечно, не Нине, подобные проблемы она всегда перепоручала.

– Баб Нина, успокойтесь. Сейчас дадим вам соли, будете немного добавлять в корм новым курам. Проклятия и правду тут, скорее всего, нет, просто болезнь. Нужно вам внимательнее следить за питомцами, а если начнут хворать, сразу лечить.

Нина передала соль, и бабушка, тепло благодаря, ушла.

– Не надо было так грубо разговаривать, – сказала Нина, когда Софа вернулась.

– Варя же говорила так с той молодой девушкой.

– С молодыми можно. А с пожилыми аккуратно надо. Видишь же, что на ладан дышит. А если здесь умрет, что говорить будут?

Следующие несколько часов прошли в тех же заботах, жалобах и благодарностях. Солнце сначала достигло зенита, а затем, сколь жалобно я бы на него не смотрело, начало клониться к закату. Лица понемногу сливались, я, время от времени теряясь в собственных мыслях и фантазиях, записывала имена, собирала травы, задавала вопросы.

– Привет, Коля, что у тебя случилось? – немного устало проговорила Нина. Теперь мы оказались в той же позиции, что и утром. Я стояла позади. Утреннее видение почти стерлось из памяти.

Коля был взрослым мужчиной, уже дедушкой. Черные пышные усы на худом лице скрывали верхнюю губу, глаза голубые, но не как у Нины. Они были гораздо ярче, будто светились изнутри. Будто кто-то, пока Коля спал, провел к ним электричество. На голове осталось немного волос, прикрывающих лысину. Одет он был просто: застиранная клетчатая рубашка, заштопанные спортивные штаны с двумя полосками. На руке – большие металлические часы, которые, как я увидела издалека, не ходили.

– Ксюшка слегла, – сказал он тихо и замолчал.

– Внучка? Простудилась?

– Нет. – Он опять затих на несколько секунд. – Она говорила, что все хорошо, что ей нужно просто полежать и все пройдет. Но она уже три дня лежит. Сегодня проснулась совсем бледная, я ей чаю налил. Иди, говорю, спи. Она и пошла. Сейчас смотрю, время уже шестой час, пошел будить, чтобы хоть поела. Она ни в какую. Чего-то ворочается, сопит, бормочет.

– Чем она заболела?

– Не знаю. Вроде кашляла, но температуры не было.

– А сейчас есть?

– Есть.

– Сколько?

– Почти сорок, – с трудом проговорил он.

Он сидел, скрючившись и опустив глаза, в своем пузыре вины и отчаяния. Да, я должен был забить тревогу раньше. Да, это я виноват, что пришел так поздно. Да, я боюсь возвращаться в дом. Я знала, что она была его единственной внучкой. Родители привезли на лето. Жена давно умерла, а дети навещали нечасто, поэтому большую часть года он коротал в одиночестве с верным псом Яком. Был он нелюдим, но, как приезжала внучка, сразу становился веселее. Нам Николай не очень доверял, считал ведьмами и предпочитал ходить в церковь.

– Софа, ты остаешься за главную. Мы с Варей пойдем.

Софа кивнула. Мы быстро набрали трав, камней и взяли фолиант. Сначала по главной улице вглубь, затем два раза повернуть направо, и вот мы у калитки, за которой скромно стоял, будто извиняясь, старенький деревянный дом. На него отбрасывали тень большие ели, и почему-то подумалось, как же внутри должно быть сыро! Наверное, почти все тут было построено своими руками. Даже этот кривоватый забор, у которого стояли клумбы – ненужные шины, а в них несколько хиленьких цветочков, за которыми ухаживали со всей любовью, несмотря на то что они никогда не зацветут во всей красе.

Николай открыл калитку дрожащей рукой, и лишь мы зашли во двор, раздался грозный лай. Як держался поодаль, но был готов в любую минуту броситься на чужаков. Большой и лохматый, с острыми клыками и мощными лапами, он производил впечатление настоящего защитника дома. Точно не убежит, если воры залезут. Неподалеку стояла будка, такая же нелепая, как и забор. Николай наверняка сколотил ее сам из досок, что остались после строительства дома или бани. Пришлось долго искать подходящие гвозди в сарае, а потом еще и покрывало, которое было не жалко. Собака вообще на земле спать может! Крыша будки была немного перекошена вправо, но покрашена в веселый желтый цвет, так не подходящий Яку. Я присмотрелась и увидела новую железную миску, большую, добротную, и плед, такой же яркий и нелепый, как крыша. И точно не старый.

– Успокойся, Як, свои, – прохрипел Николай.

Пес подбежал к нему, и большая шершавая рука упала на лохматую голову. Як прекратил лаять и вернулся на свое место.

Открыв дверь, мы очутились в полумраке и прохладе. Тут и правда сыро, но в невыносимую жару, должно быть, рай.

– Пойдемте, – сказал Николай и прошел вперед по узкому коридору.

Кровать стояла у стены, а на ней под миллионом одеял пряталось что-то маленькое и хрипло сопящее.

– Вскипяти чайник, – сказала Нина.

Я подошла к девочке и убрала одеяло с лица. Ксюша выглядела совсем малюткой, хотя была уже подростком. Серое лицо покрылось испариной, брови сведены вместе. И тут она начала кашлять. Неистово, очень громко, страдальчески.

– Вот. – Николай принес металлический чайник. – Я как раз недавно грел, чтобы ей чая сделать.

Он поставил чайник на стол и отошел в угол.

– Выйди-ка пока, – приказала Нина, и он тяжелой походкой вышел на улицу.

Пес подошел к хозяину. Ступеньки скрипнули.

Я достала малахит, положила один камень на лоб девочки, один вложила в руку и сомкнула пальцы. Нина собрала в небольшой букет шалфей, корень аира и ромашку, достала из кармана джинсов зажигалку и подожгла. Белый дым окутал комнату, Нина приблизилась к кровати и начала водить травами из стороны в сторону так, чтобы все тело Ксюши было за пеленой белого смога.

Открыв фолиант на нужной странице, я начала читать:

– Прошла она через поле красное, через реку бурлящую, через избу пылающую, через ветер могучий. Путь недуг отпустит, да не погубит, да больше в дом этот не придет. Да будет так.

Нина подошла к столу и опустила сбор в чайник.

– Может, в следующий раз просить, чтобы воды из колодца принесли? А то больно быстро они нынче чайники кипятят. Ничего не успеваешь.

Я закрыла книгу, подошла к Ксюше и забрала малахит. Он стал черным.

– Да у него как раз старый чайник, думала, пока будет следить за ним, мы все сделаем. А он, видишь, горячим оказался. Ой, давай окно откроем, а то этот запах меня скоро саму в могилу сведет. Иди позови Колю.

Я вышла на крыльцо и увидела, как он сидит на ступеньках, а грозный Як в попытке успокоить хозяина послушно положил голову на колени и лизал ладони.

– Все готово, – я дотронулась до плеча, – не переживайте, она поправится. Вам нужно только поить ее горячей водой почаще, а так все нормально.

Очень неуверенно, еле переставляя ноги, он зашел в дом, став явно старше, чем был десять минут назад.

Коля подошел к кровати и улыбнулся:

– Щечки порозовели!

– Да. Все хорошо.

Свадьба была очаровательной. Во-первых, потому что я не принимала в организации никакого участия, а во-вторых, потому что ритуал на благополучие провела Софа. Теперь мы находились в белом шатре, поставленном на поле отцом невесты. На торжество пришла вся деревня. И Марина с одним ухажером, а не двумя. Как жаль! Баба Нина без новых кур. Еще печальнее. Вера пока одна, потому что мужу нельзя пить. Даже Николай зашел. Сказал, что Ксюша сама встала, села за стол и поела суп. В общем, день можно было считать удачным ровно до того момента, как Тимофей привез наших гостей.

Первыми зашли Лора с Мартой. Они были одеты в вечерние платья, красиво переливающиеся в свадебных огнях. Мы, конечно, тоже переоделись, но не было времени ни на прически, ни на макияж. Все равно лучше, чем прийти в пропитанной потом и пахнущей зверобоем футболке. Мать с дочерью же выглядели, словно пришли на бал. Волосы убраны в аккуратные пучки, украшенные заколками с цветами – у Марты пестрые ирисы, а у Лоры скромные лилии белого цвета. Идя под руку и оставив Иосифа плестись где-то позади, они были похожи скорее на двух сестер, чем на мать с дочерью. Возможно, магия макияжа или же недостаток освещения. Мужчины, как это обычно бывает на любых торжественных мероприятиях, одеты были скучно. Тимофей без пиджака, лишь в одной рубашке, которую сам наспех погладил, были видны заломы. Без Нины он не становился бытовым инвалидом, а справлялся со всеми мелкими обязанностями не идеально, но удовлетворительно. Да, совершенно точно, без нее жизнь была бы пустой, серой, бессмысленной. Но она была бы. А Нина ни секунды бы не вынесла в мире без Тимофея, ведь и мира бы не было. Вакуум. Безвоздушное пространство, беспощадно расщепляющее человеческую душу.

За Тимофеем шел судья. Он и не переодевался, его костюмы сгодились бы не только для свадьбы, но и для похорон. Филипп в этот раз был в черном пиджаке. Новый, без потертостей, да и пуговицы, кажется, на месте – вещица специально для выхода. Взял ли он его на всякий случай или точно знал, что пригодится? Черный удивительно шел его серым глазам, но это уже мое оценочное суждение, очевидно разделявшееся Мартой. Она, как признаться и я, поглядывала на него. Многое в Филиппе оставалось прежним: тот же человек, что сидел напротив во время ужинов, тот же, что говорил со мной на пляже и нашел в домике на берегу. Но теперь он был в других декорациях, и я, как неприхотливый зритель, покупалась на дешевый трюк режиссера, одевшего героя в одежду понаряднее и поместившего в помпезную обстановку. Все это стачивало острые углы его недостатков. Или и здесь работал приглушенный свет?

За ним шел Иосиф в коричневом пиджаке, который он надевал на один из ужинов. А вот доктору, видимо специально отставшему от остальных, следовало бы идти в компании прекрасных дам. Оглядев его с ног до головы, я изумилась. Петр совершил непростительное преступление, за которое его могли бы повесить или распять, – пришел в белом, а белое надевает лишь один человек на свадьбе, и это не самый напыщенный гость. Тем не менее привлекательностью он не уступал Филиппу. Белый костюм оттенял медные вьющиеся волосы и усы, подчеркивал правильные мягкие черты. Глаза хитро блестели, так и крича: «Я знаю, что хорош. Мне нужно лишь пальцем поманить, чтобы захомутать какую-нибудь красотку».

Такой компанией они и появились на торжестве.

Европеизация была не чужда и самым далеким уголкам страны, поэтому столики, к моему огромному разочарованию, стояли не великолепной буквой П, а были разбросаны словно островки по всему помещению, оставляя место для океана под названием «танцпол» или «место для драки, когда все напьются, ведь мы же все-таки в деревне». Венчал небольшую планету «континент» в виде столика молодоженов. Жених уже был хорошенько пьян, а невеста не такой уж радостной. Нас посадили не рядом с парой, а чуть дальше, но не в самом конце, дабы показать свое уважение, но и не обделить родственников. За один столик мы бы не разместились, поэтому к нам троим подсели Тимофей, Филипп и Альберт, а остальные присели за нами.

– Ох, кажется, невеста зовет. – Софа встала в тот же миг, что сели мужчины. – Наверное, что-то с платьем. Сейчас вернусь.

Она уверенной походкой удалилась.

– Как прошел день? – спросил Тимофей Нину, присаживаясь.

– Весь в заботах.

– Тут очень симпатично. Не зря вы сегодня весь день помогали украшать зал, – сказал Альберт. – Уверен, это была нелегкая работа.

– Верно. – Нина немного нахмурилась. – К счастью, Варя и Софа отлично справились. Скажу честно, было несколько сложных ситуаций, но Варя решила их без особых усилий.

– Неужели? А как же Софья? Тоже показала себя в лучшем свете?

– Софа большая молодец, но ей иногда не хватает эмпатии в работе с людьми.

– Вот как. Именно поэтому она поняла, что невесте нужна помощь, и убежала еще до того, как та успела позвать?

Нина замолчала. Я увидела, как Тимофей сжал ее руку под столом. Она никогда не позволяла так разговаривать с собой, но сейчас будто утратила дар речи. Может быть, и судья когда-то рос в деревне, как Филипп. Поэтому ему знаком ритуал с посещением жителей, а ложь видится бессмысленной и оскорбительной. Такой она и была по своей сути. Все мы видим огромного слона посреди комнаты. Мы втроем его сюда привели, Филипп видел его с детства, а Тимофей познакомился несколько лет назад. К тому же все в шатре знают о нем, кроме одного столика из четырех человек позади нас. Так к чему же ужимки, попытки скрыть все эвфемизмами и не называть слона своим именем? С другой стороны, при чем тут Софа? Зачем судье интересоваться ее ролью в сегодняшнем деле?

Вдруг она материализовалась из неоткуда, что-то прошептала доктору на ухо и увела с собой. Обернувшись, я обнаружила, что невесты нет, однако жених не скучал. После многочисленных тостов он еле сидел, но подоспевшие товарищи, облепившие его с двух сторон, не давали упасть в салат лицом. Они громко смеялись, хлопали друг друга по спинам и продолжали пить водку как воду. Ничем хорошим это не закончится. Говорят, можно увести девушку из деревни, но не деревню из девушки. В нашем случае локация даже не менялась.

– Здесь красиво, – сказал Филипп. – Я думал, мы придем на настоящую деревенскую свадьбу, а тут все как в американском фильме. Кроме жениха. Он из русской мелодрамы.

Все улыбнулись.

– Ну не груби уж, – отозвался Тимофей, все еще держа руку жены. – Может, он на радостях. Или от нервов.

– Тогда тут либо огромная радость, которой можно позавидовать, либо нервы ни к черту. Кстати, надеюсь увидеть драку. – Он отхлебнул шампанского.

В чем-то наши мысли сходились. Часть гостей веселилась на танцполе, задорно отжигая под хиты разных поколений, мы же были слишком трезвы для этого. Основную часть мероприятия застала лишь Софа. Она проводила ритуал в новом доме молодоженов, помогала невесте не сойти с ума, на ходу заваривая чай, поправляла платье и, кажется, стала новой лучшей подругой дочери старосты.

Ближе к вечеру Нина обнаружила, что Маргарита не упаковала наши наряды, поэтому срочно поехала в Дом, да так, чтобы никто не заметил и не начал расспрашивать. Я же в одиночку заканчивала работу с местными, которые запоздали и не торопились на свадьбу или просто решили не идти.

Из-за работы Тимофею пришлось убеждать гостей, что присутствовать на самой церемонии не имеет смысла. Она будет очень долгой, потом жених с невестой пойдут фотографироваться, а гостей оставят на произвол судьбы без еды. Поэтому нужно приехать к фуршету. К этому времени освободились и мы.

– О, это же песня, под которую мы с тобой танцевали на нашей свадьбе, – произнесла Нина после затяжного молчания. Теперь она стала такой, как всегда. Туча грусти рассеялась над ее головой. – Помнишь? Вот настоящий хит. Всем поколениям нравится.

– Да, точно, – улыбнулся Тимофей. – Ну, грех не потанцевать.

Он встал и протянул ей руку.

– С удовольствием, – отозвалась Нина, и они проплыли в центр зала.

Он нежно обнял ее за талию, а она положила голову ему на плечо, хоть рост у них был одинаковый. Они качались из стороны в сторону, совершенно не попадая в ритм, но оба не замечали этого. Как и людей вокруг. Как и нас. Как, кажется, и музыки.

– Что-то давно ни Софьи, ни невесты, ни Петра не видно. Пойду поищу их. – Судья поднялся, опираясь на трость, и растворился в толпе танцующих.

Я осталась с Филиппом наедине.

– Давно я не был на свадьбах, – сказал он.

– На деревенских свадьбах? – Я не обернулась, а продолжила смотреть на Тимофея с Ниной.

– В том числе.

– Много вы их застали, пока жили здесь?

– Нет. Лишь одну, и ту помню смутно. Мне было лет четырнадцать, и выходила замуж наша соседка. Праздновали у них во дворе, а потом кто-то решил сжечь куклу. Родители жениха специально раздобыли. Точнее, попросили у вас. На счастье. Они и в этот раз жгли?

– Не знаю, меня там не было.

– А где же вы были?

– Делала дела. И как? Сожгли куклу?

– Да. Так сожгли, что огонь перекинулся на наш дом. Он и сгорел.

Я обернулась:

– Что?

– Все же пьяные были, еле ноги по земле волочили. Один умник нашел какую-то канистру, думал, с водой. – Он смотрел мне в глаза. – Все, что помню, этот мужик рядом со мной стоит, открывает канистру, половину проливая на меня и себя, потом окатывает водой стену дома, а оказывается, что это совсем не вода, а чистый спирт. Так я ресниц и лишился. И бровей. Мог и жизни, если бы не Нина. А потом мы всей деревней разгребали мусор, выносили, что осталось. Мир не без добрых людей. Нам повезло, сгорело не все, но отстраиваться заново пришлось.

– И после того, как хранительница спасла вас дважды, вы не доверяете нам. – Негодование взяло верх над жалостью.

Он поднял брови:

– А кто принес куклу, чтобы поджечь? Из-за кого лес заколдован, что в него не зайти. Если бы хранительниц не было, со мной бы ничего и не случилось.

– Вините нас во всех бедах?

– Нет, лишь в некоторых. – В глазах я не увидела злости или не хотела видеть. Всего лишь насмешка.

– Мне жаль, что это произошло.

– Не стоит. Вы-то точно здесь ни при чем. – Он откинулся на спинку стула.

– Я одна из хранительниц.

– У всех есть недостатки. Не поверите, но даже у меня.

– У вас? Какие же?

– О, много. Слишком острый ум. Или же невероятная стойкость характера. Или вот еще... Невообразимая ответственность.

– Вы как на собеседовании, когда спрашивают о недостатках: «Я чересчур ответственный». Если вам нужна работа, то могу предложить. Правда, придется трудиться за еду. Можете, например, вместо меня собирать травы или охотиться на животных. Даже можете заговоры вместо меня писать.

– Вы мне нравитесь. – Он оперся локтями об стол.

Неожиданный удар откровенности, который я не ожидала. К чему? Чего он хочет? В долгу я оставаться не собиралась.

– Зачем Нина вас пригласила?

– Не хотите потанцевать?

– Песня сейчас уже закончится.

– Будет другая.

– В другой раз и потанцуем.

– Боитесь, что произойдет то же самое, что на поле?

Я не могла оторвать от него глаз. Расслабленный, он окутывал меня своей энергией, затаскивал в омут, и я не могла выбраться. Там тепло и безопасно, а главное, не было посторонних. Будто гипнотизер с часами или заклинатель змей с дудочкой, он заставлял осечься, успокоиться и замолчать. Держал меня, даже не касаясь, и что-то говорил, не открывая рта. О, как плохо я знаю людей! Иначе бы раскрыла все секреты в полунамеках, узнала бы все тайны, даже была ли Атлантида, в его взгляде. Он обманывал, играл, говорил правду и был чрезвычайно добр в той же мере, что и жесток. С какой стороны ни подойди, везде закрыто, но ключ в руках. Где же замок?

Вдруг сквозь пелену послышался резкий звук разбивающегося стекла. Теперь и касаться не было необходимости. Помутнение охватило всего лишь из-за взглядов. Я часто заморгала и обнаружила, что нас разделяли всего лишь несколько сантиметров.

– Урод!

Мы резко обернулись.

– Ты совсем охренел! С моей женой! На свадьбе! Я убью тебя! – прокричал жених удивительно трезвым голосом.

Его держали те же товарищи, что сидели за столом, да еще пара мужчин, однако тот яростно вырывался, пытаясь кого-то достать. Из тени, в которой удалось разглядеть дверь, выбежал Петр, прикрывая голову руками, видимо, ожидая кары с неба или что жених кинет в него ботинок. Он был немного растрепанный, без пиджака, с расстегнутой на несколько пуговиц рубашкой, обнажавшей грудь. Из той же двери вышла невеста под руку с Софой.

– Ничего не было! – прокричал доктор.

– Я тебе покажу ничего не было. А ну, мужики, отпустите меня! Я сейчас из него всю дурь выбью!

– Вова, малыш, успокойся, – умоляла невеста, но подходить близко не рисковала. – Ты все не так понял!

– Замолчи, женщина. С тобой я потом поговорю.

– Она порезала руку, вот я и помогал. Я же доктор! – Петр медленно отступал, прячась за спинами гостей.

– А под юбку к ней зачем полез, а? Там она тоже что-то порезала. Убью, сволочь.

Он уже практически вырвался, но подоспела Нина.

– Вова, успокойся! – сказала она. – Сейчас все решим. Ну-ка объясни, что произошло.

– Да отпустите! – Он выдернул руки, но на доктора не набросился. – Что случилось? Я сейчас расскажу. Сижу я и думаю: а где моя Люська-то? Вроде свадьба у нас, а она умотала куда-то. Непорядок. Пошел искать ее, прохожу мимо подсобки и слышу смех знакомый. Какие-то хи-хи, ха-ха. Открываю дверь, а там вот этот с моей уже женой. Прижал к столу и делает чего-то. А она смеется! И все это в день свадьбы. Тьфу! – Он плюнул и вышел из шатра.

Невеста заплакала из-за спины отца. Петр скрылся в темноте. Нина глянула на меня, во взгляде читалось: «Минус еще один». В этот раз не так жестоко. Возможно, даже недостаточно жестоко. Тем не менее круг подозреваемых сокращался, и с каждым расстроенным или покалеченным гостем мы делали шаг в сторону живого Тимофея.

– Ожидали такого? – спросила я у Филиппа.

– Хотелось бы драку, а тут... Сплошное разочарование. Кажется, Петр даже не пострадал. А следовало бы. С невестой в день свадьбы развлекаться! Что на уме-то должно быть. Тут столько девушек, а этот идиот выбрал ту, к которой и на метр сегодня приближаться нельзя. – Он достал пачку сигарет из внутреннего кармана. – Думаю, если закурю, ситуация не усугубится и внимание на меня не переключится.

– Почти все разбежались.

– Конечно, пропустить такое шоу – кощунство. Знаете, я слукавил. Свадьба знатная удалась, никакого разочарования в моем требовательном ожидании.

– Получается, вы не такой уж и прихотливый зритель.

– Получается так.

Наши плечи касались друг друга. Дым его сигареты окутывал, и я закашлялась.

– Мм... – спохватился он, – прошу прощения. – Затушил сигарету. – Не подумал, что вы не курите. – И пристально взглянул, ожидая ответа.

Я молчала.

Выйдя на улицу после потасовки, я вдохнула прохладный ночной воздух, пропитанный летом. На секунду я опять забылась, растворяясь в окружающей темноте и спокойствии, но затем волна тревоги и страха окутала тело, не давая выдохнуть. Тимофей. Сколько еще времени осталось? Может, нужно торопиться, а мы прохлаждаемся на бессмысленных празднествах. Еще этот Петр. Неужели соблазнение невесты является знаком? Было бы удивительно, если бы этот мягкотелый и размытый человек совершил что-то столь злое и решительное. Мы практически не общались, но в голове создался образ, которому совершенно не шло накладывать проклятия. Не потому, что подобные действия отвратительны и бессердечны, нет. Мне казалось, доктор никогда не пошел бы на такое, ведь это ниже его достоинства. Он бы убил человека по-другому. Отравил. Толкнул под колеса грузовика. Что-то банальное.

Дверь позади распахнулась. Нина и Софа подошли ко мне и встали по бокам.

– И? – спросила я.

– Мы убедили жениха, что все это ошибка. Игра его воображения, он просто что-то перепутал.

– И он поверил?

– Конечно, он же настолько пьян, что и свое отражение в зеркале не узнает. Плюс ритуал на благополучие сделал дело. Все забудут, что тут произошло.

– А Петр?

– С ним разберемся утром. – Софа присела на ступеньки. Она казалась безмерно уставшей. Волосы выбились из пучка, а тушь осыпалась под глазами.

– Их все еще шесть. – Я глянула на Нину.

– Нет. Филиппа в расчет не берем. Марта тут точно ни при чем. Остается четыре.

– Сколько у нас времени?

– Немного.

Софа молчала, смотря вдаль пустыми глазами. Может, в ней боролось желание все бросить и уехать? Или она просто ужасно устала после насыщенного дня?

Дверь резко открылась, и мы одновременно обернулись. Невеста, немного смущенная, но румяная, подошла нетвердой походкой.

– Папа просил вас позвать, – нараспев сказала она. – Осталась последняя традиция, и праздник можно считать завершенным.

– Свадебный торт? – с надеждой спросила я.

– Прыжки через костер.

Костер не был огромным, но даже маленькое пламя спалит волосы и оставит вечные шрамы, если не повезет.

– С каких пор прыжки через костер стали финальным штрихом в свадьбах? Было очевидно, что кто-то упадет лицом в раскаленные угли.

– Ну, раньше практиковали, – ответила Нина. – Но потом перестали. Сейчас такое редко увидишь.

Втроем мы стояли в отдалении. Гости готовились к прыжкам.

– Все мы знаем, как важен семейный очаг для каждого человека, – начал староста. – Не менее важны и традиции, глубоко почитаемые каждым из нас. – Он мельком взглянул на Нину. – Пусть этот костер символизирует благополучие новой семьи, а также любовь гостей к жениху и невесте. Сколько раз прыгнут через костер – столько лет и будет счастлива эта семья. Поэтому прошу вас не скупиться.

Группа мужчин начала снимать пиджаки и галстуки. Среди них я разглядела Филиппа и Петра. Кажется, Тимофей хотел присоединиться, но одного взгляда Нины хватило, чтобы остановить его.

– А Петр-то куда лезет? – спросила Софа. – Он и не добежит до костра.

– Может, вину хочет свою искупить. Перепрыгнет раз сто, чтобы они точно не развелись.

Первым прыгнул жених. Он начинает и заканчивает обряд. За ним устремились его дружки, потом какие-то ребята. Затем подошел Филипп, и стало тяжелее дышать. Это будет не он. Не он упадет в костер.

Без пиджака, в одной рубашке, он разбежался и прыгнул так высоко, что ни одна кисточка пламени не коснулась. Слава богу! Затем пошел Петр. Видимо, это будет он. Однако, точно так же как Филипп, он в мгновение ока перелетел через костер абсолютно невредимым. Они прыгали и прыгали, а староста считал, ведь знал, что это не пустые слова: сколько он решит, столько его дочь и будет счастлива. Один, другой. «И никто не падает!» – мысль, которую нельзя допускать в сознание. Лишь на секунду позволишь поверить в чудо или хотя бы в то, что все обойдется, твои надежды, жалкие и хрупкие, рухнут, поддетые рукой судьбы. Я осознала это, лишь мысль коснулась макушки, а когда она прошла сквозь, он упал. Лицом в угли. Споткнулся о собственную ногу и, коснувшись раскаленной поверхности, замычал, не в силах крикнуть.

Петр! Я знала. «Почему же тогда не остановила? – спрашивала совесть. – Как все те разы, когда видела, что кто-то умрет, но ничего не делала. Когда произошла авария». Потому что так и должно случиться. Они должны получить по заслугам. В мире невинны только младенцы, а остальные могут умереть за грехи. Странная мысль. Никогда раньше она не настигала меня.

Его быстро вытащили, Тимофей начал суетиться, люди бежали в их сторону, а мы так и стояли вдалеке.

– Ладно, девочки, пора спать. Завтра продолжим. У меня есть сюрприз.

Глава 5

Пикник. На берегу. Боже, дай нам сил. Третий тест на вшивость от Нины – видимо, она надеется, что кто-нибудь утонет и тем самым спасется от ее наказания, которым окажется лишение сладкого на месяц. Время от времени внутри прорастала жалость из-за жестокости, но затем в голове всплывал образ Тимофея, умирающего в муках, и она растворялась без следа. И утопленник казался не такой уж большой утратой, особенно когда ты его практически не знала.

Петра увезли в город. Ничего непоправимого, жить будет, однако уже без усов. Упал он даже не в огонь, а рядом, и лишь несколько угольков задели лицо. Нас становилось все меньше и меньше. Кто же это? Лариса, в которой обида так и не утихла, а разрослась до огромных размеров и выплеснулась наружу? Иосиф, который так и не забыл короткий роман и ревновал свою возлюбленную? Или судья, о котором Нина практически ничего не рассказывала, что делало его до ужаса подозрительным? А может быть, Филипп, лишь притворяющийся другом? Так можно и утонуть в подозрениях, позволив им затуманить рассудок.

Вчера ночью мы вернулись домой все вместе, ужасно подавленные. Я решила выпить своего чая, чтобы успокоиться, пошла на кухню и встретила Маргариту.

– Слыхала я, что произошло, – сказала она, лишь я переступила порог. Не знаю, как ей это удается, но она всегда выглядит свежей и бодрой в отличие от нас. Наверное, на контрасте со мной она кажется еще свежее. Румяная, немного растрепанная, в фартуке без единого пятна.

– Как ты узнала? Ты же решила на свадьбу не идти. – Я присела на стул рядом с сундуком.

– Да Светка позвонила и рассказала. Надо было идти. Такое пропустила! Он там хоть жив?

– Живее всех живых. Видимо, такие, как он, не горят.

Маргарита подошла и открыла сундук. Я разглядела мотки пряжи самых разных цветов, аккуратно смотанных и проткнутых спицами и крючками.

– Ты все еще не убрала ее? – удивленно спросила я. – Нина же просила. Что вообще за сундук? Тут и аптечка, и нитки.

– Брось, ничего она не сделает. Покричит немножко и отстанет. А мне радость. Пока курица варится, я времени не теряю. Хочешь, и тебе свитерок свяжу?

– Нет, спасибо. У меня и так их целый шкаф. Чая мне заваришь? А то я совсем расклеилась.

– Конечно. – Маргарита быстро спрятала нитки обратно.

Через пятнадцать минут я была наверху, надеясь на спокойную ночь. Чай вместе с таблетками Тимофея должны сработать и избавить от кошмаров. Так мне казалось. Однако этого не случилось.

Гулкий шум моря и завывания ветра наполняли пустоту. Ни справа, ни слева ничего не было, но я знала, что стою на скале. Шаг вперед – и пропасть заглотит, не подавившись. Однако ни страха, ни боли, ни предчувствия неизбежного не было. Абсолютно спокойная я стояла в темноте с закрытыми глазами. А затем я поскользнулась.

Вопреки ожиданиям хорошей погоды и солнечного утра к обеду небо опять затянулось, подул ветер, как будто кто-то выпустил осень раньше срока и она, обезумевшая от счастья, обнимала нас своими длинными руками, время от времени пытаясь задушить. Идеальная погода для того, чтобы выбраться на природу и ждать, пока кто-нибудь подавится печеньем или чай внезапно окажется отравленным.

Не одна я скептично смотрела на эту идею: лицо Марты, которое и так всегда выражало что-то среднее между неприязнью ко всему живому и желанием плюнуть одному из нас в лицо, стало еще более недружелюбным. Филипп придерживал лацканы пиджака руками и постоянно убирал волосы, которые лезли в лицо. Он выглядел абсолютно обычно, как будто не было никаких странных, к чему-то ведущих, но так никуда и не пришедших разговоров. Будто он никогда и не говорил, что я ему нравлюсь. Вдруг следующим выбывшим будет именно он? Несмотря на то, что Нина пригласила его в наш Дом, сказала, что он не в счет, и Филипп стоял в стороне от остальных, скорее с нами, чем с гостями. Возможно ли, что и его уберут из этой игры?

Сделав вид, что хочу помочь Маргарите, я открыла корзины. Сначала дотронулась до ножей и вилок – самое опасное, что тут есть. Затем – стаканы, кружки, тарелки. Вдруг что-нибудь разобьется и поранит одного из них. Сейчас самое время для видения. Почему они приходят только, когда их не ждут? Судья странно взглянул, когда я начала щупать уже все подряд: ножки деревянного стола, который Филипп и Тимофей вынесли из домика, стулья – нам пришлось нести их из сада. Скатерть – гордость Нины, она купила ее, кажется, где-то в Европе во время медового месяца с Тимофеем.

Обычно пикник подразумевает покрывало, еду на скорую руку и хорошую компанию, но ничего из этого сегодня не было. Альберт не смог бы сесть на землю, а Лариса не захотела бы. Поэтому столовая, конечно, не без усилий, в немного измененном варианте оказалась на берегу.

– Ну вот все и готово. Я думаю, это даже поэтично. Наш пикник на берегу под шум волн, – сказала Нина и села за стол. Это было знаком, что и остальные могут сделать то же.

– И правда! Что-то в этом есть, – ответил Тимофей, присаживаясь рядом. – Море красиво в любое время года, можно любоваться им вечно. Так, ну вы чего все встали столбами? Давайте рассаживайтесь и угощайтесь. Пока все не съедите, из-за стола не вставать!

Как и всегда, улыбчивый и веселый. Он болтал с гостями, заставляя их чувствовать себя как дома даже на влажном песке. Уделял свое дорогое внимание каждому. Ком подступил к горлу, и пришлось приложить все усилия, чтобы не заплакать.

Я стояла чуть поодаль, решив подождать, пока все рассядутся, но Филипп не торопился занимать место, а вслед за ним и Марта. Софа, заметив, взяла Марту под руку и усадила рядом с собой, хотя та пыталась воспротивиться. Хватка у Софы железная, еще никто не вырывался. Не поднимая глаз на Филиппа, я присела на свободный стул.

– Ох, не знаю. Как-то это специфично. – Лариса терла пальцем скатерть, будто обнаружила там пятно. – Не вписывается в мое представление о романтике.

– Верно, – сказала Софа. – Что может быть романтичного в пикнике на берегу моря? Не видела такого ни в одном фильме.

Лариса фыркнула.

Опять какие-то пустые разговоры, немного еды, ветер, треплющий волосы, и, наконец-то, все разбрелись по своим компаниям.

Я дошла до домика, делая вид, что мне что-то нужно взять, постояла пару минут внутри, не двигаясь, а затем направилась к кромке воды, так, чтобы быть подальше от всех.

В этот раз я ощутила его присутствие и сразу напряглась. Стало не по себе, казалось, скажу лишнее слово или посмотрю не в ту сторону, слишком неуверенно, и он откажется от слов, сказанных в полумраке свадебного торжества. Какое хрупкое ощущение. Быстро понравившись кому-то, велика вероятность потерять легко обретенную благосклонность. Ведь она не так крепка, как отношения, строящиеся годами. Даже если они пропитаны не любовью, а всего лишь приязнью.

– Дежавю. Согласны? – Филипп засунул руки в карманы брюк и прищурился, глядя на солнце. Наверное, у него много приятелей в другой, настоящей жизни.

– Признаюсь честно, мне думается, что мы ходим с вами по кругу.

– Отчего же? – Он взглянул на меня.

– Задаем друг другу одни и те же вопросы, но не получаем ответы, а затем в слепой надежде пытаемся снова.

– Софа верно подметила, здесь и правда романтично.

– Переводите тему?

– Зачем же говорить о чем-то неприятном в таком прекрасном месте. Я бы хотел прогуляться с вами вдоль берега.

– И что же именно вы находите неприятным?

От последней фразы предательские мурашки побежали по коже, хоть на мне и был кардиган. Я решилась проигнорировать предложение.

– Не нравится мне, что приходится здесь делать, да и один вопрос не дает покоя. Но, думаю, должен спросить разрешения, чтобы его задать. Предупрежу, он, возможно, покажется неприятным.

– Попробуйте.

Его слова, без сомнения, ранят меня, но разве можно отказаться от соблазна узнать, какие вопросы не дают ему спать по ночам?

– Я здесь из-за долга, но почему же здесь вы? Все ломаю над этим голову. К чему прозябать в, безусловно, красивом, но пустом месте?

– Что значит «пустом»?

Это слово застало врасплох. Никогда Дом не виделся мне пустым. Наоборот, он был полон доверху, до самого чердака.

Филипп сделал шаг навстречу ко мне:

– Все одно и то же. Можно каждый куст узнавать по листьям. Тут ни людей, ни новых эмоций, никаких чувств и испытаний. Вы не перебарываете себя, не бродите по миру в поисках, а сидите в одном месте, где ничего не меняется.

– Откуда же вам знать, что нам не приходится испытывать себя? Вы поэтому уехали из деревни? На поиски нового?

Он сделал неуверенный шаг назад:

– Когда бабушка с дедушкой умерли, меня ничего там не держало. Я уехал учиться и никогда больше не возвращался. – Он опять отвернулся и начал пристально всматриваться в море, словно пытаясь увидеть корабль на горизонте. – Перед свадьбой я зашел в их дом. Думал, увижу разруху, разбросанные вещи и заросшую землю. Но все было ровно так, как в тот день, когда я уехал. Может, там кто-то живет? Моя первая мысль. Я постучал, но никто не открыл, и тогда я решился зайти. Все ровно так, как пятнадцать лет назад, только ни одной живой души. – Он вздохнул. – Оказалось, местные присматривали за домом, убирали сорняки и вытирали пыль.

– Можете представить себе такое в городе?

– Не могу.

– Но все равно спрашиваете, почему я остаюсь.

– Не расценивайте мой вопрос как осуждение. Уж поверьте, не мне осуждать других. Всего лишь чистое любопытство и попытка понять.

– Кем вы работаете? – Хотелось уйти от обсуждения моего выбора и поразмыслить над его.

Краем глаза я заметила вдалеке Марту, направляющуюся в нашу сторону, но кто-то ее остановил и увел.

– Я архитектор. Проектирую здания.

– Вот как. Мне казалось, вы скорее строитель.

– Почему же? – Он улыбнулся.

Наверное, подобное предположение могло задеть чье-то эго, но точно не его.

– Мне казалось, архитекторы более утонченные.

Филипп хмыкнул:

– Так я сама утонченность. Вы просто понаблюдайте за мной и удивитесь грации антилопы и вкусам настоящего графа.

Серое море отражалось в его глазах. Будто и там сейчас волны начнут безумную пляску. Но удивительным образом я не чувствовала тревоги. Мягкое тепло разливалось по всему телу, и, приглядевшись еще сильнее, я увидела собственное отражение в его взгляде.

– Эй! Что вы там застряли? – окрикнул нас Тимофей. – Идите к нам.

Стало неловко, и, не оглядываясь на Филиппа, я направилась к столу. Как же упорно нужно пялиться, чтобы увидеть себя в его глазах? Вдруг он подумает, что я влюбилась. Этого мне совсем не нужно, я же решила, что отпущу его. Пусть вернется в нормальную жизнь. А если все рассказать? Тогда велика вероятность отказа, который разобьет сердце. Он может сказать, что не чувствует того же. Боится становиться частью параллельного мира – он четко дал понять, каковы его мысли насчет нашего образа жизни. Ничего не сходится, поэтому пора прекращать бессмысленный полет в мире иллюзий и возвращаться назад.

– Вот ты где! – Софа выдернула из мыслей. – Дойдем до скал? Хочу поболтать.

Не дожидаясь ответа, она схватила меня под руку и увела подальше от всех. Из одного разговора беспощадно утаскивали в другой.

– Я устала от этого, – сказала она, как только мы ушли достаточно далеко, чтобы никто не услышал. – Понимаешь, я много думала о нашей работе и том, чем мы занимаемся. Кажется, магия не для меня.

– Как это? – опешила я. – Тебе ведь всегда нравилось лечить и варить отвары.

– Да, это и сейчас мне нравится, но пойми, работа, к сожалению, заключается не только в этом. Все ритуалы, заклинания, а в особенности проклятия и подобные игры мне не по душе. Тем более этот бред с суженым. Какого черта я должна подчиняться правилам, придуманным... кем, кстати? Лесом?

– Конечно нет. Духами, – неуверенно отозвалась я.

– Иногда мне кажется, что мы живем в фантазии Нины. В ее мире. Она тут главная, придумала правила и ждет, что все будет, как она хочет. Да и перспектива провести всю жизнь в одном месте, занимаясь одними и теми же делами, далеко не входит в список моих целей на жизнь. Может, меня выбрали случайно?

– Тогда бы ни одно заклинание тебе не удалось.

Она улыбнулась, убирая темные волосы за ухо:

– В любом случае пока мы не найдем, кто проклял Тимофея, я не буду поднимать эту тему с Ниной. Сейчас ей нужна поддержка.

Около скал мы остановились и обернулись. Недостаточно далеко, чтобы казаться муравьями, но и не близко, чтобы разглядеть лица. Перед взглядом раскинулся пляж. Они ходили туда и обратно, суетились, сидели и болтали.

– Смотри, какие смешные, – сказала я. – Не подозревают, что сейчас один из них будет помилован и отправлен домой. Хотела бы и я не знать.

– Помилован. Интересное ты слово подобрала. Я бы скорее сказала, избит, но не до смерти, а в самый раз, чтобы выползти из улья. Нина машет. Надо подойти.

Она быстрым шагом направилась обратно в центр пляжа, а я продолжила путь, обходя скалы и идя в сторону леса. Соленый воздух пощипывал потрескавшиеся губы, а ветер вздувал рубашку. Если прислушаться, можно разобрать голоса, раздающиеся по ту сторону скал. Надеюсь, никто этого делать не будет. В такую погоду людей никогда нет на пляже с той стороны, но, видимо, нашлись такие же безумцы, как и мы. Было бы славно, если бы они ушли. Даже если кто-то и спросит, что это за звуки и как люди оказались за скалами, придется разбираться Нине. Я продолжила путь, будто канатоходец, балансирующий между песком с галькой и лесом, при этом борясь с удивительно сильным желанием исчезнуть за одним из деревьев, пока никто не смотрит. Пытаясь найти взглядом Нину, я заметила, что все куда-то разбежались. Не было ни ее, ни Софы. Марта с Лорой тоже исчезли, остались только мужчины.

Официальная версия такова: чтобы добраться до общественного пляжа, на котором местные проводят большую часть лета, нужно проехать через деревню, обогнуть церковь и преодолеть пару шлагбаумов, непонятно кем понаставленных. Место красивое и ухоженное, можно загорать до красной кожи и помочить ноги – глубоко никто не заходил, опасаясь течения и переменчивого моря.

На самом деле была и вторая, более быстрая дорога. С юга наш кусочек пляжа скрывал густой лес, а с запада небольшая гряда скал, через которую в теории можно перелезть и оказаться на пляже, откуда и доносились голоса. Однако на практике подобное было безрассудным и опасным: нога легко зацепится за булыжник, коих там очень много, а вероятность поскользнуться на очередной ступеньке из камня, казавшейся абсолютно безопасной, слишком высока.

Посоветовавшись с Тимофеем, мы решили не говорить гостям о таком варианте, как отдых на общественном пляже в пешеходной доступности от дома. Тем более что вряд ли кому-то, кроме Марты, было бы интересно там побывать. И уж тем более никто бы не заинтересовался экстремальным скалолазанием. Однако любую возможность следовало исключить. Как известно, запретный плод сладок.

Нина рассказывала, что много лет назад, когда она только приехала в Дом, какой-то деревенский мальчишка решил проверить, что находится на противоположной стороне. Он полез на самый верх и почти перешел рубеж, а когда начал спускаться, свалился в воду. Ничего необратимого, но пришлось накладывать швы. Чистое везение.

Купал накрывал Дом, запрещая заходить на территорию без разрешения. Но иногда он не понимал, входишь ты или выходишь. Все об этом знали. Поэтому, дойдя до конца пляжа и решив окинуть взглядом территорию в последний раз перед тем, как вернуться, я, увидев силуэт на скалах, была уверена, что показалось. Свет преломился, и маленькая птичка обрела форму человека. Да не простую форму, а форму, по очертаниям смахивающую на женщину.

– Марта! – выкрикнул Иосиф и побежал в сторону скал.

Возможно, это и стало роковой ошибкой.

Марта, услышав голос отца, резко обернулась. Не в силах удержать равновесие, она пролетела несколько метров, отчаянно размахивая руками, а затем упала в воду. За Иосифом побежал Тимофей и Филипп, а я стояла как вкопанная. Это не может быть еще одним знаком. Мы ведь не в фильмах ужасов, чтобы убивать компанию друзей по одному. Их должны спасать.

Иосиф, расплескивая воду широкими и быстрыми шагами, поплыл за Мартой. Филипп повернулся к Тимофею, что-то сказал, снял с себя пиджак и тоже зашел в воду. Они нырнули в первый раз. Где Лариса, Нина и Софа? Где они? Куда делись? Почему никто не кричит от страха, не визжит? Никто не держит Ларису, чтобы она не бросилась вслед за мужем? Сколько секунд они под водой? Вдруг и их утащит море. Оно могло быть безжалостным, если не спросить разрешения.

Иосиф вынырнул первым, затем Филипп. Они нырнули во второй раз. Я перевела взгляд. Судья все еще сидел на стуле и смотрел на меня. Хоть он и был далеко, я видела впавшие глаза, поблескивающие пустотой, будто это уже не он, а кукла, которой управляет актер, ушедший на перерыв. В руке Альберт сжимал стакан с вином. Не моргая и не отводя взгляд, он поднес стакан к губам и сделал небольшой глоток. Почему я не слышу шум моря? Где все звуки? Альберт, вы их украли? Забрали шум и говор, принадлежавшие мне. Тишина. Они ведь могут умереть. Я отвернулась. Тимофей уже находился в воде, помогая вытащить Марту на песок. По ее лицу, которое стало еще более детским, после того как вода смыла макияж, текла струйка крови. Все-таки она ударилась головой. Милость моря закончилась на том мальчишке.

И как волной меня накрыл шум, в котором я утонула.

– Марта! – кричала Лариса.

Она бежала, путаясь в собственных ногах, а оказавшись рядом с дочерью, упала на колени.

За ней пробежали Софа и Нина. Все столпились вокруг Марты, и только мы с судьей находились ровно на том же месте, что и десять минут назад. Я тоже не шелохнулась. Неужели не только судью оставил уставший актер?

Какого черта она вообще оказалась на скалах?

Вихрь событий закрутил нас, сил думать не осталось. Все происходило вспышками, картинками, отдельными бессвязными эпизодами. Марта лежит на песке, все собрались вокруг нее, Тимофей делает искусственное дыхание. Я стою в стороне, даже не сделав шага навстречу, судья пристально смотрит. Вспышка. Филипп спотыкается о корешок, Марта на его руках что-то мычит. Уже в сознании, но в шоке. Софа ведет всех по тропинке в Дом. Вспышка. Иосиф грозно смотрит на Ларису в гостиной. Медленно разгорается пламя в камине, за окном темнеет. Да, сегодня было холодно.

– Это твоя вина, – говорит Иосиф, наступая на Ларису. Она первый раз за все пребывания у нас кажется беззащитной. – Если бы не ты, мы бы тут вообще не оказались!

– Я... – мямлит она.

– Никто не виноват в этом. – Оказывается, и Нина здесь.

– Не лезь не в свое дело! – закричала Лариса, и кажется, будто эта фраза окатила Нину как ведро ледяной воды. – Меня вообще там не было. А вот куда ты смотрел, пока наша дочь карабкалась на скалы, будто горная коза, я не знаю.

– То есть это я виноват, что она упала?

– А кто же?! Она же говорила, что хотела искупаться, вот, видимо, и полезла, чтобы нырнуть. Если бы ты разул свои глаза, а не по сторонам глазел, увидел бы, что дочь пропала.

– Да как тебе не стыдно!

– Хватит! – Пока они кидали друг в друга обвинениями, Нина стояла как рефери, следя, чтобы игроки били, но не убивали. – Ничьей вины тут нет. Марте не стоило туда лезть. Дети иногда бывают безрассудны.

Лора медленно перевела взгляд на Нину, казалось, что она вот-вот ее ударит.

– Мы сами разберемся с нашей дочерью. Тебе-то откуда знать, какими бывают дети.

Вспышка. Темнота.

Языки пламени поднимались до самого неба, рассекая темноту. Светло, как днем, но уже глубоко за полночь. Я стояла в стороне, смотрела, как огонь пожирает что-то дорогое сердцу, но никак не могла разобрать, что именно, а значит, и расстраиваться не стоит. Кругом какие-то люди, то ли друзья, то ли незнакомцы. Сердце сжало в тиски, а затем резко отпустило. Несмотря на огонь, я ощущала прохладу. Это была прохлада свободы. Но тут рука легла на плечо. Обернувшись, я увидела два светящихся глаза. Вдруг меня дернули и потащили в темноту.

В нос ударил резкий запах.

– Боже, Нина, я же просила выкинуть эти духи.

– Она в порядке, – раздался где-то далеко голос.

Я резко поднялась, все вокруг закружилось. Что-то сгорит, но ощущения, что пожар нужно остановить, не было. Злой огонь превратился в очищающий?

– Осторожно, нельзя так резко вставать. – Перед глазами из расплывчатых линий вырисовывался Тимофей.

– Что случилось?

Я все еще была на диване в гостиной, где пару минут назад ругались Лора и Иосиф. Теперь их не было. Рядом сидел Тимофей, а напротив стояли Нина и Филипп.

– Ты упала в обморок. Я дал понюхать тебе нашатырный спирт.

– Сегодняшний день проклят, – сказал Филипп, развернул кресло у камина так, чтобы можно было видеть комнату, и тяжело в него опустился.

Он выглядел изможденным. Пиджака не было, а рубашка еще не высохла до конца, в отличие от штанов. Видимо, их он переодел.

– Как Марта? Она жива?

– Да, в сознании, но, скорее всего, сотрясение. – Тимофей убрал бутылек, который напомнил мне парфюм Нины. – Они уехали с Иосифом в город.

– Что? Когда? Он же только что был здесь. А Лариса? Она не уехала с ними?

– Нет, Лариса осталась. – Нина отвернулась к окну. – Она уедет позже.

– Вы долго пролежали без сознания. Сначала мы думали, вы спите, а потом Маргарита уронила поднос с чаем, и вы не проснулись. У вас такое часто бывает? – спросил Филипп.

Нина не дала мне ответить:

– Иногда случается. Она у нас девушка впечатлительная.

Теперь я была готова ее ударить.

– Двое, – тихо отозвалась я.

– Простите? – Филипп наклонился в мою сторону.

– А где Софа?

– Осталась с Лорой.

Мать, которая чуть не потеряла любимого ребенка, отдает его на попечение мужа, которого обвинила в случившемся, а сама остается? Бред. Нина построила карточный домик, который упадет от легкого дуновения. И буря уже собиралась. Сон и видение. Пожар. Они все еще размыты и жестоки, но пора бы собрать осколки воедино.

– Со мной все нормально. Всего лишь недосып и стресс. Я пойду к себе.

– Я провожу. – Нина повернулась. – Вдруг опять упадешь.

Филипп с Тимофеем остались в гостиной. Лестница скрипнула под тяжелыми шагами.

Как только мы скрылись в сумраке, Нина тихо заговорила:

– Ты меня разочаровываешь. – Она взяла меня под руку и практически шептала на ухо. По телу побежали мурашки. – Не можешь проявить гостеприимство, витаешь где-то в облаках, впадаешь в ступор каждый раз, как что-то происходит. Посмотри на Софу, как она собрана и общительна. Может развеять любую темную тучу в комнате. А ты? Прячешься в домике на берегу. Стоишь и смотришь, как откачивают Марту. Даже на свадьбе. Ты не подошла ни к невесте, ни к жениху, ни к старосте.

Раньше подобные слова могли ранить. Тогда, когда я не знала, каким человеком была. А теперь они лишь слегка кольнули. Она не имеет права меня отчитывать. Не после того, как сама заварила кашу, которую приходится расхлебывать втроем.

– Ты всегда знала, какие у меня слабые стороны, а какие сильные. – Я поднялась на ступеньку выше и теперь смотрела сверху вниз. – Я легко справлюсь с любой проблемой жителя деревни, сварю отвар, напишу заговор, даже распотрошу животного. Ничего из этого не сделает Софа. Поэтому нас и двое. Я делаю то, на что не способна она, а она берет на себя то, что для меня мука. Если хочешь, я буду играть дружелюбную и общительную девчонку, буду спрашивать, как у кого дела, успокаивать плачущую Ларису, бегать вокруг Марты, зная, что ничем не могу помочь. Или буду отлично выполнять свою работу.

Нина нахмурилась и поравнялась со мной:

– Это тоже часть работы. Ты не можешь выбирать, что нравится, а что нет. Мы не в детском саду.

– Знаешь, Нина, ты тоже меня разочаровала. – Она подняла брови. – Тебе стоило придумать легенду посостоятельнее.

– О чем ты говоришь?

Теперь она пыталась удивиться искренне, и, знай я ее не так хорошо, поверила бы.

– Сначала мне казалось, что все это правда. Я была в ярости, и она застилала глаза. Или это был страх. Но теперь я вижу гораздо яснее. Почему Лариса не уехала с Мартой? Я видела, как она напугалась, как переживала за дочь?

– Потому что ей стало плохо, и мы решили, что Иосиф не справится с двумя женщинами в полубессознательном состоянии.

– Ну конечно. – Я покачала головой. – Ты ведешь свою собственную игру. Это слишком очевидно.

Больше не хотелось слушать ее ложь. Быстрым шагом я дошла до комнаты и заперлась изнутри. Собрать осколки, вот что нужно сделать. Я вышла на балкон и села на плетеный стул. Ларисе стало плохо? Она казалась вполне здоровой, когда чуть не разорвала Нину на куски. И ей наверняка было тяжело отпустить дочь. Значит, ее что-то тут держит. Что-то очень важное. Но что? Если это она прокляла Тимофея, то, возможно, желание посмотреть, как тот умрет, а Нина будет страдать. Но она так искренне испугалась за Марту. Неужели ее сердце настолько черствое, что она променяла дочь, которая чуть не погибла, на месть? А будет ли Нина помогать им, если Тимофей умрет? Думала ли Лариса об этом? Нина возненавидит весь мир, попытается его разрушить, сжечь все вокруг себя. О покровительстве подруги можно забыть, если не навсегда, то на очень долгое время. Цена мести высока. Готова ли Лариса заплатить? Что-то мне подсказывает, что нет. А вот Нина бы заплатила.

Остается судья. Но, по словам Тимофея и Нины, он сюда попал случайно. Никаких конфликтов с ним не было. Либо он свихнувшийся маньяк, который выбрал очень нетривиальный способ убийства, либо Нина скрыла правду об их отношениях. Или же он невиноват и действительно оказался здесь по воли случая. А остальные? Вдруг мы что-то перепутали, и стрелка не указывала на них, и один из отъездов не должен был состояться.

Если вернуть все шахматные фигурки на доску и взглянуть на них под другим углом, станет ли яснее? Да хотя бы просто взглянуть. Я так переживала за Тимофея и ненавидела всех, что даже не пыталась выяснить, кто бы мог наложить проклятие. Я считала, что даже если попробую, то это ни к чему не приведет, однако теперь хотелось поразмыслить. Я смотрела на них, слушала голоса, видела походки, повадки. Крупицы наблюдений должны внести хотя бы каплю ясности. В комнате опять стоял слон, но теперь его не замечала я. Где он? В центре или в одном из углов?

Первым выбыл Владимир. Склизкий и блеклый. Прозрачный. Я бы не подумала, что он брал крупные взятки или засаживал кого-то в тюрьму, для этого нужна толика характера, которой в нем не наблюдалось. Он мало говорил, много ел, старался держаться в тени. Такие люди не способны на яркие чувства, а слепая ненависть, жажда мести как раз входят в их число. Владимир мог бы плюнуть в стакан, разбить окно, пожаловаться начальству, чтобы лишили премии. Но пытаться убить? Конечно, и способ был грязноват. Не нужно марать собственные руки, только указать пальцем на жертву. Но пришло бы в голову рядовому служителю закона, который крепко стоит на земле и, с большой вероятностью, не только не верит, но еще и презирает тех, кто верит в магию, обратиться к ведьме или гадалке? Вряд ли.

Петр. Мог бы он поверить и решиться на отчаянный шаг? Все сделают за тебя. Однако зачем ему это? На свадьбе он без зазрения совести приставал к невесте, не побоялся жениха и, возможно, даже остался, если бы не повальное осуждение. Себя он виноватым не считал. Странно, что у него была жена. Такие люди, как он, обычно проводят всю жизнь в статусе холостяка, а если и женятся, то ненадолго и ради веселья. Или если заставят родители. Но Петр был одаренным врачом, которому хорошо платили, вряд ли у родителей были рычаги давления на сына. Значит, ради веселья. Получается, Нина разрушила соломенный домик, качавшийся на ветру. Горевал ли Петр, когда жена ушла от него? Думаю, нет. А уходила ли она от него вообще? Или он сам предложил расстаться? Быть верным одной женщине всю жизнь. Наверное, Петр поморщился бы от такой мысли.

Один слишком узколоб и бесхребетен. У другого нет мотива. И то, и другое очевидно, если лучше их узнать, а Нина утверждала, что знала их достаточно хорошо.

Иосиф. Мог бы поверить в проклятия. Мог бы опуститься до подобного. Но зачем? Жена осталась с ним, Нина была в поле зрения. Ревность? Предположим, что он убил Тимофея. А что дальше? Бросить жену и кинуться в ноги вдове? Разрушить семью ради призрачной надежды любви? Опять же Нина будет долго горевать и оставит без поддержки. Слишком многим нужно рискнуть, чтобы обрести хрупкую возможность. Попрощаться с женой, дочерью, нагретым местом. Нет.

Марта вообще не в счет. Конечно, обычно тот, кого не подозреваешь, и оказывается убийцей, но она лишь жертва обстоятельств и пороков родителей.

В итоге остается Лариса и судья. Я пришла к тому, с чего начинала. Хотя вопросов стало больше. Разве обычному человеку придет в голову обратиться к ведьме и наложить проклятие? Нет, тут нужен особый склад ума и характера. Кто-то, кто не просто верит, а убежден, что такой способ сработает. Кто-то, кто осмелится попробовать. Неужели Лариса – тот, кого мы искали? Из-за кого пострадали неприятные, но все же невинные люди?

Поток мыслей прервал стук в дверь. Я поднялась, но, не дожидаясь ответа, она распахнулась. На пороге стояла Софа. Ее бледное лицо, больше похожее на лицо мертвеца, светилось в темноте.

– Пойдем. Тимофей умирает, – сказала она и исчезла в коридоре.

Глава 6

Он был бледен, как Софа. Сцена слишком сюрреалистична. Никак не удавалось поверить, что смотришь не на картину в галерее. Семья собралась у постели умирающего патриарха. В нашем случае, конечно, он был далеко не патриархом, но и окружала его не семья. Нина сидела на постели, держа Тимофея за руку. Она не плакала. Она никогда не плачет. Просто жадно смотрела на лицо мужа, пытаясь запомнить каждую морщинку, каждую деталь. Тимофей выглядел спокойным. Глаза закрыты, рот расслаблен, ладони безвольно покоятся в руках Нины. Будто он уже умер. Вокруг стояли все: Маргарита, Филипп, Альберт, Лариса и Софа. Я подошла последней.

– Что случилось?

– Он просто упал, – Филипп посмотрел на меня. – Мы сидели в гостиной. Он предложил выпить кофе и пошел на кухню. Его долго не было, поэтому я решил проверить, где он. Зашел на кухню, а он лежит.

– Может, это сердце? Нужно срочно вызвать «скорую», – сказала Лариса.

Голос ее казался искренне встревоженным, даже не верилось, что именно она наложила проклятие. Все дело в отменной актерской игре?

– Она не успеет, – отозвалась Нина хриплым голосом. – Мы должны решить все сами.

Нина поднялась, рука Тимофея упала на кровать.

– Софа, ты пойдешь готовить отвар. У меня в шкафу есть все ингредиенты. Возьми сердце теленка, Маргарита покажет, куда убрала его. В гардеробной гримуар с самыми сильными заклинаниями на здоровье, возьми, найди нужное и, когда позвоню, начнешь проводить обряд. Сердце положишь ему на грудь. Отваром смажешь лицо, запястья и щиколотки. Прочтешь заклинание и вольешь в рот. Смотри, чтобы не подавился. Филипп тебе поможет. – Нина посмотрела на Ларису, а затем на меня. – А мы с вами пойдем к камню. Нужно ударить с нескольких сторон, чтобы проклятию некуда было спрятаться или перекинуться на другого. Пока будем идти, ты, Варя, придумаешь заклинание, которое свяжет нас четверых и снимет порчу.

– Нам ведь нужно знать, кто его проклял, – сказала я, цепляясь за единственное, что еще понимала.

– Я знаю. Духи. Придется справиться с ними. Вопросы?

Все дружно замотали головами, а я не могла взять под контроль голос, чтобы спросить.

Филипп и Софа такие же пораженные, как и я. Лариса, которая почему-то пойдет с нами, была напугана и немного удивлена. Лишь судья стоял спокойно, немного покачиваясь из стороны в сторону. Нина окинула его гневным взглядом, но ничего не сказала.

Пока мы шли, я тщетно пыталась узнать, что происходит, но Нина резко одергивала, говоря, что сейчас не время и стоит подумать над заклинанием. Оно должно быть очень сильным, а главное, объединяющим. Когда я спросила, почему бы не взять старое, она ответила, что никогда ни одно заклинание не произносилось сразу четырьмя людьми, один из которых находился на расстоянии. Верно, ведь хранительниц всегда трое. Да и на заклинание чаще всего хватало одной. За все время мы ни разу не читали заклинание втроем. Но Нина ответила, что сейчас ситуация поменялась. Проклятие заберет Тимофея через час, и один человек ему противостоять не сможет. Только вместе. Но при чем здесь Лариса? Она ведь не одна из нас. Лариса хотела ответить, но Нина одернула и ее.

Шли мы недолго, но слова в голове успели сложиться в заклинание, словно кирпичики. В такие моменты, несмотря на извилистую тропинку в темном лесу, холодный ветер, предвещающий бурю, я чувствовала себя на правильном месте, в своей тарелке. Не тогда, когда общалась с жителями деревни или готовила отвары. Не тогда, когда приходилось болтать с гостями, чтобы им не стало скучно. Конечно же, не тогда, когда приходили видения или сны. А именно сейчас, когда нужно сложить несколько слов в предложения. Потерявшись во времени и собственных мыслях, я и не заметила, как мы оказались у камня. Каждый шаг, вздох, поворот направо или налево был предопределен и далеко не мной.

– Я не скажу заклинание, пока вы все не объясните!

На кону стояла жизнь Тимофея, но, если не сейчас, вопросы просто растворятся в воздухе, а я буду слепо идти, куда потянут. Фарс с поиском виновного, испытания, доходящие до крайностей, случайные жертвы, сны и видения – я тонула во лжи. Духи прокляли Тимофея? Невозможно. Они всегда были на нашей стороне.

Мы стояли втроем вокруг камня, внимательно смотря друг на друга, и я с удивлением отметила, что Нина прятала страх. А Лариса, безмерно уставшая, измученная ношей правды, хотела лишь передать ее следующему. Еще этот удивительно ясный взгляд: она прекрасно понимала, что происходит. Как же я не замечала раньше?

Странное чувство наполнило душу, словно я – маленький ребенок, которого привели в парк аттракционов, и он нетерпеливо дергает маму за руку в очереди в кассу. Когда же уже мой черед кататься на американских горках? На этот раз тайна была сладка, и необходимость узнать ее прожигала изнутри. Все тело напряжено, руки сжаты в кулаки.

– Я все расскажу, – сказала Лариса.

– Не смей! Еще не время. – Нина была готова подбежать и закрыть ей рот, но для проведения обряда нужно находиться на равном расстоянии друг от друга, поэтому она не сдвинулась с места.

– Хочешь, чтобы Тимофей умер? Сколько у нас осталось? Полчаса?

Напыщенность, раздражавшая и неуместная, куда-то исчезла, и предо мной стояла обычная женщина средних лет.

– Хватит полуправд. Я достойна узнать все.

– Я тоже была хранительницей, – начала Лариса. – Много лет назад нас привезли в это место вместе с Ниной. Наверное, у вас с Софой было то же самое. Потерянные, неуверенные. И тут вдруг кто-то приходит и говорит, что готов ответить на вопросы и решить проблемы. Виолетта. Тогда ей было, наверное, за пятьдесят, но выглядела она на тридцать. Волосы в аккуратном пучке, красные губы, черное дорогое пальто. Как будто учительница из академии благородных девиц. Отвары помогают лучше, чем ботокс.

– Хватит! – крикнула Нина. – Я сама все расскажу.

– Уже поздно. Нужно было говорить раньше! До того, как нога переступает порог дома! Они ведь дети! И мы были детьми. Этого не должно происходить. Если бы я знала, то никогда бы не согласилась приехать сюда.

– И продолжила свою несчастную серую жизнь? – Нина смотрела на Лору с презрением.

Она и раньше не очень уважала подругу, но сейчас ее отвращение выползло наружу. Лора больше не была менее удачливой знакомой, на которую смотришь с небольшим пренебрежением. Она стала червяком, на которого случайно наступаешь после дождя в новых дорогих туфлях.

– Да, – ответила Лора, – продолжила! Та жизнь была настоящим раем по сравнению с тем, через что пришлось пройти. Она была серой, но, по крайней мере, я уважала себя, не пресмыкалась ни перед кем и не боялась.

Нина закатила глаза:

– Ничто твоей жалкой жизни не угрожало.

– Откуда мне было знать, что у тебя никто не умер? Ты ведь ни перед чем не остановишься! Ведь то, что ты сделала с Виолеттой...

– Что она сделала с Виолеттой?

Обе замолчали и посмотрели на меня. Настоящий спектакль. Первый акт был таким долгим. Представление героев. Знакомство. Раскрытие персонажей. Завязка. И вот теперь мы добрались до самой вкусной части – развязки. Я была очарованным зрителем – завороженным тем, что происходило.

– Она убила ее.

Боже, какой поворот истории. Зрительский зал ахнул.

– Я ее не убивала!

– Может, в спину ты никого и не толкала, но ее смерть на твоей совести. Если бы ты не провела тот обряд, она была бы жива.

– Я ничего не понимаю. – Взгляд метался от Лоры к Нине.

– Ох, как мне вас жаль! – отозвалась Лора.

Нина больше не боялась, она была в ярости. И лес тоже. Нас обдувал холодный ветер в самом сердце чаще. Деревья будто расступились, пропуская его, чтобы показать негодование, неодобрение, осадить.

– Как и Нина, Виолетта не сразу все рассказала. Однако преемственность – один из важнейших постулатов нашего благополучия, рано или поздно тайны открываются. Заговоры, заклинания, отвары, а главное, обряды и ритуалы должны передаваться из поколения в поколение. Для этого каждые двадцать пять лет избираются две новые хранительницы.

– Это нам Нина сразу сказала.

– А сказала ли она вам, что через пять лет одну из вас заберут?

– Что значит «заберут»?

– Духи заберут себе. Она станет подношением для леса.

Я посмотрела на Нину. Растрепанная, полуодетая, как тогда на чердаке. История жизни, рассказанная собственными устами, искренние слезы из голубых глаз. Теперь же микрофон оказался у Лоры.

– Это правда?

– Да, – решительно ответила Нина.

– И что же будет дальше, когда одну из нас заберут?

– Вторая, вместе с Ниной, продолжит дело, а затем станет наставницей сама. Так должно было быть и у нас. Но Нина решила по-другому. Виолетта, конечно, не говорила, что кого-то ожидает смерть, но мы это выяснили. Точнее, Нина выяснила – нашла информацию в одной из книг, которые Виолетта прятала. Рассказала мне и велела не переживать – она найдет способ, как нам обеим выжить. И действительно нашла. Если в день весеннего солнцестояния поймать ворона и, не убивая, выколоть ему глаза на этом самом месте, то в его тело вселится дух и выполнит один твой приказ. Приказ Нины заключался в том, чтобы забрали Виолетту.

– Стой.

Спокойный голос Нины разительно отличался от срывающегося Лориного.

– Я расскажу сама. – Ее упрямое лицо освещала луна. Никакого стыда или сожаления. – Да, я прочитала заклинание, и ворон улетел. Возвращаясь домой, я увидела, как Виолетта с вороном на плече вышла из дома и направилась в сторону моря. Больше мы ее не видели. Но все это было на благо. Я спасала тебя, Лора! Мы обе знали, кого Виолетта выберет в преемницы.

Вот о чем был сон, где я тонула в море. О Виолетте. Она захлебывалась, пыталась удержаться на плаву, но вокруг не было никого, чтобы спасти. Но ведь кто-то вытащил ее наружу.

– Боже, какое чистое сердце! Не ври хотя бы здесь. Все это далеко не из-за сочувствия к ближнему. Ты просто не хотела ждать. Ведь, чтобы занять место верховной хранительницы, наставницы, предыдущая должна скончаться. И сколько бы пришлось еще проходить в статусе ученицы? Непонятно. А ты ведь хотела быть главной, хотела этой власти, и осознание, что кто-то вместо тебя предопределяет жизнь, убивало, верно? И вот, прикрываясь благородством, желанием позаботиться о подруге, ты убила Виолетту. Как думаешь, что случилось? Она ударилась головой о скалы? А может быть, этот ворон заставил ее войти в море и она, медленно глотая воду, захлебнулась? Мы никогда не узнаем.

Захлебнулась. Я знаю. Она прекрасно понимала, что происходит.

Нина улыбнулась:

– Мне нужно было позволить ей убить тебя. – Затем она опять посмотрела на меня: – Прости, дорогая. Я должна была найти вас, иначе духи разозлились бы. Таков наш удел. Служить.

– Но ты ведь обошла судьбу, воспротивилась обычному ходу вещей. Разве это служение?

– На самом деле, им все равно, кто занимает место главной хранительницы, а кто становится жертвой. Главное, чтобы ход вещей не нарушался и все выполнялось в срок. За двадцать пять лет проходит круг – сменяются хранительницы, приносится жертва.

– Мне казалось, мы стали семьей.

– Стали. Я люблю вас обеих, но долг есть долг. Сначала мне казалось, что Софа будет преемницей, но потом, разглядев получше, все стало ясно – это ты. Мы одного поля ягоды, дорогая. Ты такая же, как я.

– Неправда! Мы совершенно разные.

– Что меня удивляет, – опять заговорила Лариса, – так это то, что тебя никак за это не наказали. Конечно, ты права, главное, чтобы все делалось в срок, но духам далеко не плевать, кто станет хранительницей, и если поднимается бунт, он будет жестоко подавлен. Не верь ей, Варя. Всегда будут последствия, если задаешь вопросы. И уж тем более тебя не простят за убийство не той хранительницы.

Вдруг до меня дошло.

– Где произошла та авария, в которой ты потеряла ребенка? На дороге к дому, верно? Это твое наказание?

Вслед за злостью ушла и ее решимость. Теперь Нина была такой же слабой и истощенной, как Лора. У нее не осталось сил. Плести такие интриги, решать судьбы и лишать жизни непросто. Нет, я не такая, как она. Я никогда не буду такой. Этот дом, этот лес и море – все это проклято. Ни хранительниц, ни жертв быть не должно.

– Нужно остановиться. Неужели ты сможешь отвести Софу на убой? После наших разговоров, ужинов, звонков. После того, как мы стали родными. После того, как она сейчас спасает жизнь твоего мужа!

– Это ее долг. – Нина опустилась на колени. – Выбор был лишь тогда, когда мы впервые повстречались. Можно было отказаться, но она решила по-другому. Покой. Вот что вы выбрали. Но за все придется платить. Разве ты не знала, дорогая, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке?

Ветер стал еще сильнее. Юбка задиралась, билась об ноги. Волосы лезли в рот и глаза. Видимо, Софа начала читать заклинание, не дождавшись звонка. Время заканчивать разговоры. Это поняла не только я. Нина утерла слезы. Вместе мы сделали три шага к камню, положили на него руки и, надавив посильнее, провели от верхушки до земли, оставляя кровавый след. Затем вернули их назад.

– Готовы? – спросила Нина.

– Да.

– Варя, мы будем повторять за тобой.

– На море, на земле, в воздухе и в огне...

– На море, на земле, в воздухе и в огне... – Они стали моим эхо.

– Как птица лесная сильна и здорова, так пусть и всяк, кто в доме нашем, будет крепок и весел.

– Как птица лесная сильна и здорова, так пусть и всяк, кто в доме нашем, будет крепок и весел. – Их голоса слились.

– Встанем мы, умоемся водою, росою, золою и землею, обобьем порог, выкинем замок. Будут слова наши крепче камня и железа. Так тому и быть.

– Встанем мы, умоемся водою, росою, золою и землею, обобьем порог, выкинем замок. Будут слова наши крепче камня и железа. Так тому и быть.

Ветер постепенно утих, и мы опустили руки. Я взглянула на разодранные ладони. Еще долго будут заживать.

– Пора возвращаться в дом. Проверим, сработало или нет, – сказала Нина и пошла первой.

А мы за ней. Как будто все вернулось на круги своя.

В доме оказалось темно и тихо. Ни голосов, ни радостных ликований, ни раздирающего плача. Господи, как я устала. За долгое время бессонниц, кошмаров и видений просто хотелось поспать.

– Все в порядке. – Откуда ни возьмись, вышел судья. – Он жив и, кажется, здоров. Софья постаралась. И вы, очевидно, тоже. Спокойной ночи.

Опираясь на трость, Альберт медленно поднялся по скрипучей лестнице и растворился в темноте. Нина, больше не ожидая ни секунды, побежала к мужу.

– Мне нужно выпить, – сказала Лора и скрылась в столовой.

Абсолютно растерянная, я осталась одна в коридоре. Все те же стены, двери и лампы. Казалось, даже если мир разрушится, здесь все останется прежним. Безразличным к происходящему. К жизни и смерти. К моей драме.

Сердце было переполнено отчаянием и одиночеством – лишь вчера мы любили друг друга, а теперь? Если на кону жизнь Тимофея, то Нина готова убить кого угодно, но на нас эта щедрость не распространялась. Работа, долг, приношение, но уж никак не семья. С Софой мы в одной лодке, но гребем в разных направлениях. Если я скажу, что одна из нас должна умереть, что она сделает? Уйдет – вот что. У нее есть свой мир, там далеко, за пределами дома. А мой мир был здесь. Он заключался в том, что я – хранительница. В этом коридоре, доме, во всем мире я была совершенно и бесповоротно одна, и лишь признав это, можно было что-то изменить.

Одиночество прекрасно и отвратительно одновременно. Оно убивает внутри и наполняет светом. Я была одна за всеми ужинами, во время игры на поле, на берегу, в столовой и на кухне. Филипп не доверяет. Софа уедет. Нина никогда не поставит в один ряд с Тимофеем.

Что-то крохотное заблестело на ковре, отвлекая от мыслей. Я присела и увидела серебряную сережку с камнем, отражающим свет лампы. Как у Софы. Бежала ли она по коридору на кухню, когда сережка упала на ковер? Или уже медленно шла, измотанная, после проведения обряда? Спрятав украшение в руке, аккуратно, чтобы оно не задевало раны, я не успела сделать и шага. Темнота и шум. Даже схватиться не за что. Перила лестницы слишком далеко. Только бы не упасть.

Мягкий свет коридора больше не рассеивал темноту. Я стояла, окутанная сумраком, на том же месте, что и двадцать минут назад – у камня. Однако деревья не шелестели зелеными листами, и тепло, исходящее от нагретой за день земли, исчезло. Вместо них бесстыдно голые ветки едва скрывали небо, и лишь ели были в своей одежке. Полная луна позволяла разглядеть все вокруг, но ни одной живой души не было. Лишь подумав о тишине, ее разрезали голоса.

– Ну и зачем мы пришли сюда?

Софа и Нина подошли к камню, холодный свет сделал их похожими на призраков. Вот почему солнце мне нравилось больше: оно оживляло, а не превращало в ходячих мертвецов, украшало достоинства и лелеяло недостатки, мягко гладило по волосам и щекам. Луна же была бессердечна и нетерпима к изъянам.

Лицо Нины разрезало больше морщин, и, приглядевшись, я поняла, что дело не в освещении. Она на самом деле была старше.

– Провести ритуал, я же сказала. Подойди к камню.

Софа прошла вперед, а Нина осталась за ее спиной.

– Да, сказала. Но еще хотелось бы узнать, какой ритуал. Сегодня полнолуние, так что это может быть только ритуал на благополучие, но не за этим же ты меня просила приехать из города.

Я видела, как Нина что-то вытаскивает из внутреннего кармана пальто. Медленно, словно пантера, она подошла к Софе, а та даже не заметила.

– Надо было хоть Варю...

Она не успела договорить. Нина резко развернула ее и прижала к себе.

– Прости меня, – прошептала Нина. – Но так нужно. Это для твоего же блага.

Лицо Софы застыло в удивлении, глаза широко раскрыты. На губах остатки незаконченной фразы. Тело обмякло, и Нина медленно и нежно опустила его на землю. Из груди Софы виднелась ручка кинжала, а на белом свитере бордовое пятно, медленно расползающееся во все стороны. На мочке уха равнодушно поблескивала серьга, которую я держала в ладони. Картинка стала размытой. Лунный свет смешался с теплым светом лампы, фигуры исчезли вместе с деревьями, и я опять оказалась в коридоре.

Ноги больше не держали тело, и я медленно легла на ковер, уставившись в потолок.

Так вот как оно происходит. Дань духам. Словно Софа была еще одним животным, отданным на откуп. Если долго смотреть на лампу, а затем закрыть глаза, то лампа не исчезнет, а милосердно будет тебя сопровождать. Можно ли остаться в коридоре навсегда? Стать частью этого места, одной из половиц, скрипящих даже под ногами самых хрупких и легких созданий? Стать неизвестным портретом или хотя бы рамой, потертой от старости? Нехотя разжав кулак, я взглянула на украшение – покрытое кровью, но все так же легкомысленно блестевшее.

Она убьет Софу. Она воткнет в нее кинжал. И та умрет, удивленная, что стала еще одной свинкой на убой. Софа не будет знать, что сама идет к смерти, не будет знать, что делает последний вдох, что никогда не вернется в университет, останется вечно молодой, мечтающей о свободе и приключениях. Она не воплотит мечты. Но я знаю, что произойдет, а значит, могу изменить исход. Ни одного человека из видений я даже не пыталась спасти. За всю жизнь мне ни разу не приходилось идти против кого-то, зато теперь я компенсирую это с лихвой.

Дверь заскрипела, пуская холодный уличный воздух внутрь. Схватив куртку, я медленно пошла в сад. Он был там. На скамейке, где визитка дотронулась до моей щиколотки. Как иронично.

– Теперь я знаю, как все происходит. Настоящий хоррор. Ветер дул, а окна и двери закрыты. Я такое в каком-то фильме видел, где изгоняли демона. Один в один.

Он сидел, немного нагнувшись вперед, крепко схватившись пальцами за край скамьи. Наверное, будут занозы.

– Испугались? – Я присела рядом.

– Ни капли. – Он посмотрел на меня и улыбнулся.

Морщины собрались у глаз и уголков рта. Не было больше никакой брони напускной уверенности или скрытности. Его взгляд стал добрым и открытым. Филипп никогда не уедет, а всегда будет со мной. Мы просидим на скамье целую вечность, превратившись в статуи. Смотря друг на друга. Летний вечер, фонарь, запах цветов. То, что не закончится никогда. И мы никогда не закончимся. По щекам потекли слезы и задрожали губы. А он все смотрел. И я смотрела. Кажется, даже не моргая.

– Ты даже не представляешь, что тебе приготовила судьба. Ты мне снился так много раз, но я только сейчас поняла, что это был ты. Во всех кошмарах ты был рядом. Это ты стоял за дверью. Это ты вытащил меня из воды. Я была другими людьми, но ты был собой, спасающим мою душу, на время забредшую в другой мир. Прости меня.

– За что?

– Глубоко внутри я всегда знала, кто этот человек из снов, я знала, что он неплохой. Но если бы я это признала, пришлось бы признавать и власть судьбы. Нина предупреждала, что духи все видят, от них не сбежишь, она знала, как судьба решила. Свести нас вместе было бы отличным вариантом, очень удобным. Наша встреча была предрешена, но я воспротивилась.

Ребенком я боялась оставаться одна. Вечером, когда за окном было уже темно, а в доме ни одной живой души, казалось, призрак прямо за мной, стоит только обернуться. Я не выходила из гостиной, не шла на кухню, боялась идти в туалет или заглядывать в другие комнаты, чтобы включить свет. Я сидела на месте, будто статуя, почти не дышала, чтобы призрак не догадался, что в доме кто-то есть, кроме него. А потом я выросла и перестала бояться, потому что оставалась одна все время. Переборов страх, я пошла дальше. Теперь одиночество не просто не пугает меня, а наоборот, мы стали лучшими друзьями. Зачем нужна компания, если можно стать своим лучшим собеседником? Но кое-что осталось прежним. Звук. Он все еще нужен. Я хочу быть окружена звуком, хочу утопать в нем и в нем же спасться. Он станет и океаном, и капитаном. Акулы мыслей никогда не доберутся до меня, барьер из звуков, голосов, шумов, музыки, криков, смеха, но не слез спасет. Шум, порожденный легкостью и счастьем, станет щитом.

А мысли, страхи, сомнения и вопрос «Где ты, когда я так потеряна» останутся за стенами замка. Они утонут во рву, который стал океаном. Они выбросятся на берег, и солнце высушит их.

– Я все знал.

Мне бы хотелось сидеть в огромном особняке с окнами от пола до потолка, с цветущим садом, где становится плохо от резких сладких запахов. Хотела бы, чтобы рядом был бор, где никогда не наступает день. Там царит сумрак и прохлада, спасающая от аромата удушливого сада. И в этом лесу из сказок я бы бродила и думала о чем-нибудь, если бы умела думать. А потом, когда от усталости ноги начинали бы путаться в корнях, я бы возвращалась домой. Дом был бы полон картин, гобеленов и ваз, а вот людей там было бы мало. И даже там я бы страдала, потому что люди во всем прекрасном ищут черные пятна, чтобы страдать. Это и стало бы моим хобби. И звали бы меня как-то необычно. И была бы я совсем другой. Читала, писала, но не рисовала. Что было бы тогда? Стала бы я кем-то великим?

– Я в шаге от того, чтобы полюбить тебя.

– Я все разрушу. Все, о чем мечтала.

В голове я построила с тобой миллион диалогов, и каждый из них был в том доме. В доме с разноцветными коврами и тяжелыми шторами. В доме с цветами и портретами незнакомцев. Когда мне страшно, одиноко или скучно, я сбегаю туда, где громкие речи, нелепые диалоги, где проходят свадьбы и похороны, все то, что ни разу не происходило в реальности, но так много раз случалось в моей голове. Однажды ты уронил сигарету на мой любимый ковер, когда узнал, что кто-то украл серебряные ложки. Или же ты спасал меня от дракона?

Это никогда не было четким, но размытым и магическим, спрятанным за дымкой невозможности все представить в деталях. Даже ты – размытый, меняющийся внутри и снаружи, наверное, потому, что и я в дымке, в тумане. Но в этом вся прелесть. Все можно поменять, перестроить, переставить. Каждый раз это новый дом, новый сад, новый ты. Но, к сожалению, я одна и та же. И вопросы повторяются из раза в раз.

– У тебя видение?

– Все мои сны о тебе. Те, которые были, и те, которые еще не приснились. Наше прошлое, настоящее и будущее. Все наши жизни.

Я влюбилась в тебя, как только увидела. Я была влюблена в тебя еще до нашей первой встречи. Я влюблюсь в тебя завтра, когда признаюсь в грехах, а ты лишь улыбнешься и будто теплым одеялом окутаешь меня добрым взглядом. После долгих лет ожидания все то, что мне обещали, наконец-то произошло. Моя вера медленно умирала, но надежда одевалась в доспехи и боролась за бессмертие. Казалось, тебя нет, ты – вымысел. Так и было. Но потом звезды столкнулись в небе, бабочка махнула крыльями на другом конце планеты, и ты оказался там же, где и я. И я сразу тебя узнала, хоть и не поняла этого.

Мы встречались во сне, в прошлой жизни, в другой вселенной, а теперь встретились тут. Среди других людей. Никакого ожидания не было, не было мучений, не существовало слез. Я не заламывала руки, не царапала колени, не падала на пол от отчаяния. Не было никакой жизни до этого дня. Мира не существовало до нашей встречи. Я совсем потерялась в этом лесу, который ты и посадил. Тропинки переплетались, я путалась в собственных ногах, спотыкалась на ровном месте. Продрогнув в одном белом шифоновом платье, я готова была рухнуть на промерзлую землю. Ты говорил одеться теплее, но я не послушала. Ты сказал снять каблуки и надеть ботинки, но я проигнорировала. Теперь туфли остались в болоте, а босые ноги покрывали раны. Я знаю, что ты не придешь. Я знаю, что тебе больше нет до меня дела, а одной мне не выбраться, ведь тягучая темнота уже окутала плечи, потекла смолой по рукам. Здесь мне и место. Моя вечная постель. Упав на колени, я последний раз взглянула на небо. Яркие лучи солнца ослепили.

– Посмотри на меня. – Филипп взял мое лицо в руки.

– Сны пугают меня. Я путаюсь в реальности и мыслях.

Вода накрывала с головой. Дикие волны хлестали наотмашь. На короткие мгновения вынырнув из цепких лап, я пыталась разглядеть берег, но вокруг ничего не было. Холодный ветер бил в лицо, оно будто прижималось к свинцу. На небе ни луны, ни звезд, но вокруг светло, как будто где-то подсвечивают фонарями.

Я отчаянно пыталась удержаться на поверхности, руки хотели зацепиться хоть за что-то, бревно или доску, случайно проплывающую мимо, но меня ждал лишь новый удар волн. Под водой я не могла открыть глаз, дурацкий детский страх. Пловчиха из меня никудышная. Руки и ноги как будто бились в конвульсиях, я была надувным человечком, качающимся из стороны в сторону, пустоголовой куклой, несинхронно машущей руками.

Вдруг что-то скользкое и склизкое обвило ногу. Оно резко дернуло и потащило на дно. Жалкие попытки вырваться только сделали хуже, какое-то растение так сильно сжало голень, что, казалось, вот-вот оторвет ее. Оно тянуло все глубже и глубже, а дыхание я могла задерживать всего лишь на несколько секунд.

Ноздри сами собой втянули воду, она оказалась в легких, и к горлу подступил кашель, который невозможно было сдержать, голова оказалась в тисках, готовая взорваться в любой момент. Вот и наступил конец. Я вдохнула.

В последнюю минуту все-таки можно открыть глаза. Наверху все еще бесновались волны, а тут на самом дне все было удивительно спокойно. Вдруг что-то большое и размытое, похожее на кусок скалы, оказалось на том самом месте, где только что была я. Точно также оно спускалось вниз, вода утаскивала его, и теперь мы вместе станем частью морского царства. Я почувствовала прикосновение, повернула голову и увидела руку, вырывающую с корнем то, что утащило вниз, а затем рука взяла меня за локоть и потянула наверх. О, это был не кусок скалы, как мне подумалось сначала, а человек.

– Это была твоя рука.

Вокруг все расплывалось. Ни одной четкой черты, потому что мы были ненастоящими. Картинки сменялись одна за другой, мне было страшно, и только твой образ помог выйти на свет. Как глупо было бежать! Мне никогда не обогнать судьбу, но это дар, а не проклятие.

– Это и говорила Нина.

Разве возможно вдыхать воздух без страха, что этот вдох будет последним. Разве могу я смотреть в твои глаза без паники, что никогда больше их не увижу. Каждый раз, когда ты уходишь, я готова упасть на пол, прижатая ужасом, раздавленная тревогой. И никак мне не справиться самой, но и признаться не могу. Тебе не стоит знать – это бремя принадлежит лишь мне, ведь порождено оно душой моей, самыми темными ее уголками. Ты должен спать спокойно, пока я мечусь в постели, мечусь в кошмарах, съедаю себя изнутри. Ты будешь счастлив. Я возьму все на себя.

– Мой страх потерять тебя. Потерять то, что еще не было найдено.

– Я должен признаться. Я помогал Нине в испытаниях. Я положил гвоздь на поле. Я надоумил Петра попытать удачу с невестой. Я рассказал о пляже за скалами, но расчет был на Иосифа, а не на эту бедняжку. Мне жаль.

В темной комнате не было ни окон, ни мебели, ни фотографий в рамках, ни разбросанных вещей, ничего, кроме одной двери. Коричневая, с дешевой металлической ручкой, похожая на миллион других дверей в миллионе других квартир или домов, но все же чем-то отличающаяся. А отличалась дверь тем, что за ней был человек. Он стоял неподвижно, не издавая ни звука, практически не шевелясь и не дыша, но его присутствие было таким же реальным, как и сама комната. Зайти человек не мог, ведь была ночь, а, как известно, ночью двери запираются. Но желание попасть внутрь было сильнее замка, и он остервенело, приложив всю силу, начал дергать ручку. Тот, кому не посчастливилось находиться в комнате, ужасно испугался – мало того что кто-то ломится внутрь, так и бежать некуда и звать некого. А человек за дверью все продолжал биться, хотя ни золота, ни денег, ни украшений внутри не было, и его желание попасть туда, где его не только не ждут, но и бояться было очень странным. На секунду все смолкло. Неужели сдался? Но тут в замке повернулся ключ.

– Ты стучался, чтобы вытащить меня из ловушки.

– Нина все рассказала. Я поэтому и приехал, хотел посмотреть на Софу. – Он дотронулся до моей руки. Провел пальцами по расцарапанной ладони. – Но я все понял, лишь взглянув на тебя на крыльце. Ты можешь на меня положиться.

Я легла на его колени.

– Что же мне делать?

Ткань его брюк впитывала слезы, и я провалилась в сон.

Глава 7

Ни кошмаров, ни видений, ни страхов не было, ведь прошел лишь час. Филипп донес меня до кровати, пока моя душа витала где-то между сном и реальностью. Я провалилась в другое измерение, в Страну Кошмаров, как только присела на скамью рядом с ним. Филипп – подарок духов, а духи не любят бунтарей. Было бы глупо говорить, что выбора нет, ведь, как бы пошло это ни звучало, выбор есть всегда. Существует два варианта исхода сегодняшней ночи. Первый приведет меня к собственному счастью. Я ничего не буду делать, не пойду к Софе с рассказом о ее смерти, притворюсь, что все в порядке. Нина наверняка уже придумала объяснение всему, что случилось, а если нет, то к утру рассказ будет готов. В крайнем случае, можно отправить Софу обратно в город, сославшись на собственные силы в решении проблем. Все вернется на круги своя: гости уедут, я стану главной хранительницей, выйду замуж за Филиппа и буду хозяйкой дома, о котором могла лишь мечтать. Однако не миновать последствий: Софа умрет, а я буду должна найти новых девочек на места учениц и убить одну из них собственной рукой.

Вариант номер два гораздо менее предсказуем и понятен – пойти против Нины и духов. Попытаться спасти Софу. Разрушить все. Тогда я потеряю, что имею, и даже больше – Филипп, пока не мой, моим никогда и не станет, духи позаботятся об этом. Возможно, в итоге умру я.

Хранительницы должны помогать, а не убивать. Они не должны предавать.

Все было решено еще на ковре в доме, который подарил мне три года спокойствия и любви. Но они были пластмассовыми, ненастоящими. Всего лишь блестящей оберткой от конфетки. Этот мир принимал меня лишь в роли послушной, ничего не требующей ученицы. Теперь я это понимаю.

Хорошо, что Маргарита любила вязать в перерывах между готовкой и уборкой. Хорошо, что она не послушалась Нину и не убрала небольшой ящик с пряжей из кухни. И как же хорошо, что я присутствовала при их споре. Перепрыгивая через две ступеньки и оказавшись на кухне, я засунула два мотка в карманы юбки. Надеюсь, хватит. План медленно формировался в голове.

Лестница, коридор, подъездная аллея, тропинка. В этот раз я споткнулась о каждый корень, упала раза три и разодрала коленки в комплект к ладоням. Ветки больно били по лицу, царапали щеки. Юбка порвалась, зацепившись за очередной куст. Духи не хотели, чтобы я приходила. Духи гнали прочь, но, когда злость, упрямство и решительность Нины покинули ее слабое тело, они не растворились в воздухе. О нет! Они захватили меня. За пеленой тех чувств, которые пару часов назад на части разрывали мою, как мне казалось, подругу, наставницу, не было боли.

Второй раз за день я оказалась у камня. Память у меня была плохая, но то, что рассказала Лора, тяжело забыть. Как же поймать ворона? Сам он в руки ко мне не пойдет, придется придумать еще одно заклинание на ходу.

– Так, – сказала я вслух и закрыла глаза, – я знаю, что вы не хотите этого, знаю, что накажете меня, но пришло время остановиться. Хватит пожирать тех, кто хочет служить. Выйду не теми дверьми, пойду не по той дороге, пройду через запад, север и юг, обойду восток. В лесу глубоком, под небом черным да с морем рядом, да у земли... стоит злат камень. Пришла девица, да смотрит лихо и просит у камня, ворона явится. Да будет так!

– Не думал, что вы осмелитесь сделать что-то подобное, – неожиданно раздался хрипловатый голос Альберта.

Медленно открыв глаза, ожидая увидеть кого-то потустороннего в его теле, возможно, духа, вселившегося в бедного старичка, пришлось разочароваться. Такой же, как всегда, в черном костюме-тройке, пиджаке с массивными плечами, тростью, позолоченной на рукоятке. Будто тот же персонаж из мультфильма, но рисовал его уже другой художник, не способный повторить оригинал до конца. В нем появилась некая легкость, несвойственная такому возрасту, и трость стала не предметом необходимости, вынужденной мерой, а скорее аксессуаром. Вот что. Он больше на нее не опирался, а лишь держал в руках, как зонт.

– Вы на птицу не похожи.

– Отчего же? Разве нет чего-то вороньего во мне? – Он закинул трость на плечо и медленно пошел в мою сторону. – Не говорите, что ваша фантазия скудна и не способна представить меня в обличье птицы, раз на мне нет перьев.

– Я не ожидала вас увидеть. Здесь должен быть ворон, а не человек.

– Потому что вам так сказала Нина? Или Лора? Жаль, я не присутствовал на очной ставке, было бы славно посмотреть, как они объясняются. Но было необходимо присматривать за Тимофеем и Софьей.

Наконец-то то, что долго пряталось в тени, открылось.

– Это вы с ним сделали? Прокляли его?

Он молчал.

– Знаете, Альберт, как можно требовать от меня стать следующей наставницей, если каждый выдает лишь по крупице информации, по частичке пазла, который приходится собирать самостоятельно. Большая ответственность сопровождается большими привилегиями. Будьте добры, расскажите, почему вы здесь?

– Чтобы все проконтролировать. Предполагаю, ни одна из ваших предшественниц не упоминала о вороне, еще одном страже леса. Хранительницы бывают очень эмоциональны, иногда сбиваются с правильного пути. Женщины, что поделать.

– Не будьте сексистом.

– Я уже многое повидал. – Он остановился недалеко от меня и опять оперся на трость. – Понимаете, столько хранительниц сменилось, пока я существую, а проблемы у вас одни и те же. Кто станет главной, а кого отвести к нам.

– Возможно, проблем бы не было, если вы бы сразу предупреждали, что скормите кого-то духам.

В его взгляде читались скука и безразличие. А я опять оказалась в парке аттракционов. Крошечная машинка на американских горках заходила на крутой поворот.

– Да, это я его проклял. Хотя, смею предположить, вы построили неверную картину в голове. Позвольте все прояснить. В тот день, когда мы приехали, Тимофею ничего не грозило. Он был в абсолютной безопасности. Никакой порчи.

– Но я же видела, как Нина спрашивает что-то у зеркала.

– О, зеркало... – Теперь он опирался о камень. – Она спрашивала, как ей доказать, что именно вы должны стать ее преемницей. Именно тогда и зародилась идея испытания. Вам казалось, что духи тестируют каких-то жалких, смертных людей, чтобы спасти еще одного такого же? Нет, мы бы никогда не стали тратить так много сил на тех, кто этого не стоит. В действительности, все испытания были для вас. Варвара и Софья. Кто же станет следующей? Я наблюдал со стороны, как вы справляетесь с трудностями, как держите под контролем людей. Когда я не мог присутствовать в обличье старика, я прилетал вороном. И по итогу всех ваших действий я пришел к выводу, что лучшим вариантом будет Софья. Но нам нужно было последнее испытание. Тем более что Нина отбилась от рук, проявляла слишком много самостоятельности. Пришлось немного испугать ее, да и вас. Заодно провести последний тест.

– Вот как! Мы были двумя лошадьми, из которых выбирали самую выносливую.

Неужели Нина скрывала так много. Тимофея не прокляли, а значит, ее слезы на чердаке, истории о незнакомцах, с которыми мы делили кров, были ложью. Она заставила нас поверить в приближающуюся потерю, в катастрофу, чтобы мы бежали быстрее. Чтобы доказать собственную правоту.

Судья оскалил зубы в усмешке:

– Как было легко до Владимира. Хранительницы боролись не за то, кто станет главной, а за саму возможность оказаться в лесу. За эту честь быть отданной чаще и ее духам. А что потом? Пришел этот мальчишка, привил никчемные новые идеалы. Год за годом, столетие за столетием хранительниц находить все сложнее. Признаю, пришлось утаивать некоторую информацию. Но и вы признайтесь, – он нежно взглянул на меня, и несмотря на то, что между нами было несколько метров, его голос раздался над ухом, – люди измельчали.

– Как же я могу это признать? Слава богу, мне столетия проживать не приходилось.

– Хм... – Он сделал вид, что задумался, а затем продолжил. – Должен признать, ворон – мое любимое воплощение.

– Что же не волк? Мне казалось, мужчины любят притворяться чем-то большим, чем они есть.

– Не будьте сексистской. Давайте перейдем к делу. Рано или поздно нам все равно пришлось бы познакомиться.

– Зачем вы притворились одним из гостей?

– Слушайте внимательнее, Варвара. Чтобы проконтролировать. Решение выбрать вас показалось несколько необдуманным. Неужели Нина дала слабину, подумалось мне, но она уверяла, что вы сильнее. Однако голословные убеждения ни я, ни остальные духи принять не могли. Пришлось устроить небольшой спектакль. Конечно, надеяться на то, что видения вам ничего не покажут, было бы глупо. Поэтому Маргарита отваривала папоротник. Вы же пили ее чай?

– Такой бадьей и отравить можно.

Получается, успокаивающий чай вовсе и не пытался излечить нервы.

– Роза его нейтрализует, делает всего лишь скрывающим истинные мотивы окружающих. Кстати, Маргарита тоже дух, вы не знали?

Не знала. Я не знала ничего, кроме лжи в лицо и хрупких надежд, разрушающихся в эту самую секунду от собственной руки. Еще один поролоновый друг.

– Это неважно, она будет в доме и после вашей смерти. Несмотря на наши попытки, видения не блокировались до конца. Они выливались во сны, а иногда даже, пробивая завесу, приходили днем.

– Мне и раньше снились кошмары.

– О, тогда вы блокировали ведения самостоятельно. Не дотрагивались до вещей, не смотрели по сторонам. Вот они и выливались крошками во снах. Случайное смазанное лицо – вы видите пожар, но не понимаете, что он означает. Прикосновение через ткань – авария. Видения нужно выпускать наружу, иначе они вырвутся сами. С нашей стороны, конечно, не очень красиво было подвергать вас таким мучениям. За это я приношу извинения. Нина рассказала, что вы совсем не спали, но нас можно понять. Разве был выбор? Пришлось скрывать план до определенного момента.

Они травили меня, пытали кошмарами, и все ради того, чтобы скрыть их грязные планы.

– Необходимо было понять, не ошибается ли Нина. Пришлось пригласить массовку для проверки того, как вы справляетесь в стрессовых ситуациях. Но по большей мере я хотел посмотреть на вас.

– Посмотрели?

– Софья умеет общаться с людьми – значит, договориться с местными не проблема. Разбирается в отварах и лечебных обрядах. Может повести за собой толпу, а главное, развлечь ее, чтобы не было мыслей, например, о ком-то с гвоздем в ноге. А вы? Прятались у себя, занимались непонятно чем. Так я Нине и сказал. Но и Маргарита была на вашей стороне, и тот факт, что мы с вами стоим сейчас здесь, что вы вызвали меня, доказал мою неправоту. Вы подходящая кандидатка.

– Это Лора сказала, что прилетит ворон.

– Откуда же Ларисе знать, что произойдет? – Судья тяжело вздохнул. – Она собственноручно за все пребывание здесь провела от силы ритуалов десять, если не меньше. Боялась пачкать руки. – Он посмотрел в сторону и сжал губы так, что они превратились в ниточку. – Было очевидно, кто займет место Виолетты.

– Нина убила ее.

– Нет, что вы! Нина попросила меня оказать ей услугу. К сожалению, я существо подневольное и в случае проведения обряда обязан исполнить одно поручение. Именно здесь и проявляются привилегии, но хорошо, что об этой привилегии практически никто не узнает, кроме избранных. Я сразу сказал Нине, что убивать Виолетту опасно: другие духи могут посчитать подобные действия предательством и покарать. Предупреждение ее не остановило – что сказать, истинная хранительница. И лидер, очевидно. Вам нужно уметь принимать твердые решения, не оглядываясь на других, иначе не выстоять.

– Плата – потеря ребенка.

– Она знала, на что шла. Предполагаю, знаете и вы. Итак, чего же вы хотите?

– Все разрушить.

Единственное, что играло в мою пользу, это поддержка судьи-ворона Альберта, который, как только выполнит задание, скорее всего, воткнет мне нож в спину. И, безусловно, то, что Нина даже мысли о моих действиях допустить не может. Несмотря на произошедшее, вряд ли она способна предположить, что я решусь сравнять с землей все, что мы так долго строили. То, что строили сотни лет до нас.

– Вы с ума сошли. Это невозможно! Да и к чему? Безрассудность поступков одной хранительницы приведет к уничтожению других.

Я достала первый моток из кармана, привязала его к одной из веток, затем зацепила за сучок второй. Спасибо, Филипп. Судья следовал за мной, будто собака, которую хозяйка держит на поводке. Шаг в шаг.

– Вот как! А сколько жизней было разрушено до этого? Нас превратили в рабов, обманывая воздушными замками, за которыми скрывается гильотина. Невинные девушки и женщины, потерянные и одинокие, были просто скормлены... кому? – Я остановилась и посмотрела на него. – Для кого это все? Что такое чаща? Кто такие духи?

Идя по лесу, я чувствовала, будто пелена, которая не давала видеть происходящее вокруг до конца, с каждой секундой становится все тоньше и тоньше.

– Ну же, ответьте мне! Что это такое?

Темнота не давала разглядеть его глаза, но рот скривился в отвращении.

– Вам, людям, не понять! Оно гораздо больше, чем просто лес, деревья, трава. Духи повсюду. Они слушают, следят, делают выводы. – Он подошел чуть ближе. – Они всегда на шаг впереди, знают мысли еще до того, как они появились в голове. Поэтому, если ты думаешь, что тебе удастся победить, – он поднял голову, и свет луны упал на его глаза без зрачков, – не льсти себе, дорогуша.

Я отвернулась, и мы продолжили путь.

– Какая может быть лесть в подобном положении. Наоборот, я трезво оцениваю собственные силы. Признаюсь честно, преимущество не на моей стороне, однако попытаться стоит. Тем более когда на кону жизнь моей подруги.

– Подруги! Как банально. Этот бунт был бы еще более пошлым, если бы вы боролись за любовь. Знаете, сколько я повидал? Женщины и мужчины сворачивали горы, бросались в огонь, бушующий океан ради тех, кого они любили. Шутка жизни лишь в том, что, если ты любишь настолько, что готов рискнуть жизнью ради другого, значит, этот другой любит тебя меньше. Как говорят, один целует, а другой подставляет щеку. Нравится мне это выражение. Подсвечивает бессмысленность существования.

– Скорее трагичность.

– Какая трагичность? У меня есть история для вас. Возможно, она будет последней, которую вы услышите, ведь, надеюсь, вы не настолько глупы, чтобы подумать о возможности выбраться живой после предательства. Так вот... – Он замолчал. – Сейчас соберусь с мыслями...

Я не думала о смерти, но умирать не хотелось. Если позволить страхам просочиться в сознание, я передумаю.

– Так вот. Несколько десятилетий назад, еще до появления Нины и даже Виолетты, хранительницей была Катарина. Она без страха и мук совести попрощалась с девицей, которую привезли с ней же. Да, Катарина была хороша. Дай волю, она бы сама задушила соперницу, с которой утром делила еду, но судьба все расставила на места. Катарина стала наставницей, и удавалось ей это без малейших усилий. В подобном деле тоже нужен талант. Она держала весь дом в ежовых рукавицах. Даже Маргарита побаивалась хозяйку, хотя раболепие не в ее натуре. К сожалению, Катарина влюбилась, что ее и разрушило.

– Но ведь хранительницам дается партнер для помощи. Как же то, что было дано духами, разрушило ее?

– Она провинилась, – равнодушно ответил Альберт. – Любовь размягчила сердце. Тот мужчина был главой деревни. Неотесанный, постоянно в грязной рубахе, еле мог связать два слова в предложение. Разве это пара для утонченной Катарины? Но ей было плевать. Его жена и ребенок утонули в болоте в соседней деревне – решили прогуляться по лесу, да так и не вернулись. Катарина нашла его разбитым и уже не надеявшимся на лучшее. Однако у них завязались отношения, он переехал в дом – кощунство, по моему мнению, позволять уличным животным забираться на чистые простыни, – а потом пришло время отбора.

– Он не знал?

– Конечно нет. Думаю, после смерти жены и дочери новости о том, что новая пассия убьет одну молодую девушку, были бы встречены не очень тепло. Жители деревни думают, что одна из вас просто возвращается домой. Остальное не их ума дело. Катарина решила скрыть правду, привезла двух девушек в дом. Однако любовь к одному открыла каменное сердце. Естественно, увести одну из них на убой она не смогла, как и найти решение проблемы. Поэтому, превозмогая страх, который до той поры был чужд этому жестокому существу, она рассказала все своему тогда уже мужу. Не помню, как его звали. Мужья хранительниц – это отдельный темный лес, всех не упомнить. А некоторые еще заводят несколько. Так вот, муженек помогать благоверной не собирался. К тому моменту он завел роман с одной из девушек. Он рассказал ей, и под покровом ночи, когда Катарина спала, они сбежали.

– Он завел роман с девушкой, о которой Катарина заботилась?

Судья усмехнулся:

– Именно. Духи были очень недовольны. Но осталась вторая девушка, она и стала хранительницей. А Катарина не выдержала предательства и спрыгнула с обрыва.

– Сама? Или как обычно?

– В этот раз абсолютно и банально сама. Даже не пришлось подталкивать. Самоубийство – единственный вариант сохранить достоинство.

...

В море был шторм. Волны, будто в агонии, яростно бились друг об друга, вопя от боли и непонимания. Безжалостный ветер сталкивал их, не слыша стонов – их перекрывал гром. Молния ярко сверкала в тяжелых, налитых свинцом тучах, и можно было увидеть хаос, творившийся в воде, и нас, стоящих на берегу. В те несколько секунд, освещенных разрядами тока, казалось, уже наступил новый день, а горечь предательства осталась позади. Ведь днем ничего плохого случиться не может. Бедствия, несчастья и горе скрывает в себе лишь ночь, но даже солнце не сможет спасти от неминуемого. Гвоздь вонзился в ногу Владимира поздним утром. Марта упала со скалы днем. Петр соблазнил невесту, когда солнце уже клонилось к закату, но все еще не оставляло небосвод. Смерть провела костлявой рукой по щеке Тимофея вечером. Однако развязка истории досталась ночи.

– И каков план, могу я поинтересоваться? – спросил судья, равняясь со мной.

– Для начала приготовим все необходимое.

С трудом оторвав глаза от надвигающейся бури, я направилась в домик. Дверь легко поддалась, и мы зашли внутрь.

– Ждите здесь, – сказала я судье и быстро забежала во вторую комнату, закрыв дверь.

Впервые за долгое время все события, наши ритуалы, заклинания предстали передо мной так ярко и четко. Я чувствовала теплую кровь животных на ладонях, костяшках пальцев, лице. Каждый порез кинжала, ту боль, которая притупилась. Жалкое желание, чтобы Нина похвалила, Софа не уходила, а Тимофей напоил чаем и рассказал историю. Теперь же я сделаю все, чтобы больше не было ничего этого. Собственными руками задушу желания и мечты. Пришло время взять ответственность и убить нерешительного ребенка. Молния осветила комнату, показав ее убожество. Как тут вообще можно было спать? Это ведь будка, а не дом. Захламленная, пыльная, использованная, пропитанная теми, кто тут был до меня. Теми, кто умер из-за желания найти пристанище. Потерянными душами. Сколько же их?

– Который сейчас час? – крикнула я судье, пытаясь перекричать гром.

– Половина первого. Вам стоит поторопиться – рассвет в четыре.

Еще с детства меня завораживали тайники. Я превращалась в пирата, а дешевые браслеты, найденные на пляже ракушки, когда мы с мамой наконец-то выбирались к морю, самые красивые фантики становились горой золотых монет. Когда все закончится, я вернусь к ней. Если смогу.

У самой дальней от входа стены стоял старый деревянный шкаф, в который часто забирались кошки, чтобы родить и вскормить котят. Нина ненавидит кошек, а я люблю хранить секреты. Дверца открылась с мерзким скрипом, и из шкафа вывались старые тряпки, рассыпающиеся в руках. Я откинула их в сторону. Окинув шкаф невнимательным взглядом, можно было подумать, что он пуст, только старая куртка одиноко качается на вешалке. Конечно, наверху были книги, а внизу дохлые мыши, но основное отделение, в котором когда-то наверняка висели дорогие пальто, пропахшие духами и сигаретами, а не тряпки, было абсолютно пустым. Однако, зная, куда смотреть, можно заметить, что одна из стенок шкафа толще, чем другая. Возможно, кто-нибудь из прислуги прятал там серебряные ложки или платки ручной работы, чтобы, когда хозяева уснут, забрать их домой.

Аккуратно сняв внешнюю стенку, открывался небольшой кармашек, в котором затаилась старая розовая шкатулка. Она была обклеена блестками и стразами, многие из которых уже отвалились, но некоторые, самые крепкие, все еще держались. Было бы мне десять, это чудо стало главным сокровищем. Но сейчас гораздо важнее, что внутри. Когда я прятала сюда вещи, мне и в голову не могло прийти, что они будут использоваться для чего-то подобного. Хотя зачем тогда их было прятать? Может быть, в тот момент я была еще в своем уме?

Я накинула куртку, захлопнув дверь, и быстрым шагом пошла к середине пляжа. Ветер нещадно бил пологи юбки об ноги, грозя разорвать ее в клочки. Волосы лезли в глаза и нос, лишь убрав прядь за ухо, она опять вырывалась. Я полезла в карман куртки и что-то нащупала. Резинка для волос. Розовая. Будто разряд тока прошелся по телу, заболел живот. В прошлой жизни подобные ощущения часто настигали меня. Перед выступлением на сцене, сложным экзаменом в университете, когда необходимо было поговорить с незнакомцем. Переехав сюда, я практически перестала волноваться, а даже когда что-то и заставляло нервничать, тело не поддавалось чувствам. Упав с моих глаз, пелена вернула и прежние ощущения. Стена рухнула, и я опять оказалась один на один с миром, от которого бежала.

Постепенно злость отступала, спадало негодование, и росло наваждение, что поступки мои не только неправильные, но и омерзительно предательские, оскверняющие священную работу. Это чувство расползалось по венам словно яд. Капля за каплей, скоро оно доберется до сердца. Нет! Духи пытаются бороться, сломить, но я обрекла себя, когда опустилась у камня на колени. Ровно в ту секунду, как плотная ткань коснулась земли, пути назад не было. Да и куда идти? Разве я и правда делаю это ради Софы? О нет. Это всего лишь предлог. Каждый шаг, действие и заклинание было направлено на обретение собственной свободы и утраченного разума. Жгучее желание вернуть все то, что я добровольно сдала, переступив порог. Я отдала собственную волю, лишь бы ведения и сны больше не мучили меня. Но они вернулись. Вернулось и осознание, что каждый шаг, каждое действие лишь моя ответственность.

После того что произошло между нами тремя у камня, Нина никогда бы не позволила занять ее место. Софа – вот кто стал бы следующей хранительницей. Убийцей. Кормилицей. Теперь же решаю я. Настало время освободить нас от бремени.

Добежав до середины берега, я опустилась на колени и высыпала все содержимое шкатулки на песок.

Крупная капля дождя упала на лоб и протекла по виску вниз к подбородку и капнула на ключицу.

– Встаньте напротив, осталось совсем немного до ливня, – крикнула я судье и подняла глаза.

Оттолкнувшись тростью от песка, Альберт медленной походкой направился в мою сторону. Умиротворенный, словно он лежал где-то на шезлонге и разгадывал кроссворд, а не находился в двух минутах от бури.

– У вас ничего не выйдет, – сказал он, вставая так, чтобы трость находилась ровно напротив моей головы. – Духи будут сопротивляться, чаща даст отпор. А затем узнает Нина и собственными руками принесет вас в жертву у камня.

– Посмотрим, что будет.

Все же желание быть любимой принесло плоды. Если бы не оно, я бы никогда не залезла на стул, подставленный к шкафу, чтобы подготовиться к приезду Нины. Впечатлить ее. Шкаф бы не пошатнулся, и книги бы не упали. Я бы не подобрала одну, самую старую, и уж точно не запрятала бы ее в тайник.

– Знаете, Альберт, Нина говорила, что камень воплощает в себе место силы хранительниц. Равноудаленный от стихий, расположенный так, чтобы никто случайно не наткнулся. Однако есть еще одно место.

Судья нахмурился:

– Нет, не получится.

– Почему же? Скалы – это воздух. Море в двух шагах. Лес будем считать за землю. А дом – это, очевидно, очаг.

– Притянуто за уши.

– Вот как. Ну, сейчас и посмотрим.

Аккуратно написанное заостренным почерком на пожелтевшей от старости бумаге заклинание находилось в моих обветренных руках. Такое же, как и все остальные, составленное по правилам. Даже странно, что вещи, огромные и разрушительные по своей сути, снаружи выглядели как что-то обыденное. Если не вчитываться в смысл, можно было принять его за вырезку из старой книги или учебника по истории, но в руках хранительницы клочок бумаги превращался в оружие.

– Где вы нашли эту книгу? – Судья немного развернул голову, чтобы было удобнее прочитать.

– Под елочкой на Новый год. Знаете, кто написал заклинание?

– Знаю, – отвечать он явно не хотел.

– Поделитесь информацией?

– Только когда будете умирать и это станет вашим последним желанием.

Многообещающе.

– Плоть от плоти, – начала я.

– Стойте! Не нужно этого делать. – Альберт медленно опустился на колени, и теперь наши глаза были на одном уровне. – Возможно, еще есть способ договориться. Если вы покаетесь, то есть вероятность обрести прощение.

– Мне не нужно ничье прощение, разве вы не поняли. Мне нужна свобода.

На что только не пойдут духи, чтобы не допустить бунта, оставить все как есть.

Ветер немного успокоился, перестал греметь гром, и молния, казалось, устала от собственной яркости. Затишье перед бурей – еще немного, и она будет здесь.

– Плоть от плоти...

– Зачем ты это делаешь, Варя?

На сей раз голос принадлежал не Альберту. Он был мягким, обволакивающим и до ужаса родным. А главное, женским.

– Привет, Нина. – Я поднялась с колен, и голова немного закружилась. – Давно не виделись.

С того момента как мы расстались, Нина успела переодеться, смыть макияж и убрать волосы. Теперь она казалась еще старше, почти такой же, как когда убивала Софу. Были видны мешки под глазами, морщины у рта больше не были признаками того, что она часто улыбалась. Наоборот, они тянули все лицо вниз, придавая строгости. Но она все еще была красива. В старом комбинезоне, перевязанном широким поясом на талии, она была художницей. Не хватало лишь кисти. Нина стояла на краю леса, не ступая на песок.

– Твои поступки меня часто ставили в тупик, – замотала она головой, будто учительница, – но этот самый удивительный. Почему ты решила это сделать? Ты же знаешь, что заменила мне дочь. Я любила тебя как родную, но ты решила поставить меня в безвыходную ситуацию. Что же прикажешь теперь делать?

Точно учительница. Даже руки опять уперла в бока, отчитывая класс за плохое поведение.

– Не знаю, а что ты собиралась делать с Софой?

Она закатила глаза:

– С ней бы все было в порядке. Ее душа никогда бы не умерла, а стала частью леса, как и наши. Только ей не пришлось бы трудиться несколько десятков лет перед тем, как воссоединиться с миром духов. Софа сама говорила, что устала от нашей работы. Ритуал стал бы подарком для ее слабой души.

– Подарком? Ты убила ее! Я видела, как ты вонзила кинжал в ее сердце! – Я сорвалась на крик.

– Души наши бессмертны. Она бы обратилась птицей или олененком. Или осталась бы бессмертным духом среди себе подобных. А теперь ей придется выполнять всю работу. Подкинула же ты мне задачку. Как я управлюсь с ней?

– Вот как. Ты смотришь на это как на задачку, проблему, которую надо решить. Теперь я должна обратиться олененком, которого вы потом найдете и вырежете сердце? Или стать бестелесным существом?

– Духи больше не благосклонны к тебе. Можешь надеяться на ежа в лучшем случае. Твоя душа точно не обретет бессмертие.

Стало жарко, а затем холодно. В глазах потемнело, но не из-за видения. Все дело в животном страхе. Во что я ввязалась? В нечто огромное, необъятное. То, что мне не по зубам.

Хватит. Я мысленно одернула себя. Нельзя все время убегать и искать сильное плечо. До чего тебя довело бегство? До того, что ты стоишь на песке, пытаясь уронить столб в одиночку. Ты стерла память всей семье, матери, лишь бы убежать от чувств и страхов. Пора научиться справляться с ними и использовать. Ведь я смогла их обмануть.

– Очаровательно. – Я взяла себя в руки. – Жаль, что этого не случится. Все, что здесь находится, было кем-то построено много веков назад. А построенное можно разрушить.

– Ты думаешь, это так просто? – Она все еще стояла на траве. – Думаешь, что все знаешь? Да, ты была хороша, но это далеко не талант, а освоенное ремесло. Справиться с духами и со мной? Слишком много для твоих хрупких плеч.

– Попробуем.

Крепко схватив книгу, я резко поднялась и побежала в сторону леса. Нина что-то прошептала, и песок позади будто стал зыбучим. Камни и ракушки проваливались в него, словно в огромную пасть. Запрыгнув на валун, я огляделась и перепрыгнула на какую-то корягу, а затем на траву.

Нина была в нескольких метрах – так мне показалось. Не оглядываясь вокруг, игнорируя оклики, я устремилась туда, откуда только пришла – к камню. Сделав небольшой круг, я вернулась к дороге, по которой мы шли с судьей.

Ветки били сильнее, чем в прошлый раз, практически каждый шаг давался с трудом. Ноги запинались о корни, камни, траву, спотыкались на ровном месте, и спустя пару минут пришлось перейти на шаг. Обернувшись, я никого не обнаружила. Тропинки исчезли, вокруг остался лишь дикий лес, такой, каким он был до появления здесь людей. Они не хотят, чтобы я нашла камень. Лес хочет меня сожрать.

Красная нитка пряжи выделялась на фоне зеленой листвы. Ты спасаешь мне жизнь, Филипп. Пальцы одной руки дотронулись до нее, вторая крепко сжимала фолиант. Путеводная нить, маяк в бушующем океане. Слишком прозаично и просто – реальная нить. Возникший из неоткуда, спасательный свет, мистическое свечение высших сил, которые спустились с небосвода, чтобы вызволить меня. Или фонарь прекрасного принца, искавшего принцессу несколько месяцев и наконец-то нашедшего. Вот чего бы мне хотелось в этой сказке. Но придется спасти себя и Софу самой. Вьюн прорастал из земли и обвивал ноги, в глаза летела пыль и грязь. Ни принца, ни высших сил по близости, очевидно, не было. Была лишь одна красная нить, сменившаяся ярко-синей. Всегда ненавидела этот цвет, а теперь он вытащит меня из лабиринта кустов и деревьев. Пять минут, десять, пятнадцать. Счет времени потерян, как и весь груз на плечах. Больше меня ничего не держало. В конце концов, нас с Софой объединяло кое-что еще. Желание вырваться из оков.

Синяя нить закончилась, и я оказалась у камня. Странно, но я была абсолютно спокойна. Где-то вдалеке обрушился ливень, завывал ветер, бушевало море, но в центре леса было тихо и спокойно, как в комнате только уснувшего младенца. Я слышала, как кровь течет по венам. Неужели они готовы принять поражение? Осторожно ступая, шаг за шагом, я подошла к камню и положила на него книгу. Вдруг что-то обвило мою ногу и резко дернуло вниз. Я успела подставить локти – мелкие острые камни расцарапали их до крови. Плющ обвивал щиколотки и медленно полз вверх по телу. С трудом я перевернулась на спину.

– Я же предупреждала, что затея твоя глупа, – сказала Нина, медленно подходя ко мне. – К чему все это?

Ее голос наполнен жалостью, но жалость эта была другой, не человеческой. Как будто она увидела на остановке коробку с брошенными щенками. Грустно, конечно, но забрать их в крохотную квартирку в мегаполисе мы не можем. Однако, что удивляло больше всего, так это уверенность. Нина всегда была такой – сильной, смелой и не сомневающейся. Решился делать – делай. Оставь сомнения наблюдателям. Но разве у нее не проносилась мысль о том, как бесчеловечно происходящее? Со мной нельзя так поступать.

– Все могло бы быть по-другому. Ты бы обрела покой в лесу, стала одним из духов, стала бы частью чащи, как и Софа, как и я. Просто нужно было подождать. А что теперь? – Нина подошла, наклонилась и провела рукой по моей голове. – Ох, дорогая. Если бы я могла, сделала бы все иначе.

В голове промелькнула мысль, которую раньше не удавалось поймать. У всего должна быть причина.

– Это из-за твоего ребенка?

Она замерла.

– Ты надеешься встретиться с ней? Думаешь, она стала духом?

– Откуда ты знаешь, что это девочка? – прошептала она хриплым голосом.

– Просто знаю. – Плющ сильнее сжимал в тисках, ноги онемели, а руки прижимал к земле. – Ты держишься за призрачную надежду. Она ведь не родилась, как тогда возможно перерождение?

– Духи говорят, что она с ними.

Из кармана комбинезона Нина вытащила кинжал. Как иронично, это был тот же самый клинок, которым она резала себе руку.

– Почему ты веришь им? Почему служишь? Открой глаза, Нина, тебя использовали. А ты использовала нас.

Липкое раздражение сменило страх: почему она так слепа? Главный супергерой не может быть глупым. Ее заманили надеждой, такой же шаткой, как и все, что она приготовила для нас. Может, духи и были сильны, могли запудривать мозг похлеще финансовых пирамид, но сейчас они обернулись слабой стороной к свету – нужно было лучше готовиться.

– У них нет ее души. – Мое тело было прижато к земле, и приходилось прикладывать усилия, чтобы видеть Нину. – Они наврали тебе, как маленькому ребенку, а ты и рада верить. Как может перевоплотиться то, что еще не обрело плоть? Твоя дочь не у них, и можешь поблагодарить за это Бога, если он существует в этой системе координат. Ее душа даже не сформировалась до конца. Ты потеряла то, что еще не обрела. Но знаешь, что у тебя было? – Раздражение смешалось со злостью. – Мы! У тебя были мы! А ты разыграла настоящий спектакль. Притворялась, что любишь нас!

– Я никогда не притворялась. Все, что я говорила, было чистой правдой. Вы были для меня дочерями. Я любила вас, но долг прежде всего. Прости меня.

Я больше не могла поднять голову или выгнуть шею. Она подошла и склонилась, профессионально занося кинжал над сердцем. Идол превратился в палача. Пусть убивает. А через много лет она умрет сама и попадет в ад, не найдя дочь. Вдруг послышался хруст. Кто-то тяжелым шагом наступал на ветки, переламывая их пополам.

– Нина, – услышала я голос Тимофея. – Что ты делаешь, Нина?

Я не видела его лица, но Нина постепенно выпрямилась. Руки ослабли. Еще немного, и она бы уронила кинжал на меня:

– Что ты тут делаешь, Тима?

– Я знал, что-то не так. Как вы говорили, как смотрели друг на друга. Я не идиот.

– Не стоит вмешиваться в наши дела.

– Лора мне все рассказала. Я передал Софе.

Нина тяжело поднялась, будто ее тело налито свинцом. Теперь я видела лишь небо, обрамленное ветвями деревьев словно рамой. Еще лишь миг, и я увижу в нем свое отражение. Голова была прижата к холодной земле, мурашки пробегали по телу. Лето в этом году не задалось – так мало теплых деньков! Прогремел гром, землю осветила молния.

– Зачем? – тихо спросила Нина.

– Я знаю, что обещал никогда не вмешиваться в твои дела, но это... – На секунду он смолк, и я услышала, что дождь в нескольких шагах от нас. – Неправильно.

Их лица и движения четко отражались в моей голове.

Закрыв глаза, можно было представить собственную спальню. Меня накрыло теплое, тяжелое одеяло, придавило собой так, что пришлось распластаться на мягкой кровати. Они были передо мной, а не позади. Их глаза, взмахи кистями, повороты головы настолько отчетливые, что казались более реальными, чем я сама.

– Все, что я делаю, правильно. – Я видела, как Нина сжала запястье Тимофея своей маленькой ладонью.

– Ты знаешь, что это не так. – Он провел рукой по ее лицу. – Нужно остановиться. Никакой долг не может указывать тебе, что делать, ведь человек гораздо больше и важнее любой условности.

– Это не условности, а правила и порядок. Так было до нас, так будет и после нас.

– Не будет. Рано или поздно все разрушается, уходит в небытие, уйдем и мы. Поколение после тебя, возможно, еще и будет помнить Нину, не давшую разрушить священный устав, но их потомки забудут, что произошло. А ты будешь помнить это вечно. И я буду помнить. И она будет знать, какой выбор ты сделала. Превратившись в животных, обратившись деревьями, я никогда не забуду, что мы убили Варю. Мы убили человека, которого любили.

– Ты никого не убьешь. Это сделаю я.

– О нет, Нина. Если мне не удастся остановить тебя, и мои руки будут в крови. Души наши бессмертны, я верю. И души наши должны быть чисты.

– Моя уже никогда такой не будет, – сказала Нина дрожащим голосом. Она плакала.

– Главное, сделать правильный выбор в конце. Признать ошибки и встать на истинный путь. Ради меня. И ради нее.

– Я так долго металась в сомнениях, пытаясь слепить план, в котором мы все будем счастливы, в котором все решится само собой. Мне так жаль. Но ты должен понимать, как тяжело отказаться от собственных представлений. Признать, что с самого начала я ошибалась. Признать, что мы расстались навсегда.

– Я понимаю.

Каждый жадный вздох становился короче предыдущего. Сны меня точно доконают, в схватке с собственным воображением фортуна не на моей стороне. Сколько странных видений было! Сколько запутанных снов. Нужно будет рассказать маме, ей понравится история про огромный дом на отшибе с садом, любящую пару, игру на выбывание, магию и предназначение. Возможно, она найдет рассказ романтичным. Нужно только встать. Нужно проснуться. Что-то давит на грудную клетку – одеяло уж слишком тяжелое. Оно окутало меня полностью, даже голову, так, что дышать невозможно. Кажется, отведенные на меня вдохи кончились. Больше воздуха не осталось, остался лишь мрак ночи.

Меня окатило холодной водой. Тяжелые капли размером с ладонь безудержно и бесцеремонно падали на глаза, лоб, затекали в уши, обмывали кровавые колени и локти. Мокрые волосы прилипли к шее, ткань одежды стала тяжелее в несколько раз. Но что-то изменилось. Вдох. Еще один, пока опять не забрали весь воздух. С трудом разлепив глаза, я увидела Нину, разрезающую плющ. На горле уже ничего не было, постепенно она освободила мою правую руку, затем левую.

– Дальше сама, дорогая. – Она протянула кинжал.

Взяв его, я разрезала плющ на лодыжках и встала. Тимофей подошел ко мне и обнял:

– Придется тебе поднапрячься, чтобы доделать дело.

– Я постараюсь.

Нина стояла чуть поодаль:

– Прости меня за все. Я хотела, чтобы все мы были счастливы. Проткни кинжалом книгу, написанное заклинание не сработает – они ведь не идиоты, чтобы давать оружие против себя. Придется придумать самой. То, что ты хотела использовать для удвоения силы. А теперь прости нас. – Тимофей подошел к ней, взяв за руку. – Мы бы хотели встретить исход приключения в сухом месте.

Уходя, они напоминали престарелую пару, которая провела всю жизнь вместе, а теперь шла в очередной раз за продуктами. Такое привычное действие, отточенное годами. Сейчас они зайдут в магазин, поругаются из-за хлеба, он захочет купить конфет, а она не разрешит. Сахар повысится! Ну и что? Неужели нельзя насладиться едой на исходе жизни? Они посетуют на повышение цен, выберут вместо белого хлеба черный и все-таки купят конфеты, ведь она их тоже обожает.

Они исчезли за пеленой дождя, и где-то в глубине души я знала, хотя и не понимала до конца, что это последний раз, когда их вижу. Последний разговор.

Ни одежда, ни кожа, ни волосы больше не могли впитать и капли дождя, поэтому вода просто скатывалась с меня. Ужасно холодно. Вытоптанная земля вокруг камня превратилась в грязное месиво. Книга разбухла, чернила смылись, но в ней все еще была магия.

– У меня есть заклинание для вас. И я готова принести жертву. – В одной руке кинжал, вторая раскрыла книгу и придерживала ее. – Пройдя три дороги, зайдя в три двери, переступив три порога, приду я в лес. В чаще темной, тропой трудной, окажусь у камня священного и просить у него буду. – Поднялся ветер, и я закрыла глаза. Казалось, что вокруг бушует смерч. – Как этот ветер, как трава под ногами босыми, как песок зыбучий у берега далекого. Как деревья грозные, как дом старый, как лес этот стоит, пусть духи злые, что тут обитают да жизни невинные губят, наивным лгут, слабых обижают, исчезнут и заберут с собой всю тьму, весь мрак и страх. Взамен утащат, что мне важно, да не обидят больше никого. Будет воля моя крепка, как любовь моя, а приговор мой исполнен. Так сему и быть!

Ветер стал еще более яростным. Земля под ногами вибрировала. Все стихии пытались противиться. Я открыла глаза и воткнула кинжал в книгу. Больше не было смысла держать ее. Молния опять озарила все вокруг, но на этот раз не потемнело. Я увидела, как фолиант сгорает, хотя дождь все еще безудержно лил. Кинжал вошел в камень, словно в масло, и тот треснул. Сначала лишь небольшой разлом на верхушке, но затем трещины пошли все глубже и дальше и, достигнув земли, разделили его на четыре части. Упала одна часть, и умолк ветер. Упала вторая, и дождь резко стих, хоть и не кончился. Упала третья, и сотряслась земля. Упала четвертая, и вдалеке что-то взорвалось и тут же стихло, но не погасло. Я обернулась. Горел дом.

Бросив кинжал у обломков, я побежала в сторону пожара. Вот он. Я ждала, когда же видение сбудется. Однако подразумевалась другая жертва, но они берут, что хотят, в особенности, когда знают, что это последнее подношение.

Я еле волочила босые ноги по мокрой земле – обувь осталась в плену плюща. Никто не пытался остановить, но и помогать больше некому – духи покинули это место, покинула его и магия. Мокрая одежда неприятно липла к телу, я была вся в грязи. Струйки воды стекали с волос и холодными дорожками спускались по спине. Наконец-то лес остался позади, и, оказавшись на подъездной аллее, я увидела троих.

Филипп и Софа стояли вместе. Он в том же пиджаке из грубой ткани, выцветшей рубашке, растрепанный. Однако что-то в нем разительно отличалось от того человека, с которым я разговаривала вечером. Кому призналась в любви. Или не призналась? Как давно это было. Он обнимал плачущую Софу, смотрел на огонь пустыми глазами. Вот что. Вечные смешинки в газах или нахмуренные брови – только две вариации, в которых я его видела, но не теперь. Сейчас он будто видел дом впервые, и не в нескольких метрах от себя, а на экране кинотеатра. Резкость черт исчезла, он стал плавным и размытым. Может быть, в нем отражалась Софа. Ее горе било рикошетом, стачивая углы. Не знаю. Они казались чужими.

С краю стояла Лора, руки скрещены, брови нахмурены. Она смотрела на пожар как на обычный костер в лесу, ничего экстраординарного. Освещенная желтыми языками пламени, она напоминала Нину. Такое же серьезное и волевое выражение. Я подошла.

– Они остались там, – сказала Лора. – Нина, Тимофей и Маргарита. Филипп пытался их вытащить, но ничего не получилось.

Все случилось так, как и должно. В мир они пришли раздельно, но ушли вместе.

– Как думаешь, кем они обернутся?

– Кем-то хорошим. Они ведь сделали правильный выбор. – Она посмотрела на меня. – Все эти сказки о перевоплощении, если верно служить, конечно, не совсем сказки. Работа хранительницей дает преимущества, но это искупление совершенных грехов. Обычные люди ведь не работают на духов, тем не менее иногда обращаются лошадьми или собаками, не всегда червями. Так и с ними.

– Иногда деревья срастаются вместе. Может, и у них так будет?

– Было бы славно.

– Сердишься на нее?

– Больше нет. Ее обманули, как и всех нас. Отличие лишь в том, что ее вера была гораздо сильнее и прочнее. И было так много сделано. Тяжело позволить разрушить то, что ты строила годами, причем на чьих-то костях.

– А Маргарита?

– Она вернется туда, откуда пришла. В чащу.

– Не исчезнет?

– Может, и исчезнет. Или найдет другое место.

Я горько улыбнулась:

– Глупо предполагать, что это место единственное?

– Безусловно, – прозвучал мужской голос.

Обернувшись, мы увидели Альберта, выступившего из темноты словно призрак. Он и был призраком. Бледный, как будто светящийся изнутри и абсолютно чистый. Для него не было ни дождя, ни размытой земли, ни зыбучего песка на берегу, ни бега в чаще леса.

– Я даже уже соскучилась по вам.

Но на нем не удалось задержать взгляда, будто магнитом меня притянули Софа и Филипп. Как ни старалась я смотреть сквозь, они были больше пожара. Невозможно отвернуться.

– Он даже не вспомнит вас, – сказал Альберт, подойдя ближе. – Все, что произошло между Филиппом и Варей, в их головах произошло между Филиппом и Софьей. Вы никогда не случались. Хорошая жертва, признаю. Духи порадовались последнему подарку. Неужели вам не жаль отдавать воспоминания на откуп? По опыту скажу, это именно то, за что держаться все люди. А теперь получается, во всех его воспоминаниях вы замещены другой.

– Ей будет полезно остепениться.

– Вот как.

На несколько минут мы погрузились в молчание. Они не замечали нас. Помнит ли меня Софа? Последняя жертва оказалась гораздо тяжелее предыдущих. Зайцы, лисицы, косули, олени. Теперь я. Нина. Тимофей. Стоила ли игра свеч? В этот самый момент ответ был очевиден. А если со временем он изменится, сожаления и сомнения начнут атаковать грозной армией разум, то придется бороться будущей Варе. Той, которую я еще не знаю. Той, которой еще нет.

– Что же, – произнес Альберт, – до встречи.

Я не обернулась.

Могло бы быть хуже? Грязная и мокрая я шла по лесу в сторону моря. Все-таки берег был моим любимым местом, а не лес. Конечно, могло. Всегда может быть хуже, разве не так? Даже падая на самое дно, человек скажет: «Ух! Хорошо, что оно не проломилось!» Так сказал бы Тимофей. А Нина бы сразу начала искать способ подняться наверх. Или она не упала бы вовсе. Теперь у меня нет дома, а значит, я могу создать новый. Найти другое пристанище или вовсе пуститься в паломничество. Но все это после того, как я навещу маму. Что я ей скажу? «Я твоя дочь, которая стерла тебе память, потому что была слишком слаба, чтобы справиться с собственной жизнью?»

Если найти способ восстановить воспоминания и рассказать, что случилось и почему я сделала то, что сделала, она поймет. Я знаю, что поймет. И не осудит. Мои поступки не были ошибкой, а стали лишь попыткой обрести себя. И сегодня, потеряв Нину, ставшую моим идеалом, на который я равнялась, но не могла достичь; Тимофея, заменившего отца; Филиппа, за которого я могла бы выйти замуж, я нашла осколки другой Вари. Той, которой мне предстоит стать, если бороться достаточно сильно.

Последние капли дождя стекали по красной шее, грязным рукам и ногам. Ветер, холодный ли, теплый, трепал волосы и порванную юбку, оголяя разбитые колени. Я стояла на отвесном склоне, раскинув руки, словно птица крылья, и если бы открыла глаза, то увидела, как рассветное солнце нежно гладит лучами безрассудные волны, пытающиеся убежать от ласки, будто ребенок от матери. Это был конец, и далеко не счастливый. Разве так должно было все закончиться? Разве жизнь и правда так жестока? Но ведь смерть для других, не для нас. Мы должны были быть счастливы, а счастливой остаюсь я одна. Должна ли я горевать? Горюю ли я? Я разбита, сломлена, мне вырвали сердце, убили тех, кого я любила, но вокруг все было тем же. Тот же склон, море, лес, домик на берегу. Ничего не изменилось, и я была той же. Те же волосы, руки, юбка, которую я надела вчера. Только теперь на ней была кровь. Тьма отступила, она меня оставила, ушла навсегда и никогда не вернется. Я больше не ее рабыня, теперь я свободна. Горе, страдания, непринятие, удушающий плач – вот что должно бурлить во мне, вот что должно меня выворачивать наизнанку. Но я была спокойна и свободна на краю пропасти. Я приняла ту цену, которую пришлось заплатить. Больше я не чувствовала горя, не боялась снов, не знала слез, не видела темноты.

Все, что я знала, – наступил новый день. Все, что я видела, – солнечный свет.