Глава 1

На сегодня я жива

Мотель нашелся в трех кварталах от станции. Огромное ветхое здание – из тех, где на один-два дорогущих люкса полсотни убогих комнатушек. «Свечка», когда-то многоэтажная, нависала над головой остатками развороченных перекрытий. Несущие опоры бесстыдно скалились арматурой – чудный узор на фоне закатного неба. Мотель явно готовился отдать душу бензиновому демону. Верхние этажи и левое крыло лежали в руинах – голые клетки комнат меж полуобрушившихся стен, – но на нижних ярусах кипела жизнь.

Справа гомонил притон – типичное обиталище менял, игроков, безработных биров и прочего сброда. То что надо.

Табличка у входа сообщала обычное:

«Мена: натура, бартер, акумы. Плата: акумы (приписанное сбоку «+ натура» с похабной символикой наполовину стерлось – кислотные дожди не пощадили краску). Стучите в дверь».

Дверь отсутствовала – видимо, табличку вешали в лучшие времена. Я обернулась. Зудящее чувство чужого взгляда не покидало, словно между лопаток ввинчивался ржавый гвоздь.

Здесь никого нет. Никого.

Улица позади и впрямь была пустынна. Я глубоко вздохнула и заглянула внутрь.

Внутри пили. Пили, ели, менялись хабаром, обшушукивали сомнительные сделки, бросали кости, торговали оружием и шмотьем. Взгляд выцепил пару простетуток^[2] – зыркающие исподлобья зенки, балахоны не по фигуре, руки глубоко в карманах. И неизбывная трупная вонь.

Но, к счастью, ни следа «немой гвардии». Кажется.

Я протолкалась к стойке, кинула обрюзгшему бармену батарейку и, получив взамен стакан с розоватым пойлом, устроилась тут же и стала приглядываться к народу. Жрать хотелось неимоверно, но позволить себе даже «фиглю» я не могла. Последние батарейки уныло постукивали в сумке. Мне срочно требовалось пополнить запас. Я бы и пить не стала, но уж лучше потратить немного, чем оказаться вышвырнутой вон за нарушение правил. Расположение местных мне еще пригодится.

Сигналка жалобно пискнула, сообщая, что поданная барменом жижа безопасна. И еще раз – что заряд акума близок к нулю. Обкусанная деревяшка стойки неприятно врезалась в спину. Народ гомонил, не обращая на меня внимания. То и дело кривая дыра входного проема выплевывала свеженьких посетителей. Я тянула кислое пойло и прикидывала, кому из присутствующих могут понадобиться мои услуги. Выходило негусто.

Биры на своей волне, да и не суются они дальше «оранжевой» зоны – проводник ни к чему тем, кому достаточно мелкого барахла. Не зря кличка этих ребят пошла от слова, в старые времена обозначавшего нищенство. Побирушки. Впрочем, сами биры предпочитают куда более изящную версию – я не раз слышала в разных вариациях историю про безымянного героя, первым вынесшего из смертоносного города-призрака баночку пива^[3]. Легенда, переполненная собственной нелепостью, трещала по швам, поэтому уже сходила за анекдот.

Барыги и вовсе в пустоши ни ногой, перекупщики чертовы. А простетутки предпочитают собирать железо с окочурившихся первых и вторых, вот уж воистину – поимеют кого угодно чуть ли не за так. Я в очередной раз про себя восхитилась тонкому юмору человека, скомбинировавшего из староанглийских слов prostitute и prosthesis^[4] настолько меткое прозвище и наградившего им тех, кто наживается на грабеже трупов. Действительно, чего уж проще: дождаться, пока человек отбросит ботинки, сапоги или колеса – что там у него на ногах или вместо них, – и содрать с него импланты, а то и экзоскелет, если повезет.

Разведчиков видно не было. Зубы прикусили щербатый край стакана. У входа мелькнула тень: нарисовался новый гость. Я смерила его быстрым взглядом. Еще один барыга. Может, тоже податься? Дело-то хоть и не больно прибыльное, но спокойное.

Чертов Немой... Опять как камень на голову. Второй год не может смириться, что его вшивый братец струсил. А он струсил. Он свернул. Он, а не я.

Я шевельнула зазудевшим плечом. Струсил он, а бежать приходится мне. Потому что живой братец – тоже трус, трус и мудак, который повесил на меня всех несуществующих собак и за которым таскается целая бражка. И опять будут гнать, наступать на пятки, «вести», пока не загонят в угол, и так без конца...

Я залпом опрокинула в себя остатки пойла и с размаху вдарила стаканом по стойке. Стекляшка нехотя треснула и распалась на две кривые половинки. Бармен одобрительно приподнял брови, а я поморщилась: чертовы куски пророчили мне кривую дорогу. А, впрочем, иначе и быть не могло, в моей-то ситуации.

Я вздохнула – с выпивкой на сегодня все – и шагнула на выход.

Ладно. Посмотрим, чем угощают в мотеле.

«Старое укрытие», – сообщали граффити над входом. Так вот в честь чего названа станция. Местная достопримечательность – наверняка единственная на весь этот убогий городишко.

Взгляд упал на корявые очертания пожарной лестницы, протянутой по стене. Из груди вырвался нервный смешок. Надо же! Архаика, музейный экспонат... Кто бы мог подумать, что она еще сохранилась? Даже стены не выдерживают местной погодки.

Я снова оглянулась. Мысленно выругалась, заставляя себя двигаться медленнее.

Спокойно. Это всеми чертями забытое недоразумение, отстойник, живой только потому, что рядом проходит рельсовая ветка. Никто в здравом уме сюда не сунется.

Никто. В здравом уме...

– Люкс занят, – буркнул мне заросший густым ворсом портье с внешностью вышибалы. – Есть свободное место в «трешке».

Ютиться (даже всего одну ночь) в провонявшей конуре с двумя мелкими барыгами мне не улыбалось. Наверняка они воняют – я еще не встречала менялу, который мылся бы чаще, чем раз в полгода. Жизнь у них такая. Да и отдохнуть не получится – полудрема с вальтером под подушкой не заменит полноценного сна. А мне он ох как нужен.

– Десять штук. – Я плюхнула рюкзак на исцарапанную стойку, машинально читая вырезанные на ней матюки. – И найди мне комнату. Повыше, не над вашим притоном. Я хочу выспаться.

Через забитый пылью респиратор мой голос звучал отвратительно гундосо.

– Комната стоит пятнашечку в ночь, – ухмыльнулся в бороду портье. – Чем тебе «трешка» не угодила, а, детка? А то, слышь, могу предложить свою конуру, с собой в качестве бонуса!

Игнорируя похабное ржание, я выложила перед портье пятнадцать батареек и приправила их – про себя, конечно, – увесистой пачкой проклятий.

Если так пойдет и дальше, через пару дней мне не на что будет купить даже чистой воды.

Но, сто к одному, через пару дней не это окажется моей самой серьезной проблемой.

– Бери и дай мне ключи.

Портье плотоядно облизнулся, сгреб волосатой лапищей батарейки и выдал мне видавший виды зазубренный стерженек.

– Четвертый этаж, комната сорок пять.

Осклабившаяся морда кивком указала направление.

Я двинулась к лестнице, привычно отмечая расположение окон и выходов.

– Слышь, детка! – донеслось в спину. – Если что, моя конура всегда бесплатно!

Портье был прав: комната на люкс не тянула. Заперев и дважды проверив дверь, я щелкнула зажигалкой, подпаливая фитиль толстой самодельной свечи. Черные тени запрыгали по кое-как сколоченной койке.

Ничего. Спать можно.

Окно оказалось неожиданно добротным, с плотно сидящей рамой и металлическими поворотными заслонками-жалюзи. Между створками не прошло бы и лезвие. Рука стянула осточертевший респиратор, и я с облегчением выдохнула. Джекпот.

Я опустила рычажок вентилятора, без особых затей привинченного к стене. Лопасти закрутились, но нехотя – видимо, солнечная батарея дышала на ладан, как и весь мотель. Однако стены были крепкими, без единой дыры, что вкупе с хорошим окном и надежной дверью позволяло рассчитывать на несколько часов спокойного сна. Если повезет.

Помимо койки и ящика с водруженной на него свечой, в комнате нашелся стул и – о, седая старина! – пузатый трельяж с отломанной дверцей. Под трельяжем покрывался пылью пустой оцинкованный таз. В куске зеркала, сохранившегося на древнем предмете мебели, отразилось мое лицо: обведенные серыми кругами глаза и такая же серая кожа. Пыль запорошила даже веснушки, щедро рассыпанные вокруг носа. Волосы под убранной на лоб защитной лентой слиплись сосульками от пота и грязи, превратившись из светлых в коричневые. Тяжелая сумка давила на плечо, и я горбилась, отчего казалась еще ниже своего и так небольшого роста.

Оставив сумку на койке, я открыла окно.

За ним обнаружилась плита перекрытия, сиротливо обрывающаяся в никуда. Из стремительно чернеющих сумерек выступали обломки стен и межкомнатных перегородок. Я перегнулась через подоконник, разглядывая пейзаж. Видимо, когда-то здесь были просторные апартаменты. Потом часть здания обвалилась, но оставшаяся оказалась достаточно прочной, чтобы достоять до появления нынешних владельцев «Укрытия». Бывшие перегородки превратились во внешние стены, а дверные проемы – в окна. Я постучала по грубо сработанной деревянной раме. Новодел.

Нехотя вернув на место респиратор, я выбралась в окно. Кожа под пыльной маской зудела и чесалась, покрывшись плотной коркой засохшей соли. Зудело и чесалось все тело, но это могло подождать. Сначала осмотрю местность.

Соседние окна оказались заколоченными – видимо, мне достался очень спокойный номер. Бетонная плита справа обрывалась в пропасть – четыре этажа пустоты и арматурных веток; слева путь преграждала полуразрушенная стена. Над головой зияло небо.

Я перелезла через крошащийся кирпичный треугольник, когда-то разделявший смежные комнаты. Плита уходила дальше, теряясь в темноте. Старый бетон хранил на себе, как шрамы, сотни крохотных углублений, оставленных едкими дождевыми каплями. И не лень циклонам забираться в такую задницу.

Я вернулась в комнату, закрыла жалюзи и сняла респиратор. Все. Наконец-то можно рассла...

Грохот заставил меня дернуться. Я бросилась к стене, выхватывая вальтер. Кирпичные огрызки впились в кожу.

За дверью дробно застучали шаги. Навскидку – как минимум трое. Я рывком распахнула окно, в нос ударила вонь сырой пыли, ночной уличный шум резанул по ушам. Дверь за спиной затрещала, стеная выворачиваемыми петлями.

Я схватила сумку и перемахнула через подоконник. В подошвы ткнулась плита, захрустело битое стекло. Пригибаясь, я побежала вдоль стены. Проклятый ветер дул сзади, волосы набивались в рот, и я материлась про себя, натягивая на лицо пластиковый намордник маски. В груди уже начинало жечь, и, едва прорезиненный пластик, чмокнув, встал на место, я шумно втянула воздух, пропущенный через фильтр.

Перегородка выросла впереди темной скалой. Я ухватилась за выщербленный кирпич, прижимаясь к обломку стены. На секунду зависла над пропастью, нащупывая ногой плиту с другой стороны. Внизу гомонил притон – обрывки голосов доносились сквозь посвисты ветра.

Нога уперлась в крошащийся бетон. Цепляясь ногтями, я перевалилась через клятый кусок стены и растянулась на щебне. Тремя этажами ниже притон продолжал шуметь, заглушая все звуки. Но мне казалось, что я уже слышу топот ног и ругань по ту сторону перегородки.

Плакал мой спокойный сон.

Я вздернула себя на четвереньки. Щебень оглушительно скрипел и шуршал, пока я перебиралась через него, минуя гору обломков, когда-то бывших наружной стеной здания. Острые куски, невидимые в темноте, впивались в ладони. Хуже было то, что эту часть я так и не успела разведать. На этот раз меня нашли быстро, слишком быстро, и так не должно было случиться, так попросту быть не могло...

Щурясь, я продвигалась почти вслепую, едва различая в серых тенях очертания стен. Рука сама нащупала кустарный подствольный фонарик на пистолете. Губы под маской искривились. Ну уж нет. Я и так у них на виду. А удачный выстрел мне дорого обойдется.

Я выпрямилась. Пульс колотился где-то в горле. От забега по пересеченной бетонной местности во рту окончательно пересохло. Пальцы подрагивали, сжимаясь на рукояти. Стоит включить фонарь, стоит сделать хоть выстрел – игра в прятки закончится. А если я чудом попаду в главаря, на меня откроют такое сафари, что происходящее будет казаться легкой прогулкой.

Сзади шумно осыпались камни, ветер донес обрывки брани. Я вжалась в стену, инстинктивно уходя с открытого пространства. Руки шарили по выбитым кирпичам, прокладывая дорогу. Надо двигаться. Я могу сбить их локаторы, если тоже буду бежать. Чтобы мой сигнал появился на радаре, кому-то придется остановиться – либо мне, либо им.

Но я не собиралась останавливаться.

Под ладонями вдруг провалилось, лишенная опоры рука соскользнула. Дыра в стене. Смахивая слезы, высекаемые ветром, я вытянула шею, пытаясь разглядеть хоть что-то. Порывы трепали волосы, хлопали прядями по лопаткам. Сердце бешено ухало.

Ничего. Вокруг – только нагромождения темных теней. Я нащупала край дыры, уцепившись за шершавый кирпич как за единственный маяк в непроглядном сером море.

Так или иначе, другого пути все равно не видно.

Я присела, отщелкивая фонарь. Стиснула помятый железный цилиндрик, вдавила кнопку и скользнула в дыру.

В крохотную комнату, заваленную битой штукатуркой, с перекошенной трухлявой дверью. Плечо уперлось в сыплющуюся створку – та с душераздирающим скрежетом сдвинулась, открывая проход в коридор.

– Она здесь!

Тело окатило ледяной волной. Говорун Немого. Безмозглый на службе у бессловесного – идиот, механически воспроизводящий то, что Немой показывает ему знаками. Дикие интонации, неуместные, неподходящие, только добавляли голосу жути, оттеняя до отвращения схожие паузы между словами.

Желтый луч фонаря прыгал по стенам. Прямой коридор с одинаковыми пятнами дверных створок по сторонам, за любой может оказаться тупик. Одно из двух: угадал – не угадал, сдохнет тот, кто проиграл.

Сзади грохнуло, дробью рассыпались мелкие камни. Я метнулась вбок, к железной двустворчатой двери. Толкнула – она не подалась, гулко загудев под ладонями. Я вжалась в дверь, и тут луч фонаря выхватил узкий темный провал в ее нижней части.

Лифт!

Заклинившие створки лифтовой клети мелко дрогнули, когда я, обдирая локти и колени, протиснулась под них. Древние тросы затряслись, клеть заходила ходуном. Сдернув маску, я зажала в зубах фонарь и скользнула в шахту. Руки уперлись в стены, колючие от бетонных капель. Я прикусила кнопку, и подствольник погас.

– Сука! – донеслось из-за дверей.

В полной темноте я медленно поползла вниз, цепляясь за тошнотворно ровные стенки шахты, упираясь ладонями и ступнями, обдирая спину. Фонарь стал каменным. Изо рта текло, теплая слюна струилась по подбородку, сочась сквозь стиснутые зубы.

– Где-эта-тварь?!

Беснующийся сверху голос, казалось, гремел прямо в моей голове.

– Она-еще-здесь! Проверьте-чертовы-комнаты!

Полусогнутые ноги затекли, но я продолжала сползать. Останавливаться нельзя. Нельзя, когда от этого зависит твоя жизнь.

– Ищите-сушь-вас-побери!

В пальцы с каждым движением впивались ледяные иглы. Напряженные до предела ноги дрожали, подергиваясь, грозя вот-вот отказать. До хруста стиснув зубы на кнопке фонаря, я дюйм за дюймом опускалась в темный колодец.

Наконец рука коснулась металла – окантовка лифтового проема. Слава богам, без дверей – еще немного, и мышцы не выдержали бы.

Продолжая упираться ногами, я сползла до середины и неуклюже вывалилась на этаж. Колени подогнулись, я прокатилась и врезалась боком во что-то твердое. Вместе с хрустом ребер в глазах вспыхнули искры. Я уронила фонарь, закашлявшись от удара, выбившего из груди весь воздух. Железная трубочка зазвенела по полу.

– Ушла! Лифт! Идиоты!

В шахту полетел мелкий мусор. Я подгребла к себе фонарик, сжала в руке. Поднялась, цепляясь за стену, стараясь не вдыхать глубоко. В груди пульсировала боль, сердце захлебывалось, пытаясь справиться с нехваткой кислорода.

– Лезьте-кому-сказал!

По стенам шахты загрохотали пули, оглушительное эхо заметалось в узком бетонном колодце. Несколько кусочков свинца выскочило из проема.

– Раскачивай! Уйдет-мут-ее-раздери!

Помятая клетка лифта заскрипела, ударяясь о бетон. Пальцы нащупали кнопку на корпусе фонаря. Надо валить. Эти громилы не протиснутся под лифтовой клетью, но если им удастся ее обрушить – а им удастся, в борьбе ржавых тросов и горы мышц я ставлю на последние, – то очень скоро мне придется несладко.

Я вдавила кнопку включения. Блеклый луч запрыгал по коридору – точной копии коридора этажом выше. Облупленные стены, груды мусора и торчащей арматуры, перекошенные дверные коробки. Минуя их, я на ходу пыталась вспомнить расположение выходов на жилом ярусе мотеля. Где-то здесь должен быть поворот...

Пробравшись между нагромождениями кирпичей, я свернула направо... и едва не заорала в голос.

Передо мной, скаля желтые зубы, сидел человек.

Сердце ухнуло в пятки, спина разом покрылась липким потом. Но рука, дернувшаяся к вальтеру, застыла на полпути.

Человек был мертв. Он был мертв уже давно – ткани лица превратились в пергамент, а усохшие мышцы растянули рот в злобной ухмылке.

– Бог-из-машины... – пробормотала я, приближаясь к покойнику.

Он действительно высох, и стоило мне коснуться его плеча, как ломкие кости осыпались грудой осколков. Бормоча стандартную формулу благодарности, я содрала с трупа объемистую прорезиненную штормовку, бросив беглый взгляд на криво вышитую метку. Чудом держащийся череп продолжал скалиться над обломанными плечами. Интересно, портье в курсе, кто у него в постоянных жильцах?..

Я перевела дух и накинула воняющую пылью шмотку. Прислушалась – за спиной стало подозрительно тихо. Эти лбы не умеют двигаться бесшумно, значит, они решили поискать обходной путь, отказавшись от затеи с лифтом.

А лестница здесь рядом, так что долго им искать не придется.

Я миновала еще пару комнат. Дверь на площадку ожидаемо оказалась заколочена: лестницей пользуются все, а проход на нежилые этажи запрещен. Сквозь зубы просочилось нечто не совсем цензурное. Десяток досок громилам на один зуб, а для меня – непреодолимая преграда.

Я прислонилась к стене, часто дыша. Каждый вдох отдавался болью. В затхлом воздухе, казалось, напрочь отсутствовал кислород. В голове начинало шуметь.

На заброшенных ярусах нет вентиляторов, разгоняющих метан. Если я не найду выход, то скоро составлю компанию улыбчивому симпатяге.

Вспоминай.

Я заставила себя отлепиться от стены. Мысленно воспроизвела схему мотеля. В памяти всплыли двойные двери, размалеванный вход, испещренный выбоинами фасад...

Вот он, мой запасной вариант.

Нужная комната нашлась совсем рядом. Пригасив фонарик, я выглянула в оконный проем. Никого. До земли три этажа. Не смертельно, но с переломанными ногами не побегаешь.

Я примкнула фонарь к вальтеру – от зубов на потемневшем металле остались серебристые вмятины – и высунулась в окно. Пальцы сжались на шершавом железе. Пожарная лестница застонала, принимая тяжесть моего тела. На голову посыпался песок – часть креплений наверняка не прошли испытания временем.

Перебирая руками и ногами, я быстро спускалась. Лестница дрожала и дергалась, но держалась, недовольно затрещав, когда мои ботинки коснулись земли.

Гул оставшегося сбоку притона донесся до ушей сладкой музыкой. Я огляделась, выискивая в темноте массивные фигуры с обрезами наперевес, но проулок был пуст.

Надвинув на глаза капюшон, я запахнула жесткие полы штормовки и быстрым шагом двинулась прочь от мотеля.

На сегодня я жива.

Глава 2

Мир правит нами

К тому моменту, когда прибыл поезд, я еще не успела окончательно известись. Наличие рядом оживленной ветки в буквальном смысле спасало мне жизнь – едва я, кутаясь в чужую штормовку и уговаривая себя не бежать, ступила на платформу, вдали показались два желтых глаза. Пыхтя и воняя гарью, дизельный тягач подполз к станции. Секунды тянулись, как ртуть, пока короткий состав издевательски неторопливо вытягивался вдоль полуразрушенного настила. Я запретила себе оборачиваться чересчур часто, но пальцы в прохладном кармане куртки буквально вросли в рукоять вальтера.

Тягач чихнул и дернулся в последний раз, замирая. Три вагона за ним синхронно вздрогнули.

К открывшейся двери, выплюнувшей наружу тяжелый пандус, я подошла первой. И, кажется, единственной: на посадку в другие вагоны желающих не намечалось. Значит, долго стоять не будем.

Я нырнула в тамбур, оттерла плечом медлительного смотрителя, на ходу сунув ему положенную мзду. Заставила себя замереть на секунду, пока тот махал фонарем у меня перед глазами. Пальцы сводило от напряжения.

Поезд дрогнул, стуча сцепками. Апатичный смотритель не спеша поднял пандус и захлопнул дверь. За мной больше никто не вошел. Состав, набирая ход, покатился прочь от «Старого укрытия».

А я наконец-то сумела разжать руку.

После Гнева Господня жизнь сосредоточилась вокруг таких укрытий. Не все, конечно, были настолько погаными, как только что покинутое мной. Но не всем и повезло. Когда с неба упал огонь, воспламенив Землю и превратив ее в Ад из библейских легенд, выжить удалось лишь немногим. Ходили слухи, что за несколько часов до катастрофы «избранные» получили послания от Бога, указавшего им путь к спасению. И что сам Ной, создав Ковчеги, собрал в них «каждой твари по паре». Не знаю, так или нет, но сейчас тварей на бедной планетке хватает.

Поезд – один из немногих, курсирующих между укрытиями, – неспешно двигался вперед. Я стояла, привалившись плечом к стенке, и смотрела в крохотное зарешеченное окно. По ту сторону сетки клубилась ночь.

Когда первые смельчаки начали выходить на поверхность – из Ковчегов, стихийных убежищ и даже шахт, – им пришлось нелегко. Природа, до Гнева бывшая матерью, теперь стала врагом. Невидимые озоновые дыры впускали в атмосферу космическую дрянь. Часть суши оказалась затоплена, еще часть – выжжена ударами с воздуха. Словно этого было мало, скопления метана над свалками мегалополисов вспыхнули как спички. Огненные штормы уничтожили то, что осталось после антропогенных разрушений. Будто окончательно выйдя из себя, природа, веками терпевшая надругательства, разбушевалась. Проснувшиеся вулканы безжалостно заливали сушу раскаленной лавой, выплескивая ярость земных недр. Резко скакнувшая температура у поверхности, видимо, подтопила льды на полюсах – уровень океана поднялся, мелкие острова и прибрежные районы ушли под воду.

Облик мира неузнаваемо изменился. Пригодная для жизни территория сократилась до узкой полоски, зажатой между Калеными пустошами и чертой Урсиды^[5]. Пустоши, охватившие все средние широты, по слухам, простирались далеко за экватор – но добраться до бывшей срединной линии Земли еще не смог никто: безумная жара и полное отсутствие источников воды не давали ни малейшего шанса. А черта Урсиды – то, что раньше звалось Северным полярным кругом, – обещала каменный снег и бесконечные кислотные штормы.

До сих пор никто точно не знает, сколько лет прошло после Гнева Господня. Когда потомки выживших стали открывать двери убежищ, выяснилось, что каждая такая группка отсчитывала время по-своему. В Ковчегах не было часов, а акумы электронных устройств, принадлежавших спасшимся, за многие годы безнадежно испортились, выработав свой ресурс.

Все настаивали на собственной правоте, и в конце концов несколько общин решили принять единое десятичное время. Год отныне делился на декады, тройки декад собирались в месяц. День дробился на десять часов, час – на десять минут, минута – на десять секунд. Один день прибавлялся к каждой нечетной декаде, за исключением первой – впрочем, это правило нарушалось в високосный год. Его так и прозвали: год первой декады. Нехороший, неправильный год.

Дальше реформаторы не продвинулись. Но не это было самой значительной сложностью...

За сеткой разливалась непроглядная тьма. Ни огонька, ни проблеска света – лишь тусклые блеклые пятна, бросаемые фонарями вагонов. Когда-то в старой книге мне попалась потерявшая всякий глянец иллюстрация: разбрызганные по черной земной поверхности рыжие огоньки. Бесчисленные, словно кровавые брызги после удачного выстрела. Но так больше не будет. Никогда...

Труднее всего оказались сами попытки выжить. Попытки каждодневные, упорные и не всегда успешные. Человек больше не был царем природы. Он, точно жалкий червяк, пытался протянуть следующий день, подбирая обломки и объедки, а Земля насмехалась над ним. Засухи уничтожали посадки, тайфуны сносили укрытия, кислотные дожди отравляли озера и реки. Исчезли привычные растения и животные, и им на смену пришли муты – те, кто мог пить отравленную воду и дышать смесью метана и диоксида азота. А те, кто не мог, умирали – от радиации, яда, голода или от мутовых лап.

Но человек – тварь упрямая куда более, чем муты. Упрямая и живучая – недаром его раньше сравнивали с вирусом. Выходцы из Ковчегов гибли десятками, но выживали сотнями. Привыкли носить респираторы, таскать с собой сигналки на радиацию и газ, строить теплицы и обживать старые многоэтажки, питать портативные батареи энергией обозленного солнца. Копать колодцы и селиться у истоков рек, как на заре человечества, возносить молитвы Богу-из-машины и Бензиновому демону. Люди стремились наверх из душных убежищ и были готовы умирать за возможность видеть свет.

Я покачала головой и встряхнулась, унимая остатки противной дрожи в теле.

Они получили эту возможность. Но она им дорого обошлась.

Очень быстро выходцы из убежищ поняли, что на одном желании жить долго не протянешь. Требовалось что-то еще: подспорье, позволяющее обхитрить восставшую природу и снова занять если не трон ее царя, то хотя бы положение равного. И таким подспорьем стала аугментика.

Несмотря на то что многие технологии были утрачены вместе со сгоревшими книгами и безнадежно разбитыми компьютерами, человечество сохранило осколки прежних знаний. Поселенцы разрозненных Ковчегов сходились вместе, обмениваясь информацией. Как в мифическом Вавилоне, они говорили на разных языках – но в этой версии легенды языковым барьерам не было суждено сломать великий план.

Постепенно выработалась единая жестовая речь. Теперь те, кто мог прочесть книгу на китайском, передавали знания англоязычным, и наоборот. Круг вновь осваиваемых технологий ширился. Появились первые биохакеры – смельчаки, опробовавшие на себе кустарные импланты, – и умельцы-кракеры, чинившие таких смельчаков. Появились первые акумы для имплантов и экзоскелетов. И новая цивилизация, словно ребенок, сделала свой первый значительный шаг...

Акумы стали валютой нового мира. Аугментика обеспечивала выживание, а акумы обеспечивали ее работу. Никто не мог гарантировать, что после имплантации самодельного наворота в грязном подвале ты выживешь – но что без нее ты умрешь, гарантировал сам окружающий мир. Точно так же, как и без респиратора, сигналки и пистолета в кобуре.

Чуть позже появились нафтеры. Самая мощная группировка планеты выросла из горстки энтузиастов, искавших уцелевшие нефтехранилища. Именно нафтеры сумели снова пустить по древним веткам поезда на дизельной тяге, именно они дали возможность разведчикам расширить зону поисков до десятков и сотен миль, вновь оживив старые машины. Но даже дизельщики не смогли вернуть людям господство над миром.

Уезжая в пустоши, ты никогда не знал, вернешься ли живым. Хватит ли в твоей колымаге топлива, чтобы добраться до белых пятен на карте и выставить там свою метку, или же тебя настигнет тайфун. Встретишь ли ты на пути только суслов или же улей-нору мутантов, будет ли и дальше работать сотни раз перезаряженный акум на твоей сигналке – или выйдет из строя, и ты уснешь вечным сном в объятиях угарного газа, метана или другой дряни.

Как и во все времена, смельчаков находилось не много. Все хотели жить, но если выживание требовало риска, то рисковать при этом предпочитали другими. Появились барыги – менялы, скупавшие у разведчиков хабар и продававшие его втридорога. Появились банды, поделившие территорию между собой и бравшие плату за проход все тем же хабаром (впрочем, можно было расплатиться и жизнью). И появились проводники – такие, как я.

Поезд тряхнуло – наверняка разбитый рельсовый стык. Я ухватилась за поручень, ввинченный в стенку тамбура. Состав несколько раз качнулся на рессорах и снова ровно застучал по рельсам.

Дешевое бухло, консервы, сухпайки, чай и кофе, журналы с веселыми картинками – ради всего этого теперь ставили на карту жизнь. Акумы дорожали, а жизнь, наоборот, обесценивалась. Сам по себе человек уже не стоил ничего – ни с точки зрения других, ни с собственной. Толку, если твое сердце бьется? Покажи лучше, что можешь дать.

Десятки раз я водила в пустоши тех, кто просто хотел добыть очередную порцию жратвы или снять с мертвеца уцелевшую куртку, не заплатив при этом местной банде. Я знала тайные тропы и обходные пути и, в отличие от банд, давала гарантию, что не прикончу клиента с хабаром – если, конечно, он не решит поднять руку на меня. Мерзко, конечно, но ведь мне тоже нужно было на что-то жить.

Я побывала в гиблых городах-призраках, полных тишины и затаенной злобы, и в умирающих городах-зомби, где еще теплилась какая-то, порой даже почти человеческая, жизнь. Я сотни раз благодарила умерших – за одежду, обувь, оружие и пищу, перекочевавшие в мои руки. Я возносила молитвы Богу-из-машины, веря, что именно он помог мне уцелеть – даже во время затмения или в дурной високосный год. И, должно быть, мои слова достигали неведомой цели. Пока на пути не встретился Немой...

Я стиснула зубы. Колеса поезда размеренно отбивали свой ритм.

Как бы человечество ни ершилось, не мы правили этим миром, а он – нами. И он диктовал нам свои каноны. Свой безжалостный Сверхновый завет.

Я вздохнула. Ладно. Пора заходить.

В вагоне царил полумрак. «Полу» – потому что каждые три-четыре шага он все же слегка рассеивался подвешенными кое-как лампами. Лампы качались. Пятна света качались им в такт, выхватывая то облезлую отделку, то побитые, будто обгрызенные, перегородки, то давая блик на затворе чьего-нибудь вессона.

Бликов было много. Гораздо больше, чем хотелось бы.

И все же мое сердце билось ровно. В каждом вагоне обязательно есть охрана. И не те хлипкие пареньки, что стерегут станцию. Нет, дизельщики серьезно относятся к безопасности – не пассажиров, конечно, а своей собственной. Поезда слишком ценны, чтобы в них затевать перестрелки, это понимает даже последний болван. И все-таки от безумцев никто не застрахован.

Но что еще хуже – их появление никогда нельзя предугадать. Природа безумца противна любым закономерностям.

Вагон оказался на удивление людным. В свете вспыхивавших сигаретных огоньков темнели силуэты. Едкий дым щипал глаза.

Я продвигалась по узкому коридору, то и дело задевая плечом очередную перегородку, и считала блики. Четыре. Еще четыре. И снова четыре... Черт, здесь вообще свободные места остались?..

Коридор казался нескончаемо длинным, а блики и пятна света уже начали сливаться в одну бесконечную линию, когда мой взгляд выхватил наконец то, чего я ждала: одинокий красный огонек зажженной сигареты. Чуть поодаль, в том же отсеке, привычно блестела отраженным светом оружейная сталь. Двое – значит, место все-таки есть.

– Место есть? – на всякий случай уточнила я, останавливаясь в проходе.

– Найдется, – донеслось в ответ.

Сочтя это за приглашение, я вошла.

Глава 3

Не-барыга

В отсеке было темно – ближайшая лампа висела в добрых трех шагах отсюда. Все, что я могла различить, – вспыхивающую красную точку и сероватый прямоугольник окна, чуть светлее, чем окружающий его мрак. Только сейчас я осознала, что в поезде – как минимум в этом вагоне – есть окна. Надо же, повезло.

Нос защекотало, но не дрянной вонью дешевого курева, а неожиданно мягким и глубоким ароматом.Табак, завистливо подумала я, не крученые бумажки...

Что-то щелкнуло, и сбоку от серого прямоугольника зыбко замерцал портативный фонарик. Подвешенный на крючке кругляшок безжалостно швыряло в стороны – вагон набирал ход. Пятно света металось по стенам, выдергивая из темноты потрепанную отделку, два силуэта, белые лица... Узкий отсек завертелся, меняя местами пол и потолок. Я покачнулась, ухватившись за перегородку, к горлу подкатил горький ком.

Чья-то рука придержала фонарь, вынудив желтоватый луч застыть на полу.

– Благодарю, – буркнула я, сглатывая. Мутило так, что хотелось вместо благодарности послать по матери. Останавливало лишь то, что других свободных мест могло не найтись.

Щурясь, я разглядела сбоку свободный край полки и аккуратно пристроилась на нем. Покосилась на фонарь: обычная лампочка с ручной динамо-машинкой. Света от него хватало ровно на то, чтобы я не споткнулась при входе. Рука невольного попутчика продолжала держать фонарь, не давая ему раскачиваться. И не позволяя рассмотреть ничего, кроме куска истертого линолеума под ногами.

Пожалуй, стоило обзавестись «ночником». Лучше, конечно, имплантированным, но и внешний сейчас пригодился бы. Видеть в инфракрасном удобнее, чем не видеть вообще.

Я отвернулась от желтого пятна и уставилась в перегородку. Точнее туда, где она должна была находиться. После ярко освещенного перрона, после смотрителя с его дотошным размахиванием лампой глаза отказывались привыкать к темноте.

Нехорошо. Ох как нехорошо...

Сквозь стук колес я слышала негромкое дыхание. Да, двое. Один – слева, рядом со мной, не дальше чем в ярде, черт бы побрал эти короткие полки. Второй, что вцепился в фонарь, – наискосок у окна... Рука сама поползла в карман, к успокаивающе прохладному вальтеру.

Красный огонек напротив вспыхнул особенно ярко, и меня обдало волной пряного дыма. В мимолетном алом свете я различила пальцы, скрещенные на сигаретном фильтре. Что-то в этих пальцах показалось мне странным.

– Холод собачий, сушь его побери, – пробурчал сидящий слева и закашлялся. – Будто не местные широты, а хренов север.

Тот, что сидел у окна, сочувственно прицокнул языком. Красный огонек слабо мерцал, высвечивая ровные зубы, зажавшие сигарету. Фонарь качнулся, желтое пятно переползло влево – лампу зацепили за торчащий гвоздь. Теперь в луче света оказалась пола плаща. Ткань с кожаными нашивками покачивалась в такт вагону. Я поежилась. Барыга? Такие плащи обычно носят менялы. Вот только менялы не ездят на поездах, предпочитая экономно плестись пехом. И настоящий табак им точно не по карману.

Плащ шевельнулся. Что-то щелкнуло, сидящий рядом подался вперед, шурша одеждой.

– О, вот спасибо. Давненько не дымил таким... – Остальные слова потонули в надсадном кашле.

Я стянула респиратор. Здесь, конечно, тоже не теплица, но хотя бы нет пыли пополам со спорами всякой дряни. А если будем проезжать кислотные поля, дизельщики врубят сирену.

Курить хотелось неимоверно. Где-то в сумке, возможно, завалялось что-нибудь... Хотя я прекрасно знала, что сигареты закончились еще позавчера.

– Закурите?

Я не сразу сообразила, что реплика адресована мне.

– Не откажусь.

Человек напротив наклонился, на фоне оконного прямоугольника очертился его профиль. В пальцах возникла тонкая черная палочка – незажженная сигарета.

– Прошу.

Аромат табака, трав и мяты защекотал нос. Я стиснула подношение в зубах, изумляясь шелковистой мягкости покровного листа. Нет, определенно не барыга. Те удавятся при одной мысли, что такое можно раздавать бесплатно.

Не-барыга щелкнул зажигалкой. Я медленно затянулась, разглядывая протянутую ко мне руку. Тусклый огонек высветил обтерханные серые гловы^[6] и большой палец, зажавший пластиковую кнопку. Кончик пальца был обмотан куском черной изоленты.

Незнакомец отвел ладонь. Я запахнула штормовку и откинулась на жесткую перегородку, с наслаждением вдыхая горьковатый дым. Пустой желудок возмутился, но я мысленно приказала ему заткнуться. Ноющий бок беспокоил куда больше, толчки вагона вспышками отдавались внутри. Я прикусила кончик сигареты так, что почти услышала скрип собственных зубов.

Ничего. Сейчас можно расслабиться. Того, что у меня есть, хватит на проезд до Полосы Фонтанов. А там... Там я что-нибудь найду. Что-нибудь, кого-нибудь – людям всегда нужно куда-то идти. Полоса большая, желающих много. К тому же она севернее.

Я стряхнула пепел на пол. Глупо было останавливаться в дыре вроде «Старого укрытия». Но я не думала, что в этот раз меня найдут так быстро. Мне просто нужен был перерыв. Отдых.

Я попыталась вспомнить, когда в последний раз спала, и не смогла. Откуда-то изнутри всплыла глухая злоба.

Утешало одно: в поезде никого из «немой гвардии» не было. Иначе они уже нарисовались бы здесь, предварительно методично перебаламутив состав от самого тягача в поисках наглой девчонки. Меня.

На сей раз я оставила их с носом, но это ненадолго. Как только Немой сообразит, что я села в поезд, все начнется заново. Он и его кодла не отличаются умом, однако этот недостаток с лихвой компенсируется потрясающей настырностью. У них хватит времени и людей обшарить все укрытия вдоль ветки, и рано или поздно очередь дойдет до Полосы Фонтанов. И к тому времени я должна быть уже далеко.

Должна, потому что в прошлый раз игры Немого закончились для меня парой сломанных ребер и изрядно похудевшим кошельком. На ребра я еще была готова наплевать, но на загубленный «адрен» – нет. Кракеры дерут за починку таких имплантов столько, что потом полгода приходится отрабатывать и еще столько же не спать, матеря умельцев на чем свет стоит. Так что лучше на этот раз подсуетиться и убраться как можно дальше – насколько получится.

При воспоминании о недавнем забеге меня передернуло. Погибший братец не мог похвастаться сообразительностью, и, видимо, это у них семейное. Наверное, Немой родился без языка, как его близнец – без интеллекта. Или ему оттяпали эту не особо важную часть тела за излишнюю болтливость. Как знать.

Носок ботинка поддел отстающий линолеум. Кажется, последний вариант вероятнее.

Я вдохнула пряный дым, слушая уже привычное хеканье кашлюна и разглядывая стежки на плаще не-барыги. Здорово было бы просто грохнуть Немого – он подставляется так, что сам Бог-из-машины велел сделать в этом куске мяса пару дырок. Но не выйдет. Если с ним что-то случится, я не найду себе убежища даже в Каленых пустошах.

Густые клубы сворачивались и извивались в луче света. Воздуха стало ощутимо меньше, и я сдвинулась к проходу, опираясь плечом на перегородку. Пальцы уже начинало обжигать. Я затянулась в последний раз и с сожалением затушила окурок о полку. Проверила вальтер в кармане. Куртка, теперь прикрытая наброшенной сверху штормовкой скелета, в свое время досталась мне задешево и уже успела изрядно обтереться, но я не торопилась ее менять. У этой вещицы оказались весьма объемистые карманы – и в левом очень скоро удобно разместилась самодельная кобура. Несмотря на обилие мутаций среди людей и нелюдей, леворукость до сих пор встречалась редко, а моя собственная не раз спасала мне жизнь. Именно по этой причине я не спешила выставлять напоказ расположение кобуры, да и само ее наличие тоже. Комбо – двойной элемент неожиданности. Я производила впечатление слабой и безоружной девчонки. Но тех, кто велся на эту удочку, ожидал весьма неприятный сюрприз.

Я зевнула. Глаза слипались, под веки словно сыпанули песку. Рос соблазн нарушить неписаное правило: не спать в одном отсеке с двумя незнакомцами.

Я не собиралась спать. Но, если ненадолго прикрыть глаза, держа палец на спусковом крючке, вреда ведь не будет, правда?..

Вагон тряхнуло. Меня ощутимо притиснуло к стенке, плечо врезалось в колючий острый угол. Но проклясть – даже про себя – нерадивого машиниста я не успела.

Поезд встал. Обычно поезда не останавливаются на станциях так резко.

– Какого хрена?..

Кашлюн слева от меня завозился на своем месте. Алая россыпь искр отметила путь упавшей сигареты.

Фонарь погас – я успела заметить обмотки черной изоленты на мелькнувших перед ним пальцах.

Отчетливый щелчок взводимого курка прозвучал в упавшей тишине набатом.

Я дернула из кармана вальтер. Даже если у моих соседей есть «ночники», таиться больше нет смысла.

Просто так дизельщики свои поезда не тормозят.

В коридоре послышался шум, зазвучали приглушенные голоса. Кто-то пробежал мимо, грохоча каблуками, и вновь воцарилась тишина. Я отчаянно щурилась в темноту – силуэты попутчиков исчезли, слившись со мраком, ни одно дуновение не нарушало стеклянность застывшего воздуха. Виски ломило от напряженного вслушивания. На полу слабо тлел оброненный окурок – один.

Когда незнакомец напротив затушил свою сигарету, я не заметила.

Я вжалась в перегородку. Невидящий взгляд метался между узким проемом и окном, за которым повисла вязкая ночь. Палец дрожал на спусковом крючке вальтера. Один шорох, одно движение в чернильной темноте...

В вагоне все замерло. Мне казалось, что я слышу дыхание десятков людей и шипение пневматики в тормозах. Собственное сердце колотилось о ребра до боли. Я вдохнула. Еще раз. Еще, отсчитывая десятичные секунды по ударам пульса.

Ничего.

Занемевшие пальцы шевельнулись.

Это просто техническая стоянка. И не важно, что их не бывает, все же случается рано или поздно в первый раз...

И я уже была готова поверить, когда раздался свист. Далекий-далекий, едва уловимый, где-то даже мелодичный. Совсем не страшный – если не знать, от кого он исходит.

Один бесконечный миг затихший вагон еще молчал.

А потом взорвался криками.

Я вскочила на ноги, правой рукой ухватившись за перегородку. Вальтер слепо метался по сторонам, средний палец застыл на кнопке включения фонаря.

Свист нарастал. Пистолет был мокрым от пота – ребристая рукоять скользила в ладони, теплые струйки стекали по запястью. Я не моргая смотрела на дымчатый прямоугольник окна, где в любой момент могли появиться бесформенные черные клубки.

Свист становился невыносимым, давил на уши, отдаваясь адской пульсацией в ребрах.

Еще немного – и я брошу оружие. Я закричу. Если я не закричу, мой череп взорвется. Если я не заткну уши, не зажмурюсь и не заору...

Пронзительный вопль слева оглушил, расцвел внутри вспышкой боли. Я еще не осознала происходящее, а тело уже разворачивалось и рука с зажатым в ней вальтером застывала на цели. Палец конвульсивно дернулся на кнопке подствольника, и белый луч выхватил перекошенное лицо кашлюна.

Он был всего в какой-то паре футов. Огромные глаза с бездонными зрачками, алые от лопнувших сосудов белки – я отчетливо видела каждую красную прожилку на склере. Из-под века медленно сползала капля крови. Луч фонаря тонул в чернилах, поглотивших радужку.

Я не могла понять, какого она цвета, и почему-то меня это очень волновало. Намного больше, чем огромный, карикатурно-рельефный «Питон» в руке кашлюна.

Ствол «Питона» глядел мне в переносицу.

А я глядела в черный зрачок ствола и думала о том, что где-то там внутри таится смерть.

«Питон» дрогнул. Сухощавый палец на крючке начал сгибаться – медленно-медленно, будто под водой, фаланга с кривым ногтем поползла вниз, зажимая спуск.

– В сторону!

Что-то схватило меня за плечо, развернуло, впечатывая спиной в перегородку. Над ухом свистнуло, лицо обдало волной горячего воздуха. Два выстрела слились в один сплошной раскат грома.

Глава 4

Золоченая богиня

Когда я пришла в себя, вокруг снова властвовала тишина. Исчезнув, проклятый свист оставил неприятную пустоту. Равномерно постукивали колеса. Где-то щелкало.

Я сидела, прислонившись к перегородке. Вагон покачивало на рельсовых стыках, через дверной проем из коридора просачивался холод. Вальтер в ладони казался куском льда.

Портативный фонарь, подвешенный над окном, теперь освещал большую часть отсека. Я скосила взор влево и содрогнулась: в углу лежал кашлюн, закатив невидящие глаза. Алая полоса, сбежавшая из аккуратной дырки в его лбу, расчертила худое лицо на две равные половинки.

– Не все выдерживают свистунов, – послышалось сбоку.

Я повернулась, чтобы встретиться взглядом с не-барыгой.

Первым, что обращало на себя внимание, была тонкая косая линия, отчеркнувшая скулы. Узкий шрам тянулся ровной чертой под глазами, переползал через переносицу. Как будто кто-то решил провести по коже карандашом – но отвлекся, и полоса вышла слегка наклонной.

Незнакомец спокойно смотрел мне в лицо. Удивительно светлые глаза, бледно-карие с медовым оттенком. Когда-то я пробовала мед – купила по баснословной цене у одного бывшего бира. Та тягучая сладкая масса переливалась таким же золотом.

Лоб попутчика украшала затейливая полумаска, сдвинутая вверх за ненадобностью. Овальные линзы-зеркала в широкой изогнутой пластине – черный пластик с резиновыми уплотнителями по краям, обточенный по форме носа и скул. Вещица явно кустарная. Эластичная лента плотно обхватывала виски, прижимаясь к гладко зачесанным волосам. Темно-русые пряди были собраны в хвост.

– Все в порядке?

Я вздрогнула. Лихорадочно выщелкнула магазин из вальтера – все восемь патронов оказались на месте.

– Нормально... – медленно протянула я, вгоняя магазин на место.

Значит, кашлюна пристрелил этот тип. И мне стоило сказать ему спасибо, большое спасибо – если бы не он, с мозгами наружу сейчас валялась бы я. Свистуны на всех влияют по-разному, и нет ничего удивительного в том, что кашлюн вдруг решил прикончить незваную соседку. Странно другое: зачем незнакомец полез на рожон? Подставился под пулю ради случайной девки. Своя шкура – одна, и рисковать ею даже за деньги не все берутся. А этот – просто так... Двинутый, что ли?

Я поерзала. Каждый сам за себя. Это первое правило, писаное и неписаное, впитываемое со всей дрянью, которой тебя кормят. Железное правило, многократно доказанное, впаянное в мозг надежней всякой аугментики. Нарушил – не жилец. Так какого?..

Загадочный тип между тем окинул меня еще одним долгим взглядом и развернулся вполоборота. Под плащом мелькнула кобура на потрепанном черном ремне.

Я вспомнила, как одновременно прозвучали два выстрела, и покосилась вправо. В перегородке зияла аккуратная дырка триста пятьдесят седьмого калибра, окаймленная хлопьями почерневшей краски. Я представила, что такая же дырка могла бы украшать мою голову. Во рту стало кисло. На память пришел грубоватый сильный толчок, отбросивший меня на перегородку – прочь с траектории пули. Не полегчало.

– Говорят, дизельщики ищут способ защиты от свистунов. – Незнакомец рылся в рюкзаке, стоящем рядом с ним на полке. Что-то звякнуло.

– Да ничего они не найдут, – буркнула я. – Как можно защититься от того, о чем ни черта не знаешь? Нафтеры только трупы убирать горазды. Скоро явятся, кстати.

– Поезд сам по себе – неплохая защита, – возразил мой невольный попутчик. Рука в серой глове вынула из рюкзака плоскую железную флягу. Незнакомец свинтил крышку. Я смотрела, как он подносит флягу к губам и делает глоток. На пальцах, обхвативших металл, красовались обмотки черной изоленты – аккурат там, где положено находиться ногтям.

Почему-то мне не хотелось говорить ему спасибо.

Незнакомец протянул флягу мне. Пахнуло горечью с душистой резкой нотой. Не стесняясь, я извлекла из кармана сигналку и поводила перед горлышком. Прибор молчал, значит, пить было можно.

Странный попутчик смотрел на меня прищурившись, – ровные щелки глаз диссонировали с чуть наклонной чертой шрама. Я взяла флягу.

Никому нельзя доверять – если кто-то отпил из тары, это еще не значит, что внутри не яд. Некоторые муты и «жгучую воду» хлещут будь здоров. А тот, кто знает правила и соблюдает их, – просто знает и соблюдает. И вовсе не заслуживает доверия авансом.

Питье оказалось действительно хорошим. Маслянистая жидкость растеклась во рту, обволакивая язык, заструилась, чуть щекоча, в горло и лишь там, будто вмиг нагревшись, потекла лавовой рекой. В груди мгновенно стало жарко.

– Виски, – сказал незнакомец. Напиток, который он называл виски, хранил аромат его сигареты. – Лучшее, что удалось выменять в здешних краях.

– Мне сложно даже вообразить, на что можно выменятьтакое. – Я вернула фляжку. На миг наши пальцы соприкоснулись, и я вздрогнула: мне на кожу словно брызнули кипятком.

Стук шагов и шум заглушили ответ незнакомца. В дверном проеме нарисовались два дизельщика – широкоплечие «шкафы» в засаленных комбинезонах и перчатках. В отсеке стало тесно.

– Один? – деловито спросил первый, кивая на труп в углу.

Второй торчал у дверей, упираясь плечами в лутки.

– Один, – подтвердил мой попутчик.

Привычным движением дизельщик ухватил кашлюна под мышки и не церемонясь стащил с полки. Полулысая черепушка отчетливо стукнула об пол.

– Забирай, – кивнул «шкаф» своему напарнику.

Тот взял тело за ноги и поволок в коридор. Макушка трупа выбивала глухую дробь в такт колесам.

Оставшийся дизельщик быстро оглядел отсек. Тощий серый баул кашлюна сиротливо торчал с края полки. «Шкаф» подобрал сумку и вышел. Незнакомец проводил его внимательным взглядом светлых глаз, остановившимся на потрепанном пластикате баула.

Я подтянула под себя ноги, прижимаясь к жесткой перегородке, как к родной матери. Железка давала хоть какую-то опору спине, помогая сохранять видимость непринужденной позы. А я подозревала, что выгляжу сейчас немногим лучше, чем кашлюн.

Тепло, вызванное виски, улетучилось. В животе урчало – к счастью, тихо, но противное сосание под ложечкой продолжало нарастать. К нему добавлялась ноющая боль в боку, никак не желавшая проходить. Штормовка, надетая поверх кожанки, казалась чугунной.

Глаза закрывались. Чтобы хоть как-то отвлечься, я сосредоточилась на своем странном попутчике. После краткого явления дизельщиков разговор увял, и незнакомец сидел молча, уставившись в чернильное окно. А я, в свою очередь, уставилась на него.

Косая черта шрама роднила его с шаманами – огнеязычники обожают разукрашивать себя подобными узорами. Забавно, но в профиль эта линия смотрелась довольно органично, гармонируя с прямым носом. Вполне нормально, если не знать об отсутствии симметрии с другой стороны.

Я перевела взгляд на угол, опустевший после кашлюна. Вряд ли в бауле этого хиляка было что-нибудь ценное. В любом случае все имущество бедолаги теперь принадлежит нафтерам. Интересно, незнакомец успел порыться в сокровищах, пока я отдыхала рядышком с трупом?

Будто отвечая на молчаливый вопрос, не-барыга повернулся ко мне:

– Интересный подход у этих ребят. – Он кивнул на дверной проем. – Проезд здесь порой обходится намного дороже номинальной платы.

– Нафтеры не обязаны никого охранять. – Я пожала плечами и сморщилась: под ребра словно ткнули раскаленным прутом. – Они просто везут людей из точки А в точку Б. И на время пути мы, можно сказать, их собственность. Живой пассажир имеет право распоряжаться собой. Право распоряжаться и святую обязанность себя защищать. Но если уж где-то на пути до точки Б живой пассажир превращается в мертвого, то сам виноват. Компенсация за хлопоты – тело и все, что при нем.

Я осеклась, сообразив, что озвучиваю прописные истины.

– Говорю же, интересный подход, – невозмутимо заключил мой попутчик. И добавил: – Вот так я остался без проводника. И без компенсаций, кстати.

Удержать равнодушное выражение лица стоило мне немалых усилий. Ходячее недоразумение, выкашливавшее собственные легкие, было проводником? Я бы удивилась, если бы кашлюн пережил хоть один марш-бросок через баррены^[7]. Впрочем, если идти недалеко, то и такие доходяги имеют шанс подзаработать. Изумляло другое. Как бы ни был плох кашлюн, незнакомец нанял его. Заплатил ему. И – пристрелил, едва возникла угроза. Пристрелил человека, который был ему нужен, защищая совершенно чужую и бесполезную девку. Это не укладывалось в голове.

Я уставилась в пол, лихорадочно соображая. Допустим, этот чудак спасал свою шкуру. Импульс свистунов на всех действует по-разному: кто-то его игнорирует, кто-то лишается рассудка навсегда, а кто-то приходит в себя через пару минут, натворив дел. Идя от простейшего, можно предположить, что незнакомец перестраховался и заблаговременно устранил угрозу, не дожидаясь, пока кашлюн начнет палить во все стороны и в него в том числе... Вот только доходяга целился в меня. Исключительно в меня. И вполне мог успокоиться и вернуться к реальности, выпустив в незваную соседку пару пуль. Труп был бы при любом раскладе, но труп твоего проводника или труп случайной девицы – разные вещи.

Логика не выстраивалась.

– Еще виски?.. – полупопросила я.

Пауза в разговоре требовала заполнения. Наблюдая, как попутчик вынимает флягу, я прокручивала ситуацию в голове. Возможно, этот тип со шрамом струсил и решил не выяснять, придет ли в себя кашлюн. С другой стороны, зачем трусу проводник? Те, кто боится, сидят дома и не высовываются. Идут в барыги, содержат притоны... Да и не похож он на труса. На двинутого – да, но правила знает и говорит складно. И удивляется очевидным вещам, хотя заметно, что эти вещи ему не в новинку...

Внятных объяснений не находилось. Я механически глотнула виски, который обжег небо и проскользнул в горло безвкусным комком.

Незнакомец, не спрашивая, подал мне сигарету. Наклонился, протянул зажигалку. Рукав его плаща вздернулся, и между обшлагом и затянутой в перчатку кистью мелькнул узорный рисунок на запястье – стилизованный огонь. В колеблющемся свете фонаря тонкие лучи, бегущие по коже, ветвились и сливались, исчезая под манжетой рубашки.

Я кивнула и поспешно отстранилась, втягивая плотный дым. С шаманами мне еще не приходилось встречаться. Что ж, если странный тип – огнеязычник, это многое объясняет. У тех двинутый каждый первый. Чего стоят одни младенческие метки... Жуткие люди. Хотя нафтеры их терпят и даже поддерживают – подозреваю, больше для того, чтобы не пакостили. Но с каких это пор шаманы путешествуют в поездах? Да их и ящиком консервов не заманишь в брюхо «железного зверя»!

Незнакомец меж тем раздумчиво смолил свою сигарету. В отсеке уже повис белесый туман – не повезет тому, кто решит к нам подсесть на следующей станции. Но парадоксальным образом становилось холоднее, как будто из прохода через дверной проем вместе с темнотой заползала стужа. Я ежилась в штормовке, пряча в карман то одну руку, то другую. Сигарета не грела. Виски не грел, в животе продолжало урчать. Мне нужна была еда. Еда и отдых, но и с тем и с другим придется ждать до Полосы Фонтанов.

Фонарь над окном мерно раскачивался, постукивая в такт колесам – ту-тук, ту-тук. Ту-тук, ту-тук. Ноги в ботинках окончательно обледенели. Интересно, не нашлось бы в бауле кашлюна лишней пары носков?..

Меня вдруг бросило в жар – так, что заполыхали уши. Должно быть, виски сыграл со мной злую шутку, если я упустила очевидное. Шаманы не ищут проводников; шаманы вообще никому не доверяют, кроме своего бензинового демона. Значит, мой попутчик – никакой не шаман. И проводник ему по-прежнему нужен.

– Нужен проводник?

Мой голос прозвучал странно глухо.

Незнакомец посмотрел на меня. Долгую секунду мерил взглядом, будто заново оценивая. В глубине зрачков съежилось мое отражение.

Держа сигарету в левой руке, загадочный тип молча положил правую накрест на грудь. Пальцы коснулись плеча. Четыре пальца, за исключением поджатого большого. Вот так так...

«Белая» зона. Земли за пределами известных областей. Север, конечно, – потому что южные территории навсегда отделены страшной полосой Каленых пустошей. Четыре пальца – четыре зоны, от безопасной «зеленой» до неизведанной и, значит, почти наверняка смертельной «белой». Наверняка смертельной. И он собрался туда один.

На старых картах Земли почти вся суша исчеркана белыми пятнами. В сравнении с ними зеленые капли убежищ, рыжие точки бывших мегаполисов и даже угрожающе-алые баррены – жалкие крохи. И беда вовсе не в том, что «белых» зон слишком много, а в том, что люди до сих пор не знают, актуальны ли еще эти карты.

В «оранжевой» зоне тебе нечего надеяться на спокойный сон, но ты всегда в курсе, чего ждать, – и берешь с собой мешок для хабара, пистолет для мутов и красноречие для других не особо отважных искателей (или пистолет для них же, если красноречие не помогло). В «алых» областях нужен мешок побольше, а красноречие стоит заменить десятком запасных обойм. Эти зоны еще не разграблены, как «оранжевые», но и не так хорошо изучены. Зато они близко, пусть и не настолько, чтобы встретить в походе закадычного дружка.

«Белая» зона может таить в себе все что угодно. И ее обозначение – четыре пальца из пяти – с жестоким юмором намекает, что там можно лишиться не только пальцев, но и головы.

Должно быть, кашлюн поехал рассудком, если согласился на сделку. Или же тип ему щедро заплатил...

Я сглотнула липкий комок. Еще бы – тот, кто может себе позволить выменять виски, уж точно не беден. Хорошее вознаграждение решило бы многие мои проблемы, но самое главное – избавило бы от надоедливой бражки. Даже если у Немого в мозгу всего одна извилина, этого ему хватит, чтобы не совать голову мутам в глотку. Единственное место, где я смогу быть в безопасности от выродков человеческих, – обитель выродков иного рода. Туда – на север, в «белую» зону – Немой за мной не пойдет. И, наверное, на этот раз поступит умнее – в порядке исключения...

Я продолжала смотреть на условный знак, а пальцы уже сами собой складывались в ответный символ. Улыбка скользнула по губам незнакомца, и в медовых глазах как будто поубавилось настороженности.

– Сколько? – спросил он, опуская руку.

Сколько может стоить жизнь? Я покупала чужие за батарейку, за глоток воды, за банку консервов. Но никогда еще не продавала свою...

Впрочем, мой странный попутчик уже дал мне кое-что вперед: надежду, что он прикроет мою спину там, где меня не отыщет Немой. Казалось, будто этого почти достаточно.

Но еду просто так мне никто не вручит.

– Как далеко идем?

– Сороковая параллель.

Пляшущий над окном фонарь бросал на лицо попутчика косые тени. Не так и далеко, хотя сороковая уже попадает в «белую» зону.

– Мы ищем что-то конкретное?

Еще одна тень скользнула по лицу незнакомца, скрыв выражение его глаз.

– Давайте начнем с того, что нам нужно попасть в конкретное место.

– И что это за место?

– Раньше там находился город. Нью-Йорк. Может, слышали о таком.

– Нью-Йорк? – Я наморщила лоб, вспоминая. – Олд-Йорк, наверное? Мегаполис-призрак.

– М-да, конечно. Олд-Йорк.

Название прозвучало как ругательство. Мысленно я вздохнула. Так всегда. Пойди туда, примерно ясно куда, за тем, не скажу за чем.

Никто не обязан сообщать проводнику о цели – достаточно назвать место. Но место, указанное типом, ничем не выделялось.

– Обычный погибший город, каких множество, – пожала я плечами. – Ничего особенного, ничего важного. Агломерация Олд-Йорк не представляет ценности. Дизельщики уже пытались разведать.

– Возможно, эта агломерация, – едва заметный акцент на последнем слове, – не представляет ценности для тех, кто не в курсе, что искать.

– А вы, значит, в курсе.

– Так мое предложение интересно? – Прищуренные глаза – две короткие ровные черточки над одной длинной, слегка скошенной.

Интересно ли мне идти в разрушенный мегаполис, откуда с большой долей вероятности я не вернусь? Нет. Интересно ли соваться туда, где ежесекундно может настигнуть отравленный дождь, а вода в колодце способна оказаться не благом, а ядом? Снова нет.

Но, если выбирать между медленной и мучительной смертью забесплатно и, возможно, такой же медленной и мучительной, однако в обмен на внушительную сумму, – только идиот остановится на первом варианте. К тому же нутро мне подсказывало, что с мутами, какими бы они ни были в «белой» зоне, договориться проще, чем с Немым.

Я озвучила размер аванса, ожидая, что мой новый наниматель начнет торговаться. Они всегда так делают, даже если, против обыкновения, способны заплатить по полной. Но он смолчал. Кивнул. Рука нырнула в рюкзак и вынула пакет, обмотанный изолентой.

– Здесь двадцать. – Пакет перекочевал в мои руки. Сквозь хлипкий полиэтилен я чувствовала увесистую тяжесть акумов.

Я подковырнула ногтем изоленту. Бережно развернула упаковку.

Акумы были новыми. Ни царапины, ни потертости на аккуратных тусклых боках. Полиэтиленовая обертка гордо поблескивала клеймом мастера.

Вынув из сумки зарядник, я по очереди проверила каждый акум. Прибор отвечал строгим одиночным проблеском индикатора – полный заряд.

Двадцать. Двадцать рабочих акумов – никогда в жизни я не держала в руках столько разом. За такую плату мне пришлось бы трудиться без малого год. И это лишь половина.

Я уложила аванс в свою сумку между запасными обоймами и сменой белья. Тщательно, скрупулезно устроила сверток.

Интересно, не те ли это акумы, которые незнакомец уже отдавал кашлюну? Упаковка от мастера, но явно ранее вскрытая: надрыв на полиэтилене был замаскирован изолентой. Кашлюн тоже оказался не из альтруистов, запросил максимальную таксу. А незнакомец точно знал, сколько стоят такие услуги, и заранее подготовился.

Но еще больше интересно другое: этот тип владеет жестовым жаргоном проводников. И он явно проверял меня, показывая запросный символ, хотя никакой нужды в этом не было. Запросник используется там, где много людей, – в притонах, барах, на меновых площадках. Все равно что встать с табличкой на груди: «Ищу проводника».

Обычно знания нанимателей ограничиваются этим самым запросником. Но тип понял мой ответный жест.

Я застегнула молнию на сумке. Он проверял меня, а я – его. Прекрасное начало.

Не местный, конечно. Глупо спрашивать откуда – все равно не скажет. Никто и никогда не говорит. Не принято. Да и был бы местным – пошел бы сам, а не искал человека, знающего окрестности. Бессмысленно платить за то, что тебя проведут, если ты и в одиночку спокойно проберешься. А когда точка назначения лежит в «белой» зоне, то наличие рядом спутника вообще ничего не решает. Плюс один или минус один – в любом случае плохо, как в дурацкой старой шутке. Но до белых пятен еще надо дойти.

Олд-Йорк. Кроме расположения у черта на рогах, ничем не примечательный город. Что в нем такого важного, что загадочный тип легко расстался с двадцаткой и готов докинуть еще столько же?

Впрочем, возможно, у него просто этих акумов как грязи. Я сощурилась. Тип не походил на бандита так же, как не походил на барыгу. Он вообще ни на кого не походил. И это – равно как и наем проводника, когда взамен он мог бы лично подрядить целый кортеж дизельщиков, – говорило только об одном.

Он хотел сохранить свои поиски в тайне.

А значит, что бы там ни было – попутчик не солгал. Искомое чего-то да стоит.

– Думаю, нам стоит выйти сразу за Полосой Фонтанов, – сказал мой наниматель. – Дальше ветка забирает восточнее. Тихий Тупик подойдет лучше всего.

– Вы понимаете, что поодиночке – или вдвоем – в такие походы не ходят? – спросила я.

И даже не стала уточнять почему. Скромная компания – не лучший выбор для разведки местности, где мутов больше, чем звезд на небе.

В глазах незнакомца промелькнуло странное выражение: смесь удивления и досады. Как будто всю жизнь слушал бессчетные рассказы о суслах и тут вдруг впервые сам провалился в суслову нору.

– Возможно, те, кто ходит, просто не спешат рассказывать об этом.

Фраза прозвучала так, словно ею пытались заткнуть брешь в разговоре, схватив первое, что попалось под руку. Словно мой попутчик не знал, что с севера никто не возвращался. Что на отправившемся туда в одиночку можно сразу ставить крест, на двоих – два креста и даже самые крутые навороты не спасут, потому что спасаться придется от того, чего никак не ожидал и с чем никогда не встречался.

«Белая» зона остается белой, потому что мертвецы не рисуют карт.

– Предлагаю пока обсудить наш маршрут, – продолжал между тем незнакомец. – До Тупика двенадцать часов, время есть.

– Пять. – Я на всякий случай бросила взгляд на ручной хрономер.

Снова то же выражение, на этот раз ничем не прикрытое. Брови незнакомца сошлись к переносице.

– Пять, конечно. – Он потер виски пальцами. – И, кстати, раз уж мы оказались в связке – почему бы не назваться?

Никакого «кстати» я тут не видела, но тип, несомненно, был прав.

– Вы бывали в Полосе Фонтанов? – спросила я.

– Приходилось. – Незнакомец сдержанно кивнул, наблюдая за мной.

– Там в центре есть одна площадь, посреди которой когда-то был большой фонтан овальной формы. Рядом установлена стела. И на самом верху – золоченая фигурка богини победы. Можете звать меня так же, как эту богиню. Никой.

– Фигурка давно перестала быть золоченой, – заметил попутчик, протягивая мне руку. – Тесла.

Глава 5

Что пророчит стекло?

Не знаю, что он ожидал услышать в ответ, – если, конечно, я правильно истолковала брошенный на меня взгляд. Имя ни о чем мне не говорило.

Мои пальцы встретили касание грубоватой горячей ладони. Короткое сильное пожатие. Шершавые края изоленты царапнули кожу.

– Наш путь будет достаточно долгим, – вновь заговорил Тесла, убирая руку. – У меня нет точной карты, поэтому придется рассчитывать на ваши знания, Ника.

Внутренне я содрогнулась. Не люблю, когда меня называют по имени. И не только потому,что за этим именем стоит. Но вслух, конечно, произнесла другое:

– Вы всерьез думаете найти что-то ценное в этом... Олд-Йорке?

– Я надеюсь.

В его голосе проскользнула странная интонация. Такая бывает у людей, поставивших на карту все, что имеют, – у тех, чья жизнь зависит от того, выгорит ли дело.

– Про север много чего болтают. Будто там сохранились чистые места. И ледяные горы. И нет ни озоновых дыр, ни тайфунов, ни каменного дождя. Но это сказки. Чем дальше на север, тем злее мутанты, вот и все. Спросите дизельщиков, они вам скажут. Никто еще не видел артефактов с севера. Потому что их нет. Там ничего нет. Это миф.

– Но акумы, которые я вам отдал, – не миф. Он вынул из рюкзака жестянку с «ключом» и протянул мне. – Угощайтесь. Почти настоящее мясо.

Я пробурчала слова благодарности, шаря в сумке. Откровенный грабеж в «Укрытии» нанес серьезный урон моему состоянию, но заначка в потайном кармане, к счастью, никуда не делась. Не платить же новому клиенту за угощение его собственными акумами.

Батарейка из скудных запасов перекочевала в руку Теслы. Секундная заминка – и потертый цилиндрик исчез между пальцев, затянутых в серое. Я с наслаждением вскрыла жестянку, согнула «ключ» и запустила импровизированную ложку в почти настоящее мясо.

Одной проблемой меньше.

Жуя пресноватую массу, я исподлобья наблюдала за Теслой. Он вертел в руке батарейку, ловко перебрасывая ее каким-то неуловимым движением. На миг я залюбовалась танцем этих странных пальцев с закованными будто в броню ногтями. И вдруг сообразила, что для пожатия Тесла протягивал мне левую руку. Заранее – словно знал, что я левша.

Батарейка плясала в его правой ладони.

Остатки консервов я доела, не ощущая вкуса, – процесс от этого ничуть не пострадал. Мой новый наниматель оказался весьма наблюдательным. Значит, придется быть вдвойне осторожной.

Я вылизала банку, запила поздний ужин водой из мятой бутылки и растянулась на полке, подсунув под голову свою сумку. Разговор не клеился. Тесла, по-видимому, не спешил делиться нюансами предстоящего похода. А я слишком устала, чтобы эти нюансы выуживать.

Вальтер в кармане успокаивающе оттягивал полу куртки. Я завернулась в штормовку и прикрыла глаза. Боль в боку уходила, растворяясь в сытом тепле.

Пять десятичных часов. Через пять часов снова надо будет выбирать слова, красться окольными путями, слушать загадки и подмечать странности... Смотреть в медовые глаза, держа палец на спусковом крючке.

Пока мы в пути, он меня не тронет. Это я нужна ему, а не наоборот. Это я могла бы пристрелить его и забрать себе и двадцать акумов, и те сокровища, что наверняка хранятся в его рюкзаке – а они там хранятся, не зря же он так легко заплатил, – и его виски, и охренительные сигареты, и даже свою батарейку...

Пять десятичных часов. Давненько я не спала так долго.

В окно светило солнце. Желтая полоса, пробившись между рамой и заслонкой, сползала по стенке отсека.

Какое-то время я следила за этой полоской сквозь полуприкрытые веки. Судя по углу луча, солнце стояло близко к зениту.

Судя по царящей в отсеке жаре – тоже.

Тесла все так же сидел напротив. Из-под капюшона штормовки я видела только его ладонь, расслабленно лежащую на бедре. Ладонь не двигалась. В душном воздухе неподвижно застыли короткие ниточки на обтрепанных краях глов. Солнечный луч играл на пуговицах черной рубашки, золотил потускневшую пряжку ремня.

– Мы прибываем через полчаса.

Я нехотя откинула капюшон и села. Тесла, конечно, и не думал спать – и каким-то образом заметил, что уже не сплю я. От внимательного взгляда светлых глаз мне стало не по себе.

– Дизельщики невероятно пунктуальны, – пробурчала я, сверившись с хрономером. Так и есть – близился исход пятого десятичного часа. Полуденное солнце снаружи палило вовсю, от внешней стенки шел ощутимый жар. Я отодвинулась. Вальтер в кармане нагрелся так, что его стальной бок припекал даже сквозь ткань.

– Надеюсь, вы хорошо отдохнули.

Тесла произнес это своим нейтрально-невозмутимым тоном, к которому я уже начала привыкать. Я покосилась на него. Под скулами залегли глубокие тени, отчего косая черта шрама проступила еще отчетливее. Наверняка всю ночь не сомкнул глаз.

Не отвечая, я прислушалась к себе. Боль в ребрах почти ушла, притупившись до неразличимости. Голова была на удивление ясной, несмотря на рацион из сигарет и виски. Я пошевелилась, разминая затекшие мышцы. С отвращением выбралась из жаркой штормовки. Вдоль позвоночника сползали капли пота.

Я поерзала на полке. За ночь к нам так никто и не подсел, и спокойный сон сотворил чудеса. Я осторожно размялась, ожидая услышать протестующий писк аугментики, но все было тихо. Корка соли на коже подсохла и при каждом движении трескалась. Под одежду будто насыпали песка. Взмокшая блузка прилипла к спине, брюки пропитались потом. Очень хотелось стянуть эти тряпки к чертям, но я ограничилась тем, что расстегнула куртку.

Снаружи доносились голоса, глухая перебранка и шум. Насточертевшее колесное «ту-тук» отдавалось в голове.

Я проверила содержимое сумки. Вынула и продула респиратор, расправила защитную ленту. На гладкой темной поверхности белели свежие царапины – результат недавних забегов. Плохо. Каждая царапина – потенциальный солнечный ожог, и чем их больше, тем выше шанс спалить глаза под ноль. Эти ленты стоят целое состояние и с каждым годом дорожают... Сука Немой. Только купила защитку.

Возясь с вещами, я искоса поглядывала на Теслу. Он тоже что-то перебирал в своем рюкзаке. Стянутый широкими ремнями баул не выглядел объемистым, его поверхность мягко переливалась на свету. Серые волокна плетения поблескивали, попадая в солнечный луч.

Кевлар. Целое полотно кевлара. Я прищурилась. Неужто мой наниматель так боится пули в спину? И если да – не стоит ли и мне ее опасаться?..

Тихий Тупик встретил нас гробовым молчанием. Как только поезд утянулся вдаль, безмолвие упало на крохотную станцию плотным покрывалом. Я поежилась. Ни движения, ни ветерка. Одно из самых отдаленных убежищ недаром носило такое название. Одинокую стену напротив испещряли криво выведенные буквы. В названии остановки вдруг почудилось нечто зловещее.

Жара обрушилась сверху, едва мы ступили на рассохшиеся доски платформы. Кроме нас, никто не сошел с поезда и не сел в него – мы были единственными людьми на залитом солнцем деревянном настиле. Я почувствовала, как расслабляются плечи. До следующего рейса несколько часов. Бесценные несколько часов, которые я могу провести в безопасности. Относительной, конечно.

Я покосилась на Теслу. Он стоял, разглядывая кусок стены с названием станции, и, казалось, что-то прикидывал в уме. За зеркальной маской не было видно глаз, нижнюю часть лица скрывал респиратор. Широкие полы плаща с кожаными нашивками прятали под собой кобуру, темная шляпа бросала тень на скулы. Многочисленные карманы походных брюк явно не пустовали, а на истертых ботинках вместо шнурков красовались тонкие железные жгуты. Концы жгутов исчезали в ребристых кругляшах у верхушки голенища.

Рюкзак попутчика был тяжелым даже на вид. Я поежилась, чувствуя, как щекотно пробираются по ребрам струйки пота. Собственная сумка давила на плечо.

Тесла повернулся ко мне:

– Бывали здесь раньше?

Респиратор исказил его тон, придав жутковатую приглушенность. Слова упали в тишину и утонули в ней, резко, будто захлебнувшись. Я поежилась вторично, глядя на руины с названием. Инфернальное место.

– К счастью, нет.

– Что ж, тогда поищем вместе.

Мы прошли сквозь голый проем в исписанной стене. Остатки дверной коробки все еще висели на крошащихся кирпичах. Несмотря на жару, по спине пробежал холодок.

От станции петляла меж невысоких холмов извилистая тропка, в конце которой обнаружился полукруг одноэтажных построек, обнесенных с тылов подобием забора. «Отдых» – лаконично гласила надпись на картонке, вставленной в окно.

Я уже успела проклясть адскую жару в адском месте и поэтому решительно направилась к зданию с многообещающей табличкой.

– Свободных комнат нет, – сообщил зевающий портье, – но, может, кто к вечеру уберется.

– Это единственный мотель? – уточнил Тесла.

Портье хихикнул:

– Тут и одного-то много.

– И тем не менее мест нет, – кивнул мой попутчик.

– Сходите пока в толкучку. – Портье снова зевнул и пожал плечами. – Позже заглянете, вдруг освободят.

Толкучкой, конечно, это мог назвать только большой оптимист. В просторном зале было совершенно пусто, если не считать дремлющего за стойкой бармена.

– Вам чего? – оживился он, приоткрывая один глаз. – Еда, выпивка, обмен, мальчики, девочки?

– А у вас тут живые люди водятся? – хмыкнула я.

Бармен юмора не понял. Его проснувшийся глаз тупо таращился на нас, второй, так и оставшись сонной щелкой, глядел куда-то в сторону.

– Налейте нам чего-нибудь холодного, – прервал Тесла его подгрузку, выложив на стойку крохотную батарейку.

Хозяин стойки скосил оба глаза на скромную плату.

– За вотэто, – он выделил «это» презрительной интонацией, – только жичка.

– Две, – кивнул мой наниматель.

Бармен смерил Теслу скептическим взглядом и выгреб из-под стойки два стакана. Бурча что-то о нескончаемых нищебродах, которые губят его дело, он плеснул в стаканы мутноватой жидкости с вкраплениями белесых хлопьев. На вид жидкость походила на мочу.

Мы сели за относительно чистый стол. Стаканы быстро запотели: мочевидная жичка оказалась восхитительно холодной. Я осушила залпом половину тары, едва почувствовав неожиданно приятный сладкий вкус. Стерла рукой конденсат и приложила ладонь ко лбу.

Ради этого стоит брать даже такую дешевую дрянь.

В моей сумке по-прежнему лежали двадцать акумов. Всего за один можно купить сотню порций, и не подслащенной химической браги, а кое-чего получше. И я была уверена, что в рюкзаке Теслы найдется куда больше, чем скромная батарейка. Чего ради тогда он так скопидомничает?

Или мой наниматель вовсе не так богат и ничего, кроме двадцатки, я от него не дождусь?

Словно подслушав мои мысли, Тесла улыбнулся:

– У этой штуки есть два достоинства... – В его глазах мелькнул лукавый огонек. – Она холодная – раз. И она не разоряет бедолагу бармена – два.

Я усмехнулась.В точку.

– Думаю, среди гостей этого заведения регулярно находятся те, кто способен спасти бизнес несчастного за свои средства. – Тесла глотнул жичку и опустил стакан на стол. – Не вижу смысла пополнять их ряды. Завтра нас обоих тут не будет.

– Не возражаю. – Я пожала плечами, водя пальцем по стеклу. Прозрачные капельки собирались в ручейки, струившиеся в подставленную ладонь.

Действительно, если он предпочитает тратить свои акумы на наш поход, с чего мне возражать?

Мы посидели какое-то время, регулярно ловя неприязненные взгляды бармена. В толкучке было сумрачно, относительно прохладно и тихо. Никто так больше и не почтил своим присутствием это процветающее заведение. Солнечные прямоугольники, ложащиеся на пол сквозь отверстия под самым потолком, незаметно сдвинулись на шаг.

Я потихоньку тянула жичку. Теплея, она теряла свой вкус, а не растворившиеся хлопья концентрата густели и сворачивались в комки. Изрядная доза сладости, однако, успокоила желудок. Откуда, интересно, в это ветром забытое место возят сахар? До меня вдруг дошло, что я забыла проверить напиток сигналкой.Дерьмо. Заболталась – или, что хуже, беготня от Немого так измотала меня, что даже привычные вещи отошли на второй план.

Я залпом опрокинула в себя остатки пойла – сдохну или нет, узнаю через пару дней. С опустевшей тары сиротливо капало. Интересно, что напророчит мне стекло на этот раз?..

Тесла сделал последний глоток и аккуратно пристроил стакан на деревяшке. Он тоже и не подумал достать сигналку. Устал, сказались последствия бессонной ночи?..

Я искоса посмотрела на своего нанимателя. Его осунувшееся лицо оставалось бесстрастным. Наверное, как и я, не жаждет гадать. Этот обычай всегда представлялся мне глупым, хотя уж что-что, а стеклянные емкости самого разного вида даже биры приносили в избытке. Приносили именно для того, чтобы разбить, как все устаревшее и потому опасное. Бессмысленно тяжелое и хрупкое стекло не потащишь с собой в поход, где каждый лишний фунт может стоить тебе жизни, – пластик в этом отношении куда практичнее. Стекло, как и бумажные книги, – пережиток прошлого, а то, что отжило, представляет угрозу. Пустошь не считается с сантиментами, она живет лишь настоящим.

Но примета есть примета – отправляясь в путь, стоит знать, что тебя поджидает. И уж лучше такая информация, чем никакой.

Тесла поднялся. Окантованные черным пальцы подхватили рюкзак.

– Посмотрим, ждет ли нас место.

Пропустив его вперед, я обернулась – чтобы поймать недоумевающий взгляд бармена, застывший на целехоньких стаканах.

Мне в это верилось слабо, но место нас ждало. Портье многозначительно покачал ключами и подмигнул. Такое проявление эмоций выглядело странно, и я приготовилась к неприятным сюрпризам.

Тесла распахнул передо мной дверь. Поглядывая на хрономер, я обошла доставшуюся нам комнату. Против всех ожиданий, номер оказался целым и даже относительно чистым. Разве что в углу валялся хлам, оставленный предыдущим обитателем. Наверняка до нас тут бросил кости разведчик. А теперь он ушел в пустоши, чтобы бросить кости там.

Я пнула хлам носком ботинка. Вряд ли жилец отправился на станцию. До следующего поезда еще часа два – многовато, чтобы ждать на жаре, и так мало, если хочется отдохнуть...

Койка в комнате оказалась всего одна – я мысленно прокляла ехидного портье, – и на той пришлось бы лежать в струнку, чтобы не сверзиться. Зато окна были сделаны на совесть, даже более чем: вместо стекол в рамах тускло поблескивали металлические листы. Единственным источником света служили узкие прорези под потолком. В плоских лучах танцевали пылинки.

– Ладно, – пробормотала я и скинула сумку на пол, – мы здесь ненадолго.

В углу нашлась высохшая раковина с умывальником. Я повернула кран – из бачка нехотя потекла вода. Вслед за сумкой полетела куртка, вальтер из ее кармана перекочевал в карман на штанах. Я набрала полную горсть воды и плеснула в лицо, смывая присохшую корку из пыли и пота. Дернула застежку ветровки и окатила шею. Сквозь шум и плеск сзади донесся негромкий щелчок. Нос уловил щекочущий табачный запах.

Я тихо урчала, освобождаясь от грязесолевого панциря, пока не кончилась вода. Опустевший бачок выдал еще пару капель и затих. В комнате повисло молчание. Я вдруг поняла, что аромат табака, так удачно забивавший тухловатый запах жидкости, рассеялся. Обернулась.

В углу у двери сиротливо приткнулся рюкзак. Теслы не было.

Наверняка пошел осмотреться. Наметить пути отхода... Я покосилась на кевларовое полотно. А что, если мой наниматель тоже от кого-то бежит?..

Колодец нашелся за углом, в чахлом дворике с высоченным забором. Я наполнила ведро рыжеватой водой и потащила в номер, подавив желание по пути засветить портье в его хамоватую лыбу. Все они, что ли, такие ублюдки?

В комнате заметно потемнело – солнце клонилось к закату. Я плюхнула воду в бачок. На стене обнаружилась скромная лампа, оба гнезда для акумов были пусты. На поворот выключателя светильник не среагировал. Я вздохнула. Жлобы. За номер плати да еще и свои акумы сажай. Могли бы солнечные батареи поставить, тут солнца столько, что хоть кабанов жарь.

Я стянула жесткие от засохшего пота штаны и задубевшую ветровку. Блуза на спине еще была влажной, и между лопаток пробежал приятный холодок. Откуда-то сквозило.

Колодезная вода оказалась ледяной. Я подставила голову под кран, вымывая из волос песок и мусор. Встряхнулась, отфыркиваясь, и с сожалением выпрямилась. На спину текло. Я сняла блузку.

На правом боку расплылся уродливый бесформенный синяк. Шипя, я ощупала ребра – целы. И то благо.

«Адрен» тоже не пострадал, как и вся остальная аугментика. Повезло. О бустере, впрочем, я не беспокоилась – чуть больше силы в руке или чуть меньше, не важно. А вот если бы что-то случилось с плечевым «Симбэкзо»... Тогда об усилениях руки можно было бы не волноваться – какой смысл усиливать то, что не работает?

Я проверила заряд акумов на имплантах – пока достаточно. Выудила из сумки полотно портативного солнечного зарядника. В пути пригодится.

Остатки воды ушли за считаные минуты. Я растирала по коже песок и смывала его вместе с засохшим потом. В раковину стекала жижа и сыпались белесые крупинки. Вальтер на груде одежды поблескивал вороненым стволом – дверь в номер оставалась незапертой.

Я выстирала белье и блузку, старательно отжала и натянула прямо на влажное тело. От сквозняка кожа покрылась мурашками, но после удушающей дневной жары озноб освежал. Холодная вода взбодрила, однако сил не придала. Я была вымотана. Измучена бесконечной погоней, в которой роль загнанного зверя отводилась мне. Одной ночи отдыха мало, чтобы вернуться в норму после долгих дней нескончаемого бегства.

Я тупо стояла, уткнувшись лбом в прохладный бачок умывальника, и смотрела на собственные ноги. Тонкие белые волоски прилипли к влажной коже. На безымянном пальце краснела натертость.

Завтра мы уйдем. И не важно куда... Важнее то, что это хоть какой-то шанс.

Штаны с ветровкой пришлось долго мять в руках, чтобы избавить от заскорузлости. Я влезла в кое-как отчищенные тряпки, прихватила вальтер и вышла.

Мотель опоясывала узкая веранда с перекошенными перилами. Я миновала фасад здания и повернула за угол.

Он стоял там, опершись спиной о стену. Заходящее солнце блестело в зеркальных линзах маски. Сброшенный плащ небрежно повис на перилах веранды.

Я подошла ближе. Здесь, в тени, уже ощущалась прохлада. Давящий зной уходил, сменяясь ночной свежестью. С запада дул ветерок.

Тесла кивнул мне, молча протянул сигарету. Сквозняк трепал его рубашку, бросал в лицо непослушные пряди. А я, забыв о куреве, во все глаза смотрела на запястье своего нанимателя.

То, что в поезде я приняла за шаманский рисунок, оказалось совсем не татуировкой.

По коже разбегались молнии. Красновато-белые, слегка выпуклые застывшие ветви со странным металлическим оттенком. Как будто кто-то вплавил в плоть мельчайшие частицы железа.

Тесла сдвинул маску на лоб – потускневшее солнце уже не жгло так сильно – и взглянул на меня. От тугих уплотнителей на его лице остались темные следы. Странная гармония с косым шрамом.

– Что-то не так?

Все так. Кроме того, конечно, что я иду в «белую» зону с человеком, которого совершенно не знаю.

– Вода в колодце, на заднем дворе. Я всю выплескала.

– Я заметил. – Тесла не стал уточнять, что именно. Его взгляд на миг задержался на моих мокрых волосах. В светлых глазах отразилось закатное небо.

Я задумчиво смотрела на него. На потертую бляху ремня в виде волчьей оскаленной пасти. На запястья, снова скрытые манжетами рубашки. На гаснущий окурок, зажатый в тонких пальцах. Кончик сигареты тлел пепельной розой.

Что там, под этой рубашкой? Под слоями изоленты, под истрепанными гловами? Тело может многое рассказать. Разъемы имплантов не скроешь, и по ним почти всегда ясно, чем промышляет человек. Что для него важно, что критично. На теле, как на карте, написан весь жизненный путь. От рождения и до сего момента.

Нет там только одного – будущего.

– Ключи. – Я бросила ему связку. – Осторожней с замком – он заедает.

Глава 6

Дальше никто не знает

У смурного бармена нашелся неожиданно богатый запас еды. Я глазела на аккуратные пакетики с овощами, выложенные рядком на стойке. Округлые бока спелых томатов, таких нежных, что коснись, и лопнут, потекут свежей кровью. Хрусткие даже с виду листья латука. Огурцы, похожие на миниатюрные кактусы, и еще какие-то неизвестные мне овощи – вытянутые, гладкие, густо-бордовые...

Бармен хмыкнул.

– Собственные теплицы, – с оттенком гордости пояснил он. – Ими и живем. Берете что-нибудь?

Я сдвинула в сторону упаковку огурцов. Ну еще бы. Небось приторговывают своими овощами или обмен хороший наладили. Интересно, чья это территория? Какой банде Тихий Тупик отчисляет регулярную мзду, чтобы не трогали?

Теплицы... Как-то мне попалась книга, описывавшая выращивание овощей в специальных закрытых пространствах. Раньше теплицы создавались для того, чтобы защитить хрупкие молодые побеги от ветра и холода. Сейчас же – чтобы дать им хоть какой-то шанс против палящего солнца и кислотных дождей. В сегодняшних «теплицах» впору охлаждаться после изнуряющей жары пустошей.

Ирония в том, что название не поменялось.

– А есть что попроще?

Бармен молча грохнул на стойку железные банки.

– Кукуруза с сахаром и тушенка. Есть еще фигли-мигли, целый ящик. Ну и сухпайки, куда ж без них.

– Тушенку. – Я выбрала банку с нужной надписью – та еле читалась на выгоревшей этикетке. – И фигли с сухпайками тоже возьму.

Пара пакетов и еще одна банка, на этот раз без опознавательных знаков, нарисовались рядом.

– Говорят, в такой фигле как-то раз человечьи пальцы нашли.

Я покосилась на бармена. Сгребла банки, прижимая к груди, умостила поверх них огурцы. На опустевшее место лег акум.

Черт с этим. Нам обоим надо что-то есть.

Провожаемая скрипучими смешками, я покинула толкучку, где больше так никто и не появился.

Тесла возник на веранде, едва я туда ступила. Шагнул ко мне, подхватывая банки, ногой открыл дверь в номер. Я усмехнулась. Да уж, голод не тетка.

Ели в молчании. Фиглю я вскрывала с внутренней дрожью. В этих железяках без этикеток может быть все что угодно. Повезет – попадется съестное, нет – выкинешь акумы зазря. Хорошо хоть, фигли дешевые. И до сих пор мне с ними везло.

Человечьи пальцы нам не попались – внутри банки нашелся оранжевый сироп с дольками каких-то фруктов. Плотные дольки хрустели на зубах, оставляя вяжущий привкус. На всякий случай я поводила над ними сигналкой.

– Персики довольно вкусные, – заметил Тесла, – хотя и мелковаты.

Я вскинула на него взгляд. Кусок того, что он назвал персиком, застрял в горле. Откуда он знает?.. Откуда знает, что это и какого размера оно должно быть?

– Некоторые банки все еще подписаны, – сказал он, будто отвечая на незаданный вопрос, – и жестянки с персиками среди них тоже есть.

Меня царапнуло что-то в его голосе. В интонации, с которой он говорил, в поспешности ответа. В уточнениях. Как будто Тесла заметил, что я удивилась, и поторопился рассеять мои сомнения.

– Мне не доставались, – пробурчала я.

Остатки персиков он доел в одиночку.

Холодало. На небе зажглись колючие звезды, с севера тянуло зябкой сыростью. Я вслушивалась в воздух, но он был чист. Ни намека на близкий тайфун – ни облачка, ни влажной духоты. В отдалении прогрохотал поезд – мимо. Я закрыла глаза. Благословенна эта дыра...

В номере было душно. Бачок умывальника снова (или еще?) пустовал. Я взглянула на Теслу. Он стоял ко мне спиной и возился с выключателем светильника. Гладко зачесанные волосы, собранные в хвост, резко контрастировали с черной рубашкой. Кончики прядей казались чуть влажными.

Я подхватила пустое ведро и пошла к колодцу.

Когда вернулась, в комнате горел свет. Древняя лампочка едва разгоняла полумрак, и в углах сгустилась жирная чернота.

Тесла устроился возле стены, прямо под светильником. Он успел расстелить на полу свой плащ, сообразил из рюкзака подобие подушки и растянулся на всем этом, закинув руки за голову.

Тощая койка у противоположной стены оставалась в моем распоряжении.

Я бросила на проржавевшую сетку свою куртку и штормовку, подарок щедрого скелета. Под голову – сумку, под сумку – вальтер.

В крохотном пластиковом футляре еще было немного толченого мела вперемешку с золой. Окунув палец в смесь, я тщательно растерла порошок по зубам, сплюнула и зажевала кусочком древесной коры. Кору стоит экономить – она недешевая и вряд ли когда-то вновь станет такой же доступной, как до Гнева Господня. Выращивать деревья в теплицах не позволяют размеры этих теплиц, а те кустарники, что удается вывести, зачастую оказываются ядовитыми. Искать же что-либо снаружи бесполезно – максимум, на что можно рассчитывать, это лысые трупы древесных стволов, торчащие из мертвого болота или прямо из зарослей собачьей колючки, обглоданные кислыми дождями и выглаженные ветром.

Я зачерпнула горстью прямо из ведра и плеснула в лицо. Расстегнула ветровку. Высвободила подол блузки из-под ремня брюк.

Раздался щелчок выключателя, и свет погас.

Я наткнулась локтем на спинку койки. С хрена ли?! Мог бы подержать лампу включенной еще с полминуты, заряда акума не сильно убудет.

Внутри тоже вдруг словно что-то щелкнуло.

Он решил, что я собираюсь раздеться. Тогда, перед умывальником, и сейчас. В прошлый раз он ушел, теперь – погасил свет. Конечно, я не собиралась. И он должен был бы это знать.

Я помотала головой. Никто не станет добровольно раздеваться перед незнакомцем – раз. Проводникам всегда есть что скрывать – два, ведь чем меньше имплантов ты выставишь напоказ, тем больше сюрпризов преподнесешь в случае драки. Но даже когда скрывать нечего, ни один мужчина не упустит шанса поглазеть на свою соседку в неглиже. А то и поразвлечься с ней, если она не против, да, впрочем, если против – тоже... И это – три. Что за странное пренебрежение?

Неужели мой клиент считает меня настолько уродливой?.. Хотя когда в таких случаях внешность имела значение?

Или у него все-таки есть «ночник».

Я кое-как устроилась на жесткой койке, немилосердно трещащей при каждом движении. Мысленно прокляла портье и позавидовала Тесле. Расчетливый, ишь. Небось опробовал это скрипучее чудо, пока меня не было. Где это видано, чтобы койку уступали добровольно? Кто первый лег, того и место.

Перед глазами вдруг всплыл совершенно целый стакан, оставленный Теслой на барной стойке. Вспомнилась его привычка пропускать меня вперед, открывая дверь. Пренебрежение сигналками; рюкзак, похожий на бронированный щит, сигареты ценой в пару акумов... и, конечно, север. Терра Инкогнита.

С моим нанимателем явно что-то не так.

Щелчок над ухом заставил меня подскочить. Рука метнулась под сумку, нашаривая вальтер, сердце бешено ухнуло и застыло. Не видящие со сна глаза едва различили изголовье койки – и сидящую на нем огромную цикаду.

Я опустила пистолет. Внутри медленно спадал разлившийся жар.

– Чтоб тебя, скотина! – Я смахнула цикаду на пол.

Крылатая тварь спланировала в угол и снова застрекотала.

Я сунула вальтер обратно.Проклятое насекомое. Напугало до полусмерти.

К счастью, комната была пуста. Я вздохнула. Славно. Ни к чему, чтобы у Теслы появились лишние вопросы. А они могут появиться, если я буду чересчур нервничать.

Спина стала скользкой от пота. Я кое-как стряхнула налипший мусор и, не одеваясь, прошла к умывальнику. Все тело ныло после сна на койке, которая в прошлой жизни явно была орудием пыток. Я повторно прокляла ехидного портье, пожелав ему жрать песок пустошей до конца своих дней.

За окном брезжил тусклый рассвет, хрономер показывал два десятичных часа. Самое время выдвигаться – пока не началось пекло.

Плащ и рюкзак Теслы лежали на месте. Смывая с себя пот вперемешку с мусором, я поглядывала на кевларовый лист.

Содержимое рюкзака порой может рассказать о человеке не меньше, чем тело.

Ровные прямоугольнички поблескивали в мутном свете, струящемся сквозь прорези над заколоченными окнами. Поблескивала и застежка – массивная, сработанная на совесть. Сквозь металлические дужки был пропущен навесной кодовый замок.

Я растерла прохладные капли по лицу. Подхватила с койки свою одежду и вальтер.

Такую застежку тайком не вскроешь.

А доверие Теслы мне еще пригодится.

Он появился на пороге, едва я оделась, – как будто стоял за дверью и ждал. Я дернулась на скрип дверных петель, вскидывая пистолет, и едва успела убрать оружие за спину, узнав в возникшем силуэте фигуру своего нанимателя.

– Нам пора. – Я отвернулась, упихивая в сумку свои скромные пожитки.

– В толкучке предлагают кофе. – Тесла подхватил с пола рюкзак. Я скосила глаза. От меня не укрылось, как его пальцы быстро пробежали по застежке, проверяя целостность.

– Обойдемся, – буркнула я. Безвкусный кофе из откопанных под завалами жестянок – не повод рисковать.

Так и подмывало спросить, проходил ли ночью поезд. Не знаю, что я больше надеялась узнать: что да и каждую минуту стоит опасаться появления кодлы Немого или что нет и тогда, в общем-то, стоит опасаться того же самого. В конце концов, составы дизельщиков – не единственный способ передвижения. С Немого станется позаимствовать у какой-нибудь банды одну из машин для «Сверни или столкнись». А если он знает, где меня искать...

Я стиснула зубы, проверяя молнию на куртке. Надо валить отсюда, и поскорее.

– Ладно. – Тесла набросил плащ. Держа рюкзак в руке, внимательно посмотрел на меня, и от этого взгляда мне стало не по себе. Казалось, его глаза светятся в легком сумраке комнаты. – Возьмем что-нибудь с собой.

Мы покинули негостеприимный мотель. Тесла нырнул в толкучку, откуда против ожидания доносились голоса. Я маялась снаружи, поглядывая то на светлеющее небо, то на темный вход в притон.Неужели нельзя побыстрее?

Каждая фигура, появляющаяся на пороге из недр толкучки, заставляла мои пальцы сильнее сжиматься на рукояти вальтера. Под ложечкой противно сосало. Ноги дрожали. Еще минута, две, ну три – и мы уберемся из этой дыры, где всё и все на виду, как пауки в банке.

Когда Тесла наконец-то вышел, я готова была сорваться с места и бежать. Должно быть, на моем лице все же что-то отразилось, потому что он молча передал мне бутылку воды и еще одну, поменьше, с плещущейся внутри коричневой бурдой.

– Кофе, – кратко пояснил он.

Бутылки были теплыми. Не очень хорошо для кофе и совсем паршиво для воды, которой и так предстояло неслабо нагреться в ближайшие пару часов.

Я заставила себя кивнуть и нарочито медленно упаковала емкости в сумку. Пальцы сводило от сдерживаемого напряжения.

Мы двинулись прочь от толкучки и пересекли границу Тихого Тупика в начале третьего десятичного часа. Дощатый забор остался позади. Спину сверлило присутствие чего-то незримого – как всегда бывает, когда выходишь из укрытия на просторы пустошей. Словно каждый холмик хочет тебя убить. Но на этот раз к привычному чувству смутной опасности примешивалось что-то еще. Будто легкие и оттого незаметные облака сгустились в грозовую тучу.

Тесла шел рядом, соблюдая дистанцию в два шага. Все как положено – чтобы никто не оказывался за спиной у попутчика и чтобы нельзя было дотянуться рукой (или ножом, чем черт не шутит). Но на этот раз соблюдение правил не очень-то радовало. Я чувствовала на себе его взгляд из-под зеркальной маски. И мне приходилось сдерживаться, чтобы не оборачиваться слишком часто к маячащему сзади забору.

Я сосредоточилась на земле под ногами. Уже достаточно рассвело, чтобы можно было различать каждую ямку и каждую мертвую травинку, сдавшуюся в битве с безжалостным солнцем. Я шла, не снимая ладони с рукояти вальтера, и играла с собой в игру «Исключи событие».

Нервничала бы я так, если бы на хвосте не сидел Немой? Если бы мы шли не в «белую» зону? Если бы мне в спутники достался кто-то другой – более простой, может быть, даже более опасный?.. Я искоса поглядела на Теслу. Он не производил впечатления опасного. Но смутная неясность, чуждость, сквозившая в каждом его движении, не давала расслабиться.

Я сдвинула маску и сплюнула в пыль. Было бы куда проще, если бы он попытался меня взять силой. Или ограбить. Или вот прямо сейчас пристрелить. Просто, понятно, логично. Но не так...

Спустя полчаса забор на горизонте исчез. Блекло-розовая полоса справа, обозначавшая рассвет, налилась багровым. Воздух сгустился, будто сжавшись, – стал плотным, душным, горячим. Казалось, он забивает собой респиратор – каждый вдох давался с трудом. Спина под курткой взмокла, по рукам щекотно ползли струйки пота.

То ли наступающая жара, то ли наконец-то пропавший из виду Тихий Тупик заставили меня сконцентрироваться на происходящем. Беспокоясь об угрозах мнимых, не стоит упускать реальные.

Я жестом попросила Теслу притормозить. Сбросила сумку в пыль и вынула карту. Развернула прямо у ног, придавив углы сухими комками почвы. В полном безветрии пожелтевший лист тяжело прилип к земле, не шевелясь.

– Мы здесь. – Через фильтры мой голос звучал искаженно. – То есть примерно где-то здесь.

Я прокашлялась. Палец уперся в синий кружок, которым на карте обозначался Тихий Тупик, и передвинулся на дюйм выше.

– Если продолжим двигаться с той же скоростью и ничего не случится, через час дойдем сюда.

Мой палец переместился еще на пару дюймов выше – к крохотному черному крестику в середине огромного оранжевого пятна.

– Что там?

– Колодец, – машинально ответила я. – Это же обычная метка...

Концовка фразы повисла в воздухе. Я уставилась на Теслу – глаза встретили равнодушный блеск зеркальных линз. Как он может не знать метку? Даже дети, даже муты, даже чертовы шаманы – и те без проблем читают карты, а он...

Я зажмурилась. Все это походило на фарс. В мире нет человека (да и не-человека тоже), который не знал бы универсального языка карт. Он един для всех, и все его понимают. Малые учатся рисовать кружки, кресты и ромбики раньше, чем пролепечут «мама».

Он не может не знать...

– Ника, в чем дело?

Негромкий голос вернул меня к реальности. Я качнула головой и стиснула зубы, чувствуя, как скрипит набившаяся под респиратор пыль.

– Колодец, – повторила я. – Там наберем воды и отдохнем.

– Поблизости есть укрытие?

– Укрытия нет... – Я наморщила лоб, вспоминая. – Может, попадется становище. Они же обычно бывают недалеко от колодцев.

– Хорошо. – Все тот же нейтральный тон. – Наберем воды и отдохнем. У меня есть кое-какие припасы. Что дальше?

– Дальше мы отклонимся в сторону... – Кончик пальца сместился к заштрихованному серым овалу за колодцем. – Там гиблая падь, судя по карте. Ее придется обойти.

– Вы не бывали в этих краях?

– Мы... Я... Нет, не бывала.

Про себя я чертыхнулась. Вы, мы, они... Переход на «ты» всегда случается сам собой, как только наниматель и проводник начинают свой путь. Притертость друг к другу и доверие – две вещи, без которых и так небольшие шансы на выживание в пустоши начинают стремиться к нулю.

Ни с тем ни с другим у нас не сложилось. Тесла продолжал использовать архаичное «вы», сбивая меня с толку. Как будто сбивание с толку собственного проводника когда-нибудь кому-то помогало. А о доверии и подавно речи не шло.

– Я умею читать карты. – Еще один быстрый взгляд в непроницаемые зеркальные линзы. – И знаю, чего здесь стоит ждать.

– Замечательно. И чего же нам ждать после пади?

– Пустошь. – Я пожала плечами, неопределенно поводя рукой над оранжевым полем на карте. – Со всеми вытекающими.

– Мы пройдем этот участок. – Его палец коснулся схемы – на самом краю, там, где оранжевое поле переходило в красное и обрывалось вместе с листом. Загорелая кожа, пропыленная черная изолента на месте ногтя. – Что дальше?

– А дальше... – Я сбросила комки земли и свернула лист. – Дальше никто не знает.

Глава 7

Все дело в акумах

До колодца мы дошли без задержек. Хрономер отсчитал десятичный час с четвертью, когда на границе слепящего неба и такой же белой выжженной земли показалась темная точка. Я мысленно возликовала.

К тому времени путь уже давался с трудом. Несмотря на относительно раннее утро, солнце палило вовсю. Одежда на мне пропиталась потом и пылью. Пыль была везде – набивалась в волосы, скрипела на зубах, терлась меж пальцами, просочившись в ботинки. Мелкая, как мука, лезла в глаза, заставляя смаргивать едкие непрошеные слезы.

Макушку пекло – даже сквозь плотную светлую бандану. Куртка нагрелась так, что я всерьез начала опасаться, не съежится ли потрепанная кожа. Молния, которую приходилось постоянно поддергивать, обжигала пальцы даже сквозь тканевые обмотки.

У колодца действительно нашлось становище. Пустое – на аккуратно прикрытой двери не висело никаких табличек. Я заглянула внутрь. Крохотная комнатка с одним окном, разбросанный по полу хлам. И благословенная тень.

Я шагнула в затхловатый сумрак, глядя из-за двери на Теслу, который отправился к крытому колодцу наполнять бутылки, опустевшие за время перехода. Ловя краем глаза его фигуру, черным силуэтом склонившуюся над приземистым каменным кольцом, я воспроизводила в памяти маршрут. Эта стоянка – последняя из обозначенных на карте. За гиблой падью начинается «красная» зона. А значит – никаких колодцев. Никаких становищ, укрытий, троп. Нас может ждать что угодно, и чем дальше мы будем идти, тем непредсказуемее станет каждый шаг. И так – пока не доберемся до «белого» пятна, где в одной руке надо держать пистолет, в другой – нож, а за пазухой прятать последнюю пулю – для себя.

Вальтер в кармане успокаивающе грел руку. Я проверила магазин, дважды щелкнула предохранителем.

Запасных обойм у меня не так много. Предполагаю, что Тесла тоже не таскает с собой арсенал. Как он вообще собрался дойти до сороковой параллели? Почему не взял машину?

Облокотившись о дверную лутку, я наблюдала, как мой наниматель аккуратно переливает воду из колодезного ведра в бутылки. Капли на их округлых боках сверкали тысячами солнц.

Конечно, машину пришлось бы бросить. В «красных» зонах нет нафтерских станций, нет хранилищ. Бензина хватило бы на день пути. Ну хорошо, на два-три дня, если запастись полными канистрами. Но это были бы очень быстрые два дня. Мы достигли бы границ изведанной земли уже к вечеру.

И все же он решил идти пешком.

Окно хибары предусмотрительно сделали выходящим на западную сторону. Из узенькой бойницы хорошо просматривалась степь – до самого горизонта. Пол в хибаре был завален тряпьем и крысиными экскрементами.

Я отбросила носком ботинка полусгнивший мусор. В становищах по негласной договоренности чистота должна поддерживаться всеми, кто нашел здесь приют. Такой себе общественный мотель без хозяина. Но, кажется, предыдущие гости этого места не особо-то стремились к порядку.

Единственный нашедшийся стул грозил развалиться с минуты на минуту. Я примостилась на скрипучем сиденье, растирая зудящие ноги. Толстые подошвы ботинок по краям порядком исцарапались, но обитые металлом каблуки пока держали форму.

Дав себе краткий отдых, я порыскала по хибаре, кое-как сгребла в кучу хлам и доски и свалила поверх них относительно чистое тряпье, устроив из этого подобие сиденья. Сквозь дверной проем я видела, как Тесла подбирает наполненные бутылки. Блик его зеркальной маски упал на выжженный грунт.

Пешие разведчики – не редкость в «красных» зонах. Только благодаря им у нас есть консервы, солнечные батареи, оружие, шмотки и все остальное. Они заходят в мертвые города, обыскивают магазины, склады и жилища, выносят хабар на себе, отдавая бандам неизбежную мзду, и продают его нам. Втридорога, но никто и никогда не торгуется с ними. Альтернативы нет. Только пойти и взять самому, но это почти наверняка означает, что никто тебя больше не увидит. В цену, которую ставят вернувшиеся, уже включена их собственная жизнь, а своя шкура, как известно, не бывает дешевой. Если ты сходил в город-призрак однажды и уцелел – ты везунчик. Если сходил дважды – разведчик. Если двадцать раз и больше... Впрочем, о таких не слышал никто.

Я смотрела, как Тесла пристраивает бутылки у стены хибары, в затененном углу. Именно разведчики приносят с собой самое ценное, что не купишь ни за какие деньги. Знания. Обновленные карты – дорог к покинутым мегаполисам, гиблых падей, иссохших колодцев и новых источников, разрушенных банов. И самих городов-призраков, если кто-то будет удачлив настолько, что найдет минутку зарисовать увиденное. Карты схематичны, но и на такую схему нужно время. Время, которое призрак любит только забирать.

Тесла сбросил плащ и накрыл им бутылки. Прихватил одну и шагнул ко мне. Я молча взяла емкость за горлышко – вода была восхитительно ледяной. Сигналка одобрительно молчала.

Уцелевший разведчик ценен прежде всего тем, что он видел. Пустоши меняются, города-призраки живут своей жизнью. Кислотные дожди и тайфуны разрушают поселения, меняют ландшафт, создают новые тропы и делают старые пути непроходимыми. Вот почему любой искатель, обнаружив останки предыдущего, не столь удачливого собрата, в первую очередь забирает его карту. Любая новая пометка – на вес золота. И вот почему все умеют читать карты.

Нельзя не знать того, от чего зависит твоя жизнь.

Я передала бутылку Тесле. Еще влажные пальцы обхватили покатый пластиковый бок. Конечно, он умеет. И зачем-то проверяет меня – уже не в первый раз.

Плевать. Пусть проверяет, сколько хочет. И не такие загоны терпели.

«Красные» зоны – вотчина разведчиков. Разведчиков, нафтеров, шаманских кланов, изредка – мелких банд из тех, что посмелее. А еще это территориядругих. Мутантов, суслов, гремучих змей, диких собак и пустынных волков, чертова сполоха и кипяток-сныти. Это мир, который ежедневно меняется, где все едят всех и все совокупляются со всеми, где вырождаются и появляются виды, единые в одном: враждебности к двуногим. Это земли, которые не принадлежат и больше не могут принадлежать только людям.

В «красной» зоне ты не знаешь, чего именно ждать, но у тебя есть некий набор ориентиров. И есть карта.

А север не даст тебе ни того ни другого.

Я сбросила куртку и ветровку, оставшись в одной блузе. Длинные рукава темнели подсыхающими пятнами пота.

Прежде чем дойти до Терра Инкогнита, нам придется преодолеть «алую» зону. Вдвоем это проще, но стопроцентной гарантии тоже нет. Тесла мог бы упростить задачу, взяв у нафтеров машину. Это разорительно, но я почему-то уверена, что он мог себе такое позволить. И отказался от этой идеи только по одной причине...

Единицы берут нафтерские машины. И каждую такую машину при желании можно отследить. Она как маяк, на который сложно не обратить внимания.

И если Тесла решил идти пешком – значит, он не хочет это внимание к себе привлекать.

– Жара спадет только к вечеру. – Я пристроила полупустую бутылку рядом. – Есть время отдохнуть и перекусить.

– Часа четыре у нас в запасе, – кивнул Тесла, снимая маску и протирая запыленные линзы рукавом.

Я машинально покосилась на хрономер. Четыре, при лучшем раскладе – пять.

Тесла заложил хлипкую дверь засовом и подошел к окну. Узкий прямоугольник уже наливался ослепительно-серебристым – шла жара. И ближайшие часы нам предстояло провести в утлой лачуге посреди мертвой степи, прямо под смертоносными лучами, от которых нас отделял только лист крошащегося шифера.

Я заставила себя сосредоточиться. Солнце может оказаться не худшим моим спутником в этом походе. Прямо сейчас я заперта в четырех стенах с человеком, о котором мне известно только то, что он самый щедрый и при этом самый загадочный из всех, с кем я имела дело в своей жизни.

Тесла стоял рядом с бойницей, прислонившись к стене плечом, и всматривался в степь. Его профиль очерчивала золотая полоса – отблеск луча от выглаженной солнцем равнины. Мой взгляд скользнул от шрама на лице вниз – через расстегнутый ворот рубашки к заткнутым за пояс брюк большим пальцам. Несмотря на жару, Тесла не стал снимать гловы. Плотные полуперчатки на запястьях были стянуты короткими ремнями. Красноватые отметины в виде молний все так же змеились по коже, теряясь под манжетами рубашки. Больше на его руках не было ничего.

Я сглотнула. Он не носит хрономер...

Невольно вспомнилась его странная оговорка в поезде. Я наморщила лоб, отводя взгляд. Двенадцать часов. Он сказал «двенадцать» вместо «пять».

Без хрономера можно ошибиться на полчаса-час, не больше. Зная скорость нафтерского поезда и примерное расстояние до станции, невозможно так промахнуться – даже очень приблизительно определяя время. Бог-из-машины, да пусть он не знает меток на картах, но саму-то карту уж в состоянии прочитать! Тогда в чем дело?!

Я схватила бутылку. Сорвала пробку, встряхнула. Прохладная вода брызнула мне в лицо, растеклась по плечам, полилась за шиворот. Я зажмурилась. Сдавивший тело жар уходил, отпуская. Раскаленная кожа, казалось, вот-вот зашипит.

Вода продолжала течь, пропитывая блузу, сбегая на пол. Прозрачные капли вздрагивали на вытертых досках, и в них дрожали его отражения – крохотные блестящие копии, непостижимые, как и он сам.

По спине прокатился озноб, и вслед за ним изнутри разлилась волна холода.

Пять десятичных часов – это двенадцать в старой двадцатичетырехчасовой системе. В системе, которая не используется со дня Гнева Господня.

Уже очень и очень давно.

Духота наползала медленно, но настойчиво. Бойница окна сияла белым. Полотно солнечной батареи, разложенное на полу, блестело в прямоугольнике слепящего света.

Хрономер застыл всего лишь на пятом десятичном часе, но одежда на мне уже пропиталась потом. Тряпье, служившее сиденьем, окончательно сопрело.

Я с отвращением разглядывала свои грязные ногти. Вокруг царило безмолвие, даже крысы не возились под полом – о них напоминала только невыносимая вонь.

– Чтоб вам сжариться! – вслух пожелала я и облизнула шершавые губы.

Знойный воздух, раскаленный злобным солнцем, висел как душное покрывало. Там, за стенами, жара пятьдесят по Цельсию. Крыша развалюхи внезапно показалась мне очень тонкой.

Сквозь дрожащее марево в окне виднелись степные пустоши. На многие мили вокруг – ни души. Только голая лысеющая равнина. Я ненавидела такие места из-за невозможности укрыться – откуда ни глянь, ты как на ладони. Правда, и наблюдателя видно неплохо. Но если у тебя нет глаза на затылке, а у него есть, то рано или поздно ты проиграешь.

Никто и никогда не ходит через степи днем – солнце не позволяет. К тому же в ночное время ощущение собственной голой задницы посреди равнины притупляется. По ночам, конечно, тоже мало приятного – любителей легкой наживы в окрестностях убежищ предостаточно, а стоит отойти чуть подальше, и рискуешь нарваться на какого-нибудь сусла. Да и нетопырей никто не отменял, равно как и тайфуны, и «жгучий дождь».

Я подвернула рукава блузки чуть выше запястий. Пустоши... Чуждые опасные области. Степи, леса, болота, мегаполисы-призраки, нерасчищенные дороги, гиблые пади, кислотные поля и котлованы, до сих пор источающие трупную вонь. Баррены, дивьи края, угодья Дьявола – все то, где человек утратил власть.

Говорят, после Гнева Господня вода превратилась в пламя – отравленный океан вскипел, выйдя из берегов. Водяные столбы поднялись до небес и обрушились, оставив в почве ядовитые озера. И до сих пор испарения той отравы напоминают о себе, поднимаясь в атмосферу и выпадая в виде едких дождей. До сих пор ядовитые пары подстерегают забывчивых диггеров, а миазмы кислотных полей – болот с метановыми водами – невидимыми облаками ползут над почвой. И порой по ночам вслед за проблеском молнии в черноте вспыхивают огни – это горят метановые болота. Или неосторожные путники, забывшие включить сигналку до того, как высечь искру для костра.

Либо истратившие последнюю батарейку на той самой сигналке.

Я взглянула на Теслу. Сидя на досках, он соединял какие-то тонюсенькие провода. Рядом валялся акум.

– Много их еще?

Тесла поднял голову:

– Что?

– Акумы. – Я кивнула в сторону брошенного. – Сколько их?

– Достаточно, чтобы расплатиться, – ровным тоном ответил он.

– Там, куда мы идем, за акумы ничего не купишь. – Я скрестила руки на груди. – Там вообще ничего и нигде не купишь, не обменяешь и не украдешь. Единственное, что там тебе продадут, – твою собственную жизнь, и обойдется она дорого.

Тесла молча смотрел на меня. Расплавленное золото радужки в глубине отливало чернотой.

– Поэтому советую получше зарядить все что есть. – Взгляд невольно метнулся к рюкзаку – то ли из-за открытой застежки, то ли потому, что под прицелом этих светлых глаз вдруг стало неуютно. – Акумы больше не валюта. Они пойдут в дело.

– Спасибо, Ника. – Усмешка легкой тенью скользнула по его губам. – Именно этим я и занимаюсь.

В его руке как по волшебству появилась тонкая пластинка. Я снова покосилась на рюкзак. Верхний клапан был приподнят, под кевларовым листом притаилась хищная темнота.

Ладно. Сколько бы их ни было, рано или поздно ему придется выложить все. Акумы не вечны, у каждого есть ресурс, и большинство из найденных уже почти его выработало. Часть наверняка придется бросить по пути. Тем легче. Мертвый акум все равно бесполезен.

Надеюсь, у него достаточно рабочих экземпляров. Половину он, конечно, возьмет себе... Я мысленно перебрала содержимое своей сумки. Двадцать – это много, если надо купить выпивки. Но в пустошах это ничто. Там может произойти все что угодно, в любой момент, и заряда акумов никогда не бывает достаточно. Когда эти чертовы штуковины используются по своему прямому назначению, то дохнут только так. На солнечном полотне сильно не разгуляешься – оно тянет один, максимум два небольших акума, и на зарядку уходят часы. Часы, которых у нас, скорее всего, не будет.

Я потерла виски. Черт с ним. Если что, я справлюсь и с одной рукой.

– Готово. – Тесла поднялся.

Солнечная панель переливалась отраженными бликами. Индикатор выходного напряжения ровно светился зеленым. Три акума рядком торчали в гнездах зарядника – обновленного и расширенного, в наспех склепанном корпусе.

– Суммарное время подзарядки будет больше, зато на выходе получим сразу несколько рабочих штук.

– Отлично. – Вышло кисловато.

Тесла бросил на меня быстрый взгляд. Отвернулся, наклоняясь к рюкзаку. Я следила за его руками. Он протянул мне полоску вяленого мяса, тщательно завернутую в полиэтилен:

– Перекусим, пока есть время.

– Времени еще полно.

Я отогнула краешек и понюхала угощение. Пахло солью, травами и легкой сладостью.

– Это за вчерашний ужин, – кивнул Тесла на полоску. – Мы в расчете.

Я оторвала зубами уголок. Мясо оказалось суховатым, но в меру соленым и пряным. Рот наполнился слюной. Пришлось заставить себя жевать медленнее. Тесла что-то перебирал в своем рюкзаке и не смотрел на меня, но уголки его рта едва заметно подрагивали в улыбке.

Я выудила из кармана карту и расстелила на полу. Смятым куском полиэтилена обозначила место нашей стоянки.

– Падь мы пройдем до утра. После этого придется искать новое укрытие. – Еще один шматок мяса отправился в рот. – В этих местах много развалин, что-нибудь да найдется. Меня беспокоит другое... – Мой палец медленно сместился к краю карты. – Олд-Йорк находится за пределами изученных земель, но я не знаю, насколько далеко. Я видела старые атласы, но дьявол меня раздери, если возьмусь назвать расстояние и тем более предсказать срок похода. Сейчас все по-другому – другие горы, реки, долины... Возможно, придется идти в обход. Искать окольные пути... – Я вгрызлась в мясо. – И я понятия не имею, сколько времени это займет.

– Все дело в акумах, да? – Тесла присел рядом. – Зависимость от энергетики – то еще удовольствие.

Он побарабанил пальцами по кобуре. Гловелетты на его руках потемнели, на коже в распахнутом вороте рубашки проступили росинки пота.

Невольно я опустила взгляд, а пальцы потянулись к щеке. Аугментации дались мне в буквальном смысле потом и кровью. Так называемый базовый комплект – датчики движения и радар, определяющий расстояния до объектов, – имплантировали кое-как. И хотя свою функцию они выполняли, я хорошо запомнила полгода почти без сна из-за постоянных ноющих болей в лицевых мышцах. Радар, ко всему прочему, вел себя как песчаный кот во время случки: его сигнал, раздражавший слуховую кору мозга и превращавшийся в слышимый лишь мне писк, был пронзительным до невозможности. А программируемое исключение объектов и вовсе работало через раз, поэтому орал он практически беспрерывно.

Я выбилась из сил в поисках кракера, который смог бы перенастроить аугментику и расширить ее возможности. Меня интересовало повышение чувствительности сенсоров, увеличение радарной дальности и эксклюзивная для тех времен вещица – визокортикальная оптика, в просторечии «глаз на затылке».

Юный талант, к которому я в конце концов пробилась, оказался аутистичного типа субъектом, достаточно, впрочем, сметливым, чтобы обобрать меня до нитки. Он сделал все, что я просила, кроме «глаза» – тот оказался запредельно дорогим. В качестве бонуса (и в обмен на тошнотворную, убого пыхтящую близость) я получила имплант в предплечье, слегка усиливший работу мышц руки. По достоинству я его оценила, лишь когда пришлось размахивать обрезком железной трубы, отбиваясь от целой своры непонятных полумутов. Впрочем, странный гаджет почему-то не расходовал заряд акума, и очень скоро я о нем забыла. А вновь придя к кракеру с мешком добра, обнаружила, что юное дарование отбросило копыта...

Конечно, Тесла прав. Впрочем, сложно ошибаться, озвучивая прописные истины. Все эти биохакерские штучки без источника питания – мертвый груз. Каждый, кто их имплантирует, подчинен прихотям энергосистемы. И чем круче наворот, тем сильнее зависимость.

Во мне вдруг закипела злость.

– Не надо говорить так, будто это касается только меня! – прошипела я. – Оставшись без акумов, мы оба окажемся в глубокой заднице!

Зубы скрипнули, перемалывая последний кусок мяса.

– Я позабочусь, чтобы этого не случилось, Ника.

Тесла смотрел мне прямо в глаза, но отчего-то казалось, словно его взгляд одновременно обшаривает все мое тело. Присматривается к рукам, ловит малейшие изъяны кожи, оценивает каждую царапину, каждый волосок, каждую веснушку.

Я отшатнулась раньше, чем сумела осознать и тем более подавить этот порыв. Остервенело дожевала размякшее мясо, сглотнула липко-пряный ком. Да чтоб его! Небось напичкан имплантами по самое не могу, как мне и не снилось. Наверняка и «ночник» есть, и кое-что продвинутое – слышала я о фишках, расширяющих угол обзора.

Я порывисто встала и отошла к бутылкам с водой. Обернулась – Тесла склонился над картой. Щелкнул зажигалкой, выпуская в горячую душь струйку табачного дыма. Тонкие пряди волос прилипли к вискам – медово-золотая паутина на загорелой коже. Где-то там, в волосах, скрываются разъемы... Там, под рубашкой, под запыленными брюками, под видавшими виды ботинками, наверняка даже под этой странной изолентой на месте ногтей, ведь не зря же он оставил все это на себе, несмотря на жару... Как и я.

Хрупкий столбик пепла упал на вытертую доску. Я поддернула сползающие рукава блузки.

Конечно, он понимает мое беспокойство. Должен понимать – ему явно нужно больше акумов, чем мне.

Носок ботинка припечатал легкий пепел. Хибара вдруг показалась очень тесной, словно стены душили, сдавливая со всех сторон.

– Пойдем, как только станет чуть прохладней. – Я бросила последний взгляд на карту. – Медлить ни к чему.

Глава 8

Падь

Как ни противна была замусоренная, провонявшая крысами хибара, за ее стенами оказалось намного хуже. Гнилостные испарения, поднимавшиеся от перегретой болотистой хляби впереди, источали нестерпимые миазмы, пробираясь даже под маску. Однако сигналка молчала – и это было единственно важным. Можно стерпеть вонь, жару и даже тучи крохотного гнуса, но хорошую дозу метана в легких стерпеть еще никому не удавалось. Кроме мутов, естественно.

Приминая подошвами сухие травяные стебли, я с трудом заставляла себя не смотреть поминутно на небо. Близился закат, но палило будто в полдень. Выйди мы на час, на полчаса позже – было бы легче. Но я не могла ждать. За целый день в хибаре я и так извелась, ожидая, что в любую секунду откроется дверь и на пороге появится банда Немого. Чушь, конечно. Даже эти толстокожие болваны не пережили бы дневного похода. До вечера я могла быть в безопасности... Могла и все же этого не ощущала.

Одежда на мне весила тонну, но я лишь плотнее куталась в куртку, следя, чтобы все кнопки и молнии были застегнуты. Подставить чудовищному солнцу обнаженный участок тела – все равно что добровольно срезать с него кожу. Адские лучи норовили прожечь дыру в одежде, поднимаемая сухим ветром пыль немилосердно резала глаза. Я притормозила и взглянула на Теслу – он шел рядом, все так же держа дистанцию в два шага.

По его лицу ничего нельзя было прочесть – зеркальные линзы сияли горячим золотом в отраженных лучах, а рот и нос закрывал кусок черной ткани, повязанный поверх изолирующей маски. Правая ладонь расслабленно лежала на кобуре, но мне был прекрасно знаком этот обманный приемчик. Ничего хорошего возможному преследователю он не сулил.

Хибара превратилась в точку у горизонта, и нас окончательно окружила бескрайняя степь. Я сверилась с картой, но так и не смогла определить, в каком именно месте обширного оранжевого пятна мы находимся. Стрелка компаса застыла на «севере», и мы, продвигаясь вслед за ее подрагивающим кончиком, казалось, тоже застыли, завязнув в расплавленном желтом киселе.

К исходу девятого десятичного часа солнце наконец коснулось горизонта. Воздух вокруг сгустился, небо сочилось тусклым гнойным сумраком. Близилась ночь, и вместе с ней нас обступали степные призраки. В зыбком полумраке появлялись и исчезали кружащие в отдалении тени. Двигаясь по странным траекториям, они будто танцевали вокруг нас, исполняя неведомый и сложный ритуал. Но не приближались. Мы пересекли несколько цепочек следов разной формы и размера, от крохотных ямочек, словно кто-то тыкал палкой в песок, до крупных и отчетливых отпечатков лап. Мой радар, однако, молчал – существа, если и были материальны, находились слишком далеко, чтобы представлять угрозу.

Я обернулась, но темнеющая степь позади нас была пустынна. Она походила на стеганое одеяло, испещренное черточками следов.

Отпечатки стали попадаться чаще. Они бежали в разных направлениях, петляли, возникали из ниоткуда и обрывались на ровном месте, будто оставившие их звери ныряли в невидимые норы. Постепенно земля вокруг стала казаться изрытой этими норами. А провалившись пару раз каблуком в углубление, я убедилась, что это не просто фантазии. Сняв защитную ленту, я сосредоточилась на ландшафте. Гнилостные миазмы стали душными, почти осязаемыми – мы приближались к гиблой пади.

Постепенно я приноровилась, ступая увереннее. Казалось, тело движется само, ноги идут привычным маршрутом и мне нет нужды сверяться с компасом. Местность вокруг, проступающая в сумерках, стала выглядеть знакомой.

– Я знаю эти места, – вслух подумала я.

– Вы же не бывали здесь раньше? – внимательно взглянул на меня Тесла.

Вопрос поставил в тупик. Пока ноги уверенно огибали камни и ямы, голова словно плутала в потемках. Была ли я здесь? Разум твердил «нет», но память шептала обратное. Тело помнило эту дорогу, но стоило обратиться к рассудку, как я сбилась с шага и попала ботинком в очередную нору.

Не отвечая, я снова постаралась отключиться от происходящего. Ноги тут же обрели легкость. Впереди замаячил туманный мираж – что-то светлое, тускло блестящее, дрожащее розовым в последних лучах заката. Там будто расстилалось гигантское водное поле, совершенно немыслимое в этом царстве удушающей жары – и оттого еще более манящее. Я прибавила шагу.

Конечно, это была никакая не вода. Меня обступили сотни цветов, каждый величиной с мою ладонь. Крупные капли росы дрожали в белоснежных чашечках, катились по лепесткам, блестя розовым, оранжевым, алым. Одуряюще сладкий аромат сочился сквозь фильтры респиратора, пощипывая ноздри. Я вдохнула полной грудью, чувствуя, как проникает в легкие приятное тепло. Казалось, вместе с запахом цветы источают жар, но не ту мучительную духоту, что окружала нас в пустоши, а согревающую негу, кутающую усталое тело.

Я с отвращением размотала грязные тряпки на руках и взяла в ладони цветочную чашечку. Четыре лепестка безупречно правильной формы действительно оказались теплыми. Нежные прожилки сплетались в причудливо гармоничный узор, настолько непостижимо совершенный, что мне захотелось встать на колени. Я, всю жизнь презиравшая любое поклонение, благоговела перед мудростью природы и ненавидела человека, настолько же мерзкого и убогого, насколько прекрасны были эти цветы.

Роса катилась по моим ладоням, оставляя алые дорожки, согревая и очищая, и ноги сами собой подогнулись. Горячая земля приласкала колени, цветочные стебли обняли за плечи, и я отдалась их нежным касаниям, растворяясь в аромате, радостно жертвуя свою бесполезную сущность природе и желая лишь одного: чтобы это никогда не кончалось...

Но лепестки вдруг опали, сметенные жалящим лезвием, и вместо нежных белых чашечек небосвод заслонило лицо Теслы. Он грубо подхватил меня под мышки и потащил через заросли, безжалостно сшибая цветы. Я вяло отбивалась, лихорадочно хватая ртом крупицы аромата. Куда, зачем?.. Не надо, оставь меня здесь, тут так хорошо, спокойно и тихо... Здесь нет ничего, ни шума, ни бессмысленной возни, ни жары и ни вони, здесь нет крови и слез, здесь только покой...

Тесла бросил меня на колючий песок, и ободравшие щеку песчинки привели в чувство. Разом накатили ощущения: пересохшее горло першило, нос, наоборот, отчаянно хлюпал, а лицо оказалось мокрым. Царапины на щеке, залитые соленой влагой, щипало и жгло.

Тесла склонился надо мной, помогая сесть. Его плащ сухо поскрипывал – казалось, я даже слышу, как трутся друг о друга микроскопические пылинки на коже. Меня мутило, по всему телу разлилась вялость. В нос вдруг ударил отвратительный смрад – гнилого мяса, тухлятины, какой-то застоявшейся горечи. Я судорожно прижала к лицу респиратор и закашлялась.

– Где... Что это за дерьмо?

Амбре проникало сквозь фильтр. Рот наполнился вязкой сладковатой слюной.

– Надо уходить.

Я оперлась на подставленную руку. Ладони горели огнем. Кожу покрывали неровные красно-белые пятна, из-под которых проступали капилляры.

Кое-как мне удалось подняться. Давя тошнотный ком, я обернулась. Позади расстилалась падь – ржаво-серая масса протухшего ила, источающая рвотные миазмы. Густая вонь просачивалась сквозь одежду, и я тупо изумилась, как не замечала ее еще минуту назад. Останки проржавевшего моста вросли в берег, покрывшись соляной коростой. Листы настила скрипели и охали, качаясь на кусках болтов.

Над падью тускло мерцали огоньки. Голубоватые размытые язычки слабо вспыхивали поодаль – там, где эта непересыхающая клякса раздавалась в стороны.

У самого берега на зеленоватом песке отпечатались рельефные следы ботинок. Ровная свежая цепочка уходила в хлябь. Горло наполнила липкая горечь – следы вели к торчащему из воды истукану, в котором я с ужасом опознала обросший солевыми наростами скелет какого-то мелкого зверя. Рядом с ним вырастали из ила другие серые изваяния, блестя острыми краями недавних изломов. А в гнилом песке под ними темнела широкая смазанная полоса и сиротливо белели две полувтоптанные в грязь тканевые ленты.

Я едва успела сдернуть респиратор. Желудок рванулся наружу. Спазмы сотрясали тело, из глаз текли слезы.

– Идем! – Горячая рука настойчиво потянула меня за плечи. – Этим нельзя дышать. В воздухе яд.

Я помотала головой. Перед глазами прыгали пятна. Комья сгнившей грязи на куртке. На коленях. На руках...

– Ника!

Оклик отрезвил меня. Я сплюнула в песок. Дрожащими руками надвинула респиратор на место, судорожно утерла лицо.

– По... шли...

Мы отдалились от пади настолько, чтобы под ногами перестало хлюпать. Вонь по-прежнему висела в воздухе, пропитывая нас. Болотные огни дрожали и покачивались вдали; в застойной духоте, едва разбавляемой жарким ветром, плыли скрипучие стоны ржавого моста.

– Погоди-ка. – Остановившись, Тесла повернулся ко мне. Расстегнул кобуру, достал пистолет – во мраке смутно очертились знакомые обводы глока – и отщелкнул подствольный фонарик. – Покажи.

Я молча протянула ему руки ладонями вверх. Красные пятна в темноте выглядели бурыми – казалось, на коже засохли кровавые потеки.

В тоненьком луче фонаря бурое обратилось алым. Держа фонарик в одной руке, другой рукой Тесла взял мою ладонь. Легко надавил – кожа отозвалась болью. Красное пятно на миг побелело и снова налилось цветом.

– Щелочной ожог. – Мой спутник вынул из рюкзака бутылку. – Вода в этой пади едкая и очень соленая. Смертельно соленая, судя по трупам животных.

– Так и есть.

На обожженные ладони полилось прохладное. Я смотрела на глок. В полурасстегнутой кобуре виднелся стальной затвор со сложным узором гравировки.

– И все же ты пошла туда. – Тесла завернул крышку и спрятал бутылку в рюкзак. – Прямо в падь.

Краем сознания я запоздало удивилась, как легко и незаметно он перешел на «ты» – словно только и ждал, что я сунусь в гиблое болото, чтобы это сделать. А ведь я сунулась. Прекрасно зная, чем грозит эта вонючая лужа, вода в которой едва не закипает днем и продолжает источать ядовитые испарения ночью, я пошла прямо в горячую смертельную падь, приняв ее за поле белых цветов.

– Испарения галлюциногенны? – В руках Теслы появился тканевый лоскут.

– Никогда не слышала об этом, – проговорила я. – Они отравляют, но вряд ли способны вызвать глюки.

– И все-таки ты что-то видела, – полувопросительно сказал Тесла. – Там, на месте пади. Ты шла напрямик, уверенно и быстро. Я не сразу понял, что так не должно быть.

Я медленно кивнула, глядя, как он разрывает лоскут пополам. Ткань лениво расходилась, сухо треща. Мысли ворочались тяжело, как мешки с отсыревшим песком. Почему он говорит о пади так, будто раньше никогда их не видел? А может, и правда не видел – он же не проводник и тем более не разведчик...

– Цветы, – наконец неохотно сказала я. – Я видела цветы.

– Цветы на месте окаменевших трупов? – Тесла прищурился. Зажал в зубах фонарик – белый луч запрыгал по моим ладоням.

– Да, и запах... Такой приятный, дурманящий. – Я поморщилась. – Без понятия, откуда это все. Падь не дает таких эффектов, не может давать. Тут что-то другое. Какая-то еще дрянь в воздухе, или я не знаю...

Я осеклась, сообразив, что сигналка за все это время не пискнула.

– А ты... – Я запнулась – встречная фамильярность далась неожиданно сложно. – Ты ничего похожего не видел?

Все еще держа фонарь в зубах, Тесла покачал головой. Половинкой разорванного лоскута осторожно обернул мою ладонь, прилаживая кусок ткани взамен потерянных в пади обмоток. Сквозь гловы и слои изоленты я чувствовала жар его рук.

– Только то, что было на самом деле. – Закончив со вторым лоскутом, Тесла выключил фонарь и вернул на место. – Я не знал, чего ожидать от пади, и пропустил тебя вперед. Полагая, что ты знаешь.

– Я-то знаю... – прошипела я. – Знаю, что в этих дьяволовых краях можно ожидать чего угодно. Знаю, что нельзя доверять ни картам, ни легендам, потому что эта земля меняется. Меняется ежедневно и ежечасно, и никто тебе не скажет, какой сюрприз она преподнесет сегодня.

Я сжала кулаки, и ткань, которой были обернуты ладони, натянулась. Ишь, благодетель! Клиент обязан защищать своего проводника... А, черт с ним. Если он с этой задачей не справляется, разберусь сама.

– Ты как? – Тесла внимательно посмотрел на меня. – Идти сможешь?

– Пошли. – Я поправила обмотки. – И так тут засветились.

Мельком взглянув на почерневшее небо, я отметила самую яркую звезду и двинулась западнее, в обход пади. Местность больше не казалась знакомой. Хилый месяц выполз из-за горизонта, и его жидкого света едва хватало, чтобы не спотыкаться о камни. Я в очередной раз пожалела, что не накопила на «ночник», и покосилась на Теслу. Его поступь тоже не выглядела уверенной. Похоже, я ошиблась.

Он не проводник и не разведчик... Но кто?

Мы миновали падь к утру. Справа разгоралась жаркая заря, воспаленный глаз солнца показался из-за горизонта, и наши силуэты отбросили длинные тени.

Тени ползли и перекатывались, опережая нас, и в какой-то момент я, измученная ноющей болью в голове и ладонях, перестала различать, где кончается тень и начинается реальность. Наверное, поэтому и упустила тот миг, когда на горизонте показался город. Его чернеющая в знойном мареве полоска походила на обугленное полено в сердцевине костра.

Я остановилась. Опустилась на жесткие порыжевшие колючки, заменяющие траву в этом гиблом месте, вытащила из кармана брюк видавший виды крохотный бинокль. Прибавила резкости, привычно глядя только в правый окуляр – оптика в левом давно пришла в негодность.

«Бревно» на горизонте оказалось каким-то мелким поселением – десятка два домов, не больше. Их силуэты застыли в наступающей жаре. Ни шевеления, ни звука – мертвый воздух замер плотной массой. Я слышала, как шуршит по куртке упавшая прядь волос. Как поскрипывает кожа рукавов. Неизбежная, вездесущая пыль проникала сквозь фильтры, набивалась под одежду, царапала и сушила внутри.

– Это что-то небольшое. – Я убрала бинокль в карман и сделала быструю пометку на карте. – Возможно, бывший поселок.

Тесла, прищурившись, разглядывал дома. В зыбкой рассветной пыльце его глаза и линзы сдвинутой на лоб маски блестели червонным золотом.

– Такие места часто опасны, – продолжала я, – но там же можно и переждать день.

– Что это, Ника?

– Откуда мне знать? – Я огляделась. Степь вокруг дышала горячо и жадно – как хищник, замерший перед броском. – Ты мне скажи.

Золотые глаза превратились в две узкие щелочки. Я поежилась. Небось, его оптика даст сто очков вперед любым биноклям.

Не успела я додумать эту мысль, как Тесла опустился на колено, сбросил рюкзак и достал свой бинокль. Большой, старомодный, с медными винтами и потертым кантом окуляров. Обрывок плетеного ремешка уцепился за впаянное в корпус кольцо.

– Нет, не знаю, – пробормотал он.

– Что?

– Там пусто – на первый взгляд. Но неизвестно, попадется ли нам другое укрытие. – Он забросил бинокль обратно и встал. – Пройдем напрямик.

Я кивнула. Если поселение чисто от мутов и прочей враждебной фауны, в нем можно будет отсидеться, пока не спадет жара.

С каждым шагом дышать становилось все труднее. Тени укорачивались, жались к нашим ногам. Воздух вокруг полнился скрежетом невидимых цикад. Драконьи земли, Поля смертников, Демонова Сковородка – я припоминала названия этой жуткой местности, механически переступая через камни.

Где-то вдалеке, слева от нас, глухо взвыло. Я заметила, как дрогнули и сжались пальцы Теслы на рукояти глока.

– Это плакальщик, – сказала я машинально, – они не опасны.

Поля шляпы чуть качнулись – Тесла кивнул, не поворачиваясь. Но хватку не ослабил.

Поселение встретило тишиной. Даже неумолчные цикады остались где-то позади. Нас окружило ватное покрывало безмолвия. Мы шли по широкой улице – наверняка в лучшие времена это был центральный проезд, здесь еще сохранился асфальт. Но все остальное стало бесповоротно мертвым. На тротуарах громоздились выжженные соты домов, скаля почерневшие оконные провалы. Насквозь ржавые, изъеденные коррозией останки вывесок в изобилии украшали первые этажи. Фонарные столбы, подточенные кислотными осадками, угрожающе кренились, нависая над дорогой. Мы продвигались не спеша, всматриваясь в темные проемы. Радар молчал, но ни я, ни Тесла не выпускали из рук пистолеты.

Тут и там – у выщербленных стен, вокруг железных скелетов машин, просто посреди улицы – чернели какие-то кучи. Приблизившись к одной, я увидела, что на меня уставился глаз. Обычный человеческий глаз.

Рука с вальтером взметнулась, но глаз вдруг дернулся. На его месте брызнула серая пыль, окутав меня пепельным облаком, а до ушей донесся сухой щелчок выстрела. Я повернулась – глок в ладони Теслы выбросил пустую гильзу.

– Мертвецы, – спокойно прокомментировал мой спутник, подходя ближе. – Точнее мумии.

Я внимательнее присмотрелась к куче. Действительно, когда-то это были люди, сидевшие, тесно прижавшись друг к дружке. Они окружали столбы, пятачки со сваленной металлической трухой, остатки мебели. А потом что-то случилось – и люди вмиг превратились в спекшуюся высушенную массу, из которой торчали скрюченные пальцы и голые черепа.

Я сглотнула. Кучи давным-давно перестали разлагаться, законсервировавшись сами собой, но, казалось, я все еще чую вонь гниющего мяса. Меня мутило, рот наполнился хинной слюной. Вокруг потемнело – солнце скрылось за набежавшей откуда-то тучей.

– Идем, Ника. – Тесла подставил мне плечо, и я тяжело навалилась на него, часто дыша.

Мало-помалу тухлое амбре мертвечины сменилось более привычными ароматами: запахами соленого пота, пластика и нагретой кожи, горячего металла и резины. Это были запахи жизни, наши запахи – город вокруг был мертв настолько, что даже ничем не пах. Ничем, кроме опасности.

Столько лет прошло, а они все лежат, думала я, пока мы двигались по бесконечному проезду. И еще столько же пройдет, а они так и будут лежать здесь – а потом очередной ненормальный гений перевернет этот бедный мир с ног на голову снова, и тогда, может быть, они рассыплются в пыль, из которой и вышли... В землю, не стóящую того, чтобы за нее бороться. Ненужная земля, ничья... Терра Нуллиус...

– Что? – переспросил Тесла, и до меня дошло, что я бормочу вслух. К счастью, невнятно.

– Что с ними случилось? – Я задала вопрос совсем не потому, что действительно хотела знать.

– С жителями? – Тесла неопределенно пожал плечами. – Не знаю. Возможно, слишком жаркий и сухой воздух не дал телам разложиться. Они просто высохли.

Я тоже скоро высохну, подумалось мне. Солнце выкатилось наполовину, мелькая в разрывах бегущих туч, жаркие лучи простреливали пустоты между зданий. Волнистый асфальт покрылся сеткой рыжих линий.

Мертвые громады домов зажимали улицу своими уродливыми тушами. Знойная тишина давила на уши, голову будто распирало изнутри. Я поправила бандану – мокрая от пота пожелтевшая ткань соскользнула, бессильно повиснув в моих пальцах. По бандане полз какой-то крохотный жучок – совершенно невозможное явление в этом мире смерти, блестящее, яркое, безупречно прекрасное...

Ватное покрывало тишины неожиданно вспорол режущий стон. Казалось, он доносится отовсюду – словно в руинах вокруг притаились тысячи плакальщиков.

– Ы-ы-ы!.. – надрывались голоса шаманским призывом. – О-а-ы-ы-ы!..

Я остановилась. Ритуальная песнь звучала все громче, окатывая меня тяжелыми волнами. Радар вдруг взорвался пронзительным писком.

– А-ы-ы-ы! – пели и стенали невидимые шаманы. – О-о-ы!..

Фигура Теслы расплылась в зыбком мареве, смазалась, размылась, как песочный домик. Голоса наступали, опутывая жуткими сетями. Я повернула голову – и увидела, как от ближайшей кучи, слепленной из высушенных тел, потянулось ко мне длинное черное щупальце.

Вальтер сам прыгнул в руку, но щупальце метнулось проворнее, ухватило ствол. Я вдавила спуск – пуля ушла в пустоту, щупальце дернулось, выдирая из пальцев рукоятку. Вальтер звякнул об асфальт, покатился, подпрыгивая, по ямам. Шаманы стенали, рыдали, приманивали. Щупальце хлестнуло меня по щеке, вплелось в волосы, потянуло. В глаза ткнулись два пальца, увенчанных длинными кривыми ногтями. Почти человеческих пальца.

– Какого черта! – заорала я, выдирая из волос извивающуюся дрянь.

Под рукой шевелилось, сплеталось когтистое нечто. Я рванула ворот куртки, сдергивая с шеи заточку на шнурке. Глаза застлало желтизной. Лезвие полоснуло наугад – черные сморщенные пальцы посыпались вниз, я давила их, как червей, и они обращались пеплом под моими ботинками.

Вокруг стоял гнойный туман, сгустившийся из упавшего на городок облака. Кислая вонь забивала ноздри сквозь маску. Ритуальная песнь звучала все выше, полнилась обертонами, вопила – шаманы сжимали кольцо. Радар не умолкал.

Сжимающая заточку рука онемела, ныли мышцы плеча – я кромсала и била изо всех сил, но пальцев лишь становилось все больше, под ногами хрустели обломки костей. Новая волна ритуального плача обрушила меня на колени, в голове что-то со звоном лопнуло, сверху навалилась черная груда сажи, придавила к земле, распластала, впечатала лицом в пепельный асфальт. Я рванулась, но руки прижало липко-мокрым, горячим, тяжелым. В ушах звенело.

Бог-из-машины, неужели все?..

Глаза забило пеплом, в уши вползала горячая мокрота – и она же хватала за плечи, выворачивала запястья, выкручивала суставы. Я попыталась закричать, но не смогла и вздохнуть. Омерзительные пальцы ухватили за шею – и вдруг вздернули в воздух, я повисла, корчась и хрипя, а туман впереди расступился, выпуская сотни глаз, налитых гнойным ядом. Сквозь слезы и мусор проступили мутные контуры с чудовищными бледными зрачками – асимметричными, смещенными к краям.

Зрачки приближались, расширяясь и крутясь. Шаманская песнь замерла где-то на грани ультразвука, растянулась в одну бесконечную ноту. Я шевельнулась, но вывернутые суставы обвисли плетьми. Воздух кончался, легкие рвало, а сотни рук сжимали мою шею, подтягивая к плачущим ихором бельмам, которые вдруг со щелчком брызнули, лопнув, обливая меня кисло воняющим гноем. Пальцы ослабили хватку, впуская мне в горло пропитанный миазмами воздух. Я закашлялась, втягивая его пополам с пеплом, а вокруг продолжало щелкать. Чудовищные глаза лопались, разливая желтый ихор. Плач оборвался на мгновенье – и вновь возобновился, нисходя по нотной гамме к басам. Хлопки и щелчки вторили ему, сливаясь в безумную музыку. Где-то звякало, в воздухе носилась сажа, в черной гуще которой мелькали слабые синие вспышки. Пальцы рассыпались, разваливались, отпуская меня из своих смертоносных объятий. Я повалилась на асфальт, взметнув тучу праха, а воздух над моей головой прошила бледная ветвистая молния.

И все закончилось. Шаманский клич истончился, теряя один голос за другим, и замолк в нижних пределах доступных слуху частот. Вокруг оседала труха. Жуткие глаза исчезли, обернувшись лужами кровавого ихора.

И где-то в глубине моего мозга тонко, пронзительно, почти жалобно пел, затихая, радарный сигнал.

Желтый туман клубился, заставляя слезиться глаза. Я сморгнула – со слезами потекли частички мусора и пыль. Откуда-то из дымных облаков вдруг появился Тесла, взглянул на меня, упал рядом, обменявшись со мной безмолвным кивком. Я пошевелила плечами – нет, к счастью, не вывихнуты. Тесла молча ждал, пока осядет пепел, уронив голову на скрещенные руки.

– Что это было? – спросила я, как только смогла прочистить горло от пыли.

– Плакальщики, надо полагать. – Мой спутник глухо рассмеялся. – Те самые, не опасные.

– Я встречала плакальщиков, – возразила я. – Они никогда не нападают.

– Значит, изменили своим привычкам.

– А пальцы? А глаза? У плакальщиков нет и не может быть таких жутких глаз!

– Я не видел никаких глаз. – Тесла вынул глок, выщелкнул магазин и достал из рюкзака обойму. – Только извивающуюся гадость. – Патроны встали на место. Мой спутник швырнул пустую обойму в туман и сунул пистолет в кобуру. – На редкость многочисленная дрянь. Но они убрались. Кажется, их напугали молнии.

В воздухе наравне с запахом гнили и оседающего пепла ощущалось предгрозовое дыхание озона. Солнце окончательно скрылось в тучах.

– Сюда движется циклон. – Тесла кивком указал на посмурневшее небо в просветах тумана. – Надо спешить. Найдем подходящее место, чтобы переждать.

– Если дождь обложной, наш поход затянется.

– Увидим, – в тон мне ответил он. – Солнце все равно задержит нас до вечера. Тебе нужен отдых. И мне не помешает.

Тут только я разглядела, что левый рукав его плаща разорван и вокруг разрыва блестят темные потеки.

– Это...

– Потом! – оборвал меня Тесла. – Дождь может начаться в любой момент.

Он встал и двинулся вдоль улицы. Не дожидаясь меня, не вынуждая с ним поравняться. Повернулся спиной.

Не может быть, чтобы он уже настолько доверял мне, – мы еще не прошли бок о бок сотен миль, а знакомы всего ничего. Тогда что это – небрежность? Усталость, преступная расхлябанность? Что способно заставить человека забыть о базовых правилах, от которых нередко зависит жизнь?..

Мое потрепанное тело кое-как поднялось и побрело следом, топча пыль вперемешку с лужицами липкой слизи. В одной из них валялся перемазанный вальтер – я подняла его, стараясь не смотреть на кучи спекшихся останков. Они были совершенно целыми, и это не укладывалось в голове. Я совершенно точно видела, как эти «кучи» оживали, тянулись ко мне и... Я помотала головой и тихонько завыла сквозь зубы – в черепе запульсировала толстая струна боли.

– Плакальщики не мимикрируют, – догнав Теслу, сказала я, – но пальцы определенно тянулись из этих... человеческих куч...

– И глаза, – кивнул он. По рукаву его плаща медленно сползала струйка крови. – Кажется, я знаю, в чем дело.

Глава 9

«Оливер»

Древняя вывеска скрипела и раскачивалась под порывами ветра. Краска давно сошла, обернувшись хрупкими лохмотьями, но выбитые на жести буквы еще угадывались: «Оливер».

Обменявшись короткими взглядами, мы нырнули в подвал. Фонари выхватили серые оштукатуренные стены, поваленные столы, остатки светильников. Справа от входа раскорячилась полурассыпавшаяся барная стойка.

– Чисто, – глухо проговорил Тесла.

Нам повезло. В подвале, когда-то служившем закусочной, не обосновались муты, не поселились степные собаки и даже не проросла кипяток-сныть. По углам висели клочья давно брошенной паутины. За стойкой обнаружилась еще одна дверь, железная, наспех приваренная по периметру к косяку.

– Служебное помещение, вероятно. – Луч подствольника обежал ржавое полотно. – Вряд ли там кто-то есть.

Я открепила фонарь и положила его на стойку. Вдвоем мы кое-как закрыли рассохшуюся входную дверь и подперли ее двумя столами, поставив их друг на друга.

– Все.

Молния на куртке опять заела, расползшись только до половины. Я присела на край стола, стянула маску, утирая пот с лица и шеи. В подвале было душно, спертый воздух пах пылью и затхлостью. Сквозь щели между коробкой и дверным полотном пробивались лучики света, доносился гул усиливающегося ветра.

Даже если придет ураган и остатки строения над нами сложатся, как карточный домик, мы выберемся – вход в «Оливер», прикрытый жестяным навесом, вынесен за периметр здания в проулок. Бетонное ограждение входа выдержит любой тайфун. Нам невероятно, просто сказочно повезло.

С легким стуком на стол легла плоская фляжка. Тесла, сбросив плащ, вспорол ножом подкладку и оторвал от нее длинный лоскут. Свинтил колпачок фляжки и плеснул на рану. Костяшки сжатого кулака побелели, на темной ткани рукава расплылось еще более темное пятно. Запахло травами и спиртом.

– Помочь? – Я наблюдала за его действиями, покусывая горлышко почти пустой бутылки.

Он исподлобья бросил на меня быстрый взгляд. На побледневшем лице блестели крохотные капли, переливаясь в свете фонаря, – мелкая россыпь над закушенной губой.

Лоскутом ткани Тесла быстро перемотал плечо прямо поверх рубашки. Затянул зубами узел. Свободной рукой ухватил фляжку, глотнул. Сомкнувшиеся на мятом металле пальцы вздрагивали.

Я достала из сумки припасенные еще в «Тупике» овощи, выложила на потертую столешницу. Взглянула на свои руки. Под ногти набилась грязь, обмотки почернели, их края свисали лохмотьями. Я натянула на ладони относительно чистые рукава блузы и кое-как вытерла еду.

– Угощайся.

Мы сидели друг напротив друга и хрустели овощами. Оба подствольника были выключены, и теперь единственным источником света оставался крохотный фонарик на динамо-машинке.

Акумы стоит поберечь. В ненастье лишь пустынный черт знает, когда удастся их зарядить вновь.

Я расправилась с последним огурцом и покосилась на фляжку. Она так и лежала между нами, аккурат посередине стола, будто очерчивая невидимую границу.

Словно угадав мои мысли, Тесла протянул фляжку мне. Я свинтила колпачок и глотнула – язык и небо обожгло липкой пряной горечью, совсем не похожей на вкус допитого накануне виски. Я судорожно выдохнула и закашлялась. Жидкость в емкости давала сто очков вперед даже ядреному самодельному бальзаму, которым приторговывали чуть ли не в каждой толкучке.

– Технический спирт? – поинтересовалась я, когда смогла говорить.

– Абсент. – Тесла улыбнулся. – Бармен «Тупика» оказался запаслив.

– Ну и дрянь. – Помедлив, я сделала еще пару глотков и вернула спутнику фляжку. В желудке бурлило. – Никогда не слышала о таком.

Вместо ответа Тесла выложил на стол тюбик. Небольшой, с плотно закрученной округлой крышкой. На пластике слабо проступала почти стертая надпись: SpaceX Inc.

– А это что?

– Десерт. – Наверное, на моем лице отразилось все, что я думала о десертах в формате зубной пасты, поскольку Тесла добавил: – Я достал это недалеко от Грохочущего острова. Целый контейнер таких тюбиков. Со штампом «В_ „Рай“» на боковине.

Казалось, он ждет, что я поясню природу этого странного штампа. Я дернула плечом:

– Видимо, кто-то собирался отправить посылку на небеса.

Крышечку свернула не без дрожи. Внутри оказалась жирная, маслянисто блестящая субстанция кремового цвета, похрустывающая на зубах крупинками сахара. Вполне съедобно. Высосав половину, я передала угощение Тесле. Рука сама потянулась к фляжке. Мелко глотая абсент, я с любопытством наблюдала, как мой спутник приканчивает содержимое тюбика.

– Торт, – резюмировал Тесла, сминая в пальцах опустевшую тару.

Я хмыкнула. Можно подумать, он знает, каков на вкус торт...

Капля из горлышка фляжки упала мне на руку. На грязной обмотке расползлось ярко-зеленое пятно.

– Ты собирался мне что-то объяснить. – Я отставила пойло и начала медленно разматывать ткань.

Тесла ответил не сразу. Несколько секунд он просто сидел, глядя в одну точку, словно застыв, – лишь слегка подрагивала рубашка на груди в такт биению сердца. Золотые глаза, потемнев, приобрели оттенок старой меди.

– Сначала я кое-что покажу.

Он отвернулся, роясь в рюкзаке. Облокотившись на стол, я не спеша избавлялась от двух кусков потрепанной ткани на кистях. Жгучая боль притупилась – не то от времени, не то из-за абсента. Все вокруг виделось странно отчетливым, несмотря на полумрак. Со своего места я различала крохотные капли пота на висках Теслы, пульсацию жилки на его шее, неровные разводы на рукаве рубашки.

Мой спутник выложил на стол скрученный в трубочку лист. Расправил, выгнув непослушные завернутые уголки.

– Смотри.

Ему не нужно было просить – я во все глаза уставилась на карту.

Она была стара. Очень стара: на перегибах, по которым карту сворачивали, краска стерлась до белых полос. Края обтрепались, а нижний левый угол отсутствовал. Но изумляло не это – потрепанные карты, в конце концов, не редкость.

Его экземпляр был бумажным.

Ни слова не говоря, я разложила рядом свой. Желтоватый пластиковый лист с выгоревшей на солнце разметкой казался маленьким и невзрачным. Карта Теслы пестрела цветными областями, пусть и поблекшими, но удивительно четкими. И она была больше, намного больше моей.

Нахмурившись, я рассматривала бумагу. Эта карта охватывала огромное пространство, от самых Каленых пустошей на юге и далеко за пределами изведанных северных земель. Намного больше, чем обжитые зоны, – намного больше, чем области, в которых вообще возможно жить.

Я прикусила губу. Какой смысл в таком? Мне тоже попадались карты, напечатанные еще до Гнева Господня. Но им нельзя было верить. Обозначенные долины оказывались холмами, реки – пересохшими руслами, селения – россыпями камней. И это в относительно безопасной зоне. Что могло ожидать там, где бушуют тайфуны и землю нещадно поливают «жгучие дожди», оставалось только гадать.

Взгляд перескакивал с моей карты на его. Ни одной новой метки на бумажном листе не было. Ни колодцев, ни становищ, ни убежищ, ни падей, ни мутовых ульев-нор – вообще ничего. По спине скатилась капля пота. Даже на древней карте, если ею пользуются, метки должны обязательно быть. Иначе она все равно что набор бесполезных каракулей. Только новым меткам можно доверять, только они актуальны, потому что обозначают проверенные и реально существующие объекты.

И если на этой карте меток нет, то либо ею никогда не пользовались, либо... Либо ее хозяин действительно не умеет наносить современные обозначения и не понимает, зачем это нужно.

Я бросила быстрый взгляд на Теслу и снова склонилась к листу. Совпадала только часть объектов. На месте многих городов и поселков, указанных на моей карте, в его версии зияла пустота. А названия отмеченных словно кто-то намеренно исказил.

«Нью-Йорк», – прочла я.

– Ты что, ее в музее взял?

С языка едва не сорвалась еще бóльшая грубость. Если недостоверными оказывались и самые последние из созданных людьми карт, то старинная схема несла в себе почти стопроцентную опасность. Все равно что двинуть напрямик, забыв о болоте на пути.

– Кусок растопки, – процедила я. – Он устарел черт знает сколько лет назад.

По лицу Теслы пробежала тень.

– Эту карту дал мне человек, изменивший мир.

– А чего-нибудь поновее у него не нашлось? Или этот твой великий человек жил еще до катастрофы?

Тесла окинул меня тем взглядом, которым, бывало, награждала наставница, когда я, думая, что порю чушь, ляпала нечто неожиданно верное.

– Вот здесь. – Его палец уперся в серо-желтый неровный овал. – Здесь начинаются земли, которых нет на твоей карте. То, что вы называете неизведанными областями.

– И? – Я хмыкнула. – С таким же успехом ты бы мог показать чистый лист. Даже на более новых картах все обозначенное нужно делить на два.

– Эта карта мне понадобится, когда мы доберемся до города.

– Тогда спрячь ее подальше, иначе мы туда ни в жизни не дойдем, – буркнула я.

– Ника, – негромко произнес Тесла, – я знаю дорогу... Не возражай. – Он поднял руку, жестом пресекая мою попытку заговорить. – Я знаю дорогу, а ты знаешь мир. Но кое-что мне известно лучше.

– И что же?

На секунду повисла тишина. Ветер выл и стонал снаружи, по ту сторону стен, тонко посвистывал в щелях. Где-то вдалеке глухо раскатился первый гром.

– Смотри: вот путь, который мы прошли от Тупика до пади.

Большим и указательным пальцами Тесла обозначил на карте расстояние. Я сощурилась, вглядываясь в истрепанный лист. Фонарик постепенно разряжался. Пришлось встать и обойти стол, ведя ладонью по шершавой деревянной кромке. Я опустилась на скамью рядом с Теслой.

Его лицо тонуло в тени. Едва очерчивался профиль, поблескивали глаза, отражая свет фонаря. Я заставила себя перевести взгляд на карту.

– Расстояние значительное для пешехода. – Тесла чуть подвинул фонарь, и холодный рассеянный круг лег на схему. – Большое, если мерить шагами. Человеку, чтобы преодолеть такое расстояние, нужно много часов. Но есть то, что может покрыть эти мили за доли секунды.

– И что же это?

Тесла помедлил. Убрал руку с листа, неуловимо сдвинулся, оказавшись ко мне вполоборота. В лицо дохнуло запахами трав, табака и соли.

– Ты слышала о психопсах?

Внутри похолодело. Жар, исходящий от Теслы, только сильнее заставлял ощутить ледяную волну, что пробиралась вдоль позвоночника.

– К счастью, только слышала, – выдавила я. По телу пробежал озноб. Я схватила фляжку и лихорадочно сделала глоток. – Ты же не хочешь сказать, что он... что пес...

Договорить так и не удалось.

– Мне приходилось иметь с ними дело. – По движению головы я поняла, что Тесла смотрит на меня. И порадовалась, что в темноте не вижу выражения его лица. – Если ты слышала об этих тварях, то знаешь, на что они способны.

Я знала. Психопсы – мифические чудовища, ожившие церберы из древних легенд. Дикое извращение природы, причуда кислотной эволюции, эти полуживотные, имея почти человеческий облик, передвигаются на четвереньках и не умеют говорить, общаясь посредством жестов и протяжных воющих звуков. Изуродованные конечности напоминают не то ступни, не то собачьи лапы – психопсы бегают куда медленнее большинства зверей. Зато настойчивости, терпения и силы у этих тварей в избытке – получив команду, они следуют ей до конца. Причем станет ли этот конец финалом жизни жертвы или самого пса, для них, по всей видимости, не важно.

Будучи внешне схожими с людьми, по развитию психопсы никогда не достигают человеческого уровня. Считается, что их мозг идентичен мозгу степной собаки, лишенной верности и привязанности к хозяину. Но, компенсируя это ужасающее сочетание, природа наградила психопсов мощнейшей интуицией. Говорят, эти полумуты умеют читать мысли и передают их своим собратьям. Полагают, будто психопсы лишены обоняния и берут след по остаточным следам ментальной активности жертвы в коллективном психополе. Уверяют, что психопес способен предугадывать действия человека, уклоняться от пуль и оставаться неуязвимым; пугают тем, что один такой мутант может разорвать в клочья десятерых и пожрать их сердца; страшат тем, что психопсы обладают нечеловеческой силой в человеческом теле, что их мышцы развиты в сотни раз лучше, что их кости выдерживают попадание разрывного снаряда... Фантазия мифотворцев заходит далеко, особенно после стакана-другого, однако никто еще не смог похвастаться, что одолел психопса. А те, кто видел этих мутов, явно предпочитают помалкивать. Или уже не способны говорить.

– Пес улавливает наши мысли и эмоции, – продолжал Тесла. – Он действует как приемник и передатчик одновременно. Ты ведь знаешь, что существуют устройства, которые позволяют захватывать ментальную волну, испускаемую псом.

– Акцепторы. – Я прикусила губу. – Знаю. Но это значит, что кто-то послал тварь по нашему следу. И этот кто-то весьма не беден, раз может позволить себе такое устройство.

– Вот именно.

Повисло молчание. Я барабанила пальцами по столу, уставясь в какую-то точку на карте. От пристального взгляда Теслы спина покрывалась мурашками.

Это Немой. Это он отправил пса по наши души.

Я снова потянулась к фляжке. Свободная рука подрагивала, и я заставила себя унять дрожь, потому что по-прежнему не знала, насколько хорошо Тесла видит в темноте. Пальцы стиснули твердый тепловатый бок емкости.

Безголосый ублюдок оказался намного круче, чем я представляла. Никогда бы не подумала, что босс одной, пусть и крупной, банды и владелец десятка притонов может обзавестись собственным акцептором. Такая техника не позволяет расшифровывать мысли. О чем думает преследуемый, узнает только пес, да и то бабушка надвое сказала. Зато акцептор дает своему владельцу колоссальное преимущество: его обладатель всегда в курсе, где находится жертва. Пока пес неутомимо, как робот, тащится за целью, владелец акцептора отслеживает транслируемый псом сигнал. Тварюга может плестись в десятках миль, но ее чудовищная воля-интуиция будет продолжать ловить и передавать ментальный след жертвы. И так – пока кто-то из двоих не умрет. Либо пес, либо его цель.

– На нас навесили «маячок», – проговорила я, отлепляясь от фляжки, – но как ты узнал?

– Падь. – Тесла кивнул на мои руки. – То, что почудилось тебе в том гиблом месте, не затронуло меня. Галлюциногены не работают так избирательно. Я сомневался, но случай с мумиями все расставил по местам. Мы с тобой видели разные вещи. На подобный ментальный выверт способен только психопес.

– Но зачем ему нас... Зачем он это делает? – Я повернула руки ладонями вверх. Бурые пятна на коже потемнели, присыпавшая их серая пыль напоминала грязную комковатую муку. – Это же не в интересах того, кто задает ему цели.

– Я не знаю, – пожал плечами Тесла. Его лицо помрачнело. – Псы своенравны. Их трудно приручить и еще труднее удержать в заданных рамках. Пес берет след не только потому, что ему так приказали. У него всегда присутствуют свои причины. Какие – никому не известно.

– И он решил поиграть с нами – по этим причинам!

Вместе с жаром от абсента во мне разгоралась ярость.

– И прекрасно, что решил! – перебил меня Тесла. – Теперь мы знаем, что за нами «хвост». Вопрос в том, кому так нужно видеть, куда мы идем.

– Вопрос еще и в том, что нам с этим делать.

– Двигаться вперед.

Он замолчал. Снаружи шуршал дождь.

– За нами тащится зверюга, которая теперь скорее сдохнет, чем откажется от своих милых игр. – Я снова отхлебнула абсента. – И из всего известного мне о психопсах я могу сделать только один вывод: намного раньше нее сдохнем мы.

– Чем дальше пес, тем сложнее ему улавливать сигналы. – Ладонь Теслы обхватила флягу, мягко, но настойчиво потянула. Я вздрогнула, когда его горячие пальцы коснулись моих. – Поэтому нам нужно бежать.

Снова повисла тишина. За стенами убежища шумел усиливающийся ливень. Где-то вдали громыхнуло.

– Никто не может идти через пустоши, пока светит солнце. – Я тряхнула головой. – Ни мы, ни пес, ни... те, кто его послал.

– Конечно. Но нам нужно использовать каждую минуту, чтобы оторваться от них. Пес берет след на большом расстоянии, но и оно не бесконечно. Сократим время на отдых, пойдем так быстро, как сумеем. Это наш шанс.

Тесла завинтил фляжку и взял почти погасший фонарь. Затрещала динамо-машинка. Прыгающий кружок света упал на плечо моего спутника, пополз ниже – к тугой повязке поверх рубашки, к темным пятнам на ткани.

– Ты... – начала я.

Громыхнуло рядом, прямо над головой. С потолка посыпалась штукатурка, стуча по столу, крошево вмиг покрыло карту. Крупный кусок ударился в скамью, обдав меня брызгами каменной пыли. Я метнулась вниз, под защиту толстой столешницы, но раньше, чем надо мной оказалась дубовая доска, плечи и голову обняло горячим, жестким, пахнущим железом, резиной и кровью, по щеке скользнула грубоватая ткань.

Укрывая меня собой, Тесла ногой оттолкнул скамью и нырнул следом.

Фонарь погас. В полной темноте я сидела на холодном камне. Падающие обломки глухо бились в деревянную доску. Снаружи бесновался гром, хлестал ливень, а я вдыхала ароматы горькой полыни, металла и соли, слыша рядом ровное теплое дыхание, отчетливо звучащее сквозь шум.

Дыхание человека, который снова поставил чужую жизнь выше своей.

Глава 10

Во имя дизельных чертей!

Ветер утих. Так и не превратившись в ураган, он сдался и сошел на нет с последними жалобными стонами.

Тесла первым выбрался из нашего тесного импровизированного шалаша. Его ладонь легко коснулась моего плеча, останавливая и предупреждая, – и почему-то я предпочла дождаться, когда в темноте вспыхнет тонкий луч подствольного фонаря.

Комнату засыпало штукатурным крошевом и кусками бетона. Кирпичная пыль покрывала стол, придавая всему лежащему на нем – фляжке, листам карт, забытой зажигалке – одинаковый ржавый оттенок. Я подняла карту, стряхнула с нее охряную муку. Бумажное полотно покрылось рыжими разводами.

– Порядок. – Тесла шагнул ко мне от двери. Глок в его руке застыл серым монолитом, ровный луч подствольника разрезал плотный мрак.

Я кивнула, сдувая мусор со своей карты. Протянула Тесле его экземпляр. Темные брови изогнулись, хмурясь. Мой спутник бросил глок на стол и расправил бумагу. На потрепанном листе звездами вспыхнули многочисленные разрывы.

– Великий человек бы расстроился, – попыталась я пошутить.

По губам Теслы промелькнула короткая улыбка:

– Я воспользуюсь твоей картой, Ника. – Это был не вопрос.

– На здоровье.

Подняв опрокинутую скамью, он устроился за столом. Я отошла, не забыв прихватить зажигалку. В кармане еще завалялась пара сигарет, которыми мой спутник поделился вчера, и я присела на край столешницы. Выудила курево и задумалась, покусывая фильтр. Темнота с боков и за спиной казалась осязаемой, и невольно я подвинулась ближе к блестящему лучу подствольника. Луч лунной дорожкой ложился на карты и длился дальше, упираясь в стену – в выщербленный временем кирпич.

Тесла, закатав рукава рубашки до локтей, сосредоточенно рассматривал обе схемы. Длинные тонкие пальцы скользили по расстеленным листам, и крошки бетона цеплялись к потрепанным серым гловам, будто диковинный декор. Ремешки глов плотно обхватывали запястья, и причудливый узор отметин-молний на предплечьях словно перетекал и менялся в рассеянном свете. Тесла хмурился, и вертикальная морщинка над переносицей перекрещивалась с линией шрама.

Фильтр сигареты размяк, прилип к губе комковатым куском. Горячая зажигалка проскользнула в ладони. Вялый дым потек тонкой струйкой, заслоняя склоненный над столом силуэт.

Я опустила руку.

Рассеянный отсвет луча играл на вороненой стали глока, и гравировка затвора казалась продолжением узоров на руках Теслы. На черной рубашке поблескивали пылинки, тени и пятна танцевали друг с другом какой-то сложный вальс, ритм которому задавал пульс, а мелодию вело дыхание. Расплавленное золото волос стекало на спину встрепанной струей.

Сигарета тихо погасла в моих пальцах.

Проспали мы недолго. Короткий беспокойный сон не принес облегчения. Я вздрагивала, будто шершавые лапы психопса уже хватали меня за плечи, и полубессознательно дергалась. Но, обнаруживая рядом только сыроватую холодную стену, к которой привалилась, засыпая, снова погружалась в тяжелые смутные видения.

Когда я очнулась, уже вечерело. Бледный абрис входной двери едва-едва очерчивался в темноте – сквозь щели по контуру проникал желтоватый закатный отблеск.

Дождь кончился. Должно быть, он кончился уже давно – земля успела впитать в себя ядовитую кислую влагу и лишь отдельные лужицы сверкали мутно-багровым отражением неба.

– Пора идти. – Тесла раскрыл дверь полностью, придерживая ее левой рукой. В правой хищным сторожем застыл глок.

Мы вышли в душную тишину вечера. Испарения от влажной земли пропитывали воздух кислотой, и он жег горло даже сквозь респиратор. Не сговариваясь, мы ускорили шаг.

Жара еще не спала, и сырой воздух делал ее вдвойне ощутимой. Блуза на мне моментально взмокла и прилипла под курткой к спине. Тесла, более дальновидный, чем я, заблаговременно пристроил своей плащ скаткой на рюкзаке. На его рубашке темнели неровные влажные пятна.

Я шла позади, то и дело оглядываясь. Уши напряженно ловили каждый шорох – стук наших ботинок, шуршание одежды, скрип ремней. Радар молчал, но я не могла счесть это добрым знаком. Слишком хорошо я помнила, как лопнуло что-то внутри черепа, будто натянули до предела тонкую струну и она со звоном порвалась. Тишина больше не говорила о безопасности. Радар и датчики движения могли выйти из строя, не выдержав ментальной атаки психопса. Я ничего не знала о том, насколько устойчива аугментика к психическим волнам, но еще меньше знала о самих псах...

Каблуки ботинок цокали по бугристому асфальту, сбиваясь с ровной дроби на широких трещинах. Из трещин тянулся густой едкий пар. Такой же пар поднимался от спекшихся, слипшихся куч, маячащих и впереди, и сзади. Проходя мимо, я старалась не смотреть в их сторону, но боковым зрением сквозь защитную ленту все равно ловила нежеланные обрывки образов. Изогнутые, изломанные пальцы. Почерневшие сплетения рук, вросшие друг в друга и в какие-то железные обломки. И крохотные кулачки, сжавшиеся в вечном протесте безмолвному небу.

Почему их так много, думала я, упрямо вышагивая по растрескавшемуся покрытию проспекта. Почему так много именно здесь, что такого особенного в этом небольшом поселении, что гнало людей сюда, вместе со скарбом, с детьми и животными, что?.. За чем они пришли? Чего ждали, еще не зная, что впереди у них только вечность отравленных дождей и такого же отравленного ветра?..

Проспект плакальщиков, как мысленно я его окрестила, закончился, раздавшись в стороны широкой площадью. Все еще настороженно прислушиваясь, я вышла вслед за Теслой на мощеный плац. Нагнала и двинулась рядом на положенной дистанции. Наши шаги дробно перестукивали по граниту, и постепенно громада впереди стала отчетливее.

Похоже, в лучшие времена здесь стояло здание вокзала – двухуровневый монстр с галереями, переходами и террасами. Верхний, наземный, уровень в несколько этажей гордо демонстрировал сохранившиеся объедки фасадных колонн. Цокольный этаж, расположенный ниже земли, раньше опоясывал вокзал по периметру. Но сейчас, полузасыпанный песком и обломками кирпича, он превратился в сплошной ров, полный всякой дряни. Эстакады, некогда ведшие к главному входу, обвалились в этот ров, и скособоченное строение торчало посреди него, как гнилой зуб.

– Обойдем! – бросил на ходу Тесла, сдвигая маску вверх и щурясь на неприступную громаду вокзала.

Мы взяли левее, пересекая площадь по диагонали. Я вдруг почувствовала себя неуютно посреди этой голой рукотворной равнины. И не зря.

Что-то коротко свистнуло, и моя сумка соскользнула с плеча. Я нагнулась, подхватывая ее, и тут же над тем местом, где только что была моя голова, пронеслось еще одно свистящее нечто. Оно захлебнулось в мягком упругом шлепке.

– А ну стоять! – послышалось сзади. Я замерла, растерянно глядя на перерезанный пополам ремень сумки.

– Бросай хабар! – скомандовал невидимка. – Руки за голову и два шага влево! Не поворачиваться!

Я положила сумку на гранит и подняла руки, глядя на Теслу, – в его рюкзаке торчала поблескивающая металлом звезда размером с ладонь.

– И тебя касается – баул на землю и два шага вправо, – продолжал голос.

Тесла едва заметно двинул плечом, и рюкзак мягко соскользнул.

– Руки! – прикрикнул невидимка.

Мой спутник сцепил пальцы на затылке. На левом рукаве его рубашки снова проступила кровь.

– Десять шагов вперед, оба!

Мы синхронно сдвинулись. Нас разделяла какая-то пара ярдов, и, скосив глаза вправо, я заметила на лице Теслы недобрую улыбку.

– Стойте, где стоите, без фокусов!

Позади что-то рыкнуло, взревело, заурчало, приближаясь. Тесла подмигнул мне левым глазом, я напряглась, и тут где-то сзади вспыхнула молния. Утробный рык за нашими спинами оборвался, что-то фыркнуло, скрежетнуло, загромыхало.

– Тысяча галлонов! – выкрикнул невидимка типично нафтерское ругательство. И на нас обрушился металлический дождь.

Падая на гранит и выдергивая непослушный вальтер, я успела заметить, как Тесла, перекатившись, подхватил свой рюкзак, будто щит, и швырнул мне, стреляя с левой по неуклюжей закопченной машине. Пули отскакивали от металлического корпуса, как горошины. Невидимка, укрывшийся за железным монстром, продолжал метать в нас сюрикены.

Рюкзак служил неплохим прикрытием. Сюрикены сочно чпокали в кевларовый лист, застревая в нем. Я залегла носом в плиты, пытаясь прицелиться в узкую полосу между капотом и стойкой машины, откуда высовывалась рука метателя. Пули ложились вокруг капота, рикошетя в гранит. Одна чиркнула по крылу сзади, выбив желтую искру.

– Во имя дизельных чертей! – тут же завопил невидимка. – Вы мне бак прострелите!

– Хорошая идея, – миролюбиво согласился Тесла.

– Забирайте барахло! – выкрикнул нафтер, и из-за машины вылетела моя сумка. – Забирайте и валите куда шли!

– Не так быстро. – Поток заточенных звездочек иссяк, и мой спутник, поднявшись, сделал шаг к машине, держа ее на прицеле. – Вылезай.

– Ты не выстрелишь! – взвизгнул невидимка.

– Да ну? – удивился Тесла. – Хочешь проверить?

Я с интересом наблюдала за перепалкой, на всякий случай не спуская с машины глаз. И вальтера.

– Ладно-ладно! – Из-за металлического корпуса показались перемазанные копотью руки, а потом и сам нафтер – мелкий, донельзя чумазый подросток, чью голову украшали длиннющие дреды. На лбу, плотно прижатые резиновой лентой, сидели тяжелые мотоциклетные «консервы».

– Я вам хабар вернул, – зачастил дизельщик-недоросль. – Отпустите меня!

– Проверь! – бросил мне Тесла.

Я порылась в сумке – все было на месте.

– Порядок, – кивнула я, завязывая узлом перерезанный ремень и подавляя желание засунуть юному метателю в задницу его же сюрикен.

– Хорошо. – Тесла продолжал пристально глядеть на неудачливого грабителя. Тот заерзал, нервно перебирая ногами, обтянутыми щеголеватыми коричневыми штанами из пластиката.

– Ну что еще?

Под изукрашенной бляхами курткой плечи и грудная клетка нафтера казались непропорционально широкими.

– Снимай куртку! – скомандовал Тесла.

Малой подчинился. Под шмоткой, как и следовало ожидать, обнаружилось субтильное тельце, обильно увешанное сетчатыми накладными подсумками. В тесно набитых кармашках лежал вперемешку всякий хлам – протекшие акумы, ржавые тюбики, консервы, патроны и бог-из-машины знает что еще.

– Воришка. – Тесла опустил глок. – Многих обчистил уже?

– Вы первые, – буркнул нафтер. – До этого только трупы попадались.

– Заметно, – съязвила я. – Курточка-то тоже с чужого плеча. Метку сам прочтешь или мне взглянуть?

Пацан зыркнул в мою сторону и явно изготовился выдать какую-то нецензурщину, но Тесла примирительно поднял руку:

– Хватит. – Он жестом попросил меня убрать пистолет. – Откуда едешь, парень?

– Это секретная информация! – с оттенком гордости заявил подросток.

Тесла сложил пальцы в жесте уважения:

– Я не знал, что кто-то еще забирается так далеко.

– Мы забираемся, – криво ухмыльнулся дизельщик. – Не пешком топать.

– Едешь в мегаполис? – спросила я наудачу.

– Мое дело, куда я еду! – немедленно ощетинился пацан. – Тебе-то что?

– Подвези нас. – Я запустила руку в сумку и, наблюдая за перекашивающимся лицом мелкого пройдохи, неторопливо извлекла акум. Нафтер ловко поймал брошенную подачку. – Один сейчас и два – когда доберемся.

– Два сейчас и два потом, – попытался торговаться подросток, но многозначительное постукивание по кобуре его быстро успокоило.

– Ладно, – буркнул он. – Помогите мне завести машину. Клятая молния, откуда только взялась...

Бубня и ругаясь, он открыл грязный капот и полез во внутренности агрегата. Тесла задумчиво обошел вокруг машины, остановился рядом с пацаном и углубился в изучение прокопченного двигателя. Я тем временем бросила в машину наши сумки и влезла следом. Истертое жесткое сиденье, явно служившее нафтеру постелью, оказалось завалено тряпками вперемешку с комьями грязи. Кое-как стряхнув все это на пол, я кинула поверх сиденья пацанскую куртку и устроилась на продранной попоне, слушая, как Тесла вполголоса что-то втолковывает владельцу машины. Молния, на которую отчаянно жаловался неудачливый грабитель, могла означать новый тайфун. И не важно, что тучи разошлись. Внезапные грозы давно стали привычным делом. Сейчас над тобой сияет чистое небо, а через пять минут льет «жгучий дождь». Погода сошла с ума – вместе с человечеством...

К счастью, машину реанимировали быстро – не успела я толком расслабиться, как двигатель, чихнув, зарычал. Нафтер захлопнул капот и куда-то побежал, а Тесла устроился в переднем пассажирском кресле.

Я поймала его взгляд в куске зеркала, болтающемся над тем местом, где когда-то было лобовое стекло. Светлые глаза отразили сумрачное небо.

Пацан сглупил, оставив свой драндулет без присмотра. Ключи зазывно торчат из гнезда. Пара секунд – и поминай как звали. Халявный транспорт до мегаполиса или дальше, куда хватит бензина. Отличная фора перед психопсом и просто шикарный урок мелкому пройдохе. Пусть-ка пошлепает до своих пешком – если сможет, конечно.

Тесла молча покачал головой.

Боковых дверец древняя повозка была лишена начисто, и поездка явно сопровождалась некоторым риском. Я вздохнула и передвинулась ближе к середине.

Подросток вернулся, браво запрыгнул на водительское место и дернул ручник. В его волосах болталось десятка два сюрикенов, аккуратно нанизанных на скрученные дреды.

– Затейник! – не выдержала я. Нафтер покосился на Теслу и промолчал.

Машина рванула с места, круто забирая влево, – подросток явно рисовался, лихо вращая рулем. Под колесами застучали мелкие камни.

– Потише, – посоветовал Тесла, – циклон все равно не обгонишь.

Нафтер притормозил с явной неохотой, и машина пошла ровнее. Полузасыпанный асфальт едва угадывался в наступающем сумраке. Тесла повернулся ко мне, опершись левой рукой на остатки подголовника:

– Есть хочешь?

Тут только я ощутила, как скручивает и терзает желудок голод. Тесла подал мне мутно-синий тюбик, я оттянула маску и обхватила губами узкое горлышко. Рот наполнился вкусом овощей.

– М-м-м... – простонала я, высасывая питательную смесь. Тесла понимающе улыбнулся и достал второй тюбик.

– А мне?! – хныкнул нафтер.

– Довези сначала. – Я не поленилась прерваться, чтобы ответить ему. Мелкий шмакодятор меня люто бесил.

– Доедем – получишь пару таких, – успокоил малявку мой спутник. В его руке появилась уже знакомая плоская фляжка, донесся горький аромат трав и спирта. Я выкинула в проем отсутствующей дверцы пустые тюбики. Тесла тем временем закатал левый рукав, сорвал пропитавшийся кровью лоскут и щедро плеснул из фляжки на рану.

– Дело дрянь... – прошипел он сквозь сжатые зубы.

Рана и впрямь выглядела скверно. Ее края разошлись, и кожа вокруг странно потемнела, словно обуглившись.

– Заштопать бы, – неуверенно пробормотал нафтер, посматривая на Теслу.

– Потом. – Мой спутник глотнул абсента и поморщился. – Мы еще не доехали.

Я достала бандану, чудом не потерянную во время нашествия плакальщиков, и наклонилась к Тесле. Он все еще сидел ко мне вполоборота, ничего не прося, но и не отворачиваясь. По виску медленно сползала прозрачная капля. Крылья носа вздрагивали, на упрямо сжатых губах будто застыли смятые, запертые несказанные слова.

По его руке, от плеча до запястья, разбегались алые ветвистые молнии. Они покрывали всю кожу – где-то гуще, где-то реже. Странный сложный узор с едва заметным отблеском металла. Не шрамы и не татуировки – я никогда не видела ничего подобного, даже у огнеязычников. Больше всего это походило на след от ожога.

Свернутой вдвое банданой я туго перемотала рану. На светлой ткани тут же проступило бледно-алое пятно.

Тесла кивнул мне. Откинулся на сиденье, не спеша расправляя рукав, застегнул пуговицу на манжете. Запыленные пальцы подрагивали.

– Сколько по карте до города?

– Два часа пути, – вместо меня ответил мальчишка-нафтер.

– Ты там был? – прищурился Тесла.

– Нет. – Сообразив, что прокололся, мелкий снова приуныл. – Я туда направлялся.

– Видишь, как удачно все сошлось, – не преминула ввернуть я.

– А зачем тебе в мегаполис? – спросил Тесла.

– Там нефтехранилища есть, – неохотно признался парень, – ну, должны быть то есть. Меня послали разведать.

– А ты вместо этого грабил народ, – снова не удержалась я. Не сработавший на площади радар меня немало беспокоил. Неужели аугментика в самом деле вышла из строя?..

– Ну грабил, и что? – буркнул нафтер. – Все кого-то грабят. Мир такой. Кто выжил, тому и хабар.

– А вот возьму да и шлепну тебя сейчас, – беззлобно сказала я.

– Не шлепнешь! – уверенно заявил малолетка. – Вы ж не дикари какие.

Машина тем временем выехала за пределы поселения. Снова потянулись однообразные, поросшие рыжей травой баррены. Мелькнули остатки бетонного ограждения, за которым высился уродливый частокол решетчатых конструкций. Громадные причудливо выгнутые столбы перемежались мелкими столбиками в сетях толстых кабелей. Кабели бессильно свисали.

– Электрораспределительная станция, – пояснил нафтер. – Раньше такие передавали энергию в населенные пункты.

Я фыркнула. Тоже мне гид нашелся. Лондон из э кэпитэл оф Грейт Бритайн... Ну, был когда-то.

– Сейчас передавать особо и нечего, – отозвался Тесла.

Мы помолчали. Столбы за забором продолжали мелькать.

Передавать нечего. Эта фраза прочно засела в голове. Плечо отозвалось колючим зудом, и я поежилась. Ладно, в городе все равно сделаем остановку. Там и приведу себя в порядок.

Электростанций больше нет, нет и энергии в мертвых проводах, еще сохранившихся местами. Но наши гаджеты по-прежнему ее требуют. Старых аккумуляторов, находимых бесстрашными разведчиками в городах-призраках, не так уж и много. Да и убыль среди самих разведчиков высока. Однако люди в очередной раз доказали, что умеют решать созданные ими же проблемы.

Первые элементы питания, склепанные по типу «багдадской батарейки», ознаменовали зарождение новой эры, но ненадолго. Для батареек требовались медные цилиндры, железные стержни и бог-из-машины знает что еще. Подходящих материалов не хватало, в избытке было только кислоты. Попытки организовать производство не покрывали и сотой доли требуемого. Но эти источники питания хоть и давали малый вольтаж, все же позволяли работать имплантам. А еще – дозиметрам, радарам, сигналкам и прочим приборам, без которых соваться дальше убежища было нельзя.

Батарейки взлетели в цене. И взлетели снова, когда окончательно стало ясно: изготавливать солнечные панели не получится ввиду отсутствия фотоэлементов. Обнаруживаемые в завалах уцелевшие фрагменты старых батарей были ценнейшей и редчайшей добычей.

Человечество село на поводок. Приборы кракеров, лампы и вентиляторы запитывались от самых невообразимых источников – термоэлектрических генераторов, самодельных топливных ячеек и даже динамо. В ход шло все, что могло гореть.

Однако для имплантов требовались компактные аккумуляторы. Их делали, но делали очень мало – большинство акумов по-прежнему поставляли разведчики, обыскивающие мертвые города. Перезаряжаемые акумы стоили дорого, безумно дорого. Батарейки ценились все-таки ниже – потому что после того, как они отдавали весь свой заряд, их можно было только выбросить.

Немногочисленные мастера, способные делать акумы, жили как короли. Наладить централизованное производство не представлялось возможным – негде было достать в промышленных объемах алюминий и медь, графит и литий; не было ни сборочных конвейеров, ни электростанций для их энергоснабжения. Не было ничего, кроме безумной кровожадности Земли и еще более безумного желания выжить...

Я встряхнулась, прогоняя странную вялость. Пацан вертел рулем, выписывая зигзаги между колдобинами. Тесла молча смотрел вдаль.

Так было, так есть по сей день и, возможно, так будет всегда. Но мы живы – а значит, впереди в этой гонке.

Глава 11

Мегаполис-призрак

Я поглядывала на самоуверенного нафтера и думала, что, невзирая на его отвратительные манеры, нам повезло с ним. Благодаря парню и его машине у нас появился неслабый отрыв в гонке с психопсом, мы получили больше времени на поиск укрытия в мегаполисе. И на решение возможных проблем, конечно.

Разговор увял. Машина катилась сквозь степь, подпрыгивая на кочках, юный ас изредка поругивался сквозь зубы. В неровном куске зеркала, кое-как укрепленном на проволоке, я видела его крысиную мордочку, украшенную здоровенными мотоциклетными очками. Встречный ветер нес в салон потоки пыли и сухих колючек, и «консервы» перестали казаться мне чем-то выпендрежным и ненужным.

Тесла, казалось, задремал, прикрыв лицо полями шляпы. Я не рисковала следовать его примеру, хотя все тело отчаянно вопило об отдыхе. Примостившись посередине, я укрылась от летящего в лицо мусора за спинками передних кресел, сдвинутых почти вплотную.

Неожиданный покой позволил мне ненадолго забыть об усталом теле и поразмыслить. Можно было отдохнуть от спешки, отдав управление в чужие руки – пусть и такие ненадежные, как у сопляка-нафтера.

Возможность положиться на кого-то, кроме самого себя, – вот что надо ценить,лениво думала я. Вот то единственное, что стоит дороже всех батареек... М-да, наверное, хорошо так рассуждать с полным желудком...

Я мысленно усмехнулась, чувствуя, как утихает боль в сбитых ногах. По телу разлилась приятная сытая нега. Когда такое было в последний раз? Наверное, в прошлой жизни.

Древний драндулет сбавил ход. Не сразу до меня дошло, что мы остановились.

– В чем дело? – услышала я голос Теслы.

– Щас...

Нафтер что-то бубнил, разворачивая на коленях излатанную карту. Острые коленки, казалось, вот-вот проткнут и без того видавший виды пластик. Я наблюдала за суетливыми рывками его тонких рук и думала, что в своей общине он, видимо, кого-то тоже сильно достал, раз его отправили сюда на разведку в гордом одиночестве.

Или мальчишка не так прямолинеен, как хочет казаться.

Машина стояла на перекрестке. Наверное, я все же задремала, потому что совершенно упустила момент, когда мы въехали в мегаполис.

Город подавлял. Когда-то огромный, простертый вширь и ввысь, он до сих пор оставался внушительным, несмотря на потрепавшие его ветры, кислотные дожди и взрывы. Местами сквозь ряды высоток чернели уродливые провалы, словно бреши в зубах. По спине прокатился холод – отголоском наступающей ночи. Конечно, я знала историю Олд-Йорка. Знала, как в день Гнева Господня по нему шарахнули ядерным, разрывным и кинетическим и что озоновая дыра над ним – величиной в десятки кварталов и расширяется. Что никто не ходит в Олд-Йорк, поскольку место это еще более гиблое, чем падь, и что брать здесь нечего, ведь цунами, обрушившиеся на город в тот день, изжевали его и выплюнули только смятый хлам...

– Нам прямо, – не очень уверенно сообщил подросток, складывая карту.

Драндулет покатил дальше. Я разглядывала тонущий в сумерках город. Правы были те, кто утверждал, что мегаполис – просто куча жеваного мусора, битых кирпичей, осколков полимерных и бетонных блоков. Машина урчала и фыркала, переваливаясь через насыпи, чиркала железным брюхом по камням. Нафтер ругался, выкручивал руль и без конца косился на датчик топлива. Его дреды взметывались в такт рывкам машины, сюрикены звенели хором диких колокольцев.

Темнишь ты, парень. Не на разведку тебя послали, а на сбор. Или на стрелку. Или вообще никто не посылал, а ты сам, по доброй либо недоброй воле, спетлял из своей шайки и колесишь на коллективном четырехколесном транспорте, грабя народ живой и мертвый.

Дорога дрянь, но по ней уже ездили. Расчищали, хоть и не слишком усердно. Крупные обломки оттащены к обочинам, искореженные каркасы старых машин отодвинуты, чтобы хватило места автомобилю. Расчет был именно на ширину нафтерского транспорта – с мелкими насыпями заморачиваться никто не стал, но к упавшим плитам сделали настилы из битого кирпича, вокруг рухнувших фрагментов стен заботливо отсыпали направления объезда.

И что-то не давало мне поверить, будто безмозглые муты вдруг научились водить.

Здесь были нафтеры. И, возможно, не раз. Вопрос в том, зачем. И для чего им понадобилось сливать дезинфу о бесполезности Олд-Йорка.

И раз уж тут, по всей видимости, что-то есть – не потому ли Тесла решил держать наш поход в тайне, чтобы о нем не прознали дизельщики?

Мертвые небоскребы глядели черными выжженными дырами. На очередном перекрестке пацан снова притормозил и развернул карту. Заглушил мотор – стрелка топлива лежала в «красной» зоне. Упавшая тишина тяжело придавила. В верхах завывал ветер, что-то ритмично стучало – железом о кирпич. Бом-м. Бом-м. Бом-м...

Говорят, в таких мегаполисах муты любят селиться больше всего. Строят целые общины, обживают останки домов, создают ульи-норы. Еще говорят, что муты – это совсем не те, кто вышел из убежищ первыми и подвергся влиянию зараженной агрессивной среды. То, что мы называем мутами, никогда не скрывалось в убежищах. Это потомки тех, кто сумел уцелеть в день Гнева Господняснаружи. Поэтому их так мало, и поэтому они живут в городах. Тянет их к прежним местам обитания. Память предков – то немногое от человеческого, что в них еще сохранилось.

Машина снова поползла через завалы. Пыхтела долго – малой держал пониженную передачу. Ну да, по камням не полихачишь.

Тесла, подавшись вперед, разглядывал окрестности. Уже почти стемнело, и из-за малой скорости пыль в салон не несло, хотя в городе этой пыли было явно не меньше, чем в пустоши, – плотный серый слой облеплял дорогу, стены, крошево руин. На зеркальных линзах маски, которую мой спутник поднял на лоб, тускнели пыльные разводы. Губы Теслы были плотно сжаты, но по лицу ничего не удавалось прочесть.

– Возьми здесь правее, – неожиданно сказал он. – Вон там, вдоль эстакады.

– Зачем это? – насупился пацан. – Мне прямо надо.

Однако возражать не стал. Четырехколесное ископаемое неуклюже повернуло, чиркнув железным боком по крупному щербатому камню, и покатилось дальше. Боковое ответвление широкой городской магистрали тоже было расчищено – не так старательно, но заметно. Впрочем, это не слишком помогло.

Проехав с десяток кварталов, мы уперлись в мост. Точнее, в то, что от него осталось.

– Бензиновый демон и все его черти... – Выдав шаманскую присказку, мальчишка почесал затылок грязным пальцем. – Кажется, дальше вы идете пешком.

Машина – даже лишенная всяких излишеств вроде дверей, как нафтерская, – при всем желании не проехала бы по мосту. По тем искривленным ржавым фермам, обрывавшимся местами прямо в стальную сизую воду далеко внизу.

– Как насчет объезда? – Я зевнула.

– Ну уж нет! – взбычился подросток. – Я не нанимался вас по всему мегаполису катать! Уговор был довезти, я довез. У меня топливо почти на нуле, так что сами дотопаете, куда там вам надо. Гони акумы.

Во рту стало кисло. Мелкий мудак, конечно, был прав, но от этого не легчало. Ночь наступала на пятки, и меньше всего мне хотелось шататься в темноте по угрюмому, заросшему каменным лесом пространству, которое только на первый взгляд кажется необитаемым.

Надежная тяжесть вальтера оттягивала карман. На загребущего пройдоху не жалко одной пули. Если выбирать между акумами и патронами, первое всегда в приоритете. В конце концов, спуск сам себя не нажмет: чтобы стрелять, нужны работающие руки.

Плюс машина. Пацан, конечно, не признается, где нефтехранилище, и на его карте вряд ли окажется метка. Дизельщики блюдут свои секреты. Но как знать... Щенок уже нарушил кучу правил собственной касты, мог нарушить и это.

– Спасибо. – Голос Теслы вернул меня к реальности. Затянутая в серое ладонь переложила два акума и потертые тюбики в тощую лапу нафтера. – Удачи, парень.

Я отпустила рукоятку вальтера.Альтруист... От щедрот, от широты душевной. Совсем не думает о запасах? Или они у него бесконечные?

Тесла уже вышел из машины – бледные фары обливали светом его темную фигуру в распахнутом плаще. Я злобно зыркнула на пацана, подавив желание отвесить хорошего подзатыльника по сальным дредам, и тоже покинула драндулет. Взвизгнув резиной, нафтерский хлам резво крутанулся – куда как охотнее, чем несколько минут назад, – и скрылся в облаке вездесущей пыли. Багровые задние габариты пробивались сквозь завесу и издевательски помаргивали, уменьшаясь.

– Дальше куда? – Я вынула вальтер из кармана, стараясь не шуметь. Тишина вокруг продолжала давить. Любые звуки казались кощунственно громкими. И опасными – будто вывешенный флажок «Я здесь, нападайте».

– Нам нужно на ту сторону. – Тесла тоже говорил негромко. – Либо перейти этот мост, либо найти другой, сохранившийся. Здесь их как минимум пять.

– Это обязательно?

От реки дуло. Ночной прохладный ветер нес запахи сырости, тины и гнили.

Мой спутник повернулся ко мне:

– Да, Ника.

За его спиной бесновались волны – тяжелые, едва различимые в темноте, натужно ворочающиеся, как огромный массивный зверь. Тесла стоял на самом краю обрыва, там, где асфальт провалился, осыпавшись вместе с грудой почвы, – еще шаг назад, и ноги лишатся опоры. Стоял и смотрел мне в глаза, сомкнув пальцы на рукояти глока. Нас разделяло ярда три, и мой вальтер вдруг утратил свою надежность, как будто растворился в воздухе, став зыбким, нематериальным, – почему-то я была уверена, что Тесла, несмотря на его внешне расслабленную позу, успеет первым. Стоит дернуться, и пуля тридцать восьмого калибра окажется во мне раньше, чем я успею поднять руку.

– Но лучше подождать до утра.

– Это здравая мысль. – Палец на спусковом крючке вальтера начинал холодеть.

Здесь, среди каменных джунглей, ночь подступала куда быстрее. Отсветы заката скрывались за выростами старых небоскребов, и сумерки мгновенно скатывались в непроглядную тьму. Я передернула плечами.

В пустошах все иначе. Там темнота никогда не бывает абсолютной. Желтоватая полоса на горизонте блестит еще долго после того, как жгучий раскаленный шар укатится за видимые пределы. Когда гаснет подсветка горизонта, зажигается блеклый фонарь луны.

Но здесь, в этом рукотворном лабиринте мертвых стен, и солнечный, и лунный свет терялся, утопая в создаваемых им же самим тенях. Мост исчезал в жидких ночных чернилах. Дальние пролеты уже скрыла темнота, очертания утратили четкость, прочное и иллюзорное смешалось в один зыбкий призрак.

– Найдем укрытие, дождемся рассвета и пойдем. У нас неплохой выигрыш времени перед псом. Можем позволить себе передышку. На мосту мы в любом случае будем как на ладони, а ночью, с фонарями, особенно.

Тесла говорил быстро, напористо. Словно ожидал возражений или опасался чего-то, не сводящегося к фантомной угрозе окружающего нас мегаполиса.

Я молча кивнула. Бросила взгляд на небо, машинально находя ярчайшую звезду. Киносура, альфа Малой Медведицы, сияла прямо над нами. В ее далеком блеске лицо Теслы казалось осунувшимся, черты заострились, резче выступили скулы. Тонкий, удивительно изящный, несмотря на скошенность, шрам придавал ему странный оттенок чуждости. Будто смотришь в лицо приверженца какой-то новой, неизвестной веры.

– Идем.

Мы двинулись к мосту. Массивные балки и быки выглядели незыблемыми, вокруг береговых каменных опор густо лепились приземистые домики. В одном из них можно переждать до утра. Далеко уходить нет смысла – непонятно, что там, на улицах. Кто выходит на эти брошенные авеню по ночам и с какими намерениями.

Я оглянулась. Утягивающийся в темноту проспект был пустынен. Застыл в плотном мраке, как в битуме, прилипнув к распластанным тушам небоскребов.

Вязкая темнота сжималась вокруг, издевательски зажевывая лучи наших подствольников. Шум волн нарастал, заглушая слова, стирая все звуки. Полускрытая во тьме река ревела готовым к прыжку хищником. В такой какофонии не расслышать и приближающийся поезд, не то что шорох мутовых лап. Радар молчал – но либо потому, что мы тут действительно были одни, либо оттого, что все-таки вышел из строя.

Поскольку он не обнаружил пацана на площади перед бывшим вокзалом – второе.

Перекрестье лучей выхватило бетонную опору. Плотно пригнанные блоки до сих пор оставались целыми, и лишь иссеченная поверхность, покрытая выбоинами, будто шрамами, напоминала о том, что пришлось – и по сей день приходится – переживать этому мосту.

Опора врезалась в берег буквой «П». И в ее середине, там, где поперечная линия перекрывала две продольные, на фоне зеленоватых от плесени блоков темнела дверь. Черный прямоугольник, словно вырванный кусок мглы, прилепился к выщербленному бетону.

Лучи скрестились на облупившейся створке.

Она была приоткрыта.

Глава 12

Объедки былого величия

Я шагнула к двери, но Тесла опередил меня. Его фигура мелькнула размытой тенью, на миг заслонив свет моего фонаря. Взгляд успел отметить только раскрытую ладонь, поднятую в предупреждающем жесте.

– Здесь никого, – послышалось через секунду. Голос Теслы звучал глухо, доносясь из-за стены.

За железкой скрывался крохотный сырой предбанник. Там и впрямь было пусто, если не считать обильно наросшей по углам плесени.

И еще одной двери.

Широкая, двустворчатая, с массивными поперечными ребрами в руку толщиной. Вот она была заперта. Но не на кодовый или, что до сих пор иногда встречалось, висячий замок. А на обычный шестигранный болт.

– Проследи! – бросила я, приближаясь к новой преграде и на ходу выуживая из сумки связку отмычек.

Тесла молча кивнул. Глок в его вытянутой руке удерживал в прицеле вход, но так, чтобы луч света не проникал наружу сквозь неплотно прикрытую створку.

Подсвечивая себе фонарем, я быстро перебрала отмычки. Подходящая нашлась со второго раза – ключ уперся в головку болта, плотно охватывая ее. Я поднажала, и поржавевший кусок металла со стоном начал проворачиваться.

– Готово. – Я подхватила выкрученный болт и сунула в карман.

На обратном пути вход нужно будет снова запереть. Уходя, уходи – так, будто тебя здесь и не было.

Неприветливая дверь хмуро выступала из стены, массивные створки не шелохнулись, когда я выворачивала болт. Поправив на плече сумку, я взглянула на Теслу:

– Идем?

Он снова кивнул. Выпрямился, отходя от стены, к которой прислонялся до этого. Встал перед дверью, жестом показав мне, чтобы сдвинулась в сторону.

– Открывай.

Я потянула на себя тяжелую створку. Петли, как и сама дверь, давно заржавели, коррозия спаяла их тонкой пленкой – и теперь этот припой разрывался со скрипом и скрежетом, дверь изрыгала свои ржавые проклятия, перекрывающие шум реки.

Поблекший луч подствольника вспорол упавшую из проема темноту. В нос ударило затхлостью, вонью пыли и чего-то слежавшегося. Отпущенная створка тяжело застыла на неповоротливых петлях. Прикрываясь ею, я поморщилась, унимая позывы чихнуть.

Тесла, держась чуть левее, чтобы вторая створка частично заслоняла его, заглянул в проем. Хищный ствол глока обнюхивал воздух.

Тянуло гнилью. Но не сырой, как в предбаннике, а высохшей, лишенной влаги. Луч света прыгал внутри проема, выдергивая из черноты бетонные стены.

Тесла первым перешагнул порог. Сжав пистолет обеими руками, неслышно скользнул в темноту.

Я медлила. Сердце бешено отстукивало секунды. Пальцы, сомкнувшиеся на лежащем в кармане болте, стали влажными. Кровь толчками била в голову, река снаружи ревела разъяренной толпой.

Бом-м. Бом-м. Бом-м.

Ладонь легла на створку.

Мне некуда идти, назад пути нет. Немой дышит в затылок, а на проклятом севере вдвоем надежда выжить больше. Сложив два ничтожных шанса, получаешь какой-никакой, но и это не главное...

Он доверяет мне. Неужели зря?

Внутри и впрямь оказалось сухо. Узкий коридор шел под уклон. По стенам вились кабели, перемежаясь с забранными в сетку лампами. Все плафоны уцелели, но электричества, конечно же, не было. Откуда ему здесь взяться?

Тесла успел уйти довольно далеко. Я нагнала его лишь в самом конце – там, где коридор приводил в тупик. Квадратная комната венчала этот червеобразный бетонный отросток. Утопленная в стену шлюзовая дверь мрачной махиной перегораживала путь.

Тесла обернулся на звук моих шагов:

– Дальше никак.

Еле мерцающий луч фонаря обозначил плотно сведенные гермозатворы и мертвую консоль рядом с дверью.

Комната была крохотной, едва в пять шагов шириной. Кроме пыли и мусора на полу, подвал ничем не мог порадовать.

Я кивнула:

– Закрою выход.

Вернуть на место – только с обратной стороны – болт и запереть дверь изнутри было делом пары минут. Но фонарь садился, и обратно по коридору я двигалась почти на ощупь. Плохо. Из-за дневного дождя нам не удалось подзарядить акумы. До утра, пока не рассветет, этого тоже не сделать, а с рассветом мы отправимся через мост. Что ждет нас на том берегу – неизвестно. И неизвестно, будет ли шанс развернуть зарядник там. В памяти всплыло хмурое, заштопанное облаками небо. Пришел циклон, и он может здесь задержаться. Выждать могли бы и мы, но психопес не даст нам такой поблажки.

Я остановилась у стены, не дойдя до тупика несколько футов. Постучала по корпусу фонаря, будто это могло как-то продлить жизнь издыхающего акума. Свет моргнул. Остаться без подствольника, конечно, паршиво, но это не самое худшее.

Направив фонарь в пол, я повела плечами и выпрямилась, прислушиваясь к себе. Шагах в десяти впереди тускло мерцал подствольник глока. Глаза различали силуэт Теслы, склонившегося над чем-то возле шлюза. Казалось, он не смотрит в мою сторону. Я потянулась было к застежке куртки, но на полпути отдернула руку. Он может прекрасно все видеть, не смотря на меня и несмотря на темноту.

Я снова встряхнулась, отмечая ощущения в каждом суставе, в мышцах, в коже. Зудят ноги, но не больше, чем обычно, – пацан здорово помог нам, избавив от необходимости топать пешком. Саднят ладони, пыль попадает в раны от отравленной воды пади. Плечо ноет, устав от тяжести сумки. Вроде бы все в порядке – пока что.

Рука снова поползла к молнии. Очень хотелось расстегнуть куртку, стянуть ее, ветровку и блузку, проверить заряд акумов – чтобы знать наверняка, что пока все нормально. Я давно не доверяла одним ощущениям. Аугментика может безотказно работать вплоть до полной разрядки акума, и если не поглядывать на индикатор, легко пропустить момент, когда энергии останется критически мало и имплант будет готов отрубиться в любую секунду.

Я тряхнула головой, сообразив, что слишком долго стою на одном месте. Подняла фонарь и медленно двинулась к Тесле.

В другой раз. Или чуть позже. До утра заряда наверняка хватит, а там будет видно. Конечно, если нежданно-негаданно импланты откажут, это принесет массу проблем. Например, что хуже всего, раскроет мои карты. С другой стороны, этого может и не произойти. А вот если я сейчас начну выверять заряд, то все мои фишки будут как на ладони. Коридор отлично просматривается. А поскольку Тесла до сих пор успешно скрывал свои возможности – как, впрочем, и я, – рисковать не стоит. В конце концов, он в таком же положении. Энергия его акумов тоже не бесконечна.

Вдоль спины пробежал холодок. Или – или. Или он раскроется первым, или я.

До Теслы оставалась пара шагов. Я уже различала его лицо, его глаза, взгляд, устремленный вниз – на какие-то бумажки среди мусора. Различала скулы, бледные в чахоточном свете фонаря, голубые жилки под тонкой кожей шеи, темное расплывчатое пятно на рукаве рубашки.

А он упрямый. И странный – порой прокалывается на совершенно очевидных вещах...

В комнате-тупике было зябко. Видимо, зажатая между небоскребами река не успевала прогреться за день, несмотря на жару. Я села на пыльный бетонный пол и обхватила себя руками. В желудке урчало.

– Как психопес берет след, если мишеней несколько?

Не то чтобы меня это действительно интересовало, но сидеть в полной тишине было невыносимо.

– У психопса есть приоритетная цель, а есть второстепенные, – отозвался Тесла. – Эти цели задаются ему во время множественной ориентировки, и при прочих равных условиях пес отдаст предпочтение главной мишени.

– То есть мы могли бы разделиться, – уточнила я, напряженно вслушиваясь.

– В этом отношении психопсы похожи на машину, работающую по простому алгоритму. – Тесла будто пропустил мимо ушей мой вопрос. – И, как и машину, их нельзя подкупить или обмануть. Только сломать. Отличие же заключается в большей гибкости поведения. Это можно сравнить со сложной программой, можно назвать зачатком разума. Психопса ведут две вещи: инстинкт и команда. Но никто не знает, какая из них займет приоритет в каждый конкретный момент времени. Поэтому... – Он наконец повернулся ко мне. – Если мы разделимся, то выиграет только один из нас. Тот, кто успеет уйти дальше.

Я невольно взглянула на своего спутника. Тесла стоял с рюкзаком на правом плече, а левую руку держал на отлете, сжав в кулак побелевшие пальцы. Зажатый в правой кисти глок едва уловимо дрожал – белое пятно света от подствольника подергивалось, падая на камни.

– И не важно, будет ли это главная мишень или нет, – сказал он. – Сейчас мы оба уходим от него по траектории, которая дает максимальное расстояние между нами и псом. Если бы мы разделились, кому-то пришлось бы отклониться восточнее или западнее, что сократило бы это расстояние. И тогда...

– Условия перестали бы быть равными.

Тесла кивнул.

– Пес мог потерять наш след? – спросила я.

Он покачал головой:

– Расстояние небольшое. Вряд ли.

Это «вряд ли» упало тяжело, как приговор. Во рту стало кисло, шею вдруг свело неожиданной судорогой, и сердце на миг оборвалось – но уже в следующую секунду спазм отпустил. Я медленно выдохнула. Потерла еще покалывающую мышцу ладонью. Все в порядке, просто усталость.

Я даже не думала, как хочу услышать, что пес действительно потерял наш след. Что эта настырная четвероного-лапо-рукая тварь бродит кругами и скулит, не в силах учуять ментальные отблески своих целей. Но увы. Эмоции и мысли – не запах, психическая волна не рассеивается так быстро и тянется на куда большем расстоянии.

Говорят, до Гнева Господня резервы человеческой психики активно изучались. А сегодня о том, что такое инфополе и ноосфера, можно узнать лишь обрывками – из случайно найденных книг, тех, что еще сохранились. Да и они в основном устарели задолго до рокового дня. Канула в Лету Сеть, и с ней – тысячи и тысячи трудов, не продублированных в бумаге, исчезнувших вместе с миллионами гигабайт бесполезного хлама. Те носители, что выкапывают из-под развалин, годятся разве что на разбор – в лучшем случае. Жесткие диски превратились в смятые, сплющенные куски изъеденного коррозией металла. Пленка на кинопроекторных бобинах съежилась и сплавилась в липкие комки. Впрочем, даже будь оно цело, все равно нет тех, кто еще помнил бы, как собрать компьютер или тем более наладить кинопоказ. Исчезла Сеть, и исчезли знания, испарились вместе с мейнфреймами в ядерном аду. А книги – те, что не сгорели, не утонули, не были сожраны тараканами, крысами или мутами, – остались разрозненными листами, на которых бурно пирует плесень. А мы... Мы грызем объедки собственного былого величия.

Мы знаем только то, что помогает нам выжить. То, что уцелело через поколения – от видевших Гнев Господень через свои смарт-проекторы в замкнутых системах. Биомеханика, оружейное дело, альтернативные источники энергии. Все это сохранилось потому, что могло нам помочь. А еще – просто потому, что выжили те, кто об этом знал. Случайность определила наш мир. Если бы они знали о другом, то и мы сейчас были бы иными. Если бы были вообще. И, возможно, писали бы новые книги. Или жрали старые, вместе с мутами. Или так же продолжали эти книги жечь...

Мой фонарь моргнул и погас окончательно. Умирающий подствольник на глоке еще смотрел тусклым бельмом, кладя плоский кружок света на груду смятых бумажек в углу.

Бензиновая зажигалка, щелкнув, бросила желтые отблески на выщербленные стены. Сухой мусор весело занялся, как будто только этого и ждал.

– Здесь есть вентиляция. – Тесла поворошил костерок, и тот разгорелся сильнее. – Запах дыма может привлечь местных обитателей, но придется рискнуть.

Огонь взвился и уже через секунду опал, оставив после себя хрусткое черное тление. Вонь горелой бумаги и пластика наполнила подвал. Алого света едва-едва хватало, чтобы вычерчивать границы костра.

Подствольник бесшумно померк. Затрещала динамо-машинка. Я сунула свой фонарь в карман. Динамо на нем нет, а акумы стоит поберечь.

От костра тянуло едва уловимым, но все же теплом, и я придвинулась ближе. Под курткой зудело и чесалось, но речи о том, чтобы раздеться и привести себя в порядок, не шло. Я спрятала ладони в рукава. Покосилась на стоящую рядом сумку. На тряпичном ремне, перерезанном сюрикеном, от узла расползались нитки. Я мысленно пожелала юному поклоннику метательных орудий быть сожранным мутами. Если бы мысли материализовались, пацан бы уже раз тридцать стал трупом.

Дотянувшись до сумки, я вытащила из внутреннего кармана пакетик: дробленое сухое зерно вперемешку с солью и пряными травами. Тесла отложил фонарь, подал мне бутылку с водой. В ней плескалось на донышке.

– Есть банка консервов. – Он присел рядом, подтащив ближе свой рюкзак. – Половину съедим, остальное зальем водой, смешаем с крупой – получится походная каша.

– Ее бы еще неплохо сварить, – заметила я. – Наше подобие костра для этого слабо подходит.

Тесла хмыкнул. Его пальцы механически вращали зажигалку – указательный, средний, безымянный. Вперед-назад, вперед-назад. Мелькала черная изолента.

Не переставая исполнять этот гипнотический фокус, другой рукой он пошарил в своем рюкзаке. Что-то сухо и плотно шлепнулось на пол.

– Вот это его точно взбодрит.

Зажигалка остановилась, зажатая пальцем в серой глове. Огонек заплясал над толстой пачкой купюр, перетянутых широкой белой лентой. Я присвистнула. Вытянула одну.

Старые доллары. И не просто старые – старинные, древние. Доисторические, можно сказать. Большие, бело-зеленые, с портретом какого-то старика на одной стороне и размытой толпой – на другой. Возле портрета проставлена дата печати: 1917 год. А по углам – гордые цифры: единица и четыре нуля.

– Ничего себе запас! – Я потерла купюру. Грубая бумага скрипела под пальцами. – Не думала, что их еще находят. Да тут на пару ужинов хватит!

Тесла ничего не ответил. Молча взял из пачки банкноту, с хрустом смял, поднес к зажигалке. Занявшееся пламя осветило его лицо – плотно сжатые бледные губы, вертикальную морщину между бровей. Хаотичные тени заплясали на скулах. Уголок рта чуть приподнялся в подобии кривой улыбки. Я вопросительно посмотрела на него:

– Думаешь, нет?

И тут Тесла рассмеялся. Держа скомканный десятитысячник в руке, он хохотал, и отзвук его смеха вспуганно метался среди бетонных стен. Танцующее пламя блестело на слоновой кости ровных зубов.

Смех угас вместе с погасшим огоньком. Тесла швырнул горелый обрывок в костер, туда же полетела треть пачки.

– Ты абсолютно права, – сообщил он, поджигая купюры, – сейчас этого хватит на целых два ужина.

Глава 13

На ту сторону

Каша получилась так себе. Огонь вяло жевал плотные купюры, бумага тлела, почти не давая жара. Тесла, ловко орудуя ножом, вскрыл плоскую жестянку с выбитой на крышке бычьей головой. Многообещающая эмблема, однако, подвела: внутри оказались несимпатичные на вид шматы, ноздреватые и совершенно не похожие на мясо. Пахло, впрочем, приятно.

– Соя. – Тесла наколол кусок содержимого на острие ножа. С куска стекал жидкий сок.

– Свинство, – отозвалась я.

Желудок урчал, требуя мяса. Слегка мутило – от голода и вони горелой бумаги. Вентиляция справлялась со своими обязанностями кое-как, и комнатку медленно заволакивало дымом.

Какое-то время мы молчали, жуя сою и на всякий случай глянцуя ее абсентом. Когда банка опустела наполовину, я влила в остатки эрзац-тушенки воду и сыпанула крупы. Тесла тем временем надрезал хлипкую консервную крышку с трех сторон, отогнул узкие полосы наподобие треноги и аккуратно установил шаткую конструкцию у края костра. Жестянка с соево-крупяным месивом устроилась сверху.

В комнатке теплело. Костерок, хоть и хилый, постепенно согревал воздух, абсент горячил изнутри. Тесла сбросил плащ, расстелил его и уселся спиной к стене. Я разложила на полу объемистую штормовку, кинула поверх куртку. Будущий ужин в банке начинал шкворчать. Я нашарила в кармане последнюю сигарету, подкурила от костра.

– Как думаешь, что там? – спросила я, указывая на заблокированную дверь.

Тесла пожал плечами, едва заметно поморщился. Тоже закурил – в воздухе поплыл горьковатый густой аромат.

– Вряд ли это технический тоннель. – Мой спутник постучал пальцем по гермозатвору. – Шлюзовые двери такой ширины и толщины – не для служебных ходов.

Я задумчиво кивнула, глядя в невидимую точку на стене между ним и дверью. От массивных стальных поперечин веяло холодом, мрачным и темным. Веяло предупреждением. Тесла, казалось, ничего не замечал, хотя его и дверь разделяло не более шага. Он сидел спокойно, непринужденно откинувшись на стену. Дым над его головой свивался тугими кольцами. Я вдруг подумала, что он не стал проверять, перекрыла ли я выход. Просто принял на веру. Что это – глупость, беспечность? Вряд ли. Забывчивость, простая оплошность? Незнание? Как с хрономером, как с сигналкой, с картой...

Или, быть может, в этом случае все же доверие.

Я бросила окурок в костер и зачерпнула варева. Пожевала жесткую тюрю.

– Скорее всего, там убежище, – сказал Тесла. – Может быть, нетронутое. Не пригодившееся.

Полусырая крупа застревала в зубах. Нетронутое убежище. Вероятно, с запасом продуктов. Не исключено, что часть из них сохранилась – в таких местах всегда можно найти что-нибудь долгоиграющее.

Будто угадав мои мысли, Тесла кивнул. Провел ладонью к молчащей консоли.

– Даже если собрать все наши акумы, этого не хватит, чтобы запитать систему управления, – вслух подумала я.

– Да нет... – неопределенно отозвался мой наниматель.

Его взгляд блуждал по гладкой черной поверхности дисплея – казалось, Тесла что-то высчитывает в уме. В светлых глазах играл огонь, от чего они казались оранжевыми.

– Подать напряжение можно, – наконец добавил он, – но, если консоль и не сгорит, мы все равно не знаем кода. Хотя вряд ли он тут поможет – замок, видимо, заклинило. Разве что пытаться коротнуть.

Я хмыкнула. Где, интересно, он собрался взять такой источник тока, чтобы оживить консоль, не говоря уже о том, чтобы ее закоротить? Ну даже, допустим, он что-то придумает, толку с того? Мы спалим все наши акумы, а за дверью может не оказаться ничего. Или что-нибудь похуже. Это как брать мута в мешке.

Очередные десять тысяч полетели в огонь. Растрепанная пачка валялась в пыли, оседающий пепел покрывал черными оспинами напечатанные лица давно умерших гранд-персон.

Съеденная каша оставила во рту вяжущий привкус. Вода закончилась, во фляжке тоже болталось на донышке. Так и не проварившееся зерно тяжело осело в желудке, и очередной глоток абсента резко ударил в голову.

Тесла вынул две сигареты, подал одну мне.

– Не стоит тратить время на дверь. – Он затянулся и выпустил дым в потолок. – Нам еще идти и идти.

Я хотела было возразить, что с нашим запасом продуктов и особенно питья предстоящий путь грозит остаться не пройденным, но промолчала. Это мегаполис. Что-нибудь здесь должно найтись. Что-нибудь, что еще не утащили звери, не вывезли нафтеры и не слопали муты. Что-то съедобное, не протухшее и не зараженное радиацией. Хоть что-нибудь...

Сигарета горчила, но эта горечь была даже приятна – после соевой размазни, к которой в качестве заливки явно подмешали машинное масло. Я не спеша тянула пряный дым и разглядывала Теслу. Сквозь сгустившиеся клубы его силуэт проступает слегка размытым абрисом. Распахнутый ворот рубашки – я уже заметила за ним эту привычку, словно ему всегда жарко. Ключицы перечеркивает узкая лента, на которой за спиной повисла шляпа. Респиратор спущен на грудь, маска поблескивает линзами, зеркаля блики костра. Светятся отраженным оранжевым крохотные пуговицы рубашки – изогнутая россыпь мелких огоньков, бликует пряжка ремня. Горит угрожающе-мрачным рукоять глока в поясной кобуре. Посверкивают металлические заклепки на свободных брюках, кнопки на многочисленных карманах, крученые тонкие тросы на мысках ботинок. Вращается блестящее колесо складного ножа в тонких пальцах, переливается амальгама медовых глаз.

Черный и закатный. Тьма и преддверие тьмы.

– С рассветом двинемся через мост. – Я поерзала на куртке, зевнула. – У нас три часа. Спим по очереди? Я первая.

Он задумчиво кивнул. Щелчком отправил окурок в костер, размотал побуревшую бандану, не глядя плеснул из фляжки.

– Надо зашить, – не выдержала я, – или хотя бы прижечь...

– Не сейчас, – оборвал меня Тесла. – Позже сделаю все, что нужно.

– Но может...

– Сказал же: не сейчас!

Я пожала плечами. Хочет подцепить сепсис раньше времени – его дело. Дорогу обратно я как-нибудь найду.

Тесла торопливо затянул повязку снова и откинулся на стену, уставившись в потолок. Я отвернулась. Вытянула руки к костру. Внутри неприятно свербело. Зачем вообще раскрыла рот? Неужели настолько боюсь Немого, пса и всей этой психованной бражки, что меня бросает в дрожь при мысли о возвращении? Или не хочется остаться одной в этом гиблом месте? Или же я просто беспокоюсь о своем нанимателе – в конце концов, он мне еще должен.

Едва заметные дырочки над головой всасывали клубящийся дым. Костер почти догорел, перестал потрескивать в нем тлеющий мусор. Сумрачная тишина прерывалась только нашим дыханием. Сквозь вентиляцию долетали далекие звуки – словно кто-то стучал жестяными листами друг о друга. До странности ритмичные и потому не похожие на капризы ветра. Я вслушивалась в рваный перестук, складывавший в голове странную мелодию, и старалась не гадать, кто ее играет.

Стаккато дождя вкралось в однообразную пьесу – сначала мелко, редко, потом все быстрее и громче. Снаружи начинался настоящий ливень. Я мысленно чертыхнулась. Если дождь к утру не прекратится, он может нас задержать. Когда с неба льется слабый, но все же раствор серной кислоты пополам с азотной, под таким коктейлем не особо побегаешь. Псина, конечно, тоже не бессмертная, но на месте вряд ли станет сидеть. Эти твари умны, как люди, и выносливы, как машины. Да, дождь не пойдет псу на пользу. Но я не удивлюсь, если увижу зверюгу с листом железа в зубах, изогнутым на манер зонта.

Пес вынюхает нас, нагонит, и тогда...

Что случится «тогда», я не стала додумывать. Мысленно пересчитала акумы в сумке, на ощупь подгребла ее поближе. Мрак окончательно затопил комнатушку, поглотив все, кроме россыпи тускло-алых точек в костре. Глядя на них, я бесшумно проверила вальтер в кармане.

Тесла молчал, его дыхание глушилось шумом ливня. Темная фигура слилась с окружающим мраком. Дождевой шорох и перестук железа снаружи лишали последней, такой важной возможности ориентироваться на слух.

Я медленно выдохнула. Ныли ноги, тянуло живот, но в остальном все было в норме. Если мой наниматель вздумает стать моим палачом, у меня найдется чем его встретить.

Я укрылась курткой и приказала себе спать.

Утро принесло с собой глухую боль в ступнях и урчание в пустом желудке. Пересохшее горло царапало, будто его терли наждаком. Давно погасший костер рассыпался черными углями, брошенный на пол фонарь сочил бледный свет.

Я потянулась, разминая затекшие мышцы. Хрустнули суставы. Вальтер привычно оттягивал карман.

Ночь прошла тихо. Дважды мы с Теслой менялись – он засыпал, я дежурила, и наоборот. Снаружи то тише, то громче шумел дождь, бились друг о друга невидимые ржавые литавры, что-то скрипело и ухало вдали. Лишь однажды среди этого уже обыденного шума вдруг ударило и раскатилось – звук походил на далекий выстрел, но мог быть и грохотом обрушившейся стены. Эхо рассыпалось по застывшему мегаполису, и еще долго мертвые дома перебрасывались осколками отдаленного гула.

Я пристроила свернутую штормовку на сумке, вытянула рукава, завязала узлом под днищем. Перебросила ремень через плечо. Потяжелевшая сумка давила на ключицу, но бросать презент скелета не хотелось. Я вообще не привыкла что-то выбрасывать просто так – как знать, когда в следующий раз судьба одарит.

Магазин вальтера блеснул пятью патронами. Я заткнула оружие за пояс брюк, натягивая респиратор. Протерла защитную ленту. Рядом Тесла смахнул манжетой рубашки пыль с линз своей маски.

О завтраке не заговаривали. Молча, деловито собрали жалкий скарб, вщелкнули подствольники. Мой разрядился еще вчера, и я на ощупь наматывала на зудящие ладони лоскуты ткани, ругаясь про себя.

Перед дверью Тесла помедлил. Тонкая спица луча протыкала темноту, в белесом свете плясали пылинки. Я вынула отмычки.

Болт провернулся в своем гнезде с оглушительным скрипом. Я вздрогнула, дрогнул и луч, сбиваясь в сторону. Спина мгновенно покрылась липким потом. Казалось, ржавый стон разбудил всех вокруг – всех монстров, таящихся во мраке, они выбрались из-за шлюза с консолью и уже готовы наброситься, они маячат сзади, они поджидают снаружи, и стоит только обернуться, стоит только распахнуть дверь...

Болт выпал, звякнув о бетон. Тесла кивнул мне и толкнул створку ногой.

За ней было пусто. В предбанник нанесло воды, по углам блестели лужи. Клочья плесени белели рваными пятнами. В щели сочился чахлый рассвет.

Тесла шагнул к выходу, не опуская настороженно вздернутый глок. Приоткрыл дверь, впуская в предбанник блеклый серый сумрак.

– Чисто.

Я выбралась следом за ним, переступая через лужи. Город снаружи, промокший и серый, нависал над нами молчаливой громадой. Низкое небо цеплялось за верхушки зданий. Порывами налетал ветер, свистел в ушах, оглушая и выдувая тепло. Пальцы на рукояти вальтера мгновенно заледенели.

– Надо найти подъем на дорожное полотно. – Тесла быстро оглядывал проспект, его светлые глаза приобрели оттенок свинцового неба. – Возможно, сохранились технические лестницы.

– Почему не поискать другой мост?

Тяжелые тучи перетекали одна в другую, тупо переваливались через дома, вспарывали себе брюхи острыми кусками стропил. Чудилось, что еще немного, и из разорванных синих внутренностей польется кислота.

– Если не сможем перейти здесь, так и сделаем. – Тесла прищурился. – Вдруг пес решит дать нам такую возможность. До ближайшего моста с десяток миль.

Я вгляделась в проспект. Он был по-прежнему пуст. Сизые тени скопились в углах, над мокрым асфальтом курилась тонкая дымка.

Что-то было не так. Не так и неправильно – в тишине таилась угроза. Брошенные мегаполисы пусты только на первый взгляд. В них всегда кто-то есть, и хорошо, если этот кто-то демонстрирует свои враждебные намерения открыто. Гораздо хуже, если он – или они – предпочитают сначала понаблюдать...

И было не так что-то еще. Ощущение неправильности происходящего. И вовсе не из-за окружающих руин. Я бывала в покинутых городах достаточно, чтобы свыкнуться с этим чувством извечной, вездесущей опасности. Загвоздка крылась в другом. Я ощущала себя не на своем месте, будто сбившейся с курса. Возможно, дело в усталости? В разряде акумов на имплантах?

Тесла не дал мне додумать эту мысль. Отойдя от опоры, он указал рукой вдаль – там темнела громада бывшей насыпи, когда-то служившей подъемом на мост.

– Идем.

Мы обошли опору и выбрались наверх – туда, где проспект обрывался зубцами изломанного асфальта. Развязка, некогда соединявшая мост и улицу, превратилась в нагромождение бетонных блоков, ржавого железа и арматуры. Отсюда лучше просматривались пролеты моста – застывшие над рекой арки с подвешенным дырявым полотном. Полотно терялось в предрассветном тумане.

Поглядывая на проспект, мы обогнули край разлома. Насыпь вблизи оказалась намного круче, чем виделась издалека. Просевший песок обнажал куски прямоугольных плит, измазанных в глине и застывшей известке. Один край полностью обрушился под весом полотна развязки – огромный фрагмент асфальта вздыбился, уткнувшись в берег реки и превратив эту сторону насыпи в почти отвесную плоскость.

– Держится плотно. – Тесла пнул «стену» носком ботинка. – Заберемся здесь.

Я не возражала. Покрытый щербинами асфальт – все же лучше, чем ничего. Послужит и опорой, и барьером.

Цепляясь за крошащиеся камни, мы полезли вверх вдоль края рукотворной стенки. Промокшая глина чавкала под ногами, подошвы скользили по жиже. Брызги липкой серо-коричневой грязи взлетали в воздух, оседали на лице, забивались в нос. Я смаргивала, терла глаза рукавом куртки. Защитная лента покрылась рыжими разводами в первые же секунды, и ее пришлось сдвинуть на лоб. Вальтер оттягивал пояс, спину жгло – невидимый взгляд черных глазниц в трупно-белых стенах. Я пригибалась, едва не задевая животом насыпь, прижималась к неровному изломанному краю, отделяющему нас от реки. Ботинки бессильно соскальзывали с мокрого асфальта, когда я пыталась упереться в него носком. Пальцы скребли по камням, стоило отпустить – и я оказалась бы внизу, в этом месиве из песка, глины и бетонных обломков. Низкое небо висело над самой головой, готовое в любую секунду разродиться «жгучим дождем».

Гребень насыпи был узким. Асфальтовый заслон остался ниже и уже не защищал от холодного речного ветра. Я стерла с лица грязные разводы, другой рукой выдергивая вальтер. Пальцы сомкнулись на успокаивающем рельефе рукояти, и я рефлекторно пригнулась – здесь, высоко на гребне, мы представляли собой чудную мишень.

Тесла, должно быть, тоже это почувствовал. Глок блеснул вороненой сталью в его ладони.

Полотно моста серело в нескольких десятках шагов от нас. Мой спутник кивнул, предлагая мне идти первой. Ветер глушил все звуки, и когда я, не выпуская из руки пистолет, двинулась по острому гребню к мосту, шум моих шагов тоже растворился в бесконечном гуле. Я не слышала и Теслу, лишь ощущала спиной его присутствие – шестым чувством, выработанным за годы в пустошах. И я не знала, стало ли мне спокойнее идти теперь, когда он прикрывал меня, или лучше было бы иметь за спиной только мертвые руины.

От края насыпи тянулись две стальные балки – единственные ниточки, еще связывающие мост с проспектом. Одна балка, искореженная и перекрученная, крепилась к основанию моста двумя карикатурно огромными болтами. Болты раскачивались и скрипели в разодранных гнездах, цеплялись приржавевшими гайками за бесформенный металл. Балка ходила ходуном.

Я откинула со лба волосы. Второй стальной рельс казался устойчивее. Балансируя на краю насыпи, я осторожно ступила на него одной ногой. Древний металл застонал, но не покачнулся. Я оглянулась на Теслу. Он стоял вполоборота – так, чтобы видеть и мост, и проспект. Светлые глаза над закрывшим рот и нос респиратором остановились на мне. Снова этот внимательный взгляд. Взгляд человека, который видит больше, чем говорит.

«По одному», – жестами показала я. Ветер бил в лицо, резал кожу колючими ледяными порывами. Тесла кивнул.

Я шагнула на мост. Балка под подошвами дрогнула и замерла. Она была узкая, слишком узкая, и носки ботинок зависали над пропастью, когда я делала следующий шаг. Внизу бесновалась река, швыряла холодные брызги. Опухшее небо давило сверху всей своей тушей. Сжимая в ладони вальтер, я двигалась по тонкой балке, как по канату.

Ветер вдруг сменил направление. Резкий порыв ударил в спину, я взмахнула руками, удерживая равновесие. Ботинок запнулся, цепляя соседнюю балку, и та с ужасающим стоном качнулась, отклонилась в сторону и через секунду с размаха ударилась об опору под моими ногами.

Рельс содрогнулся. Я вцепилась свободной рукой в мокрый металл, сумка соскользнула, ударила меня по запястью, едва не выбив пистолет. Гул железа смешался с издевательским хохотом ветра, плеснула свинцовая волна, обдавая взлетевшими брызгами. Вода внизу грохотала и пенилась – бесконечно, головокружительно далеко. Я зажмурилась.

Налетевший порыв стих так же внезапно, как начался. Балка перестала дрожать, и я выпрямилась. Сердце бешено ухало. Последние ярды по узкому рельсу я преодолела почти бегом, а затем рухнула на мостовое полотно, ткнувшись коленями в шершавый асфальт.

Обернулась – Тесла уже ступил на балку. Неверная опора колебалась – я видела, как дрожит ее край, привинченный к основанию моста. Соседняя балка раскачивалась на разболтанных креплениях.

Фигура Теслы быстро приближалась – темный силуэт под монохромным небом. Ветер развевал полы плаща, швырял в лицо выбившиеся пряди, ударял плотными волнами, норовя опрокинуть.

Мой спутник шел, не выпуская глок из руки. За его спиной вырастал мегаполис, по-прежнему обманчиво пустынный. Я смотрела на гребень насыпи, готовая в любой момент увидеть там новые – чужие – силуэты. Вальтер врос в ладонь, вместе со мной ожидая мишеней. Но единственной целью оставалась фигура Теслы – балансирующая на узкой серой ленте, открытая ветру и шальной пуле.

Он сошел с балки, оказавшись в шаге от меня. На висках блестели капли – не то пот, не то брызги воды. Взгляд светлых глаз на миг остановился на вальтере. Скулы над пластиком респиратора дрогнули, будто Тесла собирался что-то сказать. Но он промолчал.

Глава 14

Беги

Мост мы миновали быстро. Дорожное полотно на нем превратилось в решетку из остатков плит, нанизанных на арматуру. Плиты были изъедены дождями, но основание стояло крепко. Местами уцелели даже ограждения краев, и пробираться по массивным стальным ребрам мостового скелета было не в пример легче. Низкое небо все так же нависало над нами, превращая день в бесконечно затянувшийся тусклый рассвет. Я то и дело поглядывала на плотные тучи, чувствуя, как вдоль позвоночника бежит холодная волна. Если польет, нам негде будет укрыться. Здесь, посреди ветхого моста, мы беззащитны перед жгучим ливнем.

Река внизу все так же катила бушующие волны – мутные, иссиня-серые.Вряд ли эту воду можно пить, думала я. Жажда все сильнее давала о себе знать – после соленой ночной трапезы и абсента.

Несмотря на пронизывающий ветер, по лицу катился пот. Мы взяли хороший темп и не сбавляли его, даже перебираясь через разрушенные участки. Теперь Тесла шел впереди, а я постоянно оборачивалась, чувствуя за собой пустоту покинутого города. Но не только эта пустота пугала и настораживала меня.

И лишь когда мы оставили позади длинный, причудливо изогнутый и перекошенный на сторону мост, я поняла, в чем дело.

Я не сбилась с курса. Просто теперь курс прокладывал Тесла. Он намечал направление и указывал путь, он сверялся со своей невозможной картой – а я плелась в хвосте. Я больше не играла роль проводника, да и была ли им вообще с самого начала? Проводников нанимают, чтобы те проложили маршрут, но здесь не тот случай.

«Я знаю дорогу», – сказал Тесла, и это действительно было так. Но еще он сказал, что мир знаю я. Проводников не нанимают, чтобы показать мир, потому что с этим миром и так знаком каждый. Нельзя не знать того, с чем сталкиваешься ежедневно и что ежедневно сталкивается с тобой, скаля клыки.

И все-таки он заплатил. Потому что действительно – невозможно, невероятно – не знает? Или потому, что я должна сыграть какую-то роль в его плане?

Город за мостом лежал в руинах. Серая хмарь издалека скрывала кварталы, но стоило оказаться на этой стороне, и картина давних разрушений открылась во всей полноте. Мы ступали еле слышно, но наши шаги все равно звучали кощунственно-громко – как смех посреди зала с мертвецами. Подошвы ботинок утопали в густом слое золы, смешанной с землей и глиной. Почерневшие остовы зданий, с которых даже самый жгучий дождь уже никогда не смоет сажу, смотрели на нас сверху вниз.

Эта часть мегаполиса пострадала намного сильнее. Казалось, оставленная за спиной река прочертила извилистую границу между городом-призраком и городом-трупом. Район по ту сторону моста еще напоминал подобие себя самого – бледное, застывшее подобие, но все-таки. Здесь же город был изжеван, смят и скручен, выжжен до основания, до полной неузнаваемости. Должно быть, река действительно послужила границей, остановив чудовищный пожар. Оплывшие каркасы бывших витрин без слов говорили, что здесь бушевал не обычный огонь. Я невольно поправила респиратор. Сигналка не издавала ни звука, лишь моргая алым датчиком разряженной батареи. Дело дрянь.

Вокруг царила непривычная даже для мертвого города тишина. Пару раз в глубине руин что-то шуршало – то ли падал камень, то ли пробегала какая-то мелкая тварь. Я вскидывала вальтер, неизменно за миг до того ловя краем глаза взметнувшуюся руку в черном рукаве плаща и мелькнувший смазанной линией узорный серебристый затвор глока. Но ни одно движение не нарушало застывшей изломанности руин. Как будто город прятал своих жителей, не желая, чтобы мы разбивали гробовую тишину выстрелами.

Радар молчал. Он молчал уже давно и не пискнул ни разу за все время, что мы шли по мегаполису. Я могла списать его немоту на падающие камни – в конце концов, в руинах не обязательно кому-то обитать, эти оплавленные остовы не лучшее место даже для мутов. Но интуиция подсказывала, что дело не в камнях, как бы мне этого ни хотелось.

Пистолет в руке тяжелел с каждым пройденным шагом, и в конце концов я переложила его в правую ладонь. С правой я вряд ли попаду даже в тушу мясопада, но хоть какая-то передышка. Левая рука нудно ныла, от ключицы до запястья, несмотря на то что сумка висела на другом плече.

– Когда мы доберемся до цели, проблема пса перестанет иметь значение? – негромко спросила я, чтобы отвлечься. – Что там – счастье для всех и вся?

Я попыталась пошутить, но Тесла, кажется, шутки не понял. Его лицо оставалось серьезным – он и не думал улыбаться.

– С псом нам придется столкнуться рано или поздно. Уйти от него мы не можем, так что остается только одно: убить.

– Разве это реально? – Я вздрогнула.

– Психопес – живое существо, Ника. А где жизнь – там и смерть.

Неожиданная боль, вспыхнувшая и угасшая в этой короткой фразе, окатила холодом. Сердце на миг словно сжала ледяная ладонь.

– Машина нафтера нам бы очень пригодилась, – заметила я. – Если другие мосты еще проездные, мы могли бы убраться от пса на достаточное расстояние, чтобы он нас потерял.

– Машина ничего не решила бы, – ответил Тесла, останавливаясь. – Смотри сама.

Дорогу – вернее, ее подобие из камней и грязи – преграждал провал. Канава шириной в десяток шагов, заполненная мутной водой, прорезала бывшую улицу по всей ширине. Каркасы домов по сторонам кренились к провалу, нависая над ним. Одна из стен обрушилась прямо в коричневатую жижу, и несколько кирпичей, насаженных на арматуру, свесились к самой кромке воды, как черные зубы, готовые вот-вот выпасть.

Посреди канавы из воды торчали странно ровные обломки – незамкнутые прямоугольники, вытянутые поперек провала. Один – чуть ближе и левее, второй – у противоположной кромки, справа.

– Подземка. – Тесла кивнул на заполненную водой канаву. – Там глубоко.

– Подземка?.. – Я поморщилась. – То есть?..

– Здесь перебираться рискованно, – будто не слыша, продолжал мой наниматель. – Поищем обходной путь.

Он повернулся. Взгляд медово-стальных глаз скользнул мимо меня к зданиям слева и дальше, назад вдоль улицы.

Глок блеснул молнией, застывая в вытянутой руке. Тесла отступил на шаг. Я увидела, как меняется его лицо.

– Беги, – тихо, но отчетливо произнес он.

Я обернулась.

Вдали, на руинах проспекта, темнел размытый силуэт. Низкая приземистая фигура, будто человек, вставший на четвереньки, – мутный абрис в кисейном тумане. И он приближался.

Я рванулась с места, вдоль провала – к уцелевшему дому. Пригнувшись, нырнула в перекошенный проем.

Внутри стояла вода. Я влетела в нее, подняв тучу брызг, с шумом расплескала капли по стенам. Ноги мгновенно отяжелели – вода залила ботинки. Под мутной жижей я не видела пола, подошвы с чавканьем погружались во что-то липкое. Сквозь выбитое окно чернела канава. Пол шел под уклон, стоило сделать два шага, и вода поднялась до колен. Противоположная стена обозначилась в полумраке нагромождением бетонных блоков, но я уже понимала, что до нее не доберусь.

Вода с жадным хлюпаньем облизывала бедра. Шаг, еще шаг – по пояс. Раздвигая густую муть вдоль стены, я ухватилась за вычурный завиток перил, торчащий прямо из жижи. Подтянулась. Ноги нащупали твердое, уверенно встали на опору. Я выбралась на огрызок лестницы, и в этот момент сзади грохнул выстрел.

Рука на перилах дрогнула. Я сжала железный завиток, оборачиваясь. В провале окна, на самом краю канавы, застыла фигура Теслы, замерла в бесконечно растянувшемся мгновении. Вскинутый глок дернулся, выщелкнул пустую гильзу – и что-то темное, бугристое и плотное мелькнуло перед ним, взметнулось клочьями тьмы, и я увидела, как Тесла падает, отброшенный этой силой.

Палец вдавил спуск, но рука дрогнула, пуля звонко влетела в бетон над оконным проемом, рассыпав белое крошево, и сгусток мрака остановился. Повернул голову. На меня посмотрели бледно-зеленые, удивительно чистые людские глаза на собачьей морде.

Я бросилась вверх по лестнице. Плесневелый мрамор проскальзывал под ногами. Сжимая в левой руке вальтер, я мчалась, перескакивая через ступеньку. Шаткие перила ходили ходуном, оставляя в моей ладони ржавые крошки железа.

Один пролет, второй, третий, рваные дыры в полу, клочья обугленной краски, заклиненные двери на площадках... Хриплое дыхание позади. Я бежала, не разбирая дороги. Ступеньки и стены исчезли, сменившись открытым пространством, ударил за спиной откинутый люк – я выскочила на крышу. Лихорадочно обернулась, стискивая вальтер обеими руками. Кровь толчками била в виски, перед глазами пульсировала красная пелена. Злой ветер швырял в лицо оседающую мелкую морось.

Он показался из люка не спеша, нарочито медленно. Лобастая голова безошибочно повернулась в мою сторону, и в белесых зрачках сверкнула алчность.

Первая пуля ушла ему между глаз. Вторая пробила ухо. Струйки бурой крови потекли по морде, капая на оплавленный битум. Он улыбнулся, обнажая частокол мелких желтых зубов. Поднялся, выбираясь на крышу целиком, выпрямил все четыре конечности, насколько они вообще могли выпрямиться. И, нелепо, смешно, карикатурно переваливаясь, шагнул ко мне.

Магазин вальтера опустел за секунды. Я жала на спуск, отвечавший сухими щелчками, снова и снова. Пес приближался. Я чуяла его зловонное дыхание, вонь мокрой псины, смрад тухлого мяса из пасти. Его глаза, огромные, бездонные, росли и расширялись, заполняя все вокруг, закрывая собой небо. Мои ноги шагнули назад, еще и еще, и на очередном шаге ботинок поймал пустоту.

По телу прокатилась волна, я дернулась, но было поздно. Тугой ветер ударил в спину, морда пса пошла зыбью, размазалась, сквозь нее вспыхнуло серебром низкое небо. Пальцы отчаянно схватили воздух, скользнули по мокрому битуму, стискивая хрупкий шершавый край.

– Руку! Руку, Ника!

Лицо Теслы заслонило небосвод. Вслепую я заткнула вальтер за пояс и ухватилась за горячее запястье. Ладонь пронзила резкая колючая боль, пробила руку до самого плеча, и пальцы едва не разжались. Я дернулась, выбрасывая вверх правую кисть, – за миг до того, как левая бессильно повисла.

Глава 15

Номер для курящих

Ветер утих. Серое небо осыпалось водяной пылью, скрывая за густой завесой соседние дома. Казалось, вокруг нет ничего – только смоляной остров крыши, надкушенный туманом с одного конца.

Мы сидели на краю, прислонившись к обвалившейся кирпичной надстройке. Холодные капли стекали по лицу. Внизу, едва различимая в сырой взвеси, распласталась черная клякса.

Он вытащил меня. Упираясь коленками в стену, я кое-как сумела подтянуться. Пальцы скребли по мокрому рукаву его плаща, царапали, оставляя рваные полосы, но горячая жесткая рука ни на секунду не отпустила мое предплечье. Другой рукой Тесла смог подхватить меня под мышку, потянул, и я, перевалившись через край крыши, рухнула на колючий битум.

Мелкая дрожь никак не хотела отпускать. Я провела пальцами по щекам, стирая воду. Сжала ремень чудом не потерянной сумки. В наступившей тишине слышалось только наше тяжелое дыхание.

– Как он... – Я запнулась, глядя на кляксу под нами. – Когда он оказался?..

– Внизу? – Тесла повернулся ко мне. – Он там и был. Психопес не поднимался на крышу.

– Но я... – Внутри черепа вдруг кольнуло – мгновенная вспышка боли, как искра. – Морок?

Тесла кивнул. Спрятал ладони в рукава – быстрым, почти неуловимым движением, но все же чуть медленнее обычного. Я успела заметить мелькнувшие серые гловы и уже привычную изоленту на месте ногтей. По рукаву змеились длинные царапины.

Меня трясло. Левая рука не желала слушаться – ладонь покрывали размытые полосы, пальцы едва шевелились. Кое-как я вынула вальтер, проверила магазин: пусто. Остававшиеся патроны ушли в воздух, в призрака, в ловко наведенный морок.

Я вщелкнула новую обойму и посмотрела на Теслу. Появись он секундами раньше – и мы бы уже не разговаривали. Он лежал бы здесь, на крыше, на древнем битуме под серым небом. А я... я превратилась бы в еще одну черную кляксу, составив компанию псу.

– Спасибо, – выговорила я.

Он наклонил голову, молча принимая благодарность. На его левой скуле темнела ссадина, и крохотные капельки крови, словно рубины, застыли на содранной коже. Рука сама потянулась – и я вдруг поняла, что легко-легко касаюсь этих капель пальцем, стирая рубиновую россыпь. Промокнула ссадину рукавом ветровки. На ткани отпечаталось расплывчатое алое пятно. Тесла перевел взгляд на меня. Внимательные светлые глаза сузились.

– Нам нужно двигаться дальше. – Он поднялся и протянул мне руку. – Идем.

Несколько мгновений я смотрела на протянутую ладонь, прежде чем моя рука коснулась горячих пальцев. И еще долго, пока мы спускались по бесконечным ступеням, я ощущала касания плотной ткани глов и гладких обмоток изоленты, сплавившихся в черные кольца.

Пес действительно лежал внизу. Вблизи он оказался намного больше, чем виделся сверху. Поборов дрожь, я подошла к неподвижному телу.

Голова пса была свернута набок, на неестественно перекрученной шее виднелись синие жилы. Большие зеленоватые глаза уставились куда-то вдаль, мимо меня. На суставчатых лапах чернели обугленные пятна, в воздухе стояла вонь паленой шерсти.

Все тело пса покрывал густой мех. В темном жестком волосе виднелись свалявшиеся комки. Одна из передних лап криво изогнулась в двух местах, под ней натекла тяжелая бурая лужа. Длинные безволосые пальцы, отвратительно похожие на человеческие, зарылись в глину.

– Говорят, психопса очень сложно убить... – Я коснулась ботинком глиняных комьев в грязном меху.

– Трудно не означает невозможно, – заметил Тесла. Он стоял поодаль, заложив руки за спину.

Я обошла труп, подмечая рыжие подпалины на шерсти – там, где в тело вошли пули. Крови вокруг них было на удивление мало, словно под слоем меха тварь носила бронежилет. Ожоги, напротив, выглядели очень глубокими. Пес явно заполучил их недавно – сырая шерсть все еще источала резкий жженый запах.

Ожоги и следы от пуль не совпадали. Казалось, псина умудрилась где-то подпалить себе шкуру прямо перед тем, как напасть на нас. Я зажмурилась на секунду, моргнула, сгоняя с глаз туманные наплывы. Где можно найти открытый огонь в этом насквозь мокром отстойнике?

Спину психопса обхватывали потертые ремешки, будто сбруя. Шкура под ними истерлась, сквозь шерсть проступала сероватая кожа. На сбруе сбоку была приторочена сумка. Кожаный клапан раскрылся, обнажив пустой карман.

– Взгляни. – Тесла наклонился, поднял засаленный сверток.

В свертке обнаружилась книга – потрепанные листы без обложки, примитивный старый шрифт. Бессмысленно тяжелая вещь, неудобная и непрактичная, такую не будешь носить с собой. Бумажные книги годятся только для разведения костра. Но психопес явно считал по-другому.

«Элли не могла больше бороться со сном – шатаясь, она опустилась среди маков, со вздохом закрыла глаза и крепко заснула.

–Что же с ней делать? – спросил в недоумении Дровосек.

–Если Элли останется здесь, она будет спать, пока не умрет, – сказал Лев, широко зевая. – Аромат этих цветов смертелен...» – прочел Тесла на первой странице.

У меня похолодело внутри, светлые глаза Теслы встретились с моими, и я поняла, что мы думаем об одном и том же.

– Он умел читать?.. – прошептала я.

– Он или те, кто его послал. С них сталось бы озвучить психопсу этот отрывок. Остальное – дело чудовищной воли зверя.

– Но зачем мутанту книга?..

– Я не знаю. – Тесла медленно опустил находку на землю. – Наверное, кроме воли, у него была душа...

Несколько мелких капель сорвалось сверху, просочившись сквозь полотно туч. Не сговариваясь, мы двинулись дальше – через узкую боковую улочку, в обход преградившей дорогу канавы. В последний раз оглядываясь на тело пса, я, сама не зная зачем, подобрала и положила к себе в сумку его книгу.

Небо, казалось, исчерпало свой запас сдержанности. Капли срывались все чаще, оставляя на одежде бурые пятна и едко обжигая кожу. Мы прошли не больше квартала, когда стало ясно: идти дальше нельзя. Дождь повис серой пеленой, сгущаясь, барабанил по остовам стен.

Мы нырнули в ближайший распахнутый проем со ржавыми остатками дверей, повисшими на петлях. Внутри было сыро. Крыша и перекрытия частично обрушились, подставив брюхо старого дома потокам дождя. Рухнула и одна из стен – на ее месте громоздилась куча кирпичей с торчащими клыками арматуры.

– И это... убежище? – Я выдохнула. Из-за респиратора дышать было сложнее, и забег под дождем дался мне нелегко. В груди ныло.

Тесла махнул рукой от уцелевшей стены. Там наверх вела лестница с полурассыпавшимися бетонными балясинами, некогда белыми.

– Иди за мной.

Он двинулся на второй этаж, в нутро покинутого дома. Луч подствольника плясал по влажным стенам, вырывая из темноты мелкие уродливые пятна лишайника.

Я шагнула следом, сжимая оружие обеими руками. Левая слушалась худо-бедно. К боли в ладони добавилось знакомое мерзкое чувство слабости, будто из вен от ключицы до кончиков пальцев разом выкачали всю кровь. Плохо. Акум на последнем издыхании. Мне повезет, если он протянет час-другой.

Плечо наливалось тяжестью. Я вслушивалась в скрип настила под ногами и шум дождя снаружи, поднимаясь по разбитым ступенькам. Гадливая мелкая дрожь, похожая на тряску от холода, никак не желала униматься. Дрожь шла откуда-то изнутри, из костей и мускулов, превращая каждый шаг в пытку. Она не поддавалась контролю, и все усилия подавить ее оставались тщетными. Я не мерзла и уже достаточно успокоилась после стычки с психопсом, поэтому причин для такой реакции попросту не было. Во рту с ночи не лежало ни крошки, но мне случалось голодать и дольше, и утомительные переходы тоже давно стали привычными. Все происходящее не поддавалось объяснению – и оттого я нервничала еще больше.

На втором этаже оказалось светло. Оконные проемы здесь не были завалены обломками, и с улицы проникал тусклый день. Длинный коридор тянулся в обе стороны от лестничной площадки, открывая ряд одинаковых проходов во внутренние помещения.

– Гостиница, – негромко сказал Тесла. – Нам бы номер для курящих.

Сзади вдруг зашуршало. Я крутанулась на каблуках, вскидывая вальтер.

Из дверного проема выскочило лохматое, с горящими желтыми глазами. Пистолет заплясал в непослушных руках, мушка запрыгала, не желая ловить цель, и в этот момент над ухом свистнуло, щеку обдало воздушной волной, и лохматая тварь, взвизгнув, запнулась на середине прыжка и неуклюже повалилась на пол.

– Что...

Еще один мохнатый клубок вылетел на середину коридора и метнулся к нам, за ним выскочили еще и еще. В плотной стае косматых тел пули легко находили мишень. Вальтер ударял отдачей по ладоням, гильзы сыпались под ноги с холодным звоном.

К счастью, твари закончились раньше, чем патроны. С десяток тел, обросших жесткой шерстью, с оскаленными клыками и короткими толстыми когтями, покрыли коридор мертвым ковром.

– Что за дрянь? – Тесла со щелчком вогнал в глок новую обойму.

Я оглянулась – и встретилась с невозмутимым взглядом светлых глаз. Он не шутил. По выражению его лица мне стало ясно: мой спутник действительно не знает, с кем только что расправился.

– Это же борраты. – Я поддела ботинком косматый труп с характерной белой головой. Светло-серая шерсть на спине стала алой от крови. – Жрут грызунов, но абсолютно бесстрашные, нападают на все, что движется. У них тут приличное гнездо было.

– Кажется, эти симпатяги могут хорошо поработать когтями, – заметил Тесла.

– Еще как! – фыркнула я. – А зубами – и того лучше. Никогда не видел борратов, что ли? Ты что, в замкнутой системе вырос?

Ответом мне был странный взгляд – не то предостерегающий, не то укоризненный.

– Я пришел с запада, – не сразу проговорил мой наниматель. И отвернулся, будто показывая, что расспросы окончены.

Я пожала плечами. Запад так запад. Возможно, там и правда своя фауна – муты-то, они везде разные. Реакция у него что надо, это главное. А почему он не в курсе, от кого стоит защищаться, – уже второй вопрос. Хотя по важности этот вопрос явно метит на первое место в списке.

Перейдя через ковер дохлых борратов, мы заглянули в комнату, откуда они выбрались. Там валялись груды хлама: гнилые тряпки, куски листового железа, крошащаяся обивка. Пол был усеян мелкими костями. На всякий случай мы обошли весь этаж, но гнездо оказалось единственным.

Я подобрала с пяток убитых зверей, ухватив за плотные шерстяные хвосты. Мясо у них жесткое и отдает душком, но, за исключением этого, вполне съедобно.

Лестница на третий ярус обрушилась. Обвалился и угол бывшей гостиницы, открывая вид на тусклое небо и потоки дождя. Но остальной потолок уцелел, и в большинстве комнат сохранились даже хлипкие размокшие двери.

Мы выбрали небольшое помещение, относительно сухое, насколько это вообще было возможно. Посередине уютного номера плоским блином распласталась прогнившая кровать. Из стен торчали ржавые остатки розеток, а в дальнем углу громоздилась гора толстых досок, при жизни, видимо, бывшая шкафом. Рядом с трупом шкафа, поверх груды трухлявых деревяшек, устроился потемневший часовой маятник. «Густав Беккер», – разобрала я изящную гравировку.

Скромная дверца вела в санузел – позеленевшая ванна, полная какой-то болотистой жижи, скособоченный унитаз и обломки фарфоровой раковины.

– Чисто, – озвучил Тесла наши общие выводы.

Кое-как мы закрыли входную дверь, с ужасающим скрипом протащив осевшую створку по полу. Полусгнившие петли выли и стонали, грозя рассыпаться трухой.

Сумки бросили подальше от окна. Почти разложившийся остов кровати закрывал нас от приносимых ветром брызг. Мертвые борраты – наш будущий обед – неаккуратной кучкой валялись поодаль.

Перекошенную створку двери подперли относительно целые шкафные полки. Пришлось перетащить почти все доски по одной – нудно и медленно. Волоча тяжелые деревяшки, я до звона в голове вслушивалась в свои ощущения. Но доски встали на место, а акум продолжал отдавать остатки заряда.

Из оконного проема, давно лишившегося рамы и стекла, летели капли, рисуя у стены серый полукруг.

– Надеюсь, никому не придет в голову тоже снять этот номер. – Я кивнула на голый проем, поглядывая на дверцу в углу. Казалось, ее можно закрыть. – Второй этаж, хотя всякое бывает.

– Погода сейчас не самая располагающая к прогулкам, – в тон мне ответил Тесла, – но будем начеку.

Он взял одну доску из груды, подпирающей дверь, упер между стенкой и полом. Плотная подошва ботинка с хрустом врезалась в середину деревяшки, на паркет посыпались колючие обломки. Ногой Тесла сгреб их в кучу, плеснул сверху из фляжки. Синеватый язычок пламени неохотно лизнул сырые доски.

Я расстелила на полу штормовку. Промокшие ботинки и штаны холодили ноги, стопы заледенели и уже начинали терять чувствительность. Но это могло подождать.

Рука дернулась, будто от невидимого удара, – снова как там, на крыше. Пальцы судорожно сжались на матерчатом ремне сумки, я вцепилась в ткань, подхватывая ношу правой рукой.

Тесла, казалось, ничего не заметил. Наклонившись, он рассматривал кровать, поддевая ногой сырое крошево. Из горки мокрых опилок, когда-то бывших боковиной кровати, засочилась мутная вода.

– Я бы не стал ее пить. – Он коснулся пальцем лужицы и тут же отдернул руку. – Проверишь ванну?

– Я бы не стала в ней купаться, – как можно спокойнее ответила я, – но проверю.

Небольшая комната вдруг показалась предательски огромной. До дверцы в санузел я почти бежала, уже не в силах замедлить шаг. Влетела в тесную комнатушку, бросила сумку прямо на фарфоровые обломки и рванула молнию. Спохватилась, захлопнула тощую дверь. В закутке моментально стало темно, лишь бледно светилась щель между косяком и створкой.

Я присела, нащупывая сумку, зашарила внутри. Пальцы натыкались на тряпки, отшвыривали их в сторону. Укутанные в полиэтилен акумы лежали на самом дне. Проклятая обертка зашуршала оглушительно громко – я дернула неподатливую пленку, сорвала изоленту и вынула акум. Оглянулась на вход. В ушах стучало, через щель в двери сочился шум дождя.

Я достала вальтер, на ощупь отсоединила подствольник и вщелкнула новый акум в гнездо. Яркий белый луч разрезал темноту – заряд был полный.Отлично.

Уложив фонарь так, чтобы луч упирался в боковую стенку, я достала еще один акум. Глубоко вздохнула. Это был сдвоенный «АнКер», мечта и радость любого биохакера. Быстрая зарядка, хорошая емкость. Несколько спокойных дней.

Пальцы дрогнули, и я поспешила положить акум на сумку. Торопливо расстегнула куртку, стаскивая ее с себя. Следом за курткой отправились ветровка и блуза.

Индикатор моргал красным – еле заметно, умирающе. Блеклая точка едва виднелась в рассеянном свете луча.Вовремя. Еще бы несколько минут...

Я выдохнула. Привычным движением нажала на заглушку – карбоновый прямоугольник сдвинулся в сторону, открывая гнездо.

Разряженный акум, глухо стукнув, упал на пол. Рука дернулась и обвисла, лишь где-то в кончиках пальцев покалывала легкая боль.

«АнКер» с мягким щелчком встал на место вынутого. Индикатор радостно вспыхнул синим, пальцы сжались в кулак, вдоль плеча разлился жар. Я крутанула запястьем, разгоняя противное онемение, вытянула руку – ладонь застыла в уверенной неподвижности. В груди сдавило, и только тут я поняла, что все это время не дышала.

Я втянула затхлый воздух сквозь сжатые зубы. Кожа зудела – нудно, противно. Там, на крыше... Когда Тесла подхватил меня, что-то случилось. Я зажмурилась, вспоминая. Резкая пронизывающая боль, удар, словно я коснулась оголенного провода.

Почему рука отказала на крыше, если заряд акума еще был? Удар током? Но откуда? Может, снова морок пса? Я помотала головой. Да ну, бред. Никакой морок не способен отрубить и снова включить имплант...

Я подобрала фонарь, зажала в правой руке. Отблеск диода заплясал по заглушке, по металлическим сочленениям, скользнул к предплечью... и замер.

На припухшей покрасневшей коже змеились алые линии. Свет заставлял их поблескивать, отражаясь в крохотных серебристых точках.

Я опустила подствольник.

Тесла. На его руках – такие же знаки...

За дверью прошуршало. Я вздрогнула. Накинула блузку, торопливо застегнула пуговицы, влезла в ветровку и куртку. Бросила в сумку сдохший акум, пробежалась пальцами по остальным. Восемнадцать. Плюс остававшиеся у меня. Достаточно – лишь бы все они были заряжены...

Тесла стоял сбоку от окна, укрывшись за выступом стены от дождевой мороси. В комнате пахло хвоей.

– Угощайся.

На его протянутой ладони лежал бесформенный прозрачный комок, отсвечивающий янтарем.

– Смола? – Я взяла твердый кусочек.

Мой спутник кивнул.

– Как вода? Жжет?

Я равнодушно пожала плечами, про себя чертыхнувшись. Совсем забыла про клятую воду, за которой якобы шла.

Тесла пристально взглянул на меня, но ничего не сказал. Пересек помещение, на секунду скрылся в комнатушке. От его ботинок на полу остались мокрые следы.

– Вода безопасна, – сообщил он, вновь показавшись на пороге. – Можно попробовать очистить.

– Это не вода, а коктейль из дерьма и трупов местных микроорганизмов, – фыркнула я.

Тесла усмехнулся, блеснув зубами:

– Другой все равно нет.

– И не будет. – Я села на штормовку. Смола размягчалась, рот наполнился хвойной слюной.

– Этот город не мертв. – Тесла облокотился на стену. – Здесь живут звери и наверняка обитают муты. Им тоже нужно пить.

– Муты пьют жгучку, – буркнула я сквозь хвойную жижу.

– Не все, – возразил мой наниматель. – К тому же здесь есть река и сам город стоит на водоносном слое.

– Грунтовые воды... – Я вспомнила, как бежала по пояс в жидкости, спасаясь от наведенного психопсом морока. – Та канава...

Тесла наклонил голову в знак согласия.

– Стоячие водоемы здесь наверняка с примесью кислоты, но в минимальной концентрации. – Он распахнул плащ и заткнул большие пальцы рук за ремень. – Такая вода не обжигает, но пить ее нельзя. Однако что-то эту кислоту разбавляет. Тут есть источники, Ника. Значит, их можно найти.

– Если этот чертов «жгучий дождь» кончится раньше, чем мы сдохнем от жажды.

– По крайней мере, нас больше не гонит пес.

– Не гонит пес, гонит жажда. – Я подобрала под себя ноги. – Разница невелика. Как он так быстро до нас добрался? И почему решил напасть, ведь псы не нападают – они лишь выслеживают жертву для кого-то еще?..

– Они нападают, Ника. – Лицо Теслы потемнело. – Псов посылают не только чтобы найти неугодных. Ты видела его. Пес – это машина убийства, медленная, но неумолимая. И все же он живое существо, способное мыслить. И вполне мог принять собственное решение.

– Медленная машина убийства... – протянула я. – Но как он успел?..

– Я не знаю. – Мой спутник помолчал пару секунд. – Но знаю, что псов используют не исключительно ради охоты. Иногда пес служит для того, чтобы нечто узнать.

– Маячок... – Я потерла переносицу, сжав ее пальцами. – Я хочу тебя выследить, чтобы прикончить... или чтобы понять, куда ты направляешься.

– Вот именно. – Быстрая улыбка молнией скользнула по губам Теслы. – Но мы уже не узнаем, совпало ли намерение пса нас убить с желанием его хозяев. В любом случае их план провалился. Мы живы. И они, я надеюсь, потеряли наш след.

– А что, если нет? – Мне вспомнился ночной выстрел. – Что, если они где-то рядом? Здесь, в мегаполисе?

– Если бы они хотели избавиться от нас, то попытались бы сразу, после стычки с псом, но этого не случилось. Значит, они либо потеряли нас, либо им нужно что-то иное.

Он отошел от двери и стал мерить шагами комнату. Три шага в одну сторону – три в другую.

– Если они хотят знать, куда мы идем, им совсем ни к чему себя обнаруживать. Я не заметил слежки, но это еще ни о чем не говорит. Они могли действительно отстать, мегаполис не маленький. Даже если пес привел их сюда, акцептор позволял держаться на значительном расстоянии.

– А ты большой специалист по слежке? – усмехну-лась я.

Тесла искоса посмотрел на меня:

– Кто бы ни стоял за этим, он располагает серьезными ресурсами. Это сила, с которой нам придется считаться.

– Но мы до сих пор не знаем, кого настолько заинтересовали. – Я заставила себя выдержать его взгляд.

– Не знаем... – Он отвернулся.

Грохот моего пульса, казалось, раздавался на десяток кварталов. Я поерзала, шурша штормовкой и поглядывая на своего спутника. Могли на нас навесить «маячок», чтобы отследить Теслу? При всей привлекательности, идея представлялась сомнительной. Его цель – мегаполис, в котором, если быть до конца честным, нет ничего мало-мальски особенного. А если и есть, то об этом наверняка знают нафтеры, и уж они-то не стали бы заморачиваться со слежкой. Эти парни прямолинейны, как железнодорожные рельсы, и методы у них такие же простые.

Значит, все же Немой.

Я приглушила вздох. Ушибленный на всю голову подонок готов пустить в ход даже тяжелую артиллерию – ради мнимой мести за брата. Он позволил себе пса, а теперь – еще и машину. Иначе я не могла объяснить, как медлительная тварь сумела так быстро нас настигнуть. Они ехали за нами, пока мы беззаботно отдыхали в драндулете нафтера. Тесла прав: это сила, с которой нужно считаться. Опасная, большая сила. И совершенно непредсказуемая.

Очевидно, что Немой не желает просто меня пристрелить, иначе сделал бы это давным-давно. Он собирается упиться моей смертью.

Я вспомнила мотель и вздрогнула. Немой хочет крови. Но для начала ему придется меня поймать.

Глава 16

Я вовсе не Ника

– У нас маловато съестного, – вернул меня к реальности голос Теслы, – но сейчас мы можем только ждать, пока сменится погода.

– Там, снаружи, еще целая кладовка дохлого мяса. – Я заставила себя отвлечься от мыслей о собственных кишках, развешанных по стенам. – Доски для костра тоже можно найти.

– Ты права, – задумчиво ответил мой спутник. – Надеюсь, горничная не расстроится, что мы здесь похозяйничали.

– Кто?..

Ответом мне был короткий взгляд – не то удивленный, не то досадливый. Тесла подбросил в костер пару обломков, скормил сонному огню купюру из сильно похудевшей пачки.

– Далеко нам еще? – спросила я. – Ночью по мегаполису не особо побегаешь.

– Зато днем здесь гораздо проще передвигаться, чем в пустошах, – возразил Тесла. – Руины дают много тени.

– Так далеко или нет?

– Около шестидесяти миль.

Я присвистнула. Шестьдесят миль по пустошам – это два-три дня пути. Но, когда под ногами вместо степи бетонный лом и железо, два дня могут превратиться в декаду.

– Карта великого человека не врет?

– Город так изменился... – Тесла вдруг осекся. Шагнул к кровати, обходя летящую из окна морось. – Изменился с тех пор, как была составлена эта карта.

– С чего бы? – хмыкнула я. – Прошло всего-то несколько веков да случился один апокалипсис.

Мой спутник усмехнулся. Я наблюдала за ним, подперев голову руками. Внутри грызло, желудок скручивался в комок, но по руке разливалось приятное сытое тепло. Казалось, вместо крови по венам бежит ток – горячий, плотный, живой ручей чистой энергии из напоенного силой акума. Отчасти, впрочем, так оно и было.

– Маки... – Я вдруг кое-что вспомнила. – В книге пса говорилось о маках. Но те «цветы», что мне причудились в пади, выглядели иначе.

– Вряд ли пес когда-нибудь встречал маки. – Тесла пожал плечами. – Не думаю, что этих тварей пускают в теплицы. Он наверняка представлял маковое поле по-своему – так, как позже увидела ты.

Костер медленно горел, чадя голубым дымом. Тесла поворошил обломки носком ботинка, повернулся ко мне, опершись плечом о стену. Ленивый огонь окрасил охрой край его плаща.

– Что ты знаешь о замкнутых системах?

– Что?.. Это миф. – Я наморщила лоб, вспоминая. – Считается, что где-то есть обособленные области пространства, замкнутые сами на себя. Непрерывный цикл, регенерация, безотходное производство... Мечта затворника. Прототипы таких систем якобы создавались искусственно – считалось, что это шанс для человека пережить катастрофу. Но разработку так и не довели до ума... Не успели. И теперь каждый недобитый сопляк-разведчик хвалится, что находил такие вот ячейки. Правда, они всегда почему-то оказываются разрушенными и кем-то давно опустошенными. Само собой, добро из мифических ячеек тоже исключительно мифическое. Никто и никогда в глаза не видел ни самой системы, ни артефактов из нее.

Я облизнула пересохшие губы. Хвойная смола окончательно размокла, став почти безвкусной.

– Замкнутая система на то и замкнутая, что в нее никто не вмешивается, – сказал Тесла, терпеливо дослушав. – Если в ней что-то нарушить, цикл прервется и начнет распадаться ядро. Система будет изживать себя... Ну, это не важно, – вдруг оборвал он рассказ. – Суть в том, что в замкнутой системе изначально отсутствуют любые факторы угрозы. Это основной принцип и задача: обеспечить безопасность человека, его выживание. Весь алгоритм, вся схема ячейки подчиняются этому принципу.

– Ты так говоришь, будто лично создал десяток-другой замкнутых систем. – Я ухмыльнулась и повернулась к нему вполоборота.

Тесла промолчал. Достал из рюкзака пустую бутылку, срезал дно, кончиком ножа проткнул в пробке пару дырок. Оторвал от подкладки плаща кусок ткани, закрыл им горлышко бутылки и завернул пробку.

– Замкнутая система не дает человеку никакой информации об окружающем мире, – наконец произнес он. – Раньше было такое понятие: «Расти, как цветок под стеклом»...

– Чушь! – фыркнула я. – Он не вырастет, задохнется.

– Вырастет, – спокойно возразил Тесла, присев перед костром и щепкой сгребая в сторону прогоревшие угли. – Если создать внутри стеклянного колпака условия, при которых почва будет регулярно увлажняться, а вырабатываемый кислород – поглощаться другими организмами, чей метаболизм дает углекислый газ. Например, человеком. Это и есть замкнутая система. – Он достал вторую бутылку, срезал верхушку. – По сути, Земля тоже представляет собой такую систему, только экстраполированную. Макроскопических масштабов и несоизмеримо более сложную. В нашем же случае количество процессов в системе сведено к возможному минимуму. А теперь представь, что будет, если разбить стеклянный колпак.

Я представила. В горле защипало – не то от жалости к цветку, не то от кислотных испарений в воздухе.

– Существует ничтожная вероятность, что не приспособленное к окружающему миру существо сумеет выжить, – продолжал Тесла, насыпая остывший уголь в бутылку. – Но эта цифра все же отлична от нуля. И выживший организм начнет приспосабливаться. Как – уже другое дело...

Он снова помолчал. На секунду скрылся в комнатушке, чтобы вернуться с полной бутылкой. Ржаво-бурая вода покачивалась в емкости, сочась сквозь толстый слой угля и тряпку. Тесла вставил полную бутылку в пустую – на дно упала прозрачная капля.

Сырая едкая хмарь дышала в окна. Над мегаполисом повисла мертвая тишь. Я невольно задумалась об услышанном. Если разбить стеклянный колпак... Не это ли произошло с человечеством? В день Гнева Господня HAARP’ы разбили хрупкий озоновый слой. Но выжившие начали приспосабливаться: кто-то научился пить «жгучую воду», кто-то оброс роговой чешуей. Мы называем таких мутами – мы, люди. И презираем их, сидя в истлевающих хибарах, обвешанные сигналками, задыхающиеся от воздуха, которым муты свободно дышат. Мы боимся их, ненавидим их... завидуем им?

Ветер нес в окно брызги дождя, они долетали до середины комнаты, оставаясь на полу расплывчатым мокрым пятном. Давно сгнивший паркет отсырел, и зябкая влажность проникала даже сквозь подстеленную куртку.

– Холодно?

Я неопределенно мотнула головой, но Тесла уже снимал плащ. Тяжелая накидка улеглась мне на плечи. Подкладка еще хранила его тепло.

Он опустился рядом, неуловимым движением скрестив ноги. Двумя пальцами взял меня за подбородок и чуть приподнял – наши лица оказались вровень, в его янтарных глазах застыло мое отражение, неподвижное, как и я сама.

Его губы оказались мягкими и неожиданно прохладными, обветренная кожа чуть царапала язык. Пальцы горели огнем, словно весь жар тела сосредоточился в них. Обмотки изоленты покалывали, цеплялись за непослушные кнопки, шершаво скользили по талии над ремнем брюк.

Спина коснулась разбросанной куртки, до последней секунды поддерживаемая горячей рукой. Он спустился ниже, касаясь губами шеи, и я зарылась лицом в его волосы – темные в сумрачном свете, влажно-мягкие, пахнущие дождем и ветром. Моя рука потянулась к его рубашке, неловко преодолела сопротивление первой пуговицы, и он словно вздрогнул, застыл на мгновение, поднял голову – снова то странное выражение узнавания – и еле заметно кивнул, соглашаясь как будто скорее с собой, чем со мной.

В полумраке его тело казалось оливковым. Темные полосы от кистей до локтей, загорелый треугольник на месте ворота рубашки – следы безжалостного солнца. От него пахло соленым, пахло пылью и травами. Вдоль рук сбегали серебристые узоры – чуть выпуклые, сглаженные, точно затвердевшие.

И он был чист. Когда на пол упали брюки и белье, мне открылось не тронутое аугментациями тело. Мои ладони обшарили каждый уголок – сперва нежно, потом лихорадочно-жадно, поспешно, неверяще. Запнулись на спине, задержались, коснувшись бугристых росчерков – хаотичной вязи старых шрамов.

Тесла дышал жадно и жарко, его губы касались моих ключиц. Свободная рука чуть помедлила, расстегивая пуговицу блузки. Я дернулась, и горячие пальцы остановились, всего лишь распахнув воротник. Хвойное дыхание ожгло грудь сквозь ткань, волной прокатилось по телу. Под задравшимся подолом жгучая ладонь легко коснулась кожи, на миг замерев – там, где ребра слева перечеркивал выпуклый шрам «адрена».

Я сомкнула ладони на его спине. Ненужные брюки скользнули к коленям. Он навис надо мной, упираясь в пол одной рукой, – чтобы в следующий миг накрыть, заполнить и растворить в себе, раскаленном и крепком, как абсент, в запахе смолы и пота, в бережной сладости губ. Мои пальцы скользили по влажной коже, исчерченной неровными отметинами, словно карта. И все мое существо следовало этой карте, двигаясь вместе с ним в одном ритме, все дальше и дальше, вперед, выше и глубже – пока не дошло до конца и не опало, бессильное, опустошенное, смытое жаркой волной.

Я прерывисто вздохнула, расцепляя руки. По запястью скользнуло что-то плотное, и до меня вдруг дошло, что все это время нас укрывал его плащ.

Он отстранился, садясь рядом. Я тоже села, подтянув колени к груди. Застегнутая блузка прилипла к телу. Порыв ветра, влетевший в окно, обдал прохладой.

Тесла снова набросил плащ мне на плечи, расправил, кутая оголенную шею. Подобрал с пола брюки.

– Откуда это? – спросила я, ведя ладонью по его спине.

– Шрапнель, – коротко ответил он. Звякнула пряжка ремня – металлический волк защелкнул свою пасть.

– Шрапнель...

Колючее слово застряло в горле. Не думала, что она еще где-то используется. Разве что какие-нибудь психи из укрытия или бандюки могут поставить пушку для защиты своей территории. С них станется... Но зачем стрелять из такого орудия по людям?

Я кашлянула, подтягивая штаны. Застегнула молнию. Взгляд упал на рубашку Теслы – она лежала изнанкой вверх, и мне был хорошо виден ворот. Потертая черная ткань без следов обязательной метки.

Я прищурилась, всматриваясь в переплетения нитей. Никаких обрывков, ни следа прокола. Метка не оторвалась – ее просто никогда там не было.

Очередной порыв ветра показался ледяным. Еще один факт, еще один кусочек мозаики. По метке на одежде твой труп всегда опознают. Разведчик может забрать себе вещи, но обязательно принесет споротую метку – как знать, вдруг при жизни ты был кому-то дорог? И, возможно, этот кто-то даже всплакнет, когда от тебя останется только обрывок истрепанного материала с криво вышитым именем. Никто не вызверится, увидев на пришлом твои вещи, – это пустоши, и это закон волчьей стаи. Даже если пришелец будет твоим убийцей, это всего лишь скажет о том, что из вас двоих именно он оказался сильнее.

А если плакать по тебе некому, метка укажет разведчику, что он должен воздать почести. Он помолится за тебя придуманному богу, и, может быть, этот бог окажется настолько щедр, что подарит твоей душе покой. Самый последний барыга, захудалый меняла или владелец тухлого притона носит метки, эти индульгенции, шансы на отпущение грехов.

Не носит метку только тот, кто не желает, чтобы его опознали – даже после смерти. Для кого забвение – не пугающая чернота, а верх чаяний.

Тесла молча смотрел на меня. В его взгляде было что-то непонятное – сложная смесь из тепла, сожаления и сочувствия.

Мои пальцы коснулись суховатой шершавой кожи. Провели по щеке – вверх, к косой ниточке, отчеркивающей светлые глаза.

Тесла перехватил мою руку. Вместо шершавости кожи – шероховатая ткань гловелетт. Уже привычно горячие ладони.

– Это прошлое, Ника. – Он бережно, но твердо отвел мое запястье. – То, что ушло и не вернется.

Ответ был неожиданным. Я застегнула пуговицу блузки. Поправила на плечах его плащ, украдкой взглянув на изнанку у ворота. Ничего. Наверное, я удивилась бы, увидев там метку.

Тесла не спешил надевать рубашку. Сидел, снова скрестив ноги, положив ладонь на рукоятку глока. Мой взгляд скользил по его обнаженному торсу, снова ища на коже следы аугментики, выходы портов, разъемы для акумов, что угодно, – и не находя. Только ниточки ало-серебряных узоров на руках, только странную изоленту, закрывающую ногти и подушечки пальцев.

Вот почему он так просто позволил раздеть себя, пренебрегая – в который уже раз – негласными, но незыблемыми правилами. Покажись только тому, кому полностью доверяешь. Но это не тот случай, и доверие здесь ни при чем. Ему просто нечего скрывать. Кроме одного: как он сумел выжить в мире, где без имплантов немыслима жизнь?..

Рана на его левом плече не затянулась до конца. Повязка сползла, обнажив кожу. Темная окаемка, словно траурная канва, очерчивала неправильный абрис. Неровные рваные края – след когтя плакальщика. В середине, внутри темной каймы, расползалось бледное желтоватое пятно.

Вокруг раны чернота переходила в алое. Ветвистые «молнии» все так же бежали по коже, едва уловимо поблескивая. Точно такие же, как на моей левой руке.

Там, на крыше, – это был удар током. Не искра статического электричества, а ощутимый, сильный разряд. «Молнии» – следы этого удара, а их серебристый блеск – частички металла, вплавившиеся в кожу под действием электрической дуги. Вот почему на моей руке эти знаки сконцентрированы вокруг плеча. Но Тесла чист, на его теле нет никаких металлических вставок. Почему тогда его руки покрыты этими «молниями»?

Тесла потянулся к рубашке, но я коснулась его запястья, останавливая. Взглядом указала на рану. Он помедлил. Кивнул. Вынул из кармана брюк сигарету, прикурил.

– Фляжка в рюкзаке.

В бутылку уже натекло на треть. Я встряхнула прозрачную жидкость, коснулась пальцем. Вода не жгла. На вкус она оказалась тухловатой и с оттенком железа, но не едкой.

Я вытащила из сумки мятую жестянку из-под сои, тщательно вылизанную накануне, налила воды до половины, придвинула к огню. Капли на стенках зашипели, исходя паром.

Тесла смотрел мимо меня – куда-то в сереющий прямоугольник окна. Тонкая коричневая сигарета, зажатая меж пальцев здоровой руки, сочилась горьковатым дымом.

Я нашарила в кармане рюкзака фляжку. Бросила на расстеленный плащ.

– Нож.

Прикусив фильтр уголком рта, Тесла одной рукой вынул складной клинок. Темная сталь блеснула на раскрытой ладони.

Отточенное лезвие замерцало красным, жадно облизываемое всполохами огня. Острие потемнело, впитывая костровой жар. Взгляд ловил фигуру Теслы сквозь размытые кольца дыма.

Я отложила нож. Убрала с огня жестянку с бурлящей водой, нацедила густо-зеленого пойла из фляжки. Пар от кипятка быстро рассеивался в холодном воздухе.

Тесла курил, не глядя на меня. Я подошла, присела рядом. Он успел снять повязку, и кусок материала, когда-то бывший моей банданой, сиротливо лежал на штормовке. Бандана заскорузла от крови. Я помяла ее в руках. Дотянулась до своей куртки, сняла с шеи шнурок с заточкой, отпорола внутренний карман и разорвала его надвое. Мягкий заношенный материал скользнул в жестянку.

Тесла молчал, по-прежнему отвернувшись. Я вздрогнула вместе с ним, когда смоченная ткань коснулась его руки. Вода в емкости моментально побурела. А у меня застучало в висках и внутри черепа словно что-то сдавило, когда под слоем смытой полузасохшей крови проступили рваные края.

И я могла поклясться, что где-то там, в глубине, между слоями пергаментной кожи и сочащихся сукровицей мышц серебристо и влажно блеснуло.

Нож уже остыл, отдав весь впитанный жар промозглому холоду. Я сжала в ладони отполированную рукоять.

– Готов?

Мой спутник коротко кивнул. Я вдохнула, перехватывая нож поудобнее.

Первый надрез, секунду помедлив, будто раздумывая, брызнул в стороны, засочился желто-алым. Я подхватила мокрую ткань, стирая вязкий гной вперемешку с кровью.

Отточенное лезвие снова полоснуло вдоль темной каймы. Бурый ручеек рванулся вниз и захлебнулся, впитываясь во влажный материал. К смятой тряпке прилип лоскут почерневшей окровавленной кожи.

Тесла не двигался, зажав в пальцах забытую сигарету. Смотрел в окно, молча, закусив губу. Прозрачные капли блестящими дорожками расчерчивали побледневшие виски.

Я продолжала. Острие снова и снова вгрызалось в омертвевшую кожу, до тех пор, пока вокруг раны не осталось ни одного гадливо-черного кусочка. Кровь заливала руку, мои пальцы скользили в ней – горячей, густой. Драгоценной.

Нож полетел на пол, поверх раны легла сухая ткань. Я обхватила плечо Теслы, прижимая материю плотнее. Частый пульс вливался в меня сквозь подушечки пальцев.

Долгий выдох едва слышно прошелестел в шуме дождя, сливаясь с щелчком зажигалки. Я облизнула пересохшие губы и с тупым изумлением почувствовала на них проступившую соль.

По подбородку стекало теплое, железисто-кислое на вкус. Я утерлась свободной ладонью. Зубами оторвала от куртки кусок изодранной подкладки, смочила в воде. Бросила в жестянку пропитавшийся кровью материал.

– Послушай... – Я сделала паузу, подбирая слова. – То убежище в опоре моста... Возможно, внутри оно действительно хорошо сохранилось.

– Оно заперто. – Струйка горького дыма смешалась с чадом костра. – Так что да, могло и сохраниться.

– Тот район вообще намного целее. – Я выжала ткань. Кровь уже не текла, лишь сочилась крупными ленивыми каплями. Я провела скомканным обрывком по коже, стирая бурые разводы вокруг раны. – Нам еще далеко идти, и наверняка не везде будет, как здесь. Где-то могли уцелеть другие убежища. В них могут быть припасы. Какое-то оборудование...

– Это задержит нас, – оборвал меня Тесла.

– Ну и что? – Вышло резче, чем хотелось. – Пес больше не наступает нам на пятки, пара часов ничего не решит.

Я плеснула из фляжки на ткань, прижала к ране.

– Вот как. – Тесла улыбнулся уголком рта, и я не представляла себе, каких усилий ему это стоило.

Он повернул голову и протянул мне сигарету. Я стиснула кончик фильтра зубами, вдохнув терпкий дым. Закашлялась – затянулась слишком глубоко.

Тесла наконец посмотрел на меня – уже без улыбки. Слегка похлопал по спине. Даже через блузку я ощутила, как горят его пальцы. И как горит моя кожа там, где он коснулся.

– Ты забываешь о наших преследователях, – наконец сказал он. – Мы дадим им лишний шанс.

– Лишний шанс мы им дадим, если мне придется тащить тебя на себе.

– Ну о каком оборудовании ты говоришь, Ника? – Светлые глаза превратились в две узкие щелочки. – Зачем тебе ржавые скальпели?

– Рану надо прочистить. – Еще одна окровавленная тряпка полетела в воду. – Я сделала что могла, но этого мало. Нам нужен гидрохирургический модуль или хотя бы кавитатор. Иначе мы эти шестьдесят миль не пройдем.

Я выпрямилась – и успела заметить в глазах Теслы удивление. Он поймал мой взгляд, и его лицо снова стало непроницаемым. Затянулся, и между нами поплыл серый дым.

Мокрая ткань застыла в моей руке.

Так смотрит человек, впервые слышащий о чем-то.

– Ты медик? – спросил Тесла.

– Нет.

Густые клубы скрывали наши лица друг от друга. Я взяла его руку, снова провела тканью по горящей коже. До рези в глазах вгляделась вглубь раны – ничего. Неужели показалось?..

Я отпорола второй карман, приложила сухой обрывок к ране и замотала сверху банданой.

– Не обязательно быть медиком, чтобы распознать нагноение и некроз.

– Но ты разбираешься в оборудовании.

– Любой биохакер разбирается. – Я пожала плечами. – Сложно не знать, чем тебя регулярно режут и шьют.

Бандана слегка порозовела – блеклые пятна поверх высохших разводов. Я закрепила ее на плече Теслы. Дым рассеялся, смешавшись с дождем за окном. Мой спутник провожал серое облачко взглядом. Его профиль казался бумажным на фоне выцветшей стены.

Я порывисто наклонилась. Губы быстро коснулись лба – прохладного, сухого, с легким налетом соли.

– Я сейчас.

Поднялась, унося с собой жестянку. В ней плескалась частичка его.

В комнатушке я не стала закрывать дверь. Поставила емкость на пол, оперлась руками о грязный бортик ванны.

Либо он действительно чист, либо играет со мной. Только ребенок не знает, что такое кавитатор. Каждый, кому хоть раз вживляли имплант, в курсе всех варварских орудий кракеров. Подобное не забывается. Никогда.

Я медленно выдохнула, глядя на свое отражение в мутной воде. Знаки на коже – раз. Мертвый пес с опаленной шерстью – два. Удар током – три. И блеск, серебристый блеск в глубине раны – он не мог мне почудиться. Я видела то, что видела.

Тесла играет со мной. Разъемы наверняка скрыты под изолентой на кончиках пальцев. Акум может быть вживленным и подзаряжаться от внешней батареи. Это неудобно и рискованно, но такие технологии есть. Тесла мог заряжать его, пока я спала. Тогда все встает на свои места. Все, кроме одного: зачем ему лгать?..

Когда я вернулась, в его руке остался только фильтр. Тесла взглянул на меня. Будто до этого все его внимание было приковано к сигарете, а теперь в поле зрения нашлось место для чего-то еще.

– Хорошо. – Щелчком пальцев мой спутник отправил окурок в окно. – Если нам попадется убежище, мы его вскроем. И будем надеяться, что там нас поджидает что-нибудь полезное, а не нафтерская ловушка.

Он помолчал. Набросил рубашку, поморщился, расправляя рукава. Я наклонилась, касаясь потертого манжета. Однако он отвел мою руку – мягко, но настойчиво, – и поднялся. Я прикусила губу.

Тесла застегнул последнюю пуговицу, снова оставив распахнутым воротник. Железный волк на пряжке ремня косил мертвым глазом.

– Но сначала ты скажешь, кто нас преследует.

Сердце ухнуло вниз. Как он узнал?..

Мой спутник как ни в чем не бывало глотнул воды и взял за лапы тушку одного из убитых борратов. Блеснуло, разворачиваясь, лезвие ножа. Тесла надрезал шкуру животного и бросил на меня взгляд исподлобья. Светлые глаза потеряли прозрачность, налившись закатным янтарем. Влажная слипшаяся прядь волос упала на лоб.

Я подавила вздох. Завернула манжеты блузки, каменными ногами шагнула к нему, взяла вторую тушку. Лохматое тело уже остыло и оттого казалось еще более тощим и жилистым.

– Как ты понял?

– Ты торопишься, Ника. – Густая бурая кровь боррата закапала на пол. – И нервничаешь больше, чем хочешь показать.

– Вообще-то этоя настаиваю на убежище. – Заточка полоснула по шее дохлого зверя.

– Вот именно.

Я стиснула зубы. В этом коротком «вот именно» было все: и понимание, что я просто не желаю нас задерживать; и подтверждение, что лучше потерять пару часов, чем взвалить на себя обузу или встать перед нелегким выбором – бросить спутника либо тащить его на себе, хотя и выбор здесь иллюзорен, ведь безнадежных положено бросать... И осознание того, что для меня на первом месте вовсе не здоровье моего нанимателя, – осознание и спокойное принятие. И легкое, даже небрежное считывание – моего беспокойства, страха перед наступающей угрозой, боязни потерять хоть какую-то защиту и наивной попытки прикрыться мнимой заботой...

В повисшей тишине на пол вязко шлепнулась шкурка. Тяжелый дух сырого звериного мяса наполнил комнату.

– Ника?

– Не называй меня так!

Слова вырвались против воли. Я чертыхнулась, но было поздно. Тесла приподнял брови:

– Почему?

– Не люблю, когда меня называют по имени. – Я уставилась на спутанную шерсть боррата, старательно отделяя шкуру от плоти.

– Почему?

Прозвучавший во второй раз вопрос эхом отозвался где-то внутри. Почему? Потому что я вовсе не Ника.

Глава 17

Тварь из пустошей

Это прозвище я взяла себе в шестнадцать, когда впервые сумела одержать победу над тварью из пустошей. Со временем прозвище превратилось в имя, а я до сих пор не знаю, кем или чем была эта тварь. Но каждый месяц мне снятся ее пронзительные глаза – то льдисто-синие, то закатно-желтые в обрамлении обвисших серых век.

Я встретила тварь там, где не ожидала встретить никого, – на ближнем краю пустоши, в «оранжевой» зоне. Это была полоса относительной безопасности, хотя и здесь стоило остерегаться как мутов, так и других разведчиков. Несмотря на негласное правило взаимопомощи при встречах, один искатель всегда найдет у другого то, чем хотелось бы завладеть. Поэтому я поначалу избегала дальних областей «оранжевой» зоны, граничащих с «красными». И лишь спустя много лет поняла, что лежащие к северу малоизведанные территории гораздо проще для понимания. В них, по крайней мере, стоит опасаться только тварей на четырех ногах.

Это был мой второй поход в «оранжевую» зону, если не считать многочисленных детских вылазок на окраины пустоши. Тщательно изучив карту, я решила забраться в одну из сохранившихся высоток, давным-давно бывшую чем-то вроде архива. Меня всегда привлекали книги. Я прекрасно знала, что ни одной книги в архиве не найду, но когда это зеленая молодость слушалась голоса разума?

Итак, я пошла. Облазила все здание, не обнаружив ровным счетом ничего, кроме пыли, мусора и обломков. В одной из комнат подобрала старую гайку и гордо подвесила ее на веревочке к рюкзаку. Трофей.

Возвращаться ни с чем (не считая гайки) было стыдно, и я решила слегка продлить маршрут, углубившись в зону. Итогом похода по подвалам и этажам высоток стали порванные штаны, куча паутины в волосах и бешено стучащее сердце, когда я пулей вылетела из очередного здания, до смерти перепугавшись упавшего кирпича.

А еще итогом стала задержка в несколько часов, которая означала, что мне придется ночевать в пустоши.

Осознание этого не вызвало у меня и тени страха, в отличие от треклятого кирпича. Я вспомнила правила поведения в «оранжевой» зоне ночью и стала обустраивать временное пристанище. В одном из зданий нашла укромный уголок, закрытый с двух сторон, и села на пол, сжимая в руках карабин. Так просидеть мне предстояло до утра.

Конечно же, я заснула. И конечно же, когда пробудилась от шороха, карабина у меня не оказалось. А оказался он у какого-то серого чудища, которое, сжимая в руках (или лапах?) приклад, стояло передо мной в бледном лунном свете.

Надо отдать мне должное – вскочила я быстро. И даже умудрилась при этом не треснуться ни обо что головой. Выхватила длинный охотничий нож – это движение я тренировала долго, но никак не ожидала, что оно мне понадобится так скоро.

Нож против карабина – смешно, конечно. Но я надеялась, что двуногая серая тварь не умеет обращаться с огнестрельным оружием.

Надеялась зря. За долю секунды карабин оказался наведен на меня. Нас разделяло не больше пары футов, и я отчетливо помню круглое блестящее отверстие ствола и запах машинной смазки оттуда. С тупым изумлением я услышала треск взводимого курка. А потом, заорав, бросилась на тварь, размахивая ножом.

Я целилась ей в живот, подныривая под держащие карабин руки. Потом уже вспомнила, как мелькали в голове обрывки наставлений. Но в тот момент для меня не существовало ничего – только морщинистая серая кожа, в складках которой я с ужасом увидела маленькую темную ямочку.

Мой нож вошел точно в пупок твари, но она все же успела приложить меня карабином по голове. Я грохнулась на пол, и тварь упала сверху, заливая меня густой вязкой кровью. Сквозь шум в ушах я чувствовала, как она барахтается, пытаясь перевернуться. Перед глазами мелькнули длинные серые пальцы, не выпускающие приклада. Я резанула ножом наугад по этим пальцам. Тварь не издала ни звука. Я слышала только ее хриплое частое дыхание. Оно не пахло ничем, кроме пыли.

Пальцы исчезли из поля зрения, я поднатужилась и спихнула с себя тяжелую тушу. Тварь упала на бок, хрипя и шевеля ногами. Я встала на колени и нанесла ей несколько ударов в спину – неглубоких, но, несомненно, болезненных. Она перестала шевелиться, и только по вздрагивавшим плечам я поняла, что тварь еще дышит – но уже точно не поднимется вновь.

Наконец-то ко мне вернулась способность осознавать происходящее – видимо, потому, что ощущение смертельной угрозы пропало. Я поднялась и обошла тварь, наклонившись над нею. С серого лица глянули те самые глаза...

Потом меня долго рвало – от ужаса, омерзения и понимания, что я перешагнула черту. Из той, которая не убивала, я стала убийцей, и назад дороги не было. Вместе с тварью я прикончила прежнюю себя и теперь выплевывала ее со слюной и желчью.

Существо издохло лишь через несколько часов, с восходом солнца. А я сидела в углу, сжимая нож, и моя кожа была липкой от чужой крови. Я видела, как еле шевелится грязная тряпка на дрожащих бедрах твари. Эту тряпку я разглядела только утром, когда первые лучи рассеяли ночной полумрак. Жалкий лоскут ничего не скрывал и казался лишь данью какой-то старой привычке. Именно вид этой импровизированной набедренной повязки стал моим главным спасением впоследствии, когда я пыталась убедить себя, что убила всего-навсего старое мутировавшее получеловеческое отродье, у которого сохранились в лучшем случае примитивные рефлексы. Но, выдирая карабин из начинающих коченеть пальцев, я старалась не смотреть в лицо твари – лицо с застывшими, остановившимися, слишком ясными глазами...

– Думаешь, это был человек?

Освежеванные тушки борратов повисли над пышущими жаром углями. Хилый жирок закапал в огонь.

– Это был мут. – Я стряхнула с ладоней кровь и обрывки шерсти. – Очень странный мут – ни до, ни после таких не видела.

Я потерла руки. На кистях и запястьях остались красные разводы.

– Но Гнев Господень породил много странных существ.

Самодельный фильтр сочил по капле прозрачную воду. Тесла подхватил бутылку, ополоснул руки и полил на мои подставленные ладони. Вода была тепловатой.

– Однако этот мут не имеет отношения к тем, кто преследует нас.

– Ты спросил про имя – я ответила.

– Я спросил не только про имя.

Я отвернулась. Отерла ладони о брюки. На пол плеснула вода, звонко разбиваясь о бетон и обломки паркета.

– Пока идет дождь, мы в безопасности. – Горячая рука мягко опустилась мне на плечо. – Все сидят на месте – и мы, и они. Их машина, если она и есть, осталась по ту сторону реки. Даже найдя объезд, они продвинутся ненамного – ни один автомобиль по этим руинам не проедет.

Не поднимая головы, я молча смотрела на сырой пол. Тесла отнес опустевшую бутылку к окну. На ее гладких боках алели кровавые полосы.

– Они могут быть совсем рядом. – Вязкие слова с трудом протолкнулись через горло. – Нюхать дым от нашего костра, прямо сейчас.

– Если они собирались держаться рядом, для чего им был пес?

Тесла приблизился, обходя меня. Остановился напротив, приподнял мое лицо, заставляя посмотреть ему в глаза. Бездонные черные зрачки застыли в янтаре радужки.

– Я уверен, что они далеко. И наш ужин унюхают разве что местные муты. – Тень улыбки скользнула по губам моего спутника. – Но и те вряд ли решат подпалить свои шкуры под ливнем.

В его словах был резон. Но картина не складывалась. Зачем Немому все эти выкрутасы с псом? Решил поиграть в охотника? Просто убить жертву скучно, нужно ее сначала загнать... Но он гнал нас достаточно долго, почему не убил, когда Тесла разделался с псиной? Неужели ему интересно, куда мы направляемся? Или он не наигрался? Или – как мне хотелось бы верить – и вправду потерял наш след...

– Теперь, без пса, они не смогут нас так легко обнаружить. – Тесла убрал руку. Шагнул мимо меня – соль, кровь и хвоя – к костру, шипящему от натекшего жира. – Этот город огромен, в нем легко затеряться. Именно это мы и сделаем. Пойми, Ника... – Он оборвал сам себя. Помолчал, переворачивая над огнем коричневые тушки. – Пойми, если бы они были рядом и хотели нас прикончить, то уже стучали бы в нашу дверь крупным калибром. А если они рядом и выжидают, то мы можем обнаружить их раньше, чем они перестанут выжидать. Но я все-таки ставлю на третий вариант: они не знают, где мы. И не узнают.

Он выпрямился и сплел руки на груди.

– Но, если все-таки мы с ними пересечемся, мне нужно понимать, кто они и чего хотят.

Я отвернулась.

– Зачем? – Вышло жалко.

– Затем, что врага надо знать в лицо. – Слова будто нанизали на железную проволоку. – Не тебя этому учить.

– Это не твой враг, – глухо сказала я.

– Сейчас это решать не тебе. – Проволока исчезла, точно ее выдернули, но слова не обмякли, оставшись жесткими. Непоколебимо-настойчивыми. – Итак?

Я закрыла глаза. Воздух давил на плечи. Легкая блузка вдруг стала каменной, и все тело наполнилось неподъемной тяжестью. Я долго молчала. Что изменится, если расскажу? Хуже явно не будет.

Щеки залила горячая краска. Я и так уже виновата, и он это понял. Надо рассказать. Пусть знает, что нас преследует псих. Тогда он сможет лучше защитить себя...

Я обхватила плечи руками. Влажные пальцы скользили по нейлону блузки.

– Его называют Немым. – Проклятая кличка оставила во рту мерзкий привкус, прилипла к губам гадливой слизью. – И я убила его брата.

Брови Теслы слегка приподнялись.

– То есть это он так думает... – Я поежилась, натянула рукава на озябшие пальцы. – Потому что, кроме меня, винить можно только самого братца.

Тесла слушал молча. Его лицо стало непроницаемым при первых же словах. Он не перебивал и не задавал вопросов – и мало-помалу история полилась сама.

Я рассказала ему. Как нам достались похожие машины. Как нервно озирался Горан, явно участвовавший в таких гонках впервые. Как я, глядя на него, прорицала себе легкую победу. Как спокойно сжимала руль, видя полные ужаса глаза соперника в стремительно летящем навстречу седане.

Как он предсказуемо свернул в последний миг. И как совершенно неожиданно вслед за его машиной развернуло мою, и я еще не успела изумиться, когда впереди вдруг вздыбилась железная стена.

Позже, в те долгие дни в ангаре, мне все объяснили. Горан струсил, но свернул слишком поздно. Его машина зацепила задним крылом мою, и нас обоих выбросило на железное ограждение бана. Он умер мгновенно: перелом шейных позвонков. Мне повезло больше. Его добро стало моим, но весь выигрыш и почти все запасы ушли на расчеты с кракерами банды. Пустынные Лори признали мою правоту и законность победы, а слово банды пустынников многое значит. Но не для Немого...

Я рассказала Тесле свою историю – путано и сбивчиво с непривычки, опуская детали. Рассказала то, что действительно было важным. То, что до этого момента открыла только одному человеку – моему заклятому врагу. Немой не слушал меня тогда, не желал слышать, как будто был лишен не языка, а ушей. Тесла слушал. Но его лицо оставалось бесстрастным.

Внутри меня все вскипело. Я порывисто шагнула к сумке, нащупала акумы, быстро отсчитала пятнадцать.

– Вот! – Тяжелые брусочки полетели на расстеленный плащ. – Часть пути мы все же прошли, остальное я возвращаю. Этого достаточно?

– Нет.

Тесла переступил через акумы, даже не взглянув на них. Нас разделял всего шаг. Он поднял руку – я дернулась, отшатнувшись, спина уперлась в отсыревшую стену.

Он взял мое лицо в свои горячие ладони:

– Ника, мы продолжим путь.

– Потому что здесь ты точно не найдешь другого проводника? – Мои щеки горели – от стыда и от касания его пальцев. – Вернись на станцию. Я дам еще два сверху. В качестве компенсации за потерянное время. Или иди дальше сам. Дорогу знаешь. Увидишь что живое – стреляй, потом разберешься. Ты не пропадешь.

– Не пойдет.

Его руки жарко пахли костровым дымом и резко, солоно – кровью.

– Ника, ты нужна мне.

Он отпустил мое лицо и отстранился так неожиданно, что я едва не потеряла равновесие – словно из-под ног выдернули единственную опору.

– Поскольку наш преследователь не внемлет голосу разума, – спокойно продолжал Тесла, – нет смысла с ним идти на контакт.

Этот будничный тон и резкая смена темы окончательно выбили из колеи. Меня будто ударили под колени. Я сползла по стене, осев на размокший паркет.

– Он превосходит нас силой, – добавил мой спутник. – Но мы пока что выигрываем в расчетливости.

Тесла снял с огня поджаренную тушку боррата, насаженную на толстые щепки. Протянул мне – из-под коричневой корки капал темный сок. Я машинально взяла дымящееся мясо, держа за кончики деревяшек.

Из всего сказанного в голове осталось только одно слово:нас. Осело в сознании, как оседает мутная глиняная взвесь во взбаламученной воде. Застыло, замерло и выкристаллизовалось, оставив после себя чистое прозрачное понимание.

Хрустящая корка заскрипела на зубах присохшим пеплом. Я вгрызлась в жилистое безвкусное мясо. Мне и в голову не приходило, что он будет искать какие-то пути решения. Зачем?.. Мы разойдемся, и «немая» проблема снова останется только моей. Разве что Немой решит отыграться на моем нанимателе. Только поэтому Тесла мог размышлять над тем, как избавиться от слежки. Только поэтому.

Я нужна ему как проводник, как источник знаний. Он не хочет терять время на новые поиски. К тому же дорога назад небезопасна. Один псих, даже очень упертый и злобный, не перевешивает всех минусов альтернативного варианта.

Тщательно обглоданная кость полетела в костер. Я хороший проводник, получше многих. Такие нарасхват. Он понимает, как ему со мной повезло. Вот и все.

Вот и все.

Глава 18

Колосс

Едва дождь перестал полоскать останки мегаполиса, мы покинули вконец размокший номер и двинулись дальше. Бутылки, полные очищенной воды, приятно тяжелили сумку. Остатки жареного мяса уместились меж ними.

Мутное небо устало нависало над нашими головами, задевая руины строений. В прорехах туч порой мелькали серо-черные стены – казалось, на город набросили огромное истрепанное покрывало.

Первые несколько кварталов мы шли, постоянно оглядываясь. Я проклинала про себя не работающий радар, спиной ощущая взгляды мертвых зданий. Но они оставались единственными, кто смотрел на нас.

Мало-помалу мы сбавили шаг. Чувство чужого взгляда притуплялось, оседая едва заметным зудом на самой границе осознания. Говорить не хотелось. Мы молча пробирались через завалы, обходя груды раскрошенных пеноблоков и нагромождения битых кирпичей. И чем дальше шли, тем меньше попадалось целых зданий. От большинства сохранились лишь отдельные стены или огрызки стен, сиротливо-злобно щерящие сколы бетонных зубов. Мы старались идти подальше от руин, держась середины того, что когда-то было проспектом. Позади оставалось достаточно искусственных препятствий, способных защитить от шальной пули, но ощущение открытости всем ветрам не проходило.

– Я думал, это в пустоши мы как на ладони, – негромко произнес Тесла.

Город молчал. Тишину нарушали только наши шаги – хруст ботинок по обломкам, стук трущихся под подошвами камней – и свист ветра в редких оконных проемах. Но стоило притормозить – и до слуха сквозь шелест одежды и скрип защитной ленты на лице доносились другие, далекие звуки. Скрежет невидимых стальных листов, словно стрекотали где-то гигантские железные цикады. Тонкие взвизгивания и вой, сливавшиеся со стонами ветра. И беспорядочные удары, похожие на перестук мелкого каменного дождя по жестяной крыше.

Мертвый город жил своей посмертной квазижизнью. Но среди всего этого, среди вздохов и ворочанья мелких живых существ внутри огромного неживого не звучало одного, самого главного: короткого щелчка затвора. И хотя мои пальцы вросли в холодную рукоять вальтера, внутри крепла надежда – нам все-таки удалось уйти.

Вокруг внезапно посветлело. Я бросила короткий взгляд на небо, но его по-прежнему скрывали плотные тучи.

Здания по бокам, сжимавшие бывший проспект костлявыми культями, вдруг расступились. Квартал закончился, резко оборвавшись, как будто отсеченный острым ножом.

Перед нами расстилалась пустошь. Не та выглаженная солнцем степь, что окружала мегаполис, а пустошь рукотворная, из спекшихся в комковатую массу обломков. Бесформенные куски, сплавившиеся в одно гигантское бугристое поле, уходили вдаль до самого горизонта.

Мы застыли на краю этой голой равнины. Город позади дышал хищно и жадно, дышал прямо в затылок, как незаметно подкравшийся враг.

Я взглянула на Теслу. Он стоял совсем рядом – дистанция в положенные два шага казалась такой короткой – и, прищурясь, разглядывал пустошь.

– Там что-то есть, – наконец сказал он. – Там, в центре.

Я протянула ему свой бинокль. Сплавленные обломки напоминали недавно увиденных мумий. Ко рту из желудка поднялась горечь, и я сглотнула, сосредоточившись на моем спутнике.

– Это котлован. – Палец в обмотке изоленты застыл на верньере бинокля. – Огромный, с милю шириной.

– Котлован?.. – Я почему-то вздрогнула. – Что в нем?

– Отсюда не разглядеть. – Тесла опустил бинокль. – Что-то темное. Может быть, вода. Увидим.

Я оглянулась на высящиеся позади руины, но не нашла ничего пригодного в качестве обзорной площадки. Догадка пришла неожиданно.

– Мы не пойдем через этот могильник.

– Почему? – Тесла повернулся ко мне. Прищуренные глаза казались темными прорезями. – Твоя сигналка молчит.

– Вот именно. – Я достала из кармана приборчик и выложила на раскрытую ладонь. Так и есть. – Посмотри. – Мой палец уперся в дисплей, на котором мрачно моргали черные нули. – Здесь озоновая дыра. Над этой поляной и еще немного по краям. Нам надо вернуться.

– Озоновая дыра? – полуповторил-полуспросил Тесла. – Значит, пересечь эту равнину мы не сможем.

Что-то в его голосе заставило меня пояснить:

– Это рискованно, особенно если разойдутся тучи. Если не разойдутся, приятного тоже мало. Мы не знаем точных размеров пустоши. Можем не дойти – или дойти и сильно пожалеть. Вдобавок не известно, что в котловане.

Я взяла у Теслы бинокль и спрятала в сумку. Потертый пластик еще хранил частички его тепла.

– Надень маску, – посоветовала я. – Запасные глаза стоят дорого.

– Вот видишь, – заметил Тесла, – без тебя я совершил бы ошибку.

В его словах едва уловимой тенью скользнула насмешка. Я вскинулась – но взгляд наткнулся на непроницаемое зеркало блестящих линз.

– Найдем обходной путь.

Не дожидаясь ответа, я отвернулась и двинулась прочь. Плесневое пятно солнца просвечивало сквозь облака, оставаясь по правую руку. Я держала в уме направление, сворачивая в относительно проходимые переулки и стараясь не слишком удаляться от пустоши. Хруст камней позади говорил, что мой спутник не отстает. Я слышала его ровные шаги. Удивительно, но чувство смутной опасности исчезло. Если там, на мосту, я не ощущала тыл надежно прикрытым, то теперь все изменилось – словно вместе с рекой мы пересекли некую границу, за которой остались подозрение и недосказанность.

Впрочем, возможно, граница пролегала не по мосту, а в гостиничном номере.

За очередным поворотом нас встретил полумрак. Растрескавшийся асфальт серой лентой вливался в исполинского блочного монстра, чьи стальные перекрытия не смогло поколебать даже неумолимое время. Колосс нависал над нами, его верхние этажи терялись в мутных тучах. Стены, некогда стеклянные, теперь напоминали железные соты. Свет запутывался в них, поглощаемый десятками металлических квадратов.

«Заходим?» – одними губами спросила я.

Тесла еле заметно кивнул. Поднял руку в уже знакомом жесте, обходя меня. Глок мерцал червленым серебром в его ладони.

Я пропустила моего спутника вперед. Колосс казался безжизненным, ни единое движение не тревожило застывшие клетки-соты. Ничто не шевелилось в решетчатой груди исполина. Стоящие рядом здания тоже были тихи.

За десяток шагов до небоскреба дорогу пересекала серебристо-рыжая паутина натянутой проволоки. Тонкие клинья, вбитые в асфальтовые расселины, еще не успела покрыть вездесущая грязь.

– Свежее. – Тесла провел ладонью над проволочными мотками.

Рукотворная преграда тянулась вдоль всего фасада. Кривые железные нити, кое-как зацепленные друг за друга, провисли на разномастных столбиках. За ними, посреди дороги, древним колодезным журавлем торчал поднятый приржавевший шлагбаум.

– Нам стоит верну...

Я не договорила. Резкая сыро-гнилостная вонь вдруг наполнила воздух, врываясь в рот и нос сквозь маску, и вместе с ней до слуха донесся протяжный, одновременно злобный и жалостливый, стон.

– Проклятье!

Я отступила к проволочному заграждению, поднимая вальтер. Краем глаза отметила, как Тесла сдвинулся ближе ко мне, как угрожающе блеснул сталью глок.

Стон нарастал, раздаваясь откуда-то справа. Нарастала и вонь, становясь почти физически ощутимой. Казалось, я уже слышу шлепки падающего мяса.

– Надо уходить! – Взгляд не отрывался от примыкающего проулка, зажатого между двух зданий. – Он сейчас будет здесь.

С мучительным воем, заставившим все внутри зазвенеть, из проулка выдвинулась лобастая башка. Мясопад, огромный зверь размером с три нафтерские машины, с натугой протискивался между домами, обдирая бока о стены. В багровой кровоточащей коже торчали деревянные занозы – видимо, монстр откуда-то выбрался, выломав дверь.

Широкий проспект вдруг стал очень тесным. Всю правую часть преграждала туша зверя, от движений шишковатой башки в стороны летели сбитые камни. Дом слева представлял собой груду кирпича и расколотых плит. Сзади мрачным исполином нависал стальной колосс, распахнув алчную пасть.

Я перехватила вопросительный взгляд Теслы. Ствол глока смотрел в одну точку – туда, где у монстра когда-то были глаза. Я мотнула головой.

«Назад», – показала знаками.

Мясопад мучительно-медленно выползал из переулка, задирая к небу бесформенную морду. Вой, несущийся из раззявленной пасти, отдавался во всем теле тягучей вибрацией, разрывал голову, оглушал. Изнутри поднималась волна тошноты.

Я на ощупь раздвинула руками проволоку позади себя, не в силах отвести взгляд от монстра. Эти несчастные не могут бегать, не способны наброситься, но почему-то никак не получалось перестать смотреть на эту гору гниющего мяса, уже разлагающуюся, однако еще безжалостно-живую.

Тесла уже был за оградой, оттягивал сплетения проволоки, помогая мне пробраться. Я пролезла на ту сторону, цепляясь одеждой за ржавые колючки. Мясопад только наполовину выдвинулся из переулка. Он тупо пер вперед, вряд ли что-то видя и тем более – понимая.

Узорная гравировка глока сверкнула, ловя тусклый луч солнца.

– Пристрелить его? – В голосе Теслы, наклонившегося к самому моему уху, звучала только жалость.

– Не выйдет. – Я сглотнула, давя тошноту, и заставила себя отвернуться от зверя. – Идем.

Мы вбежали под железные своды улья-исполина. Стоны мясопада гулко отдавались среди перекрытий. Ленту шоссе пересекали упавшие балки и согнутые от коррозии столбы фонарей. Серость асфальта переходила в черное, теряясь в темноте нутра этого чудовищного строения.

– Наверх! – Я углядела техническую лестницу, прицепившуюся к узкой решетчатой конструкции над дорогой.

В глазах Теслы мелькнуло удивление, но он не стал задавать вопросов. Ржавая лестница висела на соплях, грозя вот-вот оборваться. Перебирая руками и ногами, я влезла на мостик. Он точно так же терялся во мраке, убегая вдаль вместе с бывшим шоссе. Подтачиваемые ржой тонкие перила по бокам истончились еще больше, местами прогнувшись под собственной тяжестью.

– Что теперь? – Тесла рядом со мной не отводил взгляда от монстра.

– Пройдем здесь, – кивнула я на мостик. – Надеюсь, он достаточно длинный.

– Достаточно для чего? – Взгляд светлых глаз Теслы замер на мне. – И почему не пройти по дороге?

– Это опасно. – Я сплюнула вниз.

Мясопад уже выполз из переулка, его туша распласталась на асфальте, туго колыхаясь с каждым движением. Огромный зверь. Наверняка взрослый, хотя с таким же успехом он мог остаться детенышем. Скорее всего, при жизни он был кем-то крупным. Возможно, степной собакой или вепрем. Был, пока ветер не вдул в его ноздри споры слоновьего гриба, пока эти споры не разрослись в нем, выпуская вирусов-симбионтов, и те не проникли во все уголки тела, плодясь с немыслимой скоростью, умножая его плоть и пожирая ее.

Мясопад переступил тем, во что превратились его ноги. С брюха отвалился кусок бордово-фиолетовой мякоти.

– Они скоро явятся.

– Кто?

– Падальщики. – Я отвернулась. – И волки. Вот им-то лучше не попадаться.

Мы двинулись вперед по узкому мостку – я впереди, Тесла сзади. Ладонь на перилах то и дело натыкалась на толстые витые жгуты – металлические тросы, поддерживающие мост. За нашими спинами стонал и скребся мясопад, и вскоре к его воплям примешались другие звуки: визгливое жадное тявканье и протяжный вой. С их появлением стоны зазвучали громче и отчаяннее. Они стали влажными, словно огромный зверь захлебывался, – а тявканье из злобно-голодного переросло в довольное, едва ли не ласковое. В сытое.

Я шла, вглядываясь в полумрак и старательно ловя сквозь эту какофонию стук своих шагов. Мясопада невозможно пристрелить – просто потому, что пуля застрянет в полумертвых слоях плоти, не причинив тому вреда. Выстрел его не убьет. Положить конец мучениям чудовища могут только другие звери.

Хлюпающие вопли рвали воздух, и к миазмам разложения добавился другой запах – запах горячей крови.

Я не включала подствольник до тех пор, пока тьма окончательно не обступила нас со всех сторон. Ведя одной рукой по невидимым перилам мостика, другой я вдавила кнопку фонаря.

Сердце дрогнуло, замерло и ухнуло вниз.

Впереди стоял человек.

Глава 19

Нас всех зовут Ньют

Щеку обдало волной горячего воздуха. Пахну́ло нагретым металлом. Рядом, прежде чем я успела поднять вальтер, мелькнула рука Теслы. Спиной я ощутила жар его тела – он не мог обойти меня на узком мостике и заслонить собой, но его глок застыл между мной и незнакомцем словно барьер.

Однако незнакомец не спешил нападать. Он широко повел рукой, в которой не было никакого оружия. Длинные белесые волосы свешивались из-под низко надвинутого капюшона.

– Идите со мной.

Голос был женским.

И, ни слова больше не говоря, незнакомка повернулась спиной к нацеленному на нее пистолету и двинулась по мостику в темноту. Луч подствольника выхватывал ее неширокие плечи под темной хламидой, чуть выпирающие лопатки на ссутуленной спине, стянутую поясом талию.

Я оглянулась на Теслу, скорее почувствовав, чем встретив взгляд золотых глаз. Он убрал глок. Я не видела его лица – только черный абрис на фоне отдаленного серого провала, картонный силуэт поверх светлого пятна. Силуэт слегка кивнул, и я кивнула в ответ.

Позади нас выли и бесновались звери. Вопли мясопада замолкли, но тявканье падальщиков и глухие взрыкивания волков раскатывались под сводами небоскреба. Альтернативой было возвращение туда, где пировали на кровавых останках вечно голодные хищники.

Незнакомка уже успела отойти на приличное расстояние. Она не оборачивалась, ровно ступая по скрипучим железным мосткам, будто знала, что мы идем следом. Или будто ей было все равно, идем ли мы.

Мостик тянулся и тянулся. Серый просвет позади превратился в блеклую точку, а мы все двигались вперед. Желтоватое пятно фонаря заключало нас в магический круг, не давая раствориться во мраке. Четкий перестук шагов – впереди и сзади – словно отграничивал меня от окружающего мира, обрезая все прочие звуки.

Спина незнакомки, плывущая передо мной, вдруг сдвинулась в сторону – женщина свернула, так легко и уверенно, будто знала все ответвления мостков наизусть. По-прежнему не оборачиваясь, она прошла по короткому боковому настилу и полезла вверх, быстро перебирая руками перекладины лестницы.

Взбираться с пистолетом в руке было неудобно, и я замешкалась. Луч фонаря прыгал по ржавым железкам, оставляющим на моих ладонях охряные следы. Лестница оказалась недлинной – ботинки незнакомки уже исчезли в черном провале за последней перекладиной. Сжимая мокрую рукоять вальтера, я глубоко вдохнула и заглянула в проем.

Незнакомка стояла там – все еще спиной ко мне, широко расставив ноги. Она наклонилась, одной рукой шаря на полу, а другой ныряя в карман. Мой палец скользнул к спусковому крючку, но тут что-то чиркнуло, резко запахло паленым, а на стене за плечом провожатой заметались размытые тени. Язычок огня заплясал возле ее ботинка. Незнакомка села, наконец-то повернувшись к нам.

Я выбралась в комнатушку. В мечущемся свете она казалась больше: гротескные тени визуально расширяли пространство. Не убирая оружия, я встала напротив. Тесла, выбравшийся следом за мной, бесшумно замер рядом.

Огонек плясал в старой гильзе, наполненной до краев чем-то маслянистым. Импровизированный фонарь стоял в аккуратно сплетенном гнездышке из проволоки, укрепленном на полу. Грубо скрученный фитиль, сжатый сплющенными посередине краями гильзы, тонул в жирно блестящей жиже, и пламя то взметывалось, то опадало, едва не исчезая.

Кроме нас, в каморке никого не было. Всполохи огня давали достаточно света, чтобы убедиться в отсутствии других выходов. Одну стену загромождало какое-то древнее оборудование со множеством щитков и тумблеров. Я погасила фонарь, экономя заряд акума.

– Я вас не знаю, – сообщила незнакомка. – Вы, наверное, из другого сектора?

– Мы пришли с того берега реки, – ответил Тесла.

Этого, видимо, было достаточно. Незнакомка кивнула и сняла капюшон.

Она оказалась намного моложе, чем я предположила по голосу. Моих лет или даже младше, случайная встречная выглядела совсем девчонкой, и только светлые, почти белые волосы, собранные в два длинных хвоста, парадоксально придавали ей сходство со старухой.

Взрослый голос и «седые» пряди при юной внешности никак не желали сочетаться. Они вызывали какое-то смутное и при этом гадливое чувство насильно состыкованных, взаимоисключающих характеристик – словно куски плоти с одного тела пришили к другому. Но не только это выглядело странным.

В ней все было неправильно. Слегка, не так, как у мутов, но оттого еще более жутко. Муты слишком отличались от нас, чтобы пугать, – просто еще одна форма жизни, порожденная отравой в воздухе и воде. Но эта девушка была человеком, почти человеком – и именно это «почти» ужасало и отвращало сильнее, чем иное «совсем не».

Ее тело словно прошло сквозь какую-то адскую выжималку – как будто кто-то огромный и сильный схватил его и долго, безжалостно мял, тянул и изламывал. А потом бросил то, что получилось: нескладную, нелепую куклу. Жалкую пародию на нас.

Перекошенные плечи – одно чуть выше другого – скрадывались балахоном, но едва уловимая неправильность оставляла привкус странной неоконченности. Асимметрия сквозила во всей фигуре: чересчур длинные ноги, вытянутые руки, угловатое туловище под несуразной хламидой. Непропорционально маленькая голова на тонкой шее казалась чужой, принадлежащей ребенку.

Один, карий, глаз незнакомки смотрел на нас, а второй, голубой, косил куда-то в сторону. Брови, будто повторяя линию плеч, застыли на разной высоте. Короткий нос с широкими ноздрями странно изгибался вбок – не так, как это бывает после плохо сросшегося перелома, а, скорее, словно самый кончик носа кто-то свернул набок и держал так долго-долго, пока хрящи не приняли новую форму. Мягко очерченный рот тоже неуловимо тянулся в сторону. И когда незнакомка улыбнулась, левый уголок ее губ остался почти неподвижен.

– Меня зовут Ньют, – сказала она. – Нас всех зовут Ньют.

– Вас всех? – переспросила я.

Ньют кивнула. Аккуратно завязанные хвосты дернулись.

– Сколько вас здесь?

– Здесь, – она выделила это слово интонацией, – я одна. Это мое прибежище.

Ньют повела рукой вокруг – жест вышел неловким, будто она его еще не отрепетировала.

– А в городе? – включился в беседу Тесла.

– В городе все... – Ньют замялась. – Я не знаю, я не хожу на ту сторону мостов.

Я заметила, как глаза моего спутника блеснули при последнем слове.

– Почему?

– Не люблю воду. – Ньют передернула плечами и отвела за ухо прядь волос.

Ее руки оказались чистыми – насколько это вообще можно было разглядеть в полумраке. Пальцы – точеные, длинные – смотрелись на удивление изящно.

– Ты не знаешь, сколько мостов сохранилось?

– Знаю, – покивала девчонка. – Не хожу, но знаю. С моей стороны видно, по каким мостам еще можно пройти. Их двенадцать.

Двенадцать.Безобидное числительное колюче отозвалось внутри. Тесла говорил о пяти. Значит, либо лгал, либо ошибся. Так же, как ошибся с подсчетом времени до станции Тихий Тупик? Или, что более вероятно, взял данные со своей старой карты. Старой и странной карты, с безнадежно прогнившими сведениями. Я видела ее – там нет никаких уникальных пометок. Ничего, что оправдало бы нужность этого древнего бумажного листка. Если он ищет что-то конкретное, почему не воспользуется относительно новой схемой? У нафтеров совершенно точно есть такие. Менялы хотят за любые чертежи мест из «белой» зоны сумасшедшую плату, но для него, уверена, это не стало бы проблемой... Так зачем?

– Нам нужно выбраться отсюда. – Я качнула головой в сторону, уточняя направление. – Ты позволишь пройти через твой дом?

– Это не мой дом. Это дом всех нас. – Ньют зачем-то посмотрела себе под ноги. – Здесь безопасно, но дальше мостки обрываются. Шакалы будут пировать еще не один час...

Она вдруг закатила глаза, на секунду уставившись куда-то в потолок, теряющийся в густой темноте.

– Три часа... Да, часа три будут пастись на останках. – Взгляд Ньют снова остановился где-то за нашими спинами. – И волки тоже сразу не уйдут, они никогда не уходят тут же... Я вас проведу.

Быстрым движением она наклонилась, прихватив пальцами огонек на конце тлеющего фитиля. Я успела включить подствольник, прежде чем комната погрузилась во тьму.

Мы двинулись обратно – вниз по лестнице и дальше, в чернильную утробу старого многоэтажного монстра. Эхо наших шагов гулко металось под невидимыми сводами, далеко за спиной взрыкивали волки – отголоски их грызни отзывались в сердце холодными волнами.

Я шла замыкающей, держа вальтер так, чтобы луч фонаря освещал дорогу впереди идущим. Старый шаткий мостик стонал под ногами, и порой луч падал на спину Теслы. И тогда в бледнеющем снопе света ярко вспыхивали волокна кевлара, загорались звездами серебристые пряжки на рюкзаке, вздрагивало золото растрепанных волос. Я шла, вдыхая теплый запах: соли, хвои и металла, нагретой кожи, резины и пластика, земли и песка, воды и ветра и чего-то еще, неуловимого, тонкого, дрожащего на самой грани восприятия, словно мираж. Шла и слушала их разговор.

Говорила в основном Ньют. Ее голос, скрипучий, резкий, сливался с дребезжанием мостков.

– Нам придется сделать небольшой крюк. – Слова доносились до меня, смешанные со ржавым шорохом железа, будто с песком. – Ярусы в середине обвалились, там не пройти. Лет пять уже как.

– Давно это здание служит вам домом?

Я вздрогнула. О прошлых событиях не принято спрашивать. Нельзя. Те, кто хочет выжить, спрашивают о настоящем, о том, что имеет значение и несет пользу. Прошлое – удел отчаявшихся, заблудших, праздно любопытствующих. Нельзя спрашивать о прошлом, если не хочешь навлечь на себя беду.

Но Тесла как ни в чем не бывало ждал ответа. Поскрипывали под ногами мостки.

– Сколько помню себя, я всегда жила здесь. – Луч фонаря облил желтым сиянием длинные светлые волосы Ньют. – Мы все здесь жили, мы все отсюда.

– А где остальные?

– Их тут больше нет. Они ушли. Когда упали средние ярусы, время ньютов закончилось.

– Ньют... Что это, имя? – спросил Тесла. В его голосе звучала непонятная неловкость.

– У нас нет имен. Мы слишком разные, чтобы помечать себя как-то еще. Невозможно перепутать одного ньюта с другим.

– Как же вы обращаетесь друг к другу?

– Мы не обращаемся. Но, если нужно кого-то позвать, всегда есть безличное «эй». Кто услышит – откликнется.

– Сложно, должно быть, без имен?

Плечи Ньют приподнялись и опустились.

– А как без них обходятся животные? Они кричат. Привлекают внимание, предупреждают сородичей. Манят самок и пугают врагов. Криком можно многое выразить.

– Но ведь вы не животные, – возразил Тесла.

Ньют вдруг резко остановилась. Темнота впереди нее пожирала пространство, как падальщик. Она развернулась и присела, луч фонаря нырнул следом, зашарил по полу.

Ухватившись за решетчатую секцию настила, Ньют потянула ее на себя. Со скрипом и визгом откидная секция начала поворачиваться на приржавевших петлях. Тесла наклонился, взявшись за решетку с другой стороны.

Я облокотилась о перила мостков, подсвечивая фонарем. Аккумулятор уже начинал разряжаться, и сноп света блек. Но и в этом побледневшем свете я хорошо различала неровные ногти на пальцах Ньют, мелкий мусор в ее волосах, редкие белесые брови. Меня передернуло.

Нехотя люк открылся, с грохотом упав на мостки. Вниз уходила хлипкая лестница. Сварка перекладин вспучилась и покрылась коростой, но Ньют уверенно поставила ногу на первую ступень.

Я подняла фонарь выше. Провал люка канул во тьму, однако Ньют не издала ни звука. Впереди мостки и впрямь обрывались – громоздились кучей смятого железа. Внутри царапнуло – как будто я ожидала иного. Ровных, тянущихся вдаль пролетов, без признаков разлома. Но Ньют не солгала.

Мой взгляд встретился со взглядом Теслы. Его глаза ничего не выражали, оставаясь спокойно-сосредоточенными. Тесла едва заметно кивнул на проем люка, и я нехотя опустила фонарь.

Ньют, или как ее там, уже стояла на нижней ступеньке. Лестница не доставала до пола, и когда Ньют спрыгнула, эхо от удара ее ботинок звонко разнеслось под сводами.

Мы последовали за ней. Тесла включил свой подствольник, и два желтых круга легли на бугристый асфальт. Шоссе тянулось в обе стороны, теряясь во мраке. На растрескавшемся покрытии кое-где сохранилась разметка.

– Нам сюда. – Ньют, так и не доставшая никакого фонаря, зашагала по бывшей дороге.

Вход – или, скорее, въезд – в это колоссальное строение остался далеко позади, обозначаясь лишь крохотной белеющей точкой, но спину все равно сверлило чувство опасности. Хищники не учуют нас сквозь вонь мясопада, но кто знает, что еще может обитать в железобетонном чудовище.

Тесла рядом со мной, видимо, тоже это ощущал. Боковым зрением я ловила его напряженно подобравшуюся фигуру, сощуренные потемневшие глаза под сдвинутой на лоб зеркальной маской. Палец застыл на спуске глока.

Шли недолго. По левую руку остались сломанные мостки, а впереди неясной громадой очертилась куча раскрошенных плит и искореженных балок – обвалившиеся ярусы. Светлее не стало – должно быть, обрушилась только нижняя часть и теряющаяся в облаках крыша исполина по-прежнему оберегала сгнившее нутро.

Перед завалом мы взяли левее, огибая его. Под ногами трещали и пощелкивали камни. Сердце глухо билось о грудную клетку, будто спятивший «адрен» решил выплеснуть в кровь двойную порцию стимулятора. Ньют быстро шагала впереди, лавируя между крупных обломков, и, присмотревшись, я сумела разглядеть под ногами подобие некогда утоптанной тропы.

Обвалившиеся ярусы, видимо, действительно рухнули давно – обломки спрессовались под собственной тяжестью в один гигантский монолитный холм. Тропа петляла вдоль него, забирая все дальше в сторону, пока слева не выросла стена, колючая от множества соляных натеков. Пространство между стеной и завалом все сужалось. Кристаллики соли цеплялись за куртку, ломаясь с легким хрустом. Мы снова шли друг за другом, но на этот раз молча. Тишину нарушали только шорох камней под ногами и стеклянная капель падающих наростов.

Неожиданно Ньют остановилась, снова без предупреждения. Просто замерла прямо посреди тропы, обливаемая светом двух подствольников. Задрала голову, поводя ею, как будто принюхиваясь.

Над нами нависала бездна. Черная пропасть пустоты, в которой терялся луч фонаря. Пропасть скалила зубы из арматурных отломков, а где-то наверху, в колоссальном зеве этого рукотворного монстра, едва заметно поблескивали стальные ребра уцелевших перекрытий.

– В чем дело?

Негромкий голос Теслы раскатился в узком пространстве.

Ньют помотала головой. Шумно выдохнула и двинулась дальше, еще сильнее ссутулившись.

Проход все сужался. Мы шли, обдирая одежду о стену с одной стороны и о камни – с другой. Солевые иглы царапали щеки, оставляли на руках мелкие саднящие уколы.

Когда теснота стала почти невыносимой, тропа уперлась в дверь. Раньше это был технический проход – на стене еще сохранилась табличка с обозначением тоннеля. Намертво заржавевшая толстая створка была приоткрыта.

Ньют нырнула в темноту, проскользнув за дверь. Движение явно было отточенным – она не в первый раз здесь пробиралась. Тесла последовал за ней. Я обернулась – в свете луча танцевали пылинки, переливались сотнями граней соляные кристаллы – и протиснулась между створкой и дверным косяком.

Тоннель был неожиданно широким. Он раздавался в стороны сразу же, и небольшая дверь казалась странным просчетом архитекторов. Но, приглядевшись, я заметила вокруг створки такой же ребристый металл, почерневший от грязи и времени. Тоннель оканчивался воротами, через которые когда-то мог проехать грузовик – и которые теперь вросли в землю.

Пол тоннеля покрывала мелкая крошка. Рассыпающаяся от старости резина вперемешку с бетонной пылью, хлопьями отслоившейся краски, кусками пластика и другим мусором, спрессованным в одно плотное полотно. Идти было легко. За исключением некрупных обломков, тоннель был пуст, а его ширина позволяла держаться рядом. Но скребущее чувство опасности не покидало, и я постоянно одергивала себя, чтобы не оборачиваться на канувшую во мрак дверь.

Из тоннеля мы свернули в неприметный боковой проход, оказавшись у подножия очередной лестницы. Пролеты круто забирали вверх, когда-то белые ступени покрывала грязь. Стены густо поросли бледной плесенью.

Подниматься пришлось долго. Я механически считала этажи, отмечая про себя двери на лестничных площадках. Большинство створок было заложено засовами или перекрыто шлюзовыми задвижками, прикипевшими к металлу петель. Но попадались и распахнутые, а порой – просто голые проемы, двери в которых давным-давно выбило неведомой силой, кое-где вместе с коробками и фрагментами стен.

На пятнадцатом этаже нас настиг вопль. Раскатистый протяжный крик донесся откуда-то снизу, заполняя собой узкий колодец лестничных маршей. Я вздрогнула, рефлекторно разворачиваясь на пятках. Луч фонаря заметался по плесневелой краске. Никого.

Ступенькой выше Тесла опустил глок. Столбик света просочился через хлипкие перила, упав в клубящуюся внизу тьму.

– Певец проснулся. – Ньют села на покрытое грязью железо прямо посреди пролета.

– Что еще за певец?

– Балконный, – сообщила она так, как будто это все объясняло.

– Опасен? Нападает? – Я продолжала держать на прицеле сырые ступеньки.

– Он поет. – Лицо Ньют оставалось спокойным, но меня это ничуть не расслабляло. – Большую часть времени спит. Его будит дождь, и если уж певец проснулся, то страдать станет долго.

В завываниях действительно слышалась мýка.

– Что он такое? – спросил Тесла.

Ньют, казалось, не поняла вопроса. Ее асимметричное лицо еще сильнее перекосилось, разнокалиберные брови изогнулись.

– Мутант? Зверь? – подсказал мой спутник.

– Страдалец, – повторила Ньют. – Он оплакивает то, что потерял.

Так же внезапно, как и села, она поднялась и зашагала дальше, вверх. Певец продолжал выть. Мы с Теслой переглянулись, я постучала пальцем по корпусу своего фонаря. Тесла пропустил меня вперед. Его подствольник светил куда ярче, вырывая из темноты два соседних пролета сразу. Если неведомый певец решит, что лучший способ прекратить страдания – причинить их кому-нибудь другому, мы успеем пресечь этот порыв в зародыше.

К тридцать второму этажу внутри начала нарастать подозрительность. Ступеньки щелкали под ногами, исчезая внизу, а мы все поднимались и поднимались. Даже стоны певца уже стихли, оставшись лишь слабым отголоском.

– Долго еще? – не выдержала я. Фонарь на вальтере светил едва-едва. Бледное пятно неотрывно застыло на спине Ньют, и ее белесые волосы блестели в умирающем луче, как паутина.

– Нам нужно обойти разлом, – не сбавляя хода, отозвалась девчонка. – Нижними коридорами не получится, обвал их засыпал. Мы пройдем над дырой.

– Я не спрашиваю, где мы пройдем. Я спрашиваю, как долго нам еще подниматься.

– До сорок пятого, – бесцветно ответила Ньют.

Я спиной ощутила, как Тесла позади шагнул ближе. Луч его подствольника уперся в плечо Ньют. Ровный круг света замер, не смещаясь ни на дюйм.

Моя рука зашарила в сумке. Я нащупала пачку акумов, вынула один, окончательно распотрошив обертку. Поддела ногтем заглушку на подствольнике, выцарапала акум из гнезда и сунула в карман брюк. Свежий собрат занял его место.

Минус один.

Дверь на сорок пятом отсутствовала. То, что когда-то перегораживало проход, теперь лежало помятым пластом на раскрошенной плитке. Наши ботинки загрохотали по металлу, скрипнула под ногами каменная россыпь.

Вместо двери в проломленной стене торчал внушительный железный холодильник. Зазор между его верхушкой и потолком был аккуратно забит досками.

Ньют с видимым трудом потянула на себя дверцу холодильника. Промышленный монстр не шелохнулся, когда дверца неожиданно тихо провернулась на петлях. Лучи света нырнули в сырое нутро.

Внутренности холодильника были давно вынуты, и в задней стенке зияла дыра – достаточная, чтобы мог пролезть человек. Наша провожатая, не оборачиваясь, забралась между поржавевшими стенками и исчезла в проеме.

На дверце с внутренней стороны висел топорного вида засов. Я кивнула, и Тесла отзеркалил мой жест. Последовав за Ньют, я услышала, как сзади зашуршала прикрываемая дверца. Скрипнул металл. Не опуская вальтер, я протиснулась в отверстие, ожидая увидеть коридор.

Однако сразу за проемом открылось обширное пространство. Лучи наших фонарей разрезали темноту, выхватывая сдвинутые столы, перекошенные шкафы, какие-то коробки, узкие баки, ящики. Бесконечное помещение тонуло в густом мраке, свет рассеивался, не достигая ни одной из стен. Я в очередной раз пожалела, что не накопила на «ночник».

Ньют уверенно шагала между островов хлама. Стараясь держаться за ней, я поглядывала на мебель. Большая часть обстановки хранила на себе следы безжалостной сырости – когда-то лакированная, отделка отслоилась и пошла пузырями, металлические части покрылись пятнами ржави. Но ни плесень, ни вездесущий лишайник не тронули и малейшего уголка. Этой мебелью пользовались, и совсем недавно.

– Отдел занимает весь этаж, – сказала Ньют. – Отсюда восемь выходов, но рабочих только два, остальные заблокированы. Добро пожаловать в дом.

Глава 20

Ублюдки человечества

«Дом» был огромен. Мы обошли помещение по кругу – я с одной стороны, Тесла с другой. Идя вдоль стены, я едва различала напротив свет его фонаря. Рука то и дело натыкалась на выпирающие из штукатурки металлические полосы – раньше исполинский зал был разделен на мелкие отсеки. Несколько таких отсеков еще сохранилось в дальнем углу. Железные планки расчертили эту часть зала на одинаковые кубы, остатки матового стекла поблескивали в зажимах. В одном из кубов сиротливо гнил маленький столик с жестяной коробочкой на нем. Я поддела потемневшую крышку – внутри слиплись в бесформенную массу мелкие леденцы. На склеившихся от влаги конфетках разрослась серая плесень.

Вдоль дальней стены тянулся ряд окон – огромные квадраты помутневшего триплекса, прикрытые снаружи частой металлической решеткой. За прутьями шумел дождь.

Ньют терпеливо ждала нас в середине зала, присев на истертый диван. Кожаная обивка расползлась и потрескалась, из прорех торчали клочья рыжего поролона.

– Сейчас здесь не очень уютно, – сказала Ньют, похлопывая ладонью по широкому сиденью. – Раньше было лучше.

– Раньше везде было лучше, – заметил Тесла, садясь на почтительном расстоянии от нее.

Неожиданно Ньют расхохоталась. Откинулась на спинку дивана, задрала голову и залилась смехом, словно мой спутник только что отпустил шутку века. Под вздернувшейся верхней губой заблестели крупные зубы, перехваченные странно изогнутой проволокой. Тонкая крученая железка тянулась вдоль всего зубного ряда, то поднимаясь до самых бледных десен, то опадая вниз, к сточенным кромкам резцов, безо всякой связи с формой зубов.

Тесла, видимо, тоже это увидел. На его лице снова промелькнуло то смешанное и оттого странное выражение, уже не раз замеченное мной. Сожаление и сочувствие. И что-то еще – не то отвращение, не то грусть. И, хотя эта грусть не имела отношения к Ньют – по лицу Теслы я понимала, что сожалеет он не о нашей случайной знакомой, эта жалость куда шире и больше, – мне вдруг стало противно. Я опустилась на древний офисный стул напротив дивана. Проеденная ржавчиной ножка протестующе скрипнула.

Смех резко оборвался – Ньют, будто спохватившись, прикрыла рот рукой.

– И все-таки тут еще можно жить, – сказала она. – Многое осталось, кое-что даже работает. Вернее, работало бы, если бы удалось подвести электричество. Я слежу за приборами, навожу порядок. Одной, конечно, это делать труднее...

– Другие к тебе не заходят? – Тесла как ни в чем не бывало поддержал разговор.

Ньют помотала головой:

– Они теперь сами по себе.

Я водила вальтером из стороны в сторону, и луч света послушно выхватывал следы «наведения порядка»: мебель, сдвинутую хаотичными кучами, разводы грязи на полу. Пришлось напрячься, чтобы подавить скептический смешок. Даже в последнем притоне, где прибираются раз в год, бывает чище.

– Почему ты не ушла? – спросил Тесла.

– Это же дом. – Ньют пожала плечами, как будто сам вопрос не имел смысла.

– Но ведь и другим это место служило домом.

Странная это была беседа – посреди огромного пространства, залитого битумным мраком, в рассеянных лучах двух подствольников. Говорил Тесла – сначала спрашивал, и Ньют послушно отвечала, потом стала рассказывать сама, не дожидаясь наводящих вопросов. Я сидела поодаль, покачивалась на хлипком стуле и разглядывала девчонку.

Она не носила оружия – вернее, я так и не смогла определить, есть ли под ее балахоном что-то, используемое для самозащиты. От этого или от неуместной непринужденности беседы раздражение, поначалу слабое, все росло. Я качалась на скрипучем сиденье, упираясь одной ногой в пол, и смотрела, как Тесла болтает с этим ходячим недоразумением.

Ньют, должно быть, чувствовала мой пристальный взгляд. Она не осмеливалась смотреть на меня в ответ, но паутинные ресницы над бледными щеками то и дело вздрагивали.

– Когда-то здесь было много людей... Много людей, много оборудования и много денег. Тут располагался крупный исследовательский центр – биология, генетика, кибернетика... Новые технологии, новые идеи. И, я надеюсь, мы были не самой худшей из этих идей.

Голос Ньют был лишен модуляций – она не повышала тона, а отсутствием выразительности ее речь могла соперничать с бормотанием киборгов-зомби. Рассказывая, девчонка вертела в руках металлический прямоугольник, подобранный с придвинутой к дивану тумбы.

Едва железка оказалась у Ньют, я замерла, непроизвольно сместившись вперед. Круг света от моего подствольника застыл на ее животе. Но Ньют, казалось, ничего не заметила. Она продолжала монотонно говорить, и кусочек металла медленно вращался в ее пальцах. Грани кусочка оказались тупыми, чуть стертыми. И в свете фонаря я различила выбитые на металле буквы: «А. Ставски».

– Мы были экспериментом, – рассказывала Ньют, – желанными, но нелюбимыми детьми. Нас никогда не учили, как жить, не читали нам сказок, не заботились... Нас выращивали, как выращивают скот на фермах.

Она говорила монотонно, но правильно. Ее речь была даже чересчур ровной, почти безупречной. Нарочито красивой и выхолощенной – и именно эта гладкость напрочь убивала все человеческое в ее словах.

В детстве я часто читала книги – наставница принуждала нас ежедневно хотя бы по полчаса проводить за напечатанным текстом. Странно, но такой подход имел успех: через декаду-другую даже самые непоседливые девчонки привыкали и уже сами тянулись к бумажным изданиям. Читали мы все подряд, от журналов по воспитанию детей до любовных романов. Библиотека наставницы разнообразием не баловала. Большинство текстов были откровенно скучны, но мало-помалу мы приучались различать хорошие и плохие книги. В хороших речь героев была живой, она звучала так же (или почти так же), как наша, даже опуская все непонятные слова вроде «вирта» или «брегетов». Плохие же книги потому и были плохи, что персонажи в них изъяснялись напыщенно, нарочито-картинно. Живые люди так не говорят. В текстах, чаще всего скрывавшихся под выцветшими обложками с изображением полуголых мужчин и прелестных девушек, персонажи говорили так, словно хотели обмануть. Неестественно. И монолог Ньют был таким же. Ее речь звучала речью лжеца.

– Представляете, они якобы нашли различия на генетическом уровне – между ними и обычными людьми, – усмехнулась девчонка, – и пытались эти различия смоделировать – в нас.

– Кто?

– Наши создатели. – Ньют выщипнула из разлезшейся обивки кусок поролона. – Не знаю, кем они были в действительности, но считали себя гениями. И думали, что эту гениальность можно изначально заложить. Они экспериментировали... Хотели вывести новую расу. Умных, одаренных, эмпа... тичных.

Она запнулась на редком слове. За окнами монотонным фоном шуршал дождь. Тот, что распугивает хищников и заставляет их забиваться в норы – голодных и злых, вынужденных бросить добычу и спасать свои шкуры.

Я вынула магазин пистолета. В прорезях тускло поблескивали гильзы патронов.

Когда мы двинемся дальше, хищники и падальщики тоже выйдут из нор. Но на этот раз у них не будет останков мясопада, чтобы утолить непреходящий голод, – огромная туша, напитавшись кислой водой, расползется отравленной серо-розовой кучей. И шакалы обратят свое внимание на нас...

– Ньют! – окликнул девчонку Тесла.

Та не шелохнулась. И только когда он повторил – еще и еще раз, все настойчивее, – подняла голову, нерешительно, словно не уверенная, что обращаются именно к ней.

– Почему ты не откликалась? Ведь я назвал тебя по имени.

– Нет.

– Нет? Ты сказала, что тебя зовут Ньют.

– Меня зовут Ньют. – Она согласно наклонила голову. – Но это не мое имя.

– А какое имя ты хотела бы себе взять?

Я с силой вогнала магазин обратно в вальтер. Не все ли ему равно, как обращаться к этому чучелу? Какое имя... Еще б мясопада предложил как-нибудь назвать!

Ньют, казалось, озадачилась. Брови нахмурились, на лбу появилась неровная складка, сделав асимметричное лицо еще уродливее. Я остервенело пинала стул.

– Мне нравится Луна, – наконец пробормотала девчонка – так тихо, что голос почти слился с жалобным скрипом половиц. – Но ведь это имя уже занято.

– Все хорошие имена заняты. – Улыбка, как маленькое солнце, осветила лицо Теслы. – Но это не значит, что их нельзя позаимствовать.

– Я нашла архивные записи, – продолжала Ньют бесцветным тоном, – и поняла, как жестоко нас обманули. В тот день я долго не могла сообразить – не то мир вдруг обрел краски, не то потерял их. Все виделось в серых тонах... И я не знала, спа́ла ли с моих глаз пелена или напротив – застила зрение. Или снова какая-то часть меня дала сбой.

Ее речь, чересчур аккуратная, со множеством неуместных красивостей, утомляла. Я раздраженно качалась на стуле, вслушиваясь в шуршание дождя.

– В архивах было сказано, что наши создатели... – Девчонка помолчала, будто сглатывая ненависть, переполнившую последнее слово. – Наши создатели знали, кого им предстоит вырастить. Геном человека был расшифрован еще за век до катастрофы. И люди давно научились определять, будет младенец рожден полноценным или же... уродом. Это все равно что знать: твой сын появится на свет без рук и ног...

Я увидела, как вздрогнул Тесла. Как изменилось выражение его лица – на секунду, как промелькнуло во взгляде что-то жесткое и злое.

– Знать – и принимать решение, позволить ли ему увидеть свет вообще, – горько добавила Ньют. – Так вот, они знали. И всегда позволяли...

Тесла осторожно погладил девчонку по голове. Я поморщилась. Ньют со странной доверчивостью прижалась к нему – я видела слабый неровный пульс артерии на ее шее. Разноцветные глаза уставились на моего спутника – всего на миг, но этого мне хватило, чтобы поймать ее полный обожания взгляд.

Она быстро отстранилась – слишком быстро, будто спохватившись. Выпрямилась, держась неестественно ровно. Я скрипнула зубами.

– Они наблюдали за тем, как рождались мы, – продолжила Ньют, глядя в пол, – как мы взрослели и мучились. Мы были их ошибками, и они знали об этом – но оставляли нас в живых... Живые свидетельства их собственной глупости.

В комнате повисла тяжелая тишина. Ньют, умолкнув, накручивала на палец прядь волос. Белесый волосяной жгут старательно оборачивался вокруг ногтя, пряча его.

Я нахмурилась. Тесла, кажется, этого не замечал, но он и не пялился на девчонку так пристально – а она, между тем, явно что-то скрывала. Подбирала под себя ноги, укутывала руки в рукава. Теперь вот ногти. Ей явно не хотелось, чтобы мы увидели... Что? Оружие? Не зря она не носила при себе пистолет или нож – я слышала о мутах, способных выбрасывать из ладоней костяные лезвия, которые вспарывают плоть покруче стального клинка.

Пальцы крепче стиснули вальтер. Под моим взглядом Ньют снова поежилась. Ей явно было не по себе.

– Говорят, давным-давно жили люди, которые ставили эксперименты на себе подобных, – тихо проговорила она наконец, – и их за это судили. Но наших создателей уже было некому осудить... Кроме нас.

– В старых книгах, – сказал Тесла, – есть такое выражение: «Ложь всегда выплывает». И еще одно: «История рассудит». Твоих создателей рассудит и осудит Жизнь, Ньют. Их имена занесет в черный список История.

– Если найдутся те, кто сохранит ее.

– Найдутся, – кивнул Тесла. – Само по себе выживание не может быть целью. Важны знания. Владение информацией. Без этого нас сейчас здесь не было бы.

Меня передернуло. Я знала, о чем он говорит.

Адепты Слова, безумная секта любителей книг – еще более безумная, чем шаманы с их бензиновым демоном. Огнепоклонники, при всей их странности, смотрят вперед. Они устремлены в будущее. Адепты же пекутся о прошлом. Они считают, будто можно избежать новых ошибок, всего лишь помня об ошибках прежних. Будто одной памятью о некогда свершившемся возможно жить.

Они ищут знания и сохраняют их. Все вперемешку, не разбирая, что именно пытаются сберечь для потомков. Мне приходилось видеть их хранилища: сотни книг, объемных и тоненьких, с иллюстрациями и без, написанных словами, странными символами или просто точками. Часть Адептов даже не умеют читать, но все они повернуты на знаниях, в какой бы форме тени передавались. Знаниях, которые даже не могут быть применены...

Говорят, Адепты обнаружили Исходник – дневник одного из выживших, описавшего момент Гнева Господня. Возможно, и так. Но это тоже прошлое, которое ничем не способно помочь.

Ньют покачала аккуратно причесанной головой:

– Здесь нет таких людей.

– Нет, – согласился Тесла. – Я говорю о других городах. Там, откуда мы пришли...

– Вы пришли с другого конца мегаполиса, – уверенно перебила девчонка.

– Нет же. – Тесла придвинул к себе пыльную тумбу и пальцем начал чертить на ней схему. – Смотри: мы тут. Это твой мегаполис... – На столешнице появилось круглое пятно с точкой посередине. – А это – река. – Из окружности вырос длинный неровный отросток, извиваясь, уполз куда-то к краю. – А здесь были...

– Нет! – Вопль Ньют эхом отразился от облупленных стен. – Там ничего нет!

– Ньют, послушай...

С неожиданной силой девчонка отшвырнула тумбу – комнату наполнил металлический грохот.

– За пределами города ничего нет!

Тумба замерла, откатившись к стене. В наступившем молчании громко, отчетливо стучал дождь.

– Там ничего нет, – повторила Ньют – не то для Теслы, не то для себя самой. – Ничего. И река эта делает круг. Замыкает город в кольцо.

– Но мы, я и Ника, пришли...

– Из катакомб, – перебила она. – Катакомбы возле реки. Они огромные, простираются под всем мегаполисом. Поэтому я вас никогда не видела. Я не люблю воду и боюсь катакомб...

– Ньют, мы пришли извне, – возразил Тесла, но она его уже не слушала.

– Никогда в них не спускаюсь...

Девчонка вдруг порывисто наклонилась, ее лицо оказалось совсем близко к лицу Теслы. Острый край железки блеснул в каком-то дюйме от рубашки.

Я дернулась. Ствол вальтера уставился Ньют в лоб. Лживая тварь! Никакой она не человек – она чертов мут, а мутам нет веры.

Глок в расстегнутой кобуре сверкнул стальным боком. Рука моего спутника – на спинке дивана, успеет ли?..

Висок щекотнула холодная капля, палец дрогнул на спусковом крючке.Девчонка нам ни к чему. Тесла...

Тесла протянул руку и приобнял Ньют за плечо. Его правая, свободная, ладонь медленно опустилась, застыв на боку кобуры.

Железка звонко щелкнула об пол.

– Говорят, – пробормотала девчонка так тихо, что я едва расслышала, – что жизнь – величайшее благо. Но, даря жизнь, нас одновременно приговаривают и к самому страшному, с чем сталкивается человек. От чего никто не сможет уйти.

– К смерти... – негромко произнес Тесла.

– Так благо они дарили нам или же проклятие, замешанное на их эгоизме? – с горечью спросила Ньют.

– У каждого свой ответ на этот вопрос. – Тесла пожал плечами и поморщился. – И обычно вариант «благо» выбирают те, кому повезло больше.

Оба помолчали. Стоячий удушливый воздух комнаты так и просил проветривания – но даже отсутствие стекол в некоторых окнах не спасало. Из-за низких туч в здании царил полумрак.

Ньют поднялась и пошла куда-то в центр комнаты. Блеснула короткая вспышка, запахло жженой бумагой. Один за другим заплясали сине-желтые огоньки.

Тесла молча смотрел туда, где скрылась девчонка. В его зрачках бликовало золотистое пламя.

– Слушай... – Я коснулась его руки, привлекая внимание. – Уверена, она врет.

– Почему ты так решила? – спокойно поинтересовался мой спутник.

– Ты ее слышал. – Я говорила негромко, но быстро, краем глаза следя за блеклой фигурой Ньют на периферии зрения. – Манера речи. Слишком правильная, неестественная. Заученная.

Светлые глаза внимательно смотрели на меня. Тесла не возражал, выражение его лица оставалось нейтральным. Но почему-то чем дальше я говорила, тем сильнее смущалась. Тем больше мне начинало казаться, что лгу я. Или еще хуже – умышленно наговариваю. И от этого злость на Ньют вспыхнула с новой силой.

– Следи за ней внимательно! – резко бросила я, поднимаясь. – Она заговорит тебе мозги.

– Зубы, – донеслось в спину.

– Что?

– Заговаривают зубы, а не мозги.

Горячая рука легла мне на плечо. Сквозь тонкую ткань блузки и потрепанный материал гловелетт жар влился мгновенно, окатив меня раскаленной волной.

– Это не ее вина, – произнес Тесла. – Она не умеет иначе. Смотри... – Легкий нажим ладони не заставил – попросил повернуться. – Здесь только мебель и книги. Они – ее единственные собеседники.

Все это было так похоже на мою собственную мысль, что я даже не нашлась с ответом. Фигура девчонки на периферии обрела четкость, вырастая в размерах. Тесла убрал руку.

– Но я буду начеку, – добавил он негромко, – не переживай.

– В Тибете говорят, – сказала Ньют, приближаясь, – что человек, проявляющий такую благодетель, как терпение, в следующей жизни родится в красивом теле.

Фраза прозвучала еще более заученно, чем остальные ее слова. Ньют повернулась, будто невзначай, – движение вышло корявым и наигранным. Но царапнуло не это и даже не странное слово «Тибете». Девчонка где-то в перерывах между зажиганием огней успела сменить прическу. Два длинных хвоста исчезли, уступив место одному, завернутому внутрь себя. Такому же, какой носила я.

Жалкая пародия топорщилась многочисленными «петухами». Непослушные пряди частично выбились из прически и, заправленные за уши, свисали тощими макаронинами. Моя рука до скрипа стиснула вальтер.

Ньют снова присела на диван, умостив задницу вплотную к спинке. Наклонив голову, посмотрела на Теслу – и я уловила в его глазах веселые искры. Он улыбнулся ей, перевел взгляд на меня – улыбка продолжала тепло сиять, но что-то в ней изменилось. Добавилось нечто, чего не хватало той улыбке, которая предназначалась Ньют. Или, наоборот, нечто ушло.

– Скажите мне... Вы тоже считаете, что я... неправильная?

– Тоже? – переспросил Тесла.

– Как наши создатели.

Девчонка, вжавшись в подлокотник дивана, еще больше съежилась. Она походила на шелудивого кота, прячущегося в тени под стеной, на незваного и нежеланного гостя. В ней ничего не было от хозяйки этого дома. Словно до сих пор всем заправляли неведомые создатели, а Ньют оставалась покорной игрушкой. Такой же, какими были ее далекие предки.

– Так да или нет?

Карий глаз вдруг уставился на меня – неожиданно яркий, внимательный. Бледноватая радужка наливалась цветом, будто в тусклую воду кто-то капнул краски.

Я пожала плечами – отвратительно нарочито, как в дрянном спектакле. Вальтер оттягивал ладонь. Я опустила глаза, свободной рукой сосредоточенно расправляя блузку.

Тихий вздох прошелестел шепотом ветра:

– Возможно, мне стало бы проще, узнай я наверняка...

– Вам всего лишь хотели помочь. – Голос Теслы звучал успокаивающе.

– Нет, не в этом дело! – перебила Ньют. – Я смотрю и не могу понять: то ли я лучше вас, то ли хуже. То ли действительно непоправимое отклонение, то ли просто вариант нормы. Вот что ужаснее всего... Я уже согласна на непоправимое... – Ее голос надломился. – Только бы знать...

– Если приговор не подписан, остается надежда.

– Те, кто мог бы его подписать, давно умерли. Они исправляли нас как небезнадежных – но так и не исправили ни одного до конца... – Она запнулась, однако продолжила: – По сути, мы ничем не отличаемся от большинства мутантов. С той лишь разницей, что нас создали люди, а не природа. Но ведь и люди когда-то были ее частью. Мы называем себя ньютами, и это тешит наше самолюбие... Да... – Девчонка посмотрела на Теслу, и на этот раз он отвел взгляд. – Как будто мы – действительно шаг вперед, нечто новое, нечто... большее.

Глава 21

Утроба и могила

Дождь не утихал. Серый шум снаружи настолько въелся в мозг, что я почти перестала его замечать. Осталась только досада – на затянувшуюся морось, не дающую нам покинуть это унылое место.

Тесла продолжал болтать с Ньют. Девчонка, по-прежнему вжимавшаяся в край дивана, повеселела и периодически оглашала близлежащее пространство своим визгливым хохотом. Ее пальцы нещадно терзали поролоновую плоть мебели, погружаясь в рыжее крошево на целую фалангу. Тощие ноги, наоборот, оставались напряженно-неподвижными, словно их внезапно парализовало. Из-под хламиды торчали острые коленки.

Ньют ела моего спутника взглядом, настороженно избегая смотреть на меня. Устав пялиться на ее косую рожу, я пошла бродить по залу, не забыв прихватить оброненную девчонкой железку.

С куском металла в руке я не спеша обходила нагромождения мебели и приборов. Подствольник вальтера бросал плотный белый луч на скопления консолей, секционных столов, шкафов и шкафчиков, безнадежно мертвых генераторов и полок с трухлявыми журналами. Ровный голос Теслы доносился до меня сквозь дождевой шорох. Минуя груды хлама, я старалась держать в поле зрения обоих, что, впрочем, было не трудно: если не считать моего подствольника, фонарь на спинке дивана оставался единственным ярким пятном в огромном черном море. Зажженные девчонкой свечи угасали. Диалог стал более спокойным, Ньют перестала хохотать, а я – вслушиваться в произносимое.

Постепенно осмотр меня увлек. Свалка мусора, которую девчонка называла домом, оказалась полной любопытнейших вещиц. Вряд ли разведчик мог бы тут поживиться – назначение большинства из них оставалось неясным. Хотя я видела, что эти предметы совсем недавно пытались использовать.

Неподалеку от стопки обшарпанных досок раскорячил металлические руки сложный агрегат, напоминающий хирургические прибамбасы кракеров. На кончиках рук, висящих над стальной монолитной плитой, торчали обломанные иглы, покрытые ржавчиной пинцеты, зажимы и прочая медицинская дрянь. Саму плиту устилал пепельный слой пыли.

Тут же рядом застыло кресло с безнадежно сломанным подъемным механизмом. К ручкам кресла саморезами были привинчены толстенные кожаные ремни с пряжками. Один ремень был надорван до середины, из разрыва свисали прогнившие клочья. Меня замутило.

Вплотную к креслу был придвинут стеллаж. На полках, устеленных клеенкой, в металлических лотках валялись вперемешку щипцы, ножницы, крохотные сверла, скребки и еще куча всяких садистских инструментов. На многих из них застыла бурая грязь – следы крови, недавние, еще не осыпавшиеся ржавой трухой.

Один из лотков оказался полон крученых проволочек. Луч фонаря рассыпался бликами по причудливо изогнутым дугам. Что-то в этих проволочках показалось мне знакомым, и я, преодолевая омерзение, наклонилась.

Покрытые пылью и ошметками засохшей слизи, дужки были сестрами-близнецами той, что я видела на зубах Ньют.

– Мы перестали делать это. – Слова девчонки, сливавшиеся с дождем в один сплошной фоновый гул, вдруг донеслись неожиданно четко. – Перестали себя исправлять. В какой-то момент мы поняли, осознали... Не нужно корректировать то, что изначально неправильно. То, в чем заложена ошибка. Веками природа отбраковывала таких, как мы. Зачем идти против эволюции, пытаясь исправить уродов? – Ньют произнесла это ровно, ее голос не дрогнул. – Гены все равно возьмут свое. И человечество может быть обречено на вымирание. Когда создателей не осталось, мы долгое время старались подражать им. Правили себя, пока не забыли,что именно стоит менять и для чего. Пока не поняли, что никакие внешние улучшения не выправят нашу ДНК – ведь среди нас стало слишком много безнадежных выродков, полуживотных...

Она осеклась.

– Ты не такая, – ответил ей голос Теслы. – Ты не безнадежна.

– Я этого не знаю. Я даже не знаю, что лучше: понимать, что я неисправимо неправильная, или продолжать надеяться... и ошибиться.

Я фыркнула. Опять она за свое. Сколько можно жевать одно и то же?

За стеллажом громоздился внушительный горизонтальный резервуар. Длиной в человеческий рост, он был накрыт наполовину сползшим кожухом. От резервуара тянулся пучок шлангов, грубо оборванных у самой пластиковой стенки.

Зачем-то я взялась за кожух. Верхняя панель емкости помутнела от времени и налета. Лючок с прозрачным окном покрылся засохшей грязью. Сдвижной механизм не работал, и я откинула панель целиком.

Внутри лежало тело. Сморщенная хрупкая фигура – поджатые ноги, скрюченные иссохшие пальцы. Существо покоилось на боку, косматые патлы свесились на лицо. От шеи до низа живота бугрилась бесформенная масса, обтянутая местами лопнувшей посеревшей кожей. Разрывы выглядели странно симметричными – два сверху, два снизу, несколько штук по бокам. Луч фонаря запрыгал по кромкам разрывов, по их ровным гладким краям, по торчащим из черноты бледным округлостям...

Из желудка вверх рванулась желчь. Сглотнув едкий ком, я коснулась трупа. Кожа сухо заскрипела под моими пальцами, раздаваясь в стороны. Шелестящий пласт сполз, оборвавшись точно по давним надрезам.

Под ним было месиво. Бесформенные кости, наслоения высохшей плоти, сморщенные комки, приросшие изнутри к искривленным ребрам... Фонарь прыгал в моих пальцах, и в его бешено скачущем луче искаженные лица, открытые в беззвучном крике рты, сросшиеся уши, младенческие ступни, колени, многосуставчатые пальцы казались игрой светотени... Вот только это не было игрой.

Я медленно вернула кожух на место и так же медленно опустилась на пол. В висках стучало.

Сквозь пульс крови пробивался монотонный голос Ньют:

– ...и, когда разделять их стало слишком сложно, мы прекратили... Они все равно умирали, так зачем зря мучиться? Хотя иногда потомству удавалось выжить. Нормальных было мало... Многие дети становились животными раньше, чем им исполнялось полгода. Другие росли людьми, но вдруг деградировали за считаные дни. Все они обречены...

Губы вдруг уткнулись во что-то холодное и жесткое. Я осознала, что все еще держу в руке железку с именем давно погибшего человека. Отшвырнув ее, я вытерла рот ладонью – на коже остались липкие следы. Имя мертвеца смотрело на меня с острого куска металла.А. Ставски.

– ...из таких была моя мать, живое чудовище, держащее в своем доме чудовище погибшее. Она долгое время оставалась человеком. Я еще помню ее нормальной, а потом... Она изменилась буквально за месяц. У нее выпали волосы, она разучилась говорить. Раньше мать пела мне такие красивые песни, а потом стала только мычать. Она забыла все, кроме двух вещей: как ходить и как обращаться с оружием. И однажды ушла... Я искала ее несколько дней. И обнаружила – уже убитую. Кто-то выпустил ей кишки.

На мгновение повисла пауза. Я облизнула вдруг пересохшие губы. Подняла голову – и встретилась взглядом с Теслой.

Его лицо оставалось бесстрастным. Он ничем не выдал того, что все понял, – ни словом, ни знаком, ни единым движением брови. И лишь глубоко в его глазах, в медовой бездне, проскользнула серо-стальная тень.

– И вот тогда я осознала, – механически продолжила Ньют, – что все это время мы занимались самообманом. Нет, даже хуже: мы пытались обмануть самую главную мать, породившую нас всех. Мать-природу. Создатели записали в наши гены это вранье. Мы с самого начала основывались на обмане, и это нам отозвалось. Во все века и времена рождались такие, как мы: неполноценные, неразвитые, уроды... – Губы Ньют искривила горькая усмешка. – И во все века и времена они первыми умирали, чтобы лучшие могли выжить. А мы... Мы спасали тех, кто не заслуживал спасения, и позволяли им плодить таких же. Мы выродили сами себя.

Она замолчала. Худые пальцы продолжали ковырять дыру в диванной обивке, упорно не показываясь наружу. Я подошла ближе. Если девчонка что-то опять замышляет...

– Все это... – Она неопределенно кивнула. – Наш первый и последний приют. Наша Альфа и Омега, основа и жизнь, наша утроба и наша же могила...

– Вас вырастили здесь. – Голос Теслы прозвучал хрипло.

– Думаю, да. – Это «думаю» странно резануло по нервам своей неуверенностью. – Среди старожилов... ну, первых... ходили легенды о тайной базе, где якобы начинался проект. Вряд ли это правда. Они любили приукрасить. – Ньют вновь скривилась. – Может, пытались выставить в лучшем свете свое существование. Никому ведь неохота признавать, что был скучно выведен в пробирке. А может, просто фантазия у них была чересчур буйной. Они, первые, ведь были еще очень... несбалансированными.

Ньют скрестила ноги, замысловато сплетя щиколотки. Я вздрогнула – казалось, ниже колен у девчонки не кости, а резина.

– Считается, что первые особи вышли не слишком удачными, но, глядя на нас, я боюсь и предполагать, что означает это «не слишком»...

Идея создания нового – лучшего – вида, муссировавшаяся со времен зарождения евгеники, впервые получила надежную научную основу. Расшифровка человеческого генома позволила ученым всерьез задуматься о возможности искусственного улучшения, которое до сих пор оставалось в ведении биокибернетики. Однако на пути этой возможности встали этические и юридические препоны. Что, если результат не будет так идеален, как хотелось бы? Игры с генами – не шутка. Гуманно ли давать жизнь мыслящему существу, заранее обрекая его на осознание собственного уродства? Не стоит ли вновь пересмотреть закон об эвтаназии? Можно ли считать искусственно выведенное создание полноценным человеком, наделенным такими же правами, как естественнорожденные? Нужно ли сообщать этому существу о его происхождении, и если да, то как оно может быть психически более совершенным, если его будет тяготить груз собственной искусственности? К тому же первые образцы придется выращивать в лаборатории, а это – стопроцентная гарантия неполноценного развития ввиду отсутствия родительской заботы... И так далее и тому подобное. Когда подключилась церковь, стало ясно, что дискуссия забуксовала окончательно.

Но все эти препятствия оказалось легко обойти. Лежавшие в плоскости закона, религии и морали, они были существенны лишь для тех, кто подчинялся нормам, верил в бога и имел совесть. В противном случае преграды таяли как дым.

– Нашлась какая-то группа энтузиастов... Они называли себя Т-людьми.

– Что это значит? – спросил Тесла.

Ньют содрогнулась, словно по верхней части ее туловища прошла волна или ее прошибло током. Должно быть, эта конвульсия означала у девчонки жест неуверенности.

– Не знаю.

Т-люди были из тех, кому законы не писаны. Получив в свое распоряжение наработки ученых (поговаривали, что не самым честным путем – в ряды Т-людей вливалось немало хакеров), они запустили проект «Ньютайп». Арендовали целый этаж в монструозном офисном центре и оборудовали лабораторию буквально под носом у городской мэрии, прикрывшись липовыми документами.

– Они хотели обогнать все человечество, – говорила Ньют, – первыми заполучить себе возможность стать идеальными. Просто помешались на этом.

Стремление к идеалу, впрочем, Т-люди оттачивали на подопытных. Перетасовав гены эмбрионов, как карты в колоде, они вырастили первую партию ньютайпов – детишек нового вида. Играла ли в создателях совесть или просто увлечение проектом, но с каждым малышом они возились самозабвенно и с полной отдачей.

– Старшие рассказывали, что тех, первых, ни на минуту не оставляли без присмотра. Все они получились неполноценными физически, а многие – и умственно. Но создателей это не остановило.

Т-люди, к их чести, не бросили и тем более не уничтожили «дефектные экземпляры». Они выравнивали малышам кривые зубы, корректировали близорукость, выпрямляли ноги, изогнутые буквой «О». И параллельно искали в их генетическом коде допущенные ошибки. Свои ошибки.

– Наверное, стоило тех просто усыпить... – Ньют вынула руку из диванной обивки. Пальцы, облепленные сырым раскрошенным поролоном, казались покрытыми лишаем. – И начать заново. Но создатели не стали. Хуже того – они позволили первым дать потомство...

Последнее слово прозвучало так, будто девчонка говорила о животных в вольере. Я невольно перевела взгляд на ее лицо – на белые брови, косые глаза, бесцветные волосы. Сколько недостатков создатели исправить не смогли? А те, что удалось скорректировать, все равно остались в геноме первых – как гниль внутри красного яблока. Т-люди дали своим питомцам способность функционировать: улыбаться, ходить, говорить. Но не дотянули свой проект не то что до идеала, а даже до уровня нормы. Так почему?..

– Почему они оставили бракованных? – спросила я. – Ясно же было, что попытка не удалась. Зачем тратить столько ресурсов на исправление и тем более – позволять дефективным размножаться?

Ньют дернулась – видимо, не ожидала, что я к ней обращусь. Ее лицо мученически исказилось. Вопрос был груб, груб неприкрыто и оттого еще более неприятен. Он задевал не только ее предков, но и ее саму. Однако ей нечего было возразить – я всего-навсего сказала правду.

– Они нашли кое-что, – наконец нехотя ответила девчонка, – в геноме первых.

– Что именно?..

Глава 22

Это не значит, что ее нельзя любить

Ньют долго молчала. Так долго, что я уже хотела повторить вопрос, но девчонка все же раскрыла рот.

– Ментальные способности. – Ее голос звучал еле слышно, и мне невольно пришлось подвинуться ближе. – То, ради чего на самом деле стартовал проект.

Т-люди могли сколько угодно улучшать свои тела с помощью биомеханики, но оставались не властны над психикой. Импланты и расширения позволяли модулировать сны, нормализовывать выработку дофамина и снижать тревожность. Аугментика с черного рынка заменила наркотики, давая чувство полной эйфории путем регулярной стимуляции центров удовольствия в мозгу. Но все эти примочки влияли на тело. Не существовало импланта, который мог бы одарить ясновидением или усилить эмпатию. Внешние воздействия вдруг стали прошлым днем. Чтобы идти дальше, нужно было заглянуть в корень, копнуть изнутри. И, пока бюрократы, психологи, законники и церковь вели словесные войны, Т-люди начали действовать.

– Им удалось... – Она вдруг замялась. – Ну, не знаю, можно ли назвать это успехом, но... Они добились своей цели – отчасти.

Первые ньютайпы умели то, что было не под силу никому. Хромые, полуслепые, часто – умственно отсталые, они могли читать мысли, предсказывать погоду, перемножать в уме шестизначные числа и угадывать события с шокирующей точностью. Кто-то умел сразу все, но при этом не мог говорить, был парализован и всю жизнь оставался целиком погруженным в себя. Другим повезло больше – они были почти нормальными, но и одарены оказывались куда слабее.

Т-люди не выяснили, почему так получилось. Они доказали и без того очевидную корреляцию количества нарушений умственного и физического развития с ментальной одаренностью, но на этом все застопорилось. Копание в генетическом коде уперлось в тупик. Т-люди имели на руках огромные массивы данных, но даже машинная обработка никаких внятных результатов не дала. И вот тогда они решили скрестить своих подопытных. Разобраться, какие из позитивных и негативных особенностей передаются наследственно.

Я снова окинула девчонку взглядом. Интересно, а что умеет она?..

– Но они не успели ничего узнать, – спокойно договорила Ньют. – Пришел день Гнева Господня. Бог разозлился на людей, вмешавшихся в его творение, и обрушил с небес громы и молнии...

Я фыркнула. Вот дурочка! Все знают, что искусственный интеллект «Бог» просто спятил и по одной ему ведомой логике решил спасти человечество через повальное уничтожение. Отдельно взятые эксперименты Т-людей могли быть лишь каплей в море причин, принятых «Богом» во внимание при его расчетах. А эта... Религиозная, надо же.

Девчонка покосилась на меня, но промолчала.

– Однако «первые» выжили, – констатировал Тесла, – и сумели родить своих детей.

– Да, – тихо согласилась Ньют. – Уже не нужных создателям... Это так грустно, когда желанные дети вдруг становятся лишними.

После Гнева Господня проект «Ньютайп» оказался заброшен. Спасая себя, Т-люди сбежали, надеясь добраться до бункеров и прихватив самое ценное: диски с накопленными данными.

В запертой лаборатории остались два десятка ньютов с детьми на руках. Монументальное здание устояло, пока город сотрясался в пароксизмах взрывов. «Первые» выжили. Самые приспособленные взяли на себя заботу о малышах и собратьях. Со временем вскрыли дверь, освоили город, научились охотиться на существ враждебных и принимать в семью дружественных.

Бывшая лаборатория оставалась, как и прежде, домом для ньютов. Сюда они возвращались с охоты, сюда несли найденный скарб, сюда приводили своих новых мужей и жен – сначала людей, потом мутов. Здесь рождались новые дети.

«Первые» прожили недолго. Но они помнили создателей и знали, как нужно жить, – знали и свято блюли тот единственный уклад, который был им известен. Они передали своим потомкам негласную заповедь «Плодитесь, размножайтесь и исправляйте себя» и научили их обращаться с оставленным оборудованием. Какое-то время это работало. Ньюты чтили заповедь отцов, не задумываясь, к чему она способна привести.

Потом приборы начали ломаться. Техника выходила из строя, а ньютайпы не знали, как ее починить. В рассказах предков этого не было. И они делали то единственное, что могли, – жили. Заповедь сократилась до первых двух слов.

Потомство ньютайпов было многочисленным, но вырождалось. Муты и полумуты, звери, животные – внуки и правнуки «первых» деградировали, бесконтрольно спариваясь со своими детьми, братьями и сестрами, с мутантами и теми, кто окончательно потерял человеческий облик. Даже родившийся не полузверем со временем превращался в животное. Та же судьба постигла мать Ньют.

Деградировавшие умирали быстро, лишь единицам из звероподобных удавалось протянуть хотя бы год, особенно если о них не заботились. А заботиться было почти некому. Все меньше нормальных ньютов оставалось в стаде, которое когда-то было семьей. И все чаще они покидали дом, превратившийся в загон для скота. Ньют оказалась последней обитательницей бывшей лаборатории. Некоторых озверевших она пристрелила, другие умерли сами. Кто-то просто исчез, уйдя в неизвестном направлении, как ее мать. Лаборатория опустела.

– Создатели так и не вернулись. Я предпочитаю думать, что они просто погибли...

Голова Ньют поникла. Белые пряди, свесившись, закрыли лицо, и по вздрагивающим плечам я поняла: она плачет. Плачет потому, что до сих пор не знает, была ли когда-то нужна и любима. Потому, что есть огромная разница между одиночеством при мертвых родителях и при живых.

– Сколько еще твоих собратьев осталось?

Тесла не уточнил, каких именно. Но, кажется, Ньют и так все поняла.

– Я думаю, мало, – отрешенно произнесла она. – Во всяком случае, я уже давно никого из них не встречала. Кстати...

Девчонка неуклюже слезла с дивана – сначала ноги, потом руки, которые тут же спрятала в необъятные рукава хламиды.

– Я сейчас кое-что покажу.

Ньют скрылась в сгустившемся вокруг полумраке, среди которого одиноко вспыхивала последняя недогоревшая свеча. Я опустилась на кривобокий стул, ловя взгляд Теслы. Внутри что-то тонко дрожало.

– Я убила ее мать. – Вышло глухо.

– Ты убила просто оболочку.

Горячая рука накрыла мою ладонь. Тонкие сухие пальцы переплелись с моими – удивительно сильные, но не жесткие, не грубые, несмотря на шершаво-колючую ткань перчаток.

– Ника. – Пальцы чуть сжались. – Человек – намного больше, чем просто тело. Ее мать погибла задолго до встречи с тобой. И кто знает... – Тесла наклонился ко мне. В его глазах блестело далекое пламя. – Возможно, ты принесла ей спасение.

Ньют вернулась не сразу. Она долго чем-то шуршала в темноте, куда не доставал слабый отсвет, потом по воздуху поплыл огонек: девчонка все-таки догадалась взять свечку. По мебели заметались гротескные тени. Что-то заскрипело.

– Вот, – донесся до нас ее голос.

Подняв над головой чадящий огарок, Ньют свободной рукой толкала перед собой небольшую тележку. Колеса тележки визжали, туго поворачиваясь на осях, а в проволочной корзине покачивалась гора разнокалиберного хлама. Под передним колесом застряла уже знакомая мне железяка с надписью.

Ньют носком ботинка выбила железку из-под колеса, уперла тележку в подлокотник дивана и поднесла огонь к фитилькам импровизированных гильз-светильников на столе. Промасленная пенька весело занялась. Девчонка задула свечу и бережно уложила оплывший огарок в ящик.

– Я притащила это из другого здания. – Она кивнула на табличку с именем Ставски. – Оно уже рухнуло. Дурацкое было, на иглý похожее. Верхушка отломилась, просела внутрь, и все здание осыпалось, как песочный домик.

– Хорошо, что в этот момент ты была уже далеко, – сказал Тесла.

– Хорошо, – равнодушно согласилась Ньют.

Ее карий глаз уставился на хлам в тележке, а взгляд голубого я никак не могла проследить. Но почему-то казалось, что он смотрит на нас, нагло и беззастенчиво, словно ощупывая невидимым лучом наши руки. Я подавила желание вытереть ладонь о штаны.

– Я тут делала кое-что... – Ньют перебирала и отбрасывала содержимое корзины: цветастые тряпки, какие-то фигурки, похожие на очень тощих кукол, спутанные мотки веревки. – Когда долго идет дождь и нельзя наружу, хочется чем-то заняться... Так вот...

Она извлекла квадратную дощечку. Рукавом смахнула пыль и повернула к нам.

С шершавой золотистой поверхности смотрела женщина. Портрет, выцарапанный на древесине, где-то по-детски наивный, был сделан неуверенной, но воодушевленной рукой. От времени контуры потемнели, налились коричневым древесным соком, и каждая черта проступила отчетливо. Во многих местах линии процарапывали многократно, будто не доверяя первому штриху, наносили поверх новые – аккуратные глубокие бороздки. Увековечение исчезающих черт, памятник мгновению.

Женщина улыбалась. Она не была красива, а в глазах сквозила усталость, которую так точно передал инструмент резчика. Но это была усталость радостная, та, что приходит после долгого труда, после удачной охоты или дальней дороги.

– Мама, – кратко пояснила Ньют. – Я сделала портрет по памяти, уже после ее... Такой она была в моем детстве.

Желтые блики мягко ложились на дерево, раскрашивая портрет мазками меда. В этой женщине не было ничего от той серой твари из пустошей, которая однажды захотела забрать мою жизнь. Она была жива, жива и безгранично человечна, переполнена собственной жизнью, и ничто в ее облике не намекало, что когда-нибудь все может измениться.

Но все изменилось.

– Прекрасная работа, – заметил Тесла. – Ты позволишь?..

Он поднялся и шагнул к ней. Ньют пожала плечами и передала ему портрет.

Чуткие пальцы легко коснулись дощечки. Бережно прошлись по линиям, исследуя бороздки.

– У тебя талант, Ньют.

– Тут еще всякое есть, – невпопад ответила она.

Тесла протянул ей поделку. На лице девчонки проступило непонимание, брови удивленно поползли вверх – казалось, она изумляется, что мой спутник возвращает ее собственность. Нерешительно взяв портрет, она вдруг порывисто прижала дощечку к груди.

– Я плохо помню еенормальной. – В последнем слове прозвучала горькая издевка. – Она начала меняться давно... Долго держалась, но не заметить было невозможно. Она не разговаривала со мной, ничему не учила, не наставляла, не спрашивала... Просто носила мне еду и иногда – одежду. А еще книги...

Тесла бросил на меня быстрый взгляд.

– Я училась по ним, – будто подтверждая, сказала Ньют. – По всем подряд, она таскала их мне без разбору. Я знаю, она старалась, но... Это другое. Не живое, не человеческое и не опыт... Просто слова. Мне это много раз отозвалось, ведь в книжках все иначе, чем в реальности, особенно теперь. А мама... Ее все равно не было рядом, даже когда она была, и я не знаю: может, лучше бы она сразу...

– Она делала все, что могла. Любила тебя – так, как умела. И держалась ради тебя.

Тесла осторожно взял руку Ньют, отнимая портрет у нее от груди. Мягко отвел ладонь в сторону и указал на столик. Девчонка неловко поставила дощечку на оббитую столешницу, подперла куском кирпича.

– Наверное... – Ньют посмотрела на поделку так, словно видела ее впервые. – А потом она вдруг стала другой. Как будто что-то щелкнуло, и за месяц ее... – Девчонка всхлипнула. – Я помню песни. Мелодии... Она их пела мне, пока могла, но я забыла слова, я была совсем маленькой... А потом она просто тянула мотив, один и тот же, раз за разом, и я не знаю, до сих пор не знаю, какие там должны быть слова...

Тесла успокаивающе положил руку ей на плечо. Надо отдать Ньют должное – справилась с собой она быстро. Даже слишком – утерла рукавом нос и стала сосредоточенно перебирать барахло. Ее лицо отражало сложную смесь чувств, на губах то мелькала, то пропадала улыбка. Руки двигались бережно, куда бережнее, чем минуту назад, словно сложенные в тележке поделки обрели ценность лишь сейчас.

Ньют казалась совсем ребенком. Маленьким неопытным ребенком, который только что совершил свое маленькое, но великое открытие.

– Нашла. – Она выудила из разнокалиберных нагромождений что-то крошечное, блеснувшее в тусклом свете. Зажмурилась и вытянула руку раскрытой ладонью вверх.

На ладони лежал миниатюрный клинок. Малюсенький, не больше булавки, напоминающий скорее наконечник пики, чем самостоятельное оружие. Узкое плоское лезвие, старательно выточенное из куска металла, еще хранило следы шлифовки. Блики огня танцевали на многочисленных мелких царапинах.

– Я... отдаю это, – неуверенно проговорила Ньют, – насовсем. Взамен ничего не нужно.

– То есть ты даришь?..

– Да-да! – Ньют быстро закивала, будто обрадованная удачному слову.

Она взяла крошечную вещицу двумя пальцами и осторожно приколола к рюкзаку Теслы, брошенному на диван. Повернулась к нам – ее лицо сияло. Взгляд, скользнув по корзине, остановился на мне.

– Ничего не нужно, – быстро сказала я.

Улыбка Ньют пригасла. Кажется, сделанный подарок доставил ей огромное удовольствие, но я вовсе не хотела тоже таскать на себе какую-нибудь ерунду.

– Спасибо. – Тесла поправил вещицу, плотнее вгоняя острие в толстый материал рюкзака.

– Она не идеальна, но...

– Но это не значит, что ее нельзя любить.

Ньют снова засияла, и тут же ее лицо потемнело – резко, будто набежавшая туча скрыла солнце.

– Вам надо быстрее отсюда уходить! – Она бросилась к тележке, во все стороны полетели вещи. – Сейчас...

– В чем дело?

О пол глухо стукнулась вырезанная из дерева фигурка, следом упало что-то сложное, проволочное, безжалостно смявшееся от удара.

– Вот!

Ньют лихорадочно обернулась, белесые волосы взметнулись, описав полукруг.

– Я мало успела рассказать. – Резким жестом она протянула моему спутнику пухлую растрепанную тетрадь. – Здесь все... Идите за мной!

– Что происходит, Ньют?

Тишина вдруг обняла нас, завернула в ватный кокон. Где-то вдали звонко упала капля воды, за невидимыми в темноте рамами застыл холодеющий воздух, ставший вдруг ощутимо-бездвижным.

– Тайфун, – отчетливо произнесла девчонка. – Мы в его центре.

Глава 23

За городом ничего нет

Ни слова больше не говоря, Ньют бросилась куда-то вглубь помещения. Глаза Теслы сверкнули отраженным пламенем. Он подхватил с дивана рюкзак и махнул рукой, пропуская меня.

Спина девчонки маячила впереди, едва заметная в густеющем сумраке. По лаборатории пробежал холодок, чуть осязаемый, затем – нарастающий, все сильнее и сильнее, словно в окно дохнул великан. Остатки стекол задребезжали.

– Быстрее!

Пламя за спиной металось, швыряя по стенам гротескные тени. Огни гасли один за другим. Ньют вдруг исчезла из виду. Тени прыгали, превращая зал в хоровод силуэтов.

Палец нащупал кнопку подствольника, белый луч задрожал, вырывая из мрака неприметный дверной проем. В окно несло пыль – она щипала глаза, забивалась в ноздри, в ушах свистел усилившийся ветер. Я кое-как прикрыла маской рот и нос, дернула со лба защитную ленту. Обернулась – сквозь пелену летящего мусора мерцал подствольник Теслы. Позади него растворилась в темноте последняя алая точка.

Я нырнула следом за Ньют. Глухой коридор, вдоль стен – заколоченные двери. Из глаз текло, предметы утратили четкость. Фигура девчонки темнела впереди бесформенным пятном.

– Нормально?

Тесла возник рядом. Непроницаемое зеркало маски тревожно блестело.

– Да. – Я проморгалась, стряхнув со щек колючие крупинки. – Идем.

Ньют в нескольких ярдах от нас отчаянно терла глаза.

– Мне нужен ваш свет, – отрывисто сказала она. – Я давно здесь не ходила... Не помню.

Я молча шагнула ближе, поравнявшись с ней. От девчонки пахло сухо, горьковато и терпко, как от высохших листьев. Мы были с ней одного роста, моя голова – напротив ее головы. Но никто из нас не повернулся, мы обе смотрели вперед.

– Иди рядом, – попросила она, – освещай...

– Поняла! – резко оборвала я. – Времени нет, веди. Где укрытие?

– С вами все будет в порядке... – Ньют запрокинула голову к потолку, бесцветные волосы свесились растрепанной паклей. – С вами да... Другое плохое случится.

Она вдруг всхлипнула.

– Что?..

– Убежище под бывшей парковкой. – Девчонка резко выпрямилась, так же неожиданно, как до этого изогнулась. – Бежим!

Мы помчались по коридору, свернули на узкую лестницу. Ступеньки замелькали под ногами – ржавчина, бетон, остатки белой краски, снова ржавчина, черные потеки, штыри... провал.

– Стой!

Мы застыли на краю обрыва. Я отступила, ухватившись за перила. Луч фонаря терялся в пустоте, куда обрушились пролеты.

– Здесь не пройти. – Носки обуви Ньют нависали над пропастью, девчонка бесстрашно вглядывалась во тьму. – Попробуем через этаж.

– Есть другая лестница? – спросил Тесла. – Что насчет той, по которой мы поднимались?

Здание тряслось и вздрагивало.

Ньют мотнула головой:

– Никак. В убежище ведет запасная – эта. Придется вернуться.

Дверь этажом выше удерживал толстый засов. Втроем мы сняли железный брус, и створки распахнулись, словно бумажные.

В коридоре бушевал ветер. Сорванные двери валялись на полу, как прибитый ливнем мусор. Уцелевшие остатки полотен бешено хлопали, раскачиваясь на петлях.

– Здесь можно пробраться? – крикнула я, перекрывая шум.

Луч подствольника исчезал в мутной тьме коридора. Фонарь не добивал – впереди могло быть что угодно. Рухнувшая стена, завал, новый обрыв... Ветер свистел в голых проемах, взметывал бетонную крошку.

– Думаю, да... – промямлила Ньют.

– Думаешь? – Я шагнула к девчонке. – Тыдумаешь? Если бы ты думала, мы бы сейчас уже были внизу!

Расширенные глаза Ньют блестели совсем рядом. Огромные глаза, с покрасневшими веками, с белесыми ресницами, с мелкой темной пылью в уголках. Пальцы сжались в кулак. Хотелось схватить ее за грудки и как следует приложить о стену. Но от мысли, что придется коснуться этого грязного балахона, меня затошнило.

– Куда. Нам. Идти? – спросила я.

Луч фонаря залил ее лицо. Девчонка зажмурилась, съежилась, сразу став меньше. Снова всхлипнула.

Ее жалкий вид был омерзителен. Бестолочь! Умудрилась заплутать в собственном доме и теперь нюнит! Блоха, клоп, вошь помойная...

– Ника, хватит.

Тесла набросил на голову Ньют капюшон.

– Пошли.

Держа в руке глок, он первым шагнул в коридор.

– Я не знала, – зачем-то добавила Ньют. – Я думала, там можно пройти... Раньше запасная лестница была целой.

Не ответив, я вышла следом за Теслой.

Шквал обрушился на меня всей своей силой. Воздушная волна упруго толкнула в грудь, дыхание перехватило. Заслоняясь ладонью, я продвигалась вперед. Мелкие обломки впивались в кожу, кололи даже сквозь тканевые обмотки. Глаза мгновенно засыпало – я терла их через ленту, сощурившись, смаргивая мелкий песок. Все расплывалось. В луче фонаря бешено неслась пыль. Подствольник глока маячил впереди размытой точкой, и я шла на него, цепляясь за стены и остатки дверных косяков.

Коридор закончился неожиданно. На пути вдруг выросла полуразбитая перегородка, ощетинилась торчащими из выбоин проводами. Широкий дверной проем наискосок перекрывала упавшая балка. Один ее конец зацепился за что-то под потолком, и громоздкая железобетонная полоса криво повисла, загородив дверь.

Я распласталась на полу и поползла под балкой, прижимаясь к выщербленной плитке. Ветер швырял в лицо мусор, сумка била по ногам. Я скребла ногтями по кафелю, продвигаясь дюйм за дюймом. Кожа горела, словно ее уже давило и раздирало неумолимой железобетонной тяжестью, руки скользили, то и дело срываясь. Пульс глухо отдавался в ушах:ты умрешь, ты умрешь, ты умрешь...

Руки́ коснулось горячее, уверенно сжало, потянуло. Я зажмурилась, толкая себя вперед, опираясь на знакомую сильную ладонь.

Ветер утих резко, будто его выключили. Я выбралась с той стороны, села, прислонившись спиной к перегородке. Сердце билось где-то в горле, мокрая блуза прилипла к лопаткам. Содранные пальцы саднило.

Луч фонаря скользнул по моей куртке. Тесла кивнул, направляя сноп света в проем. Кожу на его лице, между маской и респиратором, покрывали крохотные алые капли. Я приподняла вальтер, ощупывая лучом его фигуру.

В проеме показалась рука. Грязная кисть зашарила по полу, и в полоске света я вдруг четко увидела кривые обломанные ногти. Перед глазами встала Ньют, натягивающая рукава на самые кончики пальцев.

Так вот что ты скрывала... Никаких костяных клинков, никакого оружия. Просто некрасивые ногти. Возможно, я бы и не обратила внимания на них, но ты прятала этот свой недостаток так отчаянно, что пробудила мое любопытство. Зачем?..

Тесла помог Ньют выбраться, как минуту назад помог мне. Девчонка часто моргала, в ее волосах запуталась серая крошка.

– Куда дальше?

Ньют закашлялась. Вытерла лицо – на нем остались черно-бурые разводы, махнула рукой направление.

Мы миновали комнату, заваленную всяким хламом. Панорамные окна были забиты досками, гнилая древесина угрожающе трещала под порывами ветра. Выход оказался свободен, и через несколько минут мы уже были на лестнице.

– Спустимся до второго, – хрипло проговорила Ньют. – Неизвестно, сколько еще обвалов на запасной.

Ее всю трясло. Девчонка непрерывно шмыгала носом, уже не заботясь о том, чтобы его утирать. В глазах стояли слезы.

– Ньют, в чем... – начал Тесла, но она его перебила:

– Этот дом не станет вашей могилой. Быстрее!

И побежала вниз, подобрав полы хламиды.

Девчонка боялась. До паники, до слез боялась, что здание рухнет. Втык за обрушенную лестницу напугал ее, и она изо всех сил старалась загладить свою вину.

Здание дрожало. Ступеньки вздрагивали, и сквозь хлипкие перегородки доносился скрип – наружные несущие балки стонали под натиском урагана.

Дверь на втором этаже сорвало с петель. Воздух врывался внутрь, закручиваясь в штопор, вертел щепки и обломки пластика.

Мы замерли на площадке между пролетами. Спуститься в эту мясорубку казалось самоубийством.

Строение вдруг содрогнулось, как огромный умирающий зверь, с потолка посыпалась штукатурка. Низкий утробный гул поднялся, казалось, из-под самой земли – словно выл фундамент, уставший держать на себе железного монстра.

– Надо спешить, – глухо донесся голос Теслы из-под респиратора. – Я пойду первым. Ньют, ты за мной, Ника, будешь замыкающей. Держитесь как можно ближе, хватайтесь за одежду. Я буду вас прикрывать. Что бы ни случилось, мы должны пройти.

В его тоне звучали непривычные командирские ноты. Он не просил, он отдавал приказ. И делал это так, что становилось ясно: не впервой.

Я расправила плечи. Шагнула к нему, вдыхая привычный уже запах соли. Заставила себя ухватиться за балахон Ньют, глядя, как смыкаются ее пальцы на полах его плаща.

– Идемте.

Мы начали спуск.

Казалось, воют и стонут сами стены. Гул металла, злые вопли ветра, треск и грохот слились в один бесконечный оглушающий крик. В адской круговерти исчезало все. Обломки, куски, камни лупили по плечам, по груди, летели в лицо. Прикрывая голову рукой с зажатым в ней вальтером, я пыталась направлять луч подствольника вниз. Пальцы второй руки намертво сцепились на грязном балахоне Ньют. В дикой пляске мусорного ветра я различала только ее сгорбленную спину.Если я умру, билась в голове мысль, если умру, то последним увиденным перед смертью станет этот кособокий хребет...

Спина вздрогнула. Дернулась, словно Ньют ударили. Девчонка замерла – и осела на пол, разжав руку.

Подствольник Теслы моргнул, луч сменил направление. Белый сноп заплясал по балахону Ньют. На замусоленной дерюге быстро расплывалось алое пятно.

Короткий железный штырь пронзил грудь девчонки – чуть левее середины, на уровне сердца.

Я качнула головой. Летящий бетонный сор заслонял от меня лицо Теслы, оставляя только абрис.

– Брось ее! – наклоняясь к нему, прокричала я сквозь ветер. – Брось, она уже нам не нужна!

Его лицо, полускрытое маской и респиратором, неуловимо изменилось. Всего на секунду, но я успела разглядеть: что-то злое промелькнуло в самом очертании скул, в непроницаемых зеркальных линзах. Тесла сунул глок за ремень, подхватил Ньют под мышки.

– Свети!

Не знаю, почему я послушалась. Ветер почти заглушил единственное слово, но не смог заглушить приказной тон. И я пошла, освещая теряющуюся в мусорном смерче дорогу. Ветер с удвоенной силой швырял обломки в лицо, окатывал волнами режущей пыли. Сжав зубы и сузив до щелок глаза, я шаг за шагом двигалась вперед.

Запасная лестница оказалась цела. Ветер разметал по ступеням камни, набил в углы песка. Вход в убежище тоже занесло – ноги по щиколотку утонули в колючей крупе. Дверь, покрытая пепельной пылью, нехотя подалась под нажимом. Я навалилась на рычаг всем своим весом, сдвигая его вниз. Створка ползла в сторону медленно, неохотно, ржавый скрип сливался со стонами ветра. Тесла рядом со мной держал на руках Ньют. Глаза девчонки были закрыты, хламида из серой превратилась в ало-коричневую.

Она наверняка мертва. А если и нет, то умрет с минуты на минуту. Она безнадежна, а безнадежных положено бросать.

Я обернулась на Теслу. Нести с собой заведомо мертвого – значит подвергать опасности живых. Снижать шансы на спасение. Почему он так поступил, почему не оставил ее?

Я снова толкнула дверь. В одиночку сдвигать ее было тяжело, мышцы ныли, в левом плече угрожающе разливалась горячая боль.

Он должен был бросить этот полутруп. Ведь если бы на ее месте оказалась я...

Если бы на ее месте оказалась я, что он сделал бы? И о чем попросила бы я сама?

Из груди вырвался глухой рык, руки уперлись в проклятую створку. Я налегла на холодный металл – и жала, жала до тех пор, пока дверь не сдвинулась, открыв черный зев убежища, и только тогда я услышала отголоски собственного крика.

Луч фонаря упал в проем, высвечивая бездну. В нее уходили железные ступени.

Мы можем отсюда не выйти. И мнимое убежище действительно станет нашей общей могилой. Но, если останемся снаружи, нас сметет.

Я протиснулась в дверь и двинулась вниз.

Наши шаги глухо отдавались в замкнутом пространстве. Решетчатая лестница уперлась в гладкий пол, блекнущий луч запрыгал по бетонным плитам. Стены мелко дрожали – здание над нами ходило ходуном.

Тесла уложил Ньют на пол, опустился рядом. На его рубашке осела серая пыль, руки были перемазаны кровью. Девчонка лежала неподвижно. По ее грязному лицу ползли капли пота. На губах выступила розовая пена.

Тесла сдвинул маску на лоб, сдернул респиратор. Наклонился к Ньют. Она шевельнулась.

– Послу... шай...

Ее рука вяло зашарила по полу. Тесла сжал девчонкину ладонь, нагнулся к груди, слушая едва уловимые слова. Его губы дрогнули, брови нахмурились. На чистой полосе кожи, остававшейся под маской, резко выделялись потемневшие глаза.

– Ньют...

Она вздрогнула.

– Я же говорила, что неправильная...

– Я тебя вытащу, – выдохнул он, распрямляясь. – Если только легкое...

– Моя неправильность... хоть раз сослужит добрую службу... – Ньют открыла глаза, с видимым усилием улыбнулась. Из уголка ее рта сползала алая струйка. – Декстро... кардия.

– Я тебя вытащу, – упрямо повторил Тесла. Потянулся к сброшенному на пол рюкзаку, но Ньют качнула головой – еле заметно, однако он остановился. Ее пальцы вцепились в его запястье.

– Я не... спросила...

– Что?

– Имя... – произнесла девчонка тихо.

– Тесла, – так же тихо ответил мой спутник.

Ньют вздохнула – хрипло, с присвистом.

– Я читала... О великом человеке с таким именем... О человеке, изменившем мир.

Я вздрогнула.Эту карту дал мне человек, изменивший мир...

– Так и есть, все хорошие имена уже заняты. – Тесла стиснул лапку Ньют обеими руками. – Луна... Не угасай, прошу тебя. Мы уйдем из города...

Ньют дернулась ему навстречу и тут же бессильно опала.

– Из города... – едва слышно прошелестела она с хриплым вдохом.

– Я покажу тебе простор... – Он наклонился, ловя призрачное дыхание.

– Из города не уйти...

Взгляд девчонки остановился на нем – наверное, на нем, хотя правый глаз все так же косил в сторону. Я вдруг поняла, что почти привыкла различать, куда смотрит Ньют.

– За городом... За городом ничего нет...

Разноцветные глаза замерли – теперь Ньют смотрела в никуда. Она видела то самое ничто, которое всегда окружало для нее город. Город, из которого не уйти. Просто потому, что уходить некуда.

Тесла отпустил ее руку. Медленно, мягко уложил разжавшуюся кисть. Я видела его лицо. Тесла понял: она не могла принять тот факт, что мегаполис не бесконечен. Так же, как не могла взглянуть на него прямо – косые от рождения глаза всегда смотрели куда-то мимо. Ее мир был ограничен лишь тем, что она знала. В нем не было места заботе и не было места круглому шару Земли.

Я наклонилась и закрыла веки Ньют. Разноцветный взгляд погас, паутинки ресниц больше не трепетали. Я опустилась на прохладный пол рядом с Теслой. На руке, обнявшей меня за плечи, блестела засыхающая кровь.

Не знаю, сколько мы так просидели. Ветер выл и грохотал снаружи, и оставалось только надеяться, что, когда ураган кончится, нам удастся выбраться отсюда. Мы не стали закрывать дверь, чтобы ее не заклинило чем-нибудь упавшим. Оставшийся включенным фонарь высвечивал решетчатую лестницу. Не сговариваясь, мы отвернули луч от Ньют – как будто не хотели, чтобы свет ей мешал.

Я распустила волосы и завязала их в простой хвост. Почему-то казалось неправильным носить такую же прическу, как покойница, пусть даже это она копировала меня, а не наоборот.

– Она хотела быть похожей на тебя, – заметил Тесла, увидев, что я делаю.

Я молча кивнула. Эта пародия, нелепое передразнивание, почему-то больно задевала. Я туже затянула обрывок ленты на волосах.

– Она пыталась тебе подражать, – продолжал Тесла, будто угадав мои мысли. – Наверное, думала, что сходство с тобой поможет ей завоевать расположение.

Моя рука замерла на недовязанном узле. Какая же я дура... Слепая идиотка! Ньют оказалась намного проницательней. Она хотела заполучить симпатию Теслы, став моим подобием. Став мной. Обратить на себя его внимание...

Я мысленно обругала себя последними словами. Нужно было догадаться! Ведь Ньют не отрывала взгляда от моего спутника. Взгляда, полного странно вспыхнувшего обожания, которое я так старательно отрицала. Она желала, чтобы он смотрел на нее так же, как смотрит на меня. Глазами не обычного попутчика...

Вот в чем заключался ее дар. Эмпатия.

Я покосилась туда, где в темноте лежало тело девушки – кривое, изломанное, изуродованное рождением так, как не смогла даже смерть. Возможно, она была далеко не худшей из ньютайпов. Да, они обречены. Но эта безнадежная раса все еще хранит в себе семена того, ради чего когда-то создавалась.

Я поежилась. В убежище было промозгло, но пробирало не от зябкости. Что-то свербело внутри, какая-то догадка на самой грани осознания.

– Она сказала, что случится другое плохое... – медленно протянула я. – И что с нами все будет в порядке...

– Свами, – поправил Тесла. От него пахло ржаво-соленым. – «С вами все будет в порядке», так она сказала.

– Но откуда ей знать?..

Мои губы еще шевелились, заканчивая фразу, а в голове уже вспыхивала, распускаясь огненным цветком, невероятная догадка.

Тесла повернулся ко мне, и в его взгляде я поймала отражение своей мысли.

– Она видела. Возможно, не все, и не всегда, и лишь на короткое время вперед...

Это «вперед» резануло слух, отозвалось внутри легким холодом. По спине пробежала дрожь. Я вспомнила, как Ньют застывала, запрокинув голову, как отключалась от наших вопросов, словно ее на несколько секунд выбрасывало из этой реальности. Как смотрели в неизвестность ее глаза – глаза, способные разглядеть нам неведомое. И увидевшие самое страшное последнее «ничто», тоже пока не известное нам. Не известное благодаря ей.

– Она знала, что будут шакалы... И что придет тайфун, и что появимся мы... И что она умрет.

Теплая ладонь легла мне на плечо. Тесла привлек меня к себе, и я уткнулась в его рубашку, жмурясь до боли. В глазах щипало и жгло.

– Она все знала, знала и все равно пошла... – Я закусила губу. – Но почему? Почему повела нас в убежище, если понимала, что идет к себе в могилу?

Тесла ответил не сразу. Сквозь ткань я слышала стук его сердца.

– Может быть, здесь просто было больше некуда идти, – наконец сказал он. – А может, она была из тех, кого раньше называли героями. Из тех, кто готов пожертвовать собой ради других. А может быть, все сразу. Но в одном я почти уверен...

В повисшей паузе глухо упал сорвавшийся камень.

– Она обладала даром видеть будущее, а не менять его. И, возможно, даже не знала, что оно изменяемо.

Я прижалась к его груди с мерно, уверенно бьющимся сердцем. Обвила рукой горячую ладонь.

Фатализм. То, что высечено в камне, неизменно.

За городом ничего нет.

Глава 24

Алое озеро

Ураган прошел лишь под утро. Улегся, ворча, как рассерженный пес, и затих. Мы выбрались из убежища, разгребя нанесенный ветром песок и мусорные кучи. Перед уходом Тесла вложил в ладонь Ньют скрученный из ленты цветок.

Металлический монстр устоял. Асфальт перед ним усыпали осколки и фрагменты рам, но могучий каркас по-прежнему высился над нами.

Стеклянное молчание накрыло город – хрупкая, до звона пронзительная тишина. Вставало солнце, отблескивая янтарем и охрой, разливало по мокрым от ливня стенам марганцевый цвет. Лужи сверкали разбавленной кровью.

Я обернулась на здание, стремящееся в небо. Все же тайфун не прошел для него даром: одна половина накренилась, и гигант утратил свою симметричность, согнувшись. Он обрел что-то общее с Ньют – он, ее Дом, согбенный, словно старый великан. Несмотря ни на что, он оставался высоким, наверняка одним из самых высоких в городе – так же как Ньют, при всем ее уродстве, была гораздо лучше многих из нас. Как ни трудно мне оказалось это признать.

– Когда-нибудь он рухнет, – сказал Тесла, – и станет монументом ей. Самым большим на свете.

– Она его заслужила, – негромко добавила я.

Покидая убежище, мы закрыли и завалили обломками дверь. В каменном городе вряд ли нашлось бы место, чтобы похоронить Ньют. Да и свежая могила недолго пробыла бы целой – голодное зверье чует запах сразу. Пусть лучше девочка будет там, где ее не отыщут шакалы.

Дом был ей прибежищем всю жизнь и останется таковым после смерти. Она любила его и сохранила ему верность. А он продолжит оберегать ее покой – как много лет до этого.

Я уходила с чувством, что мы все сделали правильно.

Жара нагнала нас почти мгновенно. Мы вышли слишком поздно – рассвет уже горел в полную силу, и меньше чем через час солнце обрушило сверху всю свою жгучую злость. Мы жались к руинам, укрываясь в душных тенях, вальтер жег ладонь даже сквозь натянутый на нее рукав. Палец, обмотанный куском ткани, казалось, вплавился в спусковой крючок.

Мы бы не смогли донести тебя, думала я, оборачиваясь на громаду Дома. Ни донести, ни достойно упокоить. Жара и так может похоронить нас обоих...

Время стало роскошью, большей, чем чистая вода, – мы не могли выжидать до следующего предрассветного часа, до той узкой полоски дня, что позволяла идти, не задыхаясь. Наспех перекусив припасенным мясом, мы покинули Дом. Есть не хотелось, но от жары запасы грозили вот-вот испортиться. Я заставляла себя жевать подсохшие жесткие куски, пока от жареных тушек не осталась лишь горстка костей.

Останься мы в убежище до следующего утра, потеряли бы драгоценные сутки. За каждым камнем и каждой стеной мне чудился нацеленный ствол. Нас могли упустить, и мне хотелось в это верить. Еще больше хотелось верить в то, что ублюдки Немого уже смешаны с кирпичной пылью зданий, не перенесших тайфуна. Но вера определяет только субъективную реальность.

А твоей реальностью был этот город, думала я. Ты не просто впустила нас в Дом – ты позволила войти в свою жизнь. Спасла. А когда все обернулось так, как обернулось, сделала лучшее, что могла, – умерла, развязав нам руки...

Дорога шла в гору. Исполинский Дом остался далеко позади, и чем выше мы поднимались, тем приземистее и меньше он казался. По правую руку за руинами мелькала бесконечная оплавленная пустошь. Сквозь бреши в стенах брызгало блестящим антрацитом ее смятое полотно. Я поглядывала на сигналку – та показывала минимальный уровень озона, счетчик метана молчал. Пока что.

– Возможно, мы встретим других, – вдруг нарушил молчание Тесла.

Он не уточнил, кого именно, но я поняла и так. Конечно, мы могли наткнуться надругих. На бывших обитателей Дома. Да, город огромен, а они немногочисленны... Но это не помешало нам встретить Ньют.

Впрочем, эта встреча не принесла ей ничего хорошего. Мой взгляд сквозь запылившуюся ленту упал на миниатюрную булавку-клинок, поблескивающую на рюкзаке Теслы. Вспомнилось лицо Ньют, ее горящие восторгом глаза, отражавшие силуэт моего спутника.Ничего хорошего... Или все же?..

– Я надеюсь, мы разминемся.

Подъем закончился, впереди лежал крутой спуск. И, прежде чем ступить на растрескавшийся асфальт, я в последний раз оглянулась на едва видимый в дымке Дом. На огромный памятник маленькой, но по-своему великой душе.

Спасибо тебе.

Пустошь не кончалась. Она тянулась и тянулась, погребая в себя мегаполис. Где-то вдали, за распластанным черным полем, посверкивала в солнечных лучах полоска цвета металла.

– Вода, – сказал Тесла, прикрывая глаза ладонью. – Мы на острове.

Остановившись у очередных руин, мы укрылись от жгучего солнца за стенкой. Прислонясь к бетону, мой спутник долго рассматривал пустошь в бинокль.

Остров. Большая вода. Я вспоминала слова Ньют о сохранившихся мостах. По какому из них сюда дойдут мои – наши – преследователи?

– Тот котлован, что мы видели, – это озеро, – наконец сообщил Тесла, – но очень странное. Алое.

– Алое?

Он кивнул. Сдвинул маску на лоб, потер пальцами веки. На его скулах залегли темные тени, глаза обвела красная кайма.

Я пожала плечами. Алая вода. Может быть, железистые примеси в почве. Взгляд упал на торчащую из стены арматуру. Да уж, железа здесь точно с избытком.

– Что бы там ни было, оно не собирается нападать. – Я встряхнулась. Мышцы ныли. – А мы не собираемся туда идти. Или?..

– Нет. – Тесла покачал головой и убрал бинокль в рюкзак. – Наш пункт назначения дальше.

То, что наполняло озеро, меняло цвет. Солнце клонилось к закату на исходе седьмого десятичного часа, и алая клякса переставала отсвечивать золотом, приобретая оттенок старой меди.

Мы прошли не меньше тридцати миль, но пейзаж оставался прежним. Обсидиановая пустошь тянулась справа, бесконечные однообразные руины – слева, сзади и спереди. Казалось, шагай с закрытыми глазами – и пройдет час, другой, третий, а ничего не изменится. Но я не могла закрыть глаза. Я не могла не смотреть на Теслу.

Камень солнца падал за горизонт, но давящая жара уходить не спешила. Мы свернули в относительно целую многоэтажку, забрались в одну из пустующих квартир и, заблокировав вход, упали в спасительном сумраке.

Пот заливал лицо. Болели сбитые ноги, зудела кожа под слоем пыли и высохшего пота. Губы щипало от соли. Мы лежали прямо на полу, на россыпях штукатурки и выцветшей пластиковой крошки. Мелкие камни больно впивались в бока.

Сил не было даже на то, чтобы достать из сумки воду. Я лежала, неудобно вывернув голову, и смотрела, как ползет по полу какой-то крохотный обрывок, подталкиваемый легким сквозняком нашего дыхания. Ветер почти утих, после тайфуна наступил тяжелый душный штиль. Воздух остекленел; пахло мокрой пылью и сыростью, плесенью и грибами. Поганками.

На меня упала тень, закрыв восковой свет солнца. Тесла пошевелился, сел. Вынул из рюкзака бутылку и протянул мне.

Вода была теплой, с едва уловимым затхлым душком. Приподнявшись на локте, я жадно глотала прозрачную жидкость. Осушив до половины, с сожалением оторвалась и вернула бутылку. Тесла не стал возражать.

Пустая емкость отправилась обратно в рюкзак, а взамен нее появился маленький сверток. В обрывке холста виднелись кусочки колотого сахара и скрученные жгуты сушеных фруктов.

Ели молча. Я старательно разжевывала каждый шматок, глотая сладкую слюну. Сушка – отличная вещь, когда нужно восстановить силы. Ее мало где делают – не в каждом убежище есть теплицы-сады с плодоносными деревьями, и поэтому она стоит дорого. Сушку меняют на акумы по весу, один к одному. За хороший емкий акум, который держит заряд до недели, получишь пару-тройку порций.

После сладкого снова захотелось пить, но я ограничилась одним глотком. В сумке осталось полторы бутылки, этого должно хватить дня на два. Если не обнаружим источник, придется снова фильтровать. Лишь бы найти не слишком жгучую воду...

Солнце садилось. В комнате стоял еле видный туман – испарения от сырых нагретых стен. Туман отсвечивал красным, словно в воздухе подвесили кисею.

Вторая дверь из комнаты выходила на балкон – каменную площадку с высокими щербатыми бортами. Стянув осточертевшую куртку, я выбралась туда и села, прислонившись спиной к стене. Один из кирпичей в ограждении давно выпал, и сквозь выветрившийся проем виднелся город. Серые квадраты и квадратики, бесформенные остовы и фундаменты, а за ними... За ними расстилалась черная плешь пустоши. Алый глаз посреди нее горел неугасимой злобой. Ночь обещала быть жаркой.

– Отдохнем здесь. – Тесла присел рядом. – С рассветом пойдем. Не возражаешь?

Я покачала головой. Чем раньше мы двинемся в путь, тем лучше. Мегаполис позволял идти днем, укрываясь от небесного адского пекла в скудных, но все же тенях. Однако вечерние сумерки здесь сгорали быстро, а ночь сгущалась до непроглядных чернил, поэтому передвигаться в привычный закатный час было плохой мыслью. Это время идеально в пустошах – своей уплощенной прозрачностью, когда ты видишь достаточно, чтобы идти, но сам неразличим уже с трех ярдов. А здесь вечер превращался в ловушку. Темнота падала резко, как занавес, а искать в темноте убежище – верный способ найти вместо него неприятности.

Поэтому я не возражала. К тому же дневной переход вымотал меня полностью.

Сырая от пота блузка липла к спине. Горячий вечерний воздух забирался в распахнутый воротник, жадно облизывал запястья в расстегнутых рукавах. Я подтянула колени к груди, уткнулась подбородком в сложенные руки. Каменные борта высились над нами, надежно скрывая от тех, кто мог бы стоять на соседних балконах.

Вечер угасал. Охряные лучи еще расчерчивали город на неровные квадраты, но линии утрачивали резкость, и тени пропитывали меркнущий свет.

Силуэт Теслы рядом, наоборот, обрел четкость. Солнце светило ему в лицо, отражая в прищуренных глазах теплый мед. Его профиль казался чеканным. На виске росяной россыпью блестели капли пота, под скулой темнел смазанный грязный след. Мелкая пыль прилипла к рубашке, уцепилась за неизменные перчатки, осела на ремне. В закатных лучах я четко видела каждую соринку, приставшую к бронзовой от солнца коже. Видела каждую прореху в черной ткани, каждую ниточку, каждую линию темного пятна на левом рукаве.

Должно быть, он почувствовал мой взгляд. В обращенных на меня глазах плескалось солнце.

– Хотела спросить, как ты, – поспешно сказала я, вдруг занервничав. Будто смотреть на попутчика – что-то предосудительное.

– Спрашивай. – Он улыбнулся.

Мои губы невольно растянулись в ответной улыбке. Но почему-то вопрос замер на губах, и вместо него прозвучало совершенно иное:

– Мы не нашли убежища, которое можно было бы вскрыть.

– Не искали, – поправил меня Тесла.

– Тут наверняка все уже разграблено... – Я потянулась, пытаясь прогнать странную дрожь. Непослушными пальцами начала расстегивать пряжки на ботинках. – Просто чудо, что мы обнаружили то место.

– Устраивать вход в опоре моста – неочевидное решение. Возможно, те, кто бывал здесь до нас, попросту не догадались.

– И ньюты тоже, – заметила я. – Если они, конечно, тут есть.

После упоминания ньютов повисла тишина, болезненная и неловкая. Я стянула ботинки. Ноги под ними были сбиты в кровь, на тряпках, служивших носками, чернели засохшие пятна. Я пошевелила пальцами, разлепляя их от пота и грязи. Со вздохом вспомнила, что запасные обмотки остались в сумке.

Ладонь Теслы легла мне на плечо, пресекая порыв встать.

– Стекло и камни – не лучшая площадка для прогулок босиком, – заметил он, поднимаясь.

Я осталась на месте. И только когда рядом на бетон легла моя сумка, до меня дошло, что я не высказывала никакой просьбы.

Алое озеро сияло вдали, будто воспаленный глаз мута. Город под нами уже поглотила тень, и полоса воды на горизонте из блестящей превратилась в багровую. Словно море наполнили кровью.

– Далеко нам еще? – спросила я, стирая засохшую грязь со ступни куском ткани.

– Большую часть мы прошли. – Тесла задумчиво постучал пальцами по рукояти глока. – Если прибавим, завтра к вечеру будем на месте.

– Что там?

Вопрос вырвался неожиданно. Мысленно я обругала себя. О таком не положено спрашивать, да многие и сами не знают. Пришлые, искатели удачи – они разворачивают старинные карты и тычут пальцами в давно исчезнувшие города, рассчитывая найти там нечто большее, чем гибель. И проводник ведет. Просто ведет, в этом его суть и его задача. Проложить дорогу, которая окажется чуть менее смертельной. Указать, когда стрелять в тех, в кого нужно стрелять, и как говорить с теми, с кем возможно договариваться. Он словно карта, которая тоже не задает вопросов. Отчасти потому, что в конце пути все равно получает ответы. И вот тогда начинается самое интересное.

Одни предпочитают заранее обговаривать долю проводника. Другие молчат, надеясь избавиться от спутника, который больше не нужен, третьи сами становятся жертвой недавних союзников, и их кости навсегда врастают в ткани мертвых городов.

О цели не спрашивают – лишь строят предположения, рассуждают и задумываются. На нее надеются, в нее верят, ее ждут. Потому что очень часто единственным настоящим проводником остается надежда.

Я спросила и пожалела. Но Тесла уже много раз нарушал негласные правила.

– Там? – Он снова улыбнулся, но улыбка тут же погасла. – Все или ничего.

Я пожала плечами. Не хочет говорить – что ж, это и правильно.

Грязь с подошв перекочевала на кусок ткани, окончательно превратив его из серого в буро-черный. Я натянула запасные обмотки, аккуратно сложила испачканную тряпку и сунула в боковой карман сумки. Солнце ушло за руины, плавясь в кровавой воде, но духота осталась. На коричневой ткани блузки расплывались влажные пятна с подсохшей белой каймой по краям.

До недавних пор я любила светлые блузки – на них не так заметна высыхающая соль. Но они чересчур прозрачны.

Я ковырнула окаемку пятна ногтем. У меня есть еще полторы бутылки. Это много. Если чуть-чуть потерпеть, то на завтра хватит и одной. А там – все или ничего...

Единственной чистой вещью в сумке оказалась длинная полоска эластичного трикотажа. В свое время она стоила мне трофейного кольта, но я ни разу об этом не пожалела. Эта лента уже успела послужить лифчиком, временной маской, головным убором и даже бинтом, о чем до сих пор напоминали бледно-бурые разводы.

Сложив полоску в несколько раз, я смочила ее водой из початой бутылки. Взгляд упал на руки Теслы. На ладони в серых гловах, на черные кольца изоленты, закрывшие кончики пальцев. На бусинки пыли, усеявшие кожу под манжетой рубашки.

– Можно я?..

Он еще не ответил, а моя ладонь уже ложилась на его запястье. Влажная ткань скользила по щеке, стирая грязь и кровь, впитывая усталость, забирая себе всю горечь и боль минувших часов. Оставляя его чистым. Обновленным.

Тесла смотрел на меня. Глаза цвета солнечного виски в окаемке темных теней. Он смотрел, когда я отводила со скул непослушные светлые пряди, когда стирала пыль и пот с его лба, когда трикотаж, чуть дрогнув, касался росчерка шрама. Его рука мягко отвела мою, и ткань перекочевала в горячую ладонь, касаясь уже моих щек.

В полумраке пальцы скользили по его рубашке, расстегивая невидимые пуговицы. Теплые руки нашли мои запястья, чуть сжали – и двинулись дальше, вверх, до ворота блузки, и вниз, вниз, вниз... Кожу опалял жар раскаленного вечера, и, словно этого было мало, его ладони касались моих плеч, разливая по телу горячую волну, – непривычно-обнаженные, нежные, чуть шершавые. Настойчивые и чуткие.

Полоса ткани под блузкой сдалась, сдвигаясь под мягким напором, грудь будто обдало огнем. Рубашка скользнула на пол, и я сомкнула руки на его спине, запрокидывая голову. Наши губы встретились. Я впитывала его сладость и отдавала свою, прижимаясь все крепче, стискивая ладони в неразрывное кольцо, словно он был моим столпом и опорой, словно я летела в пропасть и единственным, за кого я могла ухватиться, был он.

Бетонный парапет отделял нас от всего остального мира, и озеро оттенка барбариса сверкало огненным цветком. Он целовал меня нежно – так, как до этого никто. Ничего не говоря, он слушал и слышал меня, как до сих пор никто и не пытался. Его рубашка и плащ стали нашей постелью. Сквозь распахнутую блузку меня ласкали горячий воздух и его обжигающие губы, ветер пел в ушах в унисон с его жарким дыханием, его волосы щекотали мне шею, и кончики пальцев гладкой изолентой скользили по груди, а я сжимала и сжимала руки, будто расцепить их означало смерть. Сжимала, когда он заполнял меня, когда наши сердца сливались в едином пульсе, когда мы падали в глубины бездны и возносились ввысь, сжимала, пока руки не сплавились воедино, и я поняла, что больше никогда не сумею его отпустить.

Я проснулась затемно. Несколько минут лежала, слушая свой пульс и пульс Теслы рядом. Его сердце билось медленно и ровно, и я тихонько прижалась ухом к его теплой спине. Тук. Тук. Тук...

Вдали что-то мерно шумело – может быть, доносился плеск волн. Застывший воздух стал льдисто-прозрачным, и я отчетливо слышала каждый шорох. Дыхание мертвого города.

Поправив блузку, я села. Вокруг царил мрак – как мы вчера перебрались с балкона в комнату, я не помнила. Абрис балконной двери едва уловимо светился – наверное, заходила луна. Я пошевелила плечами, повертела головой. Все тело ныло после сна на полу. Мусор и камни вдавливались даже сквозь плащ и штормовку, и каждый сустав казался сплошным синяком.

Я тихонько поднялась. Нащупала ботинки, натянула, не завязывая шнурки, вытащила из-под куртки вальтер. Включила фонарь, прикрыв рукой яркий луч. Бетонное крошево предательски захрустело под ногами.

Стараясь не шуметь, я прошла в смежную комнату и присела в уголке. Брюки остались рядом с нашим импровизированным ложем, так что вальтер можно было не класть на пол – трусы легко стянуть и одной рукой. Представив, как нелепо выгляжу с пистолетом в белье и блузке, я хихикнула.

Оправившись и посматривая на дверь, я приспустила левый рукав. Индикатор на плече равномерно светился синим. Прекрасно.

Я запахнула блузку и глубоко вздохнула. Хорошо. Все хорошо.

Сквозь балконный проем в комнату уже начинала пробираться слабая предрассветная серость. С выключенным фонарем я тихонько прокралась к постели.

– Все в порядке?

Голос Теслы был совершенно бодрым. Как давно он не спит?.. Я мысленно порадовалась, что в нашем очередном убежище больше одной комнаты.

– Воду сложно добыть, но легко потерять, – усмехнулась я, садясь рядом.

Все казалось легким. Легким и беззаботным. Мы почти дошли, и не важно куда. У нас есть питье, хотя и всего на день, есть акумы и патроны, есть даже немного еды. И самое главное – мы живы.

Я лежала на теплом плече Теслы и смотрела в невидимый в темноте потолок. Просто лежала и смотрела, иногда моргая, когда на лицо падала сорвавшаяся вниз соринка. Лежала, расслабившись, чувствуя, как пробегает по ногам легкий ветер. Посреди мертвого мегаполиса, в одном из зданий, надкушенных давней войной, на неровном полу, колючем от старого мусора.

Мне было хорошо и спокойно.

Глава 25

Ветер в паутине

Когда рассвело, мы обыскали квартиру. Она оказалась пуста – слишком пуста даже для покинутого дома. В одной из комнат сиротливо валялась помятая жестяная банка.

– Еда уплыла из-под носа. – Наклонившись, Тесла поднял запыленную емкость. На крышке, грубо надорванной и отогнутой по краям, белели глубокие борозды. – Лет десять назад.

– Это же собачьи консервы! – фыркнула я, разглядывая выбитый на жести силуэт животного.

– Еда из собак?..

– Едадля собак.

По лицу Теслы скользнула тень досады. Я вопросительно взглянула на него. Собачий корм все равно несъедобен, какой смысл переживать, что он нам не достался?

Тесла уловил мой взгляд.

– То, что едят собаки, могли съесть и муты. – Он провел пальцем вдоль белых борозд.

– Да они все подряд жрут, нелюди чертовы, – буркнула я.

Сидя на полу, мы доели остатки припасов: горсть сушеных фруктов и какую-то солоноватую бурду из тюбиков, похожую на размолотую в кашу свеклу. Последняя порция крупы, из экономии лишь чуть сбрызнутая водой, так и не превратилась во что-то мало-мальски съедобное, но мы схрустели и ее.

Через дверной проем уже потянулись первые бледно-золотые лучи, играя на поверхности воды в бутылке. Блики и полупустая емкость лучше всякого хрономера напоминали, что надо спешить.

– Как думаешь, где они?

Я не уточнила кто, но мой спутник все понял и так.

– Пес мертв. – Тесла разрезал опустевший тюбик и аккуратно выскреб остатки. – Их акцептор бесполезен. Они не могут нас выследить. Город огромен, он намного больше, чем...

– Чем?..

– Чем их шансы нас обнаружить. – Вылизанный тюбик отправился к горке фруктовых косточек.

– Но мы на острове, – напомнила я, – значит, в ловушке.

– Остров соединен с материковой частью мостами. Ньют сказала, что двенадцать еще сохранилось.

– Если не разрушены тайфуном.

Я поежилась. Остаться на острове, где бродят хищники, а посередине зловеще горит алое озеро под озоновой дырой, уже так себе удовольствие. Но оказаться запертыми в компании безумцев...

– Остров немаленький, – будто прочтя мои мысли, сказал Тесла. – Не зная, куда мы идем, найти нас очень сложно.

На это мне было нечего возразить. «Не зная, куда идем» – эти слова лучше всего описывали мое состояние.

Покончив с завтраком, мы замели в угол дочиста вылизанные тюбики и разжеванные косточки. Уходя, затерли подошвами следы на полу.

Солнце еще не разгорелось в полную силу, и в воздухе пока дрожала тень ночной прохлады. Легкий бриз овевал кожу – еще не тот жалящий полуденный ветер, что несет колючую пыль и песок, а ласковый и игривый, будто хороший любовник. Мои губы под респиратором дрогнули в улыбке. Прошедшая ночь была прекрасной – словно подарок за все, что до этого нам пришлось пережить.

Вот только подарок достался тем, кто его не заслуживал. Если бы не Ньют, наши кости сейчас объедали бы шакалы. И ночью мои плечи не обнимала бы твердая горячая рука, а жадно облизывали бы изголодавшиеся волки.

Невидимая улыбка тихо угасла.

Пустошь справа наконец начала уменьшаться. Она сжималась, будто пожирая сама себя. Алое озеро исчезло где-то позади. Мы шли и шли, ориентируясь на серебряный блеск моря за руинами, по молчаливому согласию решив не останавливаться до самого вечера.

Тишина накрывала нас невидимым саваном. Дороги, мерцающие в солнечном блеске, разбегались паутинками. Когда-то они были полны жизни – по ним, словно деловитые пауки, сновали машины. Я попыталась представить себе, как это было. Бесконечное движение. Постоянный шум. Мне приходилось бывать в разных бандах, где играли в «Сверни или столкнись», но ни одна банда не владела больше чем двумя десятками автомобилей. А здесь их когда-то были сотни. Сотни блестящих механических пауков, жужжащих моторами, скребущих протекторами шин об асфальт. Интересно, каково было людям жить в постоянном железно-резиновом шорохе?..

Я перешагнула давным-давно упавший на дорогу столб. В разломы бетона набилась сизая пыль. Треснувший от удара асфальт покрывало серое крошево.

Паук мертв, и в его паутине запутался ветер.

Мы шли так быстро, как только удавалось, стараясь держать прямой курс. Солнце взобралось в зенит и повисло там, обливая потоками жара. Щербатые стены сияли отраженным белым, над асфальтом курилось горячее марево.

Вся выпитая утром вода ручейками стекала по шее и лопаткам. Желудок свело. На горсти сушеных фруктов долго не протянуть – дойдем мы к закату или нет, на ужин неплохо бы раздобыть хоть что-нибудь.

Впрочем, мне случалось обходиться без еды по несколько суток. В общине нас никогда не кормили сытно, с младых ногтей приучая к реалиям суровой жизни. Наставницы справедливо считали, что баловать мелкоту ни к чему – избалованные не выживают. Хотя там и так выживали не все.

Жажда намного хуже. Жажда и жара – убойное комбо. Я покосилась на Теслу. Все или ничего... Надеюсь, первый вариант.

На исходе шестого десятичного часа пришлось сделать привал. Раскаленный кирпич давил все сильнее – духота буквально прижимала к земле. Мы укрылись в скудной тени полуобрушенного дома. Здесь, вдали от центра, уже не встречалось небоскребов – только приземистые постройки, когда-то, видимо, бывшие личными владениями. Изредка попадались широкие здания в четыре-шесть этажей, увенчанные железными листами, хлопающими на ветру. Листы покрывала пятнистая ржавь. Фасады, некогда стеклянные, теперь зияли бесчисленными выбоинами, сквозь которые, как сквозь бреши в зубах, проглядывало черное нутро. На крыше одной из построек гордо сияли, отражая свет солнца, укрепленные на толстенных штырях буквы: «РОЛЛ-МОЛЛ».

– Как думаешь, что это? – Я кивнула на здание, коронованное блестящей надписью.

– Еще один давным-давно покинутый дом? – В зеркальных линзах маски ничего не читалось, но тон оставался преувеличенно-серьезным.

Я фыркнула:

– Что этобыло?

– Не знаю. – Тесла пожал плечами, и шутливые нотки пропали. – Ты мне скажи.

– Наверное, что-то общественное. – Я вынула из сумки бутылку и глотнула нагревшейся воды. – Вроде наших толкучек, только больше.

Тесла неопределенно хмыкнул. Ветер играл его волосами.

За всю дорогу мы не встретили ни единого живого существа. Либо местная фауна была на порядок умнее нас и предпочитала не рисковать шкурой под солнцем, либо расстелившаяся через полгорода пустошь отпугивала хищников.

Я в сотый раз достала из кармана сигналку. Потрясла. Дисплей бесстрастно демонстрировал все те же черные нули.

Плохо. Если там, куда мы идем, такая же ситуация, то лучше не задерживаться.

Спустя час пустошь закончилась. Но это было, пожалуй, единственным изменением в окружающем пейзаже. Треклятый адский шар намертво прилип к небосклону, тени и не думали удлиняться, а мы словно перебирали ногами на месте посреди бесчисленных руин домов и ролл-моллов.

Я взглянула на хрономер, поддернув рукав окончательно взмокшей блузы.

– Далеко еще?

Тесла остановился. Развернул карту. Я придвинулась ближе, краем глаза следя за улицей, – тишина тишиной, но кто знает. Странная необитаемость уже начинала действовать на нервы.

На его карте город обрывался где-то в районе Дома Ньют. Ровный бежевый цвет заполнял пустое пространство, подступающее к улицам с востока. Сама сетка улиц не была такой плотной, редея к окраинам, и лишь одна узкая нить вытягивалась из нее через бежевое пятно. Дорога, как нож разрезающая продолговатый полуостров на две части.

– Чертов музейный экземпляр! – не сдержалась я. – Ты что, всерьез ориентируешься поэтому?

– Мы здесь. – Палец Теслы остановился в нижней трети дороги. – А наша цель – вот тут.

Палец сместился выше, к выцветшему зеленому овалу на краю полуострова. Никаких отметок там не было, если не считать нескольких разветвлений линии. Впрочем, эти крохотные паутинки легко можно было принять за изломы бумаги.

«Масштаб 1:9500000», – прочла я в углу. Нам осталось пройти около девяти миль.

– На твоей карте тоже сплошные пробелы, – заметил Тесла, складывая лист.

– Да потому что в «драконьих землях» нет авеню и проспектов. – Я обернулась, отмечая позади все ту же пустоту. – Но есть укрытия, колодцы и станции. Все, что имеет значение для жизни, отмечено.

– Как и здесь.

Ну конечно, хотелось фыркнуть. Бежевые пятна отлично помогают сориентироваться, сразу знаешь, чего ожидать. Прямо инструкция по выживанию.

Не знаю почему, но я смолчала.

Расстояния оставались тем немногим, что не изменилось после Гнева Господня. Как бы ни была бесполезна карта Теслы, указанный на ней масштаб оказался верным. Через десятичный час, точно по моим расчетам, мы пришли.

Тесла остановился. Линзы его маски сияли багряно-оранжевым – заходило солнце, окрашивая в алые тона останки города вокруг. Так, словно мегаполис снова истекал кровью.

– Это здесь. – Он обвел взглядом рассыпанные вокруг руины. – Должно быть где-то здесь...

– Что мы ищем?

Он не ответил. Это было ожидаемо: они всегда ведут себя так, добравшись до цели. Вальтер в моей руке был омерзительно-скользким. Неудобно скользким. Я плотнее стиснула ребристую рукоятку. Кожа на всем теле почти ощутимо зудела – отвратительное чувство неведомой угрозы. Как будто кто-то сверлит спину злым взглядом, но стоит обернуться, и там не окажется никого.

То, что скрывалось за стенами разрушенных зданий, могло быть опасно, но не меньшую опасность таил в себе открыто стоящий передо мной человек.

На его карте здесь не было ничего, кроме зеленого пятна. Ни точек, ни крестов, ни надписей. Никаких пометок. Что бы тут ни находилось – где оно и как выглядит, знает только он.

Эту часть города разрушение затронуло меньше. Многие дома сохранились почти полностью, демонстрируя сквозь выбитые стекла осыпавшуюся с внутренних стен штукатурку. Когда-то здесь был жилой район. Аккуратно расставленные двух- и трехэтажные особнячки, выровненные будто по линейке, до сих пор держали прежний строй, словно рота потрепанных боем солдат. На этом фоне резко выделялся черный провал – выщербина в ладном строю. Кося краем глаза на Теслу, я подошла ближе.

Возможно, здесь тоже когда-то стоял один из домов-близнецов, но теперь на этом месте темнели обгорелые руины. Особняк явно горел давно – многочисленные дожди смыли копоть с провалившейся крыши, но не смогли заново выбелить стены. Один угол просел под тяжестью кровли, и строение сиротливо покосилось набок, будто путник, уставший от долгой дороги.

Перед домом чернела яма. Наполовину прикрытая сгнившими досками, она уходила куда-то под фундамент – видимо, в прежние времена здесь был подвал. Солнце било прямо в яму, раскрашивая слоистое дерево в рыжий, и на миг мне показалось, что в глубине тоже что-то сверкнуло, отразив закатный луч.

Сигналка молчала. Бросив взгляд на Теслу, я осторожно подступила к провалу, нащупывая пальцем кнопку фонаря.

Белый свет заметался в мрачной глубине, разрезая плотную темноту, – и запнулся, растекшись овальным пятном.

Доски жалобно скрипнули под ногой, когда я заглянула вниз.

В яме что-то лежало. Что-то большое, черное, гладко-блестящее. Удивительно блестящее, несмотря на беспощадные кислотные дожди. Луч подствольника очерчивал плавные обводы. Это «что-то» не было ни машиной, ни лодкой, ни летательным аппаратом, ни одним из знакомых мне приборов – непонятных, но часто встречающихся в руинах. Солнце играло на массивных боках. Больше всего странная штуковина походила на дирижабль – такой, какими их изображают в старых книгах. И я действительно готова была счесть ее воздушным судном, пусть и уменьшенным в несколько раз... Если бы не четыре странных раструба, напоминающих выхлопные отверстия, которых у дирижабля быть никак не могло.

На мгновение я замешкалась. Чем бы ни была эта находка, раньше я ничего подобного не видела.

– Не подходи ближе. – Горячая рука аккуратно, но твердо обхватила мое предплечье. – Доски ненадежны.

Я отступила. Тесла бросил взгляд на яму:

– Что там?

– Ну... – Я неопределенно повертела пальцами. – Сам посмотри.

По его движениям, по тому, как быстро он заглянул в черное жерло, по безразличному пожатию плеч я поняла: то, что он ищет, совершенно не похоже на мою находку. Предмет его поисков не уместится в яме.

– Не знаю. – Тесла посмотрел куда-то поверх моей головы. – Думаешь, что-то полезное?

– Вряд ли.

Я сомневалась, что мы сумеем вытащить загадочную махину. Даже если это и впрямь летательный аппарат, его аккумулятор наверняка давно мертв. А раз так, то не стоит тратить время.

– Ну и куда нам?

Тесла продолжал оглядывать округу. Зеркальная маска делала его лицо непроницаемым, но мне не нужно было смотреть ему в глаза, чтобы сообразить: искомое, что бы оно собой ни представляло, не находилось.

– Мы на верном месте?

Мой спутник помолчал. Сказал нехотя:

– Здесь все так изменилось...

Я покосилась на него:

– Бывал тут раньше?..

Вместо ответа он снова вынул карту. Раскрыл. На потрепанный бумажный лист оседали пылинки.

Хмурясь, Тесла разглядывал схему. Резкая складка прочертила его лоб, словно еще один – на этот раз ровный – шрам. Паутинки дорог дрожали под пальцем, дрожало солнце в зеркале линз.

– Идем.

Ушли мы недалеко. Коварные сумерки мегаполиса двигались быстрее нас, и спустя считаные десятичные минуты город превратился в скопище монохромных теней. Я с трудом различала силуэты зданий. Но к моменту, когда я уже хотела прекратить это бессмысленное кружение, Тесла негромко произнес:

– Вот оно.

Перед нами в линялое небо вздымались столбы ограждения. Проволока, натянутая меж ними, давно порвалась, многие столбы повалило не то ветром, не то взрывами. Решетчатые секции, вырванные из гнезд, вросли в землю. Между ячейками темнела ржавая осыпь.

– Здесь?

Тесла щурился, разглядывая что-то за оградой. Солнце уже ушло за горизонт, но луна пока не показалась. Сумерки скрывали истинный облик города, насмешливо подбрасывая взамен обманчивые призраки. На небосклоне загорались звезды – медленно, словно проступая сквозь его темнеющий свод. Как будто позади неба кто-то разжигал большой серебристый костер, и его свет проникал через дырочки в натянутом куполе.

– Посмотрим ближе. – Тесла шагнул к упавшей секции, наступив на частую решетку. Под ногой хрустнул рассыпающийся от коррозии металл.

Пространство за ограждением было завалено битым кирпичом – таким хрупким, что он крошился от малейшего касания. Ботинки мгновенно покрыла красная пыль. Что бы ни стояло здесь, оно было построено очень давно.

Среди кирпичных осколков чернел крупный камень правильной формы – видимо, бывший постамент. Он завалился набок, треснув по диагонали. Из трещины свешивались клочья пыли и засохшие усы кипяток-сныти. Я прошла мимо, едва не зацепив ботинком какую-то темную груду, – в ней еще угадывались очертания изваянного бюста.

За кирпичным полем змеились полузасыпанные землей и обломками коридоры. Заглубленные в почву на всю высоту так, что виднелись только верхние кромки стен, они терялись в быстро наступающем мраке.

Тесла, шедший впереди, включил подствольник. Луч заметался меж узких стен, высвечивая остатки штукатурки и каких-то неразборчивых полустертых надписей.

– Сюда.

Он спрыгнул на груду битых камней и помог спуститься мне. Внизу было душно. Стены, нагревшиеся за день, еще отдавали тепло, хотя от земли между ними уже тянуло прохладой. Я щелкнула кнопкой фонаря. Здесь, в тисках неизвестного лабиринта, нас могло поджидать что угодно. Или кто.

Тесла двинулся вперед. Лучи наших подствольников пересекались, словно ловя в светящийся перекрест прицела невидимую мишень. У меня по лопаткам ползли мурашки. Тьма позади смыкалась прямо за нашими спинами.

Лабиринт оказался небольшим. Мы обошли его почти полностью – вдали уже виднелась куча обломков, хранящая отпечатки наших ботинок, – прежде чем обнаружили искомое: неприметную дверь, слившуюся по цвету со стеной.

Дверь висела на одной петле, перегородив проем наискосок. Луч света скользнул по расслаивающемуся рыжему металлу, выхватил излом.

– Здесь кто-то побывал.

Я хмыкнула. Ну да, раз пятьдесят, наверное. Муты, звери, возможно, даже ньютайпы. А еще люди, построившие этот подвальный лабиринт и некогда пользовавшиеся им.

– Не так давно, – продолжал Тесла, – смотри.

Он провел пальцем по боковине дверного полотна. Когда-то здесь были вкручены кольца навесного замка – массивные, как и сама дверь. В одном кольце, намертво приваренном к железному косяку, покачивался проржавевший замок. Личинка замка была забита грязью. А вот второе...

Второе кольцо, разрезанное пополам, торчало из двери уродливым расколотым зубом. Палец Теслы уперся в срез, луч заплясал по серебристой поверхности металла. Ржавчина еще не успела покрыть его, лишь кое-где темнели ее размытые звездочки.

Кто бы ни срезал замок, он сделал это недавно. Недели, может быть, месяцы назад. Но не годы.

Я подняла голову и встретилась со взглядом Теслы. В глазах, черных из-за расширившихся зрачков, мерцала настороженность.

– Кто еще знает об этом месте?

Он медленно качнул головой. Замер на середине, словно раздумывая над ответом, и решительно тряхнул волосами:

– Кто бы это ни был, он давно ушел.

Рука в перчатке потянула на себя перекошенную створку.

– Он мог забрать то, что мы ищем, – заметила я.

Тесла обернулся. Блеснули в темноте открытые в улыбке зубы.

– То, что мы ищем, так просто не заберешь.

Глава 26

Ты хорошо плаваешь?

За дверью обнаружилось крохотное помещение, расположенное еще ниже уровня земли. Пол частично был засыпан мусором, сверху нависали бетонные плиты – так низко, что не позволяли встать в полный рост. Я посветила на стык между стеной и потолком. Кладка стены, грубая, каменная, была явно намного старее плит. Бетонный раствор, скреплявший камни, почти выветрился и большей частью осыпался. Щели же между стенами и плитой были аккуратно замазаны. Я поворошила ногой мусор – ботинок уперся в землю, в которой кое-где еще проглядывали обломки сгнившего настила.

Так и есть: плиты уложили здесь много позже, уже на остатки стен, а единственную дверь снабдили увесистым замком. Кто-то очень не хотел, чтобы внутрь попали посторонние.

– Куда дальше?

Луч моего фонаря обшаривал помещение, не находя и намека на второй выход.

– Сюда. – Тесла, пригибаясь, шагнул в середину комнаты и ковырнул носком ботинка хлам. – Здесь где-то должен быть люк. Подсвети.

Он протянул мне свой глок. Рукоятка оружия была горячей, будто его держали над огнем.

Подобрав кусок арматуры, Тесла начал разгребать обломки. Фонарь глока, зажатого в моей правой руке, бросал белый световой круг на пол под ногами. Вальтер в левой выцеливал вход.

Люк действительно нашелся. Под слоем мусора и прогнивших досок обнаружилась квадратная железная плита примерно в пару футов в поперечнике. Расчистив ее по периметру, Тесла потянул за ввинченное в центр кольцо.

Плита с чпоканьем вышла из земли, оглушительно заскрипев проржавевшими петлями, и отвалилась на кучу хлама. Луч фонаря заплясал по темному зеву, пахнуло плесенью и затхлой влагой.

Колодец, открывшийся под плитой, был затоплен. Почерневшая вода заполняла его до самого верха. Отблески света метались по маслянистой жиже. Вода казалась густой – черная, лениво перекатывающаяся в узком жерле. Облицовочный камень на стенках покрылся слизью.

– Дальше что?

Тесла присел возле колодца. Опустился на колени, нагнулся, вглядываясь в воду, – казалось, он вот-вот коснется лбом черной жижи. Свет не проникал в ее толщу, теряясь в верхних слоях.

– Если вода стоит здесь так долго, то отводящие тоннели либо забиты, либо тоже затоплены. – Он выпрямился. – На то, чтобы их расчистить, уйдет не один день.

Пауза повисла плохо натянутой струной. Блики на черной воде бросали на лицо моего спутника причудливые тени, подсвечивали ресницы и контур упрямо сжатых губ.

Носок ботинка ткнулся в слоистую от коррозии петлю на плите. Я опустила вальтер, и вокруг разом стало темнее.

Несколько дней. Расчищать какие-то ходы посреди брошенного мегаполиса точно не получится незаметно. За это время даже самый последний кретин сможет нас обнаружить, а Немой, при всей своей узколобости, все-таки чуть поумней.

Горло сдавило, будто на нем уже затянулась невидимая петля. Я сглотнула. На этот раз решать мне. Он просил довести – я выполнила задачу. Черт с ней, с возможной наградой – Тесла не спешит делиться даже информацией о том, что там, внизу, так с чего я взяла, что он поделится найденным?

Я искоса бросила на него взгляд. Он не смотрел на меня, глядя куда-то в сторону, в темноту. Прищуренные глаза казались совсем черными, словно в них плескалась та же стылая вода.

Не поделится. Да, он был заботлив и добр, но это еще ничего не значит. Многие заботливы и добры, пока на пути не поставлена точка. После этого каждый сам за себя.

Я крепче стиснула вальтер. В груди вдруг защемило, заныло, тонко-тонко, до звона в ушах, охватывая меня всю, – неслышимый стон словно исходил из самых костных пор, будто ныла и плакала каждая кость, каждая клеточка тела.

– У тебя есть пустая бутылка?

– Ч-что?..

Вопрос был настолько неожиданным, что я даже не сразу осознала его смысл. Негромкий голос Теслы выдернул меня из размышлений, мягко, но настойчиво возвращая к реальности.

– Пустая бутылка, – повторил мой спутник, расстегивая рубашку.

Я машинально нашарила в сумке тару, и тут до меня дошло:

– Ты собрался нырять?..

Тесла кивнул:

– Подержи, пожалуйста.

Ткань рубашки хранила его жар.

– Но у нас нет даже веревки... – Я растерянно посмотрела на черный колодец. – И там может быть футов двести...

– Не больше ста двадцати. – Тесла отщелкнул подствольник глока, смял бутылку, выпуская воздух. – Веревка не понадобится.

– Откуда ты знаешь?..

Включенный фонарь устроился внутри смятой емкости. Тесла плотно завинтил крышку.

– Подожди меня здесь.

Я смотрела, как он опускается в черную воду, как она покрывает его плечи. Фонарь тускло блестел сквозь пластик, будто пойманный в ловушку светлячок. На миг взгляд Теслы остановился на мне. В глазах плескалась отраженная чернота.

Он глубоко вдохнул, и вода скрыла его целиком.

Какое-то время я видела блик фонаря, пробивавшийся сквозь толщу, потом исчез и он. Эхо от всплеска еще металось, затихая, среди каменных стен, а поверхность воды уже сгладилась, снова застыв непроницаемой пленкой.

Я отступила на шаг, словно боясь, что колодец затянет и меня. Воздух вокруг будто сгустился, став плотно-холодным. Одежда Теслы в моей руке вдруг показалась смерзшейся. Я прижала к себе его вещи, пытаясь сохранить хотя бы каплю тепла.

Когда он вынырнет, ему нужно будет согреться. Вода в колодце выглядела ледяной. Умом я понимала, что это не так, что под бетонными плитами, обливаемыми солнцем по семь десятичных часов в день, ничто не останется ледяным, но все же не могла заставить себя прикоснуться к мерцающей пленке.

Стрелки на хрономере застыли. Большая, отмечающая часы, намертво приклеилась к своему месту, меньшая, минутная, прилипла к риске, разделяющей циферблат на десять частей. Десять частей, по десять минут в каждой. Рука с хрономером дрожала в свете моего фонаря.Если пройдет хотя бы две минуты... Хотя бы две...

Тонкая стрелка сползла на волосок. Луч подствольника замер на циферблате. Я закрыла глаза, прижимая к груди одежду Теслы, его вещи, пахнущие солью и железом. Время застыло пленкой на поверхности воды.

Громкий плеск ударил по ушам, прокатился по нервам, натянутым, будто леска. Я вздрогнула. Глаза еще торопились открыться, а руки уже сами перехватывали вальтер, и свободная ладонь тянулась к Тесле, помогая ему выбраться.

Он покачнулся, хватая ртом воздух. Мотнул головой на мой не заданный вопрос. Струи воды сбегали с его волос, змеились по груди, оставляя блеклые отметины.

– Дверь... – Он выдохнул, сплевывая жижу. – Нужно еще раз...

– Нет! – вырвалось у меня.

Тесла взял меня за плечи. Его босые ступни замерли на самом краю колодца, на осклизлых от влаги камнях. Уже привычным жестом он приподнял мой подбородок.

Я ждала чего-то вроде «я должен» или «это важно». Но он произнес – просто и спокойно:

– Я сейчас.

И снова нырнул, лишь мелькнула в свете фонаря его спина, исчерченная шрамами шрапнели, будто неведомыми письменами, которые мне только предстояло расшифровать.

И опять стрелка. Застывшая, словно нарисованная. Словно еще одна риска на циферблате – лишняя, ненужная. Не будь ее – и время растянулось бы в бесконечность, которой ему так не хватает...

Я сбросила сумку. Не отрывая взгляда от хрономера, аккуратно опустила на нее вещи Теслы. Скрипнула расстегиваемая молния на куртке.

Вода больше не плескалась, затянув колодец пленкой как зеркалом. Непроницаемая односторонняя пелена. Я сглотнула. Пленка выглядела так, будто намертво запечатала отверстие и не пропускает воздух. В груди вдруг сжалось, словно я уже была там, по ту сторону смертельной преграды. Путь в один конец...

Я мотнула головой.Дерьмо. Идиотские выдумки. Тесла выбрался оттуда и сделает это еще раз. Но, если он не вернется через минуту...

Я посветила в колодец, едва не окуная фонарь в жижу. Тьма неохотно расступилась, и сквозь толщу воды проглянула массивная колонна, опоясанная чем-то вроде ступеней. Ступени уводили в бездну.

Звякнув, упал на пол ремень. Если Тесла не вернется через минуту, я нырну следом.

Вода пугала. Беспросветная, густая, непроницаемая... Я коснулась ее рукой, и она вязко разошлась под моими пальцами, нехотя пропуская живое тепло.

Полминуты.

Я никогда в жизни не плавала и тем более не ныряла.

Ветровка. Ботинки.

Земля прохладно коснулась ступней.

Пятнадцать секунд.

Я отщелкнула подствольник. Вынула из сумки пустую бутылку.

Пять.

Стрелка качнулась.

И вместе с ней качнулась вода в колодце, пленка пошла рябью, разбиваемая изнутри. Я ухватилась за показавшуюся у борта ладонь, словно от нее зависела моя жизнь.

Впрочем, так оно и было.

Тесла с хрипом втянул воздух. По его лицу стекала вода, руки скользили на мокрых камнях. Я вцепилась в его запястье, упираясь босыми пятками в землю, потащила на себя. Мелькнуло и пропало видение: колючий битум, небо в серой копоти туч, графитовый силуэт на фоне размытых облаков...

Тесла перевалился через край колодца, сел на сырые камни. Отбросил со лба мокрые волосы, тяжело дыша. Его взгляд остановился на мне – я чувствовала, как он ощупывает меня, будто невидимые ладони проводят по моим голым ногам, по влажной от пота блузке, по ступням, перемазанным грязью... На его губах проскользнула улыбка.

– Ты хорошо плаваешь?

– Конечно, – не задумываясь, солгала я.

Улыбка исчезла.

– Там дверь. – Он свинтил крышку бутылки, достал и погасил подствольный фонарь. Измятая емкость с тихим стуком упала на землю. – Она заперта, но давление воды вогнуло ее. В щель можно пробраться – это не то чтобы просто...

– Но ты не стал.

– Нет, – качнул головой Тесла. С темных от влаги волос сорвались тяжелые капли. – Помещение затоплено, в этом нет смысла. Оно под водой уже очень давно.

– И все-таки дело не только в этом... – медленно проговорила я.

Он не стал спорить. Его глаза казались бездонными в скупом свете моего подствольника. Такими же бездонными, как проклятый колодец.

– Здесь нет никого, кто умел бы плавать, Ника.

В голове вдруг словно щелкнули зажигалкой.Плавать... Здесь нет никого... Здесь...

– В этих широтах, – уточнил Тесла, будто я произнесла последнее слово вслух.

– Ты знал, что я последую за тобой.

Он согласно наклонил голову. Мокрые волосы, упав, скрыли его лицо.

– И знал, что местные не умеют плавать...

Я говорила и говорила, будто разматывая некую нить, на конце которой надеялась обнаружить нечто важное. Но что именно и действительно ли оно там есть, я не могла сказать, пока не распущу весь клубок.

– Не умеют, потому что им негде учиться. Нет водоемов, не отравленных кислотой, кроме закрытых колодцев. Озера высохли, а вода в реках не успевает очиститься. Ты не вчера прибыл в наши края. Ты знал, куда нам идти. Знал про люк, знал глубину колодца. Что там, на дне? Что за запертой дверью?

Он промолчал. Набросил на плечи рубашку, вынул из кармана сигареты.

– Ты уже бывал здесь... – медленно протянула я. – И знаешь эти места... Зачем тогда тебе понадобился проводник?

Тесла затянулся. Выпустил горький дым, затянулся снова. Передал сигарету мне.

– Я не знаю этих мест, – наконец ответил он. – Я знаю, какими они были когда-то. И я не имею понятия ни об их обитателях, ни о том, что собой представляют эти земли сегодня. Я даже не знаю, верна ли моя карта.

– Когда-то? – Перед глазами встал срезанный замок. – За несколько лет здесь мало что поменялось.

Он поднял с земли чешуйку ржавчины, растер в пальцах.

– Ника... – В его голосе не было той еле уловимой извиняющейся нотки, которая звучала каждый раз, когда Тесла называл меня этим именем. – Там больше ничего ценного нет. – На протянутой руке блестела ржавая пыль. – Но, возможно, нам повезет в другом месте.

– В другом месте? О чем ты?

Тесла сцепил ладони, отжимая воду с промокших неизменных глов. Отер пальцы о рубашку, достал из рюкзака карту, развернул. На хрупкой бумаге остались влажные рыжеватые отпечатки.

– Смотри.

Его рука скользнула над листом – вверх, туда, где отчеркивал землю тонкий пунктир с полустертой надписью «Полярный круг», – и остановилась в нескольких дюймах от этой линии.Инувик, прочла я.

– Нам нужно сюда.

– Нам?

Я долго смотрела на карту. На разветвления рек, похожих на паутину. На чуть дрожащую полоску изоленты, коснувшуюся самого центра там, где должен был сидеть толстый злобный паук.

– Это самоубийство.

– Ты все еще можешь отказаться.

Я закрыла глаза. Могу. Забрать положенную плату и вернуться... куда?

– Ты выполнила свою часть сделки. Более чем. Я отдам положенный остаток и десять акумов сверху. Возьми их и уходи.

Негромкий голос Теслы проникал в самое сердце. Десять акумов. Это много, очень много. Что значит просто взять их? Не украсть, не обменять, не заработать – взять. Не приложив ни капли усилий. Я сжала веки так, что под ними вспыхнуло оранжевым. Представила, как запускаю руку в рюкзак Теслы и краду акумы – затаив дыхание, чтобы не разбудить владельца. Как приставляю ствол вальтера к его виску и жму на спуск... Я вздрогнула. Как веду его на север, минуя мутов, минуя шаманов и бензинщиков, в его заколдованный город, и получаю свою награду...

Говорят, раньше можно было менять ценности на воздух. Получать нечто ни за что. За слова, за видимость действий. Сегодня все не так. Чтобы что-то получить, придется что-то сделать. Спланировать, прокрасться, убить или рискнуть быть убитым. Сегодня все куда честнее. Ощутимая награда за ощутимый риск, и никак иначе. А взять... взять, просто взять, ничего не отдав взамен, ничем не заплатив, – невозможно...

В груди вдруг что-то оборвалось. Если наши дороги здесь разойдутся, мы больше не встретимся. Он не найдет меня никогда. Даже я не знаю, где буду завтра, а он – если вернется, конечно, – тем более не узнает. Если вернется...

– Но ты не возьмешь.

Я открыла глаза. Карта все так же лежала между нами, и палец Теслы касался точки в сердцевине нарисованной паутины. Черная изолента. Черный блестящий паук.

Тесла поднял на меня взгляд:

– Ты не обязана идти.

Жерло колодца поблескивало за его спиной. Минуту назад я была готова броситься в эту ловушку, сулившую мне верную гибель. А сейчас – с такой же готовностью выбираю дорогу на север, откуда еще никто не возвращался. Как зачарованная, слепо идущая на заклание. И дело не только в том, что я боюсь поворачивать назад.

Я не обязана была нырять и действительно не обязана идти. Проводнику нет резона рисковать жизнью ради заказчика.

Но не всегда нашими поступками руководит разум.

Я отбросила забытую дотлевшую сигарету.

– Если я пойду, то буду бесполезна. Я никогда не ходила так далеко на север. Никто не ходил.

– Значит, все будут одинаково бесполезны.

Тогда зачем, хотелось спросить мне. Но я понимала, что любой его ответ будет не тем, что нужно. Просто вежливой формулировкой, за которой ничего обоюдного нет, лишь собственные чаяния. А единственную правду я слишком боялась услышать.

– Мне нужно знать, что там, – вместо этого произнесла я. – Что там и что было здесь. Что такое важное, из-за чего ты пришел сюда снова, и откуда ты пришел. Я хочу знать, если дальше идеммы. Потому что я больше не твой проводник. Теперь ты будешь вести меня, и я должна знать, куда и почему.

Клубок был размотан, но конец нити терялся в непроглядной воде.

– Как долго заряжается аккумулятор?

– Зависит от емкости, обычно несколько дней, но при чем... – Я ответила машинально, едва ли осознав смысл вопроса. В груди поднялась волна злости, но вместе с тем опало напряжение – будто его вопрос разомкнул невидимую цепь.

– Несколько дней. – Тесла бережно свернул карту по сгибам. – А что, если это можно было бы сделать за пару часов?

Я повела плечом. Что, если бы Земля завертелась в другую сторону?

– Вы не строите электростанций. – Карта в руках Теслы превратилась в маленький четырехугольник.

– А как ты себе это представляешь? – Я села на землю и принялась натягивать брюки. – Большинство технологий утрачено. Но, даже если мы что-то сможем восстановить, у нас нет ни заводов для производства деталей, ни машин для добычи сырья. Вода в реках отравлена – она разъест плотины ГЭС, не пройдет и месяца. Открытые выработки угля превратятся в ядовитые отстойники, едва начнется дождь, а бурить штольни нам нечем. У нафтеров есть топливо, но все опять-таки упирается в металлы и оборудование. И даже если мы каким-то чудом запустим станцию, первый же тайфун оборвет все провода. А кислотный дождь попирует на их остатках и сожрет на закуску саму постройку. – Я застегнула пуговицу и подтянула ремень. – И ты точно не местный, иначе не стал бы обсасывать эту избитую тему.

Чужаков среди нас мало, но они все же встречаются. Приходят немногие – расстояния велики, а пустоши полны опасностей. Единицы ассимилируются и оседают, остальные идут дальше, и о них больше никто не слышит.

– И к тому же... – Я наконец-то подняла взгляд на Теслу. – Я все еще жду ответа.

– Это и есть ответ, – спокойно сказал он. – Ты спрашивала, что мы ищем... – В бездонных глазах блестел свет моего фонаря. – То, что решит все эти проблемы.

Я фыркнула:

– И как же?

– Есть технологии, – уклончиво ответил Тесла, – возможно, что-то сохранилось. Документация, установки...

– Артефакты прежних. – На смену злости пришло разочарование. Меньше всего мой спутник походил на авантюриста, но вот сейчас выяснилось, что мы охотимся за фантомом.

– С чего ты взял, что они будут работать?

– После катастрофы люди не перестали дышать. Есть воздух, есть земля под ногами. Этого достаточно.

– Достаточно, чтобы получать дармовую энергию? – усмехнулась я. – Брось. Если бы было так, мы давно бы купались в ней. А не грызли друг другу шеи за каждый акум.

Во рту вдруг стало горько. Вспомнились бесчисленные дни, наполненные жаждой и жадностью. Дороги, тропы, баны; сухие развертки пустошей, летящие навстречу ограждения... Я сплюнула.

– Это выдумки.

– Это принципы, Ника. Того, кто их открыл, считали гением.

– А, ну да. Человек, изменивший мир. Он что-то выдумал, а ты откопал его древнюю карту и...

– Нет.

– Нет?

– Нет. – Глаза Теслы, отражавшие луч подствольника, вдруг словно засветились изнутри. – Он сам мне ее дал.

Я подняла руки:

– Так, ладно. Кто-то что-то придумал, открыл, узнал... Не важно. У тебя есть старая карта, по которой якобы можно найти артефакты прежних.

– Сама по себе карта бесполезна, – заметил Тесла. – На ней нет обозначений.

– Это видно, – съязвила я.

– Возьми любую такую же – и ничего не найдешь. – Он коснулся лба. – Все здесь. Карта всего лишь помогает сориентироваться. Понять, где находились раньше нужные нам объекты.

– Ну хорошо. Этот твой великий человек узнал об артефактах, открыл принципы и вручил тебе карту, чтобы ты эти артефакты нашел. Что ж он сам в путь не отправился? Или гениям негоже?

Выражение лица Теслы едва уловимо изменилось.

– Он давно мертв.

– О! Прекрасно! – Я рассмеялась. – Мы отправимся к чертям на кулички, чтобы найти, возможно, не работающую или вообще не существующую хрень для покойника.

– Если мы найдем искомое, я заставлю это работать.

Но я не могла остановиться. Я смеялась и смеялась, и этот смех не прекращался, он словно исходил из самого нутра. Я хохотала, утирая слезы, и продолжала до тех пор, пока теплые руки не сжали, сильно и бережно, мои запястья.

Когда я вернулась в реальность, Тесла обнимал меня, баюкая, как ребенка. Мое лицо щипало от высохших слез, соленая корка покрывала губы. Я шевельнулась, и все кости отозвались глухой болью.

Тесла молча подал мне бутылку. Я глотнула воды, смачивая пересохшее горло.

– Извини.

– Ничего.

– Я... Это просто так странно.

Глупо. Нелепо. Идти вперед по карте покойника, чтобы не возвращаться назад, где покойником станешь ты сам.

Тесла улыбнулся – короткой, быстрогаснущей улыбкой, и на его лицо снова вернулось то выражение, которое я никак не могла понять. Досада и удивление.

– Почему ты не сказал сразу?

– Я надеялся, что наше путешествие окажется короче... – Он помолчал. – И ты не увязнешь в этом.

–Надеялся?

Я положила ладони ему на плечи и заглянула в глаза. Вода смыла грязь с его кожи, и в свете фонаря я отчетливо видела каждую ресницу, каждый крохотный росчерк сосуда на белках, каждую морщинку на упрямо нахмуренном лбу. Мои пальцы коснулись струны шрама – тонкой, коричневатой с краев и совсем белой в середине, и Тесла не отвел мою руку.

– Это было вечность назад.

Глава 27

Драйв

Вода в колодце не жгла. Мы наполнили все бутылки, какие нашли, и уложили их в сумки. Ночь едва началась, ее нужно было где-то переждать – и мы остались здесь, в этой комнатушке с низким потолком, заставлявшим нас пригибаться, будто кланяясь памяти неведомых предков.

Возле воды было тепло, душно и сыро. Вдосталь напившись, мы сидели на расстеленной одежде. Я поглядывала на черный провал колодца. После утомительных переходов все тело чесалось, пыль набилась в каждую пору, а блузка задубела от пота.

– Хочешь окунуться? – спросил Тесла, поймав мой взгляд.

Идея представлялась заманчивой, но при мысли о погружении в мрачную пропасть, где под ногами не будет дна, у меня по спине пробежал холод.

– Я тебя подержу. – Он встал и протянул мне руки. – Давай, не бойся.

– Ну, не знаю... – Собственный голос показался мне до отвращения трусливым.

– Давай-давай! – Тесла улыбнулся. – Или не доверяешь?

Мои губы сами собой дрогнули в ответной улыбке. И, глядя на раскрытые навстречу ладони в темной от влаги синтетике глов, я поняла: доверяю. Целиком и полностью. Настолько, что вопреки страху, сомнениям и даже рассудку шагну в пропасть, какой бы она ни была.

Мои пальцы легли в горячие руки. Он держал меня, когда я опасливо ступала босыми ногами на каменную окаемку колодца, когда прохладная вода лизала мне ноги, когда я погружалась в нее, разбивая непроницаемую равнодушную пленку поверхности; держал, когда я, зажмурившись, окунала в воду лицо; держал, когда я фыркала и смеялась, отплевываясь, держал и что-то говорил, а я раз за разом опускалась в прохладную бездну, и мои ноги повисали в пустоте, но я чувствовала себя так же спокойно и уверенно, как если бы стояла на земле.

Наутро мы покинули лабиринт, аккуратно пристроив на место колодезную плиту. Над городом снова повисла серая туча – предвестница близкой осени. Отсутствие палящего солнца позволило нам идти целый день, не останавливаясь. В воздухе сгущалась липкая духота. Каждую минуту мы ждали дождя, механически примечая места для укрытия. Но дождь не спешил начинаться. Туча чернела и уплотнялась, роняя лишь редкие капли.

Мегаполис молчал. К исходу первых суток нам встретились два отощавших шакала, угрюмо вынюхивавших иссохший голубиный труп. Звери оскалили зубы, но свистнувшая в воздухе пуля заставила их отпрыгнуть в стороны.

Тесла тихо выругался, опуская глок.

– Они все равно несъедобны, – пожала я плечами.

Есть хотелось неимоверно. Во рту было отвратительно пресно от выпитой воды, и я, пожалуй, уже согласилась бы и на шакалье вонючее мясо. Но Тесла промахнулся.

Впервые с момента нашего знакомства.

Мы держали темп, не тратя время на обыск все равно пустых руин. После ночи, наполненной горячечным сном в духоте обветшалого здания, я могла думать только о пище. Перед глазами вставали сочащиеся жиром куски мяса, плотные, коричневые, обжигающие руки... Пальцы горели. Горело все тело, измотанное бесконечным маршем через раскаленные камни. Рот наполнялся слюной, которая высыхала на губах, оставляя после себя вязкую корку. Раз за разом я бессознательно опускала руку в карман и раз за разом шипела, наткнувшись на пустоту. Коробка с леденцами из Дома Ньют – я была уверена, что забрала ее. Или нет?..Она должна лежать в кармане... Ч-черт...

Покрытые плесенью леденцы маячили в воздухе, заслоняя тусклый солнечный свет. Я смаргивала, поднимала защитную ленту, терла глаза. На языке разливалась сладость, сменяющаяся хинным привкусом пыли.

Но мы не останавливались. Шаг за шагом вырывались из тисков мегаполиса, где кожа становилась липкой от страха. Пустые руины вовсе не были пусты. Они могли скрывать что угодно, кого угодно, и спина под курткой раз за разом покрывалась холодным потом – как будто давно испорченный радар вовсю слал свой пронзительный сигнал о близкой опасности.

Немой так легко не отступится.

К вечеру второго дня мы покинули остров, выбрав на этот раз другой мост. Он уцелел – за исключением кое-где провалившегося дорожного полотна, тяжеловесная конструкция до сих пор скрепляла два берега. Как скоба, не дающая городу развалиться.

Позади остался застрявший на острове кусок мегаполиса. Остались надежды, поглощенные черной бездной. Осталась Ньют.

В густеющих сумерках впереди проглядывала пустошь. Темнела бескрайним пятном, словно еще одна «большая вода», жадно лижущая ноги каменных скелетов.

– Переночуем здесь? – Я прислонилась к столбу. Спина уперлась в шершавую от выбоин поверхность. Ноги дрожали.

Вместо ответа Тесла достал бинокль.

– Там что-то есть... – Он подкрутил регуляторы. – Что-то небольшое.

В лицо будто плеснули холодом.

– Что?..

– Это машина. – Его палец медленно вращал рубчатый верньер. – Больше не разглядеть.

– Едет?

– Стоит. – Тесла опустил бинокль. В глазах, обведенных темными тенями, блеснула искра. – У нее нет дверей.

Бурая полоса зашедшего солнца еще не успела угаснуть на горизонте, когда мы добрались до машины. Рассеянный отсвет дня набрасывал на все свою мутную кисею, и я не сразу поняла, что в салоне никого нет. В нос ударила вонь бензина и тухлого мяса.

Не опуская вальтер, я прикрыла лицо рукавом. Кивнув друг другу, мы с Теслой шагнули в стороны, огибая корпус авто и продолжая держать машину на прицеле.

Мальчишка был там. Лежал на иссохшей земле, все в той же нелепой куртке. Его лицо, покрытое трупными пятнами, в полумраке казалось совсем серым. Местами на коже темнели какие-то подтеки, похожие на ссадины. Я приблизилась, задержав дыхание.

Множество мелких ранок на лице и руках парня оказалось следами крохотных зубов. На изодранной коже засохла черная кровь.

Я едва успела отвернуться, и желудок рванулся наружу. Изо рта текла кислая жижа, спазмы сжимали живот. Я закашлялась, сплевывая.

– Проклятье... – выдавила я с трудом. – Вот же срань...

Тесла протянул мне бутылку. Кое-как прополоскав рот, я утерлась манжетой блузки. Сладковатый пряный запах мертвечины пропитал все вокруг. Я сглотнула – горло оцарапало кислотой.

– Багажник заперт, – сообщил Тесла, подергав ручку, – но в баке еще полно бензина. Почему машина до сих пор здесь?

– Муты не умеют водить. Ньютайпы, видимо, тоже. А зверью железяка без надобности.

Тесла посмотрел на меня долгим взглядом. Мертвый пацан, раскинув руки, уставился в небо.

– Его застрелили. – Мой спутник, присев, аккуратно отвернул стволом глока полу куртки убитого. – Смотри.

На коже, заметно побелевшей даже под слоем грязи, явственно выделялось черное входное отверстие. Крови было на удивление мало – лишь несколько брызг вокруг темного пятна.

– Значит, это не муты. – Я отстранилась.

Город за спиной угрожающе молчал, будто ожидая продолжения мысли.

– Все добро при нем. – Тесла шире отбросил полу, открывая уже знакомые сетчатые подсумки парня, набитые до отказа.

– Видимо, либо те, кто его убил, не умеют этим пользоваться, либо им такое барахло ни к чему. – Я заметила среди хлама несколько потускневших блистеров. – Но ни муты, ни разведчики, ни путники не откажутся от халявного хабара.

– Кто был настолько смел, чтобы убить нафтера? – спросил Тесла. – И настолько глуп, чтобы бросить добро?

– Тот, кто очень торопился... – медленно проговорила я.

– Так сильно, что даже не стал искать это.

В пальцах Теслы, позвякивая, закачались ключи. Он запахнул куртку на мертвом и выпрямился.

Ночной выстрел – тот, что я слышала в убежище под мостом. Это бражка Немого. Они не взяли машину, потому что у них есть своя. А еще потому, что возиться с нафтерским хламом значило упустить нас.

В багажнике, закрывавшемся на дурацкий врезанный замок, плотными рядами стояли канистры. Большей частью – пустые.

– Он говорил, что едет к нефтехранилищу.

– Обыщем машину. – Я посветила фонарем внутрь салона. – Возможно, найдем его карту.

– Возможно. – Тесла снова приблизился к мертвому. Я отвернулась.

Карты в машине не было. Я хорошо помнила истертый лист пластика, по которому ориентировался пацан, но сейчас этот лист исчез.

Карты не было, зато была еда. Три пачки сухарей, ящик консервов без опознавательных знаков, ком сахара и даже настоящее, пусть и слегка скукоженное, яблоко.

При виде этого богатства у меня потемнело в глазах. Кажется, я еще успела окликнуть Теслу, а руки уже сами рвали полиэтилен, и в рот сыпалась сухая колючая крошка...

Потом мы сидели на раскрытом багажнике и по очереди кусали яблоко. Оно оказалось сладким и немного вяжущим, от рассыпчатой мякоти щипало язык. Мертвый мальчишка равнодушно смотрел вверх. Я подумала о том, что, будь он жив, наверняка не стал бы спокойно наблюдать, как мы уничтожаем его припасы. И вряд ли поделился бы. Вспомнив, как нафтер канючил тюбик с едой, я скривилась. Вез полный багажник жратвы, а туда же. Тому, кто может достать настоящее яблоко, вообще стыдно о чем-то просить.

Тесла вернулся к пацану, а я – к обшариванию машины. Она была на ходу – поворот ключа заставил мотор ровно заворчать, индикатор на приборной панели, моргнув, показал почти три четверти бака.

Сидя впереди, я механически перебирала неожиданно яркие тряпки, найденные в бардачке. На карте мальчишки не было никаких меток, которые могли бы указать на нефтехранилище. Так что, в общем-то, наличие этой самой карты дало бы нам примерно столько же, сколько давало сейчас ее отсутствие.

От тряпок на пальцах оставались разноцветные следы. Дизельщики не ставят меток, чтобы никто не смог вычислить расположение хранилищ. И, увы, наш знакомый при всей его безалаберности на этот раз поступил как положено. Вся информация осталась у мертвого пацана в голове.

– Едем? – отвлек меня от размышлений голос Теслы.

Я кивнула:

– Нашел что-нибудь?

– В основном всякий хлам. – Мой спутник бросил рюкзак назад, пропустил через лямки истрепанный ремень безопасности. – Зачем нафтеру ржавые банки?

– Да без понятия. – Я поерзала на продавленном сиденье. – Может, он и правда был в бегах. Топливом вон запасся, провизией. Уже не узнаем.

Тесла закрепил ремень и занял водительское место. Машина глухо фыркнула. Я привычно потянулась к двери, чтобы захлопнуть ее, но тут же сообразила, что захлопывать нечего. Пальцы поймали пустоту. Я досадливо покрутила рукой. Нащупала еще одно подобие ремня, в середине скрепленное веревкой, со вздохом защелкнула.

Тесла медлил. Правая рука замерла на рукоятке селектора.

– В чем дело?

– Да нет... Ничего.

Он сдвинул рукоятку, зачем-то качнув ее вбок. Машина дернулась и медленно покатилась.

– Ты на нейтраль поставил, – заметила я.

– Что?.. – По его лицу пробежала тень.

– Задумался, что ли? Включи «драйв».

Он не ответил. Бросил беглый взгляд на селектор, еще раз сдвинул рычаг. Машина прибавила ходу.

– Точно все в порядке?

Тесла кивнул. Хмурая морщина, пересекавшая его лоб, исчезла.

– Просто задумался.

За бортом сгущалась чернильная тьма, но фары разрезали ее, как два сияющих лезвия. Устроившись на жестком сиденье, я куталась в штормовку от сквозняка, продувающего лишенный дверей салон. Ноги сводило усталостью, однако живот приятно тяжелила сытость, и глаза, несмотря на холод, уже начинали закрываться.

Годы идут, вяло думала я, века идут, а люди все те же. Как следует поесть и вдосталь поспать, не важно где – в пещере или в автомобиле. Мы звери, такие же, какими были наши предки и какими станут после нас муты...

Машина плавно катилась вперед, обливая светом растрескавшуюся ленту шоссе. Ровный профиль Теслы отчеркивался отблеском фар.

Двигатель урчал так же сыто, как полный желудок, и мало-помалу мои веки сами собой опустились.

Глава 28

Чья история за твоим именем?

Мы ехали всю ночь. Сменяя друг друга, вели машину по ухабистой дороге, по вспученному асфальту, а иногда и прямо по земле, когда дорога вдруг исчезала, занесенная слоями сухой почвы. К утру одометр показал плюс двести миль, а стрелка топлива окончательно легла. Справа разгоралась заря, и воздух в машине уже начинал раскаляться.

На горизонте маячили очередные руины. Что-то небольшое – один из тех городков, которые раньше наверняка были тихими и уютными, а сейчас стали еще более тихими, но отнюдь не прибавили в уюте. Мы миновали с десяток таких по пути – проехали не останавливаясь, лавируя между остовами давно брошенных машин. Многие из них уже превратились в обросшие колючкой холмы, и только торчащие скелеты боковых зеркал напоминали о том, что скрывается под наносами пыли.

«Кортленд», – разобрала я на покосившемся дорожном знаке. Кажется, однажды какой-то разведчик говорил, что вернулся отсюда. Или он называл другой город?..

– Найдем укрытие, – поглядывая на меня, сказал Тесла. – Пора сделать привал.

Я промычала согласие. Рваный ночной сон в тряской машине больше изматывал, чем расслаблял. Мой спутник был прав: нам обоим требовался полноценный отдых.

Слева показались какие-то постройки: нагромождения стальных балок, обвалившиеся стены, поросшие игланом пятачки земли. За окнами машины проплывал длинный отросток мертвого города. Окаменевшее щупальце, выброшенное на бесплодную сушу.

– Там, – указал Тесла на огромный ангар, высящийся среди прочих построек. Покатая крыша почернела от кислотных дождей.

Я кивнула. Это место выглядело ничем не хуже и не лучше любого другого.

Тесла сбросил скорость, сворачивая с дороги. Машина затряслась по земляным комьям. Подъезд к ангару зарос какой-то ползучей дрянью – ее одревесневшие стебли хрустели под колесами, как битое стекло. Справа распласталась одноэтажная конструкция – хаотичное сплетение стальных полос. Перекрещенные балки напомнили своим видом Дом Ньют.

Двери ангара стояли нараспашку. Лучи фар, ударив в черное нутро, высветили ровные ряды машин. Замершие автомобили заполняли все пространство, оставляя свободным лишь въезд.

– Ничего себе! – присвистнул Тесла. – Ну, еще для одной места хватит.

Нафтерский хлам медленно вкатился внутрь, подпрыгнув на пылевом бордюре у входа, и замер, присоединившись к молчаливому параду своих собратьев. Отзвук заглушенного двигателя рассеялся под сводами выпуклой крыши.

Мы вышли из машины. Уши напряженно ловили каждый шорох, но упавшую тишину нарушало только эхо наших собственных шагов. Давно брошенные автомобили равнодушно смотрели слепыми бельмами фар.

Не считая машин, ангар был пуст. Мы обошли его по периметру и вернулись ко входу. Сквозь гостеприимно раскрытые двери сочилась жара.

– Помоги-ка мне. – Тесла сунул глок в кобуру и взялся за створку.

Вдвоем мы заставили тяжеленный лист металла сдвинуться с места. Визжа и скрипя, дверь провернулась на ржавых петлях и поползла в сторону, сгребая принесенный ветром песок в рыхлую кучу.

Когда здоровенный засов, лязгнув, вошел в пазы и соединил обе створки, я вздохнула. Расправила плечи, словно стряхивая с них невидимый груз.Безопасность. Еще на день, на полдня...

Подсвечивая себе фонарями, мы вернулись к машине. Я свернула полотно солнечного зарядника, которое в дороге держала расстеленным на коленях, и подключила к нему два акума. Можно было бы зарядить их от машины, но у меня не нашлось нужных кабелей.

Пол ангара оказался сухим и прохладным. Сидя на шершавом бетоне, мы грызли сухари, запивая водой из бутылок. Тесла нашарил в кармане пустую гильзу, сплющил ботинком с открытого края и вставил туда обрывок тряпки, смоченный бензином. Щелкнула зажигалка, вспыхнуло и весело заплясало пламя. Я погасила фонарь.

Желтый огонь бросал блики на стоящие вокруг нас машины. Кое-где еще сохранилась краска, и отсветы огня переливались на ее блестящих сколах, танцевали на решетках радиаторов и изящно изогнутых бамперах. Некоторые авто были развернуты багажниками к нам, и отраженный огонь плясал по плавным обводам когда-то лакированного металла. На одной из машин блестела какая-то надпись – тусклая серебристая плашка с затейливой вязью. Я пригляделась. Буквы сложились в знакомое имя.

Я посмотрела на Теслу. Он сидел, скрестив ноги и облокотившись на нашу – теперь уже нашу – машину. Под закрытыми глазами отпечатались темные круги.

– Почему на этой машине твое имя?

– Что? – Тесла поднял на меня взгляд. Мгновение из его глаз смотрела тьма, потом зрачки сузились, и в них заблестело привычное пламя.

Я кивнула в сторону автомобиля.

– Это не мое имя, – спокойно ответил он, прищурившись на свет.

Я пожала плечами. Ну и ладно. В конце концов, я тоже не Ника.

Железные призраки прошлого безмолвно стояли перед нами. Я поднялась и сделала шаг ближе – к сверкающей плашке с таким чужим и таким странно родным именем.

Машина была пуста. Капот и багажник оказались открытыми, под их массивными крышками обнаружились две прямоугольные полости, выстеленные остатками резины.

– Зачем запирать то, откуда нечего красть? – Я разочарованно вздохнула. – Это какая-то заготовка автомобиля.

Мой спутник с интересом смотрел, как я поочередно открываю передние дверцы.

– Здесь не заводской цех, – наконец сказал он. – К тому же какой смысл устанавливать двигатель в уже собранный и подготовленный корпус? Нет, тут должно быть что-то другое...

Тесла пошел вдоль машины, ведя рукой по тусклому боку. От его пальцев на сероватой поверхности оставались темные следы.

– Впереди места намного меньше. – Он заглянул в девственно-чистое подкапотное пространство. – И еще, смотри...

Ладонь легла на выпуклую металлическую панель, отделяющую передний багажник от салона. Лист стали, привинченный к раме болтами, держался намертво.

– Обычный двигатель внутреннего сгорания не поместится. – Тесла постучал пальцем по листу, и тот отозвался глухим гулом. – Но, возможно...

– Электрокар, – неожиданно для самой себя сказала я. – Кажется, до Гнева Господня такие машины были в ходу...

– Электрический двигатель для автомобиля, – произнес Тесла со странной интонацией, – всего-то несколько веков спустя.

– Где-то здесь должны быть батареи.

Я наклонилась и заглянула под днище. Распахнула одну из задних дверей, ковырнула истлевший коврик под сиденьями. Мой спутник открыл противоположную дверь и присоединился к раскопкам. Совместными усилиями нам удалось обнаружить лючок, скрытый наслоениями пыли и пластами резиновой крошки. Под ним тускло поблескивал ребристый металл.

– Видела такое раньше?

Я покачала головой:

– Слышала. Поговаривали, до катастрофы машины на бензине были не в чести. Но нафтеры успешно возрождают эту культуру.

– У нафтеров не так много машин, – заметил Тесла.

– Доставали где могли, наверное. – Я пожала плечами. – То, что еще способно ездить.

– Такую от портативного зарядника не запитаешь. – Мой спутник окинул автомобиль долгим взглядом. – И подходящего кабеля нет. Если бы можно было снять кожух с аккумулятора...

Устаревшее длинное слово неприятно резануло слух. Я поморщилась:

– В машине есть кое-какой инструмент, но это займет время. К тому же мы не знаем, что там. Электрокары простояли тут много лет. Обидно получится, если батареи окажутся нерабочими.

Тесла внимательно посмотрел на меня и кивнул:

– К вечеру нас здесь не будет.

Расстелив верхнюю одежду прямо на полу, мы легли неподалеку от машины. Потолок ангара маячил в полумраке. От раскаленного металла шел жар – нагретые солнцем автомобили щедро отдавали свое тепло, и к усталости примешивалось головокружение.

– Тесла... – нараспев произнесла я.

Наступил тот момент, когда разум еще работает ясно, но преграды уже начали ломаться одна за другой и задавать вопросы стало проще. То, что когда-то было запретным, переплавилось в чистый интерес – безо всяких условностей.

– Это ведь не настоящее имя, верно? – Мой язык слегка заплетался, и именно поэтому я начала преувеличенно-четко выговаривать слова.

– Не настоящее, – спокойно согласился Тесла. – Но что, собственно, есть имя? Комбинация букв, присвоенная тебе по чужой прихоти. И хорошо, если она не тащит с собой чужие же проблемы. За каждым именем стоит чья-то история.

– А чья история за твоим именем? – нахально спросила я.

Тесла понимающе усмехнулся. Рубиновые отблески пламени плясали на его руках, прыгали по ремешкам глов, перескакивали на лицо, придавая прищуренным глазам дьявольское выражение.

– Представь себе человека, – донесся до меня его голос, – человека, одержимого идеей. Не важно какой. Одержимый всегда верит в свою идею. Верит искренне, и ему нет нужды копаться в себе, чтобы найти истоки этой веры. Где слепая убежденность, там нет места рассудку. Поэтому у безумца всегда найдутся последователи. Люди посмотрят, пальцем у виска покрутят – десяток покрутит, а один, такой же, разглядит в одержимом апостола. И пошло-поехало – их уже двое. А где двое, там толпа. – Тесла заложил руку за голову. – И вот появились новая религия и ее проповедники – святые. В честь таких одержимых когда-то нарекали младенцев. История каждого святого была хорошо известна, но разве кто-то задумывался, откуда и почему она началась, что за нейна самом деле стоит? Так было принято – давать имена святых, ожидая, что это обеспечит ребенку защиту. Загадочную защиту, для получения которой и пальцем не надо шевелить. – Ладонь Теслы скользнула по рукояти глока, мелькнула тенью на узорной гравировке затвора. – Ничего не надо – всего лишь наречь безрассудного кроху именем безумца, не знавшего ни счастья, ни любви.

– Ты говоришь о старой религии.

– А разве сейчас все иначе? – В его глазах блеснул огонь – словно яркий уголек вспыхнул от ветра в костре. – Религия не оправдала себя, когда с неба стали падать бомбы, и никакие сказки Апокалипсиса не спасли ее. Она отмерла, как отмирает любой бесполезный придаток. Если конечность не использовать, она атрофируется – такова мудрость природы. Ненужная функция рано или поздно исчезает. Иначе она станет не просто бесполезной, а вредной, мешающей и потому – опасной. Религия канула в Лету, а традиция осталась. И, хотя никто уже не помнит смысла имен бывших святых, сами имена еще существуют и даются детям с рождения. Ненужная традиция. Вредная. Опасная.

До меня вдруг дошло, что Тесла уже давно не улыбается.

– Имя должен выбирать сам человек, – жестко сказал он, и его резкий тон разом выгнал весь туман из моей головы, – когда вырастет, когда осознает и найдет себя. Точно так же, как должен был выбирать религию – должен был бы, если бы за него это не делали, не навязывали вместе с именем. Имя должно отражать суть человека, быть его стержнем, его гордостью, а не бесполезной веригой, которую стыдно таскать за собой...

Я не понимала и половины того, что он говорил. Я смотрела на его руку, накрепко сжатую в кулак, – просто смотрела, забыв про жару, про головокружение и усталость.

– Я выбрал свое имя, – сказал Тесла, не глядя на меня.

Огонек в гильзе угасал. Жадное пламя обгладывало фитиль, и кольцо света вокруг нас сужалось.

– Я выбрал имя, – повторил он, – согласно своей сути. Верю, что и ты поступила так же. Верю, Ника.

Он рассмеялся – не то созвучию слов, не то неуместности термина «верить» после всего сказанного. А я не знала, что ответить ему. В общинах принято менять имя – данное при рождении уходит и забывается, когда воспитанник, подрастая, сознает себя. Добивается чего-то. Но всегда ли эти имена соответствуют подлинной сути?..

Я вдруг порадовалась царящему в ангаре полумраку. Темнота всегда безопаснее, что бы там ни говорили. Не важно, какие чудовища могут прятаться в ней, – могут ведь прятаться, а могут и нет. Но так или иначе темнота неизменно скрываеттебя. Ретуширует выражение глаз, затеняет кривую улыбку, сглаживает неловкую позу. Темнота снимает твои страхи, твои трудности, твои проблемы и вопросы, вычленяет тебя самого и, оставляя голым, укрывает лучше самого надежного щита...

Последний проблеск пламени исчез, и тьма затопила ангар окончательно.

Глава 29

Железные монстры

К следующему утру мы сделали еще двести семьдесят миль, истратив канистру горючего. Вдали, у горизонта, тянулась колючая серая цепь высоток, подсвеченных восходящим солнцем. «Торонто», прочла я на указателе.

Дважды дорогу нам преграждали разломы, и приходилось искать объездной путь. В одном из таких разломов затаилась стая пустынных волков – отощавшие звери бросились на машину, щелкая клыками. Тесла прибавил скорость, но хищников это не остановило. Они гнались за лакомой добычей, топча переломанные трупы своих собратьев, и только пули заставили их наконец замолчать – а из-под колес еще долго летели кровавые ошметки.

Несколько раз со стороны мегаполиса вытягивались темные извивающиеся языки – стаи животных, едва различимых в бинокль. Одни рассеивались по пустоши, скрываясь в невидимых глазу норах, другие же явно пытались нагнать машину, но расстояние и жара сводили на нет эти попытки.

Башни Торонто у кромки видимой земли угрюмо следили за нами. Еще один мегаполис. Не слишком далекий, но слишком враждебный. В нем могло найтись многое – пища, вода, возможно, даже кавитаторы, но с куда большей вероятностью там поджидала смерть.

Я краем глаза поглядывала на Теслу. Он был спокоен и сосредоточен, и лишь легкая бледность, такая странная на загорелой коже, выдавала неладное. Мой спутник молчал, но я видела, как расширяется темное пятно на левом рукаве его рубашки. В ангаре мы еще раз промыли рану, однако она никак не хотела затягиваться. Повязки намокали от сочащейся сукровицы. В багажнике нафтера, помимо бензина, нашлись две канистры с водой, но она стремительно уходила на то, чтобы отстирывать импровизированные бинты. И я надеялась, что за мегаполисом найдется относительно безопасное место, где можно будет пополнить запасы.

Дорога петляла между обрывками города, словно выдранными из тела и брошенными здесь погибать. Нагретый воздух застыл неподвижно, над асфальтом курилось горячее марево. Я утерла со лба пот. На зубах скрипела пыль, пылью будто засыпали и горло. Двигатель сухо ворчал, стрелка на приборной панели потихоньку подбиралась к «красной» зоне. Еще немного – и придется искать убежище от солнца.

Вдали на дороге вдруг что-то зашевелилось. Я схватила бинокль, машина сбавила ход – Тесла притормозил, давая мне возможность рассмотреть препятствие. В окуляре замаячила человеческая фигура, облитая ржавым светом.

– Следи! – бросила я, вглядываясь в неожиданного встречного. Исцарапанное стекло мешало видеть четко, сколы на линзе искажали изображение. Боковым зрением я заметила, как Тесла потянул из кобуры глок. Его прищуренные глаза внимательно осматривали окрестности. Появление незнакомца могло быть отвлекающим маневром.

Фигура на дороге дернулась и вдруг застыла. Я сморгнула, потерла рукавом блузки глаз. В размытом кружке окуляра силуэт вновь пришел в движение – неестественно согнувшийся незнакомец сделал шаг и тут же замер, деревянно выпрямив спину.

– Подъезжай ближе, – сказала я, уже начиная догадываться.

Тесла качнул селектор, машина плавно двинулась вперед.

Я убрала бинокль. Через несколько секунд мы приблизились настолько, что и без дополнительной оптики стали различимы черты незнакомца. Абсолютно лысая голова слегка покачивалась не в такт движениям угловатого темно-блестящего тела. На голове зияла вмятина, отражая неровными краями рассветные лучи. Шальной солнечный зайчик упал на капот машины.

– Это зомби, – кивнула я, разглядывая изъеденные дождями металлические сочленения. – Надо же, я думала, их всех растащили по винтикам.

Механический человек продолжал подергиваться. На его лице, побитом оспинами кислоты, неподвижно застыли ничего не выражающие глаза.

– Цепи обратной связи перегорели. – Я прищелкнула языком. – Он нас не видит.

– Откуда он здесь?

Машина медленно катилась мимо киборга.

– Не знаю, пришел из мегаполиса, наверное. Раньше их, говорят, было много. Потом большую часть разобрали. Кракеры щедро платят за зомби – их детали иногда подходят...

Горло вдруг сдавило. Я замолчала, складывая пальцы в жесте удачи. Взгляд Теслы, искоса брошенный на мою руку, почему-то отозвался внутри колючим холодком.

– Остановимся? Мы могли бы его забрать.

Предложение прозвучало неожиданно. Я приподняла брови:

– Хочешь расчленить бедолагу из милосердия?

– Ну что ты – всего лишь подбросить до ближайшего городка.

Киборг-зомби нелепо взмахнул рукой, пародируя жест автостопщика.

– Кажется, он нас понимает, – заметил мой спутник.

– Тогда мы вежливо скажем ему «до свидания». – Я положила ладонь на селектор, накрывая руку Теслы. – Акумов у нас достаточно, а больше в нем ничего нужного нет.

Ответом мне стал внимательный взгляд и заскрежетавшие под колесами камни. Оставшийся на дороге зомби приподнял руку и медленно покачал кистью. Еще долго я ловила в зеркале заднего вида его меланхоличный прощальный жест и старалась не думать о том, действительно ли понял нас этот киборг, доживающий свой век. И если понял, то был ли рад нашему – моему – решению?..

Мы обогнули Торонто лишь через два десятичных часа. Когда обкусанные башни мегаполиса ушли за горизонт, солнце стояло уже высоко. Железный корпус машины раскалился, перегретый металл дышал жаром. Температура двигателя прочно держалась в «красной» зоне. Если бы кракеры умели ставить датчики тепла, то их индикаторы на мне тоже держались бы там же.

Скармливая нафтерской таратайке канистры горючки, мы медленно продвигались к северу. По дороге еще попадались огрызки городов, но ни в одном из них не таилась такая угроза, как в Торонто. Казалось, этот мегаполис был мертв куда больше прочих мертвых поселений, мертв и озлоблен какой-то непостижимой покойницкой злобой, пропитывающей каждый дюйм. Вспомнился грустный киборг-зомби, тащащий свое непослушное тело мимо бесчисленных угрюмых высоток. Наверное, все же стоило его забрать. Высадили бы где-нибудь в пустоши...

Неожиданно стало холодать. Следующий день нам еще пришлось провести в укрытии, но спустя сутки стало возможно ехать в любое время. Одометр показывал почти полторы тысячи миль, и солнце уже не жгло так безжалостно, как раньше. На рассвете я впервые ощутила зябкую прохладу – ту, что в барренах бывает только по ночам.

Объедки старых поселений мелькали за бортом, перетекая друг в друга. Возможно, до Гнева Господня здесь был один тихий пригород, растянувшийся на многие мили. Но огненный дождь и последовавшие за ним катаклизмы раскололи ландшафт, изрезав этот пригород, будто пирог, на десятки неровных кусков. То и дело мы сворачивали с дороги, чтобы объехать расщелины с оползшими краями, полные рыжей от глины воды. Местами плотная, выглаженная солнцем земля шла под колесами лучше асфальта. Жара оставила в почве неглубокие трещины, и те шуршали под протекторами шин в унисон с треском вездесущих цикад. Но на земле то и дело вырастали осколки заборов и присыпанные песком фундаменты домов, и мы снова возвращались на полотно извилистой трассы, поделенное давней катастрофой на случайные фрагменты.

На очередном таком фрагменте древний драндулет сбавил ход. Не сразу до меня дошло, что мы остановились.

– В чем дело? – Я выпрямилась на сиденье.

– Смотри. – Тесла указал прямо и чуть левее. – На нас что-то движется.

Я приподнялась – и действительно смогла разглядеть крошечные точки на горизонте. Точек насчитывалось три. И они приближались.

– Что это?! – вырвалось у меня.

– Судя по скорости – машины. Возможно, нафтерские.

– Примут за своих? – Я вспомнила разноцветные тряпки в бардачке. Они могли использоваться для подачи сигналов – ядреную расцветку хорошо видно издалека.

Тесла достал бинокль. Я увидела, как меняется выражение его лица.

– Что?..

Он отложил бинокль и потер глаза:

– Это не нафтеры.

– А кто?..

– Не знаю. – Мой спутник качнул рукоятку селектора. – Но они точно направляются сюда.

– И ты хочешь ехать им навстречу?! – воскликнула я.

– А ты предпочтешь повернуть назад? – усмехнулся Тесла.

Машина вздрогнула и покатилась. Точки на горизонте превратились в фигурки нечетких очертаний.

– Они развивают хорошую скорость. – Тесла, прищурясь, всматривался вдаль. – Это не просто автомобили...

– Едут точно на нас! – Ухватившись за торпедо, я подалась вперед.

Фигурки, приближаясь, вместе с четкостью обретали пугающие размеры. Еще пара секунд – и стали видны их контуры, напоминающие пузатые железные бочки на огромных колесах. Облако пыли, поднимаемое рубчатыми протекторами, летело за ними, как выхлоп из гигантской трубы.

– Бог-из-машины... – Во рту пересохло. – Они огромны...

– Никогда подобного не видел. – Как глок оказался в руке Теслы, я не успела заметить.

– Уходи! – Нелепая громада уже закрывала обзор. – Они раздавят нас!..

– Дьявольщина! – бросил Тесла сквозь зубы, выжимая педаль.

Машина рванулась, взревев двигателем, я вцепилась в кресло. Тесла крутанул рулем, забирая в сторону, и первая из махин пронеслась мимо. Мелькнули бешено вертящиеся шипастые колеса, клепаный бок в ржавых пятнах, в глаза полетела поднятая пыль.

– Что это за хрень?! – крикнула я, и в ту же секунду меня швырнуло вперед.

Машина резко затормозила прямо перед второй громадой и снова ушла вбок, железный монстр промахнулся на какой-нибудь дюйм, чиркнув обводами по боку нафтерского хлама. В лицо ударила тугая струя воздуха с запахом гнили и горячего металла, под ребрами разлился холод – «адрен» выплеснул в кровь стимулятор. Я обернулась – громада разворачивалась, балансируя на двух из четырех колес.

– Берут в кольцо! – Выворачивая шею, я следила, как последняя махина, оставшись где-то далеко слева, сокращает расстояние. Две другие заходили справа и сзади, медленно, но неуклонно зажимая нас. – Быстрее!

– Быстрее некуда, это предел!

Я в ужасе смотрела, как в ближайшей громаде откидывается решетчатая створка лобового люка.

– Они будут стрелять! – Не дожидаясь ответа, я рванула вальтер, целясь в раззявленную металлическую пасть.

– Держись! – донесся голос Теслы.

Махины сближались, распахивая люки, и в прорези ближайшего мелькнуло что-то темное, блестящее, будто масляное.

Вальтер выплюнул пулю, но громада с поразительной быстротой вильнула, подняв тучу пыли и выдранного с корнем сушняка. Пуля щелкнула по железному боку.

– Проклятье!

До монстров оставались какие-то ярды – я уже могла разглядеть полустертые надписи на переборках и что-то тяжелое, натужно ворочающееся внутри каждой махины.

Мой спутник вывернул руль – колеса взвизгнули, а я, намертво вцепившись в сиденье, смотрела, как выпуклый металл, иссеченный царапинами, заполняет лобовое стекло.

– Держись! – крикнул Тесла. – Крепче!

– Бог-из-машины! Мы столкнемся!

Тяжелые колеса центральной громады нависли над капотом, я зажмурилась, ожидая удара, но вместо этого меня швырнуло на пол, прижало к иссохшему пластику – мир вокруг завертелся, чудовищной силы грохот ударил по ушам, тело стиснуло, я ощутила, как хрустнули ребра.

Сверху навалился нестерпимый жар, вонь паленой резины и почему-то горелого мяса, в уши впился скрежет металла. Я шевельнулась, высвобождая руку, стряхнула с лица пыль.

– Ника? – будто сквозь вату прозвучал голос Теслы. – Ника, ты как?

Я осознала, что мы все еще движемся.

– Ничего... – Извиваясь, я с трудом выпрямилась и взглянула назад.

Там, где раньше был багажник древнего драндулета, громоздилась смятая гора ржавого железа. Непостижимым образом задние колеса уцелели, и Тесла умудрился сохранить скорость машины.

Позади нас в небо устремлялся столб черного дыма – на месте махин горел чудовищный костер, в котором еще угадывались очертания шипастых колес и пузатых бочкообразных конструкций. Рядом с распахнутым люком на броне виднелся какой-то значок: начертанные белой краской три линии, одна горизонтальная и две сходящиеся под острым углом. Линии пересекались, образуя крохотный треугольник, в центре которого утвердилась жирная точка.

Сквозь люк доносилась жаркая волна удушливой вони, рвотных миазмов сгоревшего мяса. Я плотнее надвинула респиратор.

– Оторвались?

– Не совсем. – Тесла бросил взгляд в обломок зеркала. – Это только два из трех.

Он кивком указал направление, и я увидела последнюю оставшуюся махину – она по широкой дуге вновь заходила на сближение, судя по всему, увернувшись в последний момент. Вальтер сухо щелкнул впустую.

– Держи. – Тесла передал мне глок. – Стреляй, когда будешь уверена.

Рукоятка оружия оказалась горячей.

– Тесла, что это? – Я снова взглянула на железную громаду и содрогнулась.

– Не знаю. Но там внутри есть что-то живое.

– Что? Муты?

– Вряд ли, – качнул головой мой спутник. – Кажется, с таким мы еще не встречались. Но, кто бы это ни был, он недружелюбен.

– Более чем... – пробормотала я, высовываясь настолько, чтобы видеть чудовище. Тесла, искоса поглядывая на меня, старался держать машину ровно.

Громада приближалась. Я прицелилась и тут же поняла, что люки железного монстра захлопнуты.

– Умен, тварь! – сквозь зубы выругался Тесла.

– Жми!

Он вдавил педаль газа, под капотом взревело, но машина резвей не пошла.

– Проклятье, оно же нас догонит!

По левому краю мелькала гора – насыпь разноразмерных камней, уходящая ввысь. Основная трасса осталась позади, отрезанная от нас металлическим монстром. Справа щерились колючие зубья развалин. Лента асфальта летела вдаль – прямо в горную громаду.

Железная махина заполнила собой треть бокового зеркала.

– Не бойся, – донеслось словно из другой вселенной.

Моя голова отупело кивнула. Глаза наблюдали, как растет, разбухает в размерах нагоняющий нас монстр.

Зачем бояться того, с чем даже младенцы встречаются без крика?..

– Ника! – Тесла стиснул руль двумя руками. – Держись!

Громада горы заслонила солнце. Махина впереди – махина сзади.

– Боже мой...

Тень упала на нас, и в ее сумеречном покрове я увидела узкое жерло тоннеля, высеченное в скале.

Нафтерский хлам взвизгнул покрышками. Стрелка скакнула к сотне, дернулась и застыла. Гора стремительно летела навстречу, и крохотное, такое крохотное отверстие в ней никак не могло вместить нашу машину...

– Тормози!

– Нет.

Железный монстр все ближе, в каких-то считаных ярдах. Все ближе гора, монолитная, монументальная, и узкий тоннель с бетонными столбами по бокам – уже видна раскрошенная арка, и осыпи щебня, и острые края балок с двух сторон...

– Тормози!.. Черт, срань господня, тормози!!!

– Нет! – бросил Тесла сквозь сжатые зубы.

– Мы не впишемся!..

Ладонь в серой глове сдвинула рукоять селектора до упора. И последнее, о чем я успела подумать, глядя на ровный профиль Теслы: в «Сверни или столкнись» ему бы не было равных.

Машина влетела в черное жерло тоннеля. С хрустом сломались боковые зеркала, фейерверк осколков швырнуло в лицо. Край металлической балки задел крыло, с визгом пропоров ржавый металл. Впереди вдруг выросла сизая масса, скрежетнули тормоза, в грудь врезался холодный пластик торпедо – и все замерло.

Глава 30

Поисковик

Когда я открыла глаза, машина стояла. Обзор заполняла размытая гора каких-то обломков – желтые снопы фар упирались в нее. Я сморгнула. По щеке прохладно покатилась слеза.

Теслы рядом не было. Я пошевелилась – тело будто стало мешком, который набили колотыми кирпичами, – и вывалилась из машины.

Передний бампер драндулета уткнулся в земляную насыпь. Несколько серых комочков лежали на капоте, из-под которого тянуло жаром и вонью горелого масла.

– Дальше идем пешком.

Тесла стоял у стены, облокотившись о старый бетон. Фары бросали желтоватый свет на его усталое лицо, на привычно распахнутый ворот рубашки в темных пятнах пота и светлых – пыли. Стену за его спиной испещряли неровные кляксы давно высохшего лишайника.

– Оставшаяся тварь сюда не проберется? – Я обернулась, но вместо блестящего полукруга въезда увидела только черноту с неровной белой полоской где-то ближе к потолку. По спине пробежали мурашки.

– Если бы мог, уже был бы здесь. Проезд засыпало, когда мы вломились, – должно быть, рухнули опоры защитного козырька. Теперь там куча земли.

На правом крыле машины острыми краями вспоротого металла скалилась длинная царапина. Я вздрогнула и повернула ключ в замке зажигания. Фары погасли.

– Горючка не бесконечная, акум тоже.

– Думаешь, дальше можно проехать?

В наступившей темноте я не видела лица Теслы, но хорошо слышала звучащий в его голосе скепсис.

– Жаль бросать машину. У нас еще осталось топливо.

– Не так уж и много. Хорошо, если миль на двести – мы истратили почти все, что было.

Я ковырнула носком ботинка землю. Потолок над кучей давным-давно просел, и сквозь перекосившиеся плиты в тоннель наползла гора почвы. Несколько секций частично осыпалось, и толстые прутья арматуры прогнулись под земляной массой, утыкаясь концами в верхушку насыпи. Казалось, тронь хоть один – и земля потечет неудержимой сухой рекой, заполняя весь тоннель.

Тесла прав: машину придется оставить.

– Как считаешь, пацан знал про этих чудовищ? – вслух подумала я. – И в какую даль он собирался, что припас полный багажник горючки?

– Может, и не особо-то далеко. Вряд ли нафтер до них доехал бы. – Тесла помолчал. – Ведь он наверняка брал топливо с расчетом на обратный путь.

Повисла тишина. В этой фразе было слишком много недосказанного. Пацан собирался вернуться. Ему было куда. А мы о возвращении даже не заговаривали – как будто эта тема с самого начала стала негласным табу.

– Пойдем разведаем. Возможно, второй выход свободен. В любом случае, назад дорога заказана.

О том, что будет, если впереди тупик, я старалась не думать. Белая полоса позади нас по-прежнему блестела в лучах солнца. Закидывая на плечо сумку и перезаряжая вальтер, я постоянно оглядывалась на светлое пятно – словно ожидая, что вот-вот его закроет громоздкая бочкообразная тень.

Остатки еды, растянутой на три дня, устроились в карманах. Вода, которую мы экономили как могли, уместилась в две бутылки.

Протиснувшись между насыпью и стеной, мы двинулись по тоннелю. Отсеченный горой земли, свет из перекрытого обвалом въезда уже не рассеивал мрак. Скупые лучи подствольников прореза́ли черноту, увязая в ее плотной, почти осязаемой густоте. Растрескавшийся бетонный пол был на удивление чистым – наверное, груда слежавшейся высохшей почвы не пропускала в тоннель грязь и мусор. Высоко над головой тянулся такой же чистый бетонный потолок, закругляющийся к стенам. Через каждые несколько ярдов с него свисали парные круглые турбины вентиляторов с проржавевшими до дыр лопастями. Кое-где вентиляторы валялись на полу, неприятно напоминая своими обводами железных монстров.

Воздух в тоннеле был пыльным, но не застоявшимся. Вдоль стен змеились невысокие бордюры едва в полшага шириной. Выцветшие прямоугольники над ними отмечали следы когда-то висевших табличек.

– Я кое-что видела, – наконец сказала я, устав считать трещины под ногами, – на обшивке того монстра, что гнался за нами. Три линии с точкой в центре. Знаешь, что это может быть?

– Треугольник с точкой? – Тесла помедлил. – Нет, вряд ли. Наверняка сохранившаяся старая маркировка.

– Метка выглядела новой.

– Символ какого-то местного сообщества? – предположил мой спутник.

– Та тварь в сгоревшей махине – не человек. – Я поежилась. – Если бы оно могло так просто выбраться, то уже бежало бы следом. Наверное, это гибрид. Махина была чем-то вроде экзоскелета для твари. Отсюда такая скорость и увертливость. Просто сидя внутри, управлять механизмом сложнее. Другое дело, когда он подключен напрямую к нервной системе.

– Я не слышал о мутах, которые управляют механизмами, – заметил Тесла.

– Значит, это не мут. – Я поправила сумку. – А нечто совсем новое. Может быть, сюда добрались ньютайпы. Каким должно быть существо, способное настолько ювелирно рулить махиной такого размера?

– Пока не знаю. И надеюсь, что не узнаю никогда. Хотя вопрос интересный.

Сталкиваться снова с подобными монстрами я тоже не горела желанием. Кем бы они ни были. Одно дело, когда тебе вживляют имплант размером со спичечный коробок, и совсем другое – если ты заключен внутри железной громады с хороший дом величиной... Какие бы чувства и мысли ни бродили в мозгу подобного существа, вряд ли у них есть что-то общее с человеческими.

Что или кто бы там ни был – хотелось верить, что больше мы их не увидим. Но для этого нужно было как можно скорее убраться с той территории, которую они с такой яростью защищали.

Тесла погасил подствольник и достал зажигалку. Желтый огонек заплясал на стенах, обращая наши тени в новых монстров. Пламя дрогнуло и засветилось ровно. Ни дуновения, ни малейшего сквозняка.

– Возможно, здесь найдется вода, – неожиданно сказал мой спутник. Эхо щедро разбросало его голос по тоннелю.

Я придвинулась ближе – в желтый круг диаметром с полшага, созданный мерцающим живым огоньком. Зажав пальцем кнопку зажигалки, другой рукой Тесла убрал глок в кобуру и вынул нож. По заостренным зубьям на тыльной стороне лезвия побежали золотые искорки.

Стены равномерно утягивались во мрак по обеим сторонам от нас, но мне почему-то казалось, что тоннель становится все уже. Никакого просвета впереди не намечалось. Зато послышалось журчание.

Вода здесь была. Текла по бетонному желобу, проложенному вдоль одного из бордюров, и исчезала в забранном решеткой стоке. Я наклонилась и осторожно коснулась прозрачного ручейка. Палец обожгло.

– Проклятье!

Крик вышел слишком громким – от страха, от напряжения, сковавшего все внутри. От чувства незримой опасности, тенью маячащей позади нас, дышащей в беззащитную спину.

Огонек в руке Теслы вздрогнул и заколебался. И позади него выросла еще одна тень – на этот раз материальная.

Пуля из вальтера вонзилась ей в грудь, прежде чем я осознала, что делаю.

– В сторону! – Тело само метнулось вперед.

Тесла уклонился, в полуобороте выставляя перед собой руку с ножом. Острое лезвие вспороло плотную тень, скользнуло по ней, окрашиваясь алым.

Я промахнулась – тень ушла в сторону, а я по инерции приложилась плечом в стену. Развернулась, выбрасывая заточку, – как раз вовремя, чтобы принять удар.

Он оказался чудовищным. Вальтер зазвенел по бетону, выбитый мощным толчком, луч света выхватил черный силуэт и замер, бесполезно уставившись в бордюр. Заточка с размаху пробила ладонь существа, и мою руку повело – тень давила, наплевав на уткнувшийся в нее металл. В запястье хрустнуло. Я ударила ногой туда, где у твари мог быть живот, – это было все равно, что бить в железо. Нога взорвалась болью, а моя спина уперлась в стену.

Я дожала, но тень продолжала втискивать меня в жесткий бетон. Мелькнули перед лицом длинные пальцы, где-то позади них метнулся желтый огонек – и тварь взвыла. Ее лицо – нет, морда – вдруг вздернулась кверху, и на меня брызнуло горячим. Тень осела, бессильно скребя воздух, подергиваясь и скуля.

– Цела? – Из-за бесформенной кучи, в которую превратилась тварь, выросла фигура Теслы.

Он помог мне встать.

– Что... это было?

– Сейчас посмотрим. – Он нагнулся над трупом. С пальцев, сжимающих нож, стекали алые капли.

– Ты...

– Все в порядке – это ее. – Он кивнул на издохшую тварь. Из перерезанного горла еще била толчками темная жидкость.

Я подобрала вальтер и присела рядом, рассматривая убитое существо. Оно походило на мута – хотя муты ближе к людям, а эта тварь оказалась сродни рыбе. Если, конечно, у рыб бывают такие чудовищные плавники с шестью когтистыми пальцами.

В груди твари застряла моя пуля – кажется, полудюймовый свинцовый цилиндрик даже не добрался до кости, засев в чем-то, напоминающем хрящевидный нарост. Заточка, надорвав плавник, тоже не причинила монстру особого вреда. Я брезгливо выдернула ее, отирая лезвие о штаны.

– Кажется, оно охраняло это.

Я отвлеклась от разглядывания трупа. Тесла, подняв руку, освещал что-то на стене.

Записки. С давно стертыми буквами, превратившимися в расплывчатые пятна. Сотни записок – от древних, еще печатных, до более новых, выцарапанных на листах тусклого железа.

«Ищу Далию, человек, женщина, 25 лет, в последний раз видели...»

«...близнецы, 6 лет, потеряны...»

«...кто встречал, умоляю, отзовитесь, я буду здесь каждые...»

И портреты – десятки портретов, вокруг и поверх записок, начертанных, накорябанных и намазанных, не выцветших лишь из-за отсутствия здесь света. Покрывших собой весь каменный столбик, который приткнулся к растрескавшемуся бетону. На выступах столбика бессильно обвисли истлевшие ленты.

– Что это?.. – прошептала я.

– Поисковик, – так же тихо ответил Тесла. – Я слышал о таком. Когда-то здесь оставляли записки с просьбой помочь найти пропавших. Но это было давно... Очень давно. В первые годы после катастрофы. Тогда царил хаос. Никто не знал, кто выжил, а кто нет. Люди пытались найти друг друга, оставляя записки на таких вот поисковых точках...

– И... оно охраняло эту точку? – Я оглянулась на застывшую тварь.

– Говорят, некоторые ждали годами. И даже дольше – жили и давали потомство.

После его слов мне расхотелось что-либо добавлять. Дальше мы двинулись молча. Зажигалка в руке Теслы бросала пляшущие отблески на теряющиеся во мраке своды тоннеля, и внутри у меня все сжималось: в каждой тени чудился новый монстр. Еще один потомок тех, кто продолжал ждать, уже не помня чего. Продолжал – но так и не дождался.

Однако больше мы никого не встретили. И сам тоннель, забиравший влево, скоро закончился – впереди замаячило светловатое пятно. Оно все расширялось, обращаясь полукругом, и спустя несколько минут уже был четко различим выезд – но не такой нестерпимо сияющий, как оставшийся позади, а сероватый, словно чем-то завешенный. Блестящие точки посверкивали сквозь эту завесу, как через частую решетку.

Мы остановились, не приближаясь к выходу.

– Лианы, – сказал Тесла, разглядывая светлое пятно в бинокль, – или нечто похожее. Стебли деревянистые, но не толстые. На вид давно засохли.

– Можно пробраться?

– Можно. – Мой спутник подкрутил верньеры бинокля. – Но придется пошуметь. И за это время к нам могут пожаловать гости.

– Думаешь, оно в курсе про второй выход? – Назвать железного монстра «он» не поворачивался язык.

– Как знать, – пожал плечами Тесла.

– Мы здесь все равно словно в ловушке... – Я вздрогнула от внезапного озноба. – А тварей может быть и больше, чем три. Сюда они не протиснутся, но могут караулить у выездов.

– Я видел по пути двери – вероятно, запасные выходы, – сказал мой спутник, убирая бинокль в рюкзак. – Если удастся открыть, попробуем проскользнуть незамеченными.

– А если нет?..

– Тогда либо земля, либо лианы. Придется рискнуть.

– Ладно, идем.

Мы зашагали обратно.

Двери были заперты. Все шесть дверей – три с одной стороны и три с другой – плотно приржавели к косякам, угрюмо щурясь на нас темными личинками замков. Их никто не открывал со дня Гнева Господня и, наверное, не стал бы открывать еще два раза по столько же – если бы не мы.

Расчистить личинку оказалось плевым делом, хотя это ничем не помогло. Среди моих отмычек не нашлось подходящей, и в итоге проблему решила монтировка, обнаруженная в машине нафтера. Блок замка с хрустом вывалился из покосившейся двери, и лучи наших подствольников скользнули в узкую кишку бокового тоннеля.

Внутри было сыро, тесно и грязно. По грубо заштукатуренным стенам сочилась вода. Кислая – я первым делом смочила и лизнула палец, – но не обжигающая. Пить можно, только по чуть-чуть.

Мы обследовали проход, вскоре окончившийся крутой лестницей вверх и еще одной дверью. Железная створка обросла клочьями сизой плесени. И оказалась ожидаемо заперта, причем снаружи.

– Это уже не смешно, – пробурчала я. – На кой?..

Тесла тем временем заблокировал изуродованную дверь, использовав монтировку в качестве засова. Тощая кишка коридора слабо светилась, отражая мокрыми стенами лучи фонарей.

– Давай немного отдохнем. – Он кивнул на лестницу. – Ждут нас там или нет, лучше выходить со свежими силами.

Оставаться, пусть и ненадолго, в склизком отростке тоннеля между двумя запертыми дверьми, каждая из которых в любой момент могла быть снесена монстрами или еще кем похуже, казалось сомнительной перспективой для отдыха. И все же я не стала спорить. По лицу Теслы я видела, что ему нужен, необходим перерыв в этой бешеной гонке. Рука, сжимавшая глок, вздрагивала, и луч фонаря рассыпал по колючим от выщерблин стенам сверкающие блики.

Мы сели прямо на пол. Не снимая рюкзаков, не подстилая курток. Оставили включенным один фонарь.

Я думала, что не смогу сомкнуть глаз. Каждый мускул был напряжен, словно тетива древнего лука. Но едва моя спина коснулась стены, как все тело словно обмякло. Будто вынули стержень, державший меня прямо. Я всхлипнула, утыкаясь лицом в плечо Теслы. Он приобнял меня свободной рукой, я зажмурилась, и время перестало существовать – только летела навстречу бесконечная скала с крохотным черным отверстием в ней...

Когда мы выбрались наружу, уже вечерело. Запертая дверь точно так же сдалась монтировке, как и ее предшественница. Ржавый замок, изъеденный коррозией за многие годы в сырости, рассыпался в труху, и створка приоткрылась, впуская в тоннель свежий воздух и свет.

За дверью густым частоколом торчали кусты. Сухие ветки, местами обломанные, цеплялись друг за друга, сплетаясь в причудливые гроздья. Ветки были колючими, но это не делало их непреодолимой преградой – в отличие, например, от зарослей чертова сполоха, которые при малейшем касании выбрасывают ядовитые обжигающие семена.

Притаившись за кустами, мы несколько минут осматривали местность в бинокли. Ничего. В карминово-рыжих закатных лучах склон казался покрытым шерстью – высохшие колючки упрямо держались за почву мертвыми корнями. Пустошь под горой лежала как на ладони, гладкая и чистая. Ни малейшего следа железных монстров.

Мы переглянулись.

До темноты оставался еще десятичный час. За это время можно было убраться подальше от опасного места и найти укрытие на ночь.

Сухие ветки оглушительно хрустнули, когда мы двинулись вниз по склону. Пальцы застыли на спусковых крючках пистолетов. Оставив заросли кустов позади, мы выбрались на узкое пространство между ними и полями колючек. Под ногами шуршали мелкие камешки.

Идти по наклонной поверхности было неудобно – то и дело камни срывались, выскальзывая из-под подошвы ботинка. Ненадежная осыпь замедляла шаги, но спускаться до самого конца означало стать легкой добычей для чудовищ, которые до сих пор могли ошиваться где-то рядом. От воспоминаний о шипастых колесах все внутри переворачивалось, однако эти колеса не помогли бы твари взобраться по крутому каменистому склону. Здесь, на горе, мы были в относительной безопасности.

Но край гребня уже маячил впереди. Рано или поздно нам предстояло выйти на ровную пустошь. В сумеречном свете равнина отлично просматривалась, и, появись на ней кто-то, его будет видно за много миль.

Как и нас.

Серая лента дороги тянулась правее, сужаясь и утыкаясь иглой в темнеющий горизонт. В густом слое пыли и песка, покрывавшем древнее шоссе, еще видны были следы, оставленные колесами монстров. Глубокие колеи шириной в мой рост чернели раздавленным асфальтом.

Я сглотнула, морщась от царапанья в пересохшем горле.

Этоих территория. А мы только что уничтожили двоих из ее хозяев.

Кромка солнца, сверкнув в последний раз, исчезла. Рыжее покрывало пустоши подернулось тусклой тенью.

Мы ступили на край гребня. Колючие камешки мелко сыпались вниз. Шаг за шагом – равнина стелилась все ближе.

Вальтер застыл в руке, став ее продолжением. Собственный пульс гулко отдавался в ушах.

Ничего. В конце концов, я всегда ходила через пустоши именно ночью.

Глава 31

Миллионы лун

Едва подошвы ботинок коснулись высохшей почвы, сквозь позвоночник словно продернули несгибаемый прут – все тело натянулось как струна. Казалось, еще немного, и я услышу звон собственных нервов. Опасность была всюду, в каждом дюйме земли, в каждом фунте безжизненного воздуха.Они могли появиться из ниоткуда в любой момент, и любой момент мог стать для нас последним.

Первые несколько минут я еле дышала, будто боясь за звуком вдохов упустить далекий шум рубчатых протекторов. Но пустошь была тиха, в стынущем воздухе разносились лишь наши шаги, и постепенно я успокоилась. Стук ботинок по истрескавшейся земле и хруст редких обломков перестали казаться оглушительными, и я наконец-то вдохнула полной грудью.

Холодало. Я не знала, как далеко на север мы продвинулись, но в этих широтах ночи обещали быть зябкими.

Высоко над нами повисло бездонное небо. Колючие звезды казались осколками стекла, пришпиленными к натянутой черной материи.

Говорят, раньше люди верили, что небо – это купол, а звезды – огоньки, которые зажигает бог. И даже когда первые корабли, отправившись в космос, не разбились о небесную твердь и первые астронавты не обнаружили за пределами земной атмосферы никакого высшего существа, оставались те, кто продолжал в это верить. Десятки и сотни лет спустя жили те, кто продолжал считать, что человечество не способно само отыскивать свой путь, что ему, будто слепцу, необходим поводырь. Те, кто не ставил на самодостаточность и силу людей; кто полагал, что тысячелетняя привычка вверять свою судьбу в руки некоего величайшего разума – единственно правильное решение. Кто считал человечество неким аналогом калеки. Даже когда мнимый калека обуздал энергию атома и выстроил за пределами планеты искусственный рай, они все равно продолжали бить лбом в эту стену. И в конце концов все-таки достигли своего. Они создали бога...

Я вздрогнула и поежилась от внезапно пробравшего озноба. Изо рта вырвалось облачко пара, едва различимое в бледном свете луны. Влажная от пота спина заледенела, блузка неприятно липла к коже.

Тесла рядом со мной плотнее запахнул плащ. Мы уже не держали дистанцию – привычные два шага казались чем-то далеким и ненужным. Эти два шага – для проводника и путника, для людей, связанных только тем, что можно продать за акумы. Для тех, кто чужд друг другу.

То, что связывало нас, больше не было исключительно материальным. Но оказалось куда более прочным, чем любой металл, – словно энергия, удерживающая атомы вместе.

Чем дальше мы шли, тем чаще на пути попадались деревья. Мертвые, как и везде, – большинство стволов было сломано, в бесформенных пнях застыла вода. Капельки воды собирались и на слоящейся древесине, а когда я занесла ногу, чтобы перешагнуть упавшую ветку, ботинок сверкнул такими же каплями.

– Роса. – Тесла провел пальцами по стволу, собирая влагу. – Кислая, но не слишком.

При упоминании о воде во рту вдруг стало сухо. Я облизнула наждачным языком шершавые губы. Усталость накатила волной, будто только и ждала, когда мы остановимся. Каменно-тяжелая сумка давила на плечо, болели сбитые ступни, противно ныли колени.

– Нам надо где-то заночевать.

Слова упали в сырую тишину давно погибшего леса. Мертвые деревья вокруг покачивали голыми ветвями.

– До ближайшего города далеко? – Я поправила сумку. – Что говорит твоя карта?

– Что ты была права: и она порой бесполезна. – Тесла устало потер глаза тыльной стороной ладони. – А твоя?

– Моя говорит, что известные ей территории закончились позавчера.

– Тогда ночуем прямо здесь. – Он сбросил рюкзак на землю.

Мы устроились возле упавшего дерева. Покрытая росой земля тянула холодом, но костер разводить не стоило. В редком лесу он будет как маяк для всех, кто захочет нами поужинать.

Глаза уже привыкли к темноте, слабо разбавленной прозрачными лучами. Деревья чернели щербатым частоколом на фоне неба, подсвеченного луной. Поднимался ветер – пока еще слабый, но ощутимо холодный. С севера.

Я подтянула колени к груди. Спина уперлась в скрипучий рассохшийся ствол, однако от сквозняка это не спасло. Редкие деревья вокруг совершенно не защищали от ветра.

Тесла откинул клапан рюкзака и достал узкий продолговатый сверток. Глянцевая поверхность рулона блеснула в свете луны.

– Что это?

– Пленка. – Мой спутник поддел пальцем поверхность и вытянул длинное гладкое полотно. Оно было абсолютно прозрачным и тонким, как бумага. – Нашел среди вещей нафтера, – пояснил Тесла, закрепляя пленку на ближайшем дереве.

Казавшееся таким ненадежным, прозрачное полотно натянулось между стволами. Я тронула пленку пальцем – та прогнулась и распрямилась вновь. Более сильное нажатие оставило вмятину, которая, впрочем, быстро исчезла.

Небольшой на вид рулон оказался вместительным. Пленка, намотанная в несколько слоев на стволы, сформировала подобие защитной стенки. Высоты этого укрытия хватало на то, чтобы спрятаться за ним от холодного ветра.

Мы сидели бок о бок внутри прозрачного кольца, словно мухи, пойманные в блестящую паутину. Капли росы поблескивали на полиэтилене – в каждой из них отражалась крохотная луна. Миллионы лун светили нам – здесь, посреди давно погибшего леса.

Рука Теслы, державшая мою, грела ладонь сквозь перчатку. Я чувствовала жар его тела – близкий, живой. Наше дыхание оседало стеклянистой россыпью, рождая новые луны – на узорной гравировке глока, на обшлагах рукавов, на черной потрепанной изоленте. Тысячи лун и тысячи звезд – неведомых солнц, горячих, раскаленных, как он сам, таких же бесконечно загадочных и далеких и в то же время близких настолько, чтобы согревать. Я замерла в этих теплых лучах, и все вокруг – железные монстры, холод, голод, жажда, подонки Немого и все опасности непредсказуемой ночной пустоши – стало невероятно чуждым, будто подвешенным где-то в космической пустоте. Здесь, за прозрачной стеной толщиной в ноготь и высотой в половину моего роста, сжимая горячие пальцы своими, я точно знала: ничего не случится.

Должно быть, мы действительно забрались далеко на север, потому что рассвет занялся на удивление поздно. Стрелка хрономера переползла за три десятичных часа, когда на востоке разлился приглушенный алый цвет. Преломляясь на изгибах пленки, он окрашивал ее в тона разбавленной крови.

Я пошевелилась. Ступни закололо, словно в ботинки насыпали сотни крохотных иголочек. Продрогшее за ночь тело слушалось неохотно. Одежда отсырела и потяжелела, на мысках обуви блестели капли росы. От неудобной позы ломило шею.

– Надо двигаться, – хрипло прозвучал голос Теслы, – согреемся хоть немного.

Я молча кивнула, разминая шею окоченевшими пальцами. Холод сам по себе был неприятен, но в нем таилась куда большая опасность, чем осипшее горло.

На холоде акумы разряжаются быстрее.

Никаких неприятных ощущений в плече, кроме ломоты затекших мышц, пока не было. Я мысленно подсчитала количество полных акумов и вытряхнула из сумки полотно зарядника. День обещал быть солнечным, а энергия никогда не лишняя.

Собранная пленка мокрым комком устроилась в боковом кармане рюкзака. Закрывая клапан, Тесла искоса взглянул на мой зарядник. Квадратики солнечных панелей, накрывшие сумку, чем-то напоминали кевлар.

Мы двинулись дальше, сквозь мертвый лес, подсвеченный разгорающейся справа зарей. Вскоре знобливый холод внутри сменился жаром, и хотя одежда по-прежнему оставалась сырой, теперь пропитывавшей ее влагой был пот. Но жар никак не помогал справиться с голодом. Несколько глотков воды, напротив, еще больше раздразнили аппетит. Желудок, в котором уже много часов не было ничего, кроме безвкусной жидкости, сводило спазмами. Не останавливаясь, мы разделили пополам последний сухарь из нафтерских припасов.

Лес редел, переходя в сырую равнину. Под ногами хлюпало. Солнце уже поднялось высоко, и многочисленные лужицы воды ослепительно блестели. Я поправила на лице защитную ленту.

Мы шли, не выпуская оружия из рук. Здесь могла быть еда о четырех ногах, а кому-то мы сами могли показаться едой, хоть и двуногой. Я уже забыла, когда в последний раз убирала свой вальтер в кобуру, – даже во время рваного беспокойного сна пистолет оставался в моей ладони. Он не давал чувства защищенности, но напоминал о том, что нужно всегда быть настороже. О том, что все места, где можно закрыть глаза и расслабиться, теперь далеко позади, а с тех пор, как нам на хвост сел Немой, таких мест просто не осталось.

А еще он не давал забыть, что в случае чего последняя пуля всегда может быть моей.

К середине дня лес окончательно сменился очередной пустошью. Солнце зависло в низком зените, но теплее не стало. Из дырявых облаков то и дело сыпалась мелкая морось – к счастью, слишком редкая, чтобы представлять опасность.

Последняя вода жалко плескалась на дне бутылки. Несколько раз я порывалась свинтить крышку и глотнуть уже слегка затхлой, но такой восхитительно пресной жидкости – однако заставляла себя сдержать порыв. Пока еще можно терпеть. Пока еще даже можно идти – а значит, можно и нужно еще подождать.

Но я понимала, что долго не вытерплю. Усталость и голод брали свое, и зрение начинало мутиться, а ноги все чаще запинались о камни. Влажная коричневатая почва тянулась вдаль безграничным покрывалом. Ни малейшего следа растительности, если не считать оставшихся за спиной давно мертвых деревьев. А где нет растительности – там нечего рассчитывать и на тех, кто ею питается. За весь день нам не встретилось даже завалящего грызуна. Наверное, если бы на горизонте вдруг замаячили раздутые туши металлических монстров, я бы сочла их миражом – настолько неподвижным и застывшим было все вокруг.

Возможно, ближе к городам что-нибудь попадется, думала я, механически переставляя ноги. Что-нибудь, кто-нибудь. Не исключено, конечно, что это окажутся пустынные волки или еще какая дрянь, что водится в северных широтах. Но уж лучше быть растерзанным волками, чем медленно загнуться от голода...

Часы шли за часами, а вокруг по-прежнему расстилалась однообразная буро-серая плоскость. Ничего не менялось, словно мы шагали на месте, и о пройденных милях напоминали только гудящие мышцы.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда мы наконец остановились. Я присела на камень. Перед глазами качалась коричневая пустыня. Ботинки с налипшей на них грязью казались бетонными.

Стоило перестать двигаться, как под одежду тут же забрался холод. Я обхватила себя руками.

– Что дальше?

Вокруг не было даже деревьев, чтобы натянуть пленку. Только голые камни и такая же голая мокрая пустошь. Налетавший порывами ветер продувал до костей.

– За ночь мы бы здесь околели. – Тесла сбросил рюкзак на соседний камень. – Но я прихватил вот это.

В его руке появилась уже знакомая фляжка. Я пожала плечами. Абсент, насколько мне помнилось, давно закончился, но даже если бы и оставался, то лучшее, что он смог бы дать, – это шанс околеть чуть менее заметно. Крепкий напиток с первого глотка ударил бы в голову, а со второго – погрузил бы нас обоих в сон, наложившись на усталость и голод. Так себе идея, потому что, вероятнее всего, утром бы мы не проснулись. Холод, промозглая сырость, хищники, монстры и ублюдки Немого, которые могли нас потерять, а могли и тащиться следом, – слишком много было факторов «против». И ни одного – «за».

– Абсент нас не спасет. – У меня зуб на зуб не попадал.

– Конечно. – Тесла свинтил крышку и наклонил флягу над камнем в черных кляксах иссохшего лишайника. – К счастью, это не абсент.

Прозрачная жидкость плеснула на камень, донесся резкий запах бензина. Зажигалка, щелкнув, выбила искру, взметнулось рыжее пламя.

– Бог-из-машины и все его дети... – Я вытянула к огню окоченевшие руки. – Может, у тебя еще и консервы найдутся?

– Увы. – Мой спутник присел рядом. – Только бензин.

Блаженное тепло разливалось от камня, окутывая и согревая. Над мокрой одеждой поднимался парок. Изредка Тесла плескал в опадающий огонь еще бензина, и костер вспыхивал, заставляя жмуриться и отодвигаться подальше.

Я нашла в сумке чистую ткань и быстро сменила насквозь промокшие обмотки на ногах сухими. На секунду прижала окоченевшие стопы к теплому камню и с сожалением сунула обратно в ботинки.

Если сейчас появятся хищники, они не станут ждать, пока я обуюсь.

Разговор не клеился. Все тело охватила вялая истома. Мы сидели, молча глядя сквозь огонь на заливающий небо закат. Парадоксальным образом краски вечернего солнца казались холодными, будто не алые оттенки расплескались вдоль горизонта, а свинцовая синева.

Прямо над нами повисла рваная туча. Что-то холодное упало мне на лоб, и я дернулась, по привычке тут же смахнув каплю рукавом. За ней упала еще одна, неожиданно легкая.

– Что...

В потемневшем воздухе, кружась, оседали белые кристаллы. Крохотные, куда меньше моего ногтя, тоненькие и хрупкие. Заходящее солнце играло на их сложных гранях. Словно завороженная, я смотрела, как кристаллы ложатся на плащ Теслы и, сверкнув, обращаются водными каплями.

– Снег.

Полузнакомое слово прозвучало и закружилось так же легко, как невесомые льдинки.

– Снег... – повторила я.

Рука вдруг сама вытянулась, будто повинуясь какому-то давно забытому жесту, пришедшему из глубины веков. Льдинки оседали на ладони и таяли, но я успевала разглядеть их неповторимые узоры – свои, уникальные у каждой.

– Это... прекрасно... – выдохнула я. Облачко пара изо рта заклубилось в воздухе, на секунду скрыв от меня улыбку Теслы.

И я не сразу поняла, что кожу на ладони не жжет.

– Он чистый, – сказал мой спутник.

Я поднесла руку ко рту и лизнула ладонь. На языке остался легкий привкус холода и пыли.

Он чистый.

В этих двух словах было все, что я хотела, но не могла произнести вслух. Дыхание перехватило, будто отпустила невидимая петля, которая все это время стягивала горло. Чистый снег – чистая вода. Столько чистой воды, сколько нам понадобится, в любое время и в любом месте, ведь чем дальше мы будем идти, тем холоднее будет и тем чаще станет падать снег.

Север, суливший столько опасностей, просто так подарил нам то, за что мы всю жизнь были готовы убивать.

Изо рта вырвался не то всхлип, не то вздох. Тесла притянул меня к себе, и я сидела, прижавшись к нему, и смотрела, как тают, обращаясь прощальными солнцами, снежинки на его рукавах.

– Ночью наш костер будет виден здесь за много миль, – наконец сказал он. – Когда стемнеет, двинемся дальше. Ты как?

Я кивнула. Изматывающая дрожь уже не трясла согревшееся тело, и ноги, получившие отдых, почти прекратили ныть. По-прежнему хотелось есть, но теперь, когда у нас была вода, стало одной проблемой меньше.

– Хорошо. – Не отпуская меня, Тесла левой рукой плеснул в огонь еще бензина. Жест вышел резким, неловким, и, прежде чем зажмуриться от вспыхнувшего пламени, я успела заметить, как исказилось болью его лицо.

– Задерживаться не стоит, – будто предупреждая мои вопросы, спешно произнес Тесла. – Наберем воды и пойдем.

Снегопад сгустился. Камни вокруг нас уже покрылись тоненьким белесым слоем, переливающимся розовым в закатных лучах. Я сгребла рукой жгуче-ледяные кристаллы и сжала в кулаке. Сквозь пальцы в бутылку сочилась прозрачная жизнь.

В сумке нашелся полупустой пакетик с солью, оставшейся от крупяной смеси. Я запустила мокрые пальцы в полиэтилен, облизала. Соль уходила с потом, и восполнять ее как-то было нужно. Язык защипало, а рот тут же наполнился слюной. Я сглотнула и передала пакетик Тесле. В соленой кашице еще попадались крохотные кусочки толченых трав, и я долго растирала зубами эти жалкие остатки, прежде чем с сожалением проглотить. Во рту остался резкий привкус, но теперь у нас было достаточно воды, чтобы щепотка соли не делала жажду невыносимой. Еще одна задача решена – на время. До тех пор, пока соль не закончится, как закончился несколько дней назад кусок нафтерского сахара, казавшийся таким большим.

Закат погас, на пустошь вместе со снегом осели прозрачные сумерки. Белая пелена, укрывшая землю, отражала сияние еще не потемневшего неба. Справа, над горизонтом, плоским ржавым диском низко зависла восходящая луна.

– Ночь будет светлой. – Тесла убрал фляжку в рюкзак. Вынул и со щелчком вогнал обратно магазин глока.

Последний язычок огня, вспыхнув, исчез. Темнота обступила нас со всех сторон, и с ней подкрался холод. В сыром воздухе нагретый камень остыл мгновенно. Я обернула кисти рук высохшими обмотками, застегнула блузку под горло. Помедлила и натянула майку поверх. Тесла не смотрел на меня, занятый своим рюкзаком, но я прекрасно знала о его способности замечать все вокруг боковым зрением. И даже если бы я попросила отвернуться, это еще не гарантировало бы, что он и так не увидит, – вопрос с наличием визокортикальной оптики оставался открытым. Я не могла заставить себя снять блузку на глазах у него.

Кусок эластичной ткани заменил шарф. Я снова надела ветровку и куртку, запахнула и подпоясала штормовку, перекинула сумку через плечо.

– Пора.

Глава 32

Кто-то передвигает камни

Снег прекратился. Ветром тучу отнесло в сторону, и над нами снова развернулось густо-синее небо. Ботинки оставляли на белой земле четкие следы. Это было необычно и по-своему интересно, хотя и жутковато – ведь по следам нас могли обнаружить.

Но отпечатки наших ног здесь оказались не единственными.

В нескольких шагах впереди на свежем снегу чернело несколько цепочек, пересекающихся друг с другом. Мы ушли от места привала довольно далеко, но при виде этих отметин я вздрогнула. Кто-то крался за нашими спинами, пока мы грелись у огня...

– Волки. – Тесла наклонился над вмятинами, уже подернувшимися тонкой ледяной коркой. – Или кто-то похожий. Прошли недавно.

Я огляделась вокруг. Пустошь была тиха – безграничная белая плоскость, испещренная серыми камнями, с которых ветер сдул снег. Камни не двигались, но эта статика могла быть обманчивой. Пустынные волки умеют замирать и выжидать в засаде.

– Держись ближе. – В руке Теслы появился глок.

Мы пересекли цепочки следов. Снег хрупко шуршал под ногами. Верхний слой, успевший подтаять на солнце, схватился морозом, и проломленная корочка с легким шелестом опадала внутрь отпечатка ботинка. Изо рта вырывался пар.

Спину жгли невидимые взгляды. Казалось, у каждого камня есть глаза. Я поминутно оглядывалась, ловя малейшее движение. И с очередным оборотом заметила их.

– Стая!

Они мчались прямо на нас, стремительно вырастая в размерах. Далекие точки распадались на десятки лохматых тел, мощными скачками несущихся через пустошь.

Их было много. Очень много.

Мы встали плечом к плечу. Вальтер – в левую руку, заточка – в правую. Сверкнул лунным отсветом нож. Бежать бесполезно, но мы унесем с собой столько этих тварей, сколько сможем.

Порыв ветра швырнул в лицо снег, донес резкую звериную вонь. Пальцы стиснули жесткий металл рукояток. Я вытянула левую руку с зажатым в ней пистолетом, и одновременно Тесла рядом со мной поднял в правой руке свой глок. Два блестящих затвора замерли на одной линии – гладко-черный и покрытый узорной гравировкой. Сквозь куртку и штормовку я чувствовала твердое плечо Теслы. Его пистолет застыл в ледяном воздухе, палец неподвижно замер на спусковом крючке. Прищуренные глаза смотрели на стаю.

До зверей оставались считаные шаги. В прорези целика задрожала лохматая оскаленная морда.

– Это не волки!

Мой крик слился с грохотом выстрела. Секунда – и вальтер выплюнул пулю, раздался взвизг, небо вдруг закрыло желтым и лохматым, животная вонь обрушилась душной волной. Вторая пуля ушла в клубок оскаленных тел, по руке чиркнули когти, заточка врезалась в мягкое, лицо окатило солеными брызгами. Что-то тяжелое сбило с ног, повалило в снег, смешанный с грязью, в бок ударило острым, обдирая ребра, плеснуло холодом под сердцем. На грудь навалилась тяжесть, над ухом прокатился рык, щелкнули зубы, звериная вонь дохнула в лицо. Я зажмурилась, ударяя заточкой наотмашь, но рык лишь стал громче, оглушая, – и вдруг перешел в жалкий скулеж, полный ужаса и боли.

Тяжесть исчезла. В ушах звенело. Я распахнула глаза, выбрасывая перед собой руку с заточкой, – и на меня плеснуло густо-горячим, а перед лицом промелькнула и исчезла перемазанная бурым морда, на которой застыл дикий страх.

Пустошь наполнилась воем и воплями. Перекатившись на бок, я прижалась к камню. Что-то происходило – что-то, заставившее тварей забыть о нас и бежать.

Животные хаотично метались. Одно из них, размером с шакала, прыгнув, оказалось прямо передо мной. Я вскинула вальтер, но тварь вдруг взвизгнула и резко дернулась, отрываясь от земли. Жилистые лапы повисли в воздухе. Я взглянула вверх.

Небо потемнело. Но это были не сумерки. Сотни расправленных крыльев заслонили небосвод, наслаиваясь друг на друга, и лишь изредка в просветах между ними мелькала вечерняя синева.

– Птицы!

Это действительно оказались птицы. Огромные, с три машинных колеса, они хватали обезумевших от ужаса тварей, которые были вдвое меньше них, и уносили.

– Бежим! – При виде иссиня-черных крыльев размахом в два моих роста внутри поднялся безудержный страх. Я хотела вскочить, но плечи настойчиво обхватила твердая рука. Над ухом скрипнул плащ.

– Тише!

Тесла обнял меня, закрывая своим телом. Я чувствовала жар его рук, запахи соли, разогретого металла и оружейного масла. Вздрогнув, я замерла, словно заключенная в надежный кокон.

– Мы для них слишком крупная добыча. – Горячее сухое дыхание обожгло щеку. – Смотри.

Птицы и впрямь не обращали на нас внимания. Большинство их уже рассеялись, заберя с собой визжащих животных, оставшиеся кружились, пикируя на убегающих. Камни вокруг были усеяны лохматыми желтыми телами.

Через несколько минут не осталось ни одной птицы. Последние, тяжело взмахивая крыльями, удалялись, четко видимые на еще светлом небе. Мелко подрагивая, я смотрела им вслед.

Тесла отстранился. Поднялся, выпрямляясь, и меня тут же окатило волной холода. Воздух, только что кипевший от шума крыльев и борьбы, казалось, застыл в ледяной неподвижности.

– Бензиновый демон и все его черти... – Я кое-как сгребла себя в кучу и села. – Что это было?..

– Вóроны. – Тесла поднял с земли блестящее черное перо. – По крайней мере, они были похожи на воронов. Очень больших воронов.

– Вороны?.. – Угловатое рваное слово застряло в горле. – Что это, мать их туда, такое?

Вопрос остался без ответа. Чем бы ни были эти птицы, они нас спасли, хотя вряд ли того желали. Впервые я столкнулась с хищниками, которые сочли меня неподходящей добычей. От этого внутри зародилось странное чувство, не имевшее, впрочем, ничего общего с ощущением безопасности.

Напавшие на нас звери, очевидно, не могли причинить «воронам» вреда. Ни одной убитой птицы на земле не было. Но настолько большая стая хищников не стала бы просто так забираться сюда, в безжизненные выстуженные края. Кто-то должен был служить им добычей. Значит, одно из двух: либо здесь все-таки есть мелкие грызуны, либо мы – не единственные люди в этих широтах.

Нам досталось. Сидя на камне, скользком от снега и крови, я вытирала с лица бурую грязь. Ныл ушибленный бок, саднила рука, расцарапанная когтями зверя. На штормовке и куртке чернели сквозные разрывы, а саму одежду покрывали пятна крови вперемешку с глиной.

Тесла, стоя поодаль, вытирал о снег окровавленный нож. На его брюках чуть ниже колен темнели алые полосы, а гловы из серых превратились в бордовые.

Снег вокруг был красным. Взбитые ногами и лапами кучи перемешались с землей, и везде – у камней и на камнях, в багровых лужицах и грязных бороздах – валялись мертвые твари.

Это действительно были не волки. Скорее, животные походили на отощавших и съежившихся в размерах собак с мохнатыми хвостами и широкими лапами. Разглядывая впалые бока и остроносые морды зверей, я содрогнулась при виде оскаленных клыков. Многие из них были сломаны, как и длинные когти на непропорционально крупных пальцах, но те, что остались, казались очень острыми. По зазубренным кромкам расплескались бурые пятна.

– Никогда подобного не видела... – Я ткнула ближайший труп носком ботинка. – Какая-то помесь степных псов?..

Тесла пожал плечами и взял за лапы убитую тварь.

– Прежде всего это мясо.

Мясо воняло. Резкое звериное амбре шло от густой шерсти, но времени на то, чтобы освежевать невольную добычу, не было. К побоищу могли сбежаться шакалы, если они, конечно, тут водились. Или кто похуже – вроде давешних воронов. И не факт, что новые твари нами тоже побрезговали бы.

Связка из двух дохлых зверей устроилась на плече, свободном от сумки. Еще три мохнатых тела повисли на рюкзаке Теслы. Мы спешили как могли, увязывая будущую еду, но, когда наконец закончили, ночь уже вступила в свои права.

Бойня осталась позади – алое поле с вмерзающими в снег желтыми трупами. Под ногами хрустело, и этот хруст мешал слушать пустошь – а это было необходимо, ведь тот, кто не слушает пустошь, больше никогда ничего не услышит.

Вставала луна, освещая коченеющий мир мертвенным светом. В ее бледных лучах равнина просматривалась до самого горизонта, но эта прозрачность была иллюзорна: грани смазывались, и каждый камень мог снова обернуться хищником. Поднимался ветер, швыряя в лицо мелкий снег, и я поминутно оглядывалась, смотря из-под ладони. Защитная лента, слишком темная для ночи, бесполезным обрывком болталась на шее. Ветер ярился, пытаясь сорвать ее и сбросить капюшон, трепал волосы, ворочал туши дохлых зверей, перестукивая их лапами в какой-то своей бесконечной игре.

Мы шли и шли, шаг за шагом преодолевая безграничное белое море. Ветер со свистом заносил снегом наши следы. И порой, оборачиваясь и видя за собой лишь молочную пустоту, я думала, что мы не преодолеваем это море, а увязаем в нем. Что это оно преодолевает нас.

Чем дальше мы продвигались, тем больше это ощущение усиливалось. Я не могла отделаться от чувства, что мы топчемся на месте или ходим кругами, хотя и то и другое было невозможным. Стрелка компаса тянулась на север, и вместе с ней туда же стремились мы. Но однообразие пейзажей и действий превращало все это в один бесконечный круг.

Первый день я еще худо-бедно запомнила, но все последующие слились в неразборчивую мешанину. Мы просыпались, наспех жевали промерзшее жареное мясо, запивая горстью талого снега, и шли дальше – столько, сколько могли. От монотонности шагания рассудок тупел, будто замерзая вместе с водой в наших бутылках. И все чаще вспоминался киборг-зомби, который так же бесконечно брел куда-то. Чем мы отличались от него? Порой мне казалось, что ничем.

Иногда даже хотелось, чтобы на горизонте возникла новая стая неведомых хищников, которая встряхнула бы нас и сбила этот полусонный размеренный ритм. У меня еще оставалось две обоймы. Каждый день мы видели у кромки неба какие-то темные пятна, и сердце вздрагивало, узнавая в них давешних монстров. Но стоило приблизиться, как монстры исчезали, обращаясь то камнем, то высохшим деревом. Однако что-то мешало поверить, что нас оставили в покое. Что все эти точки – просто игра испуганного воображения, плод усталости и страха. Потому что часть из них появлялась и пропадала, а в движущиеся деревья я, несмотря ни на что, пока не готова была поверить.

Впервые я по-настоящему ощутила, что такое пустошь. Те равнины, которые мы звали пустошами в широтах «оранжевой» зоны, вовсе не были пусты. Они были заполнены остатками поселений, руинами, дорогами, ульями мутов и тропами зверья. Там можно было найти хабар или пулю в спину, и местность вокруг постоянно менялась. Здесь же мы шли днями, а нас окружали одни и те же камни, одно и то же белое полотно. Порой в полудреме, прижавшись к теплому боку Теслы и глядя сквозь полуопущенные веки, как играет лунный блик на гравировке глока, я думала, что ночью кто-то большой и невидимый передвигает эти камни, чтобы мир вокруг нас оставался постоянным. И к исходу второй декады я уже не была уверена, что это не так.

Внезапно потеплело, на несколько дней зарядили дожди. Вода была везде: на земле, в воздухе, в небе, под ногами и над головой, на одежде и под ней. Все вещи отсырели, а из-за постоянной мороси невозможно стало разжечь костер. Эти дни оказались самыми трудными. Неизбывная сырость заставляла все тело мелко трястись, и дрожь изматывала хуже мороза. Из-за дождей земля расквасилась и превратилась в грязь, и вся вода, попадающая на почву, тоже становилась грязью. Мелкую морось было не собрать в бутылку, оставалось только отжимать одежду. Я слизывала скопившиеся на штормовке капли и мечтала вновь увидеть снег.

Дожди растопили белое полотно, и пустошь окончательно утратила оттенки. Потом снова ударил мороз, высушив все вокруг, и воду вновь стало неоткуда брать. Тучи висели над нами, не проливая ни капли день за днем. Небо было серым, земля – того же грязного цвета. Даже камни сливались с ней в однотонное покрывало, похожее на огромную нестираную тряпку, которой кто-то накрыл весь мир.

Поэтому я не сразу поняла, зачем Тесла остановился.

– Что?.. – Вместе со словами изо рта вырвалось облачко белого пара.

– Смотри. – Рука, затянутая в потрепанную глову, указала куда-то вдаль.

Я вгляделась, но ничего не увидела – только бесчисленные оттенки мороженой грязи.

– Вон там, между камней. – Тесла поднес к глазам бинокль. – Это мох.

Прищурившись, я вроде бы сумела рассмотреть в указанном направлении зеленоватое пятно – чуть более цветное, чем окружавший его монохром. Но, возможно, мне это только показалось.

– Так и есть. – На бинокле тусклыми звездочками посверкивала изморозь, плавилась под горячими пальцами. – Крупная поросль. А где мох – там вода.

Последнее слово всколыхнуло полузамерзшую надежду. Тесла еще не успел задать вопрос, а я уже кивнула:да. Идем.

Вода там действительно была. Сочилась тонким ручейком между камней, покрытых темно-зелеными мохнатыми островками, будто истертым до дыр ковром. Мы молча припали к ручью, ломая хрупкую подмерзшую корку по краям. Губы обожгло холодом, холод разлился внутри, затапливая и заполняя, и только когда горло онемело от ледяной влаги так, что стало невозможно глотать, я наконец выпрямилась.

Зеленые пятна от мха покрывали штаны на коленках, добавляясь к многочисленным грязным следам. Я подставила бутылку под лениво текущую воду, слушая стук ручейка по пластику. Благословенный звук становился все глуше и глуше по мере того, как емкость наполнялась. Тесла рядом со мной точно так же замер с бутылкой в руке. На его лице блестели прозрачные капли.

Когда пустой тары больше не осталось, я смыла грязь с ладоней и поднялась. На зеленом ковре чернели следы – коленей, рук, ботинок. Пушистые кустики мха местами были выдраны из земли и лежали, подставив хмурому небу беззащитные корешки.

Почему-то вспомнилась Ньют. Там, в подвале, она так же лежала – неподвижная, жалкая. Погибшая из-за нас.

Осторожно ступая, я перевернула и уложила на место выдернутые моховые островки.

Глава 33

Умный в гору не пойдет

Мы шли вдоль ручья. Он бежал с севера на юг, изредка теряясь в нагромождениях крупных камней, и мы двигались против его течения, отмеченного россыпями мха. Видимо, когда-то здесь текла мелкая, но широкая река. Пространство по обе стороны ручья покрывали обледеневшие камни, проскальзывавшие под ногами, и порой приходилось удаляться от сырого русла на несколько шагов – но это все равно было лучше, чем брести по бесконечной иссушенной морозом земле. Знание, что рядом есть вода, согревало лучше всякого костра.

Мы обходили россыпи булыжников, стараясь не терять ручей из виду. Он тянулся и тянулся, словно древняя разрушенная дорога, от которой остались лишь замшелые обломки. И я почему-то вспомнила старинную поговорку: дороги всегда ведут к тем, кто их строил.

Строение показалось на горизонте через день. Приплюснутое, низкое, разлапистое, как и немногие встреченные нами деревья, – будто его тоже прижимали к земле холод и ветры этого сурового края.

Издалека оно напоминало склад. Вытянутый прямоугольник распластался на берегу ручья, и его длинная сторона образовывала с руслом каменную букву «Т».

Больше вокруг не было ничего. На сколько хватало глаз – только приземистый склад, фундамент которого утопал в снегу.

Одинокое здание здесь уже выглядело странно. Но когда мы, держась на безопасном расстоянии, навели на склад бинокли, стало ясно, что самое странное даже не это.

Крышу строения кто-то латал. Многочисленные дыры были закрыты переплетенными ветками с наваленными сверху камнями. Склад был лишен окон, а единственная дверь оказалась плотно прикрытой.

– Здесь кто-то есть, – шепнула я еле слышно, как будто этот «кто-то» мог стоять у нас за спинами. – Обойдем.

– Нет, – негромко отозвался Тесла, – там может быть что-нибудь ценное.

– Да, десяток мутов с оружием, например.

– У нас заканчиваются припасы. – Мой спутник отложил бинокль и повернулся ко мне. – И не помешала бы теплая одежда. Бензин. Патроны.

Я сжала зубы, стучащие не то от холода, не то от напряжения, – сверлящее чувство чужого невидимого взгляда снова вернулось, заставляя каждую секунду ждать беды. Тесла коснулся моего подбородка, чуть приподнимая – таким знакомым жестом, – и тут же убрал руку.

– Пойдем. – В его глазах мягко светилось понимание. И на этот раз я почему-то возразить не смогла.

Мы обогнули склад по широкой дуге, держась чуть дальше, чем расстояние выстрела. Дверь оказалась всего одна – широкая, под самую крышу. Даже не дверь, а ворота, в которые легко мог бы проехать грузовик. Больше в стенах не нашлось никаких проемов.

Мы зашли сбоку, приближаясь к складу со стороны одной из глухих стен. Отсутствие окон никак не успокаивало. Снайпер мог притаиться где-нибудь под крышей или смотреть сквозь невидимую отсюда щель. Сжимая вальтер, я была готова в любую секунду припасть к земле, скрывшись за крупным валуном.

Но мы приблизились вплотную, а ни одного выстрела так и не прозвучало. Строение казалось затихшим, будто и впрямь брошенным. Вот только оно не выглядело мертвым – скорее, притворялось таким.

К стене был аккуратно прислонен погнутый металлический лист – кусок жести размером в мой рост. Краска надписи давно стерлась, но выбитые на металле буквы еще считывались.

«P&G. Логистический хаб № 3», – разобрала я, отбросив ногой снег. Тесла покачал головой в ответ на мой вопросительный взгляд.

Подкравшись к углу склада, мы выждали с полминуты, держа на прицеле дверь. Никого.

«Следи за периметром», – жестом показал Тесла. Я коротко кивнула.

Он двинулся к двери скользящим шагом – совершенно бесшумно, будто плывя по снежному морю. Ботинки оставляли в снегу глубокие борозды. Я задержала дыхание, когда его рука коснулась створки.

Ничего.

Несколько секунд он смотрел в образовавшуюся щель. Темная фигура сливалась с фоном из ржавого металла. Я ждала, усилием воли заставляя себя держать в поле зрения окрестности – а не только этот застывший, напряженный силуэт.

Краем глаза я заметила, как в его руке вспыхнул фонарик. А еще через секунду Тесла жестом поманил меня к себе.

Луч подствольника проникал между листами гофрированного железа, которым были обиты двери.

– Взгляни... – еле слышно проговорил мой спутник.

Внутри царили темнота и сырость. Желтая световая дорожка стелилась по тому, что когда-то было полом: вздыбленным бороздам земли, песка и мусора, нагромождениям обломков и дырявых контейнеров. Никакого движения. И ничего ценного – вроде.

– Они не стали бы чинить крышу, если бы под ней было нечего беречь, – еле слышно произнесла я, не уточняя, кто такие «они».

– Так и есть. – Тесла чуть сдвинул руку с глоком. – Смотри.

Луч медленно пополз вбок. И в этом движении я увидела еще одно, встречное, – словно зашевелился сам пол, сами бесформенные мусорные груды, и в тенях между рыжими от ржави боками контейнеров что-то лениво завозилось.

Я отпрянула:

– Плакальщики!..

– Нет. – Тесла отвел ладонь. – Это что-то другое. И оно реагирует на свет.

Вслед за качающимся желтым лучом качнулись и «мусорные кучи». Мой спутник заслонил луч – в помещении тут же воцарилась тишина.

– Что это?.. – Я напряженно вглядывалась в полумрак. – Муты?..

Световая дорожка вновь протянулась по полу. И в ее блеклой желтизне я отчетливо различила бесформенную массу, копошащуюся... нет, встающую прямо из мешанины обломков и грязи на полу.

– Святые машины...

Я смотрела и смотрела, не в силах оторвать взгляд от чудовищного зрелища. Там, внутри, их были сотни – не людей и не растений, мутантов с человеческими лицами, вросших в жирную почву. Они приподнимались, расправляя неестественно гибкие беспалые руки, наклоняли кряжистые торсы и покачивались. По их темным телам стекала какая-то вязкая масса, поблескивая густо-черным в подрагивающем свете фонаря. Глаза на одутловатых лицах были закрыты, а сами лица покрывала россыпь странных бугорков-шишек разной величины. Такие шишки росли и на руках, и на спинах, и на шеях – на том, что этим мутам заменяло шеи. Кое-где наросты висели гроздьями, а местами их не было вовсе – и на чистых участках припухшую кожу испещряли мелкие точки, словно от ссадин. Абсолютно безволосые, муты, казалось, не чувствовали холода, качаясь с закрытыми глазами под одним им слышимый ритм.

Резкий запах перегноя защекотал нос. По спине пробежала дрожь. Я отвернулась, прислонясь к ребристому металлу.

– Это же... это...

– Плантация.

– Что?..

Одинокое слово тяжело шлепнулось в снег.

– Крыша пропускает влагу и немного солнца, – быстро заговорил Тесла, – но птицы внутрь не проберутся. Двери тоже плотно закрыты, чтобы не залезло зверье. Напоминает теплицы.

– Только человеческие...

– Мутовские, – поправил меня Тесла. – Я думаю, их выращивают.

– На мясо?..

– Возможно, на что-то еще. Что-то из тех «шишек».

– Но кто?..

– Этого нам лучше не знать. – Мой спутник спрятал свободную руку в карман плаща. Поднес вторую ладонь ко рту, подышал на пальцы. – Кто бы это ни был, он разумен. Местные звери опасны, но разумный зверь опасен вдвойне.

Я вспомнила кожу в ссадинах на месте отпавших (или отломанных?) шишек. Сглотнула липкий комок. Разумные звери... Кто же способен на такое, а?..

– Надо уходить, – пробормотала я.

– Ты не хочешь зайти?

– Зайти?.. – От одной этой мысли желудок чуть не вывернуло наизнанку. – Зачем?..

– На складе может быть что-то ценное.

– Это не склад, а чертова преисподняя! – вырвалось у меня. – Ты же не собираешься снимать с них эти... шишки.

– Вряд ли они пригодны для нас в пищу. – Тесла поморщился. – Что бы это ни было – животное или растение. Но в здании может найтись что-нибудь еще – то, что мы сможем использовать.

Я на секунду прикрыла глаза, вспоминая увиденное. Дверь всего одна. Чтобы обыскать склад, нам придется идти через живую поросль. Даже если эти муты не опаснее пожухшей травы, мы не сможем пройти, не коснувшись их. Я снова зажмурилась. По спине холодно прокатилась капля пота. Невозможно было заставить себя взглянуть еще раз на уродливые полурастения, не то что позволить им дотронуться хотя бы до куртки... Эти существа, эти создания свихнувшейся эволюции были слишком неправильными даже по меркам безумного мира. Как далеко может зайти природа в своих извращенных попытках приспособиться к тому, что с ней сделали люди?

Я вдруг поняла, почему растительные муты вызывают у меня такое отвращение. Они были ответом на то, что с природой сотворил человек. Мы сами свели ее с ума. Эти чудовища – наше порождение.

– Нет, – сказала я, открывая глаза. И пошла прочь от склада, не оборачиваясь.

Ручей расширился. Лениво журча между камнями, он блестел в тусклом солнце, полускрытом вечными тучами. На следующий день мы миновали далекий город – вернее, его останки, похожие на сломанные ребра гигантского скелета, торчащие из снега. Сворачивать не стали – здания были настолько изглоданы войной, погодой и временем, что вряд ли могли порадовать чем-то, кроме кирпичей.

За городом пустошь утратила гладкость, будто кто-то ее смял и скомкал. Все чаще на пути попадались холмы – одни невысокие, другие довольно крупные. Первые сопки мы обходили стороной, но вскоре равнина окончательно

превратилась в скопище бугров разной величины, и стало проще двигаться напрямик, чем пытаться миновать бесконечные возвышения.

Склоны холмов были покрыты каменными россыпями. Булыжники всех форм и размеров сдвигались под ногами, шатаясь и скатываясь. Камни словно были живыми и вели себя как любое живое существо: непредсказуемо и порой опасно. Но все же здесь, среди сопок, дышалось легче. Наконец-то, впервые за долгие декады, исчезло чувство давящей опасности, подстерегающей за спиной. Каменистые холмы служили каким-никаким укрытием – лучшим, чем голая равнина.

Погода портилась. Сгустившиеся тучи окончательно спрятали солнце, и очередной день резко сменился унылыми сумерками. Ветер усилился, каждый шаг вперед давался все сложнее. С неба летела колючая ледяная крупа, порывы закручивали ее в воздухе, швыряя в лицо. Мы вновь закрыли глаза масками – но уже не от слепящих лучей, а от пронзительного студеного ветра.

Но не прошло и часа, как нам пришлось остановиться. Крохотные острые крупинки хлестали по щекам, обвивались вокруг, не давали смотреть. Сквозь узкие щелки между веками я едва различала дорогу, пригибаясь под злыми шквалами.

Мы прижались к подветренной стороне холма, цепляясь за скользкий песок. Упав на колени, я прислонилась к рассыпающемуся склону. Теперь ветер выл где-то сверху, перекатывая над нашими головами тягучие снежные волны. Я отерла пальцами мокрое горящее лицо – на коже остались бурые следы крови.

– Этот ветер несет ледяную крупу с такой скоростью, что превращает крупинки в лезвия, – склонившись ко мне, сказал Тесла. Его голос глухо доносился до меня сквозь звон в ушах. – Древние звали его ветром смерти. Останемся здесь, дальше идти пока опасно.

Прижимаясь друг к другу, пряча лица под капюшонами, а руки – в карманах, мы замерли, пережидая бесконечную ночь.

Я вновь удивилась тому, как много вещей заставляло нас прерывать свой путь. Словно кто-то не хотел, чтобы мы шли вперед. Сквозь тупое удивление, толстое, будто вата, пробивались тяжелые неповоротливые мысли. То, что мы называем судьбой, – всего лишь наша собственная воля. И если кто-то не хочет дойти – он не дойдет...

Ветер стих только к утру. В дрожащем мерцании рассвета перед нами расстилалась белоснежная холмистая пустыня. Я вспомнила иллюстрацию, давным-давно виденную в одной из уцелевших книг: бесконечное бледно-желтое пространство, изрезанное гребнями песчаных холмов. «Барханы», – сообщала подпись. Теперь такие же барханы, только не из песка, а из снега, окружали нас.

Ледяная крупа сменилась густой пеленой снежинок. В полном безветрии воздух застыл, видимость упала до считаных ярдов. Мы медленно продвигались дальше. Влажный снег облеплял одежду, сумку и даже защитную ленту – казалось, мы словно не шли, а плыли в этой пелене, раздвигая ее своими телами. Снег шел так плотно, что было трудно дышать. Он забивался в нос, в рот, в уши, летел в глаза. Сырой воздух был промозглым. Пальцы коченели. Компас, зажатый в правой руке, и вальтер в левой казались каменно-тяжелыми. Глаза резало от постоянного вглядывания в снежную завесу. Белое полотно надежно скрывало нас, но не менее надежно прятало и возможных преследователей. Мы сможем увидеть врага, только когда он будет совсем рядом, – а значит, времени на подготовку и размышления уже не останется.

Глаза слезились, и поэтому возникшее впереди темное пятно я поначалу приняла за обман зрения. Но пятно становилось все больше, росло и расширялось с каждым нашим шагом, наливалось отчетливой неподвижной чернотой. Мы приближались к чему-то большому.

На первый взгляд оно казалось очередным холмом, просто чуть более крутым и высоким. Но мы шли и шли, а пятно продолжало расползаться в стороны и ввысь, пока не закрыло собой весь горизонт, и тогда стало ясно: это не холм.

Перед нами была гора.

Ее вершина терялась в низких тучах. Заснеженные склоны выделялись на фоне вездесущей белизны нагромождениями острых скал. Сам склон был относительно пологим, но мы не знали ни высоты этой горы, ни крутизны участков, скрытых облаками. Тесла развернул карту, но тут же снова спрятал ее, лишь покачав головой. Стоило бы привычно поддеть его на тему бесполезности старых бумаг, однако я устала настолько, что не хотелось даже говорить. Гора высилась незыблемым монолитом, о котором мы не знали ровным счетом ничего, снег продолжал валить, а затишье грозило в любую секунду перейти в новый шквал. Плечи ныли от тяжести сумки, а ноги – от многочасовых переходов, от мокрого месива под ботинками, где при каждом шаге подошвы соскальзывали назад на полшага, но едва остановишься, и мускулы начинают мелко трястись от зябкого холода и натуги.

– Раньше говорили: «Умный в гору не пойдет». – Тесла, прикрыв глаза рукой, рассматривал неожиданное препятствие.

– И сейчас так говорят. Но я не думала, что когда-нибудь у этой фразы появится буквальный смысл.

– Боюсь, мы сейчас не попадаем в категорию умных. Нам лучше двигаться напрямик – если будем обходить, отклонимся хорошо к востоку и потеряем время.

Я молча кивнула. И мы начали подъем.

Ветер подул почти сразу. Он разогнал низкие тучи, и снежная пелена в воздухе исчезла, оставив после себя лохматый холодный ковер – как будто все вокруг покрылось белым мхом. И из этого мертвенно-бесцветного мха вырастали стальные столбы.

Они уходили вдаль, вверх по склону, до самой вершины, которая оказалась не такой уж высокой. Огромные, футов шесть в обхвате и в десяток человеческих ростов высотой, столбы были привинчены к основаниям, уходящим в скалу, болтами толщиной с мое запястье. На металле еще частично сохранилась краска. Крепления выглядели незыблемыми. Ни один из столбов не упал. Они тянулись ввысь прямой, как извилины мута, цепочкой, а на их раздвоенных верхушках виднелись толстые металлические тросы – по одному с каждой стороны. Тросы соединяли верхушки исполинов, крепясь на чем-то вроде небольших прорезиненных колес.

Расстояние между столбами было не особо большим – около полусотни ярдов, но на замороженном склоне эти ярды превращались в бесконечность.

– Что это такое? – Я не без благоговения смотрела на колоссы, пережившие множество ветров и снегопадов. – Какое-то средство передвижения?

– Я думаю, это подъемник. – Тесла указал на колеса, с которых свисали лохмотья старой резины. – Канатная дорога. Трос двигался по каткам, а к нему крепился вагончик или что-то вроде того. Внизу и вверху должны быть станции. На одной из них – двигатель, вращавший катки.

Я вспомнила нагромождение скал. Может быть, станции больше нет или мы просто не увидели ее за каменными россыпями.

– Трос на опорах до сих пор натянут, – продолжал Тесла, – что-то держит его.

– Возможно, просто камни. Станции могло завалить.

– Как бы там ни было, этот подъемник вряд ли доставит нас наверх.

На это мне было нечего возразить.

Глава 34

Продолжим путь к Изумрудному городу

Чем дальше мы шли, тем чаще попадались снежные наносы. Ощутимо холодало. Несмолкающий ветер дул в спину, завывал в причудливых перекрестьях опор, путался в тросах. Поначалу небольшие, островки глубокого снега превращались в острова, и вскоре мы уже не могли пройти и ста шагов, чтобы не увязнуть в леденистых россыпях. Почва между ними, прикрытая тонким слоем свежего льда, была жидкой, как будто болотистой, – набухшая влагой земля с вкраплениями мелких камней. Какое-то время я старалась избегать грязных участков, но вскоре махнула рукой. Облепленные глиной мыски были далеко не самой серьезной проблемой.

В ботинках хлюпало. Потрепанный тряпичный верх промок мгновенно, и с каждым шагом внутрь просачивалась вода. Мы брели в снежной жиже, схваченной серебристой ледяной коркой. Замерзшие кристаллы размером с ноготь шуршали под обувью, наст с хрустом лопался, и нога по щиколотку уходила в сугроб. Колючие ледышки сыпались за отвороты. Я вспомнила, как мечтала увидеть снег, и мысленно обозвала себя идиоткой.

Через несколько минут мне стало казаться, что я иду босиком.

Редкие валуны и кочки стали настоящим спасением. Солнце, хоть и тусклое, едва пробивающееся сквозь плотный заслон облаков, пригревало окоченевшие ноги. Пальцы окончательно замерзли и потеряли чувствительность, я не могла ими пошевелить. Каждый новый переход через снежное поле превращался в пытку.

На очередном камне я остановилась. Тесла молча стал рядом, выжидающе глядя на меня. Его лицо ничего не выражало – зеркальные линзы маски блестели крохотными копиями солнц.

Я села прямо на плоскую шершавую поверхность, кое-как распутала шнурки и стянула многотонные ботинки. Вытряхнула клятый снег, перетертый ногами в полустаявшую пыль. С обмоток текла грязная вода. Я швырнула две намокшие тряпки на камень и принялась остервенело растирать ступни. Ногти на пальцах посинели, а сами пальцы приобрели оттенок все того же замороженного снега.

Руки мгновенно закоченели на ветру, но стопы едва ощущали мои касания. Относительную чувствительность сохранили только пятки, отзывавшиеся глухой болью.

Тень склонилась надо мной. Тесла мягко отвел мою руку и взял окоченевшую ступню в свои ладони. Пальцы у него были как угли – даже сквозь гловы я ощущала их жар. По мертвеющим ногам пробежал горячий ток – сначала нехотя, потом все быстрее и быстрее, разливаясь пронзительным болезненным теплом. Я стиснула зубы. Ступни словно погрузили в раскаленную лаву, и краем сознания я удивилась, почему эти два куска мокрого льда не шипят и не извергают клубы пара.

Он молча держал мои ноги – сначала одну, потом другую, потом обе вместе, – и я даже не могла понять, смотрит он на меня или на одну из этих жутких старых опор. Его глаза по-прежнему скрывала зеркальная маска. А ткань делала лицо совершенно непроницаемым, спрятав под собой нижнюю часть.

Я уставилась на этот квадрат сухого материала. Наверняка теплого. Легко рвущегося пополам.

Тесла аккуратно растер потеплевшие ступни. Кивнул, отпуская – голую кожу тут же обдало холодом, – и наклонился, чтобы подать мне ботинки.

И все началось заново. Хруст наста, однообразная какофония трущихся льдинок, вой и стоны ветра в мертвых стальных жилах. Через каждые двести-триста шагов я останавливалась, не говоря ни слова, будто заразившись молчаливостью своего спутника. Тесла так же молча помогал мне стянуть ботинки и обхватывал мои ступни на одну-две минуты. И мы шли дальше – к вершине, по снежному склону. Я хотела распустить шнурки совсем и идти так, но едва не потеряла левый ботинок, когда нога глубоко провалилась в снег.

Подъем превратился в бесконечный цикл итераций, повторяющих друг друга. Шорох нейлоновых шнурков, ветер на голой коже, угольный жар ладоней, прохладная волна, снова скрипучий шепот нейлона, треск сломанной ледяной корки...

Мы миновали почти два десятка опор, когда раздался новый звук.

Протяжный стон вырос из зябкого воздуха, вытянулся надрывной нотой, набирающей силу. Я вздрогнула, сбиваясь с шага. Нога соскользнула на рыхлом снегу, я подставила руку, готовясь смягчить падение, – но вместо колючего наста кисть встретила твердую теплую ладонь Теслы. В другой его руке уже поблескивал глок, палец в обмотке изоленты едва не касался спуска.

– Что?.. – одними губами шепнула я.

Он качнул головой. Сместился на полшага, закрывая меня. Настороженно поднятый глок обнюхивал неприветливый воздух.

Я замерла. Взгляд метался по черно-белому склону, тщетно пытаясь уловить малейшее движение. Стон длился и длился – бесконечная тягучая песня, отвратительно похожая на вопли плакальщиков.

– Здесь, – негромко произнес Тесла. Ствол пистолета указывал вверх – туда, где повисли в серой хмари стальные тросы.

Тросы двигались. Медленно-медленно проворачивались исполинские катки на вершинах опор, натягивая сплетенный из десятков жил канат.

Я обернулась. Направо, налево, назад – глаза до боли всматривались в слепящую белизну. Это наверняка обманный маневр. Нас хотят отвлечь, а пока мы пялимся на опоры, застигнуть врасплох.

Катки продолжали вращаться, роняя клочья прогнившей резины. Тросы глухо ныли, будто недовольно ворча на тех, кто разбудил их после многолетней спячки. Но, кто бы это ни был, он не спешил выходить.

– Оно... работает? – От угрюмого стона сводило зубы.

– Шкив можно раскрутить вручную. – Тесла, сдвинув зеркальную маску, смотрел на вершину горы, снова укрытую тучами. – Вопрос только зачем...

Колеса-катки замедлялись. Неспешно, неохотно они приостанавливали свое вращение. Я смотрела то вверх, то вниз, ожидая, что вот сейчас из подступающего сумрака появится тот самый вагончик, о котором говорил мой спутник.

Но ничего не появилось.

Когда мы достигли вершины, тросы еще потихоньку двигались, сползая на несколько дюймов за десятичную минуту. Это движение, медленное, но никак не желающее утихать, заставляло кожу на спине покрываться испариной, несмотря на холод. Оглядываясь через каждый шаг, я чувствовала себя как никогда беззащитной – такой, какой не была даже на самой открытой пустоши. Посреди распростертых равнин в привычных широтах все угрозы были знакомы.

А здесь нас могло поджидать что угодно.

Туча превратила все вокруг в белесый туман. Но и в этом тумане были видны развалины прямоугольного строения, венчающего голую, как плешь, площадку. От двух стен осталось лишь несколько рядов кирпичей – целые секции кладки валялись рядом, видимо рухнув несколько лет назад. Однако еще две стены сохранились, удерживая на себе выпуклую крышу. И под этой крышей медленно крутилось, останавливаясь, железное колесо в два моих роста диаметром, укрепленное горизонтально на толстой наклонной опоре как на оси. Многожильный стальной трос замыкался на колесе, образуя полупетлю.

– Верхняя станция, – негромко сказал Тесла.

Я молча смотрела, как трос проходит по ободу, выплывая из тумана и в него же ныряя обратно. Там, на склоне, этот трос проползет по каткам опор, сбросит вниз куски рассыпающейся старой резины и снова вернется – чтобы повторить свой путь опять.

Вокруг никого не было. За полуразрушенной станцией оказалось пусто. И никаких отпечатков на снегу. Даже наши следы уже замело – открытая всем ветрам вершина продувалась насквозь. Дуло с севера, холодно и колюче, гнало мокрые тучевые клочья, но плотное облако упрямо зацепилось за камни. Склон, по которому нам предстояло спускаться, тонул в тумане.

– Надо переждать. – Тесла шагнул ко мне. – Скоро стемнеет, да и видимость паршивая. Если повезет, к утру тучи разгонит.

Я кивнула. Противоположный склон мог быть пологим, а мог – и крутым. Сползать по скалам в темноте или непроглядной белой мути было очевидно плохой идеей.

Впрочем, ночевать там, где есть кто-то, кроме нас, тоже казалось так себе планом. Вдруг этот кто-то в следующий раз захочет свернуть не колесо, а наши шеи.

– Нужно укрытие. – Я вгляделась в туман. – Хоть какое-нибудь...

Вышло чересчур жалобно. Последние слова были лишними, но сдержать их не удалось. Слишком много всего приходилось выносить, день за днем, час за часом. Слишком много холода, промозглой сырости, ветра, постоянной жажды, вкуса осточертевшего мороженого мяса; слишком много моментов, когда чувствуешь, будто тебе в спину направлен ствол. Я забыла, когда мы в последний раз спали не под открытым небом. И отдала бы все оставшиеся акумы ради возможности получить крышу над головой, четыре стены и надежную дверь.

– Такое подойдет?

В голосе Теслы проскользнули заговорщицкие нотки. Я перехватила его взгляд и повернулась.

Посреди прорехи в тумане темнела каменная постройка. Налетевший порыв снова скрыл ее во влажной завесе, но я успела разглядеть черные, будто от копоти, стены и такую же крышу.

Закрытое помещение. Идеальное место для засады.

– Нас могут там ждать. – Я крепче стиснула вальтер. – Те, кто раскручивал колесо.

– Не слишком ли хитрый план для мутов, если это они?

– Я понятия не имею, на что способны местные муты. Если знаешь – поделись.

Левую руку вдруг пронзило холодом. Запястье дернулось, пальцы резко разжались, и я едва успела перехватить пистолет. Сердце бешено билось.Только не сейчас...

Разлившийся в костях лед уходил, словно плавясь. Я покрутила кистью – запястье слушалось, но неохотно, будто суставы заменили изношенными сервоприводами, реагирующими с задержкой. Мне еще повезло, что судорожное движение мышц не заставило непроизвольно нажать на спуск.

Тесла вопросительно посмотрел на меня. Я глубоко вздохнула:

– Идем...

Вблизи строение оказалось намного больше, чем разрушенная станция. Странной формы, оно выглядело так, словно к нему год за годом добавляли все новые части, особо не заботясь ни о симметрии, ни о красоте. Центральная постройка была сложена из неровного серого кирпича, обильно покрытого мертвым черным лишайником. Сбоку к ней прилепился железный навес без одной стены, внутрь уже намело горку снега.

С другой стороны тянулась длинная бесформенная галерея с наглухо заложенными окнами, а из фасада нелепо торчало что-то вроде пятиугольной веранды, лишенной и намека на дверь. Ветер играл болтающимися на петлях обломками рам.

Проход внутрь обнаружился под навесом. Небольшая железная створка была приоткрыта, но снег перед ней оказался девственно чист. Снова никаких следов.

Мы помедлили. Сгущался туман, сумерки переходили в ночь. Ветер свистел и завывал в тросах, оставшихся позади нас. Из прямоугольного проема дышала темнота.

Тесла вошел первым. Меня обдало холодом, стоило переступить порог. Глаза не сразу адаптировались к тусклому свечению наших фонарей.

Внутри царила кромешная тьма – похоже, заложены или забиты были все окна. На полу валялись расколотые кирпичи, кучи какого-то промерзшего гнилья и стекло. Ничего ценного.

И никого живого. Мы обходили комнату за комнатой, пока не прошли всю эту нелепую анфиладу из конца в конец, но так и не встретили ни людей, ни мутов. И, кажется, я понимала почему.

Тут было холодно, намного холоднее, чем снаружи. На стенах с еще сохранившейся кое-где деревянной обшивкой блестел лед. В лучах света серебрились мелкие колючие кристаллы. Выход на веранду тоже оказался заложенным кирпичами, но это спасало лишь от сквозняка.

– Кажется, здесь не лучшее место для ночевки. – Я обхватила себя руками. – Может, вернемся хотя бы под навес?

– Нет. – Тесла покачал головой и прикрыл створку двери. Та подалась на удивление легко, проскользнув на петлях почти беззвучно. – Вход всего один. Перекроем его на ночь и как следует отдохнем. Это будет безопасно и разумно. Ночью снаружи температура упадет намного сильнее.

– Ты не можешь знать... – Я вздрогнула. – Никто не знает таких подробностей о погоде в этих широтах. В пустошах ночью тоже холодает, но не настолько, чтобы околеть.

– Здесь не пустоши. – Тесла подпер дверь крепким на вид деревянным бруском. – Здесь горы.

– И тут тем более может быть все наоборот.

– Этот бункер так промерз потому, что стоял открытым много ночей подряд, а за короткий день не успевал оттаять. – Вслед за бруском отправился кусок металлопластиковой рамы. – Но здесь достаточно досок, чтобы распалить хороший костер.

С этим спорить точно не стоило. Больше, чем сам холод, меня беспокоил почти разряженный акум. Что до запасных, то было ясно, что чем ниже упадет температура, тем быстрее и они отправятся к своим бесполезным собратьям, устроившимся мертвым грузом в моей сумке. Из-за постоянной облачности солнечным панелям не хватало света, чтобы набирать энергию. И если Тесла утверждает, что в бункере ночью будет теплее, чем снаружи, лучше поверить ему. Потому что иначе запаски вряд ли дотянут до утра.

– Сейчас вернусь, – пробормотала я, подхватывая сумку.

В соседней комнате было совсем темно. Я встала у стены так, чтобы на меня не падал тусклый отблеск фонаря из дверного проема, и расстегнула куртку.

Приглушенное свечение индикатора показалось ослепительно-ярким – словно всю комнату залили кровью. Я торопливо сдвинула заглушку, прикрывая ладонью пылающую точку, и вынула акум. Индикатор погас.

Я замерла. Луч света, стелющийся сквозь проем, оставался неподвижен. Из-за стены донесся треск ломаемых досок.

Нащупав внутри сумки карман с севшими акумами, я сунула туда еще один. Карман был полон. А соседний – с заряженными – почти пуст, словно и его истощили голодные дни переходов. Впрочем, так оно и было. Тесла действительно отдал мне все, что у него оставалось, – и положенный десяток, и столько же сверху. Но и этот запас подходил к концу.

Я вщелкнула «АнКер» в гнездо, одернула воротник блузки. Привычное тепло разливалось по левой руке, но я едва его замечала.

В кармане остался всего один заряженный акум.

Убедившись в надежности импровизированного дверного засова, мы отдирали от стен куски древней обшивки. Старое дерево трещало и хрустело, ломаясь, во все стороны брызгали щепки, лохмотья краски и хрупкие иголочки изморози. Наконец в центре комнаты выросла порядочная груда досок. Часть тепла все равно будет вытягивать вместе с дымом в смежные помещения, но, по крайней мере, вблизи костра удастся согреться.

– Ну что ж. – В руке Теслы появилась зажигалка. – Давай сделаем наше сегодняшнее пристанище немного уютнее.

По щелчку кнопки заплясал огонек, но промерзшая древесина не желала заниматься. Мы давным-давно выплескали весь запас бензина и срезали хилые слои жира с убитых зверей. Взбодрить костер было нечем.

Я сидела съежившись и смотрела, как Тесла пытается подпалить щепки. Все тело мелко тряслось, снова остывая после активных движений. Деревяшки тлели, распространяя едкий дым, раз за разом щелкала зажигалка. Рано или поздно бензин закончится и в ней. И тогда...

Мой взгляд упал на сумку. Мысли, будто тоже замерзшие, медленно сформировались. Я запустила руку внутрь, пошарила среди акумов и зарядников и вытащила книгу.

Это была книга пса. Тот самый потрепанный том без обложки, который я подобрала возле мертвого тела твари, пущенной по нашему следу Немым.

При виде книги лицо Теслы озарилось улыбкой:

– Что ж ты сразу не сказала?

– Вслух будешь читать? – Я подалась вперед, протягивая ему том.

– Буду... что?

Моя ладонь замерла на полпути.

– Читать, – на всякий случай повторила я. Может быть, он не расслышал вопроса. В полной тишине, но как знать: и такое случается. Ведь мы оба измотаны.

– Ты же вспомнила о ней не для того, чтобы устроить литературный вечер? – Лоб Теслы прорезала хмурая складка. – Нам нужно чем-то разжечь костер.

– Потому и достала. – Я недоуменно пожала плечами. – Забыл, что ли? Сначала читай, потом поджигай. Таковы правила.

– Послушай, Ника... Моя зажигалка не вечна. И акумы в фонарях тоже.

Будто в подтверждение его слов, один из подствольников мигнул.

Я вздохнула. Он был прав. Я сама обо всем этом думала. И мы действительно очень устали и очень замерзли. Но если и остается в этом покинутом всеми богами, рукотворными и природными, мире хоть что-то, дающее шанс выжить, – то это не костер, не еда и даже не запас бензина.

Правила.

«– Мы не сможем ему помочь! – печально сказал Железный Дровосек. – Он слишком тяжел для нас. Теперь он заснул навсегда, и, быть может, ему снится, что он наконец получил смелость...»

Бумажные книги годятся только для разведения костра. Но, прежде чем они станут пеплом, из них нужно извлечь то, что может быть ценнее тепла. Знания. Костер согреет один раз, а знания могут согревать и спасать всю жизнь.

«– О, полно, не стоит говорить об этом, – возразил Железный Дровосек, которому, по правде, неприятно было оттого, что пришлось убить кота. – Вы знаете, у меня нет сердца, но я всегда стараюсь помочь в беде слабому...»

Каждую книгу нужно читать. Потому что она может оказаться последней – и на Земле, и в твоей жизни. И, как знать, вдруг прочитанное вознесет тебя однажды на вершину мира?

«Трудно было запрячь в телегу такое множество мышей: пришлось привязать к передней оси целые тысячи ниток. Притом Дровосек и Страшила торопились, боясь, что Лев умрет в маковом поле, и нитки путались у них в руках. Да еще некоторые молодые шаловливые мышки перебегали с места на место и запутывали упряжку. Наконец каждая нитка была одним концом привязана к телеге, другим – к мышиному хвосту, и порядок установился...»

Костер весело полыхал. Я передавала Тесле страницу за страницей, обрывая их, едва озвучив последнее слово.

«Лев покачал головой:

– Как это удивительно! Я всегда считал себя очень большим и сильным. И вот цветы, такие ничтожные по сравнению со мной, чуть не убили меня, а жалкие, маленькие существа, мыши, на которых я всегда смотрел с презрением, спасли меня! А все это потому, что их много, они действуют дружно и становятся сильнее меня, Льва, царя зверей! Но что мы будем делать, друзья мои?

– Продолжим путь к Изумрудному городу, – ответила Элли».

Глава 35

Глок-пост

Тесла оказался прав. Когда утром мы открыли дверь, снаружи на нас дохнуло студеным воздухом. Щеки моментально защипало. За ночь под навес намело почти ярд снега – белые перекаты застыли у стены, по углам скопились наносы высотой с меня. Я представила, что мы остались бы здесь, и к горлу подкатил ком.

В тепле у костра одежда высохла. Высохли и ботинки – впервые за много дней. Я пожертвовала куском ткани, чтобы обмотать штанины на щиколотках прямо поверх голенищ, в надежде, что так снег станет меньше забиваться внутрь.

Мутов видно не было. Но больше, чем встретить их, я опасалась снова обнаружить закрытое тучами небо. И это опасение стало реальностью.

Вокруг простиралась бесконечная белизна, уже осточертевшая до отвращения. Бесцветные от снега камни и такой же линялый небосвод. Впрочем, туман окончательно рассеялся и стал виден склон, по которому нам предстояло спускаться.

На нем тоже высились опоры. Такие же, как с другой стороны, – раздвоенные верхушки оканчивались квадратными решетчатыми площадками. Тросы между опорами покрывал белесый слой инея. Стальные жилы туго натянулись, уходя концами в груду бетонных плит, замыкавшую стройный ряд. Еще одна разрушенная станция.

– Пойдем напрямик?

Мне не нравились эти опоры. Было в них что-то зловещее, в этих древних стальных монументах – такое, как в Торонто. Как будто металл ликовал, что пережил человека, что освободился из-под его гнета, и больше не намеревался никого к себе подпускать.

Я встряхнулась, избавляясь от наваждения. Ерунда. У стали нет души и не может быть эмоций. Но что-то мешало просто сбросить эти мысли со счетов. Я привыкла доверять своей интуиции – она никогда меня не подводила.

С опорами было что-то не так.

– Напрямик проще всего. – Тесла показал на плавно уходящий вниз склон. – Здесь самый пологий спуск.

Теперь, когда местность вокруг больше не скрывали туманные клубы, можно было рассмотреть гору. Слева и справа она круто обрывалась скалистыми отрогами, а впереди... Впереди, за склоном с опорами, на сколько хватало глаз, тянулся целый горный хребет. Земля тут вспучилась складками, как плохо расправленное одеяло.

Наверное, это тот самый великан, что передвигал по ночам камни, думала я, вбивая подошвы ботинок в плотный снег. Здесь его неубранная постель, и мы влезли в нее, как клопы – которых с минуты на минуту могут прихлопнуть...

Странный звук я услышала не сразу. За шорохом наста и стонами ветра далекий шум вначале показался отголоском наших собственных шагов.

Но он приближался.

– Муты!

Их было не меньше трех десятков. Еще не животные, но уже и не люди, они мчались, низко пригибаясь к земле и порой отталкиваясь от нее руками. Ветер донес взвизгивания и топот.

Две пули синхронно ушли в толпу, и два мута, запнувшись, повалились на снег. Но остальные словно не заметили этого. Перескакивая через тела собратьев, они продолжали бежать.

– Наверх!

Стальная опора выросла совсем рядом – железный гигант с приваренной к нему тоненькой лестницей.

– Ника, быстрее!

Я рванулась ввысь. Узкие перекладины обжигали холодом, зажатый в руке вальтер стучал о промерзшее железо. Позади внизу сухо щелкнул выстрел, по металлу лестницы пробежала дрожь – Тесла поднимался следом.

Решетчатая площадка наверху продувалась всеми ветрами. От высоты на миг закружилась голова. Поручни с двух сторон были сломаны, и настил обрывался в пустоту.

– Что дальше?! – прокричала я, перекрывая свист шквала.

Муты уже поравнялись с бункером, послужившим нам ночным пристанищем. Еще несколько секунд – и они доберутся сюда. Мы просто не успеем снять всех.

Взгляд Теслы скользнул за мое плечо.

– Туда! – Он кивком указал на трос. – Соседняя опора!

На столбе, следующем вниз по склону, не было лестницы.

Я сунула вальтер в кобуру и выдернула из брюк ремень. Ухватившись за поручень, шагнула к краю и перекинула петлю через железный канат.

Опора вздрогнула, когда первый мут с ходу налетел на нее, и затряслась под натиском стаи. Я зажмурилась и оттолкнулась от настила.

Упругий воздух ударил в лицо, в ушах зашумело. Под ногами разверзлась пустота – однако всего на мгновение, и, приоткрыв глаза, я увидела, как навстречу летит стальной бок опоры в колючих шишках болтов.

Меня протащило мимо него, но ремень зацепился за катки и рывком остановился. От сильного толчка концы петли чуть не вырвало из рук. Воздух выбило из груди, ноги заболтались в ярде от настила, ручка сумки больно врезалась в плечо. Несколько мутов внизу откололись от основной стаи и прыгали прямо подо мной, наскакивая на столб.

Я подтянулась, кое-как зацепившись носками за решетчатый металл. Обхватила щиколотками поручень и подтянулась снова, выбираясь на площадку. Ветер швырнул в лицо волосы, сердце бешено ухало. Я обернулась.

Муты уже осадили верхнюю опору. Один за другим они лезли по перекладинам, топча сородичей, наступая на лапы и головы.

Тесла, стоя у края площадки, взмахнул рукой. Блеснул зажатый в кулаке нож, и показавшаяся у настила голова дернулась, брызнула алая кровь. Подошва ботинка врезалась в череп полузверя, отправляя мута в обратный полет. Но на его место уже лезли другие.

– Сюда!..

Мой крик потонул в свисте ветра. Не знаю, услышал ли Тесла, но повторять не пришлось.

Еще один мут, всхрапнув, распластался на площадке, из распоротого горла текла кровь. Следующий кувыркнулся вниз, сбивая по дороге цепляющихся за лестницу. Трое верхних увернулись, их всклокоченные головы показались над настилом, но Тесла уже стоял на краю, перебросив свой ремень через трос.

Еще через секунду он был рядом. Я помогла ему забраться на площадку, и мы сели, прислонившись к сужающемуся у вершины столбу.

Муты бесновались. Они заполнили весь решетчатый настил на противоположной опоре, и старое железо стонало под их весом. Полузвери цеплялись за поручни, падая и сталкивая друг друга. Один ухватился за трос и попытался доползти до нас, перебирая короткими мясистыми пальцами, но уже на первых дюймах сорвался.

Теперь мы могли разглядеть этих мутов. Все они, как будто размноженные искусственно, были одинаково коренастыми и плотными. Под кожей ходили мускулы. Муты не носили одежду – ее им заменял густой волосяной покров. В приплюснутых широких черепах глубоко сидели темные глаза.

Ничего особенного в них не было. Я видела подобные стаи много раз. Как и пустынные волки, такие муты не отличаются умом, но страшны своей звериной напористой силой. В их сердцах никогда не иссякает ярость – они готовы грызться до конца, пусть даже и до собственного, им чужд страх, в том числе за себя. Оставшись один, такой мут будет до последней секунды бросаться на врага, пока не издохнет. Ему и в голову не придет бежать от тех, кто только что перебил всю его стаю, даже если представится такой шанс.

Некоторые считают эту безудержную злобу результатом утраты разума. Угрюмой тоской по чему-то потерянному, которая может прорваться лишь в форме агрессии. И я склонна согласиться.

Такие муты не понимают слов и жестов, не понимают опасности. Они не понимают ничего, кроме разделения на своих и чужих, а чужие – животные, мутанты или люди – подлежат уничтожению. Может быть, так эти полузвери пытаются отомстить своим более удачливым собратьям. Но я всегда предполагала, что месть – слишком сложная категория для их крошечных мозгов, ведь муты не делают разницы между разумными и неразумными чужаками. Не уверена, что они вообще способны эту разницу осознать. Они просто убивают и пожирают, пожирают и идут убивать дальше. В их глазах пылает неизбывный голод.

– Они не уйдут. – Я подтянула колени к груди, словно так можно было отдалиться от рычащих внизу и впереди существ. – И не подумают убраться, пока мы здесь. Мы – их добыча.

Вместо ответа Тесла вынул магазин глока.

– Это все. – Его глаза казались прозрачными из-за отражения светлого неба. – Сколько у тебя?

– Столько же, – угрюмо буркнула я.

На двоих – вдвое меньше, чем нужно. Мы не сможем просто перестрелять этих волосатых тварей и уйти. Не сможем.

Убитый полузверь так и валялся на площадке, и его мохнатая туша дергалась, когда на нее в очередной раз наступали. Один из мутов вдруг схватил труп за руку и потащил к краю настила. Но, вместо того чтобы сбросить ношу, он подкинул безвольное тело кверху. На трос.

Труп тяжело шлепнулся обратно, не долетев. На площадке оживились. Несколько мутов разом заухали, захлопали себя по бокам. Трое подхватили тело и, держа за ноги, подбросили повторно.

Со второй попытки мертвяк повис на тросе. Я вжалась в столб.

– Дерьмо всех чертей ада...

Четыре мута с визгами и рыком ухватились за конечности мертвяка, оттолкнулись от площадки – и помчались к нам.

Трос вздрогнул. Толстый металлический канат застонал, провисая под весом полузвериных туш. Стальные жилы натянулись – и разрезали труп, будто лезвием.

Вниз посыпались синеватые внутренности вперемешку с ошметками мяса. Хрустнул и переломился позвоночник, и миг спустя лопнула белесая кожа на спине. Мертвяк полетел вниз, увлекая за собой тех, кому оставалось жить меньше секунды.

– Господи боже, святые машины...

Я зажала руками рот. Наружу рвались рвотные спазмы.

Из четырех упавших один еще шевелился. Он вяло перебирал ногами и постанывал, но на него никто не обращал внимания. Муты суетились, втаскивая на площадку второй труп.

– Они будут пробовать снова. – Взгляд Теслы не отрывался от копошащейся стаи. – Возможно, в конце концов перебьют друг друга, пытаясь до нас добраться. Но я бы не стал на это рассчитывать.

– Пока у нас есть чем их встретить. – Я передернула затвор вальтера. – Дальше придется врукопашную.

Следующий труп, раскачиваясь, заскользил по канату. За него цеплялись двое, и плотная туша выдержала их вес. Но мы не дали мутам приблизиться к площадке.

Один выстрел – и висевший слева закувыркался вниз с дырой в груди. Мертвяк, которого теперь никто не удерживал с этой стороны, соскользнул за ним вместе со вторым мутом.

– Раз.

Возможно, эти полузвери и хотели плевать на свою жизнь, но совсем уж безмозглыми они точно не были. На следующем мертвяке снова поехали двое, но теперь один из них висел впереди, держась за руку и ногу трупа, а другой точно так же цеплялся сзади.

Выстрел из глока снял переднего мута, но второй удержался. Секунды, пока подстреленный падал, хватило его собрату, чтобы добраться до площадки. Он с размаху уцепился ногами за поручень, отпуская дохлое тело, и с гиканьем потянулся к нам.

Палец сам вдавил спуск. Мут, разбросив руки, на миг замер, словно удивляясь. И полетел вниз.

Я отерла с лица горячие брызги. В ушах звенело.

Я видела его глаза. Черные, бездонные, переполненные злобой. Глаза, в которых плескалось безумие.

Смерть еще двоих вызвала в стае глухое рычание. Муты перестали возиться у столба и подняли головы. Все как один они смотрели на меня и Теслу – точно такими же безумными глазами.

И в этот момент я поняла: они до нас доберутся. Сгрызут опору, если понадобится, и доберутся.

Ветер успокоился. Он разогнал тучи и, словно решив, что его дело сделано, угомонился, перестав гонять в воздухе снежную пыль. Мы сидели на площадке и смотрели через решетчатый настил на мутов, окруживших опору. Те тоже сидели – прямо на снегу, изредка вскидывая лохматые головы и взрыкивая.

Вышло солнце. В безветрии под его лучами было тепло, и первые полчаса я подставляла светилу озябшее лицо – не забывая, впрочем, прикрывать глаза. А потом начался ад.

Солнце в этих широтах, казалось, висело ниже. Но, несмотря на холод и снег вокруг, оно точно так же было готово безжалостно изжарить все живое. Его лучи жгли кожу, жалили через одежду, высушивали изнутри. Металл нагревался. Платформа, на которой мы сидели, стала теплой. Свисавшие с поручней сосульки истаяли почти мгновенно – нам удалось отломить по одной, остальные превратились в воду, утекшую сквозь настил.

Хрустя рассыпающимся на зубах льдом, я натягивала на лицо капюшон. У севера нельзя ничего просить – ни снега, ни воды, ни тепла. Все, о чем просишь, он обращает в пытку. Безумный, беспощадный край, готовый пожрать всех и вся. Измененный людьми и оттого на них озлобленный. Совсем как муты.

Мутам тоже приходилось несладко. Время от времени кто-нибудь из них срывался с места и, хрипя, начинал кататься по насту. Некоторые рыли в сугробах ямы и укладывались туда, большинство грызли снег. Но они не уходили.

Солнце поднималось. Неспешно, но неотвратимо ползло вверх по небосводу, словно каждую минуту доказывая: жарче быть может. И будет.

Слепящее белое полотно склона отражало солнечные лучи, и мириады блестящих кристалликов резали глаза даже сквозь защитную ленту. Во рту пересохло. Пустые бутылки сухо гремели в карманах – у нас не было запаса воды, ведь к чему он, если вода, пусть и замерзшая, прямо под ногами? Я вдруг задумалась: мы уже настолько привыкли к этому невообразимому сокровищу, к этой роскоши, что перестали замечать ее... Злились, проклинали, топтали ногами. И только теперь, сидя на верхушке металлического колосса, я всей кожей ощущала каждый дюйм, отделяющий нас от бесценной сверкающей белизны.

По спине и под мышками стекал пот. Я давно стянула штормовку, оставив наброшенным лишь капюшон, распахнула куртку и ветровку, расстегнула ворот блузы. Но это не помогало. Жара все усиливалась – меня будто нагревали изнутри.

Время шло. Муты, ворча, бродили вокруг опоры. Изредка кто-нибудь из них, словно ошалев, кидался на клепаный столб, и тогда опора содрогалась. Такие толчки выводили меня из тупого душного оцепенения. Я вздрагивала, распахивала глаза и снова начинала ощущать: раскаленное железо у себя за спиной, горячую ладонь на своем плече, жаркое дыхание нагретой стали. И видеть: светлые глаза Теслы, очерченные красным, вылинявшее до прозрачности небо, решетчатый металл с давно облезшей краской. Столб какое-то время гудел, утихая, и под этот монотонный низкий гул мои веки опускались. А потом новый мут ударял ногами в опору, и все повторялось сначала.

Немилосердно болела голова. Виски как будто разрывало изнутри, словно череп набили комками колючей сухой кипяток-сныти и они, не помещаясь там, пытались протолкнуться наружу. В горле стоял тугой вязкий комок. Сердце вяло трепыхалось, во всем теле будто не осталось ни единого мускула, не превратившегося в тряпку. На губах было влажно и солоно, и когда я с трудом подняла руку и отерла под носом, то на пальцах остались красные разводы.

Солнце прилипло к небосклону. Время остановилось. Возможно, стрелки на моем хрономере все же ползли вперед, но у меня не было сил, чтобы это проверить. Я плыла где-то в белом море, бесконечном белом море, ледяном и пылающем одновременно, и его волны качали меня, качали, качали...

Опора дрожала. Я приоткрыла глаза, поднимая голову. Вокруг потемнело, на секунду все застлала пелена. А когда она рассеялась, я встретилась взглядом с Теслой – и одновременно мы посмотрели вниз.

Муты бросались на столб – уже не по одному, а группами. Стальной исполин вздрагивал и, наверное, раскачивался бы, если б мог, – но два десятка болтов толщиной в мою руку крепко удерживали его на основе.

– Чего это... они? – Собственный голос, хриплый и еле слышный, заставил меня вздрогнуть.

Тесла не успел ответить. Но я уже сама разглядела ответ.

Вдалеке, у самого края хребта, быстро двигалась темная точка. И она приближалась.

– Еще муты? – Я потянула из сумки бинокль.

Руки слушались вяло, и секунды, потребовавшиеся на это простое движение, словно растянулись на час. Сердце сбивчиво отсчитывало удары. Если это новая стая... Картины поочередно вспыхивали в воспаленном мозгу. Муты встают друг другу на головы и добираются до нас. Муты выворачивают из земли опору вместе с основанием... Муты виснут на тросе и обрывают его, взбираясь, как по канату...

– Это не муты.

Те, кто приближался к нам, действительно не прыгали на четырех конечностях, а шли. Шли ровно и быстро, шагая по снежному покрову так же уверенно, как по твердой земле.

И через пару минут их уже удалось разглядеть.

Это были люди. Одетые в странные балахоны с просторными полами, колыхавшимися при движении. Каждый держал в руках длинную заостренную палку, которой постукивал о землю при ходьбе. Шаг – удар – шаг. Шаг – удар – шаг...

Я следила за этим гипнотическим ритмом, за раскачивавшимися полами балахонов. Пришельцев было почти столько же, сколько и мутов. Сначала мне показалось, что все они женщины. Но вскоре в дрожащем окуляре я рассмотрела угрюмые заросшие лица, а затем и сами платьеобразные наряды: дикое сочетание кусков брезента, шкур и какой-то странной светлой ткани вроде древнего истертого кожзама. У всех на головах были капюшоны, из-под которых свешивались лохматые нечесаные пряди. Многие закатали рукава своей странной одежды, подставив солнцу дочерна загорелые руки.

Чем ближе становились пришельцы, тем сильнее бесновались муты. С удвоенной злобой они бросались на столб, будто и впрямь пытаясь его повалить. Затея, обреченная на неудачу. Это должны были понимать даже полуживотные. Но они продолжали и продолжали, словно зная, что произойдет дальше. И не желая отдавать свою – уже загнанную – добычу.

Пришельцы налетели на мутов мгновенно, быстро и яростно. Они не произнесли ни слова, не выкрикнули никакого клича – в воздухе раздавались лишь визги и взрыкивания, перемежаемые ударами палок. Действо, жестокое и кровавое, было не боем, а бойней. Через несколько минут с мутами покончили. Лохматые тела усеяли пространство под опорой, а снег на много ярдов вокруг окрасился в кармин.

Пришедшие потеряли двоих. Но муты полегли все до единого, и никто из них даже не пытался бежать. Воины, на телах и одеждах которых их собственная кровь смешалась с полузвериной, толкали ногами истерзанные трупы – и во мне шевельнулось уважение к глупым, но бесстрашным созданиям. Однако лишь на секунду.

– Пересчитать! – раздался резкий окрик. И я вздрогнула: голос был женским.

Воин снял капюшон. Спутанные волосы упали на плечи, открывая лицо.

Это действительно была женщина. Уже пожилая – щеки и лоб густо избороздили морщины, но минуту назад, глядя, как ловко она орудует своей палицей наряду с остальными, я ни за что не назвала бы ее немощной.

Она единственная осталась стоять неподвижно, пока остальные обходили поле битвы. Но вряд ли причиной тому был почтенный возраст. Приказ отдала именно она.

Ее палку венчало причудливо загнутое навершие. Глаза, густо обведенные чем-то темным, цепко оглядывали тела. В закрученные дредами пряди волос были вплетены не то косточки, не то отполированные кусочки древесины, которые постукивали при каждом движении головы. Кожа на лице и руках была коричневой от загара, но, словно этого показалось мало, ее покрывали хаотичные черные пятна. Губы тоже были обмазаны черным, а на щеках и на лбу виднелись расплывчатые росчерки.

Женщина вскинула взгляд на опору. На миг наши глаза встретились – и, несмотря на жару, вдоль позвоночника прокатилась ледяная волна. Воительница улыбнулась: черные губы растянулись, обнажая щербатый ряд потемневших зубов.

Моя ладонь сжалась на вальтере. Краем глаза я видела, как Тесла приподнимает глок.

Их столько же, сколько и мутов. По-прежнему чересчур много. Но на этот раз отсидеться не получится. Эти дикари играючи расправились со стаей, и им ничего не стоит сделать то же самое с нами.

В случае чего последняя пуля всегда может быть моей.

Мы переглянулись. Долгое, бесконечно долгое мгновение я смотрела в солнечные глаза Теслы – отражения всех солнц этого мира – и ждала одного: простого кивка.

Но решить нам не дали.

Что-то коротко свистнуло в воздухе, больно кольнуло плечо. Я скосила глаза – в куртке торчала игла. Длинная, с мой палец – обычная игла с пластиковой канюлей, какие часто еще попадались в городах. Выгоревший зеленый пластик тускло поблескивал на солнце. А острие, воткнувшееся мне в руку, было измазано чем-то рыжим.

Я схватила иглу, чтобы выдернуть ее, но пальцы почему-то стиснули воздух. Мир вокруг поплыл, размазываясь, и последнее, что я успела увидеть, – как Тесла, закрыв глаза, падает набок. Что-то ударило меня в ребра, и свет окончательно померк.

Глава 36

Лекс Талионис

Подо мной простиралось небо. Бескрайнее и бездонное небо, уходящее сразу во все стороны. Оно обволакивало мое тело, мягко, но настойчиво погружая в вязкую вату облаков. Вата была скрипучей, как старый синтепон, и неприятно холодной. Я пошевелилась, чтобы выбраться, но облака не отпускали – колючие, холодные, уже не синтепон, а стекло. Тысячи мелких иголок вонзились в тело сквозь одежду. Я рванулась, но облака сжали меня и продолжали стискивать, пока не стало трудно дышать. Все мышцы сковало невыносимым холодом, и вдруг откуда-то появилась рука и дернула меня за ворот, вытаскивая из облачного плена...

Ледяной воздух ворвался в легкие, и я закашлялась. В шею больно врезался воротник куртки. Темная пелена перед глазами медленно рассеялась, и вместо нее замаячило ненавистное белое полотно, испещренное каплями крови.

Я стояла на четвереньках, и кто-то держал меня за шиворот. Руки и ноги, будто ватные, упирались в снег.

– Отпустить!

Невидимая рука ослабила хватку, воротник перестал стягивать горло. В глазах окончательно прояснилось, и я повернулась.

Тесла был рядом – лежал навзничь, раскинув руки, грудь под плащом быстро вздымалась, ресницы подрагивали. Я бросилась к нему, но непослушные ноги подвернулись, и я упала. В поле зрения возникли чьи-то жилистые щиколотки под оборванным грязным балахоном. Подошедший толкнул Теслу в бок своей палкой. Лицо моего спутника исказилось, и в распахнувшихся глазах несколько мгновений не было ничего, кроме боли. Потом взгляд сфокусировался. На мне.

– Хорошо-о... – пропел уже знакомый женский голос. – Жатва удала-ась...

Я подняла голову. Нас окружили воины – те самые, что расправились с мутами. По их телам ветвились причудливые узоры татуировок – хаотичные, сплетенные в одним им ведомом порядке. У многих меж татуировок бугрились узловатые шрамы. Кожа около них была стянутой и неровной, складчатой, как ткань вокруг грубого шва. Присмотревшись, я поняла, что это и есть небрежно выполненные кривые швы.

Язычники. Но не привычные Адепты бензинового демона – вероятнее всего, какой-то неизвестный культ. Все воины были мужчинами – на щеках сквозь шрамы пробивались пучки волос. Одинаковые платья-балахоны скрывали фигуры, но некоторые язычники щеголяли полуобнаженными торсами, оставив лишь длинные юбки, подметавшие снег.

Впереди громоздилась опора с лестницей, приросшей к стальному боку. Я обернулась. Тот столб, на верхушке которого мы сидели, остался позади. К горлу вдруг подкатил тугой ком. Сколько времени мы с Теслой были в отключке? Нас каким-то образом успели стащить вниз...

Рука метнулась к спрятанной в кармане кобуре, но непривычная легкость сказала все еще до того, как пальцы ощупали расстегнутый футляр. Вальтер исчез. Кобура Теслы тоже была пуста.

– Не-ет, – протянул голос, – это теперь наше!

Из круга воинов выступила та самая пожилая женщина. Приблизившись, наклонилась, заглянула в глаза. Я скривилась, задерживая дыхание.

От нее жутко воняло – немытым телом, застарелой грязью, чем-то кислым и едким. В сальных патлах застрял мусор. Пальцы, сжимавшие посох, оканчивались толстыми бесформенными ногтями, похожими на клювы недавно встреченных хищных птиц. Указательный палец левой руки был увенчан металлическим когтем, скрывающим всю верхнюю фалангу. А на поясе, поддерживающем замызганную юбку, болтался подсумок, из которого торчали какие-то округлые предметы цвета плоти. Преодолевая тошноту, я вгляделась – и узнала в них те самые «шишки» с полурастительных мутов.

Так вот чья это было плантация...

– Встать!

Напевный тон сменился резким окриком. Меня подташнивало, но кое-как я сумела выпрямиться. Двое язычников вздернули на ноги Теслу.

– Пошли!

Воины перестроились – большинство остались позади и с боков, образовав подобие незамкнутого круга, остальные выдвинулись вперед. Вонючая встала в авангарде, и я увидела у нее на спине рюкзак Теслы, а у ближайшего к ней мужчины – свою сумку.

Ударив палкой о снег, Вонючая двинулась вниз по склону. Окруженные язычниками, мы последовали за ней.

Спуск с горы занял едва ли не больше времени, чем подъем. Солнце подтопило наст, и ноги проваливались в рыхлую кашу. Остатки впрыснутой нам дряни еще бродили в организме, и держать равновесие было непросто. Несколько раз я падала, когда ступня глубоко уходила в сугроб, и к концу спуска моя одежда была мокрой насквозь.

По эту сторону горы тянулось длинное ущелье, зажатое между склонами. Оно петляло и ветвилось, то и дело расходясь куда-то в стороны короткими отростками. Вонючая уверенно свернула направо.

Что-то пискнуло. Знакомый звук прорезал тишину, нарушавшуюся лишь шорохом крупчатого снега, и заметался меж скалами.

Вонючая вскинула голову. Звук шел из моей сумки, висевшей на плече одного из язычников.

Сигналка. Дело плохо.

Ущелье забирало вверх, и процессия замедлилась. Карабкаться по рыхлым наносам, под которыми то и дело вырастали камни, было сложно всем, даже поджарым мускулистым воинам. Многие язычники тащили набитые чем-то кожаные мешки. Между сшитыми лоскутами просачивалась кровь – должно быть, эти нелюди припасли части убитых мутов в качестве трофеев.

– Славная жатва! – провозглашала Вонючая, периодически останавливаясь и стуча посохом в снег. – Он благоволит нам!

Однообразные выкрики утомляли.

– Чушь, – негромко заметил Тесла после очередного повтора.

– Тише! – шикнула я. – Услышат!

Когда наши провожатые чуть отстали, я не утерпела:

– Две с лишним тысячи лет люди верили, что их спас восставший из гроба мужик, рожденный девственницей, и это почему-то чушью не считалось.

Тесла хмыкнул, но тему развивать не стал.

Выше по ущелью снег, видимо, сдуло ветром, и сквозь мокрую ледяную крошку проступила земля. Мы поднялись на перевал – впереди расстилалась долина, но Вонючая, вместо того чтобы спускаться туда, повернула вбок, за нагромождения каменных останцов.

Миновав причудливые грибообразные изваяния, мы оказались на просторной площадке – как будто когда-то часть горы срезали исполинским ножом, оставив ровную, как стол, поверхность. На ее дальнем конце виднелись еще останцы, а за ними темнел далекий горный склон. Снéга здесь почти не было – площадка продувалась всеми ветрами, и жалкие остатки ледяной крупы давно растопило безжалостное солнце, смешав их с грязью и камнями.

Слева стояла небольшая машина. Вместо передних колес у нее были металлические полозья, а на задней оси крепились сдвоенные короткие гусеницы. Между звеньями набилась земля, одна из двух дверец тесной кабины болталась на единственном креплении. Из сидений торчали клочья набивки.

– Нафтерская, – шепнула я, чуть наклонившись к Тесле. – Я такие уже видела. Но что дизельщики забыли здесь?..

Возле машины крутились несколько псов. Поджарые крупные твари поглядывали на нас, обнажая грязные зубы. На шее каждого пса болтался обрывок веревки. Чуть дальше, привязанный к какому-то ржавому остову, сидел мускулистый изжелта-серый зверь. Псы глухо урчали на него, но не совались – зверь был больше раза в два. Длинный плотный хвост мерно ударял по земле, закругленные уши подрагивали.

Сигналка пищала немилосердно. Резкий непрерывный зуммер рвал воздух – угрожающая концентрация метана.

Вонючая выхватила сигналку и шарахнула ею о камень, припечатав пяткой. Прибор с хрустом захлебнулся и умолк, по земле покатились винтики и вырванные из гнезд кнопки. Женщина дважды подпрыгнула на осколках, втаптывая их в грязь. Вскинула посох и торжествующе оскалилась на меня, будто только что победила лютого вражину.

Утоптанную площадку окружали Х-образные конструкции, врытые в землю. Перекрещенные полоски железа, сваренные посередине, глубоко вросли в растрескавшуюся почву, засохшие пятна испещряли потемневший металл.

Не все кресты пустовали. У двух из них, прикованные за руки и ноги, стояли полураздетые мужчины. К обнаженным торсам пристала грязь вперемешку с песком и радужными разводами бензина. Пленники провожали нас взглядами: один – тупым и безразличным, второй – настороженным, испуганно-безумным.

– Привязать! – коротко распорядилась Вонючая.

Двое конвоиров толкнули меня к перекошенному кресту. Мои руки вздернули, разводя в стороны. Притянули каждую к железной перекладине, накрепко завязав узлы. Один из язычников ударил меня палкой сбоку колена, принуждая расставить ноги. Веревки обвились вокруг щиколоток, затягиваясь на нижней части металлических брусьев. Еще двое воинов точно так же привязали Теслу к соседней конструкции. Остальные язычники сваливали поодаль окровавленные мешки.

– Вот и славно. – Вонючая довольно покивала, глядя на комковатую груду. Обошла нас, постукивая посохом по узлам. Я старалась не дышать. – Славная жатва. А теперь мы начнем, во имя Его огня!

Последние слова, щелкнув, отдались где-то глубоко в голове. Во имя Его огня... Это ковен огнепоклонников, наверняка отпочковавшийся от уже привычных бензинщиков. А может и нет. Но Вонючая явно у них верховодит – значит, матриархат, который адепты бензинового демона не жалуют. Она тут кто-то вроде шаманки, а бензинщики скорее удавятся, чем позволят женщине проводить ритуал.

По жесту Вонючей двое язычников сняли путы с пленника. Тот покачнулся, отлепляясь от креста, обвел площадку диким взглядом. Сделал неверный шаг, шатаясь как пьяный. Его пальцы тряслись, белки глаз покраснели от лопнувших сосудов. Пленник тяжело дышал, будто только что пробежал милю.

– Матиас?.. – неуверенно пробормотал он, оглянувшись.

Я скосила глаза на его товарища. Тот застыл неподвижно, все еще привязанный. Его путы натянулись, удерживая полуобмякшее тело. Руки пленника мелко дрожали, а под закрытыми веками беспорядочно метались глазные яблоки. Он широко раззявил рот, вывалив покрытый желтым налетом язык, словно зверь, который не может отдышаться. Зверь, которому чересчур жарко, – вот только жара ушла задолго до того, как мы сюда поднялись. Солнце скрылось за плотным облаком, и воздух остыл, став леденисто-прозрачным.

Я вздрогнула, ежась от налетевшего ветра. Куртка вдруг показалась очень тонкой.

Оба пленника дышали с натугой, так что под кожей на животе и боках выступали все мышцы. Казалось, холод их совсем не беспокоит.

На обнаженных участках тел не было видно крови. Значит, моя сигналка не соврала. Причиной такого состояния могло быть только одно.

Метан.

После Гнева Господня огромное количество метана было выброшено в атмосферу – из разрушенных шахт, из скоплений на дне океанов. Нагруженный каплями воды, метан смешался с воздухом и стал частью круговорота осадков. Каждый дождь нес с собой яд. И здесь, несмотря на избавленный от примесей кислоты снег, сохранялась угроза – где много метана, там отсутствует в нужных количествах кислород. Не зря сигналка вопила об опасности.

Вонючая не просто так привела нас сюда. Это лобное место, ристалище, где выжить удастся не всем. Если пленников – и нас в том числе – не прикончат язычники, то добьет нехватка кислорода.

– В круг!

Резкий окрик Вонючей отдался звоном в голове. Шаманка вскинула посох и дважды ударила им о землю, подняв фонтанчики грязи. Остальные язычники расступились, вышли за пределы утоптанного пятачка. Живая изгородь из узорчатых тел. Острые навершия придавали их палкам сходство с копьями. Мой взгляд столкнулся со взглядом воина, стоящего напротив, на другом краю площадки. В его глазах светилась холодная жажда.

По спине пробежала противная дрожь. Такой же взгляд сверлил мне спину, такой же безумный, бесчувственный нечеловек стоял позади меня. И еще два десятка поодаль.

А людей на холме было всего четверо.

Освобожденный от пут пленник замер на месте. Босые ступни врылись в землю, мужчина расставил ноги, пытаясь сохранять равновесие, но все же пошатывался. Дикий взгляд озирал окруживших площадку язычников.

Шаманка воздела над головой свободную руку:

– Кто сразится с этим пришлым, запятнавшим наш дом своей скверной?

Вперед разом выступили шестеро. Вонючая задумчиво оглядела их, поднеся палец ко рту. Темные зубы покусывали кончик железного когтя.

– Ты, – наконец определила она, – выйдешь на битву.

Острый коготь уперся в одного из тех, кто остался стоять. Наголо бритый низкорослый юноша склонил голову и, мгновение помедлив, все же шагнул вперед. Прочие отступили.

– Дерись, – сказала шаманка, постучав когтем по плечу бритого, – как дерутся мужчины. Во имя Его огня.

Низкорослый сжал губы, искривляя рот в злобной усмешке. Его безволосые щеки подергивались, под изрисованной кожей ходили желваки. Он кинул на Вонючую взгляд, полный странной смеси злобы и тоски.

Пленный мужчина исподлобья уставился на соперника. Предстоящий поединок выглядел фарсом – при всей своей измотанности пленник был чуть ли не вдвое крупнее, мускулистее и толще оппонента и выше его на полторы головы.

Я покосилась на шаманку. Та стояла, сжав посох, за спинами замерших воинов. В ее глазах, глубоко запавших, обведенных въевшейся в кожу чернотой, ничего нельзя было прочесть.

Тесла справа от меня не мигая смотрел на бойцов. Его застывший профиль с напряженно закушенной губой четко очерчивался на фоне серого неба. Усилившийся ветер трепал непослушные волосы, прижатые поднятой на лоб зеркальной маской.

– Пошли!

Глухой удар посоха раскатился в воздухе, и юноша бросился на соперника – яростно, по-бычьи наклонив голову и выставив вперед короткие руки. Пленник встретил его блоком, чуть смазанным, но твердым. Низкорослый отступил. Замахнулся – плотный кулак врезался в подбородок пленника, тот успел уклониться, но потерял равновесие, покачнувшись, и свалился в грязь. Бритый вмазал ему по ребрам, отвел ногу, намереваясь добавить, но пленник вдруг схватил его за щиколотку и дернул. Бритый грохнулся рядом, и кулак мужчины впечатался ему в нос. Пацан хлюпнул, взревел, извернулся, но пленник уже наваливался сверху, сжимая его шею в захват. Бритый забился, дергая ногами, его кулаки заработали с удвоенной силой. Пленник держал, но хватка слабела, пальцы снова начали подрагивать, и очередной хук заставил его разжать руки и выпустить бритого. Тот откатился, встал на четвереньки, отплевываясь и роняя из носа капли крови.

Пленник упал на спину, его грудь словно распирало изнутри – казалось, вот-вот хрустнут кости. Изо рта вырывалось хриплое дыхание.

Бритый ринулся на него. Босые ноги лупили пленника без разбору – в затылок, в живот, в бедра и спину. Тот скорчился, закрывая лицо руками, а язычник, взвизгивая и отскакивая, продолжал кружить над ним и бить беспомощную жертву.

– Вставай! – раздался одинокий вопль. – Вставай, брат!

Второй пленник – тот, кого избитый назвал Матиасом, – придя в себя, рвался, бешено вращая налитыми кровью глазами.

– Ты сильнее этого ублюдка!..

Голос захлебнулся в мокром надсадном кашле. Псы зарычали.

Я видела, как потемнело лицо Теслы. Как сжались его кулаки, как натянулись веревки, впиваясь в запястья.

Пленник перестал хрипеть. Бритый нанес еще пару ударов и осторожно склонился над поверженным противником. Разбитый нос вздрагивал, словно вынюхивая смерть.

Мощный удар в живот отшвырнул низкорослого прочь. Бритый пропахал спиной землю и распластался в грязи. Пленник на четвереньках подполз к нему, опираясь на дрожащие руки. Схватил бритого за грудки, приподнимая, и что было сил впечатал в каменистый грунт. Пацан всхлипнул. Попытался встать, но удар справа опрокинул его носом в грязь.

Пленник сграбастал бритого за плечи, оттянул назад и снова вмазал в землю. Из его груди рвались хриплые короткие рыки, лицо блестело от пота и слюны. Стоя на коленях, он раз за разом повторял одно и то же движение, будто сумасшедший робот. Раз за разом – пока ноги язычника не перестали дергаться.

Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра и свистящими вдохами пленника. Под головой бритого растекалась красная лужа. Земля поглощала кровь – ненасытная, жадная, злая, как и ее обитатели.

– Ай Чи? – раздался в молчании голос шаманки. – Поднимайся, Ай Чи!

Бритый не реагировал. Я во все глаза смотрела на его спину, покрытую грязью и кровью. Она не двигалась.

– Что же... – Вонючая протиснулась сквозь кольцо воинов. – Поединок завершен? – Она тронула кончиком посоха тело парня. – Поединок завершен. – В ее голосе звучало непонятное удовлетворение. – А теперь, во имя Его огня... – Шаманка развела руки, задирая голову к небу. – Лекс Талионис^[8]!

Воины сдвинулись как по команде. Пленник, так и не сумевший подняться, смотрел на них снизу вверх, опираясь рукой о землю.

– Какого черта...

– Он мертв! – провозгласила Вонючая, толкая труп Ай Чи ногой. – И по нашему закону свершится равнозначное отмщение.

– Какое, на хер, отмщение?! – прохрипел пленник, силясь встать. – Вы сами против меня эту падлу выставили!..

– Запомнили порядок? – игнорируя его, спросила шаманка, обращаясь к безмолвному кругу.

Черно-белые головы синхронно кивнули.

– Вперед! – коротко скомандовала она. – Вершите возмездие. Поступайте с ним так, как поступал с Ай Чи он.

– Что вы делаете, твари?!

Привязанный к кресту мужчина заметался, тщетно пытаясь сорвать свои путы, но на него никто не смотрел. Вокруг сидящего на земле медленно смыкался монохромный круг.

– Око за око.

Два десятка рук поднялись и опустились. Сочно чмокнуло, раздался хруст и пронзительный, полный боли вопль.

– Зуб за зуб!

Руки, покрытые разводами татуировок, снова взмыли вверх. Хруст. Мокрое чавканье. Влажный, хлюпающий хрип. Сквозь частокол ног я видела, как пленник скорчился, зажав лицо ладонями. Сквозь пальцы текла кровь.

– Удар за удар!

– Просто убейте! – выкрикнул пленник.

– Хватит! – Вопль привязанного сорвался на визг. – Вы же все равно его прикончите!

– Удар за удар, – раздельно повторила шаманка.

Изрисованные дикими узорами ноги синхронно поднялись.

Я беспомощно оглянулась на Теслу. И прочла в его глазах то же самое, что наверняка горело в моих, – отчаянную, безнадежную злость.

Два десятка язычников слились в одну сплошную стену. Сплошная стена размалеванных тел, и где-то за ней красным пятном...

Хруст. Снова хруст. И снова. А потом – только чавканье, сырое, тошнотное, омерзительное чавканье, с которым о землю ударяется алый от свежей крови кусок мяса.

Я закрыла глаза. Поединок без выигрыша. Без шансов, без надежд. Откажешься драться – убьют. Будешь слабее – соперник с тобой разделается. Победишь – и тебя протащат через все круги ада, в конце которого встретит все та же старуха с косой. Это не «Сверни или столкнись», не уличные бои, не схватки с мутантами. Это за гранью справедливости и смысла. За гранью привычной мести, за гранью всего.

Их собственный Лекс Талионис.

– Поднимайте!

Я заставила себя снова открыть глаза. Черно-белые воины распрямились. Между ними, повиснув на их плечах, висел пленник. Точнее, то, что от него осталось. По коже держащих его язычников стекали красные, бурые, белые и прозрачные струи. Из алой дыры на месте его рта вырывались свистящие выдохи вперемешку с брызгами крови.

– Господи, он еще жив!..

– Именем Его огня. – Вытянутый посох коснулся того, что когда-то было не самым красивым, но все же лицом. – У нас сегодня будет славный пир!

– Славный пир! – как один подхватили язычники. – Славный пир у Его огня! Во имя Его! Во имя Улуу!

Имя, похожее на вой голодной гиены, раскатилось в воздухе. Два десятка палок поднялись и опустились, глаза на изуродованных шрамами лицах благоговейно уставились на Вонючую.

Улуу лизнула навершие посоха. Удар проклятой деревяшки о землю прозвучал как гром. Тот гром, что предвещает бурю.

Язычники подтащили мужчину к пустующему кресту. Вздернули за руки, примотав запястья к перекладинам, и снова рассыпались полукругом – слаженно, как в отрепетированном танце, подняв отполированные палки.

Удар.

Два десятка палок взметнулись и опустились.

Удар.

Глухой стук дерева о дерево. Звонкий – дерева о металл. Чмокающий – дерева о плоть...

Удар. Взмывается и бьет о землю посох, разрывая воздух своим железным клювом.

– Живодеры!..

Одинокий крик растворился в мокром чавканье.

Глава 37

Во имя Его огня

Когда его сняли, вся площадка была в крови. Кровь струилась по ржавому железу, текла по налипшим на перекладины ошметкам, пятнала тело мертвого Ай Чи. Земля превратилась в алую грязь. Я никогда не думала, что в человеке так много крови.

В воздухе висел тошнотворный сладкий запах. Запах бойни. Труп, превратившийся в бесформенный кусок, в котором едва угадывались абрисы человеческой фигуры, влажно шлепнулся в хлябь. Распластался на кочках, как может только мякоть, в которой не осталось ни единой целой кости. Двое язычников подхватили его за уцелевшие запястья и поволокли прочь. Псы, оставляя в грязи следы мускулистых лап, лизали красные лужи.

Желто-серый зверь бешено молотил хвостом. Улуу сняла его с привязи и, намотав на руку внушительный поводок, подвела к площадке.

Меня мутило. Во рту стояла горечь вперемешку с омерзительным привкусом сырого мяса. В голове что-то тонко звенело, пересохшее горло царапало. Грудь сдавливало изнутри, как бывает при нехватке кислорода, и в глазах уже начинало двоиться.

– Ну что же. – Шаманка снова вышла в центр круга. Ее босые ноги, покрытые коростой, ступали по алой грязи мягко, почти любовно. – Ай Чи был слаб, а слабые нам ни к чему. Слабый – ярмо на шее, а о снятом ярме не грустят. Продолжим.

Живой пленник беззвучно всхлипывал. Побелевшее лицо Теслы сливалось цветом с облаками, затянувшими мутное небо. Меж выступившими скулами резко темнел косой шрам.

Меня трясло, внутри все сжималось. В животе разливался холод. Пульс сбивчиво трепыхался, пропуская удары.

Улуу обвела площадку взглядом. Ее глаза горели безумной смесью алчности и ледяного равнодушия. Сердце ухнуло, когда взгляд шаманки столкнулся с моим, и оборвалось, едва Вонючая шагнула мимо.

– А ты – слабый или нет? – Клюв посоха поддел подбородок уцелевшего пленника. – Может быть, мы дадим тебе шанс. Хочешь стать одним из нас?

Хвостатый зверь зарычал. Матиас поднял голову. Налитые кровью глаза уставились на шаманку.

– Снимите! – распорядилась Улуу.

Лишенный опоры мужчина рухнул на колени. Неловко закачался, пытаясь встать. Вонючая терпеливо ждала. Наконец ему удалось подняться, уцепившись за крест. Ноги пленника дрожали, грудь ходила ходуном.

– Ты можешь быть гостем на нашем пиру. – Улуу поскребла щеку. – И сесть с нами у Его огня.

Матиас смотрел мимо нее – за пределы площадки, куда язычники отволокли тело убитого. Несколько псов побежали следом, их темные носы жадно тыкались в красную плоть. Одно из животных вонзило зубы в труп, но никто не стал отгонять собаку.

Взгляд пленника ничего не выражал. Он не ждал милости и не надеялся на пощаду.

– Мы сможем принять тебя, – тон шаманки теплел, – если ты пройдешь испытание.

Она резко повернулась к остальным воинам, снова выстроившимся в круг:

– Добровольцы?

Ее посох хищно вытянулся.

Все язычники шагнули вперед – словно решив, что Вонючая опять будет выбирать из оставшихся. Улуу воздела руки и разразилась хриплым каркающим смехом.

– Смотри, как много желающих стать жертвой! – Она больше не спрашивала пленника. Она просто говорила с ним, мягко, увещевающе, как могла бы говорить мать. –Твоей жертвой.

Лицо Матиаса передернулось.

Вонючая поманила пальцем ближайшего воина:

– Подойди.

Тот бросился к ней. Лица остальных исказились, на них проступило чувство, которое я меньше всего ожидала увидеть: злая неприкрытая зависть. Они завидовали тому, кто был послан на смерть.

Я зажмурилась. Перед глазами плыло, метан уже принялся за свои жестокие шутки. Наверное, я ошиблась. Просто ошиблась, и мне это привиделось. Все это просто привиделось в бреду... И не важно, что метан не вызывает галлюцинаций.

Выбранный распластался на земле. Улуу поставила ногу ему на шею, и тот подобострастно вжался в грязь еще сильнее. Буро-коричневые потеки слились с разводами татуировок. Желто-серый зверь потянулся к язычнику, ткнулся широким носом в плечо.

– Ты избран жертвой! – объявила Улуу, ударяя его посохом по спине. – Вставай!

Язычник поднялся. Бордовая жижа покрывала его лицо, стекая в рот и глаза, но он даже не сделал попытки утереться. Часто моргая, он ел взглядом шаманку.

– Отдай мне оружие. – Отполированная палица легла в протянутую темную ладонь Вонючей. Она передала палицу Матиасу:

– Начинай.

Тот взял не сразу. Настороженно оглядел шаманку, будто точно зная, что тут есть подвох, но не понимая какой. Схватил палку, другой рукой продолжая цепляться за крест.

– Он убивал твоего друга... – пропела Улуу, указывая на выбранного язычника. – Отомсти ему!

Пленник не двинулся с места.

– Трону вашего – мне не жить. – Голос, раздавшийся из разлепленных сухих губ, ржаво скрипел.

– Не тронешь его – тебе не жить точно, – промурлыкала шаманка.

Она не угрожала и не ярилась. Во всем ее облике проступило что-то грациозно-кошачье, почти ласковое. Словно пленник – ребенок, которому нужно спеть колыбельную перед сном. Перед очень долгим сном...

– Будь последователен, – пела она, – и аккуратен...

В ее голосе звенело вожделение. Улуу жаждала крови – до дрожи, до возбуждения. Черные глаза сверкали.

– Начни, например, с зубов...

Матиас бросился вперед, будто хотел ударить шаманку. Но пленник был не глуп. Коснись он Улуу – и случившееся с его товарищем покажется детской забавой. Я видела это на лицах воинов, выстроившихся полукругом. Слепое обожание, написанное узорами варварских тату.

Мужчина ринулся на воина. Но тот не сдвинулся с места, даже когда тупой конец палицы ударил его в челюсть. Глаза язычника смотрели на Улуу. Он сплюнул в ладонь и протянул руку к шаманке. В кровавой лужице блестели белые осколки. Псы повернули лобастые головы. Зверь облизнулся.

– Хорошо-о... – пропела Вонючая, обвиваясь вокруг креста. – Хорошо-о...

Она хлопнула в ладони, зажав посох под мышкой, и молчаливо стоящие воины как один ударили палками в землю. Бум. Бум. Бум... Глухие удары через равные промежутки времени, монотонный гипнотический пульс.

– Глота-ай... – оскалилась Улуу, одной рукой стискивая посох, а другой обнимая крест.

Язычник поднял ко рту сложенную ковшиком ладонь, с хлюпом втянул содержимое. Натужно сглотнул, дернув торчащим кадыком. Взгляд воина не отрывался от шаманки. Лицо в алых разводах было маской зверя – не жертвы, но хищника, разрывающего чужую плоть зубами.

Пленник, обмякший после удара, в который он вложил все силы, отупело сидел на земле. В его расширенных глазах плескался ужас.

– Сверши справедливость! – повелела Улуу воину. Ее тонкий язык проскользнул по губам – точь-в-точь как у хвостатого отродья, что сидело близ ног хозяйки.

Воин метнулся вперед, прежде чем Матиас успел что-то сообразить. Секунда – и палица вернулась в руки язычника, еще секунда – и пленник покатился по земле, зажимая ладонями рот.

– Глота-ай... – пропела шаманка, облизывая навершие посоха.

Несчастный что-то пробулькал, раскачиваясь.

– Глота-ай, – повторила Улуу, – иначе умре-ошь...

Язычник вздернул Матиаса на ноги. Палица уперлась в висок.

Бум. Бум. Бум. Безумный в своей простоте ритм транса.

– После-едний ша-анс! – Вонючая крутанулась вокруг креста с гибкостью, невозможной для ее возраста. Зверь обнажил клыки, выгнул спину.

Пленник всхлипнул и разрыдался. Стоял, пошатываясь, и плакал, мешая слезы с кровью. Язычник ткнул его палкой, и несчастный, вздрогнув, отнял руки от лица. Медленно-медленно протянул трясущиеся ладони к Улуу. Из его глаз текли прозрачные ручьи – сильный рослый мужчина рыдал, никого не стесняясь, не стыдясь своей слабости.

Он содрогнулся всем телом, опрокидывая в себя содержимое ладоней. Зажал рот руками. Налитые кровью глаза расширились, раздался булькающий звук. Грудь, покрытая разводами грязи, судорожно задергалась, и через мгновение пленника с утробным хрипом вывернуло.

– Не пойде-от... – Напевный голос Улуу странно сливался с монотонно отбиваемым ритмом в безумную песнь. – Отвергающий себя не может быть одним из на-ас...

Матиас всхлюпнул. Удар палкой под колени заставил его упасть в хлябь.

– Собери-и! – повелела шаманка, оборачиваясь вокруг креста.

Мужчина, стоя на четвереньках, плакал. Из его рта капала розовая слюна.

– Не... не могу... – прошептал он.

Один из псов подскочил к пленнику, ткнулся мордой в разноцветную лужу. Медленно, будто раздумывая, лизнул. И еще раз. Широкий язык зачерпнул буро-серые куски.

Избитый язычник схватил пса за веревочный ошейник и отшвырнул прочь. Тот, глухо урча, убрался к притихшим собратьям. Его место тут же занял желто-серый зверь.

– Видишь? – пропела шаманка. – Даже наш пес не брезгует твоими соками. Даже мой кугуар считает их лакомством.

– Я не собака, чтобы это жрать, – хрипло ответил Матиас, поднимаясь.

– Правда?! – Обведенные черным глаза округлились. – А чем ты лучше пса?

– Я стою на двух ногах, – огрызнулся мужчина.

Его слова еще не успели стихнуть, а рядом смазанными тенями уже возникли две фигуры. Взметнулись палицы, и звенящий отзвук слов утонул во влажном хрусте и крике.

Пленник повалился в грязь. Крик перешел в хрип, когда у несчастного закончилось дыхание. Он с всхлипом втянул воздух и застонал, шаря по земле ладонью и безуспешно пытаясь подняться.

– Больше нет... – нежно протянула Улуу. – Видишь, как просто? И я могу сделать так, что ты больше никогда не встанешь. Ешь.

Воины, отшагивая назад, вытирали о балахоны перепачканные палицы. Хвостатый кугуар тянулся носом к ногам пленника. Матиас, лежа на спине, тихо стонал и мотал головой.

– Но это же твое-о... – извиваясь змеей, пела Вонючая. Посох качался в ее руках, кивая кривым клювом. – Твое-о, и жизнь твоя-а, распорядись ею пра-авильно... Ты ведь хо-очешь жить?..

Язычник, нависнув над пленником, снова ткнул того палкой в висок. Трясясь, как в лихорадке, несчастный стал медленно сводить руки, зачерпывая тошнотворное месиво.

Шаманка тяжело дышала. Широко расставив ноги, она терлась о крест, прижимаясь к нему животом. Кугуар урчал.

Я закрыла глаза, не в силах смотреть дальше. Но уши я заткнуть не могла, и картины перед внутренним взором были еще ужаснее тех, что разворачивались наяву. Я все слышала: бурлящие всхлипы, рыдания, монотонный стук палок и тягучий сладостный стон, слышала певучий приказ шаманки взять нож и проявить фантазию, слышала ее же удивленный, с ноткой страха, вскрик...

В воздухе свистнуло и зазвенело. Ритм оборвался, сменившись ватной тишиной. Я распахнула глаза.

Язычники кольцом окружили шаманку. Улуу в расхристанной юбке по-прежнему прижималась к кресту, но ища уже не удовольствия, а защиты. Экстаз в ее глазах пропал, сменившись страхом и яростью. Грациозная кошка исчезла – гиена оскалила свою пасть. Рядом точно так же оскалился кугуар.

Матиас распластался на земле. Шесть палиц, вжавших его в грязь, подрагивали в татуированных ладонях. Поодаль, втоптанный в жижу, валялся кинжал. На почерневшем кресте, в пальце от головы шаманки, блестела серебристая свежая царапина.

– Ты счел ничем щедрое предложение стать одним из нас, – прошипела Улуу, – а теперь мы превратим в ничто тебя!

По взмаху ее руки язычники подхватили несчастного и поволокли прочь. Тот не сопротивлялся, обмякнув. Его ноги прочертили в грязи две глубокие колеи, в которых медленно проступала буро-серая жижа. Словно трупная кровь заполнила гниющие вены.

– Освободить!

Хриплый окрик Вонючей гулом отдался в ушах. Отяжелевшая голова раскалывалась от режущей боли. Сердце глухо колотилось где-то в горле.

Язычник с раскроенным шрамами лицом снял с меня путы. Его предплечья покрывали ромбы всех мастей: большие и маленькие, контурные и сплошные, кривобокие, ровные, наползающие друг на друга. Ромбы извивались, перетекая один в другой, сплетаясь и разделяясь. Я тряхнула головой – узоры замерли, а виски прошил железный штырь боли.

Краем глаза я видела, как другой огнепоклонник развязал Теслу. Зрение странно сузилось, по бокам темнели расплывчатые пятна. Ветер окончательно разметал облако, и солнце брызнуло на землю, заливая расплавленным металлом сотни мелких лужиц.

– В круг!

Нас вытолкнули на площадку. Язычники с палицами наперевес замерли сплошной стеной. Мой взгляд судорожно метался между ними.Кого выставят против?..

– Деритесь.

В первую секунду я не поверила. Разум отказывался признавать услышанное, шепча спокойное «тебе показалось». Но Улуу сказала именно то, что сказала.

– Деритесь, – повторила она, – или умрете.

С-сука-а...

Тесла встал напротив меня. В его глазах, обведенных алой каймой, дрожало отражение моей мысли.

Оба мы не погибнем. Кто-то из нас может выжить – тот, кто одержит верх. Язычники не станут мстить за чужака, их Лекс Талионис зряч только к своим. Но кто она такая, чтобы заставить нас выбирать?

– Я повторяю в последний раз! – прошипела шаманка.

Кольцо язычников сузилось, ощерившись вытянутыми вперед палками. Заостренные навершия целились в нас.

Я повела плечами. Меня и Теслу разделяло несколько шагов. В этой драке я никогда не поставила бы на себя, зная, что, несмотря на рану, Тесла куда сильнее, а боевого опыта ему не занимать. Я тоже давно вышла из новичков, но его реакции многократно превосходили мои, уже не раз изумляя. У меня не было ни единого шанса.

И все же я не хотела умирать.

Мы начали сближаться. Я заставила себя сжать кулаки. Внутри цвело сожаление – глупое, противоречивое. О небе, виденном в последний раз; о земле под ногами, о сладком вкусе дрянной жички. О ночах, которых было так мало, и о ночах с ним, которых было еще меньше. О его неразгаданных тайнах – и о том, что имплант в моем левом предплечье, лишенный акума из экономии, мертв и бесполезен и не может добавить силы удару.

Глухой перестук ног заставил вздрогнуть, кнутом ударил по натянутым нервам. Тум. Тум. Тум-м... Голые пятки язычников вбились в почву – раз, другой. Монотонный ритм набирал обороты.

Деревянные ноги с усилием согнулись, окаменевшие руки с трудом поднялись к груди. Выставив левое колено вперед, я замерла в жалком подобии боевой стойки, исподлобья глядя на Теслу. Кулаки дрожали, мне стоило огромных усилий просто их не разжать, не опустить эти многотонные руки, продолжать удерживать у подбородка.

Нападай. Я даю тебе право бить первым. Право решать... Потому что я не могу.

Тум. Тум. Тум...

Он приближался. В солнечных глазах светилась странная решимость. Плотно сжатые губы вдруг дрогнули в легкой улыбке.

Мои ногти впились в ладони. Еще вчера я покрывала эти губы поцелуями. Я не могу...

Тум. Тум. Тум-м-м-м...

Когда до него остался шаг, я закрыла глаза.

– Прости, Ника.

Меня отшвырнуло назад. Спина врезалась в твердое и плотное, руки заскребли по камням. Из груди разом выбило воздух. В ушах пронзительно свистнуло, что-то сверкнуло, и наступила оранжевая тишина.

Под пальцами бугрились влажные комья земли. Я сипло вдохнула, ожидая боли, но ее не было. Она рассеялась по всему телу, став легким фоновым шумом. Словно меня ударили сразу везде.

Перед глазами закачалось небо, испещренное черными точками. Я сморгнула, но поблескивающие крапины никуда не ушли. Звенящая тишина разрывала слух.

Я оглянулась.

Язычники замерли статуями. Отполированные палицы застыли в покрытых коростой руках. Улуу, вцепившись в перекладину креста, зажмурилась, втянула голову в плечи, став ниже ростом. С концов закрученных дредов капала грязь. Кугуар, прижав уши, повизгивал.

Тесла стоял, припав на одно колено и низко опустив голову. Растрепанные волосы падали на лицо, скрывая его, ладони оперлись о мокрую землю.

По кольцу огнепоклонников пробежал нестройный шепоток – сначала тихий и невнятный, потом все более отчетливый.

– Отмечен... Отмечен, бог отметил... Огненный бог... Выбрал... Во имя Его огня...

Шаманка вскинула голову. Бездонные глаза не мигая уставились на Теслу.

– Деритесь с ними!

Приказ звонко упал в пустоту. Никто из воинов не двинулся с места.

– Ну что ж, – прошипела Улуу, отходя от креста, – посмотрим...

Она расправила плечи. Черные глаза сверкнули.

– Он выбрал наших пленников, – громко каркнула Вонючая, обводя взглядом притихших язычников, – значит, Ему что-то от них нужно. И мы, как Его смиренные слуги, должны выяснить что. Привяжите их!

Потоптавшись, несколько воинов вышли из круга. Опасливо приблизились. Холодные руки подхватили меня под мышки и потащили к кресту. С усилием повернувшись, я увидела, как двое огнепоклонников точно так же волокут Теслу. Он не сопротивлялся, уронив голову на грудь.

Жесткая веревка царапнула запястья – боль пришла далеким отголоском, словно нервные окончания реагировали с запозданием. Убедившись, что все узлы затянуты надежно, язычники скрылись, уводя собак. Последней удалилась шаманка с кугуаром. У края площадки она помедлила. Обернулась, всколыхнув юбкой. На размалеванном лице застыла смесь испуга, торжества и хитрости. Ничего хорошего этот взгляд не предвещал.

Как только фигура шаманки исчезла из виду, я тихонько окликнула Теслу, но из груди вырвались лишь невнятные хрипы. В горле будто драло когтями. Откашлявшись, я позвала снова.

Он ответил не сразу. Так тихо, что я еле расслышала – в голове все еще звенело, и уши казались забитыми грязью.

– Я слышу тебя, Ника.

Тесла не поднимал взгляда, но от этого тихого голоса у меня внутри словно оборвалась нить, на которой висел грузный камень. Между нами было несколько ярдов. Наклонная перекладина креста мешала мне видеть его полностью – в поле зрения попадали лишь растрепанные влажные волосы, распахнутая на груди рубашка и руки, плотно прикрученные за запястья к кресту.

– Что случилось?

– Не сейчас... – Тесла прерывисто вздохнул. – Не сейчас, дай мне время...

Я притихла. Солнце, поднявшееся высоко над горами, тянуло к нам жадные горячие лучи. Тени от других крестов укоротились, прижавшись к пока еще прохладному металлу в поисках спасения. Совсем как шаманка минуту назад.

Сердце торопливо стучало, не желая сбрасывать темп. Жара, наконец-то развернувшаяся в полную силу, давила сверху тяжелой плитой. Знойный воздух обжигал ноздри. Я часто дышала, глотая густое горячее марево мелкими порциями. В груди сдавливало – перенасыщенный метаном воздух не давал достаточно кислорода.

– Мы родились под счастливой звездой. – Хриплый смех Теслы заставил меня вздрогнуть. – Язычники решили, что нас отметил их огненный бог.

– Но почему? – Я извернулась, чтобы хоть как-нибудь видеть его.

– Между нами ударила молния. – Тесла вдруг заговорил так, словно читал надпись на банке консервов: никаких эмоций, будто щелкнули тумблером и обрубили подачу энергии. – Удар пришелся ближе к тебе, поэтому тебя отбросило.

– Молния?.. – Я перевела взгляд на безоблачное небо. – Что за хрень?

Мой спутник не ответил. В упавшей безветренной тишине я слышала его дыхание.

– За что ты извинялся?

Вопрос сам сорвался с языка. Мне не хотелось его задавать. Не хотелось, потому что я не желала ответа. Не готова была услышать, что Тесла собирался поднять на меня руку.

– Я никогда не ударил бы тебя, – наконец проговорил он. – И мне жаль, что я оказался бессилен тебя защитить.

– Но нам повезло, да? – Я скрипуче усмехнулась.

Молния. Еще одна, еще один фрагмент головоломки. Я вдруг представила себя на месте Теслы. Нет, он лукавит, говоря, что мы бессильны. Улуу и ее приспешники безумны, и мы в их власти, но и над этой властью у нас есть своя. У нас осталось то, что язычники не могли предусмотреть и не сумели бы отобрать. Их жажду преклонения перед любым божеством, земным или нечеловеческим, Тесла хитростью попытался обратить нам на пользу. Получилось ли – скоро мы это узнаем.

Металл нагревался. Я изо всех сил оттягивала запястья, чтобы не касаться руками раскаленного креста, но жар облизываемой лучами перекладины все равно опалял кожу.

Солнце неумолимо ползло по небу. Безжалостное и равнодушное. Проклятый сгусток плазмы, болтающийся в ледяном космосе и с недосягаемой высоты выблевывающий на нашу бедную планетку отходы своего адского метаболизма.

Я зажмурилась. Пылающий шар висел прямо напротив. Еще немного – и он начнет сжигать неосторожно открытые глаза.

Лицо горело. Я запрокинула голову, коснувшись затылком косой перекладины слева. Попыталась переместить руку ниже – безуспешно. Веревки едва сдвинулись и намертво застыли – перекладина книзу расширялась. Я прижалась макушкой к железу, стараясь растрепать тугой узел волос. Распущенные пряди смогут хоть немного прикрыть лицо. Иначе...

Каждое движение отзывалось болью где-то в глубине черепа. Из желудка поднималась тошнота. Задубевшая просоленная блузка царапала горящую от солнца кожу. Если бы только можно было расстегнуть ворот и обнажить плечо... Раскрыть заглушку импланта зубами – раз плюнуть. У заглушки тонкие края, о которые легко зацепить полоску ткани, удерживающую волосы.

Я попыталась сдвинуть левую руку – веревки врезались в запястья, мышцы заныли, но блузка лишь слегка натянулась. Мысленно проклиная узкие петли, я рванулась снова – плечо скрутило спазмом, хрустнул сустав, и я выругалась, со злобой глядя на ненавистные пуговицы. Сжала воротник зубами, дернула – с тем же результатом.

Солнце неуклонно поднималось. Закусив губу, я возила пучком волос по горячей железке. На лицо падали редкие выбившиеся пряди.

Сквозь мутную пелену боковым зрением я видела Теслу. Он не шевелился, лишь вздымалась и опадала грудь в такт частому дыханию. Руки, притянутые к кресту, были сжаты в кулаки, на стертых запястьях запеклась кровь, коричневые пятна покрывали истрепанные гловы.

Спустя вечность мне удалось распустить волосы. Ослабший узел ткани развязался, лента, как лепесток, опала к ногам. Спутанные мокрые пряди сосульками повисли перед лицом. Я помотала головой и тут же пожалела об этом – к горлу подкатил тугой плотный ком. Я сглотнула.

Тени от крестов почти исчезли. Сквозь щелочку между веками я различала залитую зноем площадку. Порождение геенны выбелило все, цвета полиняли, и даже сами тени стали лишь блеклым подобием себя.

Говорить не хотелось и не было сил. Мы оба молчали, и хрупкая высушенная тишина протянулась меж нами, заключив в колючий кокон.

Время стерлось. Минуты больше не измерялись ударами пульса – сердце колотилось так бешено, что я сбивалась со счета. Виски разрывала боль. Отяжелевшее тело плыло где-то в бесконечном мареве – чужое, неловкое. Обнаженные участки кожи, казалось, обуглились и помертвели. Ступни и кисти онемели и не ощущались – меня словно четвертовали заживо, но я лишь тупо удивлялась, как могла не заметить такого.

Жажда пожирала горло. Язык усох и приклеился к нёбу, вместо слюны во рту вязко ворочалась липкая гнусь. Пот перестал стекать по спине – горячие капли больше не щекотали лопатки. Блузка высохла и зачерствела, превратившись в картон. Завернутая в этот оглушительно шуршащий саван, я могла думать лишь о двух вещах: о глотке воды и об упрямо бьющемся сердце рядом.

Глава 38

Будешь платить за двоих

– Мы приняли решение.

Голос донесся откуда-то из космоса – раскатистый, словно гром, глубокий. От него загудело в голове. Я сморщилась – лицо обожгло, руки потянулись к сгоревшей коже, но запнулись. Тугое и плотное врезалось в запястья.

Из груди вырвался стон. Я разлепила горящие веки, и перед глазами закачалась синева.

Чистое небо без признаков грозы.

Громовой голос снижал тембр, сжимался до обычной человеческой речи. Реальность возвращалась, наваливаясь тяжелым и мрачным. Зрение сфокусировалось, и расплывчатые пятна обрели очертания застывших полукругом фигур.

Посреди площадки стояла Улуу. Закатное солнце било ей в спину, обводя силуэт цветами грязной крови. Ступни с черными ногтями на пальцах уперлись в отвердевшую за день почву, ломая хрупкие гребешки высохшей грязи. Вокруг ног шаманки рассыпались осколки земли.

– Он выбрал вас. – Губы Вонючей исказились презрением.

Я скосила глаза. Тесла смотрел на шаманку, приподняв голову. Его профиль казался отлитым из бронзы.

– Нам не понять, почему боги выбирают таких, как вы, но не нам и судить их решения. – Гримаса отвращения еще больше искривила и без того перекошенное размалеванное лицо. – Мы позволим вам покинуть наши земли.

Улуу дернула носом. Нервные ноздри покрывала тончайшая белесая пыль.

– Но вначале вы заплатите за это право.

Она подошла. С каждым шагом ее юбка шуршала чешуей гремучей змеи. Кислый смрад немытой потной кожи окатил волной.

– У нас есть принцип, – сказала шаманка и облизнулась, – с которым вы уже знакомы. Равное возмездие.

Я задержала дыхание, но смрад упорно-таки лез в нос. Пульс бешено частил, меня выворачивало от чудовищного зловония и страха.

– Он подарил вам свой электрический огонь. – Длинный язык лизнул верхнюю губу, едва не достав до ноздрей. – А вы пода́рите Ему свой. Развяжите!

Внутри похолодело. Руки язычников, снимающих путы, показались ледяными. Каждое касание наждаком проходилось по опаленной коже, вызывая новые волны дурноты. Когда веревки упали, я с трудом удержалась на ногах.

Из раскрытого рта Вонючей несло гнилью и рыбой. Она стояла в каких-то двух шагах, и я отчетливо различала каждую морщину, каждую пору на ее грязном лице. Кости, вплетенные в дреды, постукивали.

– Огонь за огонь! – выкрикнула шаманка.

– Огонь за огонь! – эхом отозвались язычники. – Огонь за огонь!

Улуу вытянула посох. Его длинное древко прошло мимо меня, едва не задев руку. И я с ужасом увидела, что загнутое когтем навершие – это действительно коготь, венчающий давно усохший почерневший палец, примотанный к древку грязными нитями.

– Снимай. – Омертвевший коготь подцепил рубашку Теслы.

Мой спутник подчинился. Продолжая смотреть шаманке в лицо, он расстегнул пуговицы. Рубашка, покрытая белыми разводами соли, упала на высохшую землю. Вдоль плеч и предплечий Теслы змеились серебристо-алые узоры. Их выпуклый атласный блеск казался слишком ярким, свежим – так, словно они появились несколько минут назад. Я закрыла глаза, мучительно пытаясь вспомнить, как выглядели эти знаки на его руках раньше. Боль стучала в виски, мешая сосредоточиться, и хриплые взвизгивания Вонючей безжалостно вышвыривали из блаженной памяти в реальность.

– Их тоже!

Кружа рядом, Улуу поддела навершием посоха перчатку. Кривой коготь прочертил линию по ладони и уперся в кольцо изоленты.

Серые гловы сухо шлепнулись в пыль. Сиротливыми комочками упали рядом содранные ленточные клочья. Не отводя взгляда, Тесла повернул к шаманке руки ладонями вверх. В его глазах сияло закатное небо.

Не моргая, я смотрела на перепачканные грязью пальцы. Ничего. Ничего, кроме размазанных темно-серых пятен. Ни следа разъемов, ни блеска заглушек, ни мельчайшего отблеска стали наружных портов. Ничего – только ровная смуглая кожа.

– Огонь за огонь! – скандировали язычники.

В глазах потемнело. Из-под ног словно выбили землю – будто вся планета помчалась дальше, а я осталась висеть в черной пустоте космоса.

Я была уверена, что молния – дело его рук. Его рук, в прямом и переносном смысле, во всех чертовых смыслах. Я была настолько твердо убеждена, что даже не спрашивала себя, возможно ли это. И задавалась всего одним вопросом: «Как?» Но теперь вместо ответа на него пришло осознание, что сам вопрос был неверен.

Мои пальцы судорожно ухватились за крест, ища в нем опору. Спина прижалась к жесткой шершавой железке, затылок коснулся металла. А перед глазами качалось бездонное синее небо. Небо, на котором не было ни облачка.

– Продолжай! – донесся сквозь шум в голове резкий голос Улуу. В тоне шаманки уже появились напевные нотки, и каркающий тембр стал благозвучнее. Но я понимала, что это значит.

Улуу предвкушающе облизнулась. С силой вогнала посох в грязь и, извиваясь змеей вокруг древка, вперилась взглядом в Теслу. Меж тонких губ показался темный острый язык.

Звякнула пряжка ремня. Брюки и белье упали на землю. Стоя обнаженный в полукруге язычников, Тесла спокойно смотрел безумной твари в изборожденное морщинами лицо.

– Чи-истый...

Словно не веря, шаманка снова и снова обходила его. Скрюченные пальцы тянулись к загорелому телу, и я сжимала зубы каждый раз, когда пожелтевший крошащийся ноготь готов был коснуться его кожи – но неизменно, будто в страхе, замирал.

Улуу не верила. Меня тошнило от одной этой мысли, но я ее понимала. Точно так же в нашу с ним первую ночь в старой гостинице я не верила. Не верила, что он чист, потому что невозможно быть чистым в этом мире. Живя в дерьме, волей-неволей заляпаешься.

Бросив последний взгляд на Теслу, уже одевшегося снова, шаманка повернулась ко мне. В сверкающих черных глазах горела жажда, блестела расплавленным свинцом, затапливала их, грозя вот-вот пролиться через край. И еще до того, как Улуу произнесла приказ, ледяным шквалом обдало осознание: сейчас она утолит эту жажду.

– Начинай.

Мое тело застыло, словно скованное разлившимся изнутри холодом. Лишь подрагивали мышцы, будто кто-то колол их иглой. Я смотрела на шаманку, на ее костистое лицо с провалами бешеных глаз, на разбросанные по коже отметины, которые даже самый искушенный взор не принял бы за плод желания украсить, – смотрела на посох, увенчанный мертвым человеческим пальцем, и на еще живые, но такие же черные пальцы, этот посох сжимающие.

Сумасшедшая. Она просто сумасшедшая. Грязная старуха с палкой, свихнувшаяся баба, которую в любом убежище забили бы ногами и которая не стоит и моего мизинца.

Гнев внутри вскипел и опал.

Но мы не в убежище. И посох не в моей руке, а в ее. В ее руках власть. Не потому, что она сильнее, умнее или лучше, не потому даже, что она женщина в этой жалкой пародии на матриархат. Просто потому, что она любит подчинять, а остальные обожают подчиняться.

Вонь и доминантность – ее единственные заслуги.

– Огонь за огонь! Огонь за огонь!

Улуу шагнула вплотную. Громко стукнув, посох упал на землю. Грязные руки рывком распахнули на мне блузку, пуговицы посыпались в пыль, с треском разошлась ткань.

– Огонь за огонь!

Губы шаманки растянулись во влажной ухмылке. Мокрая ладонь поползла по моему животу – от полоски трикотажа на груди вниз, туда, где шрам «адрена» перечеркивал ребра. Заусенцы шершаво царапали кожу.

– С тобойЕму повезло больше, сучка! – Гнилое дыхание ошпарило ухо. – Будешь платить за двоих.

Пальцы ухватили воротник, дернули в сторону, оголяя плечо. Я зажмурилась. Жаркий закатный ветер овевал обнаженную кожу, давно забывшую это чувство.

– И мы возьмем, что нам нужно. Что нужноЕму.

– Огонь за огонь!

Я открыла глаза. Шаманка, жадно щупавшая заглушки имплантов, отдалилась, осталась черным пятном на периферии. Я видела только светлые глаза Теслы. Глаза, в которых застыло бесконечное сочувствие.

Блузка осела к ногам.

– Мы сами выберем, что взять... – прошипела Улуу.

– Святые машины, да зачем они вам?! – вырвалось у меня. – Вы даже не знаете, как ими пользоваться!

Шершавая ладонь ударила меня по щеке. Я рванулась, но скрещенные копья уперлись мне в грудь.

– На крест!

Сразу четверо язычников навалились, схватили меня за руки и ноги. Я извивалась, но жилистые пальцы держали насмерть.Насмерть, насмерть, билось в голове, насмерть...

Не помню, как снова оказалась притянутой к кресту. Плечи и бедра, широко разведенные, ломило, сводило спазмами. Я дернулась, в лодыжки и запястья врезались веревки.

В руке Улуу блеснул короткий кинжал.

– Отпустите! – выкрикнула я. – Нет!..

Грубая пенька полосовала кожу, я рвалась, не чувствуя боли, но зря. Вонючая ухмыльнулась. Шагнула ко мне.

– За милость бога стоит быть благодарной. – Она заткнула клинок за пояс юбки. – А благодарность нужно принимать молча.

Что-то стальное сверкнуло в ее ладони, взметнулся подол, дернулась рука – и мои губы прошила огненная боль. Перед глазами потемнело, на миг я провалилась во мрак, но боль повторилась, снова и снова, выдернув из забытья.

Я попыталась закричать, но не смогла открыть рот. Что-то держало губы плотно сжатыми, что-то жгло их, и этот адский огонь усиливался с малейшим движением, хотя казалось, что дальше уже некуда.

Шаманка отступила. С ее пальцев, сжатых в кулак, срывались капли крови, и сквозь застившие глаза слезы я разглядела стиснутый в грязной руке древний мебельный степлер.

– Теперь ты будешь молчать. – Улуу бросила инструмент в пыль и достала кинжал.

Перед глазами плыло. Я смутно различала фигуру Теслы – его держали двое язычников. Растрепанные волосы золотым нимбом обрамляли лицо.

– Ну что же. – Вонючая вдруг обернулась к нему. – Мои воины здесь ни при чем. Они не коснутся ее, чтобы вы не подняли руку на них. Сделай это сам.

Кинжал дрожал на ее раскрытой ладони. Серебряный блеск отразился в глазах Теслы. Язычники отпустили его, их с шаманкой разделял пятачок утоптанной земли.

– Или ты предпочтешь, чтобы это сделала я? – Свистящий шепот Улуу вторил ветру. – Вы сами рассчитаетесь друг с другом.

Меня трясло. Обрывки мыслей вспыхивали в пустоте сознания:Лекс, Лекс Талионис, они думают, что у нас такой же закон...

Тесла протянул руку. Затянутая в серое ладонь накрыла клешню шаманки, не касаясь покрытой струпьями кожи. Загорелые пальцы, снова окантованные изолентой, стиснули рукоять кинжала.

Око за око... Тайна за тайну, и разве это не так? Разве они не правы?

Он смотрел на меня. Смотрел не моргая, не отрываясь, словно никого, кроме нас, не существовало, словно здесь, на этом лобном месте, мы были одни – одни пред очами неведомого и безжалостного бога. По моим щекам текли слезы, текло горячее и густое по подбородку, лицо жгло, жгло болью и еще сильнее – стыдом. Меня вывернули наизнанку, и вот она я – изуродованная, лишенная голоса, во всей своей отвратительной постыдной правде...

Скажи им! Скажи, что никакого бога нет!.. – молила я взглядом. И в его глазах странным сухим отражением моих слез блестело согласие.

Он понимал меня. Но ничего не сказал.

Кривое заточенное лезвие вонзилось в плечо. Слетела карбоновая заглушка, сорванная с креплений, и мир вспыхнул вторично, но беспамятство не желало спасать. Я все чувствовала. Чувствовала, как немеет рука от плеча и ниже, и как рвутся нейрокабели вместе с приживленными к ним нервами выше, как пульсирует в ключице расплавленный ад, и как заливает все тело раскаленная добела боль...

– Второй.

Лезвие полоснуло по ребрам. И последним, что я увидела, прежде чем отключиться, были светлые глаза с бездонно-черными зрачками, в глубине которых плескалась моя удвоенная му́ка.

Глава 39

Солнце – это то, что убивает

– Ника!.. Ника, Ника...

Мое имя. Мое и не мое одновременно, принадлежащее мне и чужое. Оно звучит снова и снова, вспыхивая ослепительными ветвистыми молниями в черноте.

– Ника, не уходи...

Я здесь... Но губы не слушаются. Молнии сшивают мне рот, вьются вокруг, шипят и постукивают.

– Не уходи...

Вспышки охватывают меня, стягивают руки и ноги, пеленают все тело, превращая в кокон. Серебристый кокон. Он слабо пульсирует. Это сердце. Мое сердце. Оно бьется, трепыхается, пытается прорваться сквозь тугие нити, но они сжимаются все крепче, стискивают грудь, сдавливают голову... Я в плену, тысячи рук держат меня мертвой хваткой – тысячи рук в ветвистых узорах небесного огня. Его огня... Черное небо с колючими венами амальгамы... В серебряных жилках пульсирует моя жизнь. Слабее... Тусклее... Тоньше...

Молнии вспыхивают в последний раз и затухают. Наступает тьма. Мое сердце останавливается.

– Ника!..

НИКА... Ника... Ника...

Солнечное эхо разрывает пустоту. Тьма вспыхивает янтарем. Огненные росчерки прорезают ее, кромсают на куски, оставляя на черном небосводе реки лавы. Его огонь, его... Небо опрокидывается, и лава вливается мне в грудь.

Блеск. Мерцание моего имени... Ни-ка, Ни-ка... Перестук стрелок хрономера, едва уловимый, нарастает, разбухает, как пузырь, наполняется гулом и объемом. Он вбирает меня в свое ритмичное естество, и тело начинает пульсировать вместе с ним, с этой плотной массой золотистого звука. В алом золоте дрожит моя жизнь.

Мой собственный огненный бог...

Тьма наливается солнцем, рассеивается... и исчезает.

Я открываю глаза – и вижу закатное пламя радужки, в котором тают угольки тьмы.

Дождь. Он стучит по крыше. Барабанит тонкими пальцами о жесть, настойчиво и дерзко, врывается в горячий сон. Вязкий мрак отступает, прореживается рыжими пятнами. Дождь не умолкает – все громче и громче, так что жесть раскаляется и начинает плавиться, испуская горький запах дыма и невыносимый жар...

Я разлепила веки. В воздухе стояла легкая серая пелена, отчетливый дымный душок вползал в ноздри. Где-то рядом горел костер – сквозь поволоку я различала оранжевые отсветы на стене, на редких сохранившихся деревянных плашках, за которыми поблескивал металл. Я хотела повернуть голову, чтобы увидеть пламя, но в глазах потемнело от обжигающей боли.

Все тело горело, будто огонь развели прямо подо мной. Краем мутного сознания я удивилась, почему не пахнет жженой плотью. Стены уходили вверх, наклоняясь друг к другу, и где-то в недосягаемой выси чернел круг ночного неба. На нем мерцала единственная звезда.

А потом небосвод заслонило лицо Теслы. Он что-то сказал – но тугой звон в ушах превратил слова в пыль. Я с усилием качнула головой. Каждый мускул словно вывернули наизнанку. Кожа казалась изодранной пылающей оберткой, на которой не осталось ни единого целого дюйма. Я не могла взглянуть на себя, не могла пошевелиться. В памяти вдруг всплыл убитый пленник – отвратительная розовая плоть, – и к горлу подкатил тошнотворный ком страха. Глаза защипало, по щекам покатились прохладные струйки. Губы пронзило – резкой, мучительной соленой болью, – и я все вспомнила. А потом слезы ненависти, гнева и стыда лились без остановки.

Солнце – это то, что убивает

Тесла отирал их рукой. Капли и ручьи впитывала серая ткань глов, становясь черной. Его лицо будто плыло надо мной. Глаза... Светлые, полупрозрачные... Золотые.

– Я думал, что потерял тебя, Ника... – Эти невероятные глаза блестели. – Твое сердце не билось почти четыре минуты. Я все расскажу, – ответил он на мой вопросительный взгляд, – но позже. Сейчас мы в безопасности. Это старая градирня. Здесь можно остаться на несколько дней.

Мне столько всего хотелось у него спросить – и столько сказать. Но я по-прежнему оставалась нема. В бушующем пламени, охватившем тело, ярко вспыхивали отдельные очаги: лицо, левое плечо, подреберье.

– Я унес тебя так далеко, как смог. Чертовы ублюдки тащились за мной до самой границы своей земли. Наверное, надеялись, что я упаду. Будь они прокляты!.. Нет, не важно, – перебивал он сам себя, – просто расслабься...

Его голос уплывал куда-то вдаль.

Тесла...

Горячие руки осторожно распахнули лишенную пуговиц блузку, и я зажмурилась до рези в глазах, представив,что он видит... Я не могла взглянуть ему в лицо. Больше – не могла.

Тонкие, невероятно чуткие пальцы ощупывали плечо там, где клинок вошел в «Симбэкзо», лишив руку способности двигаться – и, возможно, навсегда. Тесла был поразительно аккуратен – сквозь горячечную дымку пробивалось тупое удивление, как могут эти пальцы, еще недавно державшие глок и отправлявшие в небытие мутов, стать настолько нежными. Кракеры... Те из них, кто мог себе позволить редкие старинные книги по медицине, были так же нежны.

Может быть, он тоже кракер. Мысли текли вялым потоком, как загустевшая на морозе вода. Может быть, может быть... Удивительный, уникальный кракер, который не знает ничего о кавитаторах...

Глаза жгло. Не в силах дольше сжимать веки, я подняла взгляд.

Тес-сла...

Закушенная губа, блестящий бисер пота на лбу. Обнаженные руки в закатанной до локтей рубашке – и вязь символов на предплечьях, новая, сложная, ало-блестящая. Та вязь, которой не было, пока мы не попали к безумным язычникам. Вплавленный в кожу металл.

Огненный бог...

– Я отдал этим сумасшедшим только заглушки с акумами и несколько фрагментов кабелей. – Размеренный голос резонировал в груди совсем не размеренными, сбивчивыми и втрое ускоренными ударами. – Их тупость сыграла нам на руку – этого было достаточно, а когда они увидели кровь, то и вовсе потеряли голову... Я постараюсь восстановить твои импланты. Не знаю как, но знаю, что это возможно.

Восстановить... Мне захотелось рассмеяться. Он шутит? Чем заменить разорванные нейрокабели – честным словом? Чем спаять разбитые контакты на платах – тлеющим углем?

У нас не осталось ничего. Ни оружия, ни бензина, ни даже запасной одежды. Тесла снял рубашку, и ткань сухо затрещала под его пальцами. Почти половина подола ушла на перевязки. И каждый раз, когда мягкий холст туго ложился на пылающую рану, я беззвучно кричала – от бессилия и отвращения к себе, от собственной бесполезности. Если бы не я... Если бы не я, он бы ушел просто так. Я не купила ему свободу, о нет – «отмеченного богом» язычники отпустили бы задаром. Он ушел бы, не волоча на себе бесчувственное тело, не выматываясь, не тратя время на меня, он бы отдохнул, да даже его рубашка была бы целее...

Солнце – это то, что убивает

В памяти всплывали лица – тех, кто погиб, встретившись со мной. По моей вине. Мальчишка-нафтер, так глупо бесивший меня своей дерзостью. Наивная и добрая Ньют. Если бы не я, они остались бы живы. Тайфун не застиг бы маленькую хозяйку большого дома – ей ни к чему было бы бегать по лестницам, она нашла бы укрытие заранее, так же заранее, как знала о приближающейся стихии. Ублюдки Немого не тронули бы пацана, и он не валялся бы под равнодушным небом, лишенный и жизни, и машины, и его лукавое лицо не глодали бы шакалы – а, возможно, целовала бы сейчас какая-нибудь маленькая чумазая дизельщица... Нет, не тайфун и не громилы Немого убили их. Их убила я.

Я.

Я... Святые машины, как больно...

– Потерпи, еще немного потерпи, Ника.

Не знаю, почему я не отключилась. Возможно, от злости – черная, как нефть, злоба затопила меня всю, поднимаясь откуда-то из глубин души, из давно забытых и похороненных воспоминаний, претензий и неудач. Организм с перебоями, но вливал мне в кровь дозы адреналина, с трудом справляясь без привычного «адрена», сердце судорожно вздрагивало, и я распахивала глаза, когда по телу катилась ледяная волна.

Тесла, Тесла, Тесла...

Сияющие контуры лица. За его спиной – отчаянно слепящий огонь. А в моей груди – такой же отчаянный страх, ведь этот свет посреди ночи – верный маячок для каждого, кто захочет войти без спроса.

А мы... без спроса...

Кашель с привкусом крови. Горящие пальцы тут же – у губ. Сложенная ковшиком ладонь. Морозная прохлада талой воды.

– Я промою рану, – продолжал Тесла. Я чувствовала его легкое дыхание на своей коже, веяние жара от его рук на ребрах. – Найди еще немного сил, ладно?

Я промычала что-то утвердительное. И сжала в кулаке полу куртки.

Это оказалось труднее, чем я думала. Намного труднее, и не потому, что мне было больно. Я давно стала одним сплошным комком боли. Но каждое его прикосновение будто рвало клещами. Нет, он был бережен и нежен. Но еще несколько часов назад эти же руки разрезали мою плоть. Эти же пальцы сжимали кинжал, впивавшийся в мое тело, и тело до сих пор все помнило. Слишком свежо было ощущение вырываемых из меня наживую частей – не моих, но ставших моими, сросшихся со мной. Слишком близко – чувство того, как тянутся кабели, оплетенные нервами и сосудами, как они лопаются, как рвутся капилляры, трескается кожа, расходятся мышцы...

Руку вдруг свело спазмом. Я шевельнула кистью. Под пальцами было горячо и липко, на ладони прощупывались мокрые лохмотья кожи. Я сглотнула.

– Осталось последнее, – донесся голос Теслы. – Еще чуть-чуть...

Найди еще немного сил. Найди... И я находила. Не знаю откуда – выгрызала из собственной души какие-то мне самой неизвестные ресурсы. Казалось, я выжата досуха, но слезы все текли и текли. И я держалась, выворачивая и пожирая себя ради себя же. Но прежде всего – потому, что так просил он. Потому что это я все еще могла для него сделать.

– Мне нечем перекусить скобы... – Тесла лихорадочно-растерянно рылся в карманах брюк. – Проклятье...

Я медленно подняла правую руку, касаясь его запястья. Колючая пружина боли, едва сжавшаяся, снова распрямилась, выстреливая. В глазах почернело, их застило дымкой. Но я упрямо не опускала ладонь.

Солнце – это то, что убивает

Тесла остановился, в золоте радужки заплескался вопрос.

Из горла вырвались то ли стоны, то ли жалкое мычание. По щекам вновь побежали злые слезы, от которых жгло глаза, жгло всю кожу, и так измученную безжалостным солнцем. Я отвела его запястье и жестом освободившейся руки попросила остановиться. Выше ладонь никак не поднималась – я не могла указать на свой рот, просто не могла, как будто вместе с «адреном» из меня вырвали какой-то блок питания, вырвали и растоптали, как шаманка – сигналку, мой источник сил.

– Хорошо, – кивнул Тесла. – Ты что-то придумала.

Он не стал спрашивать что, и от этой простой заботы внутри все перевернулось. Сердце сжалось, в глаза будто сыпанули острых лезвий.

Малейшее движение обжигало огнем всю нижнюю часть лица, сквозь плотно стиснутые губы сочилась кровь – во рту горел ее лихорадочный привкус. Медленно разомкнув зубы, я коснулась языком передних резцов. Язык дрожал, противная дрожь охватила и всю нижнюю челюсть. Я чувствовала, как трясется подбородок, как текут слезы, капают на пол со щек. Глубоко вдохнуть, чтобы побороть дрожь, никак не получалось – только порывистые короткие вздохи, частые и неровные. Я словно пыталась дышать в комнате, откуда выкачали весь кислород.

Пальцы судорожно дернулись, когда язык коснулся загнутого края скобы, нащупал заусенцы на кромке. Огонь разлился по губам, превращая их в раскаленную лаву, в пылающее озеро кислоты. Впиваясь ногтями в ладонь, я еще сильнее разомкнула зубы и зацепилась верхним резцом за нижний загнутый край проклятой железки.

На то, чтобы распрямить его, ушла вечность. Упираясь языком в нижнюю губу, я сжимала зубами колючий кусок металла и тянула его, тащила, гнула. Кислый вкус железа мешался со вкусом крови, я сглатывала ее, кашляя, и снова тянула. По подбородку текло, блузка стала мокрой. Металл скрипел на зубах, визжал, сопротивляясь. Что-то треснуло и царапнуло десну, язык наткнулся на сколотый край зуба, и в этот момент проклятая железка наконец подалась.

Трясущейся рукой я коснулась скобы. Горячая липкая сталь на моей коже. Вздохнула. И потянулась языком к второй железке.

Он все это время смотрел мне в глаза. Не отводил взгляд, редко моргая. Сжимал мою безжизненную левую кисть в своих раскаленных ладонях. Я не могла отвечать ему тем же. Внутри все мертвело от боли и стыда, заставляя смотреть мимо, и лишь мельком я видела, как темнеет его радужка, словно тускнеет бесценное золото, оставленное на произвол времени.

Я накрыла правой ладонью его руки. Земля подо мной уплывала в бесконечность, далекое небо качалось и вертелось, и только эти горячие сплетения пальцев, изящные, чуть шершавые, оставались надежными, неподвижными, уверенными. Настоящими.

Лужица талой воды блестела на полу. Я уставилась на нее. Плоский полированно-черный овал двоился в глазах. Я не могла даже выпить – не ради притупления боли, но чтобы унять чертов стыд. Я ничего не могла. Я просто распласталась среди глины, мусора и каких-то железных обломков – жалкая, искалеченная, в грязной разодранной блузке, с перемазанным кровью изуродованным лицом, бесстыдно выставленным напоказ. Если бы сейчас разверзся ад, я бы нырнула туда, не задумываясь, – лишь бы скрыться от этих внимательных глаз, от этого взгляда, полного сострадания, ни капли которого я не заслуживала.

Наконец последняя железка подалась.Тяни, беззвучно сказала я.

Руку что-то мягко качнуло. Я разжала онемевшие пальцы и опустила взгляд.

На запястье Теслы наливались темным размытые следы. Кривые бороздки прочертили кожу, и в них уже выступали бусинки крови – аккуратные ровные цепочки бесценных рубинов. Я подняла ладонь – полукружия ногтей обводил алый ободок.

Солнце – это то, что убивает

Прости... Слово так и осталось непроизнесенным. И без того пылающие губы обожгло новой волной пламени, я прижала руку к лицу, чувствуя, как сквозь пальцы струятся соленые слезы и соленая кровь.

– Ника... – Ладонь, опустившаяся на мое плечо, была теплой даже сквозь блузку. – Давай закончим.

Я мелко кивнула, отнимая руку от лица. Закрыла глаза.

И сжалась, когда пальцы, коснувшиеся моих губ, показались прохладными. Но они не дрожали. Я чувствовала малейшее их движение. Как они взялись за скобу. Как стиснули ее. Как дернули...

Мир вспыхнул пламенем. Перед зажмуренными веками разлился пожар, алая волна затопила сознание, стремительно темнея. Я вздрогнула и полетела в черную пропасть.

Должно быть, обморок длился недолго. Когда я сумела открыть глаза, вверху все так же покачивался непроглядный лоскут неба. От мерных качаний меня замутило, и я снова зажмурилась. Под веками плыли цветные круги.

На губах разливался вкус влаги и крови. Я шевельнула верхней – совсем слегка. Сквозь тупое онемение пробилась свежая струна боли, но движениям больше ничто не мешало. Поверх рта ощущалось что-то мягкое и влажное – наверное, смоченная талой водой ткань.

Спине было жестко. Под ладонью холодил шершавый пол. Почему-то мерз живот – я чувствовала кожей касания сквозняка.

– Постарайся ничего не говорить какое-то время, – донесся, как сквозь вату, голос Теслы. – Я остановил кровь, но проколы еще свежие. Придется помолчать, чтобы затянулись. Просто здорово, что ты не сможешь мне возражать, правда?

И весь ужас, злость, ненависть и вину будто смыло, смело теплым ветром. Пришлось сделать усилие, чтобы не рассмеяться. Я плотно сомкнула губы, готовые растянуться в жалкой улыбке.

– Вот и все, – произнес Тесла, – отдыхай.

Его пальцы в последний раз коснулись меня.

– Тесла... – хрипло рванулось из груди.

Я должна была это сказать. Назвать его имя. Единственное, еще имеющее смысл.

– Да, Ника?

– Спаси... бо... – выдавила я.

Горячая рука накрыла мою ладонь.

– Держись, солнце.

Солнце.

Я вздрогнула.

Ты зовешь меня солнцем... Но солнце – это то, что убивает.

Глава 40

Идут другие

После перевязки стало чуть легче. Терзавший тело огонь немного утих, я даже смогла пошевелиться и наконец-то разглядеть костер. В нем полыхали одинаковые по размеру дощечки, в которых без труда угадывались плашки со стенной обшивки. Никаких камней или другого подобия очага – просто набросанные в кучу деревяшки. Костер явно был сложен наспех. Несколько плашек все еще валялось поодаль.

Безумные мрази оказались настолько щедры, что оставили нам нашу одежду. А вместе с ней – спрятанную в кармане зажигалку. И зашитый в подкладку запасной акум.

Ветровка, куртка и даже штормовка все еще были на мне – укрывали от холода, расправленные поверх изуродованной блузки, скрывшей не менее изуродованное тело. Градирня выглядела монолитной. Листовой металл наружной обшивки, проглядывавший сквозь деревяшки, по виду казался сплошным. У подножия исполинской круглой стены жестяной лист был отогнут и потом возвращен на место – неровная полоса разреза змеилась по тусклой стали.

Возможно, из этой полосы поддувало. А может быть, тело в конце концов дало сбой – на смену жару пришел озноб. Я вздрагивала под ворохом одежды, и веявшее от костра тепло лишь усиливало ощущение зябкости.

Тесла сидел у огня, подбрасывая в голодное пламя новые деревяшки. Он снова был одет в рубашку, разодранный подол которой пришлось связать узлом. Блики огня играли на покрытой царапинами коже.

Она оказалась теплой – еще более теплой, чем помнилось, – когда он подошел и лег рядом, осторожно обнимая меня. Его плащ снова служил нам постелью, но на этот раз постель не могла быть свидетельницей ни поцелуев, ни тесных объятий.

Тесла аккуратно подложил правую руку мне под голову, левую бережно кладя на живот. От его кожи шел жар – там, где она касалась моей, словно вспыхивали угли. Он ничего не говорил, его лицо казалось спокойным, едва ли не безмятежным. И эта спокойная уверенность вливалась в мою измученную душу, как тепло – в истерзанное тело.

Значит, все не так уж и плохо. Не так уж серьезно. Потерянный акум – ерунда. «Симбэкзо» можно восстановить... Правда, не знаю как, если у нас нет ни кабелей, ни инструментов, если все, что у нас осталось, – это мы сами...

Я наклонила голову вбок и прислонилась щекой к груди Теслы. Мягко прошелестела возле уха ткань. И сквозь рубашку я услышала частый стук его сердца. Сердца, которое билось так, как может биться в сильнейшем волнении – но не в минуту безопасного отдыха.

И, несмотря на тепло, меня снова начало трясти. Он бы не стал так переживать, если бы повреждения не были серьезными. Бессмысленно волноваться из-за пустяковых ранений. Я могла задать вопрос, но уже догадывалась, что он мне солгал. Язычники не просто увидели кровь – они увидели много крови.

Тесла продолжал обнимать меня, согревая, но теперь я ощущала, как подрагивают его руки. Я не знала, что будет со мной, и еще хуже становилось, когда по едва заметной неуверенности касаний я понимала: не знает и он. И его неуверенность была страшнее всех язычников, вместе взятых.

Впервые с того момента, как острие кинжала коснулось плеча, в сердце вместе с этим безумным перестуком закралось сомнение, что мои глаза увидят следующее утро. А еще – что я заслуживаю это утро увидеть, а моему спутнику стоит обо мне волноваться, даже если я действительно скоро умру.

Но я выжила. Выжила, чтобы смотреть в его лицо – снова и снова. Заново, будто впервые, изучать каждый шрам, каждую крохотную морщинку у глаз, не претендуя на понимание чего-то большего. Я не задавала вопросов – запекшиеся кровавой коркой губы не позволяли мне этого сделать. Спеленутая, будто сказочная мумия, я лежала и ждала момента, когда рассыплюсь в прах. И была не против – если в час угасания мира передо мной будет он...

Но мир не угас. Мир напоминал о себе – обжигающей болью, холодным касанием у губ, терпкой соленой влагой на щеках. Знакомым дыханием. Звуками глубокого голоса. Едва заметным мерцанием огня в ночи.

Мир проносился мимо, оставляя фрагменты впечатлений, и я бережно впитывала их, плывя в пустоте.

Но всему приходит конец.

Когда я открыла глаза, был день. Блеск синего осколка неба, непривычно яркий, больно резанул, и я не сдержала звериного стона, вздрогнув от ржавой хрипоты этого звука.

– Ника? – Тесла появился в поле моего зрения, заслонив режущий свет. – Наконец-то...

– Я... напугала тебя.

Мне вдруг стало нестерпимо стыдно. Лицо пылало, пылало все тело, и лишь где-то глубоко внутри угрюмым комком затаилась холодная злость.

– Ничего. – Тесла наклонился ближе. Его пальцы аккуратно поддели с моего лба нагревшуюся влажную ткань.

Я порывисто дернулась, непослушное тело ответило взрывом боли. Левое плечо вспыхнуло пламенем, но мне было все равно – я видела только его глаза. Его светлые, светлые, солнечные глаза – прямо перед моими.

Я закинула ему на плечо правую руку – неловкую, будто чужую. Он нагнулся, мягко, бережно опуская меня обратно на плащ.

– Не вставай.

Его губы – сухие, чуть солоноватые – не изменили вкуса. Остались прежними. Останутся такими, сколько бы декад ни прошло. Сколько бы гнутых железок он из меня ни вытащил.

– Я не могу...

Попытка подняться оборвалась кашлем от накатившей тошноты.

– Конечно, можешь. – Тесла присел рядом. – Это не обсуждается.

Но я действительно не могла. Не могла просто лежать и ждать. Он должен был идти, двигаться дальше, а не сидеть здесь. Со мной. Я больше не была в состоянии помочь ему – ни в чем. И вовсе не потому, что язычники забрали наши акумы и ему нечем было платить мне. Он уже заплатил сверх меры – куда больше, чем я сумела бы ему вернуть. И продолжает платить, выдавая незаслуженные авансы. Каждый глоток воды, каждый осторожный поцелуй.

– Я больше не могу быть твоим проводником.

Слова дались труднее, чем я думала. Но они должны были прозвучать, он должен был их услышать. Понять, что теперь каждый сам за себя. Кто не может выполнять свою задачу, свою функцию – остается, как говорили раньше, за бортом.

Брови на загорелом лице слегка приподнялись:

– Вот как?

– Я плохо стреляю с правой, – ответила я на не заданное «почему», – да и все остальное делаю тоже не очень. И не желаю быть тебе обузой. Этот край и так опасен.

– Да, я заметил. – Улыбка-молния проскользнула по губам Теслы. – И все же мне казалось, что в последние дни это я веду нас, а не ты.

Такого я не ожидала. Сердце дрогнуло и на секунду запнулось, не сразу восстановив уже привычный рваный ритм. Значит, все это время я была бесполезна. Но зачем?..

– Ника... – Тесла оперся на локоть, и его лицо оказалось прямо перед моим. – Ты мне нужна.

– Для чего?

Вышло жалко. Так спрашивают о чем-то плохом. Человек нужен всегда для чего-то – чтобы показывать дорогу, убивать мутов или служить расходным материалом, жертвой бездушному богу.

Улыбка исчезла. Медово-прозрачные глаза сверкнули. В них отразилось то, о чем думала я сама:обязательно должна быть причина.

– Причина не обязательна, Ника. – Теплое дыхание ласково коснулось щеки. – И мне очень жаль, что ты считаешь иначе. Ведь того, кто так думает, никто никогда не любил.

И, прежде чем я успела возразить, Тесла отстранился. Блеснули зубы, в уголках глаз собрались крохотные лучики.

– И ты еще пригодишься мне как проводник. А иначе стал бы я с тобой тут сидеть?

Я невольно улыбнулась, но тут же заставила себя сжать губы – еще до того, как их прошила боль. Представление о том, кактеперь выглядит моя улыбка, работало лучше всяких рецепторов. Я потянулась к вшитому в куртку акуму. Привычка хранить такой запас – давняя, ставшая чем-то само собой разумеющимся – не подвела. Если здоровье и жизнь зависят от коробочки с электролитом, совсем не трудно всегда носить ее с собой. Зашить в подкладку – самый примитивный и в то же время самый надежный способ, надежнее только в себя. Впрочем, после язычников я уже не была так уверена в этом.

Конечно, акум наверняка почти полностью разряжен. Но, возможно, мне удастся использовать его хотя бы недолго. Если Тесла сумеет восстановить имплант... Несколько минут в день – этого достаточно, чтобы уцелевшие нервы ниже левого плеча получили стимуляцию. Чтобы у меня остался хоть какой-то шанс не отправиться к кракерам за новой рукой, потому что при всей их нежности стрелять хорошо я больше никогда не буду. А значит, вряд ли проживу долго.

Я стиснула зубы.Естественный отбор. Кто слаб, того сожрут более сильные.

Сумасшедшие подонки забрали себе то, чем даже не смогут воспользоваться. Акумы, запчасти и, что хуже всего, – солнечный зарядник. И теперь меня точно сожрут – если акум не сохранил остатки энергии, если Тесла не починит «Симбэкзо», если не случится чудо...

Громкий удар и гул металла заставили вздрогнуть. Миг – и Тесла был уже на ногах, неслышно подходя к стене, ко гнутому листу железа, служившему нам дверью. Я сжалась. Там, снаружи, кто-то стоял. Я видела тень, просачивавшуюся сквозь зазор.

– Помочь, – вдруг четко донеслось оттуда – как будто говорили специально в эту щель. – Пришли помочь.

Глаза Теслы сузились.

– Вещи, – продолжали с той стороны, – сумки.

– Отогни лист и просунь их сюда, – ответил мой спутник, поднимая с земли заготовленную для костра деревяшку. На одном конце прямоугольной пластины торчал толстый железный гвоздь.

Послышалась возня. Что-то зашуршало, скрипнуло. Тесла встал перед импровизированной дверью, загораживая меня от возможного выстрела. Увенчанная гвоздем плашка застыла в паре дюймов от входа.

Со скрежетом угол жестяного листа загнулся вверх, и в образовавшемся проеме показалась моя сумка. Она плюхнулась на землю, а следом появился и рюкзак Теслы.

– Ваше, – сообщил голос, – вернули.

Я во все глаза уставилась на руку, державшую рюкзак. Кто бы ни решил отдать нам наши же вещи, это точно был не язычник. Свихнувшиеся адепты неведомого божества в угоду ему украшали себя чудовищными рисунками, но их руки, если не считать уродливых швов, были чисты.

Эту же кисть покрывали десятки крохотных наростов. Размерами не больше ногтя, они хаотично рассыпались по тыльной стороне ладони, по пальцам и запястью, напоминая бородавки. Кажется, часть из них пытались срезать – на коже тут и там виднелись подживающие шрамы. Перед глазами вспыхнула ужасная «плантация» – но кто бы ни стоял по ту сторону, он явно пришел сюда сам, чего муты с шишками никак не могли. Пришел и принес наши сумки.

– Что хочешь взамен?

Не выпуская деревяшки, Тесла свободной рукой быстро шарил в рюкзаке. Когда-то бережно собранные вещи летели на пол.

– Ничего, – донеслось снаружи. – Справедливость. Уже.

– Как ты узнал, что это наше?

– Следим. – Голос сделал паузу. – Улуу злые.

Имя шаманки отозвалось внутри колючим холодком. Клубок злости заворочался, разбухая.

– Враги, – продолжал невидимый помощник, – общие.

– Враг моего врага – мой друг, – негромко сказал Тесла.

– Пакость им. – Снаружи то ли кашлянули, то ли хихикнули. – Вещи вам. И вот.

Жуткая рука снова просунулась через отверстие. На шишковатой ладони лежал небольшой прозрачный пакетик. Внутри помутневшего от времени полиэтилена виднелся плотный желтоватый комочек, похожий на воск.

– Лечить, – пояснил голос.

– Спасибо.

С той стороны вздохнули. Послышался шуршащий звук. Тень в проеме качнулась, будто ее обладатель сделал шаг назад.

– Уходите, – донеслось уже тише, – отсюда.

– Почему? – Ладонь Теслы застыла на клапане рюкзака. – Градирни не принадлежат язычникам, они сюда не сунутся.

– Нет. – Голос помолчал. – Идут другие.

Что за «другие», таинственный доброжелатель сообщить не захотел. Он вообще больше не хотел говорить. Потоптался у входа, шумно вздыхая в ответ на терпеливые расспросы Теслы. Возможно, не понимал. Может, не был способен ответить. Он повторял одни и те же слова: «другие», «вещи», «помочь». И все.

Не знаю, кем или чем было это существо. Рука, похожая на человеческую, указывала на то, что наш нежданный помощник – мут. Многие из них не способны говорить, многие даже не понимают им сказанного. Но грань между мутами и теми, кто еще считается людьми, очень тонка. И я скорее сочла бы нелюдями язычников, чем этого добряка.

Он ушел, повторив напоследок: «Другие». Торопливые шаги отзвучали и стихли. Я молча смотрела в хмурый круг неба высоко надо мной.

Наш случайный помощник боялся.

– Всё на месте. – Тесла перенес вещи ближе к костру. – Думаю, в твоей сумке тоже. Язычники не успели порыться. Но самое главное... – В его руке тускло блеснул глок. – Мы больше не безоружны.

– Нам это не слишком помогло в крайний раз, – буркнула я.

С языка едва не сорвалось «последний», но давнее суеверие проводников и разведчиков сработало почти автоматически. Последний раз будет, когда более удачливый собрат снимет вещи с того, что от тебя останется.

– Надо убираться отсюда. – Я вздохнула и пошевелилась. Осторожное движение разлило по телу волну угрюмой боли. Но сознание оставалось ясным, и перед глазами больше не темнело при малейшей попытке изменить позу. Спадал и жар – меня уже не трясло, хотя раны до сих пор жгло словно каленым железом.

Тесла сунул глок за ремень брюк и поднялся. Бросил в костер несколько плашек, подошел ко мне и присел рядом. Откинул куртку с левой стороны.

– Давай-ка посмотрим.

Я уже достаточно привыкла к сумраку градирни, чтобы различить, как хмурятся его брови. Уловить резкую складку на лбу. Тесла порывисто выпрямился, сдергивая с глока подствольник.

– Закрой глаза, пожалуйста.

Я вздрогнула. И закрыла.

Под веками расцвело оранжевым. Горячие пальцы нежно-нежно коснулись пылающего плеча. Чуть повернули – оранжевое качнулось в сторону.

– Может, расскажешь? – спросил Тесла.

– О чем?

– Об этом. – Легкое касание у левой ключицы – там, где металл бионики переходил в живую плоть. – По доброй воле такое не ставят.

– Все настолько плохо? – попыталась отшутиться я.

– Могло быть и хуже. – В его голосе проскользнуло – сожаление? Насмешка? Или нечто от того и от другого?.. – Просто расскажи.

И я рассказала.

Глава 41

«Сверни или столкнись»

Это случилось летом. Стояла неимоверная жара. По такой жаре никто никуда не ходит. Клиентов нет, нет и жратвы. Лето – мертвый сезон, еще более мертвый, чем все остальные. Условное лето, конечно. Раньше деление на времена года было оправданно, но сейчас оно скорее дань традиции. Когда жарит так, что плавится железо, тогда и лето. Вот и все.

Я пришла к Пустынным Лори. Эта банда вроде как поддерживает нейтралитет. У них нейтралитет – это если ты сохраняешь себе не только жизнь, но и половину хабара. Так себе правила, но получше многих.

Лори владеют баном. Да что там, у них лучший бан на всю ближайшую пустошь вплоть до «красной» зоны! Старый (а новых и не бывает, ага), потрескавшийся, но – эксклюзив! – с сохранившимся ограждением. Бан Лори знают все. А всё потому, что ограждение на нем прерывается аккурат в середине – и ровно настолько, чтобы успеть отвернуть руль. Здесь играют в «Сверни или столкнись». В самую красивую версию – с исходом в последний момент.

Машин у Лори завались. Горючку им поставляют нафтеры в обмен на халявный просмотр игр и кое-какие поблажки относительно добычи. Поговаривают, нафтерам даже разрешают свободно провозить весь хабар, требуя с них только долю бензина. Дольче вита.

В общем, я пошла к ним, чтобы подзаработать. Летом – самый пик игр. Желающих море, и никто тебя не спросит, кто ты и откуда. А мне как раз было важно, чтобы не спрашивали.

Машина досталась такая себе – убитый «Форд-Эскорт» без дверей и багажника. Ну, на багажник плевать, а вот двери... На двери, в общем-то, тоже плевать. Я никогда не сворачиваю, так что пусть о дверях беспокоятся лузеры.

Раскатку Лори не разрешают. Каждый литр бензина на счету. Ходят слухи, они вынимают из всех игровых машин бензобаки и армируют их, чтобы потом горючку сливать из того, что от этих машин останется. «Ни капли на землю» – так вроде пустынники говорят. Это был первый раз, когда я у них играла. Первый и последний.

Машины выкатывают перед самым началом. Пять минут на «распробовать» у тебя будет, а потом дают старт. Кто не стартовал по знаку – проиграл. У них вышки на обоих концах бана. Сигнал подают гонгом, а синхронизатор один – он же судья. Торчит на своей колокольне аккурат напротив середины. Там какая-то хитрая система зеркал – судья дает знак, оба Лори на вышках его одновременно получают и бьют в гонг.

Ну ладно, я опять отвлеклась. В общем... Машину соперника ты тоже не увидишь, пока она не появится перед тобой. Слыхала я, что некоторые банды дают гонщикам разные тачки – смеха ради. Одному внедорожник, а другому что-то совсем мелкое. Мол, так азарта больше у публики. Да чтоб их свистуном по мозгам...

Не знаю, может, Лори тоже из таких. Но мне повезло... Если всю эту хрень вообще можно назвать везением.

Моему оппоненту досталась машина примерно того же класса и тоже без дверей. Лобовые стекла, да и задние у обоих авто отсутствовали как данность, так что внутри все безжалостно продувалось. Что такое ветер пустошей – ты знаешь. Но никого это не останавливало, так почему должно было остановить меня? Я была на мели, и мне срочно требовались акумы.

У меня неплохо получалось поднимать на «Сверни или столкнись». Не знаю почему – вернее, тут как раз все просто: я никогда не сворачивала. Но вот что мешало мне дернуть руль в последний момент, когда капот встречной машины уже готов был размазать мою таратайку, – объяснить не смогу даже при большом желании. Наверное, мне просто было все равно.

Оппоненты сворачивали. С визгом и воплями убирались с дороги, обычно – в кювет, а я пролетала там, где только что были их драндулеты, едва не цепляя крылом машины трусливые железные задницы. Безоговорочная победа. Правила просты как выстрел: кто свернул – тот проиграл. Победитель получает все добро проигравшего и немного из того, что зрители поставили на кон. Если свернули оба, то уйдут ни с чем – заложенный хабар отойдет банде в качестве платы за игру. А если столкнулись – что ж, тогда все плюшки достанутся выжившему. Впрочем, на практике награждать некого. Игровые машины даром что не разваливаются на ходу, и пережить скоростное лобовое столкновение на моей памяти еще никому не удавалось. А если бы и удалось, я бы, пожалуй, самолично пристрелила несчастного – никакой хабар не окупил бы восстановление того, что осталось от человека.

Ставки не бывают скромными – большинство зрителей принадлежат к банде, на чьей территории идет гонка, а члены банд никогда не бедствуют. Впрочем, немало появляется и пришлых, пытающихся разбогатеть, не рискуя жизнью. Трусливые ублюдки. Им достаются крохи с общего стола. Многие уже знают, на кого нужно ставить, и выигрыш всегда незначителен, когда побеждает любимец публики. Но даже если выигрывает андердог, пролетая мимо ушедшей в канаву машины фаворита, немногие поставившие на него все равно получают ничтожно мало. Большую часть как мзду за развлечение берет себе банда. Победителю гонки тоже, впрочем, полагается «налог», но в куда меньшем размере. Главари банд уважают отчаянных солдат удачи, готовых рисковать собой ради хабара. Они и сами такие.

Банда обеспечивает прикрытие игрокам, но лишь до того, как объявят результат. Что случится потом, никого не интересует. Формально на территории банд запрещены разборки, но в реальности этот пункт закона никто и никогда не соблюдает. Победителя могут ограбить сразу после раздачи призов, обычно – приспешники поверженного труса. Проигравшему нередко хотят вломить поставившие на него. Это грязная игра. Хотя разве сейчас есть иные?

Я всегда очень щепетильно выбирала соперников, оценивая, что они готовы заложить. Рисковать жизнью ради пары ржавых жестянок не хотелось. Может, в этом и заключался мой секрет – на кону всегда лежало достаточно для того, чтобы я готова была выжимать газ до последнего.

Впрочем, наверняка мои оппоненты так же оценивали меня.

Прийти и заявить о своем желании сыграть может любой. Пропуском на игру служит добро, и чем больше ты принес и готов выложить, тем привлекательнее становишься в глазах возможных противников. Они роняли слюни, глядя на мою защитную ленту, на вальтер, на потрепанную, но еще прочную сумку. На акумы, консервы, на ботинки с обитыми металлом каблуками. Я была лакомым кусочком – на первый взгляд. Но об этот орех многие сломали зубы.

Столкновений в моей «карьере» было всего два. Оба – по глупости оппонентов. Вместо того чтобы, как положено правилами, свернуть, они бросали руль и выпрыгивали. Наверное, думали, что так обдурят систему – мол, не свернул, значит, не проиграл. Чушь. Для победы ты должен оставаться за рулем. И я оставалась.

В первый раз соперник сбросил скорость задолго до того, как наши машины сблизились. Я решила, что это обманный маневр, – и до последнего держала ногу над педалью тормоза. А когда наконец вдавила ее в пол, стрелка спидометра оказалась уже за сотней. У меня было всего несколько секунд, чтобы либо свернуть, проиграв, либо надеяться, что рассохшиеся колодки сработают на экстренное.

Они сработали. Машины сочно «поцеловались» лоб в лоб, но к тому времени мой железный хлам хорошо замедлился, протащившись по асфальту несколько десятков ярдов с полностью заблокированными колесами. Когда я выбралась из-за руля, стертые почти в ноль покрышки еще дымились. А толпа болельщиков уже перелезала через земляные насыпи по краям бана, чтобы вытащить из второго авто незадачливого водителя. В его сторону летели куски сухой грязи и смятые жестянки. Несколько человек направились и в мою сторону, но путь им преградили охранники из числа бандюков. Никаких разборок, пока не объявлен итог. И очень вовремя, потому что защищаться мне было бы нечем – оружие на время игры оставалось у распорядителя, чтобы не вводить игроков в соблазн пристрелить оппонента сразу после старта или продырявить ему колеса в надежде, что этого в горячке гонки никто не заметит. А такие случаи бывали.

Результат огласили быстро. Мой соперник нарушил правила – на бане запрещалось останавливаться, пока идет игра. Только притормаживать или разгоняться, ну и сворачивать. Попытка перехитрить организаторов вылилась для этого балбеса в очень неприятные последствия – говорят, его забили камнями разозленные зрители, поставившие на него. Не знаю, правда это или нет. Я убралась оттуда, как только получила свой выигрыш – и вальтер, обеспечивший мне относительно безопасный отход.

Во второй раз мы столкнулись потому, что оппоненту пришла в голову светлая мысль выскочить из машины посреди бана. Видимо, неожиданное появление мысли в пустой башке он счел чем-то вроде знака свыше и незамедлительно ему последовал. Лишенный управления автомобиль развернуло поперек трассы, и у меня не осталось выбора. Ясно было, что соперник проиграл, но сворачивать точно не стоило – по обеим сторонам бана лежали глубокие колеи, наполненные комками высохшей рыжей глины. Машина в такой колее точно перевернулась бы, а там недолго и шею себе сломать.

Я утопила педаль тормоза, но удар все равно вышел неслабым. Помню, на какое-то время я даже вырубилась. А очнувшись, обнаружила, что едва могу двигаться. Неудачное столкновение машины с машиной, а мое – с приборкой сломало мне ключицу, и я, пока валялась в беспамятстве, потеряла прилично крови.

Именно после того случая я и поставила себе «адрен». Расхожее название прилепилось к импланту да так и осталось, хотя эта вещица не только стимулирует выработку адреналина, но и впрыскивает в кровь массу самой разной дряни, в том числе помогающей оставаться в сознании и уменьшающей боль. Не полезно, зато практично – много ли толку от здорового тела, если во время обморока его сожрут какие-нибудь шакалы.

Я снова отвлеклась, да? Ладно... Когда-нибудь надо перейти к сути.

Когда-нибудь нужно все рассказать.

Итак, у нас было по тачке. По сумке добра, уже лежавшего на кону – на огромной бетонной тумбе, высившейся за колокольней судьи. По большому желанию победить. И один длинный бан на двоих. Где-то на середине мы должны были встретиться, и кто-то из нас должен был свернуть. Ничего особенного – кроме ограждения высотой в ярд, заключившего бан в свои железные объятия.

Его звали Горан. Моего оппонента. Ну да это ты уже знаешь. Его звали Горан, и он свернул.

Я догадывалась, что так будет. По его лицу видела, что он трус – пусть и не бедный, но трусам тоже иногда может везти на хабар.

Понятия не имею, зачем Горану понадобилось участвовать в гонке. В деньгах он точно не нуждался – выставил на кон такое, что я сначала и глазам не поверила. Выставил легко, как будто плюнул и растер. Вот тогда-то мне и стоило насторожиться. Наверное, жадность затмила мой разум.

Я считала его просто удачливым барыгой, не особо заботясь о том, чтобы узнать правду. Какой смысл знакомиться с тем, кто тебя ненавидит – и кто окажется в канаве через несколько минут?

И это был мой первый просчет.

Ведь знай я, что Горан – брат одного из самых известных бандюков в окрестностях Лихо-Топи, то подумала бы трижды, стоит ли с ним гоняться. Лучше умереть от голода, чем быть заживо расчлененной.

Но я не знала. И игра началась.

Я угадала: он струсил. Но, видимо, в нем все же был какой-то стержень, потому что он свернул в самый последний момент, когда до столкновения остались считаные дюймы.

До сих пор помню его глаза – наполненные ужасом и безнадегой. Так смотрит тот, кто слишком поздно осознал,что именно поставил на кон.

Эти глаза снятся мне по ночам... В те долгие смурные ночи, когда над горизонтом сгущаются тучи и плечо начинает ныть особенно сильно.

Он погиб быстро. Мгновенно, как позже рассказали мне Лори. А я выжила – и это был тот самый случай, когда живые завидуют мертвым. Потому что на самом деле я просчиталась дважды.

Железное ограждение бана превратило обычное столкновение в мясорубку. Если бы не проклятый металлический забор – машина Горана улетела бы в кювет, пусть даже и зацепив мою, пусть даже мы улетели бы оба, но остались бы живы. А так...

Пустынники рассказывали, что, когда обе машины наконец остановились, зрители не сразу подошли к месту аварии. Не верилось, что в исковерканных металлических скелетах, которыми стали два седана, мог остаться кто-то живой. Машины швыряло между железными лентами ограждений целую вечность – так мне говорил кракер Лори. Именно он первым перебрался через забор, именно он нашел труп Горана со сломанной шеей и расплющенными ногами – моего соперника вышвырнуло в проем лобового стекла. И именно он обнаружил во второй машине меня, зажатую между креслом и тем, что осталось от рулевого колеса. Мои пальцы намертво сжимали истертый пластиковый обод. Ничего из этого я не помню.

Я провела у пустынников почти восемь декад. Мне повезло лишь в одном: Горан действительно был богат, и его добра хватило, чтобы Лори залатали меня. Они не обязаны были это делать, но сделали. У них был хороший кракер, талантливый и где-то даже добрый. Это ему я обязана тем, что еще дышу.

Лори забрали весь хабар Горана, включая то, что удалось снять с трупа. Мертвецам шмотье ни к чему. Это подняло мою ценность в глазах банды, но судьба как будто решила окончательно меня добить. До сих пор Немой считает, что я самовольно присвоила вещи его брата. Что мне полагалось забрать только то, что Горан сам, добровольно, поставил на кон. Он нашел кого-то из зрителей той памятной гонки и скрупулезно составил перечень «незаконно отобранных вещей». Предъявлять претензии Лори было чревато: пустынники – одна из самых крепких и хорошо вооруженных банд, с ними даже клану Немого тягаться непросто. А за мной не стоял никто.

Может быть, лучше бы Лори дождались, пока я отброшу копыта, и забрали добро себе, приплюсовав к вещам Горана еще и мои. Но пустынники недаром известны своей справедливостью. Они все видели – видели, как глупо поступил мой оппонент, – и, похоже, решили, что свое я уже получила. Не могу их за это винить. Но до сих пор спрашиваю себя: если бы я была в сознании и кракер склонился бы надо мной с вопросом, чего я хочу, жить или умереть, что я ответила бы?..

Свое я действительно получила. Три сломанных ребра, переломы обеих ног и почти раздробленные пальцы, вывих многострадальной ключицы, бесчисленные ушибы и порезы... Почти декаду я не приходила в сознание, а когда пришла, долгое время могла только стонать – на крики сил не было.

Но самым худшим оказалось то, что столкновение почти оторвало мне левую руку. Когда машину зажало между ограждением и седаном Горана, ее корпус смялся гармошкой – и в складки этой адской гармошки попало мое плечо.

Двое самых сильных пустынников отжимали монтировками искореженную раму, чтобы меня вытащить, рассказывали Лори. Но все равно в итоге, когда мое почти безжизненное тело унесли в ангар, кракеру пришлось удалить размолотые в кашу мышцы – восстановить их не было никакой возможности. А вместе с ними он вырезал и нервы, и большую часть кровеносных сосудов.

Удивительно, но кость уцелела. Уцелели и основные артерии, хотя две из них понадобилось штопать, и все, что было ниже плеча. И хотя заглядывавшие в ангар пустынники неоднократно советовали кракеру ампутировать мне руку, пока я еще не пришла в себя, – он все же решил принять вызов и спасти то, что осталось. Для него это была профессиональная задача, игра, испытание навыков. А для меня – вопрос выживания, даже больший, чем все остальное.

Он поставил мне «Симбэкзо» – совершенно кустарную версию, собранную специально под мои нужды. Обычно такие вещицы используются в качестве экзоскелета для усиления мышц, но здесь усиливать было уже нечего – и кракер потратил несколько дней, пересобирая имплант и комбинируя его с суррогатными волокнами, нейрокабелями и каркасом, который должен был закрыть собой всю эту «начинку» – от ключицы до локтя. Он адаптировал имплант под стандартный акум, ухитрившись переложить максимум функций на сохранившиеся ткани, чтобы потребление энергии было по возможности ниже.

А потом начал подключение.

И вот тогда я очнулась.

Приживлять нейрокабели всегда больно. Когда твои собственные нервы наживую сращивают с искусственными, от болевого шока теряешь сознание. Я и теряла. Даже несмотря на то, что «адрен», как ни странно, работал, я отключалась, не в силах выносить это. Отключалась, приходила в себя и снова отключалась. В редкие просветы память подбрасывала такие слова, за каждое из которых мне свернули бы шею, не будь я и так на волосок от смерти, – но кракер, в чей адрес эти слова летели, лишь ухмылялся, вкручивая металлические сегменты в ключицу. Наверное, он был в какой-то мере садистом и копаться в живой ране доставляло ему удовольствие. Кажется, я сказала ему об этом много раз. И, кажется, была права – удовольствие от столь изощренной пытки отлично объясняло, почему он предпочел ампутации всю эту возню.

Но в конце концов он спас мне руку. Ювелирно срастил искусственные нервы с живыми, заменив отсутствующие фрагменты лучшими нейрокабелями, и вернул руке подвижность. «Симбэкзо» передавал сигнал к уцелевшим мышцам ниже локтя, обеспечивая стабильную иннервацию.

«Очень важно, чтобы эта штуковина работала постоянно, – сказал кракер, как только убедился, что я уже способна воспринимать услышанное. – И не только потому, что без импланта ты не сможешь двигать рукой. В нем – источник питания для того, что осталось, в прямом смысле слова. Если имплант надолго отключить, отсутствие иннервации приведет к гибели плоти. Оглянуться не успеешь, как спасать будет нечего».

Звучало паршиво, но я лишь кивнула. «Симбэкзо» работал отлично – мои реакции и меткость остались прежними. Теперь я снова могла стрелять. И много раз поблагодарила кракера за его изощренный садизм, потому что в противном случае мне пришлось бы переучиваться на стрельбу с правой – а времени на это у меня не было.

По мою душу уже готовился явиться Немой.

– Не знал, что ты левша, – сказал мне на прощание кракер, – но видишь, как все удачно срослось.

Его черный юморок уже перестал раздражать. За декады в ангаре я свыклась с ним, как и с неизбывной болью. У меня постоянно что-то болело – и неудивительно, ведь кракер буквально собирал мое тело по кускам. Порой мне казалось, что я уже не буду прежней. Словно после этой аварии меня сложили как-то иначе.

Я кивнула кракеру на прощание, застегивая воротник блузки под горло. Ключица все еще ныла, ныли и ребра, и ноги, кружилась голова. Но надо было уходить. Пустынники сообщили, что Немой жаждет крови, а защищать меня им резона нет. Я и не собиралась просить защиты. Не собиралась подставлять Лори и прятаться без конца.

Забрав оставшиеся скромные пожитки, я покинула банду. И с тех пор в бегах.

Немой несколько раз почти настиг меня. Однажды даже был близок к тому, чтобы поймать, – из той передряги выбраться оказалось непросто. Но до сих пор мне удавалось опережать его на полшага, а то и на шаг. Во многом потому, что он любил поразвлечься и даже мою поимку и месть за брата умудрился превратить в игру. Наверное, это у них семейное.

Он не будет слушать меня. Он хочет крови, и только ее. Говорить с ним бесполезно, доказывать что-то – тем более. Я однажды попыталась доказать – потом пришлось ставить новый «адрен». Больше не хочу.

Но еще меньше хочу, чтобы ты прошел через то же, что и я. Потому что он не будет слушать не только меня, но и никого, кто мне помогает.

И поэтому нам нужно убираться отсюда как можно скорее.

Глава 42

В аду ничего прекрасного нет

В градирне повисла тишина. Закругленные стены громоздились над нами, сужаясь кверху, словно исполинский колодец неправильной формы. Оранжевое свечение погасло, и я открыла глаза – впервые за время своей исповеди.

Тесла все так же сидел рядом, подогнув под себя ноги, – и на какой-то момент мне показалось, что он стоит на коленях. Передо мной. Но я моргнула, и глупое наваждение рассеялось. Тесла отложил подствольник.

– Я не знал, – ровным тоном сказал он. – Не знал, что для тебя это так важно. Я ничего не знал.

И это было правдой. Я сознательно скрывала свой имплант – не от одного недоверия, но, как лишь теперь поняла, оттого, что боялась. Боялась, как он посмотрит на меня, если – когда – узнает. И вот как все обернулось... Он не просто узнал, он увидел меня вывернутой наизнанку.

– Уходи... – Вышло хрипло. – Им нужна я, а не ты.

Губы горели огнем. Огнем горело все снаружи и внутри. Я слишком долго говорила, я сказала чересчур много – больше, гораздо больше, чем стоило бы...

Тесла поднялся. Молча шагнул к костру, подхватывая свой рюкзак.

Судорожный вздох вырвался помимо воли, принеся за собой новую волну жара.

Забытый подствольник лежал в шаге от меня. Боль выкристаллизовалась, нанизав мои мышцы на острые копья. Боль придала сил и уже не ощущалась – я чувствовала только ее холодные твердые грани, ее несгибаемый скелет во мне.

Я протянула руку. Подствольник был едва теплым – легкий призрак его тепла. Вороненый металл тускло блеснул на моей раскрытой ладони.

Все так же молча Тесла подошел ко мне. Рука в серой глове взяла подствольник, горячие пальцы обожгли ладонь.

И боль вернулась. Вспыхнула где-то в груди, там, где не должно было ничего болеть, где все давным-давно было мертво – куда мертвее, чем безжизненный металл в моем плече. Вспыхнула и вмиг охватила, словно огромный спрут, – до самых обломанных ногтей, до кончиков пальцев, когда-то собранных по осколкам увлеченным кракером. И с этой болью я уже не могла совладать. Она была в миллионы раз сильнее, чем все, что со мной сотворили шаманы – именно они, потому что я не могла винить в содеянном Теслу, – и она была непривычна, незнакома, и я не знала, как ей противостоять.

Тесла смотрел на меня сверху вниз. Я закрыла глаза, чтобы запомнить его таким, каким вижу в последний раз.

– Я не выдам, – тихо прозвучали мои жалкие слова.

– Знаю, – донеслось в ответ. – А еще знаю, что ты нужна не только Немому. Или ты совсем не слушала меня?

Короткий смешок слился с шуршанием ткани, что-то мягко стукнуло об пол. Я вздрогнула. А опущенные веки снова залило огненным светом.

Рюкзак стоял на полу. Тесла, держа в зубах подствольник, что-то выискивал в глубинах потрепанного баула.

Я все еще не понимала. Боль билась в груди, ослепляла сильнее яркого луча, мешала думать. Что он хочет сделать? Убедиться, что я никому ничего не скажу?..

– Я все восстановлю. – Обжигающие пальцы коснулись ключицы, мягко обхватили плечо. – Тут дел-то на пару часов.

И боль ушла. Убралась вместе с этим касанием, которое объяснило все лучше миллиона фраз. Исчезла – словно жадный спрут, испугавшись, вмиг втянул свои колкие щупальца, уже готовые задушить меня, схватить и жадно стискивать до тех пор, пока ребра не сломаются с хрустом и их осколки не вопьются мне в сердце, разрывая его на куски...

Боль ушла. А я смотрела в янтарные глаза Теслы сквозь слепящий луч фонаря и видела в них те чувства, для которых едва вспоминала слова.

Беспокойство.

Сострадание.

Любовь.

Он действительно сделал все быстро: не прошло и десятичного часа, как оборванные нейрокабели были восстановлены, а место отданного акума занял новый. Подходящего фрагмента, чтобы сменить заглушку, не нашлось – но в рюкзаке Теслы все еще оставалась пустая фляга, и ее плоский бок идеально соответствовал размеру.

Металл терпко пах бензином, когда Тесла, вгоняя острие ножа в донышко фляги, разрезал ее пополам. Его сильные пальцы быстро согнули жестяную пластину по форме моего плеча, обточили о камень острые углы, и в руках появилась хорошо знакомая мне черная изолента.

– Погоди...

Я шевельнула пальцами, останавливая его жестом – еще немного неловким, словно мышцы забыли, как двигаться. Впрочем, возможно, так оно и было. Индикатор ровно горел светло-синим, в акуме оставалось достаточно заряда, однако рука почему-то слушалась плохо. Но я старалась не думать о худшем.

Тесла вопросительно взглянул на меня:

– Что-то не так?

– Нет, просто... – Фраза застряла в горле. Я сглотнула. – Я хочу, чтобы ты подписал свое имя.

Он приподнял брови, удивляясь. На секунду будто бы нахмурился. Но возражать не стал.

Кончик отточенного клинка, скрипя, выписал на блестящем металле короткое слово. Затейливую вязь – будто роспись: такую, какие встречаются только в старых книгах. Горячие пальцы, покрытые разводами бензина, вложили кусочек жести мне в непослушную ладонь.

Тесла.

Я долго вглядывалась в архаическое сплетение букв, так не похожее на почерк тех немногих, кто сегодня умеет писать, – простой, резкий, лаконичный. Витые плавные линии были не просто буквами – они стали настоящим орнаментом, превратившим невзрачный фрагмент металла в изысканное украшение.

Тесла наклонился ко мне, аккуратно вынул новую заглушку из моих пальцев и приложил к плечу, закрывая акум и жгуты нейрокабелей. Зубами оторвал от мотка изоленты кусок, обернул вокруг руки, прикрепляя пластину к металлическому каркасу импланта.

– Не образец элегантности, но на первое время сойдет. – Он пальцем распрямил изоленту, тщательно заглаживая стыки.

Я смогла только кивнуть. За свою жизнь я вешала на себя разные вещицы, считавшиеся декоративными, – от ржавых гаек до серег из хирургической стали. Но заглушка, украсившая мое плечо – именно украсившая, я даже не пыталась подобрать иного слова, – была лучшим из всего, что мне когда-либо доводилось носить.

– Давай-ка заодно и это посмотрим. – Тесла в последний раз проверил заглушку и коснулся моего предплечья. Длинную железную пластину, укрепленную на внутренней стороне руки – чуть выше запястья и почти до самого локтя, – держали два вкрученных в кость штифта из титана. Тесла снял винты, и пластина отошла в сторону, открывая узкое «гнездо», утопленное в пространстве между лучевой и локтевой костями. Этот имплант язычники не тронули – им хватило уничтоженного «адрена» и плечевой конструкции. Два моих импланта – за двоих нас.

Я думала, что огнепоклонники попытаются приживить себе отобранные навороты, но, видимо, у этих дикарей не было и малейшей возможности сделать это успешно. Неудивительно – ведь даже искусно сработанные поделки кракеров часто отторгались организмом. Впрочем, язычники могли просто сжигать импланты, жертвуя их огненному богу – в конце концов, это он якобы «менял» свой огонь на огонь пришлых, – и такая логика казалась куда более вероятной.

Металлическое «гнездо» тускло блеснуло потертым боком. Акума там давно не было, и имплант, разумеется, не работал. Я вытащила «АнКер» много дней назад, чтобы использовать в основной конструкции, когда очередной акум приказал долго жить. И каково же было мое удивление, когда он оказался разряженным! Я не меняла и не заряжала его с тех пор, как кракер сделал мне этот наворот, – больше года. Но все прекрасно функционировало, и вдруг – такая подстава.

В глазах Теслы замерцал интерес. Пальцы слегка запнулись, ощупывая один из узлов, и мой спутник пробормотал себе под нос что-то вроде «любопытно».

– Кто делал? – спросил он.

– Один знакомый... умелец, – хмуро буркнула я. Об умельце вспоминать не хотелось.

– Оригинальное решение. – Горячие пальцы Теслы продолжали исследовать мою руку. – Источник питания внешний, но подзаряжается от тепла и энергии тела... Несколько бессмысленно, но сама суть схемы... Познакомиться бы с этим умельцем.

– С ним уже не познакомишься, – проворчала я.

Услышанное билось в голове. Значит, акум мог заряжаться от моего тела. Не знаю как, и тем более не ясно, почему кракер об этом умолчал, но... Получается, что акум в предплечье мог потреблять энергию, лишь когда работала рука, – а она работала только при наличии заряда в плечевом импланте. Бред собачий...

Тесла понимающе кивнул, поднимая голову. На его лице застыло странное выражение – к задумчивости и любопытству примешалось нечто, что я назвала бы узнаванием. Такое выражение бывает у тех, кто неожиданно встречает старого знакомого там, где его никак не могло быть.

– В чем дело?

– Говоришь, с умельцем уже никто не сможет поболтать... – Тесла вернулся взглядом к импланту. Рассматривать там было особо и нечего: гнездо акума с контактами и пара шлейфов, идущих к плате управления бустерами. Простейшая вещь, сконструировать которую мог бы и ребенок. – Давно?

– Да с год уже точно. – Я хотела пожать плечами, но вышло какое-то конвульсивное передергивание. – А что?

– Может, оно и к лучшему, – неопределенно ответил Тесла, возвращая на место пластину.

– Почему ты не сказал, что ты кракер?

Мой спутник помолчал.

– Я не кракер, – наконец сказал он, – просто умею кое-что. Волей-неволей пришлось научиться.

Наверное, в его словах была доля истины. Возможно, и рука не функционировала идеально только потому, что Тесла где-то допустил ошибку. Но зачем не-кракеру носить с собой целый набор запчастей и деталей?..

Меж тем он достал из кармана подаренный мутом пакетик. Развернул. Вынул плотный комочек, отщипнул часть, перекатил в ладонях. Запахло воском и какой-то сладостью, напоминающей жичку.

– Что это?

– Прополис, – непонятно ответил Тесла. – И, видя мой недоумевающий взгляд, пояснил: – Это вещество, вырабатываемое пчелами. Оно неплохо дезинфицирует. Наш невольный друг решил, что прополис нам пригодится. И правильно сделал.

Тесла откинул полу моей куртки и аккуратно сдвинул повязку на ребрах. Теплый от его касаний «воск» лег на кожу – там, где старый шрам от «адрена» перечеркивал новый разрез.

– Пчел больше нет, – зачем-то сказала я.

– Возможно, их больше нет в знакомых тебе землях, – пожал он плечами. – А наш помощник явно в курсе, как и для чего прополис используется.

Воск, размягчаясь, приятно грел.

– Мы часто собирали его на фронте, – продолжал мой спутник, потирая глаза тыльной стороной ладони. – Карболка или спирт не всегда были, а это вот лучше, чем ничего. Некоторых даже удавалось спасти. Конечно, если танком переедет ногу или осколочная прилетит в живот, тут не до стерильности – успеть бы жизнь спасти, а о гангрене подумаешь потом...

Его слова звучали странным набором звуков. Я нахмурилась:

– Ты говоришь о войне Гнева Господня?

– Война... – По лицу Теслы пробежала тень. – Все войны похожи друг на друга, Ника.

Он снова потер глаза. Выпрямился, и я увидела, как бледно его лицо, как заострились скулы и четко проступил на посветлевшей коже шрам.

Он устал. Безумно, ужасающе устал. Его измотали события последних часов. Муты, язычники, дорога до градирен... и я. Он не сомкнул глаз все это время.

Я покосилась на хрономер. Сколько миллионов лет назад мы стояли на площадке опоры, глядя, как беснуются полузвери внизу?

Наверняка ему пришлось побывать в передрягах – так обращаться с оружием не научишься, сидя в теплице. Но войны... Их не было со дня Гнева Господня. Воевать больше некому и не с кем. А локальные стычки – даже самые кровавые – это не война.

Он просто устал и заговаривается. Слишком много усилий, и физических, и моральных, было затрачено. Слишком серьезное испытание пришлось выдержать ему.

– Отдохни. – Я неловко накрыла своей ладонью его руку. – Я посторожу.

Тесла кивнул, но как-то рассеянно. Его взгляд блуждал по стене градирни.

– Кровь и боль, – сказал он. – Боль и кровь. В войнах больше ничего нет – для тех, кто в них действительно участвует. Героизм, патриотизм, высокие цели – все это просто слова. Они хороши в пропаганде. В чистых кабинетах высокопоставленных чинов, никогда не нюхавших пороха. Хороши для того, чтобы склонять молодых и глупых жертвовать собой, навсегда оставаясь молодыми и глупыми. Чтобы казалось, будто мы бьемся за что-то действительно важное – а не за амбиции горстки невротиков.

Теплая ладонь Теслы сжала мою руку. Пальцы переплелись.

– Для обычных солдат война не бывает красивой. В аду ничего прекрасного нет.

Несколько секунд мы молчали. Где-то вверху тонко пел ветер.

– Ты сказал, что мое сердце не билось... – Я сглотнула. – Так как?..

Тесла ответил не сразу. Несколько долгих секунд сминал полупустой пакетик. Время тянулось, словно свежая хвойная смола, – звенящей бесконечной струной. Округлые стены градирни неприятно напоминали ангар пустынников. Его я видела с такого же ракурса – лежа на полу.

– Стимуляция, – наконец сказал Тесла.

Я медленно кивнула. Конечно. Любой кракер умеет делать непрямой массаж сердца. Но я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь действительно так возвращал человека к жизни.

Глава 43

Спасительный проигрыш

Мы покинули градирню в тот же день. Подняться мне удалось не сразу – голова кружилась, по телу разливалась жуткая слабость. Кожа на тех участках, которые были открыты безжалостному солнцу, все еще горела, и это жжение сливалось с жаром от ран. Опираясь на плечо Теслы, я кое-как сумела встать на ноги. Несколько раз колени подламывались, и я почти падала, глаза застила черная пелена – но сквозь нее и тонкий звон в ушах я упорно цеплялась за его руку, теплую даже через рубашку. За единственную надежную опору.

В конце концов мы выбрались из градирни. Солнце клонилось к закату, проглядывая сквозь тучи еле заметным пятном. Исполинское сооружение устремлялось к этому пятну, плавно вытягивая изогнутые стены, подножия которых были занесены песком и глиной. Чуть поодаль громоздилась еще одна градирня, а за ней – остатки забора из бетонных плит. Забор по сравнению с градирнями казался таким ничтожным... Ну а по сравнению с забором ничтожными казались мы.

За постройками расстилалось белое поле. Горы остались далеко позади, перекрывая горизонт своими зубчатыми пиками. Несколько секунд я вглядывалась в эти неровные колючие зазубрины, и руки сами собой сжимались в кулаки. Левая – не сразу и ощутимо слабее правой. Но я была уверена, что смогу врезать этим кулаком любому, кто захочет подобраться к нам.

Белая скатерть широкой долины была пустынна. Ни силуэтов, ни цепочек следов – ничего. Только замерзшие у кромки неба горы, о которые разбилась моя прежняя жизнь.

Погода портилась. Не успели еще градирни превратиться в далекие темные фигуры, чем-то похожие на проклятые пики, как пошел снег. Сначала мелкий, он валил все сильнее и сильнее, пока не стал сплошной лохматой стеной. Мы брели сквозь нее, увязая по щиколотку в мохнатом белом покрывале. Через каждые несколько шагов Тесла щелкал зажигалкой, подсвечивая равнодушный кругляшок компаса. Стрелка под слегка запотевшим стеклом примерзла к «северу».

Разом стемнело. Крупные хлопья снега закрыли свет и без того тусклого солнца. Разыгрывался ветер, закручивая эти хлопья в воронки.

Я поминутно протирала повязанную на глаза защитную ленту, стряхивая с нее налипшие влажные комья. Тяжелый плотный снег оседал на сумке, цеплялся к штормовке и брюкам, набивался в подошвы ботинок. Но я упорно переставляла ноги, сосредоточившись на этих движениях, – один шаг, другой, еще и еще. Пока мы идем, есть шанс. Пока идуя, шанс есть у нас – потому что Тесла не бросит меня здесь. И, значит, я не имею права подставить его. Я и так уже это сделала, согласившись быть проводником. Достаточно.

Шаг. Еще шаг. Еще...

Оборачиваясь, я видела позади себя лишь бесконечное белесое марево – словно мои глаза запотели, как стекло компаса. Снег надежно скрывал наши следы.

Ни одна машина здесь не проедет. Даже если преследователи успешно минуют язычников, им придется догонять нас пешком. Поэтому нужно идти. Найти кого-нибудь в этой пелене непросто, но если у кодлы Немого есть хоть один радар – и если они его сохранят после Улуу, – то это существенно облегчит им задачу. А чем дальше и быстрее мы идем, тем больше это усложняет их задачу.

Ветер нес снег в лицо. Нос, губы и подбородок я еще в градирне прикрыла куском ткани и теперь стряхивала с него хлопья ледяного пуха. Ткань мгновенно намокла от дыхания и влаги, и на ней расплывались красные пятна – снег, который я смахивала, был розовым от крови. Но я не собиралась убирать тряпку. Она не просто защищала мое лицо – она скрывала его, и это было куда важнее.

Вспомнилась Ньют. То, как она старательно прятала свои уродливые ногти. Девчонка боялась – боялась, что ее отвергнут из-за видимых недостатков. Но разве сейчас я не делаю то же самое? И разве раньше, еще до проклятых язычников, не скрывала по той же причине импланты? Я выдумывала мнимые опасения стать уязвимее, если о моих наворотах узнают, но на самом-то деле боялась отнюдь не того. Не физической угрозы, а обиды. Отвержения, чуждости. Мне было важно быть нужной, я не хотела рисковать и впустую надеяться. И вот девчонка-отшельница, чья голова была набита предрассудками, как стручок чертова сполоха – семенами, показала мне мое «отражение». И помогла понять.

Еще шаг. Еще. Как тот киборг-зомби, оставшийся где-то невообразимо далеко позади, в ином мире и ином бытии. Он точно так же день за днем шагает к цели, известной только ему. А чем я хуже?

Я зло стряхнула с лица налипший снег. Неловкой рукой задела повязку и зашипела от боли.

Вопрос надо ставить не так. А иначе: чем я лучше?

Белизна тянулась и тянулась, оставаясь все такой же неизменной, – словно нас поместили в бутылку с как следует взболтанной жичкой. Видимость упала до считаных дюймов, но мы продолжали идти – если остановиться прямо здесь, нас занесет снегом раньше, чем успеем соорудить хоть подобие укрытия.

Вечность спустя в однообразной пелене снежной каши возникли столбы. Первый столб вырос у нас на пути так внезапно, что я едва успела выхватить из кобуры вальтер. Плохо. Запаздывают не только физиологические реакции – из-за однообразного изматывающего движения притупилось внимание. Я помотала головой и глубоко вдохнула, впуская ледяной воздух в носоглотку.

Идти. Идти вперед.

Верхушка металлического столба терялась где-то в вышине. Это не была опора, подобная тем, что мы видели на горе, – нет, этот столб когда-то был частью линии электропередачи. Характерная форма – четыре тонкие «ноги», сходящиеся кверху, решетчатые переплетения остова. Я остановилась и взглянула ввысь – туда, где металлическая паутина исчезала в снежном вихрении. Глаза моментально засыпало снегом. Я оперлась спиной о столб, протирая ленту. Голова кружилась, сердце гулко стучало в груди.

Тесла остановился рядом. Коснулся металла, обросшего налипшими снежными кристаллами. Колючие грани кристаллов дрогнули и растеклись, плавясь под теплом его пальцев.

– Пойдем по столбам, – форсируя голос, сказал Тесла. – Они выведут либо к поселению, либо к подстанции.

Я молча кивнула. Еще одна остановка представлялась лишней и ненужной, но это во мне говорило сердце. А если я чему и научилась за годы своей жизни, так это задвигать эмоции в дальний чулан и прислушиваться к голосу разума, который твердил: не отдохнем в ближайшее время – и Тесла снова будет вынужден тащить меня на себе. И здесь уже разум с сердцем в унисон вопили, что это недопустимо.

И мы пошли. Столбы уходили ровной линией, отклоняясь чуть восточнее от нашего направления. Я запомнила вектор компасной стрелки и периодически сверялась с ним. Все металлические конструкции были ужасающе одинаковыми – даже ледяная бахрома, наросшая на проржавевшем железе, у каждого последующего столба казалась точно такой же, как у предыдущего. И эта одинаковость вкупе с монотонным шаганием сквозь пургу создавала ощущение, что мы идем по кругу. Даже в пустошах никогда не бывало такого однообразия.

Очередной столб окружили скелеты деревьев. Обходя их, я на всякий случай еще раз сверилась с компасом, хотя и так было ясно, что мы не сбились с пути.

Деревья становились все гуще. Снега под ними наметало сильнее – стволы задерживали его, – но идти оказалось проще. За крепкие ветки можно было ухватиться, опереться о них и на секунду, на полсекунды расслабить гудящие от напряжения ноги. Сплевывая кровь, я тащилась через бесконечный лес деревянных и железных столбов, одинаково мертвых, как и весь этот мертвый край.

И у очередной опоры все-таки оступилась. Колени ткнулись во влажный снег, и я едва успела выставить правую руку, чтобы не грохнуться лицом вниз. В висках шумело. Уши будто заткнули мокрыми тряпками.

Ладонь Теслы мягко легла мне на плечо, но я мотнула головой. Постояла несколько мгновений, закрыв глаза и унимая дрожь в коленях, и медленно поднялась.

Надо привыкать к тому, что какое-то время ведущей у меня будет правая рука. Привыкать и доводить до автоматизма – иначе рано или поздно я все-таки упаду лицом в землю, и хорошо, если там окажется снег, а не камень.

Прислонившись к столбу, я старалась размеренно дышать, чтобы унять головокружение. Проклятые снежные мухи крутились перед глазами, вызывая тошноту.

– Когда-то давно люди могли отказаться от таких вот столбов в пользу беспроводной передачи энергии, – услышала я голос Теслы, – но эта технология, к сожалению, так и не увидела свет. Впрочем, человечество выбрало нечто вроде золотой середины, когда перешло от использования постоянного тока к переменному. Хотя система, работающая на постоянном токе, сейчас была бы предпочтительнее – нам не пришлось бы идти до ближайшего города дольше получаса.

– А если бы эта беспроводная передача работала, то мы оба погибли бы в пурге. – Слова потревожили запекшуюся корку на губах, и я, сдвинув повязку, снова сплюнула кровь.

– Ты права, – помолчав, ответил Тесла. – Проигрыш в прошлом может спасти жизни в будущем... И, вероятно, текущий расклад даже лучше.

Что-то странное было в его словах – какая-то неуловимая деталь, нестыковка, которую я никак не могла уяснить. Хотя, если честно, не очень-то и пыталась. Я сосредоточилась на дыхании. Короткий диалог дал мне время – может быть, именно поэтому Тесла начал разговор. Стой я молча под его терпеливым взглядом – не выдержала бы и нескольких секунд. Но додумывала я эту мысль, уже загребая ногами снег.

Не знаю, была бы действительно предпочтительнее старинная система, но до ближайшего поселения мы и так дошли за полчаса. Впрочем, даже они показались мне вечностью. Хрономер бесстрастно отсчитывал истекшие минуты, словно издеваясь – настолько ничтожно было это число по сравнению с тем, каких усилий стоил каждый шаг.

Поселение оказалось небольшим – хотя, возможно, такой выглядела лишь его окраина. Или это вообще был пригород и за пеленой метели, как за занавесом, скрывались далекие небоскребы.

Промерзший насквозь город встретил нас россыпью одинаковых домов, покрытых глазурью белесого инея. Постройки в два-три этажа тянулись ровными цепочками, изредка перемежаясь более высокими, раздавшимися в ширину зданиями, – почти такая же схема, как на окраинах мегаполиса Ньют. Я подумала, что жить тут было наверняка ужасающе скучно.

Мне вспомнились бесчисленные убежища и укрытия, виденные с тех пор, как я покинула общину. Бесконечное разнообразие форм – от вырытых в холмах гротов до небоскребов, от огромных укрепленных фортов до одиноких прицепов с дымящими в них буржуйками. Вспомнились поезда дизельщиков, грохочущие, коптящие; вспомнились вагоны этих поездов – сплошные и разделенные перегородками на отсеки, с жесткими полками и мягкими сиденьями. Вспомнились даже машины – никогда не думала, что буду о них ностальгировать. Но сейчас, посреди изгрызенных морозом стен, на улице утонувшего в снегах города, память с тоской рисовала мне картины прежней жизни – той жизни, которую я когда-то считала сложной.

Постройки выглядели ненадежными. Покрывший их узорчатый белый слой создавал иллюзию хрупкости, и эта иллюзия на поверку оказалась весьма реальной – стоило опереться на одну из обмерзших стен, как рассыпавшийся в пыль бетон зашуршал вниз тоненькой струйкой. Из стены вывалилось несколько кирпичей.

– Пожалуй, не нужно сюда входить, – заметил Тесла. Его маску покрывал шершавый ледяной налет – намерзший пар от горячего дыхания. – Поищем что-нибудь более прочное.

Я смогла лишь молча кивнуть. Однообразные постройки расплывались перед глазами – не то от забившегося под ленту снега, не то от головокружения. Я стискивала в пальцах ребристую рукоять вальтера, сосредоточившись на этом простом жесте. На том, чтобы удержать тяжелый пистолет – и не упустить момент, когда этим пистолетом придется воспользоваться.

Мы медленно двигались вдоль улицы, прощупывая снег перед собой носками ботинок. Дорога была завалена камнями, многие из которых наверняка когда-то составляли стены домов. Судя по внушительным брешам, так оно и было.

Укрытие получилось найти не сразу. Но одно из широких зданий оказалось на удивление целым – каркас постройки был собран из стальных балок, между которыми еще кое-где сохранились толстые плексигласовые листы. Сооружение явно не собиралось рухнуть нам на головы в ближайший момент, и мы, преодолев наметенный у входа сугроб, вошли внутрь.

Глава 44

Они не победят, пока ты не позволишь

В огромном холле было пусто. Лучи подствольников отражались от покрытых изморозью стен, искрясь на многочисленных гранях. Пол, занесенный снегом, казался устеленным пушистым ковром. Слева темнели какие-то шкафы, громоздкая полукруглая стойка и дверной проем, ведущий в боковое помещение. Прямо по центру холла круто вверх уходила широкая лестница. Огрызки перил торчали по ее краям, словно гнилые зубы.

Проем за стойкой оказался единственным в холле. Тесла, не выпуская из руки глок, кивнул на лестницу – и я ответила таким же молчаливым согласием. Он двинулся первым, притаптывая ботинками снежный ковер. Я ступала след в след – ноги, измученные долгим переходом, то и дело норовили оскользнуться на замусоренном полу, но все же по проторенной тропе идти было легче, чем месить неподатливое крошево.

Второй этаж разделялся на две зоны. Справа раскинулось широкое свободное пространство, усыпанное осколками плексигласа вперемешку со снегом, слева тянулся длинный коридор с рядами одинаковых дверей по обе стороны. Все двери были закрыты, и, если бы не разбитое панорамное окно, на этаже оказалось бы безветренно.

Не сговариваясь, мы пошли к коридору. Прослойка снега под ногами истончилась до полупрозрачности, а ураган, безжалостно хлеставший по лицу в последние часы, почти стих.

Двери здесь были под стать зданию – пластиковые, но на прочном железном каркасе, с которого хлопьями слезала голубоватая выцветшая пленка. Пластиковыми оказались и таблички, привинченные возле дверей, – кое-где ржавые болты еще держали на себе небольшие прямоугольники, девственно-чистые, словно сделанные вчера. Никаких надписей – но, когда я провела рукой по одному из них, пальцы ощутили ровные углы выбитых на пластике букв. Я подняла вальтер.

«Процедурная № 1» – сложилась в слова комбинация светотеней, вычерченных подствольником.

– Это что, госпиталь?..

Вместо ответа Тесла потянул дверь на себя. Та нехотя провернулась на петлях – должно быть, впервые за десятки лет.

За дверью обнаружилось просторное помещение с окном в полстены. Плексиглас был разбит и топорщился неровными колючими кусками, застрявшими в раме. Зато перед окном, от потолка до покосившегося ржавого радиатора, застыли в неподвижности узкие металлические полосы, закрепленные на металлическом же квадрате по периметру. На серебристой поверхности хрупко посверкивал иней.

– Жалюзи.

Топча нанесенный ветром снег, я приблизилась и взялась за торчащую сбоку увесистую ручку. Провернула – плечо отдалось болью, но пластины со скрежетом сдвинулись, ломая крохотные кристаллики льда. На пол посыпалась снежная пыль.

– Давай лучше я.

Тесла, щелкнув дверной заверткой, мягко отстранил меня и сам взялся за ручку. Вовремя – усталость снова дала о себе знать, и я соскользнула на пол, опираясь о стену спиной.

Лицо горело. Схлопнувшиеся металлические заслонки отсекли улицу с ее холодным сквозняком, и наступившая тишина показалась оглушительной. Я сдвинула на лоб защитную ленту и потерла глаза, в которые будто насыпали не снега, а земли. Положила на пол вальтер, отвернув луч подствольника в сторону, сорвала с лица тряпку – пропитанная водой и кровью ткань задела губы, и я вскрикнула. По мне тут же скользнул луч второго фонаря, и я заслонилась рукой, шипя сквозь сжатые зубы. Нижнюю часть лица будто заливало расплавленным свинцом.

– Все... нормально... – пробормотала я кое-как.

Тесла присел передо мной. Держа глок в левой руке, правой осторожно отвел мою ладонь.

Сил сопротивляться не было. Сил смотреть ему в глаза – тоже. Я чувствовала на себе его взгляд, ощущала каждой клеточкой тела, каждой веснушкой, каждой гранью уродливых рваных ран на лице. И все, чего мне хотелось, – отжать проклятую мокрую тряпку и вернуть на место. Я комкала ее в кулаке, вгоняя ногти в ни в чем не повинную ткань.

– Не надо... – Вышло жалко. Еще более жалко, чем мой вид.

– Не надо что?

– Смотреть...

– Ну, тут уж ничего не поделаешь, – пожал плечами Тесла. На его плаще блестел истаявший снег. – Имеющий глаза да увидит. Я, конечно, могу их закрыть, но тогда тебе придется вести меня за руку.

Его взгляд смеялся. Но я почему-то не смела улыбнуться в ответ. Не потому, что одна мысль о том, чтобы растянуть в улыбке истерзанные губы, была тошнотворна – я представляла, как это будет выглядеть, и мне хотелось провалиться в ад ко всем его дизельным чертям и бензиновым демонам. Поджариваться на сковороде и то не так мучительно, как плавиться под этим взглядом...

– Ника. – Его глаза вдруг посерьезнели. – То, что случилось, было непростым испытанием. Они навязали бой по своим правилам. Но не дай им победить тебя.

– Они уже победили! – зло огрызнулась я.

– Нет. – Тесла легко коснулся моего подбородка. Мягко повел руку вверх, заставляя меня приподнять голову. – И не победят, пока ты не позволишь. Не допусти, чтобы все это было напрасно.

Мне нечего было сказать в ответ. Возможно, я и хотела бы возразить – где-то глубоко внутри вяло ворочались десятки отговорок, – но слишком устала, чтобы озвучивать их. Слишком многое потребовалось бы от меня, чтобы опять разлепить израненный рот, чтобы вытолкнуть какие-то пустые слова. У меня не было этого «многого». У меня вообще ничего больше не было. Только сумка с грязным барахлом, только пачка разряженных акумов. И внимательные глаза напротив, в дюйме от моих, – полные света, единственного оставшегося на этой проклятой Земле.

Впрочем, нет – они мне не принадлежали.

– Здесь немало сохранилось. – Тесла поднялся, и луч его фонаря заплясал по колючим от инея шкафам и полкам. – Кажется, мародеры предпочитают искать счастья в более теплых краях.

Слова остались где-то на периферии осознания. Я наконец выкрутила тряпку, отжав воду пополам с кровью, и вернула на место, завязав узлом ниже затылка. Тесла продолжал говорить, но я не слышала его – вместо этого я думала, что он не поцеловал меня, прежде чем отстраниться. Не поцеловал, хотя его лицо было так близко, что я чувствовала влажный жар его дыхания на своей коже. Хотя в градирне он делал это множество раз.

Наверняка я стала противна ему. Наверняка он сдерживает гадливую дрожь всякий раз, когда на меня смотрит, – и я не вижу его омерзения лишь потому, что оно спрятано под плащом, под длинными рукавами, под этой рубашкой, которая шуршала у меня между пальцами в темноте... Я могу сколько угодно скрывать свои уродства, но он все равно знает, какова я на самом деле. Мы оба что-то прячем...

Узел соскользнул по спутанным волосам, влажным от снега, и я злобно дернула неподатливый кусок ткани. «Наверняка противна»! Идиотка, дура, корм для свистуна! Никаких «наверняка»! Взгляни только на свое отражение – у кого угодно от такого мороз по коже!

Снова вспомнилась Ньют. И слова Теслы: если она не идеальна, это не значит, что ее нельзя любить... Но почему-то я была уверена, что никто раньше не любил Ньют. И все ее попытки привлечь внимание моего спутника остались тщетными исключительно потому, что она уступала мне внешне. Но если бы Тесла выбирал между нею и мной теперь – на ком бы он остановил свой выбор?..

Прежде чем встать и подойти к блестящим никелированным шкафам, я как следует затянула узел еще раз.

– Сюда не добрались ни муты, ни язычники. – Тесла смахнул с одного из столов алмазную снежную пыль. – Не говоря уж о зверье.

Я молча пожала плечами.

– Тебе это не кажется странным? – Светлые глаза превратились в две узкие щелочки.

– Да. Но выбора у нас нет. Сочтем подарком судьбы.

– Или кого-то из местных. – Взгляд Теслы быстро обежал комнату. – Что более вероятно.

Мой спутник был прав. В «Процедурной № 1» все осталось таким же, каким было годы и годы назад. Разнообразные склянки, мутно-белые от осевшего на них инея, ровными рядами стояли в закрытых шкафах, тускло поблескивая сквозь промороженный акрил дверец. Серебристые инструменты, разложенные в лотках, все так же ждали своих хозяев, дремля под слоем ледяной пыли. Но самое главное – многочисленные приборы, за каждый из которых любой кракер не задумываясь продал бы бензиновому демону душу, обе руки и импланты в придачу. Расставленные на столах и стеллажах вдоль длинной стены, они выглядели словно солдаты молчаливой армии, выстроившиеся на плацу в ожидании приказа. Некоторые еще были включены в розетки – белый пластик штепселей давно рассыпался, а контакты приржавели к штырям, и желтоватая пыль смешивалась со снегом. На заиндевелом столе темнел смазанный след от ладони Теслы.

Я заставила себя опять разлепить губы:

– Здесь наверняка есть кавитатор.

– Здесь есть все что только душа пожелает, – согласился мой спутник.

Луч его подствольника плясал по многочисленным приборам. На плаще сверкали капельки воды, от воды потемнели и гловы. Он держал глок в правой руке, на правом же плече висел рюкзак, поблескивая кевларовым клапаном. Левая рука со сжатыми в кулак пальцами оставалась неподвижной. Я мысленно прокляла себя. Эгоистка, тайфун мне в глотку! Сколько он уже терпит? Сколько времени не позволяет заняться его раной? По сравнению с этим все мои якобы страдания – плевок!

Я двинулась вдоль стеллажей. Комната, изолированная от промозглой улицы и не менее промозглого коридора, потихоньку нагревалась, и на некоторых приборах появились капли конденсата. Стирая их рукавом, я всматривалась в полузнакомые обводы корпусов. Многие приборы были очень старыми – словно их выпустили задолго до Гнева Господня. Однако большинство все-таки выглядело относительно привычно, и в конце концов среди разнокалиберных очертаний я обнаружила искомое.

Компактный прямоугольный корпус был покрыт снегом. Я смахнула уже начавшую уплотняться белую шапку и подняла прибор.

Дисплей кавитатора был разбит – аккурат в самом центре небольшого серого экранчика разбегалась паутина трещин. Но остальное казалось целым. Уцелела и панель управления, выцветшая от времени, и длинные полимерные шланги с блестящими металлическими насадками на концах, тянущиеся от корпуса. Подписи на кнопках истерлись, но мягкий прорезиненный пластик податливо отзывался на касания пальцев.

– Это? – Как Тесла оказался рядом, я не услышала.

– Похоже, что да.

Он взял у меня прибор. Осмотрел со всех сторон – по лицу проскользнула тень, брови слегка нахмурились, но лишь на секунду. Морщинка на лбу разгладилась, в глазах мелькнуло выражение узнавания.

Теперь уже нахмурилась я.Так он все-таки в курсе про кавитаторы?..

Тесла опустил прибор на пол. Сбросив рюкзак, извлек пару акумов. Быстрыми движениями ножа срезал оплавленную вилку, снял изоляцию и закрепил зачищенные концы проводов на выводах акума. Разбитый дисплей прибора бледно засветился.

– Ни черта не разобрать. – Я присела перед кавитатором, безуспешно пытаясь сложить хаотичные точки во что-нибудь связное. – Ладно, постараемся на память.

– Трубок несколько – попробуем поочередно. – Тесла снял плащ. – Все эти штуки должны работать по одному принципу.

– Ты же говорил, что не разбираешься в оборудовании... – медленно произнесла я, глядя, как Тесла расстегивает рубашку. Во рту вдруг стало горько.

– Нет. – Черная ткань мягко осела на пол. – Это ты говорила, что разбираешься.

Мой спутник сел рядом. Трубка прибора касалась его левой руки. Он почему-то не снял перчатки – плотно застегнутые ремни обхватывали запястья, не оставляя зазора между прорезиненной тканью и кожей. Сумрачный свет дисплея графитом отчерчивал шрамы-молнии на руках.

Я коснулась его плеча. Придвинулась ближе, будто испрашивая разрешения. Вдохнула запахи соли, табачного дыма и железа, запахи разгоряченной кожи, талых капель и холода, запахи тонких потрепанных нитей, кордитовой пыли на пальцах, оплавившейся изоленты и хвойной смолы. Странный, неповторимый букет, присущий только ему. Одному.

– Ты что-то хочешь сказать?

Испытующие светлые глаза над неровной струной шрама. Я качнула головой. Что я могла ему сказать? Что за эти несколько декад мой мир сдвинулся со своей оси и вместе с обезумевшей Землей несется в космос? Что я не люблю его, но он для меня – и болезнь, и лекарство? То, что тянет и ноет, как старая рана в дождь, без надежды на исцеление. Что мне никогда не достаточно, но все, что я могу, – смотреть и касаться, касаться и смотреть, дышать им, пить его, растравляя свою жажду, как пьянчуга, еще больше с каждым глотком и никогда не насыщаясь. Что тоскливо-безнадежно замирает внутри от каждого взгляда, от каждого его движения, и я немею, словно приняв смертоносную микстуру, которая одна может дать облегчение, и то временное, – но чем больше доза, тем больше хочется, и тем он дальше, и тем сильнее, невыносимее моя жажда. Я никогда не сумею объять его полностью, проникнуться им, раствориться в нем... Мне всегда будет мало. Что я могла ему сказать? Я жила, убивала и умирала, и я до сих пор верю в чудо. Верю, что и в этом мире есть место мечте.

– Давай начнем.

Глава 45

Белый свет чертовой правды

Я взяла полимерную трубку, вглядываясь в кнопки. Два ряда одинаковых прямоугольников. Пальцы не нащупывали ни единой выпуклости на этих клятых штампованных кусках пластика. Я наугад ткнула в одну из кнопок – точки на дисплее изменили свое положение, но больше ничего не произошло. Я прикрыла глаза, вспоминая, как выглядели кавитаторы, увиденные мной у кракеров. Все они были с дисплеями, и я больше смотрела на светящиеся квадраты, чем на кнопки. Проклятье!

Ладно. Буду нажимать по одной – рано или поздно, если энергии акума достаточно, эта штуковина заработает. И лучше бы мне делать это побыстрее, иначе полудохлый «АнКер» иссякнет раньше, чем я решусь.

Я открыла глаза – и увидела, как палец в обмотке изоленты нажимает третью слева кнопку во втором ряду.

Трубка в моих руках еле заметно дрогнула. Я вдохнула – и коснулась металлическим наконечником плеча Теслы.

Он не произнес ни слова. Вскрик вырвался из моего рта – потому что прибор вдруг ожил по-настоящему.

Дисплей вспыхнул ярко-белым, словно его подключили к свежезаряженному акуму. Еле различимые раньше, теперь точки наливались густой чернотой. И из этих капель складывалось изображение.

Застыв с гудящей трубкой в руке, я во все глаза смотрела на картинку, пытаясь одновременно понять две вещи: что это и почему оно здесь. А еще – откуда кавитатор взял столько энергии?..

Ровные линии. Одни толще, другие – шириной всего в пиксель, будто волоски. Какие-то узлы, сплошные крохотные прямоугольники. Схема? Но чего?

Должно быть, моя рука все-таки дернулась. Изображение тоже мигнуло и сместилось в сторону. Сердце на секунду споткнулось.

Медленно-медленно я повела наконечником трубки по руке Теслы – там, где здоровая кожа переходила в темно-алую кляксу, уродливо запятнавшую плечо, расползшуюся по загорелому бархату, исчерченному ломаными «молниями», будто изысканным витым узором. И картинка на дисплее сдвинулась вслед за моей рукой – поползли вбок линии и волоски, бывшие на самом деле тончайшими кабелями, сдвинулись за виртуальную границу экрана прямоугольники конденсаторов и реле.

Схема импланта Теслы.

Я подняла взгляд – и меня встретили медовые глаза.

«Почему?» – этот вопрос так и не прозвучал. Мои пальцы сжимали мелко гудящую трубку где-то в другой вселенной, а я все смотрела и смотрела в расплавленное золото, в котором застывало мое отражение. Сбоку дрожали черные линии, перед ними блестел металл и пылало алое, но из наконечника трубки не вырывались привычные пузырьки – вместо них под серебристой хирургической сталью сквозь багрянец и кармин, сквозь тусклую желтую сукровицу и россыпи кровавых точек сверкал в ответ влажный розоватый хром.

Я не ошиблась.

Тогда, в гостинице, мне не привиделось. Искристый блеск в глубине его раны – он не был ни обманом зрения, ни причудой утомленного разума. Он был настоящим.

– Я не мог отдать его им.

Я. Не. Мог. Отдать...

Мои губы беззвучно повторили каждое из этих слов – тщательно, будто прожевывая жесткую пищу. Слишком жесткую, слишком жестокую сейчас для меня.

– Я все объясню! – Тесла дернул плечом – трубка соскочила, дисплей кавитатора сбросил яркость, изображение расползлось, снова обращаясь ворохом едва видимых точек.

Рука отбросила бесполезный полимерный шланг. Наконечник тихо звякнул о пол.

– Как оно... Что...

Почему оно работает? Как может работать имплант без источника питания, как, черт возьми, он может еще и отдавать энергию?! Из чего, откуда?.. Где он черпает запасы, где, демоны его раздери, он берет этот самый заряд, не имея входов для его получения извне? Как может он работать, будучи наглухо запаянным в теле?!

В теле...

– Снимай.

Вопросительно изогнутая бровь.

– Снимай их. – Мой палец, упершийся в кольца изоленты, не дрожал.

Один за другим черные липкие кругляши полетели на пол. И я поняла, почему перед шаманкой Тесла держал руки ладонями вверх.

На кончиках его пальцев, там, где положено находиться ногтям, сверкали крохотные металлические вставки. В половину дюйма длиной, они были вживлены прямо в плоть, исчезая глубоко под кожей у линии кутикулы. Выпуклые тонкие пластинки поблескивали в свете фонаря, и я, едва не касаясь плеча Теслы своим, могла разглядеть каждую крохотную царапинку на этих пластинках, каждый микроскопический оплавленный след.

– Ногти сгорают за секунду, когда идет разряд.

Негромкий голос моего спутника резанул по ушам так, словно рядом запела иерихонская труба. Обнаженный торс Теслы покрылся мурашками. К локтю медленно сползала буровато-прозрачная капля. Еще секунду до меня доходило.

– То есть это, – кивок на пластины, – не входы?..

– Нет. Через них выходит полученный заряд. – Тесла потянулся к рубашке, но я перехватила его запястье. – Ника, я вижу, что ты не понимаешь.

Я действительно не понимала. Не понимала, как работает эта чертова штука, не понимала, почему он позволил язычникам растерзать меня его же собственными руками. Не понимала, как мне теперь смотреть в змеино-желтые глаза.

– Я не мог допустить, чтобы дикари увидели это, – размеренно заговорил Тесла, не пытаясь высвободиться из моей хватки. Под пальцами горело: его кожа была, как всегда, обжигающей. – Не мог так рисковать. Они обделены умом, но кто знает, для чего на самом деле собирают импланты и кому способны их продать?

– Не мог рисковать... – Сухая корка на губах лопнула, и я только сейчас поняла, что все это время сжимала их так сильно, что они слиплись от крови. – А мной, значит, мог?..

– Если бы мы оба подставились под нож, ни один не выбрался бы. – Его пульс ровно частил под моей кистью. – Я бы не сумел тебя вытащить, Ника.

Я отвернулась. Выпустила его запястье, сжала руки в замок – до того, что побелели костяшки. Меж сцепленных пальцев еще билось чужое тепло. И я не знала, хочу его сохранить или развеять.

– Как он работает?

Секундная тишина.

– Помнишь того кракера, который ставил тебе имплант в предплечье? – Я ждала шуршания ткани, но слышала лишь звуки дыхания. – Это тоже его рук дело.

– И что, принцип тот же?

– Не совсем.

Сухо скрипнул полимерный шланг. Щелкнул и загудел кавитатор, но теперь к тихому гулу прибавилось еле слышное шипение. Я обернулась.

Трубка прибора, зажатая в пальцах с металлическими пластинами вместо ногтей, шуршала крошечными пузырьками. Из блестящего наконечника, едва не касавшегося кожи, вырывались десятки микроскопических сфер, чтобы через миг схлопнуться и уступить место следующим.

Так же, как делаем мы.

– А всего-то надо было взять другую трубку... – Та, которую держала я, сиротливым червем свернулась на полу под боком у прибора.

Тесла молча кивнул, не прерывая обработку раны. Теперь на дисплее снова теснились хаотичные точки, в которых невозможно было распознать недавнюю схему. Наконечник, сверкавший меж пальцев, был ýже того, которым оканчивалась первая трубка.

– Ты знал, что я взяла не ту.

Снова кивок. Изломанная линия бровей, кривая морщина на лбу – неудачная параллель с росчерком шрама.

Знал. И ничего не сказал. Не возразил, не одернул меня, не забрал треклятую трубку... Просто сидел и ждал, когда я коснусь этим жезлом провидения его руки. Когда увижу на дисплее чертову правду.

Я рассказала ему все. И он в ответ вывернул себя наизнанку. Баш на баш, честность за честность. Но лучше бы я промолчала... И лучше бы он решил сыграть не по правилам.

– В ту трубку, что взяла ты, вмонтирована мини-камера. – Пузырьки влажно шипели, схлопываясь и рождаясь. – То, что ты нашла, – не просто кавитатор, а мультифункциональный прибор. Похожий был у нашего общего знакомого кракера. Увы, кракер оказался неразговорчив. А я не стал выспрашивать название – согласись, это выглядело бы странно. Все равно что спросить, как называется небо.

Точно. Вот почему очертания прибора показались мне знакомыми, вот почему я безошибочно выбрала его из всех остальных. У того умельца был такой же: массивный, с несколькими шлангами и рядами кнопок. Он запал мне в память, и сейчас, здесь, в сотнях миль от того убежища, я узнала его брата-близнеца.

– Умелец – золотые руки... – Мой голос хрипел. – Так это он на тебе испытывал новую технологию? Акумы, не требующие заряда извне?

– Да. Только это не его технология.

– Революция и эволюция – если мы как вид еще можем сделать шаг вперед, то только такой. А позади лишь пропасть. Где он, твой вечный акум?

– Там же, где и у тебя.

– А умелец был с тобой гораздо аккуратнее. – Я смотрела на его предплечье с чистой, если не считать узоров-молний, кожей, и слова сами лились – слова обиды, боли и непонимания. – Я и не знала, что он может так виртуозно. Сколько ты ему заплатил? Уж точно не двадцать, да?

– Мне нечем было платить, Ника.

– Я просила не звать меня так!

Трубка выплюнула последний пузырек и затихла.

– Прости.

Наконечник, звякнув, лег на пол. Гибкий шланг свернулся рядом со своим собратом. Два змееныша подле великого змея.

– Мне нечем было платить – только знаниями. Я предложил кракеру испробовать новый принцип, и он согласился.

– А потом поразвлекся со мной... – Предплечье горело огнем, имплант жег руку изнутри, обугливал кость, и казалось, сквозь кожу вот-вот полыхнут алые языки. Мне захотелось вырвать его с мясом из себя, как ядовитого гада, вцепившегося зубами в мою плоть. Но гад уже впрыснул свой токсин. – Он взял меня, словно подопытного мута, используя принцип, о котором нельзя говорить. И вот теперь кракер мертв, а я должна думать, что это не твоих рук дело.

– Если бы я хотел убить его, то сделал бы это сразу. Но ты права: ему лучше быть мертвым, чем живым. Не думал, что он захочет повторить наш опыт. Однако вижу, он старался. Правда, ключевой элемент так и не смог воспроизвести.

– Что это значит?

– У нас с тобой схожие импланты. Но источник питания для моего – не энергия тела.

– А что тогда?

– То, куда мы идем.

Я ожидала услышать все что угодно – что имплант работает на воде и молитвах, что извлекает энергию, производя электролиз крови, но это...

– Да что мы, мать твою, ищем?!

Тесла помолчал, словно не решаясь признаться в чем-то жутком.

– Уорденклифф-два.

– Что?..

По его плечу стекали розовые капли. Стекали и падали на подтаявший снег – безмолвные закатные слезы. Включенный подствольник тихо гас, умирая.

– Когда-то давно, – заговорил мой странный спутник, – была создана технология беспроводной передачи энергии. Мегаватты могли быть отправлены на тысячи миль, в любую точку земного шара. Эта технология должна была стать прорывом – избавить человечество от оков меди и угля.

– Но ее не успели доработать. Гнев Господень стер и изобретателей, и изобретение. – Я уже знала, что услышу дальше. Он мог не продолжать.

Тоскливое чувство предопределенности разлилось где-то в груди. Опять. То же. Самое. Великие идеи, фантастические прорывы – наша дорога обернулась побегом к воздушному замку. Вот только грезы не стоят того, чтобы ради них рисковать жизнью. Даже не собственной.

– Нет. Она действует.

Где-то сбоку гулко ударился, падая, подтаявший лед.

– Создатель этой технологии прожил восемьдесят шесть лет и умер задолго до того, как ад разверзся там, где полагалось находиться раю. – Бледно-розовые ручейки продолжали бежать по оливковой коже. – Великий человек. Это его карта лежит у меня в рюкзаке.

– Но он никак не мог передать ее тебе лично! – Снег брызнул в стороны под моим кулаком. – И что-то я не вижу вокруг халявных мегаватт!

Мой палец уперся в меркнущий фонарь.

– Если электричество носится в воздухе, почему наши подствольники гаснут? Почему разряжаются акумы? Почему мы дерем друг другу глотки за лишний зарядник и почему привязаны к проклятым пустошам, где достаточно солнца, чтобы питать наши дохлые батареи, но не достаточно, чтобы наконец изжарить нас в прах? И почему вот это...

Я рванула ворот блузки, обнажая плечо.

– Почему вот это держит нас на цепи?

Металлический каркас бионики блестел, отражая слепнущий глаз подствольника.

– Оковы угля и меди, говоришь?! Вот тебе другие оковы – вот они! Достань акум – и через несколько часов вместе с ним можно будет выбросить всю руку. Растопчи мой солнечный зарядник – и получишь тот же результат. Мы сидим на цепи гораздо более короткой, чем доисторические провода. Где она, твоя свобода? Где?!

– Она здесь, Ника. – Кивок на исчерченное шрамами предплечье. – И здесь. – Палец, увенчанный металлом, у виска. – И в трехстах милях от нас.

Теплая ладонь Теслы гладила меня по волосам, а другая прижимала к груди – к бархатной коже, влажной, подрагивающей от биения сердца, и я не знала, соленая ли она от его пота, или от нашей крови, или от моих слез.

– Первая башня, передающая энергию без проводов, была построена на острове Манхэттен. – Размеренный голос резонировал в глубине его тела. – Еще до того, как город стал называться Олд-Йорком. Ее разрушили почти за два века до Гнева Господня. Помнишь колодец? Это все, что осталось от башни. Не нужно великой катастрофы, чтобы погубить великое творение. Как жуки точат тысячелетний дуб, так мелочи и мелочные люди с их мизерными желаниями и огромным эгоизмом косят на корню гениальную мысль. Жадность одного человека – вот что погубило Уорденклифф.

– Откуда ты знаешь, что башня работала?

– Язнаю. – Его тон стал сумрачным. – И знаю также, что работает вторая.

– Почему?..

Несмотря на холод, кожа Теслы была теплой, словно под ней работал невидимый генератор. Возможно, так оно и было. Возможно, это тело скрывало куда большее, нежели один «вечный» акум.

И, возможно, мне стоило отстраниться. Или даже дернуть с шейного шнурка заточку и вспороть этот загорелый бархат, как вспарывают брюхо песчаного ихтиандра, чтобы посмотреть, есть ли у него в желудке что-нибудь ценное. Но я не двигалась. Я прижималась щекой к его груди, и его слова бились внутри моей вселенной, расширяя ее.

– Пока мой имплант получает энергию, значит, где-то есть то, что эту энергию создает. Это может быть только Уорденклифф.

Я все-таки отстранилась.

– Как ты можешь быть так уверен?

– Потому что ни до, ни после его постройки аналогов не было создано. И сейчас эта технология известна только одному человеку.

Еле заметная запинка перед словом «одному» резанула слух, как лопнувшая струна в многозвучном хоре инструментов. После гибели кракера действительно остался всего один человек... Всего один, понимающий древний принцип беспроводной передачи.

– Но рано или поздно кто-нибудь научится получать энергию напрямую так же, как это делаешь ты.

– Не все так просто, – качнул головой Тесла. – Для ее получения нужен специальный приемник-выпрямитель. Ректенна. Сейчас они не используются больше нигде, и сомневаюсь, что на всей планете есть еще хоть один работающий – кроме того, что у меня в руке. К тому же для сохранения этой энергии ваши акумы не подходят. Они просто выйдут из строя. Выдержать поток, передаваемый с ректенны, способен только суперконденсатор.

– Но, если башня и так работает, зачем тебе ее искать?.. И зачем ты встроил себе этот сумасшедший имплант, зачем раскрыл кракеру секрет, разве ты не мог сам?..

– Нет, Ника. Тогда – не мог. – Он осторожно взял мое лицо в ладони. – Ты спрашиваешь зачем? – Его горячие пальцы соскользнули по моей шее к ключице, касаясь закругленного угла металлической пластины. – А зачем это делаете вы?

Чтобы выжить. Чтобы получить шанс в мире, где у каждого шансов чуть меньше, чем нужно ему самому, и чуть больше, чем хотелось бы другим.

От него пахло кровью и солью. Он смотрел мне в глаза, и застывший янтарь впервые плавился, преломляясь в дрожащей влаге.

– Да, это сделал я. Машина нафтера. Пес. Площадка шаманов.

С каждым словом внутри меня вспыхивали молнии. Сверкали и гасли, на миг озаряя воспоминания, и с каждой вспышкой картина проявлялась все четче – словно изображение на дисплее проклятого кавитатора, засиявшем вдруг ярким белым светом чистой правды.

– Разрядка суперконденсатора произвольно контролируема, – монотонно продолжал Тесла. – Основная сила удара досталась псу, но остаточный заряд может передаться через зазоры между изолентой и перчатками. Увы, так и случилось. К сожалению, этого хватило, чтобы ненадолго отключить твой имплант. Если бы я знал...

Он говорил и говорил – а я видела мертвого психопса с подпалинами на шкуре. И пальцы в сплавленных кольцах изоленты, держащие меня так крепко, будто от этого зависела судьба Вселенной.

– Изолента нужна как раз для того, чтобы подобного не случалось, но... Я не успевал, я едва смог тебя подхватить. Слишком многое совпало: ожоги на твоей ладони, царапины, пот, грязь и вода, все это снизило сопротивление кожи, и вышло то, что вышло. Мне жаль. Если бы я раньше узнал про имплант...

Его рука коснулась моего плеча – медленно, будто не решаясь. Огненные пальцы легко огладили ветвистые шрамы с проблеском металла.

– Прости... – Голос дрогнул. – Это моя вина...

– Помолчи.

Я взяла его свободную руку в свои. Ладонь в ладонь. Повела пальцами вверх – к запястью с чуть выступающими венами, вдоль предплечья к плечу. Рельефный рисунок молний на теплой коже отзывался внутри – каждый бугорок шрама, о который запинались пальцы, отдавался в них болезненным вздрагиванием.

– Это...

– Побочный эффект использования импланта. – Его губы исказила кривая усмешка. – Ваши акумы не дают такой силы тока, чтобы частички металла вплавлялись в кожу.

– Но это же... больно...

Пустые, растерянные слова.

– К любой боли привыкаешь – кому, как не тебе, об этом знать?

Я вспомнила, как он стоял на коленях – там, на площадке шаманов. Как тяжело дышал, вытаскивая меня на крышу после битвы с психопсом. Как медленно шел к машине нафтера... К любой боли привыкаешь. Но кем надо быть, чтобы привыкнуть к такому?

– Я не особо рассчитывал найти что-то на месте Уорденклиффа-один, – продолжал Тесла. – Я знал... узнал, что ее давным-давно разрушили. Но стоило проверить. Та информация, что есть у меня, – лишь половина. Я могу сконструировать преобразователь, но, случись что-то с самой башней, воссоздать ее не получится. Мне нужно найти экземпляр, оставшийся рабочим, и разобраться в технологии, прежде чем она будет утрачена окончательно.

– Разве великий человек вместе с картой не передал свои выкладки?

– Если бы он так сделал, нам не пришлось бы сейчас сидеть здесь. Не пришлось бы идти сюда, и ничего этого, – янтарный взгляд на мое лицо, – не было бы.

– Ты уверен, что сумеешь воссоздать технологию?

– Я не знаю. Могу только надеяться. На месте первой башни ничего нет, но она была не одна. Чтобы обеспечить всю планету беспроводной энергией, нужна сеть таких передатчиков. Мне не известно, сколько их было построено, но у меня есть карта, и я знаю, что одна из старинных башен до сих пор работает.

Я держала руку Теслы в своих, слушая самую странную и самую невероятную историю в своей жизни. А перед глазами вставал исполинский силуэт башни – похожий то на расколотый купол Капитолия, то на опору канатки. Где-то там, на севере, в трехстах милях от нас и в тысячах – от обитаемого мира, стоит она, чудом уцелевшая, вмерзшая в лед, словно сказочная Снежная королева, и шлет свои невидимые волны ему. Единственному в мире человеку, способному ее понять и услышать. Так же, как он понял и услышал меня.

Подствольник в последний раз слабо моргнул и погас.

Глава 46

Я хочу, чтобы мы оказались подонками

Тесла уснул. После того как в полной темноте, экономя акумы, мы сумели развести костер из найденных обломков, нам удалось кое-как растопить снег в неизменной помятой жестянке. По очереди мы жадно глотали талую воду с привкусом пыли и железа, пока от этого вкуса не начало мутить. Я оставила ворот блузки распахнутым. То ли комната прогрелась, то ли неизбывный холод стал настолько привычен, что уже не ощущался, то ли мне тупо было все равно. Сквозь дырки для пуговиц, оставшихся в грязи на площадке язычников, был пропущен тонкий шнурок, и я механически перебирала пальцами его растрепанный конец, ожидая, пока вода в жестянке закипит. Скомканная бандана, служившая повязкой и кое-как выполосканная в снегу, устроилась на дне емкости, окрашивая жидкость в буроватый цвет. Пузырьки медленно поднимались со дна, напоминая о недавнем разговоре.

Тесла сидел, скрестив ноги и прислонившись к стене. Его грудь под рубашкой ровно вздымалась, а при взгляде на расстегнутый воротник внутри меня что-то екнуло. Рука сама потянулась к вороту блузы – но тут же отдернулась.

Нет, мы не похожи.Взгляд скользил по его запястьям, исчерченным алыми узорами, и по собственным предплечьям, по его побледневшей коже – и по моей, белой как снег, по металлу на месте ногтей – и по серебристому титану у ключицы.

Нет.

Я поддела тряпку кончиком его ножа. Вынула из банки с бурлящей водой, отвела руку, дожидаясь, пока ткань остынет. От розоватого материала валил густой пар.

Нас с Теслой разделял всего шаг – совсем как там, на ристалище язычников. Я стояла перед ним на коленях, и отблески разгоревшегося костра окрашивали охрой его растрепанные волосы. Я вдруг увидела, как истерта лента его защитной маски, как исцарапаны линзы и как измучено лицо под этой маской – теперь, когда она была снята, это бросалось в глаза. В свете огня отчетливо виднелась каждая крохотная морщинка у век, каждая из многочисленных царапин, исполосовавших лоб и щеки, – следов безжалостной бури. Прямая линия шрама рассекала эту мелкую сетку, как стрела рассекает воздух, пронизанный дождевыми каплями. Линия прерывалась слева от переносицы, расчерчивала ее и снова прерывалась – на этот раз справа, чтобы продолжиться под правым глазом до скулы. Тени, залегшие под глазами, четче очертили каждый дюйм рубца, и я впервые задумалась, чем он мог быть нанесен. Вряд ли ножом или заточкой – удар был скорее хлестким, чем силовым. Возможно, что-то гибкое – тонкий кнут или металлический шнур...

Мой взгляд блуждал по его лицу, смещаясь ниже: к пуговицам рубашки, оранжевым в блеске огня, к острым ключицам под распахнутым воротом, к потускневшей пряжке в форме волчьей головы и ременной кобуре с неизменным глоком. Карманы на потертых брюках были плотно застегнуты, а сами брюки – заправлены в голенища военных ботинок со странной застежкой в виде вращающегося ребристого круга. Гибкие металлические тросики, заменившие шнурки, блестели от растаявшего снега. Кое-где на тросиках появилась ржавчина – рыже-коричневые пятна, словно капли разбрызганного кофе, осели на сверкающей поверхности. И, глядя на эти пятна, я вдруг поняла, что весь он будто надтреснут. Словно в непроницаемой броне возникла пробоина и сквозь нее хлынуло наружу все, что было заключено в эту броню, – вся сила, вся сдержанность, все тайны и весь бесконечный заряд воли...

Будто услышав мои мысли, он открыл глаза. Потемневший янтарь обвела красная окаемка. Я торопливо отвела взгляд и встряхнула остывшую тряпку.

– Давай-ка...

Тесла медленно снял рубашку, кривясь от боли. Он уже не сдерживался, как-то сникнув, словно вместе с гноем и грязью кавитатор вымыл и растворил невидимый стержень, державший его.

Я оторвала кусок тряпки и осторожно коснулась влажной тканью его плеча. Уже подсохшие розовые потеки нехотя расползлись, впитываясь в материал. Края раны все еще до конца не сошлись – как будто что-то не давало рассеченной плоти срастаться.

– Медленно заживает из-за?..

Мой спутник кивнул. Устало прикрыл глаза.

– Если все время тыкать раскаленной иглой, заживать будет так себе. А любые хирургические манипуляции – это риск. Я опасался, что имплант может выйти из строя... – Тесла поморщился. – Как видишь, он нам пригодился.

Я еще раз промыла рану и аккуратно перевязала, предварительно разогрев над костром остатки прополиса и пропитав ткань расплавленным терпко пахнущим воском. Тесла молчал, но по его искаженному лицу все было ясно без слов. Я помогла ему надеть рубашку и плащ, и он вскоре снова задремал, сплетя на груди руки.

Но мне не спалось, хотя усталость ломила все тело. Я смотрела на пальцы, изуродованные чуждым металлом, и вспоминала его слова.

Машина нафтера. Пес. Площадка шаманов.

Все это – дело его рук. Но ведь и то, что мое сердце бьется, – тоже.

Я все-таки задремала. Мне снилась сухая земля, в которую били ослепляюще-белые ветвистые молнии – абсолютно тихо, без привычного грома. А когда гром все-таки грянул, я вздрогнула...

...и проснулась. Непослушные со сна пальцы дернули вальтер, запнулись, соскочив с рукояти.

– Черт!

Тесла уже был на ногах. Шагнул к двери, прислушиваясь.

Шум раздавался откуда-то сбоку – негромкий, больше похожий на шорох. Осторожный, как будто невидимый гость заброшенной больницы крался в темноте – но вдруг что-то уронил, загромыхав на все здание.

Костер почти погас, оставив только чуть теплые угли. В их слабом свете едва просматривались очертания мебели. Мой подствольник был разряжен, тихий щелчок по кнопке включения не дал ничего. Я вопросительно взглянула на Теслу, но он молча качнул головой, подхватывая рюкзак.

К двери пришлось подходить на ощупь. Сумка больно била по боку. Шорох продолжался. Незваный гость возился в соседней комнате, что-то передвигая – слишком аккуратно и тихо для зверя. Мут? Язычник? Засланец Немого?..

– Иди за мной, – еле слышно произнес Тесла, сдвигая дверную завертку.

В коридоре было гораздо светлее – сквозь разбитые окна глядела луна, отражаясь от наметенного снега. Его мягкое покрывало глушило наши шаги. Шум, наоборот, стал громче, словно невидимка перестал скрывать свое присутствие. Звук доносился из-за двери, косо повисшей на верхней петле.

Несколько осторожных шагов – и Тесла толкнул дверь, одновременно вжимая кнопку подствольника. Вспыхнувший луч на миг ослепил меня, а по ушам ударил громкий визг.

Посреди комнаты, держа в одной руке кусок плексигласа, а в другой – пузырек с чем-то мутным, стоял приземистый человек. Закутанный в какое-то тряпье вроде пыльника с капюшоном, он едва достал бы мне до плеча, а рядом с Теслой выглядел и вовсе карликом. На его лице застыл испуг.

Тесла опустил глок, чтобы луч подствольника бил карлику чуть ниже подбородка.

– Кто такой?

Стальные нотки в его тоне неприятно царапнули. Было в них нечто, от чего хотелось вытянуться в струнку и изложить все как на духу. Я поежилась и встала так, чтобы держать на прицеле дверь. Визит карлика мог оказаться ловушкой.

Незваный гость вздрогнул и уронил плексиглас. Лицо в свете фонаря страдальчески исказилось. По нему трудно было определить, мужчина это или женщина – безволосое, лишенное даже бровей, оно казалось удивительно аморфным.

– Я-я... – Г олос у пришельца оказался под стать внешности, такой же бесполый. – Искать...

Моя рука дернулась. Но Тесла уже и так все понял.

– Это ведь ты принес нам вещи в градирню, – сказал он.

Существо переступило с ноги на ногу.

– Нет. Не я.

– Но один из вас.

Снова заминка – будто незнакомец (незнакомка?) пытался вникнуть в смысл услышанного.

– Один.

– Что ты здесь делаешь?

– Искать, – повторил незнакомец, опасливо косясь на глок, – нужное.

– Что именно?

– Оно. – Гость широко повел рукой.

– Приборы? Инструменты?

Пришедший закивал.

– Зачем?

Опять гримаса. Судя по скорости реакции, карлик отлично нас понимал, но вот собрать осмысленный ответ ему было сложно.

Видимо, объяснение должно было стать долгим и трудным, потому что гость, подвигав губами и закатив глаза к потолку, в конце концов просто вытянул вперед руку.

– Убрать, – лаконично пояснил он. – Мешают.

Рука чуть подрагивала. Возможно, пришелец действительно был не тем, кто отдал нам вещи, но эта кисть выглядела точно так же, как виденная в градирне. Десятки крохотных наростов и таких же крохотных шрамов.

– Этим?! – вырвалось у меня. Кусок плексигласа на полу виновато поблескивал острой кромкой.

Приземистый человечек перевел взгляд на мое лицо. Глаза у него были водянистые, блеклые, словно выцветшие. Он пожал плечами – и этот совершенно обыденный жест почему-то показался особенно неуместным, чуждым до дрожи, как если бы плечами пожал куст чертова сполоха. Наверное, потому, что я видела, как бугрится тонкий пыльник на плечах, руках и груди существа и как проступают сквозь него бесчисленные крошечные выпуклости.

Гость снял капюшон. Абсолютно лысая голова была испещрена такими же наростами, словно на округлом черепе торчало множество маленьких рожек – одни чуть крупнее, другие едва видимые. Луч фонаря дрогнул, на миг брызнув выше, и в свете, разлившемся по голове карлика, между «рожками» выступили незаметные до того наросты в сотую долю дюйма, покрывшие всю кожу, словно чешуя – рыбу... Я сглотнула, давя горечь во рту.

– А если не делать... этого?

Карлик снова равнодушно пожал плечами.

– Много – тяжело, – наконец ответил он. – Убрать проще. – Помолчал и добавил: – Иначе умирают. Но и так – тоже. Только позже.

И, уже не обращая внимания на смотрящий ему в грудь глок, наклонился и подобрал плексиглас.

К любой боли привыкаешь...

– Откуда вы? – Тесла опустил оружие, оставив подсвеченными только ноги карлика. Рассыпанные по полу обломки блестели в луче фонаря.

Ноги переступили, словно их владельцу было неловко. Или его утомила слишком длинная последняя фраза и он хотел одного: убраться отсюда, прекратить этот не нужный ему разговор.

– Здесь, – наконец выдавили невидимые губы.

Луна била в спину коротышки, вырисовывая комковатый силуэт.

– Где вы взяли это?

На ладони Теслы появился пакетик с прилипшим к уголку кусочком прополиса. Луч подствольника заплясал по протянутой к гостю руке – на кончиках пальцев снова чернела знакомая мне изолента.

– Нашли.

– Где?

– Другие возят... много возят, разное. Мы подбираем. Упало. Потеря.

– Что за другие?

Карлик молчал.

– Сколько их?

Тишина. Неловкое топтание – прямо по осколкам плексигласа.

– Что они возят и куда?

– Погоди... – Я шагнула вперед. – Для него другие – это все, кто не «они». Кто отличается от нашего гостя и его племени. Так?

Комковатая фигура кивнула.

– Другие часто здесь бывают?

Снова кивок.

– Ездят на машинах?

Непонимающее молчание.

– Большие. – Я для наглядности изобразила руками. – Двигаются быстро. Шумят.

Тесла отступил чуть в сторону, направив свет между нами. Так существо могло лучше видеть мои жесты, но я, к сожалению, тоже лучше видела его.

– Колеса, – добавила я, очертив ладонью меньший круг.

Незнакомец, кивавший на каждое предыдущее описание, чуть замешкался, но в итоге тоже кивнул.

Я перевела взгляд на Теслу:

– Дизельщики?

– Возможно. Но что они забыли на севере и что могут туда возить?

– Понятия не имею. Никогда не слышала, чтобы нафтеры всерьез интересовались этим гиблым краем и уж тем более регулярно сюда наведывались... Вдруг они нашли старое нефтехранилище? Хотя здесь, по-моему, можно найти только смерть.

– Они спалят больше горючки, катаясь туда-сюда по местным снегам, чем сумеют привезти, – поморщился Тесла. – И к тому же зачем им тащить сюда прополис и другое добро?

– Не сюда!

Мы одновременно взглянули на карлика.

– Возят отсюда, – неожиданно четко произнес он.

Буря утихла к рассвету. Вернее, это по хрономеру должен был начинаться рассвет – но и час спустя вокруг царила все та же тьма, рассеиваемая гнилушечным лунным сиянием. Из-за снега видимость была вполне сносной, поэтому мы не стали дожидаться, когда рассветет по-настоящему. После слов ночного гостя стало ясно, что таинственные «другие» – это не бражка Немого, хотя карлик мог ничтоже сумняшеся причислить к ним и эту кодлу. Всех в одну кучу. И я его понимала: нет смысла делить подонков на подвиды. А в том, что загадочные «извозчики» – подонки, я не сомневалась. Любой, кто нашел сокровище, которое могло бы сделать нашу жизнь чуть легче, и оставил себе или захотел за него денег, – подонок. Любой разведчик, барыга, даже нафтер. Особенно нафтер. Раньше люди наживались на том, что принадлежало им. Теперь же то, что осталось от людей, наживалось на том, что им не принадлежало. Весь мир состоял из подонков. И мы, в общем-то, готовились присоединиться к ним.

Акум в плече моргал синим индикатором. Меньше половины заряда. Теперь я могла в любой момент совершенно открыто проверить его, но спокойнее почему-то не стало. Мы снова вышли на мороз, а это означало, что и без того скудный заряд нужно делить на два. Солнечная панель оставалась безжизненной, а я, бросая взгляды то на хрономер, то на нехотя светлеющий восток, понимала: даже если солнце пробьется сквозь тучи, длительности светового дня не хватит, чтобы напитать «АнКер» и на треть.

Какие бы сокровища ни таил в себе север, он оставался недосягаемым для людей. Без солнца невозможно получать энергию – для акумов, освещения, приборов. Невозможна работа теплиц, ноль шансов даже у самых неприхотливых растений. Ни вода, ни снег тут не отравлены, но, словно издеваясь, природа лишила этот суровый край тепла и света. Мы могли бы побороть морозы, но единственным доступным и постоянным источником энергии для обогрева были солнечные батареи – мертвые и бесполезные здесь. Замкнутый круг.

Господь в день своего Гнева распорядился так, что Земля, некогда подаренная людям, теперь стала им чужой – вотчина человечества сократилась до узкой полосы, где уже можно было не изжариться насмерть, но еще удавалось не околеть от холода. Мы были привязаны к этой крохотной полоске сильнее, чем язычники привязывают свою жертву, – эфемерными солнечными лучами. Мы сами посадили себя на поводок ради выживания – и для меня, чей поводок был разорван, каждый шаг мог оказаться роковым.

В моей сумке постукивали бесполезные акумы – такие же бесполезные, как я сама. Случайный доброхот постарался, вернув их нам, но все было зря. Не раз и не два я порывалась выбросить эти когда-то бесценные куски металла. Вышвырнуть в снег то, ради чего, собственно, пошла сюда. Что толку тащить эту тяжесть, если заряжать все равно негде и нечем? А так, возможно, последний рабочий акум проживет чуть-чуть дольше. На час. На полчаса. Хоть на минуту...

И, кроме того, я уже давно продолжала путь не из-за акумов.

Тесла шел впереди. Глядя в спину, обтянутую плащом, в плотные волокна кевлара на клапане рюкзака, я постоянно возвращалась взглядом к его левой руке. Может ли он зарядить мой «АнКер»? Хоть как-нибудь, ведь с кавитатором же получилось!..

Нет, если бы мог, он бы уже это сделал. Перед глазами вставали искалеченные пальцы с железными пластинами вместо ногтей, и внутри все сжималось. Так нельзя. Я не имею права требовать... И я упрямо считала переплетения кевларовых волокон. А мысли текли по кругу – одинаковые, как и бесконечные шаги.

Когда линялое солнце, повисев в облачной дымке у самого горизонта, снова обвалилось вниз, я не выдержала. Панель зарядника, развернутая на моей сумке, так и не ожила, и стало ясно: надо решаться.

Окликнув Теслу, я остановилась. За голенища ботинок сыпался взрыхленный нашими ногами снег.

Я думала, что это будет легко. Но под взглядом янтарных глаз слова почему-то замерзли.

Изнутри поднялась волна злости. Просто скажи, и все! Без долгих предисловий – когда вместе смотрите в лицо смерти, можно пропустить вежливые вступления.

– Я не знаю, сколько еще продержится акум. – Отрывистая фраза вышла колючей, как кристаллики льда. – Солнечный зарядник не работает. Ты мог бы?..

Горло перехватило. Я умолкла, так и не окончив вопрос. Но Тесла, конечно, все понял.

– Я сожгу твой акум, если попытаюсь. – Он шагнул ко мне и взял за плечи. – Я бы хотел, очень хотел помочь, но я же говорил: ваши акумы не выдерживают энергию такого порядка. Прости, Ника, тысячу раз прости... Но нет.

– А как же кавитатор?.. – беспомощно пробормотала я.

– Работающая ректенна создает вокруг себя поле высокой мощности, и при близком контакте с ней приборы способны включаться – но только при контакте. Я мог бы вообще вынуть акум из кавитатора, это не повлияло бы ни на что. Но прибор не набирал заряд. – Он смотрел мне в глаза. – И его мне было не жалко спалить – в отличие от твоего акума. Я не могу так рисковать, Ника.

Постылое имя повисло в воздухе, таком же холодном, как и оно само. Впервые я ощутила, насколько мне чуждо это сочетание букв.

– Значит, мы все так же остаемся на поводке.

– Это ненадолго. Все изменится, когда дойдем до башни. Вы сможете получать столько света, сколько вам нужно. И света, и тепла. А еще – отказаться от своих имплантов и заменить их аналогами моего. Если захотите, конечно.

Если захотим... Я вдруг представила сотни и тысячи людей, не привязанных к бывшим укрытиям. Свободных от акумов, от необходимости таскать с собой зарядники, от страха лишиться преимущества перед врагом. Обвешанных десятками наворотов, и для каждого – безграничная энергия... Одна на всех. Земля снова станет огромной, мы сможем освоить север, мы сможем вернуться в Каленые пустоши и создать там сады. Больше не нужно будет рисковать жизнью за жалкую батарейку. Не придется выбирать между множеством дорогих имплантов и скромными улучшениями, которые, однако, и поддерживать на порядок проще. Всем станет доступно все. Акумы канут в Лету, перестав быть валютой и жизненной необходимостью, а вместе с ними канет туда же и весь привычный уклад: барыги, проводники, разведчики, даже банды с их банами и «Сверни или столкнись». Каждый сможет просто пойти и взять нужное – не боясь, что где-то на полпути его навороты откажут. Мир изменится, изменимся мы. Но к лучшему ли?

– Это сломает все, – горько ответила я. – Мы десятками лет создавали текущий уклад, и неужели ты думаешь, что его так просто позволят разрушить? Неужели считаешь, что нафтеры, создатели акумов, да даже менялы так легко расстанутся с тем, что делает их богаче?

– Ты права. – Тесла помолчал. – Права хотя бы потому, что это уже случалось.

– Твоя идея... опасна. И я не знаю, чего она принесет больше: счастья или беды.

Сколько я себя помнила, сколько знала историю человечества – ни одно величайшее творение не бывало использовано только на благо. Люди всегда умудрялись отыскать даже в ангелах дерьмо и вывернуть их этим дерьмом наружу.

И мне вдруг очень захотелось, чтобы мы тоже оказались подонками – и оставили себе все, что найдем.

Глава 47

Всю воду за луч солнца

Спустя час мы вышли к озеру. Огромное пространство, гладко-белое у берегов и свинцовое в середине, раскинулось перед нами, запятнав однообразную равнину. Город, так и не выросший до мегаполиса, давно остался позади, и долгие сумеречно-темные часы нас окружала только плоская белизна, кое-где прорезанная неровностями оврагов. Шли молча. Я позаимствовала у Теслы фонарь и механически крутила на нем динамо. Акум фонаря был слишком мал, чтобы использоваться в моем импланте, но мне хотелось чем-то себя занять – невыносимо было идти просто так, отмерять сотни и сотни шагов по тысячам снежных барханов и все равно будто бы оставаться на месте. Где-то в старых книгах я вычитала, что во Вселенной нет двух одинаковых снежинок. Мучительно-однообразный путь утверждал обратное.

Мы двигались вперед под хрупкий треск динамо и шорох ломающихся ледяных граней. Эти звуки заглушали тишину, которая с каждой минутой давила все сильнее. Много раз я спрашивала себя, не умерли ли мы – ведь настоящий живой мир не может быть настолько бесцветным и беззвучным. Вероятно, я и мой спутник уже в аду и наши души обречены на вечное скитание по этим тусклым равнинам. Впрочем, грызущий голод напоминал, что мы все-таки, кажется, еще существуем. Каждые несколько минут я черпала свободной рукой пригоршню снега и, оттянув маску, забрасывала в рот, тщательно растирая зубами. Нёбо и горло обжигало, а потом наступало онемение от колючего холода, на краткий миг ясно и отчетливо сообщая: жива.

И возникшее на пути озеро тоже подтвердило, что мы движемся вперед, а не по кругу.

Озеро было огромным – я никогда в жизни не видела столько пресной воды. Оно смотрело на нас своим угрюмым глазом, и незамерзшая сердцевина-зрачок тяжело колыхалась под ветром.

Мои губы шевельнулись, но ничего сказать я так и не смогла. Пару секунд просто стояла и смотрела на это колышущееся пятно, словно ноги примерзли к снегу. А потом двинулась следом за Теслой.

Снег у берега плавно переходил в лед, припорошенный белым крошевом. Ботинки скользили по нему, под подошвами неприятно хрустело. Идти дальше не имело смысла – середину озера все равно можно было преодолеть только вплавь, а купание в ледяной воде значилось последним в моем списке дел на сегодня.

Мы пошли вдоль берега вправо – туда, где озеро казалось менее вытянутым. Ветер усиливался, пробираясь сквозь одежду, выстужая и так озябшее тело. Замерзали и мысли, становясь вялыми и безразличными ко всему. Похрустывание льда под ногами вскоре стало таким же привычным, как и колыхание свинцовой воды по левую руку. Хрусть-шорх-шорх. Хрусть-шорх-шорх. Хрусть...

Я сбилась с шага. Потерла слезящиеся от мороза глаза.

Впереди на льду лежала рыба.

Тесла тоже остановился. Тем же жестом смахнул влагу с лица. Шагнул к разбросанным по берегу рыбинам и поднял одну за хвост. Я приблизилась.

Тушки уже схватились морозом, но еще не одеревенели. Средних размеров рыбина шириной в ладонь вяло покачивалась в сжавших ее пальцах. Темно-серая спинка с крупным буроватым плавником блестела, отражая луч фонаря.

– Ловили на удочку. – Тесла поддел пальцем разорванный рыбий рот. – С виду нормальная. Но почему ее бросили?..

– Она съедобная?

Я разглядывала валяющиеся неподалеку тушки. Вопрос вырвался сам по себе – как будто я была уверена, что Тесла ответит, хотя он вряд ли мог знать о рыбе больше, чем я. В обитаемых широтах вода слишком кислая, чтобы там выживал хоть кто-нибудь. Я видела рыбу только на картинках.

– Это хариус. – Мой спутник повертел в руке серебристое тельце. – Он вкусный и почти не костлявый.

Он ответил. И не просто распознал вид, а поделился впечатлениями о вкусе. Что это – феноменальная память, сохранившая прочитанную когда-то главу из кулинарного сборника? Или он действительно пробовал рыбу, исчезнувшую изо всех водоемов обитаемых земель века назад? И, несмотря на невероятность второго предположения, я была склонна согласиться именно с ним – потому что кулинарные книги уже давно никто не читает, их просто сжигают, и этот вариант куда более невероятен.

Как бы там ни было, я молча кивнула, принимая ответ, – слишком уставшая, чтобы удивляться. Взяла одну из тушек, отвернулась и, стянув с лица тряпку, впилась зубами в прохладное скользкое тельце. Рот наполнился мелкой чешуей.

– О черт! – донеслось сзади. – Ника, ее сначала нужно сварить или изжарить.

Я прожевала откушенный шмат. Хариус оказался сладковатым, его волокнистая плоть рассыпалась на языке.

Значит, все-таки кулинарная книга.

– Есть можно. – Я приподняла надкушенную тушку. – Они свежие. Бери.

– Это ты так проверяешь рыбу на свежесть? – Тесла бросил хариуса и шагнул ко мне. – А если бы он оказался тухлым?

– Я бы унюхала вонь. – Носок ботинка поддел еще одну тушку. – Заберем их. На холоде не пропадут, нам хватит этого на несколько дней.

В глазах Теслы мелькнуло странное выражение – я даже не сразу поняла, что именно не так. И лишь долгое мгновение спустя осознала, что это была несвойственная ему злость.

– Чтобы проверить рыбу на свежесть, достаточно понюхать жабры. – Он взял у меня хариуса и отогнул жесткую пластину на боку рыбьей головы. – Не делай так больше.

Я равнодушно пожала плечами, расстегнула сумку и стала запихивать туда вялые тельца. Слизь вперемешку со снегом пачкала пальцы, оставалась на клапане кармана, на акумах, на сложенном в сумке тряпье.

Тесла несколько секунд наблюдал за мной – ветер трепал его волосы, прижатые не нужной уже зеркальной маской, заставлял щуриться медовые глаза. Я собрала почти всех хариусов, когда он шагнул ко мне, и сквозь рыбий аромат пробился его запах – ржаво-соленый, резкий, металлический. В глазах застыло все то же выражение злости, и я замерла, ожидая, что сейчас он все-таки ударит. Но то, что Тесла сделал потом, оказалось хлестче всякой оплеухи.

Он обнял меня. Притянул к себе, и мы стояли так долго-долго – я слушала перестук его сердца и чувствовала, как по щекам ползет соленая влага, а сверху такие же капли срывались и падали мне на лицо, мешаясь с моими собственными слезами.

– Прости, Ника...

Холодный ветер все же заставил нас двинуться дальше, пусть и не сразу. Стоило остановиться, и холод обрушивался с удвоенной силой, пробиваясь даже сквозь барьер измученности и отупения.

Мы обходили озеро, следуя изгибам его берегов. Но не успели миновать и четверти, как впереди снег перечеркнуло несколько глубоких полос.

Следы.

Вокруг было пустынно. Во всех смыслах – на этой голой, как стол, равнине прятаться было ровным счетом негде, разве что нырнуть в озеро. Но следы не дотягивались до воды. Они огибали берег, появляясь откуда-то сзади и сбоку, и уходили на северо-восток.

– Масло и горючка. – Присев возле отпечатков, Тесла коснулся пальцем темных пятен, оставленных в снегу. – Это дизельщики.

– Или те, кто может себе позволить их транспорт.

Либо убить их.Но последнюю фразу я не стала произносить вслух.

– Гусеницы. – Палец сместился на рубчатые вмятины. – И полозья. Вот как они сюда добираются. На вездеходах.

Мне вспомнился нафтерский агрегат, стоявший у язычников.

– Должно быть, рыбаки увидели нафтеров издалека и бросили свой улов, сочтя за лучшее скрыться.

– «Другие», – медленно проговорила я. – И они поехали восточнее.

– Значит, эти ребята не по нашу душу. – Тесла выпрямился. – Их минимум четверо. Четыре вездехода.

Змейки следов, переплетаясь, исчезали вдали. Мелькнула шальная мысль пойти по ним. Как знать, вдруг и нам повезет добраться до сокровищницы, из которой, по словам коротышки, «другие» возят хабар. Или хотя бы найти что-то оброненное. Глупая мысль. Снег занесет следы прежде, чем мы куда-нибудь придем. А суровые ребята на вездеходах вряд ли будут рады компании.

Так что, кто бы это ни был, наши пути не пересекутся. И я не могла сказать, что меня это особо огорчало.

Рыбы действительно хватило на несколько дней. Точнее – на три. Постоянная пурга не давала нам разжечь костер, поэтому хариусов все-таки пришлось есть сырыми. Лишь раз удалось сварить подобие рыбного супа, полувыкопав-полувылепив из снега эрзац-укрытие.

Солнце больше не показывалось. Небо стало плотно-серым, и только по меняющемуся оттенку сумерек было ясно, когда начинается и заканчивается скоротечный хмурый день. Мы спали по очереди, сворачиваясь прямо в снегу, когда темнота сгущалась до вязкости, и снова шли дальше – пока наш путь не преградила река.

В отличие от ручейков, встречавшихся здесь в изобилии, этот поток был широким и бурным. Река мчалась вперед, яростно ломая нарастающую по берегам ледяную корку, ее волны казались стальными в пасмурном свете дня.

Стоя перед этой рекой, я с трудом могла вспомнить дни, когда мечтала о воде. Ну надо же. Мне казалось, что я полюблю воду, если вдруг случится чудо и ее однажды станет достаточно. Чудо случилось. Мечта сбылась. Но вместо радости и счастья появилась новая мечта: чтобы всей этой воды, и замороженной, и близкой к заморозке, не было.

– Что теперь? – разлепила я губы, глядя на противоположный берег, который терялся в снежной дымке.

– Это Маккензи. – Тесла поддернул ремни рюкзака. – Мы на верном пути.

Он посмотрел из-под руки по сторонам, на белесую осточертевшую равнину. Не знаю, что он хотел там найти. На этом плоском куске Земли не было ничего, что могло бы служить ориентиром.

– Пойдем вдоль реки. – Мой спутник сверился с компасом. – Слегка отклонимся на запад, но ничего. На той стороне скорректируем.

– Ты что, хочешь перебраться черезэто? – качнула я головой, решив, что ослышалась.

Тесла молча кивнул. Я открыла рот, чтобы возразить: в этом гиблом краю, где за последние дни мы не встретили ни города, ни столба, ни завалящего дорожного знака, уж точно не будет мостов, а лезть в бурлящую воду, похожую на жидкий азот, – это самоубийство... Но слова застряли где-то в горле, и я сглотнула их вместе с комком подтаявшего снега. Чем, как не самоубийством, был весь наш поход?..

И все-таки мы нашли переправу. Еще одно чудо – я уже перестала вести им счет. Когда чудеса случаются каждый день, изумляться нет сил. Достаточно того, что они решают наши проблемы. И в конце концов самым большим чудом неизменно оказывается то, что мы до сих пор живы.

В этом месте река сужалась. «Горлышко», зажатое между нагромождениями крупных валунов, бурлило и пенилось. Вода закручивалась в буруны, с трудом проталкивая себя между тем, что забило и без того узкое русло.

Между кораблями.

Их здесь было несколько десятков – большие и маленькие, высокие и низкие, широкие баржи и многоэтажные круизные суда, пара плавучих домов и катер с пробоиной в днище. Развернутые поперек течения, опрокинутые набок, они сцепились палубными надстройками и винтами, образовав крепкую преграду. Волны бились в их железные бока.

Тесла молча указал на корабли. Вода здесь шумела так, что барабанные перепонки грозили лопнуть. Река пыталась с ходу взять неподатливую преграду, но лишь рассыпалась пеной и, обиженно ревя, бросала себя в стороны.

Вот она, наша переправа.

И мы двинулись к кораблям.

Валуны по берегам обледенели, и несколько раз нога срывалась с покрытого глазурью камня. В ушах звенело, вибрировало где-то в черепе, будто быстро-быстро колебалась толстая струна. Брюхи кораблей нависали сверху, бесстыдно обнажая ржавые лопасти винтов. Ревущая вода под валунами швыряла колючие брызги – одежда промокла и покрылась ледяной коркой, быстро застывающей на морозе.

До первого судна – небольшого плавучего дома, воткнувшегося боком между берегом и баржей, – удалось добраться лишь через несколько минут. Камни, мох и земля, покрытые невидимым ледяным слоем, были обманчивой опорой. Один неверный шаг, и нога соскальзывала между валунами, рискуя быть зажатой многофунтовым булыжником. Глыбы шатались, и приходилось ступать вдвойне осторожно. Сумка неудобно ударялась в бок – мне пришлось остановиться, чтобы распустить завязки блузы и скрепить этим шнурком ремень, образовав подобие дополнительной стяжки вокруг талии.

Замешкавшись, я отстала – Тесла был уже на палубе плавучего дома. Вернее, на покатом металлическом борту, которым дом смотрел в небо. Стоял у края, глядя на меня, опираясь одной рукой о борт притершейся справа баржи. Свободная ладонь слегка подрагивала.

Я поправила сумку и осторожно ступила на следующий камень. Еще и еще один. Стальные набойки на каблуках вгрызались в лед. Еще. Левая рука нудно ныла, наполняясь до отвращения знакомой тяжестью. Мне даже не нужно было смотреть на индикатор, чтобы понять: заряд акума на нуле.

На протянутую ладонь я лишь качнула головой. Ухватилась за борт, подтянулась и вскарабкалась на проржавевший, местами дырявый металл с едва различимой полосой ватерлинии. И в тот же момент левая рука дернулась и бессильно обвисла. На рывок ушли последние крохи заряда.

– Всё.

Я не стала уточнять, что именно, но этого и не требовалось. Один внимательный взгляд – солнечный взблеск на фоне стылого монохрома.

Справишься?

Справлюсь.

И мы пошли дальше.

Корабли, в отличие от валунов, стояли прочно. Стиснутые берегами и друг другом, они намертво заклинились в узкой стремнине, и вода неистово подтачивала их некогда гордые обводы. Через много лет коррозия окончательно разъест металл, разрушатся остовы, превратившись в груду хлама, и течение унесет их – отрывая по одному, как шакал отрывает куски мяса с трупа, – куда-то в неведомый полулегендарный океан...

Мы шли по палубам, по бортам и бушпритам, перебирались через надстройки рубок, через баки и юты, огибали люки нефтяных танкеров – намертво заваренные ржавчиной. Наверняка для дизельщиков тут был рай – если, конечно, нефть еще не вытекла сквозь дырявые бока судов. И наверняка они об этом рае знали. Поэтому я, как могла, торопилась – и старалась не оборачиваться.

Пасмурный день сгустился до плотных сумерек, когда мы наконец ступили на землю. Ноги мелко дрожали – от напряжения и усталости, от мучительного, теперь уже фантомного, ощущения неверной почвы под ними. Мелко тряслось и все тело, окоченевшее под ледяной коркой, в промозглой сырости воды и холодного тумана. И только левая рука оставалась неподвижной и даже не вздрагивала, как бы мне ни хотелось. И я бы многое отдала за то, чтобы она тоже дрожала – как отдала бы всю воду этой реки за один луч проклятого, когда-то ненавидимого мной солнца.

Я отерла с лица мокрые разводы. Вынула компас, ногтем соскребла с пластика белесоватый морозный налет.

– Строго на север?

Тесла кивнул. Бросил взгляд на мое запястье с болтающимся на нем хрономером:

– Сообщи мне, когда пройдет час.

Глава 48

Крылья ангела

Ночь обступала нас со всех сторон. Ветер утих, и в кристальном воздухе зыбко поблескивали редкие снежинки. Холодало. Несмотря на то что холод уже стал привычен почти до незаметности, такой мороз все же пробрался под одежду, выстудил тело и вернул омерзительную изматывающую дрожь.

Мы тащились вдоль реки, постепенно удаляясь от ее русла, – Маккензи забирала на запад. Тучи рассеялись, и над нами повисло безумно высокое небо – огромное, бескрайнее, расшитое алмазами звезд.

Час прошел, но я молчала. Размеренное шагание по снегу не спасало от холода, но этот ритм помогал сосредоточиться на действиях и отодвинуть ощущения на задний план. Шаг, еще шаг, еще.

На триста двадцать втором шаге, после того как хрономер отсчитал первый час, Тесла остановился. Обернулся ко мне – мы по привычке шли друг за другом, просто потому, что так было проще. А еще потому, что так он не видел моего лица.

Я ожидала вопросов, упреков или предположений. Но Тесла молча приблизился ко мне. Его дыхание вырывалось облачками пара. Он стянул с левой руки перчатку. На коже темнели ржавые потеки – следы карабканья по древним палубам.

– Вынь, пожалуйста, свой акум. – Тесла начал разматывать изоленту на пальцах. – Или, если хочешь, я помогу.

Я вздрогнула.Так вот что он собирается сделать.

– Ты же сказал...

– Я знаю, что я сказал. – Снова холодная сталь в голосе, но лишь на миг. – И знаю, что попытка – это хоть какой-то шанс. Вынь акум, Ника. Пожалуйста.

Я расстегнула штормовку, дернула молнию куртки. Полы блузки, лишившейся всяких застежек, разлетелись сами. Обжигающий холод куснул оголенное плечо – там, где еще сохранялась чувствительность. Странно было видеть обнаженную кожу, не покрывающуюся пупырышками под сверкающим реденьким снегом.

Акум улегся в карман. Я молча ждала.

Тесла коснулся моего левого плеча. Сверкнул металл на оголенных пальцах – наверняка теплых даже в этот мороз. И сверкнула где-то в глубине руки серебристая боль-вспышка.

Мои пальцы сжались в кулак – неловкий, чужой, словно оторванный от тела. Еще и еще раз, действуя будто отдельно от меня. Но рука слушалась. Я покрутила запястьем, в котором кололи тысячи мелких иголочек. Согнула локоть.

– Еще немного, – непривычно глухо произнес Тесла.

Я машинально шевельнула рукой – и перевела на него взгляд. Лицо, искаженное болью, с кривой морщиной поперек лба, казалось белее снега, но пальцы – действительно теплые – продолжали мягко обнимать мое плечо.

– Хватит!

Я выдернула руку, и она тут же обмякла. Колючие иголки исчезли, исчезло тепло, разливавшееся от ключицы до кончиков пальцев. До ногтей, которые у меня-то были на месте.

Тесла выдохнул – белое облачко пара на миг заслонило его лицо, повиснув между нами. Он уперся ладонями в колени, тяжело и часто дыша.

– Ты не потеряешь руку по моей вине.

– Ты тоже! – огрызнулась я, застегивая куртку.

Прошел еще час, и все повторилось сначала. А потом снова и снова. Но на пятый раз я не выдержала.

– Довольно! – Я оттолкнула руку, исполосованную алыми рубцами-узорами. – Если ты вытащил меня на себе, это еще не значит, что я сделаю то же самое.

Вышло грубо. И слова. И жест – сделанный правой рукой, оттого такой неловкий. Но то ли эта грубость подействовала, то ли усталость наконец взяла свое и начавшийся еще в госпитале надлом стал глубже, но Тесла не возразил. Молча сунул ладони в карманы плаща и двинулся дальше – намного медленнее, чем до этого.

А через несколько минут на горизонте вырос город.

Нет, не город – скорее, городок или даже большая деревня. Иные убежища были крупнее его – мы шли и шли, а он, приближаясь, почти не увеличивался в размерах. Но изумлял сам факт наличия домов в этих краях – настолько безжизненных, что зазевавшегося путника даже никто не пытался сожрать.

Изумление вспыхнуло и вяло угасло, оставив лишь констатацию факта: город. На его границе стоял наполовину занесенный снегом указатель – простая прямоугольная табличка из толстого металла, укрепленная на двух столбиках. Столбы-ножки обросли ледяными колючками, словно кожа недавно встреченного мута, снег густо залепил и сам погнутый металл.

Тесла прислонился плечом к указателю. Поднял руку и ладонью отер с таблички снежные наносы. Из остатков краски сложилось слово «Инувик».

– Мы почти на месте, – тихо сказал мой спутник.

– Башня здесь?

– За городом. – Тесла с трудом выпрямился. – Идем.

Инувик действительно оказался небольшим. Извилистая улица петляла между невысокими домами, кое-где еще сохранившими некогда красочную расцветку. Покрытые инеем, занесенные снегом, дома стояли будто законсервированные. Резные флюгеры застыли во внезапном безветрии, как застывает убежище на ночь в ожидании утра. Но я не могла отделаться от ощущения, что вот-вот в темном окне мелькнет свечной огонек – а следом за ним еще и еще один, и город пробудится к жизни.

Однако мы миновали пустынные улицы, а Инувик так и остался тих и темен. Перед нами снова распахнулась снежная пустошь, перечеркнутая вдали неровным, будто бы смявшимся, горизонтом.

Волнообразный горизонт приближался, вспучивался, разбухал – и вскоре его корявые формы заслонили собой обзор. На нашем пути снова встали горы.

– Это здесь. – Тесла, прищурясь, вглядывался вдаль. В сумрачном полумраке, рассеиваемом лишь светом луны, его лицо казалось вылепленным из того же снега, что и крутые склоны впереди.

«Здесь» глухо упало в холодную пустоту. Мы добрались. Буквально несколько шагов, и башня будет перед нами.

Я много раз представляла этот момент, пока мы шли сюда – на бесконечной дороге к невидимой цели. Выдумывала и воображала, чтобы хоть как-то занять ум, рисовала в фантазиях башни всех форм и размеров: прямоугольные и квадратные, круглые и рублено-угловатые, с крышами и без... Но чаще всего я представляла себе эмоции, которые почувствую, когда мы придем.

Облегчение.

Радость.

Тревогу.

И вот мы пришли. Я не почувствовала ничего.

Мы поднялись по склону, и снег тихо скрипел под нашими ногами, разнося свою жалобную песнь на много миль вокруг. Под горой расстилалась долина, серебристая в свете луны, сверкающая и блестящая. И в этой долине, аккурат в ее центре, возвышалась башня.

Она не была похожа ни на один из созданных мной образов. На сужающейся кверху изящной ножке блестела огромная металлическая полусфера, отражая лунные лучи. Всполохи света переливались на ее верхушке, и башня словно тянулась к небу – будто в сердце долины расцвел диковинный снежный цветок. Пробился, вопреки всему, сквозь лед и выпустил бутон – бутон, дающий жизнь нам обоим. И, возможно, зародыш новой эры для всей этой Господом проклятой планеты.

В небе сверкнуло – сначала слабо, затем все ярче и ярче. Зеленоватая полоса прочертила небосклон, наливаясь огнем, распустилась широким полотном. Оно дрожало и переливалось, беспрестанно меняя свою форму, – словно кто-то держал на ветру блестящую изумрудную ленту.

– Тесла, что это?..

Он сжал мою руку:

– Не бойся, Ника. Просто смотри.

Лента вспыхнула, раскрываясь, – в ее середине засияло желтым, алым, лиловым. Переливчатое полотно заняло весь небосвод, заслоняя обгрызенный кусочек луны, развернулось гигантскими крыльями. Распростершись над долиной, они дрожали и плавились, вспыхивали золотом, словно сотканные из солнечного света, и клонились книзу, будто обнимая башню, чтобы согреть ее в своих сияющих ладонях. Над снежным цветком распахнул свои крылья сам ангел.

И здесь, в этот момент, внутри меня все сжалось – и задрожало, вспыхнуло в ответ. Глаза обожгло внезапной резью, соленые струйки потекли по щекам. Я всхлипнула, и с этим всхлипом, с этими слезами наружу рванулось все, что, оказывается, не исчезло, а все это время было во мне: вся боль и вся радость, вся тоска и все облегчение, каждый мучительный шаг – и каждая секунда счастья.

Мы здесь.

Мы дошли.

Мы...

– Это северное сияние, – тихо произнес Тесла.

Его рука осторожно сдвинула маску с моего лица, и теплые губы мягко коснулись моих.

Мы стояли на вершине горы, и ангел над нами трепетал изумрудными крыльями. И как знать, вдруг, может, это был даже не ангел, а сам Бог? Бог, вернувшийся в эту давно покинутую и проклятую им юдоль, в великой мудрости и доброте своей решивший дать нам еще один шанс. Впервые в жизни я видела Бога, и от его красоты замирало сердце – и впервые в жизни я поверила, что этот мир еще не обречен.

И больше, чем небесные крылья, меня в этом убеждала теплая рука в моей ладони.

– Спасибо тебе, Ника.

Вблизи башня оказалась куда крупнее, нежели выглядела с вершины горы. Чем ближе мы подходили, тем громаднее становилась постройка, пока окончательно не заслонила собой долину.

Основание Уорденклиффа-2 оказалось сложено из толстых отесанных бревен – наверняка редкого железного дерева, иначе я не могла объяснить, почему конструкция до сих пор не сгнила и не завалилась. Все бревна, впрочем, несли на себе следы безжалостных снежных буранов – глубокие зазубрины, будто шрамы, иссекали плотную поверхность. Я протянула руку, но пальцы замерли в дюйме от стены. Дерево не проводит ток, но почему-то я не могла заставить себя коснуться величавой постройки.

В основании башни темнела дверь, сколоченная из той же толстой древесины. Ни ручки, ни замка на ней не нашлось, а сама створка оказалась наглухо забитой по периметру железными костылями толщиной со ствол вальтера.

Металлический купол, венчавший башню, нависал над нами, словно гигантский зонт. Снизу он был тускло-серым, и казалось, что это само небо опустилось низко-низко и сжалось до полусферы диаметром несколько ярдов.

Пятачок перед башней был выметен ветром, сквозь снег проступала земля. Тесла шагнул к постройке и тяжело опустился на колени. Оперся ладонью о почву. Пальцы мягко скользнули по земле, будто поглаживая мерзлый грунт.

– Здесь... Все здесь, – проговорил он так тихо, что я едва расслышала. – Эта сила течет здесь...

– Что... Какая сила?

Ответить он не успел. Воздух вдруг загудел – низко, угрожающе, словно где-то рядом включили огромный генератор, – но этот звук шел не от башни. Он доносился со стороны гор, приближаясь и нарастая. На гребне соседней горы вспыхнула цепочка огней. Один за другим они зажигались и стремительно спускались по склону. Первый, второй, третий... Огни сливались и расслаивались. Десять? Двадцать? К нам кто-то двигался, и, судя по скорости и яркому свету, это точно были не муты.

Мы отступили к башне, будто она могла дать какую-то защиту. Прижались к заколоченной двери, плечом к плечу. Бежать было некуда, прятаться – негде. Нас нагнали бы, не дав пройти и десятка шагов.

В правой руке Теслы сверкнул гравированный глок, бликуя в лучах приближающихся огней. Я потянулась к своему пистолету, но рука замерла на полпути. Там всего одна пуля. Последняя. Для меня. Или, быть может, – для него.

Ладонь нащупала шершавые гловы, гладко-бугристую изоленту на месте ногтей. Я сжала левую руку Теслы, оставив вальтер в кармане. И теплые пальцы сомкнулись в ответ.

Мы стояли вдвоем под прицелом бьющих в глаза лучей, словно уже у расстрельной стены. Колючий ветер бросал в лицо снег, а внутри распускалась обида. Столько дней, столько всего – и пес, и муты, и трижды клятые язычники, и смерть Ньют, и мальчишка-нафтер... Мы дошли, и для чего? Чтобы здесь встретить свою гибель?

От холода лицо немело, будто тоже лишившись акума. Кто мог знать, что башня охраняется? И кем? Дизельщиками? Или это бражка Немого все-таки догнала нас?..

Снег перед нами сверкал в лучах фар, слившихся в одно сплошное пятно. Я отчетливо видела каждую снежинку, каждую вмятину, оставленную нашими ногами, каждый крохотный осколок льда – и смотрела, смотрела, ежесекундно ожидая, что из-за пелены слепящего света прозвучит короткий выстрел, и тело вздрагивало, словно уже пронзенное насквозь.

Но ничего не случилось.

Рыча и воя, машины полукругом затормозили перед башней. Их было не меньше десятка – открытые двухместные агрегаты, напоминающие мотоциклы на полозьях. Почти на каждом сидели двое, но в паре машин еще оставались свободные пассажирские места.

Всего два.

Водитель передней машины поднял руку, и остальные заглушили моторы. Фыркнув, двигатели умолкли, в наступившей тишине отчетливо скрипнул снег.

Главный шагнул к нам. В длинной куртке с обшитым мехом воротником, в меховых же рукавицах и сапогах-унтах, он казался здесь совсем своим – таким же естественным, какими были, наверное, древние племена, населявшие этот суровый край. Его лицо до самых скул закрывал кусок шкуры с коротко остриженной шерстью, а глаза прятались за большой маской в пластиковой оправе, схваченной эластичным шнуром. Несколько машин не выключили фары, и лучи били в приближающуюся фигуру с обеих сторон.

Тесла сдвинулся влево, закрывая меня. Глок в его ладони угрожающе сверкнул – по узорам на затворе разлился серебристый огонь.

Главный поднял руки:

– Опусти оружие! Я знаю, что ты можешь пристрелить меня, даже если мои ребятки выключат свет. И, наверное, действительно хочешь это сделать. Но еще больше ты хочешь поговорить. Ведь так?

Шкура искажала голос, искажали его и насмешливо-примирительные интонации. Но все же он казался знакомым. Невозможно, невероятно знакомым...

Я ощутила, как вздрогнул Тесла. Увидела, как задрожала его рука, как сместился вниз прицел глока.

– У тебя наверняка много вопросов, – продолжал незнакомец, – и у твоей подруги тоже. Правда, детка?

Быстрым движением он смахнул на лоб маску – таким знакомым стремительным жестом... Сердце пропустило удар. А незнакомец сдернул шкуру, закрывавшую низ лица, – и мои ноги сами шагнули к нему. Я подалась вперед, веря и не веря своим глазам, глядя на такие близкие, чуть насмешливые губы, на приподнятые острые скулы и прямой нос... И в знакомые – любимые – озера янтаря, не отчеркнутые косой полосой шрама.

Еще шаг – словно под водой. Будто там, в колодце первого Уорденклиффа, я так и не вынырнула, оставшись в вязкой черной жиже, и время раздвоилось, раздвоилось пространство, наслоились фантазия и реальность, и я уже не знала, где одно, а где другое. Время застыло, завязло, сгустилось и разделилось. Я слышала позади себя хриплый вздох Теслы. Видела перед собой блестящие глаза его копии. Еще шаг – на шаг отошла или на шаг приблизилась? Я не знала. И не знала, кто из них – двоих – реален.

Он смотрел прямо на меня, заложив руки за спину, и в его светлых глазах плясали золотистые искры.

– Тесла?.. – почему-то шепотом спросила я.

Он вдруг улыбнулся – широко и открыто. Так, как Тесла не улыбался никогда.

– Нет, малышка. Можешь звать меня Алва.

Глава 49

Близнец, но не брат

– Тебе, наверное, любопытно, почему я стою здесь. – Не глядя больше на меня, Алва обращался к моему спутнику. – И еще больше – почему я, черт возьми, жив.

Его глаза оттенка светлой меди отражали лучи фар.

– Тесла, кто это? – Я беспомощно обернулась. – Брат-близнец?..

Тесла лишь медленно покачал головой. Алва снова рассмеялся.

– Близнец-близнец. – Улыбка исчезла, словно ее стерли. – Но не брат. Ничего, у вас еще будет время меня обсудить. Здесь чертовски холодно, а потому давайте-ка приступим к тому, ради чего я за вами все это время тащился.

По его знаку несколько крепких мужчин подошли к башне.

– Оружие! – резко скомандовал один из них, рослый бородач в лихо закрученном тюрбане из шкуры.

Глок лег в протянутую ладонь и был заткнут за пояс рядом с еще двумя пистолетами.

– В сторону! – продолжал распоряжаться рослый.

Тесла отступил. Алва, сплетя на груди руки, наблюдал за происходящим. На его губах играла полуулыбка.

Орудуя монтировками и ломами, подручные Алвы начали выдирать из двери костыли. Старое дерево скрипело и охало, в снег падали щепки.

На меня не обращали внимания. Я опустила правую руку в карман, к холодной твердой стали вальтера.

Одна пуля.

Теплые ладони легли мне на плечи. Тесла, не отрывая взгляда от своего двойника, прижал меня к себе – сквозь куртку, ветровку и штормовку я спиной чувствовала бешеный стук его сердца.

– Значит, это не Немой, – тихо сказала я. – Это не он нас преследовал, а этот...

Мой голос прервался. Тесла скрестил руки у меня на груди, и я сжала в ладони его запястье.

– Почему ты не сказал, что он может нас?..

– Я думал, он давно мертв.

В голосе Теслы было не больше жизни, чем в последнем слове.

– Да кто он вообще такой? И почему так похож на тебя?

Хруст дерева оборвал вопрос. Дверь, ведущая в башню, со скрипом отвалилась, повиснув на одной петле. Трое мужчин нырнули внутрь, следом шагнул Алва. Оставшиеся неподвижно застыли на сиденьях своих машин. Лучи фар били в постройку. И лицо Алвы, когда он снова появился на пороге, показалось нарисованным углем на снегу.

– Там ничего нет. – Он мотнул головой в сторону башни. – Почему там ничего нет?

Алва отчеканил последние слова, в упор глядя на Теслу. Взгляд, едва задевавший меня, казался холодным, как воды Маккензи.

– Ты знал?

Я почувствовала, как Тесла пожимает плечами.

– Ну да к черту. – Алва кивнул. – Мои ребята разберут здесь все по винтику, а найдут его бумаги. Если тут что-то есть, оно будет у меня. Рик!

По его оклику обернулся тот самый рослый бородач, за чьим ремнем блестел глок Теслы.

– Отметь координаты. – Алва окинул нас быстрым взглядом. – А этих – по машинам.

– Садись! – Подошедший мужлан толкнул меня к свободному месту позади одного из водителей. Тесла занял пассажирское сиденье соседнего вездехода.

– Пора отсюда двигать. – Алва устроился за рулем, крутанул ручку – головная фара вспыхнула мощным прожектором.

Машины взревели моторами. Резкий жест – и шкура вернулась на лицо Алвы, но я успела заметить, что его улыбка погасла за мгновение до этого.

– Ну... – Он сдвинул маску на глаза. – Поехали.

Где-то позади нас собиралась буря – ветер нес по небу обрывки туч, сбивая их в одно плотное облако. Машины обгоняли непогоду, и в лицо пока что неслись лишь редкие снежинки. Я вжималась в спину водителя, обхватив рукой его объемистую талию в меховой куртке, – кавалькада вездеходов гнала резво, и приходилось держаться как следует. Машины ехали друг за другом, и те, в которых сидели мы с Теслой, оказались в самой середине этой цепи. Из-под полозьев переднего вездехода летели комья снега с редкими вкраплениями земли. Я прижималась к лохматому меху, в нос сквозь маску лезли колючие волоски и звериная вонь вперемешку с выхлопами моторов.

Не Немой,вертелось в голове. Не Немой... И преследовали совсем не меня, а Теслу. Башня, все эта башня...

Не знаю, сколько времени мы ехали, – я не могла поднять левую руку, чтобы взглянуть на хрономер, и не рисковала вертеться на сиденье. Одно неверное движение – и я полечу под железные полозья следующей позади машины. И она, скорее всего, даже не притормозит – в этой игре, пока непонятной, я точно ценилась меньше, чем пешка.

Тягучие мысли и быстрая езда перебивали друг друга, сплетались и путались, и я не могла даже примерно оценить длительность пути. Бесконечная ночь оставалась прежней, еще больше сгущаясь за пределами бьющих из фар пучков света. Но в какой-то момент изменился воздух: ветер стал холоднее и резче, и в нем появилась какая-то новая нота, которую я не сразу распознала.

Соль. Ветер, дувший в лицо, пах солью.

Машины описали полукруг и остановились. Алва первым спрыгнул со своего вездехода.

– Ну что, как вам моя крошка?

Он широко повел рукой – в сторону и вверх. И я, следя за его жестом, вдруг поняла, что чернота впереди не рассеивает лучи, а отражает их. Что эта чернота выпуклая и объемная, и от нее веет солью и металлом, и она уходит куда-то в вышину, круто вздымаясь прямо над нами. В свете фар на гладком боку проступили огромные буквы: «Каролина Квин».

Впереди стоял корабль. В его борт плескали короткие волны, взметывавшиеся из-подо льда, проломленного острым носом судна. Машины замерли прямо на этом льду, и его кромка искрилась в лучах света, уходя на несколько дюймов вниз.

– Атомный ледокол! – Голос Алвы звенел неприкрытым хвастовством. – Пожалуй, единственный в мире, который до сих пор на ходу.

С борта корабля свисал металлический трап. Алва прочистил горло. Огляделся, и его глаза сузились.

– Ведите их в каюты! – распорядился он. – Отчаливать пока не будем. Надо кое-кого подождать.

Сопровождаемые подручными Алвы, мы взобрались по трапу. Палуба корабля была огромна – скупо освещенная лишь несколькими навигационными огнями, она простиралась в стороны, на сколько хватало глаз. Но рассмотреть ее толком не удалось – почти сразу же нам пришлось спуститься в подпалубные помещения.

Внутри корабль выглядел не так внушительно. Обшарпанные стены, истертый до металла пол. Узкие коридоры с одинаковыми облезлыми дверьми изгибались под немыслимыми углами. Где-то там, за толщей стен, под наслоениями стали и краски, билось ядерное сердце «Каролины Квин».

Идя по коридорам, я прислушивалась, словно надеялась уловить его пульс. Но ледокол был спокоен. Силовая установка работала бесшумно, вхолостую – машины корабля стояли заглушенными.

Если Алва не соврал.

Нас втолкнули в одну из кают, и дверь снаружи захлопнулась. Щелкнул замок.

Под низким потолком горела тусклая лампочка. Каюта была небольшой, в ней едва умещались две узкие койки и откидной стол. Никаких иллюминаторов – нас не зря отправили именно сюда.

Тесла молча сел на одну из коек. Поставил локти на столик, сжав ладонями виски. Я присела напротив – койка скрипнула, и снова повисла тишина, нарушаемая лишь далеким постукиванием.

Я ждала. На языке вертелись тысячи вопросов – и заданных, и нет, – но я ждала, давая ему время. А в том, что он ответит, я не сомневалась.

В каюте было прохладно, но по сравнению с леденящим ветром снаружи эта прохлада казалась палящей жарой пустошей. Я расстегнула куртку до середины. Изношенная молния заела, и я ругнулась вполголоса, дергая собачку замка. А подняв голову, встретилась взглядом с глазами, в которых плескался закат.

В затылок ударилось что-то твердое, и я не сразу поняла, что отшатнулась, стукнувшись головой о переборку. Солнечные глаза напугали меня – раньше, чем я сообразила, сработал новый инстинкт: убегай. Убегай, потому что разлитый во взгляде янтарь перестал означать только лишь тепло и заботу. Теперь он говорил еще и об угрозе.

– Если мы собираемся отплыть в ближайшие часы, Алва не пошлет своих людей разносить башню по кусочкам прямо сейчас, – тихо и хрипло говорил Тесла. – Он любит лично присутствовать при важных событиях. Так что какое-то время у нас есть. Я постараюсь выменять у него рабочий акум на... Хоть на что-нибудь. – Мой спутник хрустнул пальцами. – А пока что – давай...

Он стянул и бросил на столик заношенные гловы. Нитяные переплетения местами истерлись до того, что сквозь них просвечивала пластиковая отделка столешницы. По тыльной стороне ладони ветвились алые узоры – их длинные отростки, будто щупальца, оплетали основания пальцев, подбираясь к крайним фалангам. Металлические вставки на месте ногтей потемнели, словно закоптившись.

– Нет! – Я отдернула руку. – Ты...

– Ника, не спорь. – Его голос звучал бесконечно устало. – Я все расскажу. Обещаю. Но сначала нужно позаботиться о тебе. Мы и так затянули. – Он повернул левую ладонь вверх. – Ну же, давай.

Я медлила. Не знаю почему – может быть, опасалась, что еще один разряд убьет его. Надломит окончательно, расколов по уже появившейся трещине. Эгоистично боялась, что после этого он ничего не расскажет. Может быть, мне просто было все равно, что со мной станется.

– Тесла...

Он молча смотрел на меня. И под этим взглядом, как под гипнозом, я послушно-механически протянула руку.

Он был бережен, как всегда. Даже зная, что я едва почувствую его касания, все равно держал мою кисть будто хрупкое стекло. Его глаза были полуприкрыты. И почему-то мне казалось, что эта нежность – вовсе не для меня, что она – просто привычка, дань какой-то давно ушедшей традиции. Так же, как стальные ноты в его голосе, прорывавшиеся порой и пугавшие до дрожи.

Когда все закончилось, я накрыла своей ладонью его руку. Долго смотрела на переплетение пальцев. На свежие узоры-рубцы – ярко-алые, словно по коже провели раскаленным ножом. На моем предплечье и плече они казались едва заметными, на его – слепили глаза, будто по переливчатым линиям текла жаркая лава. Хотя и те и другие на самом деле выглядели одинаково.

– Ты совсем другой, когда... когда делаешь... так...

Вышло путано и странно. Но он понял.

Долго молчал. Моргала под потолком лампочка, стучало где-то вдалеке. Билось мое сердце – во всех возможных смыслах, благодаря Тесле.

– Когда-то давно, – наконец ответил он, – я был врачом.

– Кракером, хочешь сказать?

– Нет. Я хочу сказать: врачом.

– Но врачи уже давно не...

– Я знаю, Ника. Но я был врачом в те времена, когда медицина еще ничего не знала об имплантах.

– Я не по...

Не понимаю, хотела я выговорить. Вернее, должна была – потому что только так сумела бы отгородиться от той правды, которая все это время маячила передо мной, в которую меня многократно тыкали носом, а я не замечала, не хотела замечать и не желала видеть.

Не понимаю, хотела я выговорить. Но я все понимала.

Пальцы правой руки – неловкие, неуклюжие – двинулись вверх по его запястью, свободному от ремешка хрономера. По предплечью под закатанным рукавом рубашки и дальше, к плечу, обтянутому черной тканью, к растрепанным золотым волосам – и к росчерку шрама, словно подписи, оставленной неведомым творцом.

Кончики моих пальцев касались его щеки.

– Ты говорил, что пришел с запада.

– Это правда, Ника. – Он стиснул мою ладонь. Металлические «ногти» едва заметно царапнули кожу. – Я пришел с запада. От Мертвокамня. От Ниагары.

Так вот почему он так спокойно отправился на север. Потому что вернулся оттуда. Он вернулся из «красной» зоны...

– Ниагары больше нет.

– Но когда-то она была. – Тонкие сухие пальцы заключили мою руку в нежные тиски. – Самый мощный в Северной Америке водопад... И электростанция, построенная на нем, давала больше энергии, чем любые созданные до нее.

– Тесла...

Я замолчала. Сердце отсчитывало секунды.

– Нет. – Золотистые пряди качнулись, темный янтарь обрел оттенок заката. – Виктор Уиттер Тернер. Так меня на самом деле зовут.

Виктор. Виктор Уиттер Тернер...Мои губы беззвучно произнесли это странное тройное имя. Имя, которое не могло принадлежать человеку, живущему в наш безумный век технохаоса, когда одна кличка заменяет сразу все.

– Какой... год?

– Одна тысяча восемьсот девяностый.

Закат мрачнел, плавился, сменяя цвет на кофейный.

– Когда началась война, мне было двадцать четыре...

Большая германская не дала ему отсрочки, поглотив с первых же дней. Молодой медик, едва успевший отслужить в армии, снова был призван на фронт – теперь уже на передовую.

– Я прошел полтора года ада как военврач. – Тесла-Виктор повел плечами. – Это – оттуда.

Когда в битве на Сомме немцы накрыли британские дивизии артиллерией, он выжил лишь чудом. Шрапнельные снаряды бушевали так, что, казалось, сам воздух превратился в сплошное металлическое месиво. Осколками Виктору обожгло спину, и только стоявший рядом автомобиль уберег его от смерти. Истекая кровью, военврач сумел забраться под днище машины и потерял сознание. Последней мыслью было:в этом аду все равно некого спасать...

Контратака немцев захлебнулась, когда на подмогу прибыли самолеты. Истребители разрыли германские позиции, как муравейники, а на поле боя под прикрытием с воздуха выдвинулся спасательный отряд.

Виктор провел в госпитале два месяца. Конечно, его комиссовали. Но, вернувшись домой, бывший медик не нашел в себе сил оставаться в родном городишке и уехал в Нью-Йорк. Работал санитаром в больницах, средств едва хватало на жизнь. Снимал дешевую комнату в Бруклине на пару с отставным капитаном, питался хот-догами и паршивенькой кашей, а по выходным ходил в тир. Стрелять. Убивать тех, кого не смог на войне.

– Это была дерьмовая жизнь. – Ругательство, сорвавшееся с губ Теслы, было так же необычно, как если бы он выплюнул жабу. – Но однажды я встретил в газете странное объявление...

Короткий текст сообщал, что требуются добровольцы для проведения научного эксперимента. Плата была умеренной, а сам эксперимент – «потенциально опасным». Но это было именно то, что нужно.

– Я не гнался за деньгами, – монотонно говорил Виктор. – Больше всего меня в этом объявлении привлекала опасность.

– Война?.. – полувопросительно сказала я.

Он покачал головой:

– Не только.

Пережитые ужасы фронта давали о себе знать – в ночных кошмарах, в тоскливых одиноких вечерах, когда видения не удавалось утопить даже в бутылке. Но хуже всего были другие воспоминания. Память о мире, о простой и тихой жизни, которую навсегда перечеркнула война. Память о безвозвратно утраченном.

– Я дрался, – продолжал он, – ходил на подпольные бои, на драки без правил, на бокс... Но все это было не тем. Я тянул за собой войну, когда мне нужен был мир. Только его на баррикадах не построишь. Невозможно перемирие, если с обеих сторон говорят пушки...

Измученный непрекращающейся канонадой воспоминаний, бывший солдат пришел по указанному в объявлении адресу – к огромной башне Вулворт-билдинг на углу Бродвея и Парк Плейс. Сжимая в кулаке газетный листок, он шагнул под гулкие своды, где его встретил худой высокий мужчина средних лет в костюме-тройке.

Когда Тернер протянул ему объявление, он сдержанно улыбнулся:

– Не слишком ли вы молоды, чтобы рисковать собой?

Но, прежде чем Виктор успел ответить, мужчина нахмурился. Взгляд его прозрачно-голубых глаз замер на лице посетителя.

– Прошу прощения. – Улыбка окончательно пропала со строгого лица. – Этот вопрос был неуместен. Пожалуйста, идите за мной.

Вслед за незнакомцем Виктор прошел вглубь здания. Просторный офис был сплошь уставлен приборами: конденсаторами, огромными грибообразными катушками, сложными непонятными устройствами со множеством тумблеров и ламп. Бывший военврач с любопытством рассматривал силовые установки. В юности он увлекался электротехникой – громкие эксперименты Эдисона и Маркони заронили в него зерно интереса. Но новая, хоть и модная, наука не сулила прочного будущего, и Виктор выбрал медицинскую стезю. А теперь увлечение молодости впервые за многие годы пробудило в нем что-то живое. И впервые же он почувствовал, что еще совсем не стар. Ему едва минуло двадцать шесть, хотя последние мучительные месяцы, растянувшиеся на целую вечность, он ощущал себя дряхлым Мафусаилом.

– Вы прошли войну. – Хозяин офиса остановился у пятачка с расставленными там стульями и указал на один из них. – И, значит, не боитесь опасностей. Не боитесь смерти.

– Нет.

В этом коротком слове было все: и боль утрат, и ужасы фронта, и память о погибших товарищах. О тех, кого не успел вынести с поля боя, кого не сумел спасти, чьи руки, в крови по локоть, держал в собственных – окровавленных до самых плеч.

– Смерть – всего лишь продолжение жизни, – задумчиво проговорил мужчина, усаживаясь напротив, – возможность приобщиться к тайнам эфира. У вас есть семья?

– Нет!

На этот раз отрицание прозвучало как выстрел.

– Не знаю, насколько это хорошо. – Незнакомец пожевал губами. – Но вы мне подходите. Сейчас я расскажу вам о сути проекта. Однако сначала позвольте представиться: меня зовут Никола Тесла.

Глава 50

«День Икс»

– Так вот, значит, чье имя я теперь ношу у себя на руке.

– Я могу стереть его, если ты хочешь.

– Вот какому великому человеку я обязана тем, что мы встретились, – продолжала я, будто не слыша его слов. – И знаешь... Что бы ты ни рассказал дальше, из всех его грандиозных дел это самое прекрасное.

Я поднялась и села рядом со спутником. Обвила рукой напряженную спину – под плащом угадывались выступы позвоночника. Грубый материал скрывал детали, но я знала, что там, под потертой рубашкой, – рубцы, оставленные шрапнелью в битве, которой уже сотни лет. И под изуродованной осколками кожей в тесной клетке ребер бьется единственное дорогое мне сердце.

– Просто продолжай.

Виктор назвал свое имя и протянул руку – но Тесла молча покачал головой, спрятав сухие ладони в карманах пиджака.

– Как вы, возможно, знаете, я занимаюсь вопросами переменного тока, – размеренно заговорил ученый, – но это не единственная область моих интересов. Гораздо больше меня привлекает возможность передачи электричества беспроводным способом. И если в сфере работы с переменным током в многофазной проводной системе мы еще смогли достичь какого-то консенсуса, то к беспроводным технологиям мир пока не готов.

Кто такие «мы», Тесла не уточнил. Однако из сказанного дальше Виктор понял: те решения, которые предлагал изобретатель, оказывались невостребованными – либо по причине чрезмерной сложности воплощения, либо по гораздо более приземленным поводам.

– Магнаты не желают вкладываться в мою беспроводную систему, потому что это якобы разорит их! – Ученый распалялся все больше. – На электричество больше не будет монополии. А то, что принадлежит всем, нельзя продать! Но это еще не все – многие просто не верят в мои наработки, считая меня фантазером. У них элементарно не хватает ума понять, хотя все выкладки – вот они!..

Чем дольше говорил Тесла, тем сильнее сам Виктор склонялся к тому, чтобы счесть изобретателя выдумщиком. Речь ученого становилась все более искристой и путаной, факты звучали все реже, уступая место эмоциям.

Словно почувствовав настроение визитера, Тесла вдруг хлопнул кулаком о ладонь:

– Идемте!

Вдвоем они вышли в подсобку, где умещались лишь крохотный стеллаж и кинопроектор. На полках стеллажа лежало несколько железных кругляшей с пленками. Тесла взял одну, подписанную «1902», и вставил в проектор. С тихим треском аппарат завертел бобину, вспыхнул светлый квадрат на стене, и на его фоне начали проявляться картины.

Комната, уставленная гигантскими металлическими катушками. Огромный железный цилиндр с распахнутой дверцей в передней части. Внутри цилиндра – две маленькие камеры из мелкоячеистой сетки, в левой сидит одноухая кошка. Пространство между камерами заполнено сплетениями толстых проводов.

Худой мужчина, в котором нетрудно было узнать Теслу, закрыл дверцу цилиндра и шагнул в сторону, пропав из кадра. Пару секунд ничего не происходило – изображение дрожало вместе с верчением пленки, а затем вдруг полыхнуло белым. На вершинах катушек заплясали колючие молнии. Они вытягивались и скручивались, пока не объединились в толстый жгут, который, как щупальце, протянулся к цилиндру и ударил в его верхнюю часть.

Пляска молний прекратилась. На экране снова появился Тесла. Глянул в сторону киноаппарата – должно быть, проверяя, не поврежден ли тот, – и открыл цилиндр.

Виктор почувствовал, как между лопаток выступили капли холодного пота.

Внутри, в двух одинаковых камерах, сидели две идентичные одноухие кошки. Блеснув глазами, они спрыгнули ученому под ноги и начали обнюхивать друг друга.

Запись окончилась. Аппарат защелкал вхолостую, и Тесла повернул рычаг.

– Это – для начала, – сказал он, снимая пленку с держателя.

– Вы... ставите опыты с созданием двойников? – нашел в себе силы спросить Виктор.

Тесла улыбнулся – совсем не снисходительно, до́бро.

– Молодой человек, эти двойники – всего лишь часть куда большего замысла.

– Помнишь, я спрашивал тебя о замкнутых системах. – Сухие горячие пальцы сжимали мою руку – возможно, чуть сильнее, чем следовало бы. – После Гнева Господня такие системы спасли немало жизней, если верить легендам.

– Да, но как ты... Ты ведь родился задолго до Гнева, как ты?..

– Создание этих систем было второй частью замысла Теслы.

Ученый развернул перед Виктором листы чертежей. Молодой врач вглядывался в строгие линии, почти ничего не понимая.

– Это прототип самоподдерживающейся автономной ячейки, – охотно разъяснил Тесла. – Обычно мне не требуется настолько подробный чертеж – достаточно представить машину в деталях, и я точно знаю, как она будет функционировать. Но на этот раз... Впрочем, не важно, – оборвал он сам себя. – Видите ли...

Ученый запнулся, будто взвешивая, продолжать или нет.

– Я получил прелюбопытнейшую информацию, – наконец раздумчиво проговорил он. – Даже представить не могу, откуда сообщивший ее узнал эти принципы. Но она мне очень пригодилась. Я работал над прототипом четырнадцать лет, и сегодня у меня есть все для того, чтобы проверить его в действии. Поэтому я и дал объявление. Если испытание пройдет успешно, я верну долг. Передам информацию об эксперименте вместе с чертежами ячейки. Эти сведения должны храниться в руках более надежных, чем руки нищего сербского эмигранта.

– Вы построили... автономную ячейку? – Смысл этих слов постоянно куда-то ускользал, как уж, которого пытаются поймать за хвост.

– О, построить нетрудно, – отмахнулся Тесла. – Самое главное – то, что будет находиться в ней. Точнее кто.

– Я? – спросил Виктор, уже зная, что ошибается.

– Вы. – Изобретатель поднял на него взгляд ясных голубых глаз. – И вы.

– Он создал двойника.

– Да.

По его телу прошла дрожь, передавшись мне, будто удар тока.

– Это было... странно. – Тонкие пальцы потянулись к моей левой ладони. Заключили безжизненную кисть в неощутимые объятия. – Словно ты спишь и видишь сон о самом себе... Но бессилен что-то изменить и можешь только наблюдать.

Сетчатая камера в новом, куда большем, цилиндре была холодной. Вокруг нее вились провода, частично отгороженные толстой резиновой прослойкой.

– Цилиндр сильно нагревается, когда проходит разряд. – Ученый что-то выверял в хитросплетениях кабелей. – Но внутри камеры температура не повысится до критических величин. И все же постарайтесь не прислоняться к сетке. Просто стойте.

– Как долго... – Виктор прочистил горло. – Сколько времени это займет?

– Секунду, – ответил Тесла так спокойно, как будто его спросили, сколько времени займет надеть шляпу. – Пожалуйста, снимите куртку.

Бывший медик механически послушался. Он не мог оторвать взгляда от широкого, словно пивоваренная цистерна, цилиндра, в котором зияли две сетчатые каверны. Не мог с того самого момента, как час назад вошел сюда, в комнату, спрятанную глубоко под башней Уорденклифф, – ту самую комнату, которая была на кинопленке. Все так же теснились здесь блестящие «грибы» катушек-трансформаторов, все так же сияла лампа на стене, и темнел покрытый каучуком пол, но цилиндр, этот магический портал из единого в двойственное, на этот раз был больше. Не для кошек – для людей.

Для него.

Заканчивая приготовления, Тесла указал на цилиндр:

– Прошу вас. Сегодня Уорденклифф сработает в последний раз.

Грусть, прозвучавшая в голосе изобретателя, была тоской по ушедшему близкому, по навсегда потерянной любви. По мечте, которая уже никогда не сбудется.

Виктор вздохнул. Взглянул на обе каверны и шагнул к левой.

Прохладная сетка обступила кругом, заключая в мелкоячеистый кокон. Ученый, держа в ладони толстые рукавицы, подошел к цилиндру. Голубые глаза вопросительно взглянули на Виктора.

Он кивнул, и Тесла захлопнул дверцу. Со скрежетом провернулась наружняя ручка. В упавшей тьме вспыхнул перед глазами призрак двух пустых каверн.

Через секунду все изменится.

И все действительно изменилось. На смену тишине пришел треск, сначала далекий, затем нарастающий, звенящий, бьющий по ушам. Он звучал и звучал, громче и громче, разрывая голову, вспыхивая болью в висках, – а когда терпеть стало невмочь, темнота полыхнула белым огнем... И все кончилось.

Теслу, открывшего дверцу, Виктор едва заметил. Он смотрел и смотрел на... себя. На такого, оказывается, тощего, взъерошенного, в криво застегнутой рубашке. И тот, другой, тоже смотрел на него и приглаживал рукой волосы – словно отражение в зеркале вдруг ожило и начало приводить себя в порядок, недовольное своим видом. А потом потянулось к брошенной на пол куртке – единственной, – и он тоже потянулся, раньше чем успел отдать себе отчет, и когда их руки столкнулись и вместо куртки схватили друг друга, столкнулись и взгляды, и он замер. Это уже не было похоже на взор из глубины серебристой амальгамы. В чайной окаемке зрачков плескалось что-то... иное. Что-то, заставившее усомниться, что именноон был первым – тем, кто шагнул не только из каверны, но и в нее.

– Но кто из вас – оригинал?

Призрачные касания рассеивались по моей коже воздушным дождем.

– Я не знаю. – Лампочка под потолком мигнула. – Тот, кто знал, давно мертв. Он сказал, что отдаст свои бумаги... кому-то. Если эксперимент пройдет успешно.

Шершавая ладонь скользнула по моей щеке.

– И, как видишь, он окончился удачей.

Тесла действительно построил автономную ячейку – замкнутую систему, как он ее называл. «Система», по сути, никакой системой не была. В отличие от умных квазиорганизмов, которые люди научились создавать спустя двести лет, ячейка Теслы представляла собой обычный куб, разделенный на несколько блоков и обставленный простой мебелью. Куб был надежно спрятан в скальном массиве вблизи Ниагары. А мощь падающей воды сообщала достаточно энергии силовой установке, к которой подключалась ячейка.

– Пока существует водопад, замкнутая система будет работать, – растолковывал ученый. – На Ниагаре построили целую электростанцию – используя мои турбины, между прочим. Так что еще немного энергии мы отсюда вытянем.

Тесла лукавил: энергии требовалось не «немного», а тысячи киловатт. Но зачем такая мощь, стало ясно, когда изобретатель добрался до сути проекта.

– Сама по себе ячейка – просто куб, в котором можно жить. – Ученый подошел к одному из шкафов и открыл дверцу. За ней обнаружились полки, уставленные консервами. – Как думаете, на сколько этого хватит?

– На год, – пожал плечами Виктор.

– Примерно так. А сколько времени за этот срок пройдет снаружи?

Бывший врач не ответил – вопрос явно был с подвохом. Его двойник тоже помалкивал.

– Я вижу, вы уловили суть. – Изобретатель улыбнулся. – Смысл проекта вовсе не в том, чтобы запереть двоих людей в ограниченном пространстве и наблюдать. Я все-таки инженер, а не психолог.

Замысел Теслы предполагал создание внутри системы поля с замедленным ходом времени. Для этого и требовалась огромная мощь, которую ученый надеялся получить при помощи Ниагары. Теоретические выкладки были верны, но на практике их только предстояло проверить.

– Моя катушка создает напряжение высокой частоты, – говорил Тесла, – и за счет этого...

Пространные рассуждения изобретателя остались абракадаброй для обоих. Увлечения юности никак не помогали понять ни глубины электротехники, ни рассуждения о таинственном «эфире», ни сложнейшую теорию пространства-времени, в которую порой заносило вдохновенного ученого.

Когда понятными остались только отдельные слова, Виктор-2 перебил увлекшегося изобретателя:

– Ладно, но для чего это все?

Тесла ответил не сразу. Несколько долгих секунд он переводил взгляд с одного двойника на другого – с оригинала на копию или наоборот, – словно раздумывая, не зря ли затеял эту авантюру.

– Я уже говорил, что наработки для замкнутой системы мне принес один... человек.

Ученый снова сделал паузу. На этот раз его светлые глаза буравили только «второго». Тот нетерпеливо переступил с ноги на ногу, явно не понимая, почему изобретатель медлит.

– Ну да, помню, и что? – Виктор-2 пощелкал пальцами. – Это тест на хорошую память? Вы же не психолог, сами сказали.

Тесла кивнул, будто соглашаясь с собственными мыслями – или получив ответ, которого ожидал. Словно результат маленького испытания оказался удовлетворительным.

– Вместе с этой информацией он предложил мне еще кое-что... – Взгляд ученого на миг стал отсутствующим. Тесла рассеянно поправил и без того безупречный галстук. – Возможность донести мои идеи до потомков. Лично.

– Ого, вам хотели продать бессмертие?! – широко улыбнулся двойник. – Надо было брать два.

– Я отказался, – спокойно продолжал Тесла.

– Неподъемная цена? – сочувствующе спросил доппельгангер.

Виктор, которому эта пикировка порядком надоела, перебил его:

– Мистер Тесла, можно ближе к сути?

– На тот момент, когда я услышал это предложение, у меня уже были принципы работы автономных ячеек. – Тесла заложил руки за спину и начал мерить комнату шагами. – И я понял, как совместить их с моими экспериментами по созданию двойников.

За четырнадцать лет, прошедших со дня получения информации о ячейках, ученый разработал не только детальный прототип замкнутой системы, но и стройный план воплощения в жизнь своих самых важных идей.

– Люди сегодня не готовы к моим изобретениям, – ровным тоном говорил Тесла, – и не будут готовы еще очень долго. Боюсь, я не тот, кто способен переубедить сильных мира сего. Если бы не поддержка господина Вестингауза, я уже был бы банкротом.

Потерпев неудачу в столкновении интересов с финансовыми магнатами, сербский изобретатель решил поступить иначе. Понимая, что не доживет до глобальных перемен, он отказался и от предложенного ему неограниченного времени – понимая также и то, что в силу своего характера вряд ли сможет что-то изменить даже спустя много десятилетий. Вместо этого Тесла принял решение передать свои знания тем, кто сумеет приспособиться к новой реальности и донести бесценную информацию до мира тогда, когда мир сможет ее воспринять.

– Вы останетесь в этой ячейке, – сказал ученый и повел вокруг себя рукой, – на несколько месяцев. Снаружи за это время пройдут десятки лет. Вдвоем вам не будет скучно.

– Ну да, неделями пялиться на самого себя – очень захватывающе, – буркнул Виктор-2. – Неужели нельзя было просто найти еще кого-нибудь? Зачем эти сложности с двойниками?

Тесла в ответ лишь улыбнулся:

– Сразу видно, что у вас никогда не было брата, а тем более близнеца. Между такими людьми существует особая связь. Она вам пригодится.

И он оказался прав: скучно не было. Но прошло почти полгода, прежде чем Тесла назначил «День Икс». Все это время он терпеливо растолковывал суть своих изобретений обоим подопечным. Базовые познания в теории магнитных полей и инженерном деле пригодились – очень скоро оба усвоили основы и начали неплохо разбираться в деталях.

Однако совместные занятия не сближали. Виктор-2 со временем становился все более язвительным и едким, и причину этого никак не удавалось понять. Впрочем, похоже, беспокоило это только «первого» Виктора. Тесла то ли не обращал внимания на этот феномен, то ли считал, что так и должно быть.

Время от времени Виктор встречался с изобретателем один – на ужине, на прогулке или в лаборатории. Они вели пространные разговоры на тысячи тем, от погоды до квантовой механики, и бывший врач подозревал, что точно такие же встречи происходят с его дубликатом. Но о чем говорили ученый и Виктор-2, оставалось загадкой. Во время бесед Тесла часто сообщал информацию, касающуюся их проекта, но не было никаких гарантий, что двойник слышит от изобретателя то же самое. В ответ на все попытки выяснить это Виктор-2 только раздраженно отмахивался.

Что бы ученый ни говорил о близнецах, ко «Дню Икс» оба двойника оставались схожими только внешне. И то пришлось бы очень постараться, чтобы их перепутать. Если в начале эксперимента они были почти неотличимы друг от друга, то теперь Виктор, глядя на свою копию, видел в ней не дубликат, а вольный шарж. Виктор-2 вел себя более развязно, отвечал резко и даже одевался, как какой-нибудь матрос. Посматривая на его расхлябанную походку, небрежно взлохмаченные волосы и куртки а-ля портовый рабочий, Виктор понимал: двойник всеми силами стремится уйти от их сходства. И ему это прекрасно удается.

В «День Икс» дубликат вошел в ячейку первым. Виктор замешкался, поглядывая на Теслу. Тот задумчиво смотрел куда-то мимо куба. Ячейка пряталась в нагромождениях скал, и ученого окружала темнота – лишь тусклый фонарь слегка рассеивал этот мрак. Дверь за спиной Виктора оставалась открытой, и свет из комнаты расстелился желтой полосой к ногам изобретателя. Словно дорожка, по которой ему не суждено было пройти.

– Ну что ж, – негромко произнес Тесла, – пора прощаться. Удачи желать не буду. Удача – это совпадение, а я в совпадения не верю. Если все пройдет как надо, мы больше не встретимся – и я буду считать это успехом.

Виктор кивнул. Хотел сказать что-нибудь, но все слова вдруг показались пустыми. Протянул было ладонь, но вовремя одернул себя.

Даже в самом конце, когда молодой врач уже стоял на пороге автономной ячейки, гениальный ученый так и не пожал ему руки.

Но перед тем, как за спиной закрылась тяжелая шлюзовая дверь, Виктор задал вопрос прямо:

– Как мы узнаем, сработала установка или нет?

Тесла развел руками:

– Когда она отключится и вы выйдете, мир за стенами куба сам даст вам ответ.

Глава 51

Колдун из Буксефьорда

– Думаешь, он намеренно пытался сделать вас разными? – Я поежилась – в каюте вдруг стало зябко.

– Нет. – Горячая ладонь легла мне на плечи. Тепло проникло под куртку, распространяясь, как пожар. – Вряд ли. Скорее, просто не мешал нам становиться непохожими друг на друга.

– Все равно не понимаю. – Я на секунду зажмурилась. – Почему нельзя было просто взять двух посторонних людей?..

– Я тоже понял это много позже, – тихо ответил мой спутник.

Скучно не было. В первые недели оба с интересом исследовали ячейку, изощрялись в приготовлении блюд из консервов и крутили на проекторе старые кинофильмы. По очереди отмечали прошедшие дни. Тесла установил срок в одиннадцать месяцев. После этого, если система не разблокируется сама, следовало попытаться ее вскрыть.

Наблюдать за собственным искаженным отражением было и жутковато, и любопытно. Разговаривать с собой – еще более странно. Впрочем, спустя месяц Виктор поймал себя на мысли, что просто общается с братом. К тому времени оба стали настолько разными, что за исключением сходства лиц и фигур у них не осталось ничего общего.

– Нам нужно было как-то определиться с именами. Имя оригинала – двойное, но здесь мы впервые сцепились: никто не хотел уступить и взять себе вторую часть. В конце концов пришлось выбрать прозвища. Я нарек себя Теслой – в попытке увековечить имя гения, давшего одному из нас жизнь. Он выбрал Алву – по аналогии со словом «альфа». Возможно, так пытался подчеркнуть, что оригинал – именно он. Честно говоря, мне очень скоро стало все равно. Я бы уступил ему и Виктора, но новые имена уже прижились.

Его пальцы путались в моих волосах.

– Тебе тоже лучше звать меня Теслой – по крайней мере, при нем.

Изобретатель как в воду глядел: обоим было не до праздного шатания. И чем дольше длился эксперимент, тем напряженнее становилась атмосфера в ячейке.

– Он просто дурачит нас! – стуча кулаком по столу, заявлял Алва. – Сидит и посмеивается, а мы, как два идиота, торчим здесь! Вот увидишь, там, – кивок в сторону входной двери, – ничего не изменилось!

Без таких разговоров вскоре уже не обходился ни один день. Все чаще Алва поглядывал на выход из куба, и все труднее становилось уговорить его повременить. И однажды он просто взорвался:

– Ты можешь сидеть здесь сколько хочешь! – Опрокинутый стул с грохотом упал на пол, но Алва, кажется, этого даже не заметил. – А с меня хватит!

Сжатый кулак рванулся к искаженному злостью лицу, прежде чем Тесла сообразил, что он делает. Но рука остановилась сама.

– Невозможно так просто ударить себя. – Тихий голос сливался с гудением лампочки. – Хочешь не хочешь, а ждешь боли в ответ. Очень сложно преодолеть этот барьер. Но, знаешь...

Пряди его волос щекотали мне шею.

– Чувство вины оказалось очень интересной штукой.

Заметив направленный на него кулак, Алва отшатнулся. Его руки тоже сжались, но нанести удар не сумел и он. За те несколько секунд, что оба, тяжело дыша, смотрели друг на друга, внутри что-то остыло. Но ненадолго.

– Не будь идиотом! – заявил Алва, делая шаг к двери. – Мы здесь как тараканы в коробке. На потеху и смеха ради.

Тесла молча преградил ему путь.

– Всерьез считаешь, что там время мчится, будто мышь в колесе? – Алва отбросил со лба влажные волосы. – Ерунда! Найди хоть одно доказательство, что это так!

Тесла пожал плечами:

– Найди обратные. – И, видя, как хмуро молчит двойник, добавил: – Я не дам тебе завалить эксперимент.

Вместо ответа Алва рванулся к двери. Тесла заслонил ему дорогу, они столкнулись, и лицо дубликата, разгневанное, с каплями пота у висков, вдруг оказалось совсем рядом. Его собственное лицо. И в этот момент, в этот краткий миг изнутри поднялась вся горечь. Вся тоска – о тех, кого не спас, кто погиб из-за него, чье доверие он не оправдал. Ненависть к себе вскипела и выплеснулась.

Кулак врезался в скулу Алвы раньше, чем Тесла успел осознать это. Но за мгновение до того в глазах доппельгангера мелькнуло точно такое же выражение своей вины.

Через секунду они уже катались по полу, дубася и мутузя друг друга, разрывая одежду и не жалея сил на каждый удар. Возможно, ученый, создавая двойников, и предполагал, что им будет психологически сложно причинить своему «отражению» боль, – но, как сказал сам изобретатель, он не был психологом. А потому упустил имевшееся у обоих сожаление о событиях прошлого, которое сносило напрочь все барьеры.

Когда потасовка закончилась, Алва, утирая кровь из носа, сказал:

– Я все равно ее открою.

Тесла запахнул на груди разорванную рубашку. Упрямства двойнику было не занимать, и он уже прикидывал, как ограничить Алве доступ к выходу.

Но система распорядилась сама.

Через восемь месяцев и девятнадцать дней со «Дня Икс» погас свет. Искусственное освещение, которое уже порядком надоело, вдруг отключилось, и куб погрузился в темноту.

Тесла отставил в сторону стакан с чайной заваркой и сунул в карман брюк карту, которую от нечего делать разглядывал. Прислушался. В ячейке было тихо – чересчур тихо. Фоновое гудение, не умолкавшее днем и ночью, тоже пропало.Проделки Алвы?..

В голове одна за другой проносились картины: Алва крадется к двери, Алва так же стоит и слушает тишину... Алва поджидает за углом с ножом в руке.

Ни спичек, ни свечей в ячейке не было – равно как и, естественно, окон. Стоя в полном безмолвии, Тесла слышал оглушительный стук собственного сердца.

Он нащупал стакан, сжал в ладони хрупкое стекло. И шагнул из комнаты, стараясь не шуметь.

За прошедшие недели он изучил ячейку вдоль и поперек и мог бы пройти ее с закрытыми глазами, ни разу нигде не споткнувшись. Осторожно обходя мебель, Тесла медленно продвигался в сторону выхода. В ушах звенела тишина, гулко бухала кровь, мешая слушать. Глаза слезились от колючей непроглядной черноты – и сквозь непрошеную влагу Тесла не сразу заметил дрожащий бледный абрис двери.

Блеклый свет сочился между шлюзовой створкой и стеной. Это было настолько странно, что Тесла замер, вглядываясь в серый прямоугольник. Если свет проникает извне, значит, система отключилась.Но почему, что произошло?..

Скользнув вдоль стены, Тесла взялся за рычаг, запиравший шлюз. И тот подался – хоть и не сразу, но сдвинулся, а это могло означать лишь одно: дверь разблокирована. На два с лишним месяца раньше установленного срока.

Рычаг провернулся с оглушительным скрипом. Створка шлюза поползла в сторону – и в ячейку хлынула вода.

– Алва! – Таиться больше не было смысла. Отшвырнув стакан, Тесла навалился на створку, но плотный поток не давал ее снова закрыть. Вместе с водой в куб ползли камни и грязь. Шлюз заклинило, створка перекосилась и застыла на середине пути.

– Алва!

По колено в воде Тесла бросился вглубь ячейки. Из-за спины хлестали струи, швыряли в спину щебень, камни проскальзывали под ногами. Спотыкаясь и падая, Тесла добрался до отсека, заменявшего гостиную. Направо? Налево? Где вообще может быть двойник, почему не отвечает?

– Алва!

Окрик потонул в шуме воды. Света из шлюза давно уже не хватало. Тесла распахнул левую дверь – в комнату доппельгангера. Поток с гулом хлынул внутрь. Чувствуя, как вода подбирается к талии, Тесла шарил руками по кровати, по узкой кушетке, по креслу в углу. Никого.

– Черт бы тебя побрал! Алва!

Вода уже доходила до пояса. Раздвигая холодную массу руками, Тесла с трудом открыл соседнюю дверь – поток опрокинул его, увлекая за собой в следующую комнату. Тоже пустую.

Ячейку затопило почти на две трети. По плечи в воде Тесла пробирался между мебелью. Встречное течение гудело, сбивая с ног. Оставалась еще одна комната.

Дверь в нее никак не поддавалась – видимо, заело замок. Тесла навалился на створку плечом – и вдруг заметил, как в шлюзе что-то мелькнуло.

– Алва!

Он бросился к выходу. Поток ревел, грозя накрыть с головой. Струи воды били из-за шлюзовой створки, швыряя мелкие камни в лицо. Тесла нырнул, рука ухватилась за перекошенную дверь. Отталкиваясь от выгнутого металла, он выбрался из ячейки.

Каменный коридор, ведший к системе, был затоплен почти до потолка, и вода прибывала. Хватая последние крохи воздуха, Тесла в мутной темной жиже на ощупь пробирался к выходу. Короткий коридор забирал вверх – но путь вдруг преградила какая-то ржавая конструкция. Тесла рванулся через переплетения арматуры, обдирая об острые края одежду и кожу. Грудь сдавило – воздух заканчивался. Встречный поток упорно толкал назад. Цепляясь за толстые прутья, Тесла протискивался сквозь нагромождения железок. Под рукой хрустнуло, очередная арматурина сорвалась с прогнившего сварного шва, и ладонь, соскользнув вслед за ней, наткнулась на рваный край. Руку прошила боль, но впереди уже блестел яркий свет. Из последних сил Тесла оттолкнулся ногами и вынырнул.

Он едва успел глотнуть воздуха, как волна снова накрыла с головой. Но ржавое железо под ногами на этот раз помогло: использовав его как опору, Тесла выбрался на поверхность.

Вокруг вместо привычных скал бушевала вода, закручиваясь и пенясь между многочисленными металлическими остовами. Развалины угрожающе кренились, некоторые рушились прямо на глазах, уступая натиску волн. Берег маячил вдали, над головой нависало закатное небо. Разбивая ладонями воду, алую от солнечных лучей, Тесла оглядывался по сторонам – но вокруг не было ничего, кроме руин и бурлящей стихии. Он хрипло выкрикивал имя Алвы, сплевывая безвкусную влагу, но ответом был только рев волн.

Вода вокруг окрашивалась в настоящий алый его кровью. Тесла в последний раз оглянулся и поплыл к берегу, стараясь держаться подальше от обломков. Волны швыряли уже не так безжалостно, однако и сил оставалось все меньше. Мокрая одежда тянула ко дну, но Тесла упрямо разгребал воду. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Еще двадцать футов. Пятнадцать. Двенадцать...

В десяти футах от берега блестели натянутые тросы. Тонкие, не больше пальца в диаметре, они уходили под воду от огромного решетчатого столба, основание которого исчезало в прибрежном песке. Часть тросов была оборвана, и столб наклонился так, что стала видна вывороченная бетонная основа, ставшая на угол. Вокруг нее крутились буруны, расшвыривая белесую пену. Тесла пригнулся, проплывая под тросами, – сил огибать их уже не было. Ноги коснулись песка – и в этот момент что-то серебристо вспыхнуло перед глазами, хлестнув по лицу, и последним, что он запомнил, была заливавшая голову вода.

– Должно быть, лопнула жила троса. Лопни он весь...

Его голос прервался.

Мои пальцы коснулись росчерка шрама. Огладили чуть выпуклый рубец.

– Но мне повезло. Волны выбросили меня на песок, а холодная вода остановила кровь. Это было пять лет назад. И все это время я думал, что Алва мертв.

Тесла пришел в себя через несколько минут. Солнце еще не успело скрыться, и побережье бурлящего ада, когда-то бывшего Ниагарой, отлично просматривалось. Последние силы ушли на то, чтобы сесть и отползти дальше от кромки воды. Закат догорал, и мокрая одежда начинала холодить. Обхватив себя руками, Тесла вглядывался в волны – но над ними мелькали лишь железные руины, а берег оставался пустынен.

Мир за стенами куба дал ответ, однако не такой, какого все ожидали. Система сработала. Но то, что увидел бывший врач, совсем не походило на процветающее будущее, каким его рисовал сербский гений.

Много позже он узнал все – про Гнев Господень, про падения спутников. Про HAARP’ы. Он собирал информацию по крупицам, обменивая у барыг старые книги на любую мелочь, которую умудрялся достать. Но это для перекупщиков книги были старыми, а Тесла благодаря им открывал чудеса. К счастью, чудо в новом мире стоило недорого, и вскоре в голове бывшего медика сложилась стройная картина случившегося.

После Гнева Господня русло Ниагары изменилось, и котловина, в которую устремлялся водопад, постепенно стала затапливаться. Вода не повредила ячейку, но напора падающих струй в конце концов стало недостаточно, чтобы питать энергоблоки, и система отключилась.

Военные навыки пригодились бывшему врачу. Какое-то время Тесла подрабатывал наемником – делал грязные делишки за тех, кто сам был для этого слишком труслив. Освоившись в новом для себя мире, он нашел кракера, которому доверил создать и вживить себе первый и единственный имплант. Платить ему было нечем, кроме знаний, да и те устарели – медицина далеко шагнула вперед. Но кракера заинтересовал новый принцип работы импланта, предложенный странным клиентом, а собранный Теслой суперконденсатор послужил финальной подписью в их договоре.

Бумажная карта, чудом сохранившаяся в кармане, просохла и ожидала своего часа. Как только швы после операции зажили, Тесла отправился в путь.

– Я знал, что Уорденклифф был не единственным. И предполагал, что первую башню уничтожили еще во время германской войны, но должен был проверить. Уорденклифф-два стал моей второй надеждой.

– Чего ты хочешь? – Я заглянула в янтарные глаза. – Дать человечеству еще один шанс?

Тесла ответил не сразу:

– Я должен был донести эти технологии до людей. Дождаться, пока человечество будет готово их воспринять. Но сейчас... Сейчас этот мир еще более дремуч, чем был столетия назад. – Он коснулся моей левой руки. – Ника, люди этого века точно так же не готовы к новым знаниям, как и во времена королевы Виктории. Это будет бомба. Атомная бомба в руках младенца. Мы владеем великой технологией, но вопрос в том, принесет она благо или проклятие.

Мне нечего было добавить. Он повторял мои собственные мысли.

– Что, если Алва решит распорядиться этим знанием по-своему?

Тесла кивнул. Лампочка бросала тень на его лицо, еще больше заостряя скулы.

– Он всегда распоряжается по-своему. Наш создатель считал, что убить самого себя будет трудно. Но сейчас я почти уверен, что в тот день Алва выбрался на поверхность первым. Что не стал звать меня и даже не пытался мне ответить. И что оборвавшийся трос не был случайностью. – Прижавшись ухом к его груди, я слушала размеренное неглубокое дыхание. – Мы с ним стали настолько разными, что превратились в абсолютно чужих друг другу людей.

– Кто он такой – теперь? Атомный ледокол, вездеходы, горючка без лимита...

– Колдун из Буксефьорда. – Дверь каюты распахнулась. – Прошу любить и жаловать, миледи.

На пороге стоял Алва.

Глава 52

Последняя пуля для...

– Идемте-ка. – Он поманил нас пальцем. – Познакомлю кое с кем.

Вместе с ним в каюту ворвался холод, в воздухе повисло облачко пара. Алва не спрашивал и не приглашал – он приказывал. Как будто стальные нотки, так неприятно резавшие слух в голосе Теслы, вдруг отточили до бритвенной остроты. Ослушаться себе дороже.

Мохнатая куртка Алвы, наброшенная на широкие плечи, загораживала весь проем. Но, когда он посторонился и мы вышли, стали видны угрюмые фигуры двух его приспешников. Один из них подал нам безразмерные парки.

– Советую надеть, – ухмыльнулся Алва, – наверху холодно.

Тесла набросил парку мне на плечи. Рукава свисали почти до колен, и я кое-как собрала их у груди одной ладонью. На душе немного отлегло. Вряд ли хозяин «Каролины Квин» собирается сбросить нас в море, раз уж озаботился куртками.

Снаружи действительно царил колючий мороз. Палуба покрылась тонким слоем инея. Ледокол все еще стоял, едва заметно подрагивая – не то от заработавших в машинном отделении шатунов, не то из-за льдин, ударяющих по борту. На носу корабля был укреплен круглый прожектор, повернутый вогнутым отражателем к берегу. Желтый сноп света бил в исчерченный полозьями снег.

И на этом снегу, глубоко врываясь в него иссеченными протекторами, замер железный монстр. Знакомая пузатая «бочка», поставленная на раму с четырьмя колесами, застыла неподвижно, позволяя себя как следует рассмотреть. Колеса щерились шипастыми дисками, сам же корпус махины – клепаный, толстый даже на вид – казался совершенно непробиваемым.

Я вспомнила, как задорно горели две столкнувшиеся железяки. Бей врага его же оружием – кто бы ни управлял этой дрянью, там внутри дизельный движок, как пить дать. А раз эти ребята заодно с Алвой, то и горючки у них завались.

Они тут все одним нейрокабелем повязаны – и двойник Теслы, и нафтеры, и эти пузатые бочковозы. Ясно теперь, почему железки на колесах нас не пришибли: никто не собирался ловить беглецов, мы должны были стать живой картой. Ясно и то, как Алва обнаружил наш след, хотя психопес давно уже был мертв. А в том, что и псину к нам подослал он, я тоже не сомневалась. На сей раз тварь отправили именно с целью слежки, как и, видимо, железяк. К сожалению для Алвы и спорному счастью для нас, пес оказался своенравным и выдал себя – понятия не имею, что там происходило в его лобастой башке. Логику и психологию этих зверюг не возьмется объяснять даже заядлый зоолог.

Мой взгляд блуждал по обводам «бочки», вызывающим гадливую дрожь, и потому я не сразу заметила, что на палубе мы не одни.

– Так это и есть легендарный Волшебник?

Негромкий голос отдался в глубине головы, проник до самого сердца и заставил мгновенно забыть о железном монстре. Я обернулась.

От рубки отделилась стройная тень. Сунув ладони в карманы брюк, к нам приближался молодой мужчина. Ветер трепал его длинные волосы – черные, едва уловимо отливающие серебром. В одном легком анораке, он, казалось, совершенно не чувствовал холода. Поддернутые до середины предплечий рукава открывали запястья с бледной кожей, не тронутой солнцем. На таком же незагорелом лице играла усмешка – слегка асимметричный подбородок придавал ему пренебрежительно-циничное выражение. Светлые глаза щурились от холодного ветра.

– Ну здравствуй, колдун из Буксефьорда.

– Ты кто такой?! – рявкнул Алва.

Охранники за его спиной подняли пистолеты.

– Кажется, я не тот, кого ты планировал здесь увидеть. – Незваный гость развел руками. – Зови меня Джи.

Что-то в нем было, пусть не настолько очевидно, как у Ньют или мутов,другим. Не человеческим. Я бесстыдно вглядывалась в серебрящиеся волосы, в худощавую фигуру, в переплетения каких-то шнурков на открытой всем ветрам шее – и не могла понять. Взгляд гостя скользнул по мне и снова вернулся к Алве.

– Я здесь не для того, чтобы тебя убить. – Усмешка стала чуть шире. – Хотя ты, безусловно, этого заслуживаешь.

Сжав кулак, Алва шагнул вперед – но вдруг остановился, будто наткнувшись на невидимую стену.

Взгляд полупрозрачных глаз уперся в хозяина корабля.

– Не советую, – покачал головой Джи. – Я пришел поговорить.

– С чего ты решил, что я захочу слушать?! – огрызнулся Алва, впрочем, не приближаясь.

– А у тебя выбора нет... – как-то даже лениво протянул Джи. – Росс!

При звуке этого имени Алва резко обернулся. Я вскинула голову – и успела увидеть, как оба охранника мешками валятся на палубу. Глухой стук упавших тел хрупко рассеялся в морозном воздухе.

– Ну, привет, босс. – Из-за поверженных охранников в полосу света выступил крупный мужчина в кожанке. С кастетов, зажатых в обеих руках, еще капала кровь.

– Ублюдок! – выплюнул Алва. – Какого черта ты творишь?!

Тот, кого назвали Россом, спокойно отер кастеты о широкие походные штаны и сдул со лба растрепанные волосы. Губы над коротко остриженной треугольной бородкой растянулись в ухмылке:

– Я отлично вписался в этот мир, не так ли? – Он явно обращался к Джи. В отличие от того, Россу холод доставлял неудобства – под кожанкой виднелись теплые свитера, надетые один поверх другого. А на висках, под охватившим лоб шнуром, блестели разъемы – коннекты прямого нейронного подключения. – Ну что, теперь-то я получу ответы?

Джи спокойно подошел к трапу и облокотился о блестящий от инея поручень.

– Алва, также известный как Колдун из Буксефьорда. – Его голос звучал по-прежнему негромко, но парадоксальным образом был отчетливо слышен даже сквозь ветер. – Великого Волшебника переиграло простое любопытство. Тебе никогда не говорили, что эта штука попросту непобедима?

– Как только «Каролина Квин» отчалит, я лично сброшу тебя в воду, – прошипел Алва, – а моя команда...

– Это вряд ли. – Джи улыбнулся одними губами. – Все, кто остался в живых на этом корабле, сейчас здесь.

Лицо Алвы изменилось.

– Так что времени у нас пруд пруди. И мы внимательно слушаем: что находится в Буксефьорде, куда, судя по бортовому журналу, корабль собирался снова отплыть? И зачем ты выставил живую цепь из подручных Росса против всех, кто пытается пробраться на север? – Холодный взгляд Джи остановился на мне. – И для чего упорно преследовал этих двоих?

– Предатель... – процедил Алва, злобно глядя на Росса.

Тот хохотнул:

– Если честность не прописана в нашем контракте, это еще не значит, что я ее не потребую. Думал, сможешь бесконечно молчать о том, для чего мы, – кивок на железного монстра, – раз за разом убиваем смельчаков, забредающих за границу бывшей Канады?

Джи сплел на груди руки, с видимым удовольствием наблюдая за перепалкой. Я вздрогнула. Так вот под чьим началом железные монстры. И вот почему они не пропускают искателей, вот почему дизельщики утверждали, что на севере ничего нет... Интересно, нафтеры в сговоре с Алвой или же просто не хотят признаваться, что даже они не сумели пробиться в «белую» зону?

– Мои ребятки начали задавать вопросы, – продолжал Росс. – Никому, знаешь ли, не нравится убивать просто так. Другое дело – во имя чего-то. И вот он, – взгляд в сторону Джи, – готов помочь мне узнать, где тут собака зарыта.

– Я ничего вам не скажу, – отчеканил Алва, – хоть на ленты нарежьте.

– Не искушай. – С лица Джи стерли усмешку.

– А мне? – Тесла выступил вперед, отпуская мою руку. Я успела заметить, как он покачнулся. – Это ведь ты послал психопса?

– И он обошелся мне в целое состояние. – Алва тряхнул волосами, небрежно рассыпавшимися по меховой оторочке куртки. – Если бы твой первый проводник не откинул хлипкие копыта, мне не пришлось бы так изворачиваться.

– Так он был твоим человеком... – медленно проговорил Тесла. – Вот почему так легко согласился.

Внутри похолодело, словно, несмотря на теплую парку, под кожу пробрался мороз, превращая кровь в колючки льда. Если бы тот кашлюн не дал дуба еще в поезде... Если бы нам не встретились свистуны, если бы нашлось другое свободное место... Если бы я вошла в соседний вагон. Бог-из-машины...

Я смотрела на Теслу – и видела чернильный мрак вагонного отсека, россыпи искр от горящей сигареты, полоску ровных зубов и сверкающий огонек зажигалки. Случайность. Цепь совпадений, которые привели меня сюда.

Вместе с ним.

Алва дернул плечом:

– Да!.. Возможно, проводник из него был так себе, зато шпион – на радость.

«Так себе» – еще мягко сказано, подумала я, вспоминая доходягу. Хорошо, если бы они добрались до первого Уорденклиффа.

– Зачем? – Тесла шагнул ближе.

Долгую секунду они стояли лицом к лицу. Два зеркально одинаковых профиля, одинаковые светлые волосы – растрепанные у обоих – и такие разные глаза. В одних переливалось прожекторное солнце, в других отсвечивал адский огонь.

И это «зачем» было вовсе не о том, почему Алва подослал шпиона.

– Я звал тебя, – тихо сказал Тесла, и порыв ветра едва не заглушил его слова, – я нырял за тобой... Я думал, ты остался там. Зачем?..

Еще мгновение Алва выдерживал его взгляд, потом опустил глаза. Отступил, не обращая внимания на стоящего неподалеку Росса.

– Эксперимент провалился, – наконец буркнул он. – Тот век, куда мы попали, ни черта не светлое будущее. И меньше всего здесь мне был нужен конкурент. Впрочем, как и в любом другом времени.

Тесла кивнул, будто жестокий ответ Алвы разом расставил все по местам. Будто иного он и не ожидал услышать. Я видела, как сжимается его кулак – все крепче и крепче, до побелевших костяшек, до выступивших под тонкой кожей синих жил.

Но он не поднял руки.

– Ты не прав. – Звук голоса Теслы жалил сильнее, чем ледяные порывы. – Не в том, как поступил. И даже не в том, что замышлял это еще до того, как мы оказались в ячейке. Ты не прав в том, что эксперимент провалился.

– Ни хрена у тебя не получится! – Алва вскинул подбородок. – Я сровняю эту башню с землей! Он ведь не сказал мне. Ты знал? Он не дал координат второго передатчика, ничего не дал – только тебе! Я даже не был в курсе, что башен две. Вы с ним объединились в чертовом сговоре, и ты ни разу и словом не обмолвился, что я чужой в ваших планах! – Его будто прорвало. – И после этого ты хочешь справедливости? Честности, доброты? Я пять чертовых лет лизал задницы нафтерам, и зачем? Чтобы ты отобрал у меня все, чего я добился?! Если бы ячейка не открылась раньше времени, я так и остался бы болванчиком в великих замыслах. Но мне повезло. Я следил за тобой с первого дня – сначала сам, потом через моих людей. Так я узнал, что Уорденклифф был не единственным. И что ты ищешь второй. Говоришь, ты счел меня мертвым? Прекрасно. Не думаю, что тебя бы обрадовала наша встреча. Еслион ничего не сказал мне о башнях, значит, на то имелся повод. Я был лишним в вашей игре и больше не хотел в ней участвовать. Я начал свою.

Лицо Алвы – чистое, с пронзительными глазами – исказилось злостью, которая меняла облик сильнее, чем шрам – Теслу.

– Я не собирался тебя догонять и устраивать слезное воссоединение – не раньше, чем вы проводили бы меня до башни. Да, ты был мне нужен только для этого. Если бы не чертов Уорденклифф-два, я давно всадил бы тебе пулю в спину. – Алва скрежетнул зубами. – Потому что ты – не моя, аего копия! Такой же сраный идеалист, такой же придурок, которому наплевать на все возможности, на власть и богатство – лишь бы какие-то абстрактные «другие» жили лучше! Я – не ты. Мне не важны другие, мне важно то, как живу я. И я не позволю тебе и твоей чертовой башне с трижды клятой беспроводной передачей поделить на ноль Буксефьорд!

– А вот с этого места подробнее.

Льдисто-металлический звук звонко разнесся в холодном воздухе. Джи постучал пальцами по поручню трапа.

– Башня... – проговорил он. – Уорденклифф-два, ну конечно...

В его прозрачных глазах плескался лунный блик. Джи взглянул на Теслу, и мой спутник кивнул:

– Беспроводное электричество. Я могу вернуть людям свет.

– Уверен?

– Да. – Г олос Теслы был бесконечно усталым. – Я сумею восстановить технологию.

– Не ты один, – прошипел Алва. – Нас обоих натаскивали на это.

– Вот только отсюда что-то восстановить затруднительно. – Джи повернулся к нему. – Что нас ждет в Буксефьорде?

– Горячий прием! – Уголок рта Алвы задергался. – А вашу башню – хороший заряд пластида!

– Это тоже будет затруднительно, пока ты остаешься здесь. И лучше бы твоему языку развязаться добровольно.

– Хрен тебе! – огрызнулся Алва.

– Он не будет сотрудничать, – послышался голос Теслы.

– Правда? – переспросил Джи. – Я умею убеждать.

Он сказал это спокойно, но почему-то от его слов – и от взгляда в холодные глаза – мороз пробрал по коже.

– Он упрям, – покачал головой Тесла. – Поверьте мне, я знаю.

Прозрачный взор задумчиво переходил с одного двойника на другого.

– Ладно... – пожал плечами Джи. – Заводи машинку, Росс. Пора посмотреть, что там такого прячет наш колдун.

– Вы всерьез собираетесь управлять ледоколом вдвоем?! – расхохотался Алва.

– Да почему же вдвоем? – Джи склонил голову набок. Черные волосы мягко переливались в отблесках прожектора. – Ты сам набрал нам новую команду.

За бортом «Каролины Квин» заскрежетало, и в круг света въехали железные монстры. Они всё прибывали и прибывали – их были десятки, похожих друг на друга, огромных, бронированных, пузатых.

Владелец корабля с ненавистью смотрел на них.

– Вот тебе и начинающие матросы, – прищурился Джи.

– Я, пожалуй, останусь. – Обойдя Алву, Росс приблизился к трапу. Он подволакивал ногу при ходьбе – словно та запаздывала за остальным телом. А когда повернулся боком, стали видны торчащие из шеи отростки кабелей с заглушками. – Пришлю ребят, что попроще. Некоторым из нас легче на земле – точнее, на наших железных милашках.

Джи коротко кивнул.

На меня никто не обращал внимания. Как будто я здесь и не стояла – или вдруг превратилась в невидимку.

Мои пальцы под паркой медленно опустились в карман. Ледяной от холода вальтер лег в ладонь – непривычно, неловко, будто я пыталась схватить его, глядя в зеркало.

Невидимок никто не обыскивает.

Джи стоял от меня в нескольких шагах – самоуверенный, надменный. Росс – рядом с ним, такой же враждебный; один из тех, кто был на волосок от того, чтобы нас уничтожить. А теперь они хотят использовать меня и Теслу. Мы расходники – это читается в каждом циничном взгляде, в каждой усмешке. И пусть они с Алвой сейчас на ножах, это не делает их нашими союзниками.

Враг моего врага – еще один враг, и только. Но их слишком много, этих врагов. А пуля – всего одна.

Рука сжала едва потеплевшую рукоять. И взгляд сместился на Теслу.

Последняя пуля – все-таки для него.

Глава 53

Двигатель, крутящий колесо Вселенной

– Стоять.

Резкое слово звонко рассыпалось в пустоте. Черный зев ствола смотрел в грудь Теслы.

– Мы никуда не плывем. – Мой палец застыл на спусковом крючке, будто примерзнув. – Вам нужен он и его знания, но вы их не получите.

– Дежавю... – пробормотал Джи, выпрямляясь.

Впервые бледно-голубые глаза посмотрели на меня, а не сквозь.

– Ника...

Тесла отступил. Еще и еще, шагая назад, даже не пытаясь уйти с линии выстрела. Просто отдаляясь. Порывы ветра хлестали по глазам, и сквозь дрожащие слезы я видела его силуэт.

Еще шаг. Еще. Вальтер дрогнул в непослушной ладони. Краем глаза я заметила, что Джи чуть сдвинулся с места.

– Нет! – прикрикнула я. – Шевельнетесь – и будете изучать спиритизм, чтобы с ним пообщаться!

– Послушайте ее, – донесся голос Теслы.

Ветер трепал его золотистые волосы. Отбрасывал полы парки, распахивая их, пытался сорвать расстегнутый плащ – и мне казалось, я вижу, как в прорехе между полами в такт биению сердца вздрагивает ткань рубашки.

– Что в обмен на данные? – Взгляд Джи обливал холодом. – И на сотрудничество?

– Акум, – вместо меня ответил Тесла. – Акум для нее.

Темные брови Джи приподнялись:

– И только?

– И только.

Ствол вальтера все еще смотрел ему в грудь. В потрепанную черную рубашку, в упрямо бьющееся сердце, под ровный стук которого я столько раз засыпала...

Он пошатнулся. И мое собственное сердце встрепенулось, дрогнул вальтер, дернулся палец на спусковом крючке... Мелькнул слева смазанный силуэт, холодом обожгло руку, и щелчок выстрела слился с грохотом упавшего оружия и хрустом моего запястья.

– Ну, не так уж и плохо.

Оглушение от резкого удара проходило. Под боком ощущался твердый настил, во рту – привкус крови. Правая рука ныла.

Я открыла глаза. Взгляд заметался по палубе, грудь сдавило – но тут же отпустило. Надо мной склонилась тень – пальцы на протянутой руке были обмотаны изолентой.

– Боги... – беззвучно шепнула я, опираясь на ладонь Теслы.

– Как ты?

Я смогла лишь молча кивнуть. Шевельнула запястьем – нет, не сломано.

– Надеюсь, у норовистой девушки закончились сюрпризы, – послышалось сбоку.

Джи стоял в паре шагов от нас, поигрывая моим вальтером. Я поднялась, и Тесла придержал меня за плечи, на миг встав между мною и Джи – преградой от этого холодного взгляда.

– Ты знал, что я не попаду с правой. Особенно на таком расстоянии...

Тесла слегка улыбнулся:

– Я бы не хотел тебя недооценивать.

Тепло его рук разливалось по моему телу, словно ток от клемм аккумулятора. И мне вдруг захотелось, чтобы все исчезло: и эта палуба, и этот корабль, и Росс, и Джи, и Алва, и даже железные монстры, а остались только мы вдвоем, и чтобы он держал меня так долго-долго – пока не наступит рассвет, и не взойдет солнце, и тогда горячие лучи сольются с его теплом...

– Ладно, Росс, давай сюда твоих ребят.

Щелчок вынутого магазина вернул меня в реальность. Я подняла голову. Джи, повернувшись к нам вполоборота, смотрел, как его приятель преодолевает последние ярды до спуска с корабля.

– Точно не хочешь, чтобы я поплыл тоже? – Росс прикусил нижнюю губу. – Буксефьорд – это, видишь ли, Гренландия. Чертовы кулички и то ближе.

– Ничего. – Джи хлопнул Росса по крепкому плечу. – Я справлюсь. Ты ж меня знаешь.

– Ну, дело твое, – притворно проворчал тот. – Давай, удачи. Буду ждать инфу. Где меня найти, ты в курсе.

И, неловко прихрамывая, он ступил на трап.

– Думаешь, можешь просто приплыть в Буксефьорд?! – прошипел Алва. – Да тебя там прикончат, не успеешь и на берег сойти!

Росс, обернувшись на эти слова, внезапно расхохотался:

– Любопытно будет на это посмотреть!

На лице Джи играла едва заметная усмешка.

– А тебя я найду и верну должок за предательство! – бросил Алва вслед Россу.

– А вот на это будет любопытно взглянутьмне. – Усмешку снова стерли так резко, что я поежилась: настолько острым был этот контраст. – Но, чтобы обезопасить наши хрупкие жизни от серьезной угрозы, почему бы ее просто не устранить?

В руке Джи появился пистолет – шестнадцатизарядный спрингфилд. Защитного цвета рукоять тускло блеснула в косом свете прожектора.

– Ну-ка, быстро назови три причины тебя не убивать.

– Причины не нужны. – Тепло исчезло с моих плеч – Тесла отпустил меня, и там, где были его руки, словно остались провалы, мгновенно заполнившиеся холодом. – Просто оставьте его в покое. Считайте это моим условием.

– Не поздновато для переписывания контракта? – Спрингфилд все еще смотрел Алве в лицо.

– Нет. – Светлые глаза встретились с полупрозрачными, и Тесла не опустил взгляда. – Если его переписывает тот, кто диктует правила.

Джи усмехнулся:

– Ну, будь по-твоему. Он, конечно, мудак, но, как знать, может, еще пригодится?

Тупоносый ствол пистолета медленно пополз вниз. Однако, словно передумав, развернулся на девяносто – ко мне.

– А что насчет нее?

– Она проведет вас. – По усталому лицу Теслы скользнула тень улыбки. – Лучше, чем я. Это ее работа. Ника будет вашим запасным планом, если со мной что-то случится.

– Не слишком ли много условий за одно одолжение? – прищурился Джи.

– Нет. – Усталость в голосе Теслы исчезла, ее место заняла отточенная сталь. – Если это одолжение стоит намного дороже всех встречных.

– Сучка! – выплюнул Алва. – Думаешь, я не взорву вашу башню?!

– Вперед! – холодно парировала я. – Ноги в руки – и пошел, снег уже заждался. Сам околеешь или помочь?

На борт по одному всходили люди – мускулистые, сильные парни, укутанные в теплые шкуры. Над палубой поплыли запахи звериного меха, масла, железа и пота.

Джи махнул пистолетом в сторону Алвы:

– Отведите его в каюту и заприте там. И присматривайте, пока не доплывем.

Двое парней взяли бывшего хозяина «Каролины Квин» под руки. Тот дернулся, но быстро притих.

Оставшиеся люди Росса рассыпались по кораблю. Они походили на пиратов, только что взявших судно на абордаж. Джи, по-прежнему держа оружие в ладони, отдавал малопонятные команды.

Я оперлась о поручень фальшборта и посмотрела на Теслу снизу вверх. Должно быть, во взгляде читался не только вопрос, потому что мой спутник зябко повел плечами, оборачиваясь туда, куда увели Алву.

– Каждое живое существо – это двигатель, крутящий колесо Вселенной, – негромко произнес Тесла. – Так говорилон...

Высоко над нами сияли звезды. Десятки, а если напрячь зрение – сотни мерцающих точек. Так много и в то же время так мало. Ничтожнейшая часть необъятной Вселенной – кроха, которую мы только и способны разглядеть.

Я смотрела на Теслу. На лицо, перечеркнутое скошенным шрамом, словно некоей границей, по ту сторону которой осталась вся его прежняя жизнь. Что я знала о нем, что в нем видела? Мизерную часть – меньше, чем миллионную долю Вселенной...

– Ты не закончил, – так же негромко сказала я, – свою историю. Как ты решился на тот эксперимент, почему вызвался добровольцем?..

Тесла молчал, в его взгляде плескалось серое море. Огромная тоскливая бесконечность мимолетных волн. Молчал так долго, что молчание стало ощутимым, густым и тягучим, как мед, которым светились когда-то его глаза.

А потом он снова обнял меня за плечи.

– Ее звали Айрис. – Молчание с треском лопнуло, будто хрустнул и сломался лед. – Цветок ириса, так ее звали...

Айрис. Его хрупкая, тонкая Айрис; Айрис, качавшая его ребенка, такая нежная и мягкая – и застывшая, прямая, как стрела, недвижно внимающая страшному слову «война». Его Айрис, державшая на руках двухлетнего Тимми и упрямо смотревшая вслед, пока он не скрылся за поворотом дороги. Две пары серых глаз провожали его на германский рубеж. У Тима были ее глаза...

Он так и не узнал, что случилось. Говорили, что ее подкосила оспа. «Сгорела вмиг», – твердили односельчане, отводя взгляд.

Их ложь, такая неприкрытая и наглая, пробивалась даже сквозь черную пелену боли, застившую мир. Он слушал – долго, тупо-терпеливо. И когда высказался последний, он схватил его за грудки и вытряс правду.

Айрис была перебежчицей. Шпионкой, отсылавшей весточки врагу. Ее убили. Тайно, ночью, в собственном доме. В их доме, где они когда-то ели, спали, любили друг друга и читали вслух трагедии Шекспира. Каждое слово было будто удар по лицу. Но он слушал. Слушал сквозь нарастающий в ушах звон и твердил про себя одно: не упасть. Не склониться, потому что не склонилась она. Он распрямлял плечи и слушал, не думая,что могла знать тихая сельская девушка, не выходившая за околицу, кому и о чем она могла сообщать, если весь ее мир составляли коровы и крохотный Тим.

Тима не тронули. Оставили в кроватке – уютной, с высокими деревянными бортиками. Виктор сам сделал эту кроватку, чтобы малыш не выбрался, играя с погремушками.

Тим не выбрался. Он так и остался, где был, за надежными решетчатыми бортами. Его не коснулись и пальцем. Все просто слушали – слушали его крики. Сначала громкие, потом все тише и тише. Потом Тим замолчал.

– Никто не пришел, чтобы напоить его. – В зрачках Теслы звенела черная бездна. – Чтобы дать ему молока или хотя бы воды. Никто из тех, с кем мы собирали урожай, праздновали, пили... Никто из тех, с кем я крестил моего сына.

Он выслушал их всех, всех палачей Айрис, всех, кто рассказывал, как ее убивали. Выслушал с прямой спиной, глядя в глаза, которые они стыдливо отводили, глядя, как они кивают друг на друга. А потом мир исчез.

Когда Виктор очнулся, то обнаружил себя у погоста. У крохотной могилки за оградой, без имени и без креста. И он начал говорить.

Он говорил с ней часами и днями, говорил, выдирая из земли осевшие столбики ограды и вколачивая их обратно, дальше, за ее последним приютом. Говорил, плюя на кровавые мозоли на ладонях, заливая в горло дрянной самогон, говорил, забываясь горячечным сном в ускользающей тени.

– Я хотел слышать ответы... От нее, потому что никто больше не мог мне их дать. Она одна была бы настолько смела, чтобы открыться. – Тесла поднял голову. Пальцы, сжавшиеся на поручне, побелели. – Я мог принять смерть жены и сына, но не мог смириться с тем, что никогда не узнаю правду.

Никто не думал обвинять его. Все знали, что он пришел с войны героем. Большинство сторонились, кое-кто пытался помочь. Но все, что ему было нужно, это истина, а она ушла вместе с Айрис. Разные люди говорили разное, и можно было лишь выбирать, кому из них верить. Он не верил никому. Он мог верить только ей.

– Они назвали предателем не того. – Голос Теслы был горек, как полынь. – Я предал всего раз, но предал самых близких... Они чествовали меня как героя, но я им не был. Я ненавидел всех тех, кого спас. Всех, кого выносил с поля боя, всех, за кем шел в воду и огонь, и отдал бы все их жизни, не колеблясь, за одну... – Мой спутник осекся. – Я должен был остаться... – прошептал он. – Пусть меня заклеймили бы трусом...

– Но они убили бы тебя. – Моя ладонь накрыла руку Теслы.

– Пусть попробовали бы. – Его лицо исказила кривая усмешка. – Пусть попробовали... У нее все равно оставался бы шанс.

– Жить женой предателя?

– Жить.

Осколки льда хрустально сыпались в бездну. С поручней в свинцовую воду, звеня, слетали кристаллики изморози.

– Я до сих пор не знаю, почему они сделали это. – Пальцы Теслы стиснули мои, но взгляд оставался прикованным к горизонту. – Для чего, почему выбрали ее? Если нужно было на кого-то указать, кого-то подставить... Почему она?

– Может быть, это простая случайность, – тихо сказала я.

Он покачал головой:

– Я не верю в случайности. Если бы я остался, то смог бы ее защитить.

В его глазах блестела серебристая пропасть. Пропасть, полная боли – и звезд, скрытых где-то там, на самом дне, как бесценные бриллианты в толще горных пород. Не такими должны были быть глаза Теслы. Таких глаз не может быть у человека, пережившего то, что пережил он...

– Она и Тим погибли потому, что я их бросил. Я...

Он не договорил, но беззвучно шевелящиеся губы закончили: «Я их убил».

– Я выбрал спасать сразу всех. Миллионы абстрактных людей вместо одного – настоящего. Я не любил никого из этих миллионов. – Тесла закрыл глаза. – А единственного, кого я любил, я не спас.