Глава 1. Вполне заурядное предприятие

Увы, я пишу это по памяти. Сумей я взять с собой все те материалы, что так тщательно подбирал, мой рассказ был бы совсем другим. Толстые блокноты с заметками, бережно переписанными данными, словесными портретами участников событий и, в первую очередь, фотографиями – вот уж потеря так потеря! Города и парки с высоты птичьего полета, бесчисленные снимки живописных улиц, местных домов – снаружи и внутри, несколько восхитительных садов, а самое главное – сами женщины.

Никто же не поверит, как они выглядели. Описать женщин можно, но всё будет не то, да и не очень мне даются описания. И всё же я обязан это сделать – мир должен узнать о том, что это за страна.

Я не стану говорить, где она расположена, дабы туда не ринулись все эти самозванцы-миссионеры, коммерсанты или охочие до чужой земли экспансионисты. Пусть так и знают – им там не рады, а если однажды они найдут туда дорогу, их ждёт участь похуже нашей.

Вот как всё начиналось. Нас было трое: Терри О. Николсон (или Старина Ник^[1], как мы его не без причины называли), Джефф Маргрейв и я, Вандайк Дженнингс. Давние школьные друзья, мы общались уже очень много лет, и хотя характеры у всех были разные, нас многое объединяло. В частности, все мы интересовались наукой.

Терри был достаточно обеспечен, чтобы делать всё, что ему вздумается. Он был заядлым исследователем и вечно жаловался, что исследовать больше нечего – мол, осталось лишь закрывать пустые места и заполнять пробелы. К слову, заполнял он их вполне успешно: обладая обширными талантами, он прекрасно разбирался во всём, что касалось механики и электричества. В его распоряжении были лодки и автомобили самых разных моделей, и он был одним из лучших наших лоцманов.

В общем, без Терри мы бы не справились.

Джефф Маргрейв был рождён то ли поэтом, то ли ботаником, то ли и тем и другим сразу, но родители уговорили его стать врачом. Он и стал, причём неплохим для своего возраста, но по-настоящему его увлекало то, что сам он называл «чудесами науки».

Ну а я специализируюсь в социологии. Конечно, это требует познаний во многих других научных областях, вот я и интересуюсь ими всеми.

Терри был силён по части фактов – география, метеорология и всё такое прочее; Джефф мог в любой момент уложить его на обе лопатки, когда дело касалось биологии; мне же по большому счету было безразлично, о чём они беседуют, лишь бы это имело хоть какое-то отношение к человеку и среде его обитания. На самом деле мало что в жизни не имеет к этому отношения.

Однажды у нас троих появилась возможность присоединиться к крупной научной экспедиции. Им требовался врач, а Джерри был рад оставить свою едва открывшуюся практику; им нужен был опыт Терри, его бесчисленные транспортные средства и его деньги; ну а меня взяли благодаря протекции Терри.

Экспедиция снаряжалась для изучения удалённых районов долины большой реки и тысячи её притоков: исследователям предстояло составить карту местности, записать диалекты туземцев и классифицировать уникальных представителей флоры и фауны тех мест.

Но мой рассказ не об этой экспедиции – то было лишь преддверие нашего собственного путешествия.

Сначала моё внимание привлекли истории, которыми обменивались наши проводники. Мне хорошо даются языки, я их знаю довольно много и быстро схватываю самые разные наречия. К тому же с нами был прекрасный переводчик, так что я смог узнать множество легенд и мифов племён, проживавших на этих бескрайних землях.

И чем выше мы поднимались по течению, туда, где в мрачной глуши сменяли друг друга реки, озёра, болота и густые леса, иногда вдруг рассекаемые длинными отрогами дальних гор, тем чаще я слышал от туземцев сказания о неведомой и пугающей Стране женщин, лежащей где-то далеко впереди.

«На тех вершинах», «где-то там», «высоко в горах» – это всё, что они могли сообщить, но их предания сходились в одном: существует неведомая страна, где живут только женщины и девочки – и нет ни одного мужчины.

Никто из них никогда там не был. Мужчинам опасно, смертельно опасно там появляться, говорили они. Но легенда гласит, что однажды, давным-давно, некий смелый исследователь всё же добрался туда. Огромная страна, большие дома, много жителей, и все они – женщины.

И что, больше никто не пытался туда попасть? Пытались, и очень многие, но никто из них не вернулся. Мужчинам туда путь закрыт, в этом туземцы были единодушны.

Я пересказал эти истории своим друзьям, но они лишь посмеялись. Смеялся и я – мне было понятно, из какого вещества созданы сны туземцев^[2].

Но когда мы достигли самой дальней точки нашего путешествия, в последний день, каковой рано или поздно наступает для каждой экспедиции, уже готовой повернуть назад, мы втроём совершили некое открытие.

Наш лагерь расположился на косе, вдававшейся в основное русло реки, – по крайней мере, таковым мы его считали. Вода здесь была такого же грязно-коричневого цвета, что и в других встречавшихся нам ранее притоках, и всё с тем же вкусом.

Я как раз говорил о реке с нашим последним проводником, довольно умным малым с ясными, прозорливыми глазами.

Он-то и рассказал мне, что есть здесь и другая река. «Вон там, небольшой приток, пресная вода красно-синего цвета».

Мне стало очень любопытно, и я, дабы убедиться, что правильно понял, достал красный и синий карандаши из своей сумки и показал их проводнику. «Да, – сказал он, указав сначала на реку, а затем куда-то на юго-запад. – Река – хорошая вода – красная и синяя».

Стоявший рядом Терри увидел, что проводник куда-то показывает.

– Что он говорит, Ван?

Я рассказал.

Терри очень оживился.

– Спроси у него, далеко ли это.

Проводник показал, что не очень – я прикинул, что это в двух или трёх часах отсюда.

– Пошли! – заторопился Терри. – Разведаем втроём. Вдруг найдём что-то стоящее. Может, там на дне киноварь.

– Или индиго, – сказал Джефф, хитро улыбнувшись.

Было ещё рано, мы только позавтракали. Пообещав вернуться дотемна, мы отправились в путь, стараясь не привлекать к себе внимания: с одной стороны, прослыть доверчивыми простаками в случае неудачи совсем не хотелось, с другой – в нас жила тайная надежда совершить какое-нибудь, пусть и небольшое, но зато своё открытие.

Эти два часа, даже скорее три, показались нам вечностью. Думаю, в одиночку наш проводник прошёл бы здесь гораздо быстрее. Нас ждали непролазные леса и топкие низины, через которые мы сами вряд ли нашли бы дорогу. Но дорога была, и я видел, как Терри, вооружившись компасом и блокнотом, фиксирует направление и отмечает ориентиры.

Вскоре мы добрались до болотистого озера, такого большого, что прибрежный лес словно бы потускнел и стал ниже. Проводник сказал, что отсюда до лагеря можно добраться на лодке, но «это долго – целый день».

Вода здесь была чище, чем в реке у лагеря, но с кромки леса её было не рассмотреть. Мы стали обходить озеро и шли примерно полчаса, чувствуя, что земля под ногами становится всё твёрже. Преодолев лесистый мыс, мы вдруг увидели совсем другой пейзаж – перед нами выросли крутые, лишённые какой-либо растительности скалы.

– Видимо, это один из длинных восточных отрогов, – оценивающе сказал Терри. – Их гребни могут тянуться на сотни миль от главного хребта. Такое часто бывает.

Проводник вдруг свернул от озера и повёл нас прямо к скалам. Шум воды мы услышали ещё до того, как увидели реку, и вскоре туземец уже гордо указывал на то, для чего мы сюда пришли.

Это был совсем небольшой приток: тонким водопадом из расщелины одного из утёсов стремилась вниз вода. Проводник приник к чистому источнику, и мы последовали его примеру.

– Талая вода, – объявил Терри. – Должно быть, она стекает с самого верха.

Что же до красных и синих оттенков – нет, вода была скорее зеленоватой. Проводника это ничуть не смутило. Он прошёлся вдоль притока и показал нам неприметную тихую заводь с красными пятнами вдоль берега; синие пятна там были тоже.

Терри достал увеличительное стекло и присел на корточки.

– Должно быть, какая-то химическая реакция, так сразу и не скажешь. Как будто красители. Давайте подойдём поближе, – предложил он. – Вон туда, к водопаду.

Мы вскарабкались на крутой берег и подошли к затону, в котором бурлила и пузырилась падавшая сверху вода. Тщательно изучив его края, мы действительно обнаружили в воде цветные пятна. А тут ещё Джефф нашёл кое-что весьма любопытное.

Это был всего лишь обрывок длинного, смотанного куска ткани. Вот только материал был прекрасной выделки, с узором, да к тому же алого цвета, которому ничего не сделалось от воды. Ни одно из туземных племён, с которыми мы общались, не смогло бы произвести такое.

Проводник гордо стоял на берегу, явно довольный произведённым эффектом.

– Один день синий, один день красный, один день зелёный, – сказал он, достав из походного мешочка ещё один лоскут яркой ткани. – Сверху вниз, – сказал он, указывая на водопад. – Там Страна женщин.

Это сообщение нас очень взволновало. Во время отдыха и обеда мы попытались выудить у проводника ещё какие-нибудь сведения, но он мог рассказать лишь то, что мы уже слышали: страна женщин – мужчин нет – есть дети, но все девочки. Мужчинам туда нельзя – опасно. Ни один из тех, кто отправился посмотреть, не вернулся.

Терри, как я заметил, упрямо стиснул челюсти. Мужчинам нельзя? Опасно? У него был такой вид, словно он тотчас же ринется покорять водопад. Но даже если способ взобраться по отвесной скале и существовал, наш проводник не хотел об этом слышать, к тому же мы собирались вернуться в лагерь до наступления темноты.

– Они могут и повременить с отбытием, если мы им всё расскажем, – предположил я.

Но Терри заупрямился.

– Слушайте, братцы, – сказал он. – Это наше открытие. Давайте не будем делиться им с этими чванливыми учёными старикашками. Предлагаю вернуться с ними домой, а потом вновь отправиться сюда, но уже втроём. Будет у нас своя собственная экспедиция.

Мы в восторге уставились на него. Мысль о том, что ничем не обременённые молодые мужчины обнаружат и явят миру неизведанную страну амазонок, казалась весьма заманчивой.

В местные сказки мы, конечно, не особо поверили, но всё же!

– Здешние племена такую ткань точно не производят, – заявил я, тщательно осмотрев найденные лоскуты. – Где-то наверху люди прядут, ткут и окрашивают ткань точно так же, как это делаем мы.

– Но это значит, Ван, что там живёт развитой народ. А этого не может быть, учитывая, что о нём никто не слышал.

– Ну, это ещё неизвестно. В Пиренеях есть древняя республика, как её, Андорра? О ней мало кто знает, и ничего, живут себе люди тысячу лет, ни в ком не нуждаются. А ещё есть Черногория, чудесная маленькая страна. И эти скалы могли бы вместить дюжину таких Черногорий.

Всю дорогу до лагеря мы горячо это обсуждали. Продолжали говорить об этом и по пути домой, уже спокойно и без посторонних глаз. Говорили и после, в том же узком кругу, а тем временем Терри уже занялся приготовлениями.

Эта идея очень его захватила. К счастью, средств у Терри было достаточно, иначе нам пришлось бы несколько лет выпрашивать поддержку на это предприятие, которое стало бы лишь досужим развлечением для толпы, наживкой для газетчиков.

Но Т. О. Николсону удалось снарядить большую паровую яхту, погрузить на неё собранную по особому заказу моторную лодку и припрятать на борту разобранный биплан так, что всё это удостоилось лишь короткой заметки в разделе светской хроники.

Мы взяли с собой провизию, лекарства и большой запас необходимых вещей. Опыт Терри очень пригодился – наша экспедиция была полностью укомплектована.

План был такой: мы покидаем яхту в ближайшем безопасном порту, поднимаемся по той бесконечной реке на моторной лодке – мы втроём и лоцман; на месте последней стоянки предыдущей экспедиции оставляем лоцмана и оттуда уже сами отправляемся на поиски того притока с чистой водой. Лодку мы собирались поставить на якорь в том большом мелководном озере: она была оборудована специальной стальной крышей, тонкой, но прочной, опускавшейся вниз подобно раковине моллюска.

– Туземцы не смогут забраться на борт, угнать или повредить лодку, – гордо рассказывал Терри. – Там начнётся наше приключение, а лодка будет вместо лагеря, к которому мы потом вернёмся.

– Если вернёмся, – весело сказал я.

– Боишься, что тебя дамочки съедят? – фыркнул он.

– Вообще-то мы ничего не знаем об этих дамочках, – протянул Джефф. – Там вполне могут оказаться джентльмены с ядовитыми стрелами или ещё чем-нибудь.

– Не хочешь, можешь не ехать, – сухо сказал Терри.

– Не ехать? Попробуйте меня остановить! Это теперь только через суд!

В этом мы с Джеффом были единодушны. Но появлялись и разногласия на протяжении всего нашего долгого пути.

Океанское путешествие – прекрасное время для дискуссий. Теперь, когда нас никто не подслушивал, мы могли спокойно расположиться на шезлонгах и говорить, говорить, говорить... Больше-то заняться было нечем. А поскольку фактов у нас имелось совсем мало, поле для обсуждений лишь расширялось.

– Оставим все бумаги у консула в порту, где пришвартуем яхту, – говорил Терри. – Если не вернёмся, скажем, через месяц, пусть посылают за нами спасательную экспедицию.

– Карательную! – добавил я. – Если дамочки нас всё же съедят, мы должны быть отмщены!

– Место последней стоянки им будет известно, к тому же я тут начертил схему того озера, скалы и водопада.

– Да, но как они заберутся наверх? – спросил Джефф.

– Так же, как и мы, конечно. Если там сгинут трое весьма ценных представителей американского общества, как-то же они должны до нас добраться – не говоря уж о притягательных свойствах той славной страны – назовем её Феминизия... – он вдруг замолчал.

– Ты прав, Терри. Как только обо всём станет известно, по реке пойдут десятки экспедиций, а в воздух поднимется рой дирижаблей. – Я очень развеселился от этой мысли. – Кажется, мы зря не посвятили в наши планы госпожу Жёлтую Прессу. Спасите мужчин! Вот это был бы заголовок!

– Ну вот ещё, – мрачно возразил Терри. – Это наша экспедиция. И мы найдём эту страну сами.

– И что ты станешь делать, если и правда найдёшь? – тихо спросил Джефф.

Джефф был мечтателем. Должно быть, ему казалось, что там будет – если будет, конечно – страна благоухающих роз, пухлых младенцев, порхающих канареек, кружевных салфеток и всего в таком роде.

А Терри втайне представлял себе нечто вроде изысканного курорта – вокруг лишь дамы, дамы, дамы... а он был бы среди них... Что ж, Терри пользовался популярностью у женщин даже там, где были другие мужчины, поэтому неудивительно, что он наслаждался приятными мечтами о будущих приключениях. Это читалось в его глазах, когда он возлежал на шезлонге, созерцал набегавшие волны и подкручивал свои восхитительные усы.

Я же тогда подумал, что гораздо яснее, чем они, представляю себе, что нам может открыться в этой стране.

– Друзья, все вы ошибаетесь, – уверенно сказал я. – Если эта земля существует, а у нас есть определённые причины в это верить, её устройство наверняка основано на принципах матриархата, вот и всё. У мужчин, должно быть, своя колония, не такая развитая, как у женщин, и они раз в год наносят им визит – что-то типа выполнения супружеского долга. Такие общества действительно существовали, и эти обряды необходимы им для выживания. Наверное, они живут в какой-нибудь тайной долине или на скрытом от посторонних глаз плоскогорье, где сохранились первобытные обычаи. Только и всего.

– А мальчики? – спросил Джефф.

– Ну, когда им исполняется пять-шесть лет, мужчины забирают их к себе.

– А как насчёт историй наших проводников о том, что соваться туда опасно?

– Так это и правда опасно, Терри, и мы должны быть крайне осторожны. Женщины с таким уровнем развития вполне способны защитить себя от незваных гостей.

И вот так мы всё говорили и говорили.

И я, со всеми моими познаниями в социологии, ни на шаг не был ближе к истине, чем мои друзья.

Забавно вспоминать, в свете увиденного на той земле, как мы были уверены в своих представлениях о том, как должна выглядеть страна женщин. И бесполезно было напоминать себе и друг другу, что всё это лишь досужие рассуждения.

И досуга, и рассуждений было у нас в избытке, и мы продолжали спорить как во время океанского путешествия, так и на лодке, поднимавшей нас вверх по реке.

– И пусть это маловероятно... – глубокомысленно заявляли мы и снова начинали строить догадки.

– Они бы вечно ссорились, – настаивал Терри. – Женщины всегда так. Не стоит рассчитывать найти там чёткий порядок и организованность.

– Ты глубоко заблуждаешься, – отвечал ему Джефф. – Там будет нечто вроде женской обители, живущей под крылом настоятельницы – миролюбивая, гармоничная сестринская община.

Я возмущённо фыркнул.

– Обитель, как же! Эти твои сестринские общины, Джефф, дают обеты безбрачия и послушания. Нет, там будут женщины и матери, а материнство и сестринский союз – вещи почти несовместимые.

– О да, они точно все передерутся, – соглашался Терри. – И не стоит ждать от них высокого прогресса и изобретений – всё будет крайне примитивно.

– А ткацкий станок как же? – спросил Джефф.

– Ну, ткань... женщины всегда это умели. Но не более. Вот увидишь.

Мы посмеивались над Терри и его скромной уверенностью в том, что лично он будет принят весьма радушно, но он стоял на своём.

– Помяните моё слово, – уверял он. – Я подружусь с ними со всеми, а потом натравлю одну общину на другую. И меня сразу же сделают королём. Вжик! Соломону придётся посторониться.

– А мы кем будем? – спросил я. – Визирями или кем-то в этом роде?

– На такой риск я пойти не могу, – серьёзно ответил Терри. – Начнёте ещё революцию, вот как пить дать начнёте. Нет, вас придётся обезглавить или удушить тетивой, или какие у них там нынче способы казни в ходу.

– Не забудь, что в роли палача выступать будешь ты сам, – усмехнулся Джефф. – Никаких тебе рослых чернокожих рабов и мамлюков. А нас – двое против тебя одного. Правда, Ван?

Джефф и Терри так сильно расходились во взглядах, что мне постоянно приходилось соглашаться с ними, чтобы их помирить. Как истинный южанин, Джефф превозносил женщин. Им двигали романтические чувства и рыцарские порывы. И он был славным малым, ведь своим идеалам он следовал и в жизни.

Терри, наверное, тоже следовал своим, если его взгляды на женщин можно назвать таким возвышенным словом, как «идеалы». Мне всегда нравился Терри. Настоящий мужчина и хороший друг, щедрый, храбрый и умный; разве что в студенческие годы вряд ли кто-то из нас был бы рад увидеть его рядом с нашими сестрёнками. Мы и сами не были пуританских взглядов, боже упаси. Но Терри вечно переходил все границы. А с возрастом мы перестали задавать вопросы – всё-таки человек сам волен распоряжаться своей жизнью.

Но за возможным исключением его потенциальной жены и матери, ну и, конечно, родственниц его друзей, идеалы Терри позволяли ему считать, что охотиться нужно только на хорошеньких женщин, а серые мышки не стоят усилий.

Когда он говорил об этом, слушать его было не очень приятно.

Но и Джефф порой выводил меня из себя. Казалось, что все известные ему женщины – ангелы с сияющими нимбами. Что до меня, я занимал промежуточную позицию – безусловно, исключительно научную – и со знанием дела рассуждал о физиологических ограничениях полов.

Никто из нас ни в коей мере тогда не был «специалистом» по женскому вопросу.

Так мы перешучивались, спорили и строили догадки, пока, после невероятно долгого путешествия, не оказались наконец на стоянке нашего лагеря.

Продвигаясь вдоль берега основного русла, мы довольно быстро нашли нужную реку, и вскоре лодка уже вынесла нас к искомому озеру.

Выплыв на его гладкую, блестящую поверхность и увидев перед собой крутой серый мыс, его нависающие скалы и ровную линию серебристого водопада, мы почувствовали приятное волнение. И всё равно посвятили какое-то время обсуждению возможности обойти мыс кругом и отыскать тропинку на вершину, хотя пробираться сквозь болотистые джунгли было бы не только трудно, но и опасно.

Терри категорически отверг все подобные предложения.

– Глупости, братцы! Мы же договорились. На обход уйдут месяцы, нам не хватит никаких запасов. Нет, господа, придётся рискнуть! Вернёмся целыми и невредимыми – прекрасно. А не вернёмся – что ж, не мы первые, не мы последние. По нашим следам пройдут другие.

Итак, мы собрали биплан и погрузили в него свой скромный научный скарб: фотоаппарат, конечно, а также бинокли и запас концентратов. Другие необходимые вещи мы распихали по карманам и, само собой, прихватили револьверы: никогда ведь не знаешь, с чем придётся столкнуться.

Мы взлетели и стали подниматься всё выше и выше, чтобы как следует оглядеться и начертить схему местного рельефа.

Из тёмно-зелёного моря густых лесов отвесно поднимался исследуемый нами отрог. Судя по всему, он протянулся по обе стороны, вплоть до казавшихся совершенно неприступными далёких горных вершин, покрытых снежными колпаками.

– Давайте посвятим этот полёт обзору местности, – предложил я. – Разведаем, что к чему, и вернёмся обратно заправиться. Твой биплан развивает такую скорость, что мы спокойно слетаем до того хребта и обратно. Потом набросаем карту увиденного и оставим её на борту – для спасательной экспедиции.

– Звучит разумно, – согласился Терри. – Так уж и быть, взойду в царство Девландии на день позже.

И мы совершили долгий окружной полёт, повернули у выступа ближайшего мыса, на полной скорости пролетели по одной стороне этого треугольника, пересекли основание отрога, спускавшегося от главного хребта, и уже в ночи вернулись к озеру.

– Хорошенькое царство, – подытожили мы, нарисовав схему местности и прикинув масштаб. Расстояние можно было вычислить по скорости биплана. А судя по увиденному по обе стороны отрога и по тем снежным вершинам вдалеке, то, как сказал Джефф, «чтобы добраться туда, туземцу пришлось бы проявить недюжинную сноровку».

Конечно, землю мы тоже пытались рассмотреть, с жадным любопытством глядя вниз, но мы были слишком высоко и летели слишком быстро. По краям, судя по всему, росли густые леса, но зато по центру тянулись широкие равнины, просторные луга и другие открытые пространства.

Города там тоже имелись, в этом я был убеждён. Эта страна сверху выглядела... ну, как любая другая. То есть как любая другая цивилизованная страна.

После длительного перелёта нам просто необходимо было поспать, но с утра мы встали очень рано и снова взмыли над верхушками деревьев, чтобы спокойно рассмотреть раскинувшуюся под нами дивную землю.

– Субтропики. Прекрасный климат, судя по всему. Удивительно, как даже такой небольшой подъём сказывается на температуре воздуха. – Терри изучал лесные заросли.

– Небольшой подъём? Это, по-твоему, небольшой подъём? – спросил я. Наши приборы чётко показывали высоту. Должно быть, мы не осознавали, что весь путь от побережья потихоньку поднимались вверх.

– Чертовски повезло этой стране, вот что я вам скажу, – продолжал Терри. – А теперь поищем жителей – хватит с нас пейзажей.

Мы опустились ниже и принялись изучать территорию, разбивая её на квадраты и зигзагообразно продвигаясь вперёд. Нам открылась – и я уже не помню, что из этого мы отметили сразу, а что связано с более поздними впечатлениями, но даже в тот волнительный день мы не могли этого не отметить – страна с прекрасно возделанной землёй, где даже леса выглядели ухоженными; страна, напоминавшая огромный парк, а если точнее – огромный сад.

– Не вижу домашнего скота, – сказал я, но Терри никак не отреагировал. Мы подлетали к деревне.

Признаюсь, что мы лишь мельком отметили чистые, добротные дороги, славную архитектуру, красоту и порядок в этом небольшом городке. В тот момент все мы дружно приникли к окулярам биноклей – даже Терри, который перевёл биплан на спиральное планирование.

Они услышали стрёкот винта и выскочили из своих домов; они сбегались с полей, тонкие, стремительно бегущие фигуры, и как же их было много! А мы глазели и глазели на них, и Терри едва успел потянуть за рычаг, чтобы вновь подняться в небо; и всё время, пока мы набирали высоту, мы молчали.

– Боже мой! – спустя какое-то время выдохнул Терри.

– И правда, только женщины – и дети! – взволнованно подхватил Джефф.

– Но там всё такое... вы же видели, это цивилизованная страна! – запротестовал я. – Там должны быть мужчины!

– Да конечно, там есть мужчины, – сказал Терри. – Давайте-ка их найдём.

Он отмёл все возражения Джеффа и его предложение ещё немного осмотреться, прежде чем рискнуть оставить биплан.

– Мы пролетали отличное плато для приземления, – настаивал он.

Место было действительно прекрасное – широкий, плоский горный уступ над озером, незаметный с низины.

– Этот утёс они вряд ли скоро обнаружат, – заявил он, когда мы с огромным трудом выбрались на твёрдую землю. – Пошли же, братцы, – там были просто красавицы!

Конечно, это было неразумно с нашей стороны.

Оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать, что нам бы следовало сначала хорошенько изучить те места и лишь затем покидать свой надёжный биплан, отдаваясь на милость опасностям пешей прогулки. Но мы были молоды. Мы мечтали об этой стране больше года, едва веря в то, что она существует, – и вот мы были здесь.

Городок показался нам вполне безобидным и цивилизованным, а среди множества обращённых вверх лиц, пускай на некоторых и отражался ужас, были очень и очень красивые – хотя бы в этом мы были единодушны.

– Пошли! – сказал Терри, решительно двинувшись в путь. – Ну пошли же! Женландия ждёт нас!

Глава 2. Поспешные авансы

По нашим расчётам, от места посадки до ближайшей деревни было около десяти-пятнадцати миль. И хоть нам и не терпелось поскорее туда добраться, мы старались держаться лесных зарослей и двигаться с осторожностью.

Даже Терри поумерил свой пыл, убеждённый в наличии здесь мужчин, и мы позаботились о том, чтобы у каждого из нас было достаточно патронов.

– Видимо, мужчин тут мало и они где-то прячутся – тот самый матриархат, о котором говорил Джефф. Вполне вероятно, что они живут высоко в горах и держат женщин в этой части страны – что-то типа национального гарема! Но мужчины должны где-то быть – детей же мы видели?

Детей мы и правда видели, совсем маленьких и постарше, во всех поселениях, над которыми пролетали достаточно низко, чтобы что-то разглядеть. И хотя по одежде судить было трудно, всё же ни один мужчина нам, кажется, пока что не попался на глаза.

– Есть такая арабская поговорка: «Прежде привяжи верблюда, а уж потом уповай на Господа», – пробормотал Джефф; так что по лесу мы шли крайне осторожно, сжимая в руках револьверы. Терри тем временем изучал лесной массив.

– Цивилизация, говорите! – вполголоса воскликнул он, сдерживая восторг. – Никогда не видел таких ухоженных лесов, даже в Германии. Ни одной засохшей ветки, каждая лоза подвязана, вы только посмотрите! А ещё здесь... – остановившись, он огляделся и позвал Джеффа взглянуть на растущие вокруг деревья.

Оставив меня в качестве ориентира, они изучали растительность по обе стороны от тропинки.

– Они все плодоносят, почти каждое дерево, – объявили они по возвращении. – Остальное – прекрасная древесина твёрдых пород. Это не просто лес. Это плодоовощное хозяйство!

– Хорошо, что среди нас ботаник, – сказал я. – Тут точно нет лекарственных растений? Или чисто декоративных?

Но они были совершенно правы. Эти высокие деревья культивировали здесь так же, как капусту. В обычное время мы бы встретили в этих лесах множество людей, ухаживающих за деревьями и собирающих фрукты, но биплан – вещь заметная и уж точно не бесшумная, а женщины – народ осторожный.

Из живых существ за всю нашу прогулку мы встретили лишь птиц – одни радовали своим восхитительным оперением, другие – сладкоголосой песней, и все они были настолько ручными, что это едва ли не противоречило нашим принципам разведения пернатых – так мы, по крайней мере, думали, пока на пути не стали попадаться полянки с каменными скамейками и столами, установленными в тени возле прозрачных фонтанов, каждый из которых был снабжён небольшими купальнями для птиц.

– Птиц здесь не убивают, а вот котов, судя по всему, да, – заявил Терри. – Здесь должны быть мужчины. Тихо!

До нас донеслись какие-то звуки, и это было вовсе не пение птиц. Что-то типа шёпота или сдерживаемого смеха, весёлого, но тут же подавляемого. Мы замерли, как стая собак, а потом быстро и бесшумно поднесли к глазам бинокли.

– Кажется, это совсем рядом, – взволнованно сказал Терри. – Может, на том большом дереве?

На поляне, куда мы только что вышли, стояло крупное красивое дерево, похожее на бук или сосну, с толстыми раскидистыми ветвями, веерообразно склонявшимися к земле. Футов на двадцать вверх оно было аккуратно подстрижено и походило на огромный зонт, а вокруг ствола стояли скамейки.

– Смотрите, – продолжил Терри. – Ветви обрублены так, что по ним можно забраться наверх. Кажется, там кто-то есть.

Мы осторожно приблизились.

– Берегись отравленных стрел, вдруг в глаз попадут! – предупредил я, но Терри сделал ещё один шаг, запрыгнул на спинку скамейки и обхватил руками ствол.

– Разве что в сердце, – ответил он. – Вот это да! Смотрите, братцы!

Мы последовали за ним и подняли головы. Там, среди ветвей, кто-то был – замершие силуэты, прильнувшие к толстому стволу, тут же стали подниматься ещё выше, стоило нам начать взбираться вверх – три юркие фигуры мелькали где-то над нами. Когда мы залезли настолько высоко, насколько это было благоразумно для троих взрослых мужчин, фигуры отделились от ствола и двинулись в разные стороны, балансируя на длинных ветвях, которые качались и прогибались под их весом.

Мы нерешительно замерли. Лезть ещё выше означало нагрузить ветви двойным весом, под которым они могут обломиться, а трясти их мы, разумеется, не собирались. Поэтому мы застыли на месте, переводя дух после быстрого подъёма и разглядывая объекты нашей погони в мягком, лучистом свете высокогорья. Они же, легко и непринужденно устроившись на ветвях, словно те большие яркокрылые птицы, коих тут было в изобилии, и, напуганные не больше, чем шаловливые детишки за игрой в салочки, с интересом и любопытством разглядывали нас.

– Девушки! – едва слышно прошептал Джеф, словно боясь спугнуть их звуком своего голоса.

– Персики! – чуть громче сказал Терри. – Абрикосики-нектаринчики! Ох!

Конечно, это были девушки, ибо юноши вряд ли могли быть столь ослепительно красивы, и всё же поначалу мы не были в этом уверены.

Короткие блестящие волосы, никаких гребней или шляп; одежда из лёгкого, но прочного материала, нечто вроде туники и бриджей, а внизу опрятные гетры. Яркие и ладные, как попугайчики, не ведающие опасности, девушки покачивались перед нами с непринуждённым видом, отвечая на наши любопытные взгляды с таким же любопытством, пока одна из них, а потом и все три вдруг не рассмеялись звонким и радостным смехом.

Затем они стали тихо переговариваться, и вовсе не протяжным слогом туземцев – их речь была чистой, беглой и мелодичной.

В ответ на их смех мы улыбнулись и приподняли шляпы, что снова вызвало их звонкий смех.

Потом Терри, в своей родной стихии, произнёс учтивую речь, снабдив её пояснительными жестами, и представил нас, указывая на каждого пальцем. «Мистер Джефф Маргрейв», – чётко проговорил он; Джефф поклонился настолько элегантно, насколько это позволяла огромная ветвь, на которой он стоял. «Мистер Вандайк Дженнингс», – я тоже попытался выразить своё почтение и едва не потерял равновесие.

Затем Терри приложил руку к груди – а торс у него был внушительный – и представился сам; по такому случаю он ловко закрепился на ветке и отвесил глубокий поклон.

Девушки снова заливисто рассмеялись, и ближайшая ко мне последовала примеру Терри. «Селис», – отчетливо произнесла она, указывая на девушку в синем; «Алима» – на девушку в розовом; а затем, явно подражая учтивой манере Терри, она приложила изящную, но крепкую руку к своей золотисто-зелёной жилетке – «Элладор».

Всё это было очень мило, но ближе мы не продвинулись.

– Не можем же мы сидеть тут и учить их язык, – запротестовал Терри. Обворожительно улыбаясь, он поманил девушек, чтобы приблизились, но те в ответ лишь весело покачали головами. Тогда он жестами показал, что мы можем спуститься вниз все вместе, но они снова – и так же весело – покачали головами. После этого Элладор, указав на каждого из нас, с несомненной твёрдостью дала нам понять, что спуститься должны мы, и дальнейшим взмахом изящной руки, похоже, подразумевала, что нам надлежит не только сойти на землю, но и вовсе удалиться – на это замотали головами уже мы.

– Придётся использовать приманку, – ухмыльнулся Терри. – Не знаю, как вы, братцы, но я подготовился.

Из внутреннего кармана от достал коробочку лилового бархата и щелчком открыл её, вытянув оттуда длинное сверкающее ожерелье из крупных разноцветных камней, которое стоило бы миллион, будь они настоящими. Он поднял его и чуть покачал, отчего оно засверкало на солнце, а затем вытянул руку с ожерельем в сторону ближайшей к нему девушки. Он стоял, ухватившись одной рукой за ветку, и протягивал яркое, соблазнительное украшение далеко вперёд второй рукой, при этом всё же не разгибая её до конца.

Я увидел, как загорелись глаза девушки; она помедлила, что-то сказала своим компаньонкам. Они негромко заговорили – видимо, одна её предостерегала, а другая – подбадривала. Затем, медленно и плавно, она подалась вперёд. Это была Алима, высокая девушка с длинными руками и ногами, хорошо сложённая, явно сильная и проворная. У неё были восхитительные глаза, широко распахнутые, бесстрашные, лишённые какого-либо сомнения, как у ребёнка, не слыхавшего бранного слова. Казалось, ею движет интерес мальчишки к весёлой игре, а вовсе не девушки, заворожённой украшением.

Остальные отошли чуть дальше, крепко держась за ветви, наблюдая. Терри обезоруживающе улыбался, но взгляд его мне не нравился – как у зверя, приготовившегося к прыжку. Я словно бы видел это наяву: падающее ожерелье, цепкая хватка Терри, резкий крик девушки, которую он держит за запястье и тащит к себе. Но этого не произошло. Правой рукой Алима робко потянулась к сверкающей игрушке – Терри протянул её чуть дальше, – а потом молниеносным движением схватила ожерелье левой рукой и тут же спрыгнула на ветку ниже.

Он попытался схватить её, но его рука поймала лишь воздух, и он чуть не свалился с дерева, а в это время три милых создания уже спускались по ветвям с невероятной скоростью. Они перепрыгивали с кончиков верхних ветвей на нижние и практически соскользнули с дерева, пока мы спешили вниз, хватаясь за сучья у ствола.

Мы слышали их удаляющийся весёлый смех, видели, как они убегают по широкой поляне, и хотя мы попытались их догнать, с тем же успехом можно было гнаться за дикими антилопами; вскоре мы остановились, тяжело дыша.

– Бесполезно, – сказал Терри, ловя ртом воздух. – Они слишком далеко. Но боже мой! Здешние мужчины, должно быть, чемпионы по бегу!

– А здешние жители явно приспособлены к жизни на деревьях, – мрачно добавил я. – Цивилизация – и при этом древесный народ. Удивительные люди.

– Не стоило тебе так делать, – сказал Джефф. – Они были вполне дружелюбны, а мы их спугнули.

Но ворчать было бесполезно: Терри отказывался признавать свою ошибку.

– Ерунда, – заявил он. – Они только этого и ждали. Женщины любят, когда за ними бегают. Пойдёмте-ка отыщем тот городок, наверняка они там. Насколько я помню, идти нужно туда – от леса недалеко.

Добравшись до открытого пространства у кромки леса, мы подняли бинокли. Да, мы не ошиблись – где-то в четырех милях от нас лежал тот самый город, если, конечно, как заметил Джефф, не все здешние города состояли из розовых домов. Перед нами под небольшим уклоном простирались широкие зелёные поля и ухоженные сады, расположенные очень близко друг к другу – долгий, пологий спуск с извилистыми дорогами и бегущими рядом тропинками.

– Вон, смотрите! – вскрикнул Джефф. – Это они!

И действительно, уже на подступах к городу через широкий луг стремительно неслись три яркие фигуры.

– Как они могли так быстро там оказаться? Вряд ли это те же самые девушки, – возразил я. Но в бинокли мы ясно разглядели, по крайней мере по одежде, наших прелестных верхолазок.

Терри – да и мы тоже – следил за ними, пока они не скрылись среди домов, а потом опустил бинокль и повернулся к нам, протяжно вздохнув.

– Мать честная, братцы, что за чудесные девицы! Как они взобрались на то дерево! А как бегают! И ничего не боятся. Эта страна просто находка. Пойдёмте же.

– Не рискуешь – не добьёшься, – сказал я, но Терри предпочитал «Робкому сердцу не покорить прекрасной дамы».

Быстрым шагом мы двинулись вперёд по поляне.

– Если тут всё же есть мужчины, нам бы лучше держать ухо востро, – заметил я, но Джефф, казалось, витал где-то в облаках, а Терри уже строил конкретные планы.

– Какая прекрасная дорога! Какая восхитительная страна! Вы только посмотрите на эти цветы!

Так говорил наш извечный романтик Джефф, с которым на сей раз мы были полностью согласны.

Дорога, сделанная из какого-то твёрдого искусственного материала, слегка закруглялась к обочинам для отведения воды; изгибы, уклоны, дренажные канавы – всё было высочайшего качества и не уступало лучшим европейским магистралям.

– Нет мужчин, говорите? – усмехался Терри.

По обе стороны дороги протянулись пешие тропинки, утопающие в тени специально высаженных деревьев; изредка кустарники или лозы, все без исключения плодоносящие, прерывались полянками с местами для отдыха и придорожными фонтанчиками; и повсюду были цветы.

– Нам бы этих дамочек вывезти в Соединенные Штаты и поручить им разбивать парки, – сказал я. – Как здесь всё прекрасно устроено!

Мы немного отдохнули у фонтана, попробовали зрелые с виду фрукты и пошли дальше, впечатлённые, несмотря на всё наше веселое бахвальство, ощущением потаённой мощи, царившей повсюду.

Было очевидно, что здесь живут искусные, умелые люди, заботящиеся о своей земле, как цветочник заботится о ценнейших своих орхидеях. И мы спокойно шли, чувствуя себя в безопасности под этим ясным, ярко-голубым небом, в приятной тени этих бесконечных аллей, в безмятежной тишине, нарушаемой лишь пением птиц.

Вскоре мы увидели город или деревню, куда держали путь. Мы остановились и принялись разглядывать раскинувшееся у подножия пологого холма поселение.

Джефф глубоко вздохнул.

– Никогда бы не подумал, что скопление домов может быть таким прелестным, – сказал он.

– Да, архитекторов и ландшафтных садовников здесь явно предостаточно, – согласился Терри.

Я и сам был поражен. Дело в том, что я родом из Калифорнии, и нет для меня земли прекраснее, но если говорить о городах... Частенько в родных краях издавал я вздох разочарования при виде отвратительных нагромождений, сотворённых человеком в ущерб природе, и это притом, что я вовсе не такая чувствительная натура, как Джефф. Но этот город! Почти все дома были построены из матового розового камня, а между ними тут и там виднелись дома белого цвета; а сам город протянулся среди зелёных рощ и садов, словно кто-то рассыпал здесь коралловые четки.

– Вон те большие дома, наверное, какие-то учреждения, – заявил Терри. – Нет, братцы, это не страна дикарей. Но чтобы тут не было мужчин? Друзья, нам следует пойти туда и со всей вежливостью представиться.

Странное это было поселение, даже ещё более внушительное вблизи. «Словно мы на выставке!» «Слишком уж здесь красиво». «Сплошные дворцы, а где же обычные дома?» «А, вон там есть маленькие домики, но...» Этот город не походил ни на один из когда-либо виденных нами.

– Здесь нет грязи, – вдруг сказал Джефф. – И дыма нет, – добавил он чуть позже.

– И шума тоже никакого не слышно, – продолжил я, но Терри тут же меня осадил:

– Потому что они прячутся от нас. Мы должны быть очень осторожны.

Но самого Терри было не остановить, так что мы двинулись дальше.

Вокруг царили красота, порядок, идеальная чистота, и от всего веяло теплом домашнего уюта. Чем ближе мы подходили к центру городка, тем плотнее стояли дома, кое-где сливаясь в один, а потом вновь разбегаясь в виде просторных дворцов, окружённых парками и широкими площадями, напоминая университетские здания под сенью вековых деревьев.

А потом, завернув за угол, мы оказались на протяжённой, вымощенной камнем площади, где плотно друг к другу, в строгом порядке стояла группа женщин, определённо нас поджидавших.

Мы остановились и обернулись. Улицу за нашей спиной перекрыла другая группа женщин, плечом к плечу двигавшихся в нашу сторону. Мы пошли вперёд – другого выхода у нас не было – и вскоре оказались окружены целой толпой выстроившихся плотными рядами женщин. Да, там были только женщины, но...

Они не были молодыми. Они не были старыми. Они не были, в девичьем смысле, красивыми. Они совершенно не выглядели злыми. И всё равно, глядя на их лица – спокойные, серьёзные, мудрые, абсолютно бесстрашные, уверенные и полные решимости, – я ощутил нечто странное, и чувство это было мне знакомо; я попытался понять, откуда оно взялось, погружаясь всё глубже и глубже в чертоги памяти, пока наконец не выудил его на поверхность. То было чувство беспросветной вины, так часто посещавшее меня в детстве, когда, несмотря на все попытки заставить свои коротенькие ножки идти быстрее, я всё равно опаздывал в школу.

Джефф, судя по выражению его лица, испытывал схожие ощущения. Мы чувствовали себя мальчишками, пойманными за шалостями в приличном доме какой-нибудь славной госпожи. А вот Терри это как будто не касалось. Его живые глаза так и бегали, оценивая количество собравшихся, вымеряя расстояния, взвешивая шансы на побег. Он вгляделся в плотные ряды женщин, растянувшиеся по разные стороны от нас, и тихо шепнул мне: «Да им тут всем за сорок, разрази меня гром!»

И всё же они не были старыми. Эти женщины были в расцвете сил – прямые спины, спокойные позы, лёгкость и уверенность боксёров перед боем. Оружия у них не было, в отличие от нас, хотя стрелять мы не собирались.

– Это всё равно что в тетушек своих целиться, – снова прошептал Терри. – И чего они от нас хотят, собственно? Вид у них вполне деловой.

Однако их деловой вид не помешал ему испробовать свой излюбленный приём. Ведь он прибыл сюда теоретически подкованным.

С лучезарной, чарующей улыбкой он шагнул вперёд и низко поклонился стоявшим перед ним женщинам. Затем достал ещё один трофей – широкий шарф из тончайшего материала, разноцветный и узорчатый – прелестную вещицу, на мой скромный взгляд, и с глубоким поклоном вручил её высокой серьёзной женщине, которая, судя по всему, возглавляла собравшихся. Она взяла шарф, в знак признательности изящно склонив голову, и передала в руки стоявших позади неё.

Терри сделал ещё одну попытку, на этот раз достав диадему из горного хрусталя, сверкающий венец, способный покорить любую женщину на земле. Он произнёс короткую речь, упомянув Джеффа и меня как партнёров по этому предприятию, и в очередном поклоне протянул свой подарок женщине. И снова подношение было принято, и снова оно исчезло за спинами участниц.

– Эх, были бы они помоложе, – процедил Терри сквозь зубы. – Что ещё, скажите на милость, может предложить мужчина этому войску генеральш?

Дело в том, что во всех наших рассуждениях и гипотезах подсознательно сквозила мысль, что женщины этой страны, какими бы они в остальном ни оказались, будут молодыми. Полагаю, большинство мужчин мыслят именно так.

«Женщины», когда мы размышляем об этом понятии абстрактно, обычно представляются нам молодыми и, чего скрывать, привлекательными. С возрастом же они сходят со сцены, обычно переходя в «частную собственность» – либо покидая подмостки окончательно. Но эти милые дамы опускать занавес явно не собирались, хотя любая из них вполне могла быть бабушкой.

Мы искали признаки нервозности – их не было. Искали признаки страха – его не было тоже.

Беспокойство, любопытство, волнение – ничего этого не было; перед нами словно бы стоял надзорный комитет невозмутимых женщин-врачей, определённо настроенных задать нам хорошую трёпку за наше вторжение.

Но вот шесть женщин вышли из толпы, встав по сторонам от каждого из нас, и знаками показали нам следовать за ними. Мы решили подчиниться, по крайней мере на тот момент, и двинулись вперёд. По обе руки нас окружал женский караул, а остальная толпа плотными рядами шествовала впереди, сзади и по бокам.

Вскоре перед нами показалось внушительное, массивное строение с толстыми стенами из серых камней, не похожее на остальные дома и выглядящее довольно старым.

– Нет, так не пойдёт, – быстро сказал Терри. – Не дадим им запереть нас там, братцы. Ну-ка, давайте вместе...

Мы резко остановились и начали говорить, указывая руками на лес и знаками давая понять, что мы немедленно вернёмся туда, откуда прибыли.

Теперь, когда я знаю гораздо больше, я со смехом думаю о том, как это мы, трое мальчишек – да-да, именно нахальных, дерзких мальчишек, – вздумали сунуться на неизведанную территорию без какой-либо защиты или охраны. Мы как будто полагали, что если там будут мужчины, мы дадим им отпор, а если только женщины – что ж, это вообще нам ничем не грозит.

Джефф с его старомодными романтическими представлениями о женщинах как о лианах, требующих постоянного ухода. Терри с его устоявшимися прикладными теориями о том, что женщины делятся лишь на два типа – те, которые ему милы, и те, которые нет, – или, в его системе координат, Желанные и Нежеланные. Второй тип, хоть и многочисленный, можно было вообще не принимать в расчёт – потому он о них никогда и не думал.

И вот они стояли перед ним, целая толпа, явно безразличная к тому, что он думает, явно преследующая какую-то свою цель в отношении его и очевидно готовая добиться её во что бы то ни стало.

Мы втроём крепко призадумались. Сопротивляться их намерениям казалось неразумным, хоть мы и могли применить силу; оставалось лишь проявлять дружелюбие и уповать на цивилизованный диалог.

Но если нас загонят внутрь здания, ещё неизвестно, что эти решительные дамы с нами сделают. Нам даже мирное удержание было не по душе, а заточение в тюрьму и подавно.

Поэтому мы отказывались заходить, пытаясь показать им, что предпочитаем открытое пространство. Одна из женщин подошла к нам с рисунком нашего аэроплана, знаками спросив, не нас ли они видели в небе.

В этом мы признались.

Они снова указали на аэроплан, а затем повели руками в разных направлениях вокруг нас, но мы притворились, что не знаем, где он; по правде говоря, мы действительно не были в этом уверены и довольно хаотично описывали его местонахождение.

Они снова указали нам на дверь в здание, подведя нас к ней и оставив лишь один проход – вперёд. Толпа окружала нас со всех сторон и сзади, так что особого выбора у нас не было – либо идти внутрь, либо драться.

Мы немного посовещались.

– В жизни с женщинами не дрался, – сказал Терри в большом смятении, – но туда я не пойду. Не позволю с собой так обращаться – загоняют, как скотину в стойло.

– Драться мы с ними, конечно, не можем, – сказал Джефф. – Здесь одни женщины, пусть они и одеты так, что не скажешь. И даже вроде милые женщины – добрые, решительные, осмысленные лица. Думаю, нам придётся войти.

– В этом случае мы рискуем так там и остаться, – сказал я. – Решительные и осмысленные – да. А вот про «добрые» не уверен. Вы только посмотрите на них!

Женщины спокойно стояли и ждали, пока мы закончим дискуссию, но при этом не ослабляли своего пристального внимания.

В их поведении не было жёсткой солдатской дисциплины – они держали себя так явно не по принуждению. Слова Терри – «надзорный комитет» – очень точно их описывали. Они походили на обычных обеспокоенных горожанок, спешно собравшихся для решения общей проблемы или отражения опасности, движимых единым порывом и преследующих одну цель.

Никогда прежде я не видел женщин, которые вели бы себя подобным образом. Такой силой отличались разве что рыночные и уличные торговки, но те обычно были грубы и бесцеремонны. А здешние женщины демонстрировали волю атлетического характера – лёгкую и мощную.

Обладавшие подобным умом университетские профессора, преподавательницы и писательницы зачастую отличались напряжённой нервозностью, а эти женщины были исключительно спокойны – и при этом определённо умны.

В тот момент мы наблюдали за ними очень внимательно, поскольку чувствовали, что приближается поворотная точка нашего противостояния.

Их предводительница что-то скомандовала, снова кивнув на дверь, и толпа вокруг сделала шаг вперёд.

– Решать нужно быстро, – сказал Терри.

– Я за то, чтобы войти, – сказал Джефф. Но мы с Терри были против, и он как преданный друг остался на нашей стороне. Мы ещё раз попросили их отпустить нас – настойчиво, но не унижаясь до мольбы, однако ничего не помогло.

– Итак, будем прорываться! – сказал Терри. – А если не получится, выстрелю в воздух.

Тут мы оказались в положении суфражисток, прорывающихся в здание парламента через тройной кордон лондонской полиции.

Женщины стояли стеной и отличались поразительной хваткой. Вскоре Терри осознал тщетность наших попыток, на секунду высвободился, достал револьвер и выстрелил в воздух. Ему вцепились в руку, он выстрелил ещё раз, кто-то вскрикнул...

В тот же момент каждого из нас схватили пятеро женщин, подняли за руки и за ноги, как детей, беспомощных и брыкающихся, и понесли вперёд. Мы пытались сопротивляться, но без всякой пользы.

Когда нас заносили внутрь, мы отбивались как настоящие мужчины, но они как настоящие женщины смогли нам противостоять, несмотря на все наши усилия.

Удерживаемые подобным образом, мы оказались в большом, сером и пустом зале с высокими сводами, где нас поднесли к величественной седовласой женщине, которая, вероятно, выступала в роли судьи.

Они обменялись парой слов, и вдруг лицо каждого из нас накрыла твёрдая рука, прижимающая к носу и рту влажную ткань – сладкий запах, перед глазами всё поплыло – мир померк.

Глава 3. Необычное заточение

Я медленно приходил в себя после мертвенного, но освежающего, как у младенца, сна.

Словно бы постепенно выныривал из глубин тёплого океана – всё выше и выше, всё ближе и ближе к яркому свету и свежему ветру. Примерно так же ощущается возвращение сознания после сотрясения мозга. Однажды, во время путешествия по неизведанным гористым склонам, меня сбросила лошадь, и я отчётливо помню ощущение возвращения к жизни, как будто перед тобой плавно поднимаются завесы забытья. Когда я начал слышать доносящиеся словно издалека голоса людей и увидел перед собой сверкающие снежные вершины могучей горной гряды, я решил, что и это мне тоже привиделось и что вскоре я очнусь уже дома.

Так было и в этот раз: неясные, путаные видения, обрывки воспоминаний о доме, корабле, лодке, аэроплане и лесе – всё это отступало волнами, одна за другой, пока глаза мои не распахнулись, мысли не прояснились и я не осознал, что произошло.

Первое, что я почувствовал, было ощущение абсолютного физического комфорта. Я лежал в идеальной кровати: длинной, широкой и гладкой, упруго-мягкой и ровной. Прекрасное постельное бельё; лёгкое и тёплое стёганое одеяло; покрывало, своей расцветкой радовавшее глаз. Край одеяла был подвёрнут дюймов на пятнадцать, однако я мог свободно вытянуть ноги до края кровати, и они оставались укрытыми.

Я чувствовал себя невесомым как пёрышко. Прошло какое-то время, прежде чем я смог пошевелить руками и ногами и в полной мере ощутить пробуждение тела и распространение его жизненной силы на все конечности.

Комната была большой и просторной, с высоким потолком; сквозь закрытые ставни стрельчатых окон пробивался мягкий зеленоватый свет; пропорции, цвета, элегантная простота – всё здесь было прекрасно, а в воздухе стоял аромат цветущего сада за окном.

Я лежал совершенно неподвижно, мне было хорошо, я был в сознании и всё же не до конца понимал, что произошло, пока не услышал вздох Терри.

– Боже! – сказал он.

Я повернул голову. В комнате стояло три кровати – и для них было достаточно места.

Терри поднимался на локтях и оглядывался, как всегда, настороже. Его тихое восклицание разбудило и Джеффа. Мы сели на своих кроватях.

Терри опустил ноги на пол, поднялся и сладко потянулся. На нём была длинная ночная сорочка без единого шва и явно очень удобная – оказалось, что мы все были облачены в такие. У каждой кровати стояла пара туфель, тоже довольно ладных и удобных, но совершенно не похожих на наши.

Мы стали искать свою одежду, но её нигде не было, равно как и разнообразного содержимого наших карманов.

Дверь была немного приоткрыта – она вела в прекрасную ванную, где в изобилии нашлись полотенца, мыло, зеркала и другие принадлежности, а также наши зубные щётки, расчёски, блокноты и, хвала небесам, часы, но нашей одежды не было и там.

Мы вернулись в комнату и тщательно её обыскали, обнаружив высокий просторный шкаф с большим количеством одежды – разнообразной, но не нашей.

– Созываю военный совет! – потребовал Терри. – Заседаем на кроватях, друзья. Они, по крайней мере, очень хороши. Итак, мой учёный друг, предлагаю без суеты обдумать наше положение.

Он имел в виду меня, но Джефф отреагировал первым.

– Они ничего нам не сделали, – сказал он. – А ведь могли убить или... ну... ещё что-нибудь сотворить, а я, к слову, прекрасно себя чувствую.

– Это говорит лишь о том, что все они – женщины, – заметил я, – и при этом исключительно цивилизованные. Ты ведь одну из них ударил в той заварушке, я слышал, как она вскрикнула, а уж брыкались мы изо всех сил.

Терри широко улыбнулся.

– Нет, но вы осознаёте, что эти дамочки с нами сделали? – любезно осведомился он. – Забрали все наши вещи, одежду, всё до последней нитки. Эти исключительно цивилизованные леди раздели нас, помыли и уложили спать, как годовалых младенцев.

Джефф залился краской: воображение у него было поэтическое. Терри тоже обладал воображением, но иного рода, как, впрочем, и я. Я всегда тешил себя мыслью о том, что моё воображение – каковое, к слову, я относил к высшему сорту – проистекает из научного склада ума. Полагаю, что каждый имеет право на некоторое самодовольство, если оно основано на фактах и не афишируется.

– Сопротивляться бесполезно, братцы, – сказал я. – Мы у них в плену, а они, судя по всему, не намерены причинять нам вред. Нам остаётся лишь замыслить какой-нибудь план побега, как поступили бы любые загнанные в угол герои. А пока стоит облачиться в эти одежды – сделать, как говорится, выбор Хобсона^[3].

Одежда в шкафу была крайне простой и очень удобной, хотя, конечно, мы чувствовали себя, словно статисты в театре. Нательные комбинезоны из тонкого и мягкого хлопка, от плеч до колен, напоминавшие мужские пижамы-трико, и нечто вроде гольфов с эластичным верхом, доходивших до колена и фиксировавших нижнюю часть трико.

Ещё там были более плотные комбинезоны, в больших количествах, из разной по толщине ткани – в крайнем случае сгодились бы и они. Также имелись туники до колен и длиннополые халаты. Стоит ли говорить, что мы выбрали туники.

Мы с удовольствием помылись и оделись.

– Не так уж плохо, – сказал Терри, разглядывая себя в длинном зеркале. Волосы у него отросли с момента последней стрижки, а предоставленные нам шляпы походили на головные уборы сказочных принцев, разве что без перьев.

В подобных одеяниях ходили все местные женщины, хотя некоторые из тех, кто работал в поле и кого мы рассмотрели в бинокль во время первого полёта, были одеты только в нательные комбинезоны с гольфами.

Распрямив плечи и вытянув руки, я заметил:

– К их чести стоит отметить, что одежда у них сделана весьма толково.

Друзья со мной согласились.

– Что ж, – объявил Терри. – Мы отлично выспались и приняли ванну, мы одеты и в здравом уме, хоть и чувствуем себя несколько бесполыми. Как вы думаете, эти исключительно цивилизованные дамы дадут нам позавтракать?

– Конечно, дадут, – уверенно заявил Джефф. – Если бы они хотели нас убить, они давно бы это сделали. Полагаю, нас примут как гостей.

– Встретят как освободителей, – сказал Терри.

– Станут изучать как диковины, – сказал я. – В любом случае очень хочется есть. Выступаем немедленно!

Но выступить удалось не сразу.

Из ванной можно было пройти только в комнату, а в комнате была ещё лишь одна дверь – массивная, тяжёлая и наглухо закрытая.

Мы прислушались.

– Там кто-то есть, – сказал Джефф. – Давайте постучим.

Мы так и сделали, и дверь открылась.

За ней был ещё один большой зал, в дальнем конце которого стоял массивный стол, а вдоль стен протянулись длинные скамьи, диванчики, столы поменьше и стулья. Мебель была добротная, крепкая, простая с виду, удобная и – да, красивая.

В зале было некоторое количество женщин – восемнадцать, если точнее, и кое-кого из них мы уже начали узнавать.

Терри разочарованно вздохнул.

– Генеральши! – шепнул он Джеффу.

Но Джефф подошёл к женщинам и поклонился им самым элегантным образом, и мы последовали его примеру; стоявшие в зале осанистые женщины любезно поприветствовали нас в ответ.

Нам не пришлось прибегать к жалкой пантомиме и изображать голод: на маленьких столах уже стояла еда, и нас вежливо пригласили сесть. Столики были накрыты на двоих, и каждого из нас посадили напротив одной из наших хозяек, а вокруг расположились по пять дородных стражниц, незаметно наблюдавших за нами. Эти женщины, похоже, ещё успеют нам надоесть!

Завтрак нельзя было назвать обильным, но еды оказалось достаточно, и она была очень вкусной. Будучи опытными путешественниками, мы никогда не отказывались попробовать что-то новое, и эта трапеза, состоявшая из незнакомых, но умопомрачительно вкусных фруктов, огромных ароматных орехов и чудесных маленьких пирожных, пришлась нам по душе. Пили мы воду и горячий напиток отменного качества, напоминавший какао.

И едва мы успели утолить голод, там и тогда, хотели мы того или нет, началось наше обучение.

У наших тарелок лежали книжицы, настоящие печатные книги, хоть и отличавшиеся от наших бумагой и переплётом – и, конечно, шрифтом. Мы с любопытством осмотрели их.

– Храни нас великий Совёр!^[4] – пробормотал Терри. – Мы должны выучить их язык!

И действительно, нам предстояло не только выучить их язык, но и обучить их своему. Здесь же лежали книги с чистыми листами, аккуратно разделёнными на колонки, явно подготовленные для нас. По мере изучения новых слов нам полагалось заносить их в одну колонку, а в другой писать это же слово на нашем языке.

Книга для обучения, по-видимому, представляла собой школьную азбуку, по которой учились читать здешние дети, и из этого, а также из частых консультаций наших наставниц относительно методов обучения мы сделали вывод, что у женщин не было опыта обучения чужеземцев своему наречию или освоения какого-либо другого языка.

Но они компенсировали недостаток опыта своей одарённостью. Мы неустанно поражались их пониманию тончайших нюансов, а также мгновенному отклику на наши трудности и готовности устранить их.

Разумеется, мы были рады пойти им навстречу. Понимать их и говорить с ними – это было полностью в наших интересах, а отказываться учить их – зачем это нам? Позже мы пытались открыто этому воспротивиться, но лишь однажды.

Наша первая трапеза была довольно приятной, и каждый из нас незаметно изучал своих компаньонок – Джефф с искренним восхищением, Терри со своим обычным деловым видом, со взглядом знатока – словно укротитель львов, заклинатель змей или кто-то в этом роде. А сам я – с огромным интересом.

Было ясно, что отряды из пяти женщин обеспечивают защиту на случай каких-либо выходок с нашей стороны. Оружия у нас не было, но вздумай мы проявить неповиновение – скажем, схватив какой-нибудь стул, – с пятью на одного мы бы не справились, пусть они и женщины; в этом мы, на свою беду, уже убедились. Их постоянное присутствие рядом нас удручало, но вскоре мы привыкли.

– Это лучше, чем если бы они нас повязали по рукам и ногам, – философски заметил Джефф, когда мы остались одни. – Нам предоставили комнату – без особых шансов на побег – и личную свободу под строгим присмотром. В стране мужчин с нами обошлись бы гораздо жёстче.

– В стране мужчин! Неужели ты правда думаешь, что здесь нет мужчин, наивный ты человек? Ты же понимаешь, что они должны здесь быть? – спросил Терри.

– Д-да, – согласился Джефф, – конечно, но всё же...

– Но всё же – что? Ну-ка, романтик несчастный, выкладывай, что у тебя на уме?

– Может, у них здесь какое-нибудь неизвестное нам разделение труда, – сказал я. – Мужчины живут в отдельных городах – или они их подчинили себе каким-то образом – и держат их взаперти. Но мужчины должны быть.

– Отличные у тебя предположения, Ван, – сказал Терри. – Они и нас подчинили и держат взаперти! Меня просто дрожь пробирает от твоих слов.

– Ну придумай свою версию, хоть какую-нибудь. В первый день мы видели здесь кучу детишек, а ещё тех девушек...

– Настоящих девушек! – согласился Терри, облегчённо выдохнув. – Рад, что ты о них вспомнил. Если бы в этой стране не было никого, кроме этих гренадёрш, я бы выбросился из окна, точно вам говорю!

– Кстати, об окнах, – сказал я. – Давайте-ка посмотрим, куда они выходят.

Мы исследовали все окна в комнате. Ставни свободно открывались, никаких решёток не было, но увиденное нас не обнадёжило.

Мы находились не в городе с розовыми домами, куда так беспечно заявились днём ранее. Наша комната располагалась на самом верху выступающего крыла сооружения, похожего на замок и стоящего на крутом утёсе. Прямо под нами были благоухающие фруктовые сады, но они были огорожены высокой стеной у самого края отвесной скалы, уходящей почти вертикально вниз – насколько далеко, мы не видели. Судя по далёкому шуму воды, у подножия скалы протекала река.

Нам открывались виды на восток, запад и юг. К юго-востоку простирались поля, ярко залитые утренним солнцем, но с обеих сторон – и, очевидно, позади нас – высились неприступные горы.

– Это настоящая крепость, и построили её не женщины, уж можете мне поверить, – сказал Терри. Мы согласно закивали. – И это предгорье. Должно быть, они нас долго сюда везли.

– В первый день мы видели здесь что-то вроде быстроходных повозок, – напомнил Джерри. – Если они на моторах, это, вне всякого сомнения, цивилизованный народ.

– Цивилизованный или нет, а мы должны хорошенько подумать, как выбраться отсюда. Сооружать канаты из простыней и карабкаться по стенам я пока не предлагаю. Надеюсь, найдётся способ получше.

С этим мы все были согласны, и разговор вновь зашёл о женщинах. Джефф задумчиво размышлял:

– И всё равно, есть в этом что-то странное. Мало того что мы не встретили ни одного мужчины. Здесь нет вообще никаких следов их пребывания. И реакция этих женщин... я никогда не видел, чтобы женщины так себя вели.

– Ты, пожалуй, прав, Джефф, – сказал я. – Здесь другое... другая атмосфера.

– И они, похоже, не замечают, что мы мужчины, – продолжил он. – И обходятся с нами... ну, как друг с другом. Словно тот факт, что мы мужчины, – это так, лёгкое недоразумение.

Я кивнул – мне и самому так показалось. Но Терри прямо взвился.

– Что за вздор! – выкрикнул он. – Они просто немолодые. Говорю вам, у них у всех наверняка уже внуки, или почти у всех. В крайнем случае – внучатые племянники. Мы же видели девушек – девушки-то здесь точно есть?

– Да, – всё так же спокойно сказал Джефф. – Но и они ничего не боялись. За секунду взобрались на дерево и спрятались, как сбежавшие из школы сорванцы, а вовсе не как застенчивые девицы. И бегают они не хуже марафонцев – согласись, Терри, – добавил он.

Шли дни, и Терри становился всё угрюмее. Казалось, жизнь в заточении даётся ему труднее, чем мне и Джеффу; и он докучал нам разговорами об Алиме – мол, ещё немного, и он её схватит.

– А когда схвачу, – с диким взглядом говорил он, – у нас будет заложница, и мы сможем выдвигать свои условия.

Джефф, как и я, прекрасно ладил и со своей наставницей, и с надзирательницами. Меня живо интересовали тонкие различия между этими женщинами и теми, каких мы знали раньше, и я их скрупулёзно изучал. Например, у всех здешних женщин были короткие волосы, в пару дюймов, с кудряшками или прямые, чистые, светлые и ухоженные.

– Лучше бы они хоть немного отпустили волосы, – говорил Джефф. – Выглядели бы намного женственнее.

А мне, когда я немного попривык, их стрижки даже начали нравиться. Трудно объяснить, почему мы так восхищаемся роскошными волосами у женщин, а какие-нибудь китайские косички не вызывают в нас подобного восторга. Мы почему-то убеждены, что длинные волосы – это «принадлежность» женщины. Но грива есть и у жеребцов, и у кобыл; что же до львов, быков и других подобных животных – только у самцов. И всё же поначалу мне казалось это непривычным.

Наши дни были заполнены разными приятными занятиями. Мы могли свободно гулять под нашими окнами – по длинному, нерегулярной формы саду, тянувшемуся вдоль обрыва. Высокие, гладкие стены скалы переходили в каменную кладку нашего замка – изучив гигантские камни, я пришел к выводу, что это очень древнее сооружение. Оно напоминало постройки доинкской эпохи: огромные каменные блоки, тесно пригнанные друг к другу, словно кусочки мозаики.

– У здешних жителей, несомненно, богатая история, – сказал я друзьям. – И некоторые из них были воинами – иначе зачем строить крепость?

Я упомянул, что по саду мы гуляли свободно, но одних нас там никогда не оставляли. Неподалеку всегда маячили эти удручающе сильные женщины, и одна из них постоянно наблюдала за нами, даже если другие в это время читали, играли или занимались рукоделием.

– Когда я вижу их за вязанием, они кажутся мне почти женственными, – сказал Терри.

– Ничего это не значит, – быстро ответил Джефф. – Шотландские пастухи тоже вяжут, причём постоянно.

– Когда мы выберемся отсюда, – Терри потянулся и бросил взгляд на дальние горы, – когда мы выберемся отсюда и окажемся там, где живут настоящие женщины – матери, девушки...

– Да, и что же мы тогда сделаем? – мрачно спросил я. – Откуда ты знаешь, что мы вообще отсюда выберемся?

Эта неприятная мысль погрузила нас в унылые размышления, и мы, посерьёзнев, вернулись к занятиям.

– Если мы будем паиньками, – сказал я, – будем хорошо учиться и вести себя спокойно, вежливо и учтиво и они перестанут нас бояться – тогда, возможно, они нас отпустят. В любом случае к моменту побега мы должны обязательно выучить их язык.

Лично у меня их язык вызывал огромнейший интерес – ведь у них были книги, и я жаждал раздобыть их и погрузиться в изучение истории, если таковая здесь имелась.

Их язык был плавным и нежным на слух, говорить на нём было совсем нетрудно, а лёгкость освоения чтения и письма просто поражала. Система языка была основана на фонетике, с чёткой научной структурой, как у эсперанто, и при этом обладала всеми признаками древней и богатой цивилизации.

Нам позволялось учиться ровно столько, сколько мы пожелаем, а в свободное время мы могли не только гулять по саду, но и посещать огромный гимнастический зал, расположенный частично на крыше, частично этажом ниже. Вот когда мы действительно зауважали наших рослых надзирательниц. Смена одежды не требовалась – было достаточно снять тунику. Нательное бельё оказалось настолько удобным для упражнений, как если бы его шили специально для этих целей – оно совершенно не стесняло движений и, должен признать, выглядело гораздо элегантнее, чем привычная нам спортивная одежда.

– Им всем под сорок, а то и под пятьдесят – а вы только посмотрите на них! – ворчал Терри, восхищаясь ими против своей воли.

Никаких особых акробатических трюков – из тех, что обычно под силу лишь молодым, – они не исполняли, но их система всестороннего физического развития была выше всяких похвал. Многое сопровождалось музыкой – в частности, танцевальные упражнения и изредка организуемые специальные выступления, изумительно торжественные.

Джефф был под большим впечатлением. Мы тогда ещё не знали, что видим лишь малую часть их культуры физического воспитания, но с удовольствием наблюдали за их занятиями – и участвовали в них.

Да-да, участвовали! В наши обязательные занятия это не входило, но мы стремились хоть немного им угодить.

Терри был из нас самым сильным, я отличался гибкостью и выносливостью, а Джефф был прекрасным спринтером и барьеристом, но, доложу я вам, эти немолодые дамы давали нам фору! Бегали они как лани, причём вовсе не напоказ, а так, словно для них это вполне естественно. Вспомнив, с какой скоростью уносились от нас те девушки во время нашего первого незабываемого приключения, мы решили, что это действительно их природный навык.

Барьеры они брали тоже как лани, быстрым движением подтягивая под себя ноги, выбрасывая их в одну сторону и одновременно наклоняя всё тело. Я представил, как при этом обычно выглядят наши атлеты – неуклюже распластаны во все стороны, – и попытался перенять это их умение. Но угнаться за такими мастерами было нелегко.

– Не думал, что однажды мною станут помыкать престарелые акробатки! – возмущался Терри.

Игры у них тоже были, и довольно много, но поначалу они казались нам заурядными, как если бы кому-то вздумалось на скорость раскладывать пасьянс – кто быстрее закончит. Это больше походило на состязание или конкурсный экзамен, чем на настоящую игру с элементами азарта.

Я немного над этим поразмыслил и сказал Терри, что это как раз свидетельствует об отсутствии здесь мужчин.

– В их арсенале нет ни одной игры мужского типа, – сказал я.

– А мне их игры нравятся, они интересные, – возразил Джефф, – и познавательные, между прочим.

– Меня эти познания уже порядком утомили! – сказал Терри. – Виданное ли дело, учиться в женской школе – в нашем-то возрасте! Хочу выбраться отсюда поскорее.

Но выбраться мы не могли, а знаний набирались довольно быстро, проникаясь всё большим уважением к нашим личным наставницам. Они казались более утончёнными, чем надзирательницы, хотя и те и другие прекрасно общались между собой. Со мной занималась женщина по имени Сомель, Джеффа учила Зава, а Терри – Моадин. Мы пытались найти закономерности в их именах и именах наших охранниц, но далеко не продвинулись.

– Они вполне благозвучные, по большей части короткие, но одинаковых окончаний нет, как нет и одинаковых имён. Впрочем, мы пока здесь знаем очень немногих.

Мы намеревались задать им множество вопросов, как только сможем разговаривать на достаточном для этого уровне. Обучение же шло превосходно – лучшей системы я не встречал. С утра до вечера, за исключением периода от двух до четырёх часов, рядом была Сомель – всегда добродушная, неизменно дружелюбная, её манеры меня совершенно пленили. Джефф говорил, что мисс Зава – он звал её именно так, хотя такие формы обращения здесь, очевидно, были не приняты, – просто прелесть и напоминает ему его тётушку Эстер. Терри же пленяться отказывался и слегка насмехался над своей наставницей, когда мы оставались одни.

– Сколько можно! – протестовал он. – Надоело мне всё это! Заперли нас тут, как беспомощных сироток, малышей-трёхлеток, и учат своим премудростям, хотим мы того или нет. Бесцеремонные старые девы!

Но обучение продолжалось. Женщины принесли нам рельефную карту своей страны, изумительно выполненную, и объясняли с её помощью географические понятия; но в ответ на наши расспросы о том, что находится вокруг, они с улыбкой качали головами.

Ещё у них были фотографии – не только гравюры в книжках, но и цветные иллюстрированные альбомы с изображениями растений, деревьев, цветов и птиц. Они приносили нам инструменты и различные предметы – учебного материала в нашей «школе» было предостаточно.

Если бы не Терри, мы были бы вполне удовлетворены своим положением, но недели превращались в месяцы, и Терри всё больше раздражался.

– Ну что ты мечешься, как дикий зверь! – умолял я его. – Мы прекрасно с ними ладим, с каждым днём понимаем их всё лучше и скоро сможем привести разумные доводы о том, что нас можно отпустить...

– Отпустить! – бушевал он. – Отпустить, как детишек, которым велено остаться после уроков! Я сам хочу отсюда выбраться – и намерен так и поступить! Найду здешних мужчин и сражусь с ними! Или девушек найду!

– Девушки интересуют тебя явно больше, – вставил Джефф. – И как ты собрался с ними драться? Кулаками?

– Да, ну или палками и камнями, да хоть как-нибудь! – Терри принял стойку и легонько ударил Джеффа в челюсть. – Вот так, например. Как бы то ни было, мы могли бы добраться до биплана и улететь отсюда.

– Если он всё ещё там, – осторожно заметил я.

– Ой, ну перестань, Ван! Если его там нет, спустимся вниз как-нибудь по-другому. Уж лодка-то на месте, надеюсь.

Терри очень переживал – так сильно, что однажды всё-таки уговорил нас разработать план побега. Это было непросто и очень опасно, но Терри заявил, что если мы против, то он отправится без нас, а этого мы допустить не могли.

Оказалось, что он уже тщательно изучил окрестности. Из дальнего окна комнаты был виден край скалы, и мы могли примерно оценить протяжённость стены и глубину спуска. С крыши было видно ещё больше, а с одной точки нам даже удалось разглядеть что-то вроде тропинки, уходящей вниз под нашей стеной.

– Залог успеха – в трёх вещах, – сказал Терри. – Канаты, ловкость и отсутствие лишних глаз.

– С этим как раз сложно, – сказал я, всё ещё надеясь его отговорить. – Мы под присмотром каждую минуту, разве что не ночью.

– Поэтому и уходить будем ночью, – ответил он. – Что тут сложного?

– Не будем забывать, что если нас поймают, то нас ждёт гораздо более суровое обхождение, – сказал Джефф.

– И это риск, на который мы должны пойти. Лично я сматываюсь отсюда, даже если это грозит мне сломанной шеей. – Отговаривать его дальше было бессмысленно.

Найти канаты оказалось непросто. Нужно было что-то достаточно прочное, чтобы выдержать вес человека, и достаточно длинное, чтобы мы смогли спуститься в сад, а затем вниз по стене. В гимнастическом зале было множество крепких канатов – женщины любили на них раскачиваться или взбираться по ним, но там нас никогда не оставляли без присмотра.

Нам предстояло соорудить верёвки из постельного белья, пледов, одежды и другой ткани, и сделать это нужно было после того, как нас запрут на ночь, поскольку каждое утро две надзирательницы наводили в комнате идеальный порядок.

Ножниц и ножей у нас не было, но Терри проявил изобретательность.

– У этих дамочек есть зеркала и фарфор – разобьём зеркало в ванной и будем резать им. «Любовь всегда пробьёт себе дорогу»^[5], – промурлыкал он. – Когда спустимся вниз, встанем друг другу на плечи и обрежем канат как можно выше, чтобы ещё на стену хватило. Я запомнил место, где начинается тропинка вниз, там большое дерево растёт или лиана – в общем, что-то лиственное.

Да, риск был существенный, но Терри всё продумал, к тому же мы действительно устали от вынужденного заточения.

Мы дождались полнолуния, ушли к себе пораньше и провели пару беспокойных часов за весьма неумелым изготовлением канатов, способных выдержать наш вес.

Неслышно разбить зеркало было сложно – мы закрылись в гардеробной и обмотали его плотной тканью, прежде чем расколоть, и резало оно вполне сносно, пусть и не так легко, как ножницы.

Яркий лунный свет заливал нашу комнату – долго держать свет включённым мы побоялись, – и вот теперь бросили все силы на этот стремительный акт разрушения.

Портьеры, половики, накидки, полотенца, постельное бельё и даже обивки матрасов – как сказал Джефф, мы шва на шве не оставили.

Потом мы выбрали самое дальнее, хуже всего просматриваемое окно, крепко привязали конец верёвки к прочной петле внутренней ставни и бесшумно перекинули свёрнутый канат вниз.

– Здесь всё просто: я полезу последним и перережу верёвку, – сказал Терри.

Первым вылез я – и, прижимаясь к стене, встал на нижнем выступе; мне на плечи спустился Джефф, а на него взгромоздился Терри, который слегка пошатнул нашу пирамиду, когда отрезал верёвку над своей головой. Затем я аккуратно спустился вниз, за мной Джефф, и вот уже мы втроём стояли в саду, держа в руках почти весь наш импровизированный канат.

– Прощай, бабуля! – едва слышно прошептал Терри, и мы тихонько прокрались к стене, скрываясь в тени кустов и деревьев. Терри заранее отметил все важные точки на пути – это были всего лишь небольшие царапины, сделанные камнем на камнях, но в лунном свете их было хорошо видно. В этот раз в качестве крепежа мы использовали раскидистый куст с толстыми ветвями, росший у стены.

– Теперь я снова на вас заберусь и перелезу первым, – сказал Терри. – Под моим весом канат натянется, и вы залезете на стену. Потом я начну спускаться. Если я благополучно доберусь до устойчивой почвы под ногами, вы это увидите – или, скажем, я три раза дёрну за канат – тогда спускайтесь вслед за мной. Ну а если встать там совершенно негде – что ж, придётся мне лезть обратно, только и всего. Не убьют же нас за это.

Оказавшись на стене, он какое-то время пытался разглядеть, что там внизу, а потом помахал рукой, прошептал «Я пошёл!» и скользнул с обрыва. Джефф взобрался на стену вслед за ним, а потом и я. Под нами спускался Терри, перехватывая руками верёвку, и мы с волнением смотрели на его маленькую раскачивающуюся фигурку, которая вскоре скрылась в густой листве далеко внизу.

Но вскоре канат дёрнулся три раза, и мы с Джеффом, радуясь вновь обретённой свободе, успешно спустились вслед за нашим предводителем.

Глава 4. Наши приключения

Мы стояли на узком, неровном и довольно покатом уступе, с которого наверняка бы бесславно свалились и разбили бы свои неразумные головы, если бы его края не были увиты лианой. Это было раскидистое растение с широкими листьями, напоминавшее виноградовник^[6].

– Спуск здесь, слава богу, не совсем вертикальный, – воодушевлённо и гордо сказал Терри. – Эта лиана вряд ли выдержит наш полный вес, но если мы начнём спускаться по очереди, держась за неё и упираясь ногами в склон, то благополучно доберёмся до следующего уступа.

– Что ж, наверх лезть никакого желания, а здесь оставаться тоже нельзя, так что я согласен, – без тени улыбки сказал Джефф.

Со словами «Сейчас я покажу вам, как христианин должен принимать свою смерть!» первым начал спускаться Терри. Удача нам сопутствовала. Туники мы оставили в замке и были одеты в те плотные комбинезоны, позволившие нам успешно одолеть спуск, хотя в самом конце я упал с довольно большой высоты и не соскользнул со второго уступа лишь благодаря силе тяжести. После этого нас ждало схождение «по трубе» – длинной, неровной расщелине, и вот наконец, основательно исцарапанные и все в синяках, мы добрались до реки.

Там было гораздо темнее, но мы прекрасно понимали, что нужно уходить как можно дальше, поэтому начали продвигаться вдоль каменистого русла реки – то вброд, то прыжками, то вверх по склонам, под чёрно-белыми отблесками появлявшейся и скрывавшейся над листвой луны – и остановились, лишь когда совсем рассвело.

Обнаружив прекрасное ореховое дерево, мы наполнили карманы большими орехами в мягкой скорлупе, которые, как мы уже хорошо знали, прекрасно утоляют голод и жажду.

Я, кажется, забыл упомянуть, что одежда этих женщин содержала большое количество самых разнообразных карманов. Они были на всех предметах одежды, а в комбинезонах их оказалось особенно много. Мы набили их орехами, пока не раздулись, как прусские солдаты в походе, вволю напились и легли отдохнуть.

Место было не самым удобным, и забраться туда было непросто – нечто вроде расщелины на вершине крутого берега; зато там было сухо, и вход надёжно скрывала листва. После утомительного трёх-четырёхчасового путешествия и сытного завтрака мы улеглись валетом и спали до тех пор, пока солнце не начало жечь наши лица.

Терри тихонько толкнул меня ногой.

– Ты там как, Ван? Живой?

– Очень даже живой, – бодро ответил я.

Джефф тоже проснулся в прекрасном расположении духа.

Потянуться мы ещё могли, а повернуться – уже нет; поэтому переворачивались мы осторожно, один за другим, стараясь не высовываться за лиственный навес.

Уходить днём смысла не было. Местность мы не знали, но понимали, что находимся на краю возделываемых земель и что по всей округе наверняка подняли тревогу.

Лёжа на разогретых камнях в этом узком пристанище, Терри тихонько посмеивался – его забавляло то, в каком замешательстве, должно быть, пребывают сейчас наши охранницы и наставницы, и он отпускал на их счёт бесстыдные шуточки.

Я заметил, что до биплана нам ещё идти и идти, если он вообще остался на том же месте, но Терри лишь легонько пнул меня и велел не каркать.

– Не помогаешь, так хотя бы не мешай, – сказал он. – Пикника вам никто не обещал. Но лично я сбежал бы хоть в ледники Антарктики – всё лучше, чем сидеть взаперти.

Вскоре мы снова задремали.

Долгий отдых и всепроникающая сухая жара пошли нам на пользу, и в ту ночь мы прошли большое расстояние, держась лесного массива, который, как мы знали, опоясывал всю страну. Иногда мы оказывались на внешней его стороне, и тогда перед нами неожиданно возникали крутые обрывы.

– Эта страна вздымается вверх, как базальтовый столб, – сказал Джефф. – Весёленький нам предстоит спуск, если они забрали наш аэроплан!

За это предположение он был тут же отчитан.

Территории внутри страны выглядели достаточно мирно, но мы их видели мельком и при свете луны; ночью же старались не высовываться. Как сказал Терри, даже если мы и могли бы убить наших старушек, делать это очень не хотелось; но если они нас обнаружат, с них станется снова нас скрутить и притащить обратно. Оставалось лишь одно – скрываться и, по возможности, уйти незамеченными.

Говорили мы мало. Ночью нас ожидал бег с препятствиями: мы «лесами скакали, мимо гор, мимо скал»^[7], переплывали реку там, где не было брода или обхода, – но это случилось лишь дважды. Днём же проваливались в глубокий, сладкий сон. Нам очень повезло, что природа этих мест позволяла жить на подножном корму. Даже на краю леса съедобных плодов было в избытке.

Джефф разумно предположил, что как раз поэтому мы должны проявлять особую осторожность, ведь в любую минуту можно натолкнуться на дюжину крепких дам, собирающих орехи или ухаживающих за растениями в садах и лесах. И мы старались вести себя крайне осмотрительно, понимая, что если в этот раз нас поймают, другой возможности не представится, пока наконец не вышли к краю скалы и не увидели далеко внизу широкую гладь озера, от которого в своё время началось наше восхождение.

– Что ж, добрались! – сказал Терри, неотрывно глядя вниз. – Значит, так: если не найдём аэроплан, вернёмся сюда и поищем другие способы спуска со скалы.

Скала, к слову, выглядела совершенно неприступной. Она вздымалась настолько отвесно, что увидеть её основание можно было, лишь сильно нагнувшись, а земля внизу представляла собой островки буйной растительности на болотах. Но рисковать жизнью нам не пришлось, ибо вскоре, пробравшись, словно туземцы на охоте, через лабиринт камней и деревьев, мы вышли на ровную площадку, где когда-то приземлились, и там, почти не веря своей удаче, обнаружили аэроплан.

– Они его даже накрыли, ей-богу! Кто бы мог подумать, что у них хватит на это мозгов! – вскричал Терри.

– Если на это хватило, хватит и на остальное, – тихо предупредил его я. – За ним наверняка наблюдают.

Мы осмотрели близлежащую территорию настолько тщательно, насколько смогли при убывающем лунном свете – а он обычно весьма ненадёжен; но с восходом солнца стало понятно, что перед нами действительно наш аэроплан, покрытый какой-то плотной тканью вроде парусины, и что он, по всей видимости, никем не охраняется. Мы решили, как только полностью рассветет, бежать к аэроплану, чтобы осмотреть его.

– Мне плевать, заведётся он или нет, – заявил Терри. – Если что, подкатим его к краю, заберёмся в кабину и просто спланируем – вжик! – вон туда, к нашей лодке. Смотрите, вон она!

И правда, внизу, словно серый кокон в дымке ровной воды, стояла наша моторная лодка.

Стараясь не шуметь, мы ринулись к аэроплану и принялись тянуть за завязки чехла.

– Да чтоб тебя! – в нетерпеливом отчаянии воскликнул Терри. – Они его зашили! А у нас ножа нет!

Мы стали изо всех сил тянуть прочную ткань, надеясь разорвать её, как вдруг услышали звук, от которого Терри взвился, как боевой конь: без сомнения, рядом кто-то хихикал. Три девушки.

Это были они. Селис, Алима и Элладор, выглядевшие так же, как и при первой нашей встрече, стояли чуть поодаль – любопытные и озорные, словно неразумные сорванцы.

– Подожди, Терри! Осторожней! – взмолился я. – Слишком уж всё подозрительно. Вдруг это ловушка!

– Давайте воззовём к их добрым сердцам, – предложил Джефф. – Мне кажется, они нам помогут. Может, у них есть нож.

– Бросаться на них точно не стоит, – я вцепился в Терри. – Мы прекрасно знаем, что в беге и лазании они лучше нас.

Он неохотно согласился, и мы, обменявшись парой реплик, медленно пошли в сторону девушек, выставив вперёд ладони в знак добрых намерений.

Они не двигались, пока мы не подошли довольно близко, а потом знаками попросили нас остановиться. Мы попытались сделать ещё пару шагов вперёд, но они тут же отпрыгнули. Мы встали там, где было указано. Потом мы на их языке, как смогли, рассказали им о своём положении – о том, как нас заточили, как мы сбежали, – при этом мы отчаянно жестикулировали, а они слушали с живым интересом, – как прятались днём и шли ночью, питаясь одними орехами, – тут Терри изобразил, что страшно голоден.

Я понимал, что он вряд ли так уж голоден – еды у нас было достаточно, и нужды экономить припасы не было. Но его пантомима их очень впечатлила, и после недолгих перешёптываний они достали из карманов небольшие свёртки и с грациозной точностью бросили их прямо нам в руки.

Джефф был им очень благодарен, а Терри так бурно жестикулировал в знак восхищения, что они решили по-мальчишески похвастаться перед нами своими умениями. Пока мы ели их вкуснейшее печенье, а Элладор следила, не выкинем ли мы чего, Селис отбежала в сторону и соорудила что-то типа игры «Утка на скале»^[8] – пирамидка из трёх веток, сверху – большой жёлтый орех; Алима в это время собрала горстку камешков.

Жестами они показали нам, что нужно кидать камнями в пирамидку, но та была довольно далеко, так что лишь после нескольких неудачных попыток, вызвавших заливистый смех этих озорных созданий, Джефф смог наконец сбить пирамидку. У меня на это ушло ещё больше времени, а Терри, к своему огромному разочарованию, занял лишь третье место.

Потом Селис снова сложила пирамидку и, глянув на нас, разбила её. Указав на разбросанные ветки, она помотала своей кудрявой головой.

– Нет, – сказала она. – Плохо. Не так! – Нам было вполне понятно, что она хочет сказать.

Она вновь составила ветки, увенчала их крупным орехом и вернулась к подругам, после чего две проказницы сели и стали поочерёдно бросать в пирамидку камни, а одна оставалась на поле, чтобы заново её собирать. Два раза из трёх у них получалось сбить орех, не задев при этом ветки. Они очень радовались своей ловкости, и мы притворились, что тоже рады за них, хотя на самом деле радоваться было особо нечему.

Эта игра нас очень сблизила, но я сказал Терри, что мы сильно пожалеем, если не уберёмся отсюда, пока ещё можем, и мы стали просить у них ножи. Мы показали, зачем они нам, и девушки с гордостью достали из карманов что-то вроде складных ножей.

– Да! – радостно воскликнули мы. – Нам нужно! Пожалуйста!

Их язык мы к тому времени знали вполне прилично, поэтому стали выпрашивать ножи, но они отказывались нам помочь. Если мы подходили слишком близко, они отпрыгивали назад, готовые в любой момент убежать.

– Бесполезно, – сказал я. – Давайте лучше поищем острые камни – нужно же как-то освободить биплан.

Осмотревшись и найдя несколько камней с заострёнными краями, мы попытались разорвать ими ткань, но это было сродни попыткам атаковать парусину раковиной моллюска.

Безуспешно царапая камнем чехол, Терри едва слышно сказал нам:

– Братцы, а мы ведь в хорошей форме – один резкий бросок, и мы их схватим. Другого выхода нет!

Наблюдая за нашей работой, девушки подошли довольно близко, и наш рывок застал их врасплох, к тому же Терри был прав – недавние тренировки сделали нас гораздо сильнее и выносливее. Несколько отчаянных мгновений их испуга и нашего торжества...

Но как только мы протянули к ним руки, дистанция между нами увеличилась; они тут же набрали скорость, и хоть мы и мчались изо всех сил и забежали гораздо дальше, чем это было возможно, они всё время были впереди.

Наконец, после неоднократных моих увещеваний, мы остановились, тяжело дыша.

– Это какая-то глупость, – сказал я. – Они нарочно это делают. Нужно вернуться, иначе пожалеем.

Мы пошли обратно, уже гораздо медленнее, и нам действительно пришлось пожалеть.

Когда мы добрались до нашего укутанного аэроплана и снова попробовали сорвать с него чехол, вокруг, словно ниоткуда, возникли они – спокойные, решительные, так хорошо знакомые нам лица.

– Боже мой, – простонал Терри. – Генеральши! Всё кончено, их тут сорок на одного.

Сопротивляться смысла не было. Эти женщины брали количеством, общей силой, приобретённой не столько в упражнениях, сколько благодаря единой цели. На их лицах не было страха, и поскольку оружия у нас не имелось, а их насчитывалась добрая сотня – они обступили нас плотным кольцом, – мы с достоинством, насколько позволяли обстоятельства, сдались им на милость.

Безусловно, мы ожидали наказания – более суровых условий заточения, одиночного содержания, – но ничего подобного не произошло. К нам отнеслись как к несносным прогульщикам, причём казалось, что причина прогула была им вполне понятна.

Мы отправились обратно, в этот раз не под наркозом, на электромобилях, похожих на привычные нам. Каждый из нас сидел в отдельном экипаже, стиснутый по бокам крепкими дамами, а ещё три надзирательницы расположились на сиденье напротив.

Вели они себя вполне дружелюбно и пытались разговаривать с нами, насколько это было возможно с учётом нашего знания языка. И хотя Терри был крайне подавлен и поначалу все мы боялись суровых последствий, вскоре я почувствовал себя спокойнее и даже стал получать удовольствие от поездки.

Со мной сидели пятеро прежних компаньонок, и все они излучали добродушие и, казалось, не испытывали ничего, кроме лёгкого торжества, как будто одержали победу в элементарной игре, хоть и вежливо скрывали это.

К тому же нам выдался шанс посмотреть страну, и чем дольше мы ехали, тем сильнее она мне нравилась. Мы ехали слишком быстро, и я не видел всех деталей, но успел оценить безупречные дороги – чистые, как свежевымытый пол; нескончаемые тенистые аллеи и яркие полосы цветов за ними; великолепные плодородные поля, протянувшиеся до горизонта, и восхитительные пейзажи.

Мы проезжали города и деревни, и вскоре я убедился, что изобилие прекрасных парков в первом увиденном нами городе вовсе не было исключением из правил. Эти удивительные виды мы наблюдали ещё из аэроплана, но из-за большой высоты не могли рассмотреть детали, а в тот день, когда нас захватили, нам было не до разглядывания окрестностей. Но теперь мы двигались со скоростью не более тридцати миль в час и проехали существенную часть страны.

На обед мы остановились в довольно большом городе, и там, медленно проезжая по улицам, смогли получше разглядеть местных жительниц. Они и в других местах выходили посмотреть на нас, но здесь их было больше, и когда мы вышли подкрепиться – столики были накрыты в большом саду под сенью деревьев, среди цветов, – к нам было обращено множество глаз. И везде – в полях, деревнях и городах – были одни лишь женщины. Пожилые, молодые, а также очень много тех, кто не выглядел ни юными, ни старыми, – но только женщины. Девушки тоже были, но они, как и дети, встречались реже и в целом держались особняком. Множество девушек и детей мы видели в школьных дворах и на игровых площадках, но, насколько можно судить, мальчиков не было и там. Мы смотрели вокруг и старались всё подмечать.

Обращённые к нам взгляды были добрыми, приветливыми и полными искреннего интереса. Враждебности никто не проявлял. Язык мы уже понимали довольно сносно, и всё, что до нас доносилось, звучало вполне доброжелательно.

К вечеру мы благополучно вернулись в свою просторную комнату. Учинённого нами беспорядка как не бывало, кровати аккуратно заправлены, в шкафах – новая одежда и полотенца. Единственное, что изменилось, – в нижних садах выставили освещение и назначили дополнительную охрану. Но на следующий день нам предстояла серьёзная беседа. Три наши наставницы, не принимавшие участия в задержании, готовились к нашему возвращению, и вот настал момент объяснений.

Женщины прекрасно понимали, что мы направимся к аэроплану, и знали, что спуститься вниз живыми каким-то другим способом невозможно. Поэтому наш побег никого не встревожил: они лишь оповестили жителей, чтобы те отслеживали наш путь вдоль лесного массива между этими двумя точками. Оказывается, почти каждую ночь за нами незаметно наблюдали местные женщины, прятавшиеся в кронах больших деревьев в устье реки и на скалах.

Терри выглядел ужасно раздосадованным, а я нашёл это крайне забавным. Мы рисковали жизнями, скрывались, как разбойники, пробирались в темноте, питались орехами и фруктами, мокли и мёрзли ночами, изнывали от жары днём, а всё это время наши достопочтенные дамы терпеливо ждали, когда мы доберёмся до места назначения.

Теперь же они начали объяснять нам, стараясь использовать понятные слова, что мы считаемся гостями страны, кем-то вроде подопечных для всего общества. Из-за нашего изначального неповиновения им пришлось на время принять дополнительные меры безопасности, но как только мы выучим язык – и если пообещаем, что не станем причинять никому вреда, – они покажут нам всю страну.

Джефф с готовностью заверил их в этом. Конечно, он не стал обвинять Терри, но дал понять, что ему очень стыдно и впредь он готов следовать правилам. Что же до языка, мы с удвоенным рвением взялись за его дальнейшее освоение. Нам принесли книги, много книг, и я принялся вдумчиво их изучать.

– Чепуха какая-то, а не литература, – не выдержал однажды Терри, когда мы остались наедине в своей комнате. – Понятно, что начинать нужно с рассказов для детей, но я готов к чему-то поинтереснее.

– Вот только какие романтические истории и безумные приключения могут быть без мужчин? – спросил я. Ничто так не выводило Терри из себя, как мысль о том, что мужчин здесь нет. Но пока они действительно нигде не фигурировали – ни в книгах, ни на иллюстрациях.

– Помолчи! – зарычал он. – Что за околесицу ты несёшь! Вот возьму и спрошу у них напрямик – мы уже достаточно их понимаем.

Мы действительно изо всех сил старались освоить язык – к тому времени мы бегло читали и могли свободно обсуждать прочитанное.

В тот день мы все сидели на крыше – мы трое и наши наставницы за одним столом; охраны вокруг не было. Какое-то время назад нам дали понять, что если мы пообещаем не прибегать к насилию, они уберут постоянный надзор, и мы с готовностью дали обещание.

Так что мы спокойно сидели рядом, все в похожих комбинезонах; волосы у нас отросли до той же длины, что и у женщин, и выделялись мы только бородами – от которых, к слову, хотели избавиться, но пока не смогли уговорить хозяек выдать нам хоть какой-то режущий инструмент.

– Сударыни, – без каких-либо предисловий сказал Терри, – в вашей стране нет мужчин?

– Мужчин? – переспросила Сомель. – Вроде вас?

– Да, мужчин, – Терри показал на свою бороду и расправил широкие плечи. – Мужчин, настоящих мужчин.

– Нет, – спокойно сказала она. – В этой стране мужчин нет. И не было вот уже две тысячи лет.

У неё был ясный, уверенный взгляд, и этот поразительный для нас факт она преподнесла вполне буднично.

– Но ваш народ... дети... – возразил Терри, ни капли ей не веря, но не желая в этом признаваться.

– Ах да, – улыбнулась она. – Конечно, для вас это странно. Мы все матери, но отцов здесь нет. Мы думали, вы сразу об этом спросите – что же вы молчали?

Она смотрела на Терри с неизменным добродушием; голос её звучал искренне и непринуждённо.

Терри начал говорить что-то о том, что мы плохо знали язык, и его объяснения звучали довольно путано, а вот Джефф высказался откровеннее.

– Вы уж нас простите, – сказал он, – но в это, признаться, трудно поверить. Нигде в мире не существует... такого.

– У вас нет форм жизни, у которых это возможно? – спросила Зава.

– Разве что у некоторых низших форм...

– Насколько низших – или, скорее, насколько высших?

– Ну, есть довольно развитые формы насекомых, размножающихся подобным образом. Мы называем это партеногенезом – девственным зарождением.

Она, казалось, не понимала.

– Зарождение — понятно, но что значит девственное?

Терри смутился, но Джефф ответил на вопрос совершенно спокойно:

– В контексте спаривающихся животных термин «девственный» описывает женскую особь, у которой не было спаривания.

– Да, понимаю. А к мужским особям это тоже относится? Или к ним применяется другой термин?

Джефф торопливо ответил, что термин применяется и к ним, но употребляется редко.

– А почему? – спросила она. – Ведь для спаривания нужны двое. А значит, каждая особь, не имевшая спаривания, девственна? А ещё скажите, есть ли у вас формы жизни, у которых рождение происходит от отца?

– Мне такие неизвестны, – ответил он, а я со всей серьёзностью спросил:

– Вы хотите сказать, что две тысячи лет здесь живут только женщины и рождаются только девочки?

– Совершенно верно, – ответила Сомель, серьёзно кивнув. – Конечно, мы знаем, что у других живых существ это устроено иначе, что бывают и отцы, и матери. И мы понимаем, что вы – отцы, прибывшие из мира, где есть и те, и другие. Дело в том, что мы давно ждём, когда вы научитесь свободно говорить на нашем языке и сможете рассказать нам о своём крае и об остальном мире. Вы так много знаете, а наши познания ограничиваются лишь этой страной.

Во время наших предыдущих занятий мы действительно пытались рассказать им об огромном мире вокруг – делали наброски, чертили карты и даже – на примере круглого плода – демонстрировали земной шар, размеры и пропорции стран, численность населения. Всё это было весьма условно и схематично, но они многое поняли.

Сейчас я понимаю, что мне не удалось в полной мере передать впечатление, которое оставляли эти женщины. Нельзя сказать, что они были невежественны – напротив, мы всё больше осознавали их глубокую мудрость; что же до умения здраво мыслить, ясно рассуждать и анализировать – эти способности были у них на высочайшем уровне, хотя в мире было множество вещей, которых они не знали.

Они обладали спокойным нравом, исключительным терпением и добродушием, но что особенно впечатляло – они были начисто лишены раздражительности. Пока мы судили лишь о своём ближайшем окружении, но впоследствии поняли, что это их общая черта.

К тому времени мы уже осознали, что находимся среди друзей, к тому же весьма способных, хотя об общем уровне их развития знали по-прежнему очень мало.

– Мы бы хотели, чтобы вы научили нас всему, чему сможете, – продолжала Сомель, сцепив на столе свои крепкие, красивые руки и оглядывая нас спокойным, открытым взглядом. – А мы можем научить вас тому новому и полезному, что знаем сами. Можете себе представить, какое это важное событие для нас – спустя две тысячи лет здесь появились мужчины! А ещё нам бы хотелось побольше узнать о ваших женщинах.

Услышав слова о собственной значимости, Терри тут же приободрился – по его гордо вскинутой голове я понял, что ему это очень приятно. Я же, когда она упомянула наших женщин, почувствовал укол какого-то странного, непередаваемого чувства, никогда ранее не поднимавшегося во мне при слове «женщины».

– Вы нам расскажете, как это произошло? – настаивал Джефф. – Вы сказали, две тысячи лет – а до этого здесь были мужчины?

– Да, – ответила Зава.

Какое-то время они молчали.

– Вам нужно прочитать всю нашу историю целиком – но не волнуйтесь, она написана кратко и доступно. У нас ушло много времени, чтобы научиться чётко излагать собственную историю. О, как бы я хотела прочесть вашу!

С энтузиазмом и блеском в глазах она поочередно оглядывала нас.

– Как это было бы прекрасно, вы не находите? Сравнить наши истории за две тысячи лет, понять различия между нашим народом, где есть только матери, и вашим, где есть матери и отцы. Разумеется, мы наблюдаем это в природе, среди птиц – там отцы могут быть так же важны, как и матери, ну то есть почти так же. А вот среди насекомых они играют гораздо меньшую роль, иногда и вовсе никакую. А в вашем мире как?

– Да-да, среди птиц и жучков... – сказал Терри, – но не среди животных. У вас нет животных?

– Есть кошки, – сказала она. – Самцы там довольно бесполезны.

– А домашний скот? Овцы, лошади? – Я взял бумагу, сделал два наброска и протянул ей.

– Когда-то очень давно у нас были вот такие животные, – Сомель быстрыми, уверенными штрихами изобразила нечто похожее на овцу или ламу. – А ещё такие. – Две-три породы собак. – И такие. – Она указала на мой нелепый, но узнаваемый рисунок лошади.

– И что с ними стало? – спросил Джефф.

– В них больше нет необходимости, слишком уж много места они занимают. Нам нужна вся земля, чтобы прокормить людей. Страна у нас, как вы знаете, очень маленькая.

– А молоко как же? – недоверчиво спросил Терри.

– Молоко? Молока у нас достаточно. Своего собственного.

– Но... я хотел сказать... чтобы готовить... для взрослых, – смутившись, начал Терри, а женщины удивились и даже как будто расстроились.

На помощь пришёл Джефф.

– Мы держим скот и для мяса, и для молока, – объяснил он. – Коровье молоко – важнейший продукт питания. Для его производства и продажи создана огромная молочная промышленность.

Они по-прежнему выглядели озадаченными. Я указал на свой набросок коровы.

– Фермер доит корову, – сказал я и дорисовал ведро со стулом, жестами изобразив, как доят. – Потом молоко увозят в город, и молочники разносят его по домам – у каждой двери с утра появляется бутылка молока.

– А у коровы нет детёнышей? – серьёзно спросила Сомель.

– Есть, телята.

– И молока хватает и для вас, и для телят?

Какое-то время мы разъясняли этим милым женщинам процесс, при котором корову разлучают с её телёнком, а телёнка лишают его природной пищи, а затем разговор ушёл в сторону обсуждения производства и потребления мяса. Они нас выслушали, побледнев, и вскоре попросили разрешения удалиться.

Глава 5. Уникальная история

Ни к чему пытаться приукрасить это повествование описанием приключений. Если читателям неинтересны эти восхитительные женщины и их история, вряд ли я заинтересую их чем-либо ещё.

Что же до нас – троих молодых людей в стране женщин – что нам было делать? Да, мы пытались сбежать, о чём я уже рассказывал, а потом были мирно водворены обратно в замок – как горько заметил Терри, начисто лишённые удовольствия хоть разок кому-нибудь врезать.

В их истории не было приключений, потому что не было и угроз. Дикие звери в стране не водились, а те немногие животные, что остались, были приручены. Здесь мне, пожалуй, стоит описать их основных домашних любимцев. Да, это были кошки. Но какие!

Как вы думаете, что эти леди Бёрбанк^[9] сделали со своими кошками? Проведя тщательную и длительную селекцию, они вывели практически безголосых особей! Можете себе представить? Самое большее, на что были способны эти бедные создания, это тихонько пискнуть, когда им хотелось есть или гулять, ну и ещё они могли урчать и, конечно, по-матерински мурлыкать, возясь с котятами.

Но это ещё не всё – их кошки не убивали птиц! В процессе разведения были оставлены лишь те виды, которые охотятся на мышей, кротов и других вредителей, уничтожающих запасы пищи. Птиц же было очень много, и чувствовали они себя довольно вольготно.

Когда мы обсуждали птиц, Терри спросил, украшают ли женщины перьями свои шляпы, и эта идея их очень позабавила. Он нарисовал несколько привычных нам дамских шляпок – с плюмажем, перьевыми букетами и другими вариантами, и наши наставницы очень ими заинтересовались, как и всем, что касалось наших женщин.

Сами же они, по их словам, носили головные уборы лишь для защиты головы при работе на солнце – большие соломенные шляпы, похожие на те, что носят в Китае или Японии. В холодную погоду они надевали капоры или капюшоны.

– Но если просто для красоты – разве не кажется, что вам это будет к лицу? – не отставал Терри, стараясь как можно красивее нарисовать женщину в шляпке с перьями.

Они отрицательно замотали головами и спросили, носят ли мужчины подобные шляпы. Мы поспешили их заверить, что нет, и нарисовали мужские головные уборы.

– То есть мужчины не носят перья?

– Только индейцы, – сказал Джефф. – Ну, дикари. – И он нарисовал боевое оперение индейцев.

– И солдаты, – добавил я, изобразив кивер с султаном.

Они никогда не выказывали ужаса или неодобрения, почти ничему не удивлялись и слушали нас с живым интересом. А сколько всего они записывали! Целые горы бумаги!

Но вернёмся к кошкам. Нас очень впечатлили местные достижения в селекции, а когда о том же спросили у нас – выведывать информацию они были мастерицы! – мы рассказали об успехах в разведении собак, лошадей и домашнего скота, но признались, что кошек у нас специально не выводят, разве что для выставок.

Мне трудно передать, насколько спокойно, искренне, уверенно и искусно они нас расспрашивали. Ими двигало не просто любопытство – в отношении к нам его было не больше, а может, даже чуть меньше, чем у нас к ним. Но они всей душой стремились понять устройство нашей цивилизации и своими вопросами направляли ход наших мыслей и подводили нас к выводам с разных сторон, в результате чего приходилось признавать то, о чём мы предпочли бы умолчать.

– У вас столько пород собак – и что, все они полезны? – спрашивали они.

– Полезны? Ну, охотничьи, сторожевые и пастушьи собаки полезны, ездовые, конечно, тоже, как и крысоловы... но мы не разводим собак только ради пользы! Как у нас говорят, собака – друг человека. Мы их очень любим.

Это они понимали.

– И мы любим своих кошек. Они и правда наши друзья – но и помощники тоже. Вы и сами видели, какие они умные и преданные.

Это действительно было так. Я никогда раньше не видел таких кошек – разве что лишь пару раз в жизни. Большие изящные животные с шелковистой шёрсткой, ласковые со всеми, но неизменно привязанные к своим хозяевам.

– У вас, должно быть, сердце разрывается, когда приходится топить котят, – предположили мы.

– О чём вы! – ответили они. – Понимаете, мы заботимся о кошках так же, как вы о своих ценных породах скота. Отцов гораздо меньше, чем матерей, лишь несколько отборных особей на город. Они счастливо живут в огороженных садах и в домах своих друзей. Но сезон спаривания у них лишь раз в год.

– Нелегко же приходится бедному Томасу!^[10] – сказал Терри.

– Да нет же, правда! Мы ведь выводили именно таких кошек на протяжении нескольких веков. Они, как видите, здоровы, веселы и дружелюбны. А как вы поступаете с собаками? Держите их в парах, переселяете отцов в другое место или у вас другие способы?

Мы объяснили, что, как бы это сказать, дело вовсе не в отцах; что никто не хочет заводить... собаку-мать; и так получается... ну, что почти все наши собаки – самцы и что в живых оставляют лишь небольшой процент самок.

И тут Зава, наблюдавшая за Терри с серьёзной, ласковой улыбкой, ответила ему его же словами:

– Нелегко же приходится бедному Томасу! И что, им нравится жить без пары? И все ваши собаки так же здоровы и приятны в общении, как наши кошки?

Джефф рассмеялся, лукаво глядя на Терри. На самом деле Джефф в наших глазах уже давно стал кем-то вроде отступника – очень уж часто он соглашался с женщинами и принимал их сторону; к тому же он по-другому смотрел на вещи в силу своего медицинского образования.

– Вынужден с сожалением признать, – сказал он, – что из всех животных наши собаки наиболее подвержены различным болезням – после человека. Что же до характера, некоторые собаки кусают людей, особенно детей.

Это было всё равно что сознаться в преступлении. Дети в этой стране были raison d’etre^[11]. Наши слушательницы мгновенно выпрямились. Они оставались спокойными и сдержанными, но в их голосах зазвучало искреннее изумление.

– Правильно ли мы понимаем, что вы держите животных – самцов без пары, – которые кусают детей? И сколько же у вас таких особей?

– В больших городах – тысячи, – сказал Джефф. А в деревнях собаки почти в каждом доме.

Терри вмешался:

– Не думайте, что все они опасны. Кусается, наверное, одна из ста. К тому же они лучшие друзья детей – мальчишки при малейшей возможности просят завести собаку.

– А девочки? – спросила Сомель.

– Девочки – да, они тоже их любят, – ответил он, но его голос слегка поскучнел. Позднее мы поняли, что женщины всегда подмечали такие детали.

Слово за слово, и они вытянули из нас следующее: в городе друг человека живёт взаперти; на короткие прогулки его выводят на поводке; собака не только подвержена множеству болезней, но и постоянно живёт под страшной угрозой подхватить бешенство; а для безопасности горожан собак часто выгуливают в намордниках. Для полноты картины Джефф, конечно же, привёл несколько ярких примеров смертей от укусов бешеных собак, о которых слышал лично или читал.

Женщины не возмущались и не отчитывали нас. Они слушали наши рассказы с хладнокровностью судей, но при этом всё записывали. Затем Моадин прочла нам свои заметки.

– Пожалуйста, поправьте меня, если я где-то ошиблась, – сказала она. – Это происходит в вашей стране – или в других тоже?

– В других тоже, – признали мы. – В большинстве цивилизованных стран.

– В большинстве цивилизованных стран разводят животных, не приносящих никакой пользы...

– Они защищают людей! – запротестовал Терри. – Если в дом заберутся грабители, они будут лаять.

Она записала «грабители» и продолжила:

– И всё из-за любви, которую люди к этому животному испытывают.

Тут вмешалась Зава:

– И кто у вас так сильно любит собак – мужчины или женщины?

– И те и другие! – сказал Терри.

– В равной мере? – допытывалась она.

Джефф вмешался:

– Ерунда, Терри, ты прекрасно знаешь, что мужчины в целом любят собак больше, чем женщины.

– Итак, всё из-за любви, которую испытывают к ним люди, особенно мужчины. Животных держат взаперти или на цепи.

– А для чего? – вдруг спросила Сомель. – Мы своих котов-самцов держим отдельно, потому что не хотим чрезмерного приплода, но никто не сажает их на цепь – у них достаточно места для свободного выгула.

– Если породистую собаку не привязать, её украдут, – сказал я. – Мы надеваем на них ошейники с именами владельцев – на случай, если питомец потеряется. К тому же иногда они дерутся, и породистую собаку может загрызть более крупная особь.

– Понятно, – сказала она. – Иногда дерутся – и часто такое случается?

Мы признали, что довольно часто.

– Держат взаперти или на цепи. – Она перестала записывать и спросила: – Но собаки ведь любят резвиться на просторе, разве нет? Они же были созданы для этого?

Это мы тоже признали, и Джефф снова выступил с полезным комментарием:

– Мне подобное зрелище всегда представлялось жалким с обеих сторон – видеть, как мужчина или женщина гуляют с собакой на поводке.

– А выведенные вами породы так же аккуратны в своих привычках, как наши кошки? – спросили они. И когда Джефф рассказал о собачьих проделках и их воздействии на товары уличной торговли и в целом на улицы, они с трудом в это поверили.

Здешние города сияли чистотой голландской кухни, а что касается санитарии... Впрочем, прежде чем рассказывать дальше, лучше я изложу – настолько подробно, насколько запомнил, – историю этой удивительной страны.

Начну с того, какие возможности у нас были для её изучения. Не буду пытаться воспроизвести здесь свои утерянные записи со всеми деталями, скажу лишь, что в той крепости мы провели в общей сложности шесть месяцев, а потом ещё три – в довольно милом городке, где, к бесконечному недовольству Терри, нас окружали только «генеральши» и маленькие дети, а молодых женщин не было совсем.

Последующие три месяца мы тоже провели под наблюдением – с нами всегда была одна из наставниц или охранниц, а иногда и обе сразу. Но тот период был повеселее, потому что тогда мы начали общаться с девушками. Это была история для отдельной главы! Ну, или будет. Постараюсь передать её во всех подробностях.

Мы довольно плотно взялись за изучение их языка – другого выхода просто не было, а они – гораздо быстрее – осваивали наш, а потом использовали его для ускорения нашего обучения.

Джефф, который никогда не расставался с каким-нибудь чтивом, всегда носил с собой две книжицы – роман и сборник стихов; у меня же с собой была карманная энциклопедия – маленький, но толстенный том, изобилующий фактами. Всё это использовалось в нашем – и их – обучении. Затем, когда мы были готовы, они выдали нам свои книги, в большом количестве, и я взялся за историю – очень уж мне хотелось узнать о происхождении этого их чудесного устройства.

И вот что мне открылось из их записей.

Согласно географическим данным, в начале нашей эры страна имела выход к морю – по понятным причинам не буду уточнять, к какому именно. Через неприступные горы позади нас раньше был свободный проход. Здешний народ, без сомнения, принадлежал к арийской расе и некогда контактировал с наиболее развитыми цивилизациями Старого Света. Местные жители были «белыми», но несколько смуглее наших северных народов из-за постоянного воздействия солнца и ветра.

Страна тогда была гораздо обширнее, включала в себя береговую полосу и множество земель за горным рифом. Она владела кораблями, вела торговлю, содержала армию и управлялась королём, ведь в те времена здесь жили представители – как они теперь спокойно называли нас – двуполой расы.

Поначалу то, что с ними случилось, было лишь чередой исторических невзгод – сродни тем, что выпадали на долю многих народов. Страна участвовала в изнурительной войне, в ходе которой жителей вытеснили с берега моря, и тогда оставшееся население, изрядно поредевшее и лишившееся значительной части мужчин, заняло эту часть плоскогорья и годами обороняло горные перевалы и свою территорию. Там, где сохранялась угроза нападения снизу, жители укрепляли естественные преграды, пока эта часть суши не стала совершенно неприступной для вторжения, в чём мы имели возможность убедиться.

Как и все цивилизации того времени, это было полигамное рабовладельческое общество. Два «военных» поколения выстроили крепости – нас содержали как раз в такой – и другие крепкие здания, часть из которых использовалась до сих пор. Эти постройки если что и могло разрушить, так только землетрясение, поскольку состояли они из огромных каменных блоков, удерживаемых собственным весом. Очевидно, в то время здесь было достаточно мужской рабочей силы.

Жители отважно защищали свою землю, но ни одна нация не может противостоять тому, что пароходные компании называют «обстоятельствами непреодолимой силы». Пока все способные держать оружие обороняли горный перевал, произошло извержение вулкана, сопровождавшееся подземными толчками, и единственный путь, соединявший страну с внешним миром, был стёрт с лица земли. На этом месте вырос новый горный хребет, высокий, неприступный и лишивший страну выхода к морю. Теперь земля была окружена отвесными утёсами, под которыми погибло их маленькое войско. Уцелело совсем немного мужчин – в основном лишь рабы, которые тут же взяли дело в свои руки, восстали против хозяев и перебили их всех, не пощадив даже малолетних мальчишек, после чего поубивали пожилых женщин и матерей, намереваясь захватить страну с оставшимися в ней молодыми женщинами и девочками.

Но девы были в ярости и не стали мириться с постигшей их бедой. Их, в отличие от завоевателей, было много, и вместо того чтобы подчиниться, они подняли отчаянный бунт и расправились со своими жестокими захватчиками.

Понимаю, это всё звучит немного как «Тит Андроник»^[12], но такова их история. Думаю, они были на грани помешательства – стоит ли их винить?

В этом прекрасном саду высоко в горах не осталось буквально никого, кроме обезумевших от горя девушек и нескольких пожилых рабынь.

Это случилось около двух тысяч лет назад.

Первое время девушки были в отчаянии. Горы отделяли их от старых врагов, но они же преграждали им путь к свободе. Вверх, вниз, через перевал – идти было попросту некуда, и им пришлось остаться.

Некоторые выступали за самоубийство, но не большинство. Отважные это были девушки, смелый народ, и они решили жить дальше – столько, сколько им отпущено. Конечно, они надеялись – как надеются все молодые люди, – что всё ещё может измениться и что их судьба не предрешена.

И они принялись за работу – похоронили мёртвых, засеяли поля, начали заботиться друг о друге.

К слову, о похоронах, раз уж я упомянул об этом – ещё в тринадцатом веке они приняли решение о повсеместной кремации, по той же причине, по которой перестали разводить скот – из-за нехватки места. Узнав, что мы по-прежнему хороним мёртвых в земле, они удивились, уточнили причины, и наши ответы их совершенно не удовлетворили. Мы сказали, что верим в воскрешение тела, и они спросили, разве наш бог не может воскресить кремированное тело точно так же, как и давно разложившееся? Мы сказали, что мысль о сжигании родственников многие находят отвратительной, и они спросили: неужели позволить им гнить – менее отвратительно? Эти женщины приводили удручающе разумные доводы.

Так вот, оставшиеся девушки взялись за работу – привели в порядок город и приложили все усилия, чтобы наладить быт. Среди них оставались рабыни, которые оказали им неоценимую помощь, обучив своим ремёслам. В архивах были полезные записи, в домах – инструменты и приспособления того времени, а вокруг – плодородная земля, которую предстояло возделывать.

Нескольким замужним женщинам удалось избежать резни, и после постигшей их катастрофы родилось некоторое количество детей – среди них всего два мальчика, которые вскоре умерли.

Пять или десять лет они вместе трудились, укрепляясь душой и телом, всё сильнее привязываясь друг к другу, и вот случилось чудо – одна из молодых женщин забеременела. Сначала они решили, что где-то скрывается мужчина, но никаких мужчин вокруг обнаружено не было. Тогда они рассудили, что это подарок богов, и поместили гордую мать под неусыпное наблюдение в Храм Мааиа – богини материнства.

И там с течением лет эта женщина родила одного за другим пятерых детей – только девочек.

Я всегда живо интересовался социологией и социальной психологией, поэтому попытался мысленно воссоздать ситуацию, в которой оказались те женщины. Их было пятьсот или шестьсот человек, и все они воспитывались в женском обществе. Однако несколько предыдущих поколений выросли в атмосфере такой героической борьбы, что их порода прошла существенную закалку. Внезапно осиротев и оказавшись в безвыходной ситуации, они сплотились во взаимной поддержке, взяли под крыло маленьких сестёр и выработали в себе невиданные способности, крайне необходимые в новых условиях борьбы за существование. И для этих женщин, ожесточённых в страданиях и закалённых в труде, лишившихся не только любви и заботы родителей, но и веры в то, что однажды они сами станут матерями, теперь забрезжила новая надежда.

Им было даровано материнство, и хотя эта способность была уготована не каждой, она могла оказаться наследственной и положить начало новому племени людей.

Можно себе представить, как воспитывались эти пять дочерей Мааиа, Дети храма, Матери будущего, – бессчётное количество их титулов отражало всеобщую любовь к ним, надежду и почтение. Вся маленькая нация женщин окружила их теплом и заботой, и все ждали, разрываясь между безграничной надеждой и неизмеримым отчаянием, станут ли те пятеро матерями.

И они ими стали! Достигнув двадцатипятилетия, они стали производить на свет детей. Как и их мать, каждая родила по пять дочерей. Так в стране появилось еще двадцать пять новых женщин, полноправных матерей, и вся нация воспрянула духом: на смену скорби и стойкому смирению пришли гордость и ликование. Пожилые женщины, ещё помнившие мужчин, ушли в мир иной; самые молодые из уцелевших в сражениях со временем последовали за ними, и к той поре в обществе осталось сто пятьдесят пять женщин, обладавших способностью к партеногенезу, которые и положили начало новой нации.

Они унаследовали все черты, переданные им от стареющих матерей первого поколения вместе с безграничной любовью и заботой. Их маленькая страна была в безопасности. Хозяйства и сады приносили хорошие урожаи. Все отрасли производства исправно функционировали. Исторические хроники были бережно сохранены, и в течение многих лет пожилые женщины со всей методичностью, на которую только были способны, обучали других, чтобы передать новой когорте матерей и сестёр все свои знания и умения.

Так зародилась Женландия! Одна семья, ведущая род от одной матери. Прародительница дожила до ста лет; она видела, как рождаются сто двадцать пять её правнучек; она прожила жизнь в качестве их главной Жрицы, Королевы-матери; и она умерла, успев испытать высшую гордость и невообразимую радость, едва ли ведомые кому-то из живущих на земле – ведь от неё одной зародилась целая нация!

Первые пять дочерей воспитывались в атмосфере священного спокойствия, благоговейного ожидания и потаённых молитв. Долгожданное материнство было не только чьим-то личным счастьем, но и надеждой всей нации. Их двадцать пять дочерей, в свою очередь, росли в священном сестринстве, окружённые теплотой и любовью всего выжившего населения, в условиях окрепших надежд и более широких перспектив, посвятив всю пламенную юность исполнению своей уникальной миссии. И вот они остались одни: седовласая Мать-прародительница ушла в мир иной, и единая семья – пятеро сестёр, двадцать пять кузин и сто двадцать пять троюродных сестёр – стала зерном, из которого возродилось новое племя.

Все они, несомненно, были представительницами человеческой расы, но мы не сразу поняли, что эти сверхженщины, наследующие исключительно женские признаки, избавились не только от некоторых мужских черт – которых мы в них, конечно, и не искали, – но и от того, что всегда считалось неотъемлемыми атрибутами женственности.

Традиционная роль мужчины как защитника и покровителя ушла в прошлое. Этим стойким девам не приходилось бояться мужчин, а потому они не нуждались в защите. Что же до диких зверей, таковых на их неприступной земле не наблюдалось.

Сила материнской любви, тот материнский инстинкт, который мы так горячо восхваляем – всё это у них, безусловно, было, причем возведённое в абсолют; но была ещё и сестринская любовь, которая, даже с учётом их действительного кровного родства, нам представлялась невероятной.

Терри отнёсся к этому с сомнением и даже некоторым высокомерием и, когда мы остались одни, сказал, что отказывается верить в эту историю.

– Целый свод традиций, древних, как Геродот, и настолько же правдоподобных! – говорил он. – Насколько это вероятно, что женщины – всего лишь стайка женщин – так сплотились! Мы прекрасно знаем, что женщины не способны к организованности, что они вечно собачатся и дико ревнуют!

– Не забывай, что этим дамам нового поколения не к кому было ревновать, – протянул Джефф.

– Вот уж сказки! – хмыкнул Терри.

– Ну тогда придумай что-то более правдоподобное, – сказал я. – Вокруг нас женщины, никого, кроме женщин, и ты сам знаешь, что ни одного мужчины в этой стране мы не видели.

Этот разговор произошёл, когда мы уже провели там достаточно времени.

– Да, это я признаю, – ворчал он. – Ну и очень жаль. Без мужчин всё довольно уныло – ни тебе азарта, ни состязательности, и что ещё хуже – эти женщины ни капли не женственны. Согласитесь же.

Подобного рода разговоры всегда подстегивали Джеффа, да и я тоже со временем принял его сторону.

– То есть для тебя женщины, чья главная и единственная забота – материнство, недостаточно женственны? – спрашивал он.

– Именно так, – огрызался Терри. – Что мужчине с того материнства, когда у него нет ни малейших шансов на отцовство? И вообще, что толку судачить о сантиментах, когда мы именно что мужчины? А мужчина хочет от женщины гораздо большего, чем пресловутое «материнство»!

Мы старались быть с Терри как можно более терпеливыми. К тому времени он уже прожил девять месяцев среди «генеральш» без особых возможностей для выброса адреналина, кроме как в гимнастическом зале, не считая нашего неудавшегося побега. Полагаю, Терри никогда раньше не приходилось так долго обходиться без того, на что он обычно тратил свою кипучую энергию – Любовь, Борьба, Опасности, – вот он и раздражался.

Мы же с Джеффом вовсе не чувствовали себя подавленными. Я был так занят умственной деятельностью, что наше заточение меня не угнетало, а Джефф, благослови его сердце, получал такое удовольствие от общения со своей наставницей, словно она была молоденькой девушкой, а может, даже и большее.

Что же до критических замечаний Терри, они были справедливы. Эти женщины, для которых материнство служило важнейшим предназначением всей их культуры, были удивительным образом лишены того, что мы называем «женственностью». Из этого я довольно быстро сделал вывод, что те самые «женские чары», которыми мы так восхищаемся, на самом деле вовсе не женственны, а лишь являются отражением мужского взгляда, и были развиты, чтобы нам угодить, потому что таково требование общества, а вовсе не потому что это необходимо для истинного достижения главной цели. Но Терри придерживался других взглядов.

– Вот подождите, я ещё выберусь отсюда! – вполголоса бурчал он.

Мы, конечно, всячески его предостерегали:

– Послушай же, Терри, дружище! Будь, пожалуйста, осторожен. Они так добры к нам, но ты что, уже забыл про наркоз? Если ты вновь начнёшь злить этих девственниц, не избежать нам девичьего гнева тётушек! Будь же мужчиной. Мы здесь не навсегда.

Но вернёмся к истории Женландии.

Женщины начали планировать и строить судьбы своих детей, посвятив этой цели все свои силы и интеллектуальный потенциал. Разумеется, каждая девочка воспитывалась в полном осознании своей высшей миссии, и уже тогда у них были высокие представления о формирующей роли матери, а также о воспитании.

А к каким высоким идеалам они стремились! Красота, Здоровье, Сила, Разум, Доброта – этому были посвящены их молитвы, ради этого они трудились.

Врагов у них не было, друг для друга они были сёстрами и подругами. Им досталась прекрасная земля, и в их умах начала формироваться идея о великом будущем.

Их первоначальная религия с пантеоном богов и богинь напоминала древнегреческую; однако постепенно они потеряли всяческий интерес к божествам войны и разрушений и полностью посвятили себя Богине-Матери. Со временем, по мере роста интеллектуального развития, их религия переросла в нечто вроде материнского пантеизма.

Во главе всего – Мать Земля, приносящая плоды. Всё, что едят люди, – продукт материнства, от семян, яиц и их производных. Через материнство они рождены на свет, через материнство они существуют – жизнь для них была одним длительным циклом материнства.

Но вскоре они перестали удовлетворяться лишь повторением цикла и задумались о его улучшении, направив силу коллективного разума на задачу создания самых совершенных людей. Поначалу они надеялись на то, что дети сами будут становиться лучше, а затем осознали, что как бы ни различались дети при рождении, настоящее развитие происходит позже – через обучение.

И тогда всё начало меняться.

Чем больше я узнавал о достижениях этих женщин и чем больше ими восхищался, тем меньше гордости я испытывал за то, чего добились мы со всей своей мужественностью.

Они не вели войн. У них не было королей, жрецов и аристократии. Они были сёстрами, и они росли и развивались вместе, но не за счёт конкуренции, а за счёт совместных усилий.

Мы пытались донести до них суть конкуренции, и они живо заинтересовались. Вскоре по их серьёзным вопросам мы поняли, что они как будто готовы поверить, что наш мир лучше, чем их. Они сомневались, они хотели всё знать, но не проявляли никакого высокомерия, как можно было бы ожидать в подобной ситуации.

Рассказывая о преимуществах соревновательности, мы не жалели красочных эпитетов – о том, как это развивает прекрасные качества и почему без конкуренции «нет стимулов для производства». Терри твёрдо отстаивал свою точку зрения.

– Нет стимулов для производства? – повторили они, глядя на нас с озадаченным выражением лица, которое мы уже очень хорошо знали. Стимулов? Для производства? Но разве вам не нравится работать?

– Никто из нас не стал бы работать, не будь это необходимо, – заявил Терри.

– А, из вас! То есть это тоже связано с разницей полов?

– Нет-нет, – торопливо сказал он. – Никто, ни мужчина, ни женщина, не стал бы работать без стимулов. Ведь соревновательность – это движущая сила.

– У нас такого нет, – спокойно сказали они, – поэтому нам трудно это понять. Значит ли это, например, что ваши матери не станут трудиться ради детей без подобного стимула?

Терри признал, что не это имел в виду. Конечно, матери будут работать ради детей у себя дома, но в общем смысле работа обычно означает совсем другое, и такой труд выполняется мужчинами и требует конкурентоспособности.

Эти слова очень заинтересовали наших наставниц.

– Как бы мы хотели узнать обо всём как можно больше – у вас же там целый мир, а у нас лишь маленькая страна! И у вас два пола, а значит, больше возможностей любить друг друга и во всём помогать. Какой это должен быть прекрасный и богатый мир! Расскажите же, что это за работа вне дома, которой у нас здесь нет? Чем занимаются мужчины?

– О, да всем! – важно сказал Терри. – У нас мужчины делают любую работу. – Он расправил свои широкие плечи и выпятил грудь. – Мы не позволяем нашим женщинам работать. Женщин любят, боготворят, почитают – и держат дома, чтобы они растили детей.

– Что значит «дома»? – спросила Сомель с некоторой мечтательностью в голосе.

Но Зава взмолилась:

– Сначала скажите: что, никто из женщин не работает? Правда?

– Конечно, правда, – сказал Терри. – Ну, некоторым приходится. Тем, кто победнее.

– И сколько таких в вашей стране?

– Миллионов семь или восемь, – как всегда ехидно, сказал Джефф.

Глава 6. Нелестные сравнения

Конечно, я всегда гордился своей страной. А кто бы не гордился? По сравнению с другими землями и народами, которые мне довелось повидать, Соединенные Штаты Америки всегда представлялись мне, если говорить скромно, одной из величайших стран мира.

Но как ребёнок – умный, честный, благонамеренный ребёнок с ясными глазами – своими невинными вопросами может уязвить самолюбие взрослых, так и эти женщины – без малейшего намёка на злой умысел или сарказм – постоянно поднимали темы, которых мы изо всех сил старались избегать.

Мы уже довольно хорошо владели их языком, знали их историю и помогли им сформировать общее представление о нашей, и теперь они начали задавать более конкретные вопросы.

Когда Джефф назвал количество женщин среди наёмных работников у нас в стране, они тут же поинтересовались численностью населения и долей взрослых женщин, а потом подсчитали, что их около двадцати миллионов.

– Значит, как минимум треть ваших женщин – как вы их называете – наёмные работники? И все они бедные. Что конкретно означает бедные?

– Что касается бедности, тут наша страна самая благополучная в мире, – сказал Терри. – У нас нет жалких нищих и попрошаек, каковые встречаются в странах Старого Света, уверяю вас. Те же приезжие из Европы часто говорят нам, что мы не знаем, что такое бедность.

– И мы не знаем, – ответила Зава. – Расскажете?

Терри предоставил это мне, сказав, что я социолог, и я объяснил, что законы природы подразумевают борьбу за существование и что в этой борьбе выживает сильнейший, а слабый погибает. В экономической конкуренции, продолжил я, сильнейшие всегда имеют возможность пробиться наверх, чем они во множестве своём весьма успешно и занимаются, особенно в нашей стране; а там, где экономическое положение крайне тяжёлое, низшие классы, безусловно, страдают больше других, и женщины из беднейших слоёв населения вынуждены выходить на рынок труда.

Они внимательно слушали и, как всегда, прилежно записывали.

– Получается, что треть всех женщин принадлежит к беднейшим слоям населения, – с серьёзным видом сказала Моадин. – А оставшиеся две трети – это как раз те, которых, как вы прекрасно выразились, «любят, боготворят, почитают – и держат дома, чтобы они растили детей». А у женщин из низшей трети детей нет, я полагаю?

Джефф, который, кажется, решил признаться во всех смертных грехах, мрачно заявил, что как раз наоборот, чем беднее женщина, тем больше у неё детей. И это, добавил он, тоже закон природы:

– Воспроизводство обратно пропорционально индивидуальности.

– А эти «законы природы», – мягко спросила Зава, – единственное, на что вы опираетесь?

– Уж конечно, нет! – запротестовал Терри. – Нашим законодательным системам тысячи и тысячи лет, как, полагаю, и вашим, – вежливо добавил он.

– На самом деле нет, – сказала Моадин. – У нас нет законов старше ста лет, а основной части и вовсе не больше двадцати. Через несколько недель, – продолжила она, – мы будем рады показать вам нашу маленькую страну и рассказать о ней всё, что вы пожелаете узнать. Мы хотим, чтобы вы увидели наш народ.

– А наш народ, в свою очередь, хочет увидеть вас, – добавила Сомель.

Услышав это, Терри воспрянул духом и смирился с возрастающими требованиями к нам как к учителям. На самом деле нам повезло, что мы так мало знали и у нас не было с собой книг, иначе, подозреваю, мы до сих пор бы сидели там и обучали этих любознательных женщин премудростям большого мира.

Что касается географии, у них были предания о Большом море за горами, а сами они могли видеть расстилавшиеся далеко внизу бесконечные долины, поросшие густыми лесами, и больше ничего. Но из немногих сохранившихся древних записей – для них это было не «до потопа», а до того мощнейшего извержения вулкана, полностью отрезавшего их страну от остального мира, – они знали о существовании других стран и народов.

В геологии они не разбирались совершенно.

В области антропологии у них были некоторые знания – в частности, о других народах и о дикарях, обитающих в сумрачных лесах внизу. Тем не менее они пришли к выводу (какими же удивительными способностями к анализу и дедукции они обладали!) о существовании и развитии других цивилизаций, точно так же, как мы допускаем наличие жизни на других планетах.

Когда наш биплан прострекотал у них над головами во время самого первого нашего полёта, они немедленно восприняли это как доказательство существования далеко за горами высокоразвитой цивилизации и приготовились встречать нас, с опаской и надеждой, как мы бы встречали пришельцев, прилетевших на «метеороиде» с Марса.

Из истории мира у них, разумеется, не было никаких сведений, за исключением своих хроник и древних традиций.

На практическом уровне они неплохо владели астрономией, всё-таки это древнейшая из наук, а наряду с этим обладали удивительно разнообразными и глубокими познаниями в математике.

Были они знакомы и с физиологией. Да и в целом, когда дело касалось более простых и конкретных наук, предмет изучения которых был перед глазами, и требовалось лишь применить к нему свой разум, они достигали впечатляющих результатов. Так, они освоили химию, ботанику и физику со всеми смежными дисциплинами, где наука граничит с искусством или переходит в промысел, и знания их были настолько полными, что мы порой чувствовали себя школьниками.

Ещё, в ходе последующих поездок по стране и дальнейших исследований и расспросов, мы обнаружили, что если что-то знала одна женщина, то с большой вероятностью это знали и все остальные.

Позже я беседовал и с девушками, жившими в сумрачных высокогорных лесах, и со смуглыми женщинами равнин, и с проворными хозяйками лесов, и с жительницами городов – все они были одинаково высоко развиты интеллектуально. Некоторые понимали больше остальных в какой-либо одной области – безусловно, у них существовала специализация, но при этом, по сравнению с нашим миром, все они знали больше о том, что их окружало.

Мы много распространяемся о нашем «высоком уровне общего развития» и «обязательном общем образовании», но, учитывая их возможности, следует признать, что они были гораздо лучше образованы, чем жители нашей части света.

На основе наших рассказов, набросков и шаблонов, которые мы смогли для них сделать, они составили своего рода рабочую модель мироустройства, которую можно было дополнять по мере получения новой информации.

Они сделали макет глобуса и по нашим схематичным данным, дополненным картами из моего драгоценного ежегодника, нанесли на него приблизительную карту мира.

Любознательные женщины, специально приезжавшие к нам, рассаживались большими группами и внимательно слушали Джеффа, излагавшего краткую геологическую историю Земли и показывавшего место их страны относительно других земель. Из того же карманного справочника брались цифры и факты, которые наши слушательницы безошибочно и аккуратно переводили в нужные пропорции.

Этими уроками заинтересовался даже Терри.

– Если так пойдёт и дальше, они попросят нас читать лекции во всех школах и колледжах, где учатся девушки, как вам такое? – говорил он нам. – Я бы, например, с удовольствием стал авторитетной фигурой для такой аудитории!

Позднее они действительно попросили нас выступить с лекциями, но не с той целью и не для тех слушательниц, что мы предполагали.

То, как они к этому подходили, напоминало... С чем бы это сравнить? Наверное, это было похоже на то, как Наполеон выведывает военные данные у кучки неграмотных крестьян. Они точно знали, что спрашивать, и точно знали, что делать с полученной информацией; у них были почти такие же способы распространения информации, как и у нас, и к тому времени, когда нам позволили читать лекции, будущие слушательницы уже тщательно изучили искусно составленный конспект наших рассказов и приходили с такими вопросами и замечаниями, которые поставили бы в тупик маститых университетских профессоров.

И это не были молодые слушательницы. Познакомиться с девушками нам разрешили далеко не сразу.

– Будьте столь любезны, скажите, что вы намереваетесь с нами делать? – не выдержал однажды Терри, обратившись к спокойной и добродушной Моадин в своей умеренно грозной манере. Поначалу он довольно часто бушевал и разражался пространными тирадами, но казалось, женщины находили подобное его поведение крайне забавным; они собирались вокруг и рассматривали его, словно диковинный экспонат, вежливо, но с явным интересом. Со временем он научился сдерживаться и старался вести себя благоразумно, но получалось это у него не всегда.

Ровным и спокойным голосом она ответила:

– Я думала, это очевидно. Мы хотели бы научиться у вас всему, чему сможем, и научить вас тому, что вы желали бы узнать о нашей стране.

– И всё? – настаивал он.

Она загадочно улыбнулась.

– Дальше посмотрим.

– На что?

– На ваше поведение.

– Почему вы держите нас под присмотром?

– Потому что мы пока не хотели бы отпускать вас туда, где много молодых женщин.

Терри просто просиял. Он и сам догадывался о причинах, но продолжил расспросы:

– Но почему вы нас боитесь? Мы же джентльмены.

Она снова улыбнулась своей едва заметной улыбкой и спросила:

– А «джентльменов» бояться не стоит?

– Вы же не думаете, что кто-то из нас, – сказал он с ударением на «нас», – может обидеть ваших девушек?

– Нет, что вы! – быстро ответила она с неподдельным удивлением. – Всё как раз наоборот. Они могут обидеть вас. Если вы случайно причините вред кому-нибудь из наших девушек, вам придётся иметь дело с миллионом матерей.

У Терри был такой возмущённый и ошарашенный вид, что мы с Джеффом рассмеялись, а Моадин спокойно продолжила:

– Мне кажется, вы не до конца всё понимаете. Вы – мужчины, трое мужчин в стране, всё население которой состоит из матерей и тех, кто готовится ими стать. Для нас материнство – это нечто такое, чего, судя по всему, нет ни в одной из стран, о которых вы нам рассказали. Вы говорили, – она повернулась к Джеффу, – об идее человеческого братства, к которой вы стремитесь как к идеалу, но даже она, насколько я понимаю, далека от практического воплощения?

Джефф грустно кивнул.

– Чрезвычайно далека, – сказал он.

– А мы живем в действующем союзе материнства. Ничего кроме природного сестринства, которому мы обязаны жизнью, и глубокой, высокоразвитой общности, которая сформировалась в ходе социальной эволюции. Все наши помыслы сосредоточены вокруг детей. Каждый шаг на пути прогресса всегда рассматривается с точки зрения влияния на детей – на всю нашу нацию. Понимаете, мы матери, – повторила она, словно этим было всё сказано.

– Но я не понимаю, почему эти принципы, безусловно разделяемые всеми женщинами, должны нести для нас какие-либо риски, – настаивал Терри. – Вы говорите о том, что матери станут защищать своих детей. Это естественно. Так поступает любая мать. Но, милая леди, мы же не дикари, чтобы желать вреда вашим детям.

Они переглянулись и тихо покачали головами, а Зава обратилась к Джеффу – ей показалось, что он лучше их понимает и сможет всё нам разъяснить. И он действительно попытался.

Теперь и я это понимаю, ну или, по крайней мере, очень многое, но пришёл я к этому далеко не сразу – лишь после длительных и напряжённых раздумий.

Вот что означало для них материнство.

Их социальное развитие началось с довольно высокой ступени – уровня Древнего Египта или Греции. Затем они утратили всю патриархальную культуру и предполагали, что вместе с ней лишились какой-либо силы и защищённости. Но вскоре у них появились способности к девственному размножению.

И поскольку от этого зависело благополучие их детей, они добились полной и повсеместной слаженности своих действий.

Помню, как долго Терри не мог поверить в очевидное единение этих женщин – самую заметную особенность всей их культуры.

– Это невозможно, – настаивал он, – женщины не могут действовать сообща, это противоречит самой природе!

А когда мы указывали на очевидные факты, он говорил: «Чепуха!» или «К чёрту ваши факты – говорю вам, быть того не может!». И нам никак не удавалось его переубедить, пока Джефф не привёл в пример перепончатокрылых насекомых.

– Пойди к муравью, ленивец^[13], и поучись у него! – торжествующе заявил он. – Разве они не действуют слаженно? С этим не поспоришь! Вся эта страна – огромный муравейник, а муравейник, как ты знаешь, это не что иное, как питомник. А как насчет пчёл? Они разве не сотрудничают, не проявляют любовь друг к другу? Как там писал наш дорогой Констебль?

Покажи мне сообщество самцов – птиц, насекомых или зверей, – которые так же эффективно действуют сообща? Или патриархальную страну, где люди столь же слаженно трудятся во имя общего блага? Говорю тебе, кооперация – это природная способность женщин, а не мужчин!

Терри приходилось узнавать то, чего он знать совершенно не желал. Но вернёмся к моему краткому анализу.

В интересах своих детей они создали систему тесного внутреннего сотрудничества. Конечно, чтобы эффективно работать, им пришлось разделиться по специальностям – детям нужны были не только матери, но и пряхи, ткачихи, садовницы, фермерши, плотники, каменщики.

Затем пришло время расселения по территориям. Если в стране, особенно такой маленькой, население пятикратно увеличивается каждые тридцать лет, людям вскоре будет недоставать места. Постепенно пришлось избавиться от пастбищ и скота – последними, насколько я помню, исчезли овцы. Кроме того, они создали систему интенсивного земледелия, превосходящую любые, о которых я когда-либо слышал, – во всех лесах были высажены плодово-ягодные деревья и орешники.

Но несмотря на все эти меры, однажды наступил момент, когда проблема перенаселённости встала особенно остро. Переизбыток населения в стране неизбежно приводил к падению уровня жизни.

И как же поступили эти женщины?

Нет, они не стали ввязываться в «борьбу за существование», которая привела бы к вечной гонке несчастных, необразованных масс, где каждый пытается прорваться наверх, но сделать это удаётся лишь кучке людей – и то ненадолго, пока внизу остальные пытаются свести концы с концами и ширится слой бедняков и дегенератов, и нет вокруг ни мира, ни спокойствия, ни какой-либо возможности для развития в людях действительно благородных качеств.

И нет, они не стали планировать разбойничьи нападения на другие страны, чтобы отнять у них землю или продовольствие и обеспечить выживание своих бедных соплеменниц.

Ничего подобного. Они собрали совет и обсудили сложившееся положение. Волевые и сильные мыслительницы, они сказали друг другу: «Прилагая максимум усилий, мы можем обеспечить необходимый уровень жизни – с соблюдением требуемых стандартов мира, комфорта, здоровья, красоты и прогресса – для опредёленного количества людей. Очень хорошо. Именно столько людей мы и создадим».

Вот так. Понимаете, они были Матерями, но не в нашем понимании матерей с их неуправляемой, принудительной плодовитостью, вынужденных перенаселять свою землю и другие страны, а потом видеть, как их дети страдают, грешат и погибают в безумной борьбе друг с другом, а в том понимании, что они перешли к осознанному созданию людей.

Материнская любовь была для них не животной страстью, простым «инстинктом», исключительно личным чувством; она была религией.

Эта любовь включала безграничное чувство сестринства, повсеместного единения ради всеобщей цели – всё то, что нам было так трудно понять. И она была национальной, расовой, человеческой – я даже не знаю, как ещё это описать.

Мы привыкли видеть в «матери» существо, полностью поглощённое своим прекрасным розовым свёртком и если и интересующееся чужими свёртками, то лишь весьма отдалённо, не говоря уж об общих потребностях всех младенцев. А эти женщины вместе трудились над выполнением величайшей из задач – они создавали людей и делали это ответственно.

После принятого решения последовал период «отрицательной евгеники», который, должно быть, потребовал ужасных жертв. Мы обычно готовы «отдать жизнь» за свою страну, а им пришлось ради своей страны отказаться от материнства – и для них это было труднее всего.

Добравшись до этого места, я отправился к Сомель за разъяснениями. К тому времени мы так сдружились, как я никогда в жизни не дружил с другими женщинами. С ней было легко и приятно, от неё исходила материнская доброта, которую в женщине так ценят мужчины, но при этом у неё был ясный ум, и на неё можно было положиться – то есть в ней были все те качества, что я привык считать чисто мужскими. Мы постоянно с ней разговаривали и успели многое обсудить.

– Значит, – сказал я, – здесь наступило ужасное время, когда людей стало слишком много и было принято решение об ограничении притока населения. У себя мы такие вещи тоже активно обсуждаем, но у вас совсем другая ситуация, и я бы хотел услышать более подробный рассказ. Насколько я понимаю, материнство стало для вас высшим общественным долгом, священным таинством, к которому ваши женщины прибегают лишь один раз в жизни; тем же, кто для этого непригоден, не разрешается даже это; а чести родить больше одного ребёнка женщины удостаиваются только в качестве высшей награды со стороны государства.

(Тут она добавила, что ближайшим подобием нашей аристократии у них были люди, происходившие из рода Верховных многодетных матерей – то есть женщин, удостоенных этой чести.)

– Но одно мне непонятно – как вы предотвращаете рождение детей? Каждая женщина может родить пятерых. Мужей-тиранов, которые стали бы этому препятствовать, у вас нет – и вы навряд ли уничтожаете нерождённых...

Я никогда не забуду её полный ужаса взгляд. Она вскочила со стула, бледная, с горящими глазами.

– Уничтожать нерождённых! – хрипло прошептала она. – Мужчины вашей страны так поступают?

– Мужчины! – с жаром воскликнул я, и вдруг понял, какая пропасть сейчас разверзнется передо мной. Мы не хотели, чтобы эти женщины решили, что наши женщины, которых мы так гордо восхваляли, были в чём-то ущербнее их. Мне стыдно в этом признаваться, но я ушёл от ответа. Я рассказал ей о Мальтусе^[15] и его опасениях. Рассказал о женщинах с криминальными наклонностями – извращенках или помешанных, совершавших детоубийство. Сказал, вполне искренне, что хотя многое в нашей стране не выдерживает критики, я бы не хотел сейчас зацикливаться на недостатках, пока они не узна́ют нас и наши условия жизни чуть лучше.

И после этого долгого отступления я вновь подобрался к своему вопросу о том, как они ограничивали численность населения.

Сомель же, казалось, сожалела и даже немного устыдилась того, что так открыто выразила свое изумление. Теперь, зная об этих женщинах гораздо больше, я оглядываюсь назад и не устаю поражаться их мягкой тактичности, с которой они снова и снова выслушивали наши заявления и признания, казавшиеся им, должно быть, совершенно отвратительными.

С трогательной серьезностью она объяснила, что, как я и предполагал, поначалу каждая женщина рожала пятерых детей, и на волне их общего желания возродить свою нацию это продолжалось несколько веков, пока не настало время, когда необходимость в ограничениях встала особенно остро. Это было ясно всем, и все были заинтересованы в поиске решения.

С тем же энтузиазмом, с каким они развивали свой удивительный дар, они решили научиться его контролировать, и несколько поколений женщин посвятили все усилия изучению этой возможности.

– Пока мы разбирались с этим, пришлось ввести продовольственные пайки, – сказала она. – Но в итоге мы разобрались. Понимаешь, когда приходит время вынашивать ребёнка, женщина испытывает сильнейший душевный подъём – всё её существо замирает в восторженном ожидании и подчиняется одной цели – родить. Мы научились подходить к этому периоду с величайшей осторожностью. И очень часто молодые женщины, никогда ранее не рожавшие, добровольно отказывались от материнства. Когда приходило их время и в них зрела глубокая внутренняя потребность родить ребенка, они начинали заниматься активным трудом – физическим и умственным; но основное утешение они находили в уходе и заботе за уже рождёнными детьми.

Она замолчала. Её мудрое милое лицо преисполнилось искренней нежности и благоговения.

– Вскоре мы осознали, что материнская любовь может проявляться по-разному. Думаю, наши дети так... так горячо любимы – всей страной, всеми нами, – потому что у нас – ни у кого из нас – больше нет возможности рожать столько детей, сколько нам бы хотелось.

Бесконечная грусть послышалась мне в этой фразе.

– В нашей жизни много горьких и несправедливых вещей, – сказал я, – но это положение представляется мне невыносимо печальным – целая нация несостоявшихся матерей!

Но она улыбнулась своей глубокой, спокойной улыбкой и сказала, что я всё понял совсем не так.

– Каждая из нас лишена определённых личных радостей, – сказала она, – но не забывай, что у нас здесь миллион детей, которым нужны любовь и забота – и все они наши дети.

Это было выше моего понимания. Целая нация женщин говорит о любви ко всем детям, как к своим! Впрочем, наверное, то же самое сказали бы муравьи и пчёлы – а может, так они и говорят.

И тем не менее всё было именно так, как она рассказала.

Когда женщина решала стать матерью, она позволяла своей внутренней жажде материнства взять верх, и тогда свершалось чудо деторождения. Когда же она отказывалась от материнства, всё, что ей нужно было сделать, – это перестать об этом думать и наполнить свое сердце любовью к другим детям.

Допустим, в нашем мире дети – ну то есть несовершеннолетние – это примерно три пятых населения; здесь же они составляют лишь одну треть или даже меньше. Но какой заботой их окружают! Ни наследник престола, ни единственный ребёнок миллионера, ни долгожданный сын немолодых родителей – никто не мог бы сравниться с детьми Женландии по уровню обожания.

К этой теме я ещё вернусь, а пока же позволю себе закончить своё небольшое исследование.

Им удалось эффективно снизить прирост населения, чтобы страна могла дать всем жителям самое лучшее для комфортной и полной жизни – у каждого было достаточно пространства, воздуха и даже возможностей для уединения.

А затем, поскольку население было ограничено в количестве, они принялись работать над его качеством. И эта работа велась беспрестанно около пятнадцати столетий. Стоит ли удивляться тому, какие прекрасные здесь люди?

Физиология, гигиена, санитария, физическая культура – в этих сферах всё давно было доведено до совершенства. Болезни были искоренены практически полностью, в результате чего некогда высокие достижения в том, что мы называем медицинскими науками, были утрачены и перешли в ряд забытых дисциплин. Это была чистокровная, сильная нация, обеспечившая себе постоянно высокий уровень жизни, ухода и благополучия.

Что касается психологии – едва ли что-то изумляло и восторгало нас сильнее, чем их повседневные знания в этой области и применение этих знаний на практике. Чем больше мы узнавали об этом, тем выше ценили то утончённое мастерство, с которым нас, чужаков неизвестной расы, незнакомого противоположного пола, с самого начала понимали и принимали.

Обширные, глубокие, всесторонние знания позволили им сформулировать и решить проблему образования с применением методов, о которых я надеюсь рассказать позже. Сравнивать наших среднестатистических отпрысков с их детьми, окружёнными любовью всей нации, – это как сравнивать перекати-поле с идеально выведенными и умело взращёнными розами. При этом «взращёнными» дети совсем не казались – это стало их естественным состоянием.

Этот народ, планомерно укреплявший свой умственный потенциал, силу воли и социальную общность, много веков с неизменным успехом развивал сферу наук и искусств – в том виде, в каком они их понимали.

И в этот дивный, тихий край, в страну мудрых, добрых, сильных женщин явились мы со своим чувством превосходства; ну а теперь, когда мы были обучены и обузданы в достаточной степени, чтобы считаться безопасными, нас наконец повезли смотреть страну и знакомиться с её жительницами.

Глава 7. Дорога к смирению

Теперь, когда мы были признаны обученными и обузданными, а значит, способными управляться с ножницами, нам их выдали, и мы постарались привести себя в порядок. Аккуратно подстриженная бородка, безусловно, гораздо удобнее. Бритв, разумеется, нам предоставить не смогли.

– Здесь так много пожилых женщин, что уж бритвы-то можно было ожидать увидеть, – усмехнулся Терри, на что Джефф заметил, что раньше никогда не видел у женщин полного отсутствия растительности на лице.

– Мне кажется, отсутствие мужчин каким-то образом сделало их в этом отношении более женственными, – сказал он.

– Ну разве что действительно лишь в этом отношении, – неохотно согласился Терри. – Никогда не встречал менее женственного общества. Один ребёнок на женщину – этого, видимо, недостаточно для воспитания того, что я называю материнской нежностью.

Понятие материнской нежности означало для Терри привычную картину – младенец на руках, семеро по лавкам и полная погружённость матери в заботы о своих детях. Материнство же, преобладавшее в обществе, влиявшее на все виды деятельности и искусства, обеспечивавшее полную защиту всем детям и снабжавшее их идеальным уходом и обучением, в глазах Терри не имело к материнской нежности никакого отношения.

Здешняя одежда давно стала нам привычной. Она была не менее, а во многом даже более удобной, чем наша, и уж точно выглядела куда лучше. Система карманов была оптимальной – верхние комбинезоны были буквально усыпаны ими. Карманы были расположены очень удобно – до каждого легко дотянуться, но телу они при этом не мешали, а пошиты были так, чтобы, с одной стороны, укрепить ткань, а с другой – украсить её дополнительными декоративными швами.

Это, как и многое другое, что нам ещё предстояло увидеть, было проявлением практической смекалки и тонкого художественного вкуса, не обременённого, насколько можно было судить, какими-либо вредными влияниями.

Первым шагом к нашей относительной свободе стала поездка по стране – на этот раз без охранных команд, лишь с нашими личными наставницами, с которыми мы прекрасно ладили. Джефф говорил, что любит Заву, как свою родную тётушку – «только она гораздо приятнее, чем любая из встречавшихся мне тётушек»; мы с Сомель вообще были неразлейвода и давно стали лучшими друзьями; а вот за Терри с Моадин наблюдать было очень забавно. Она была с ним вежлива и терпелива, но то были терпение и вежливость, каковые проявлял бы выдающийся человек – скажем, умелый и опытный дипломат – в отношении школьницы. Она сдержанно молчала в ответ на его неуместные вспышки эмоций; она добродушно смеялась не только вместе с ним, но, как мне часто казалось, и над ним, хотя всегда была безукоризненно вежлива; она задавала невинные вопросы, отвечая на которые он почти всегда говорил больше, чем собирался, – мы с Джеффом находили это весьма занятным.

И он, казалось, не замечал её скрытого превосходства. Если она прекращала спор, он всегда был уверен, что заставил её замолчать, а если она смеялась, обычно относил это на счёт собственного остроумия.

Мне было тяжело признавать, насколько сильно Терри упал в моих глазах. Уверен, что Джефф боролся с похожими чувствами, но мы никогда не говорили об этом. Дома мы невольно сравнивали его с другими мужчинами, и хотя нам были известны его недостатки, всё же он не сильно отличался от остальных. Достоинств у него тоже было много, и они всегда перевешивали изъяны. С женщинами – нашими женщинами – он всегда был на высоте и явно пользовался у них популярностью. Даже если его привычки были всем известны, никто не предъявлял ему претензий, а в некоторых случаях репутация так называемого весельчака, казалось, лишь придавала ему шарма.

Но здесь, на фоне затаённой мудрости и спокойного, сдержанного нрава этих женщин, рядом с вечно благостным Джеффом и моей скромной персоной, Терри очень сильно выделялся. Выделялся не как «мужчина среди мужчин» и не как мужчина среди, как бы это сказать... «представительниц женского пола», его исключительная мужественность лишь подчеркивала их исключительную женственность. Но здесь он как будто совершенно не вписывался в общую картину.

Моадин была рослой женщиной, обладавшей большой силой, которую не было нужды демонстрировать. Взгляд у нее был спокойный и внимательный, как у фехтовальщика. Со своим подопечным она поддерживала хорошие отношения, но вряд ли кто-то ещё, даже в этой стране, справился бы с этой задачей столь же достойно.

За глаза он называл её «Мод» и говорил, что она «хорошая, но немного медлительная», в чём был совершенно не прав. Стоит ли говорить, что наставницу Джеффа он называл «Ява», а иногда «Мокка» или просто «Кофе», а когда был особенно не в духе – «Цикорий» или даже «Постум»^[16]. Сомель же удалось избежать этого его юмора – лишь изредка он довольно вымученно называл её «Сом ел».

– У вас у всех что, только одно имя? – однажды спросил он, когда нас представили группе женщин с приятными диковинными именами из нескольких слогов – как и у всех, кого мы знали.

– Да, одно, – ответила Моадин. – Но у многих есть ещё одно, описательное, которое даётся в течение жизни. Такие имена нужно заслужить. Иногда, если женщина прожила удивительную и наполненную жизнь, оно меняется или к нему добавляются новые элементы. Такое имя у нашей Матери-Земли – у вас, полагаю, она была бы президентом или королевой. Её с детства звали Мера, то есть «мыслительница». Позднее к её имени прибавили частицу «Ду» – Ду-Мера – мудрая мыслительница, а теперь она известна как О-Ду-Мера, великая и мудрая мыслительница. Вы с ней ещё познакомитесь.

– Никаких фамилий, значит, нет? – настойчиво и довольно надменно спросил Терри. – Или родовых имён?

– Нет, зачем они нам? Все мы ведём род от одного предка, и на самом деле мы одна семья. Наша история началась относительно недавно, что даёт нам хотя бы это преимущество.

– Но разве не всякая мать хочет, чтобы ребёнок носил её имя? – спросил я.

– Нет, а зачем? У ребёнка есть свое имя.

– Ну, для распознавания... чтобы было понятно, чей это ребенок.

– Мы ведём подробные записи, – сказала Сомель. – Каждая из нас знает свою родословную вплоть до Матери-прародительницы. На то есть множество причин. Но знать, кому именно принадлежит ребёнок, – зачем это нужно?

И здесь нам снова, как и много раз прежде, довелось почувствовать разницу между материнским и отцовским складом ума. Элемент личной гордости здесь, казалось, совершенно отсутствовал.

– А как насчёт других ваших произведений? – спросил Джефф. – Вы их не подписываете? Книги там или статуи?

– Конечно, подписываем – с радостью и гордостью. Не только книги и статуи, но и любые другие работы. Небольшие подписи с названиями вы увидите на домах, на мебели, а иногда и на посуде. Потому что иначе всё забывается, а мы бы хотели помнить, кому нужно быть благодарными.

– Вы говорите так, будто это делается для удобства потребителя, а не из гордости производителя, – сказал я.

– И для того, и для другого, – ответила Сомель. – Мы действительно гордимся своей работой.

– Но почему не детьми? – спросил Джефф.

– Детьми мы очень гордимся! Чрезвычайно! – с жаром сказала она.

– Так почему не подписываете? – с торжествующим видом спросил Терри.

Моадин повернулась к нему с лукавой улыбкой.

– Потому что здесь конечный продукт не является чьей-то личной собственностью. Когда они ещё младенцы, мы действительно иногда называем их, например, Лато Эссы или Амель Новины, но лишь в разговоре, описательно. В записях, конечно, ребёнок числится в своем роду матерей, но в личном обращении это всегда Лато или Амель, без упоминания предков.

– Но хватает ли у вас имён, чтобы давать новое каждому родившемуся ребенку?

– Да, безусловно – в пределах ныне живущего поколения.

Затем они спросили, как мы даём имена, и услышали, что «мы» поступаем так-то, но при этом другие народы применяют свои методы. Они поинтересовались, какой метод признан наилучшим, и нам пришлось признать, что, насколько нам известно, таких исследований не проводилось, и каждый народ следует своей традиции, искренне считая её превосходящей все другие и презирая или просто игнорируя то, что заведено в этом плане у других.

В этой женской стране наиболее яркой отличительной чертой всех их институций была рациональность. Погружаясь в записи, чтобы проследить развитие любого здешнего начинания, больше всего я поражался именно этому – сознательным усилиям сделать его совершенным.

Ещё на самом раннем этапе они осознали ценность улучшений, легко сделали вывод о том, что возможность для них есть всегда, и принялись активно развивать два склада ума – критический и изобретательный. Тем, кто с рождения проявлял склонность к наблюдениям, предположениям и разграничениям, помогали развить эти способности, в то время как высшие руководительницы посвящали всё своё время изучению тех или иных отраслей работы для их дальнейшего усовершенствования.

В каждом поколении обязательно рождался выдающийся ум, способный обнаруживать недостатки и указывать на необходимость изменений, и тогда к делу приступала группа изобретателей, чьи особые способности применялись к анализу и решению выявленной проблемы.

К тому времени мы уже научились не начинать дискуссию о чём-либо, не подготовившись сперва к ответам на вопросы о наших собственных методах, поэтому я не спешил распространяться на тему сознательного совершенствования. Мы не готовы были продемонстрировать, что превзошли их в этом.

У нас – по крайней мере, у меня с Джеффом – росло восхищение преимуществами этой необычной страны, её достижениями и методами управления. Терри же по-прежнему был настроен весьма критично. Мы считали, что это всё из-за его нервозности. Уж больно часто он раздражался.

Самой заметной особенностью этой земли было то, насколько идеально здесь было выстроено снабжение продуктами питания. Это мы заметили ещё во время своей первой прогулки по лесу, даже во время первого полёта над ним. Теперь же мы получили возможность своими глазами увидеть тот восхитительный сад и узнать о том, что и как в нём выращивается.

Вся страна была размером с Голландию – где-то десять-двенадцать тысяч квадратных миль. А на лесистых склонах могучих гор без труда уместилось бы ещё несколько Голландий. Население составляло около трёх миллионов человек – это не очень много, но всем был обеспечен высокий уровень жизни. Три миллиона – вполне достаточно для развития внутреннего многообразия, и местные жительницы действительно различались между собой, причём гораздо сильнее, чем мы поначалу предполагали.

Терри настаивал, что в условиях партеногенеза они должны быть похожи друг на друга, как муравьи или тли; он считал, что их видимые различия лишь доказывают наличие рядом мужчин.

Но когда в наших поздних, более откровенных беседах мы спросили женщин о том, как они объясняют столь яркие отличия при отсутствии перекрёстного оплодотворения, они рассказали, что относят это на счёт особых методов воспитания, поощряющих малейшие склонности отличаться, и, частично, на счёт законов мутации. Это обнаружилось при работе с растениями, а затем полностью подтвердилось на примере людей.

Физически они были больше похожи друг на друга, чем мы, в силу отсутствия здесь людей с болезнями или избыточным весом. Все они были высокими, сильными, здоровыми и красивыми как раса, но при этом сильно различались между собой чертами, цветом кожи и поведением.

– Но ведь самый важный рост происходит в умах – и в том, что мы создаём, – говорила Сомель. – Сопровождается ли ваше физическое разнообразие таким же разнообразием идей, чувств и продуктов созидания? И если люди похожи, значит ли это, что они похожи и с точки зрения их внутреннего мира и творчества?

Прежде чем ответить на этот вопрос, мы довольно сильно сомневались и склонились в конце концов к тому, что чем заметнее физические различия, тем больше возможностей для совершенствования.

– Похоже, что это действительно так, – сказала Зава. – То, что в самом начале мы лишились половины нашего маленького мира, всегда представлялось нам катастрофой. Наверное, это одна из причин наших настойчивых стремлений к осознанному улучшению.

– Но ведь приобретенные признаки не наследуются, – заявил Терри. – Вейсман^[17] это доказал.

Наши безапелляционные заявления они никогда не оспаривали, лишь делали заметки.

– Если это так, то наше развитие обусловлено либо мутациями, либо исключительно воспитанием, – с серьёзным видом продолжила Зава. – Ведь мы действительно совершенствуемся. Возможно, эти высшие качества перешли к нам от матери-прародительницы, а продуманное воспитание позволило им раскрыться, и все наши персональные различия регулируются небольшими вариациями в предродовом периоде.

– Я полагаю, что они, скорее, кроются в накопленном культурном опыте, – предположил Джефф. – И в том, каких удивительных успехов вы достигли в психическом развитии. Мы крайне мало знаем о методах воспитания души, а вы, похоже, освоили их в полной мере.

Как бы то ни было, они, безусловно, демонстрировали более высокий уровень активного интеллекта и поведения, чем мы до сих пор могли себе представить. Зная по собственному опыту нескольких людей, которые проявляли такую же деликатную вежливость и были столь же приятны в общении – по крайней мере, в тех случаях, когда этикет не позволял им иного, – мы предположили, что наши спутницы были тщательно отобраны для взаимодействия с нами. Со временем мы стали всё больше восхищаться тем, что подобные утончённые манеры были здесь результатом совершенствования и воспитания, что люди рождались и росли с ними и что для них это было так же естественно и привычно, как кротость голубей или предполагаемая мудрость змей.

Что же до силы интеллекта – эта их особенность была для меня наиболее впечатляющей и, признаюсь, наиболее ранящей. Вскоре мы перестали высказываться об этом и других аспектах, которые были для них настолько очевидными и само собой разумеющимися, что это рождало неприятные вопросы о ситуации у нас дома.

Как нельзя нагляднее это проявилось в вопросе обеспечения продовольствием, что я и попытаюсь сейчас описать.

Возведя культуру земледелия на высший уровень, тщательно рассчитав количество людей, которым может быть обеспечена комфортная жизнь на ограниченной территории, и затем сократив население до нужной численности, они могли бы остановиться на достигнутом. Но они так не считали. Для них страна была единым целым – это был их дом. И сами они были единым целым, группой единомышленниц, мыслящих категориями общества. Их восприятие времени не ограничивалось надеждами и помыслами отдельного человека, а потому все планы усовершенствований, которые они составляли и выполняли, обычно были рассчитаны на столетия вперёд.

Я никогда не слышал – и с трудом мог себе представить, – чтобы человек брал на себя труд осознанно засадить все лесные угодья разными видами деревьев. А для них это было в порядке вещей, как вспахать некачественный газон и засеять его заново. Теперь каждое дерево приносило плоды – и притом съедобные. Одно дерево, которым они особенно гордились, изначально вообще не давало плодов – по крайней мере, съедобных для человека, – но было таким красивым, что его решили сохранить. Девятьсот лет они работали над скрещиванием, и вот оно стояло перед нами – удивительное, живописное дерево, которое теперь давало обильный урожай питательных семян.

Они быстро поняли, что из всех плодовых растений им подходит именно дерево. Деревья не требовали тщательного возделывания почвы и давали больше плодов на единицу площади, при этом помогая сохранить и обогатить землю.

Сезонные культуры выращивались здесь так же умело, поэтому урожаи фруктов, орехов, злаков и ягод собирались практически круглый год.

В горных районах страны, у отрогов скал, бывали настоящие снежные зимы. В юго-восточной части, где расположилась широкая долина с озером, образованным подземными водами, климат был похож на калифорнийский, и здесь в изобилии росли цитрусовые, инжир и оливы.

Особенно меня впечатлила их система удобрений. В этом крошечном обособленном мире обычный народ уже давно бы вымер от голода или был бы вынужден вести ежегодную борьбу за существование. Но эти умелые культиваторы разработали идеальную схему подпитки почвы всем, что из неё вырастало. Все остатки пищи, растительные отходы лесозаготовок или текстильного производства, твёрдые отходы из сточных вод, должным образом очищенные и соединённые, – всё, что давала людям земля, вновь уходило в неё.

В результате почва оставалась здоровой, как в любом ухоженном лесу, и вместо неуклонного истощения, каковое часто наблюдается в других частях света, её плодородие лишь повышалось.

Впервые увидев это, мы разразились такими восторженными комментариями, что они очень удивились – мол, стоит ли так восхвалять заурядные проявления здравого смысла – и спросили, какие методы используем мы. С некоторым трудом нам удалось... скажем так... отвлечь их, сославшись на количество нашей земли и на ту, признаться, небрежность, с которой мы пожинали её плоды.

Ну то есть мы думали, что нам удалось их отвлечь. Позже я узнал, что помимо подробных и тщательных записей всего, о чём мы рассказывали, они составляли что-то вроде таблицы-диаграммы, в которую заносили – и затем изучали – не только то, что мы говорили, но и то, от чего пытались уклониться. Для этих опытных педагогов не составило большого труда получить весьма точное представление о нашей жизни – в самых разных её областях. Если же наблюдения в какой-то области приводили к ужасным выводам, они всегда предоставляли нам кредит доверия, оставляя эту тему открытой для дальнейшего изучения.

Некоторые вещи, которые мы привыкли считать совершенно естественными или же обусловленными слабостями человека, они считали невозможными; к тому же, как я уже упоминал, мы втроем заключили молчаливый пакт о неразглашении бесчисленных социальных неурядиц, происходивших у нас дома.

– Чёрт бы побрал эти бабушкины умы! Где им понять мир мужчин! Они же не люди, а просто стайка да-да-дамочек! – говорил Терри после того, как ему пришлось признать правду об их партеногенезе.

– Хотел бы я, чтобы наши дедушкины умы работали так же, – сказал Джефф. – Ты правда считаешь, что наш мир, с его бедностью, болезнями и всем остальным, говорит в нашу пользу? А здесь царят покой и изобилие, красота и благополучие, доброта и интеллект. Прекрасная нация, как по мне.

– Недостатки у них тоже есть, точно вам говорю, – настаивал Терри, и мы, отчасти для самооправдания, принялись тщательно их выискивать. До прибытия сюда мы постоянно обсуждали эту тему, когда вели досужие беседы о воображаемой «женской» стране.

– Допустим, существует страна, где живут одни женщины, – в который раз говорил Джефф. – Какими они будут?

И мы уверенно заявляли, что совместная жизнь большого количества женщин неизбежно окажется полна ограничений, изъянов и пороков. Мы ожидали, что они будут подвержены так называемому женскому тщеславию – «кругом рюшечки и оборочки», но выяснилось, что они создали одежду более совершенную, чем китайское платье, которая при желании может превратиться в изысканный и богато украшенный наряд, но при этом всегда останется практичной, удобной и со вкусом пошитой.

Мы ожидали увидеть унылую монотонность и покорность обстоятельствам, а обнаружили смелые социальные начинания, во многом превосходящие известные нам, вкупе с достижениями науки и техники, ничем не уступающими нашим.

Мы ожидали столкнуться с мелочностью, а обнаружили общественную сплочённость, на фоне которой наши нации ведут себя как своры драчливых детей, к тому же недалёких.

Мы ожидали увидеть зависть, а обнаружили глубокую сестринскую привязанность и непредубеждённость мышления – качества, равных которым мы не знали.

Мы ожидали увидеть истеричек, а обнаружили здоровых и энергичных людей, уравновешенных и спокойных, которым, как мы ни пытались, невозможно было объяснить, например, ту же нашу привычку сквернословить.

Даже Терри пришлось признать это, хотя он всё равно убеждал нас в том, что вот уже очень скоро мы увидим и другие их стороны.

– Это же логично, разве нет? – говорил он. – Всё здесь чертовски неестественно, и я бы даже сказал, невозможно, если бы сам тут не находился. А неестественное состояние должно вылиться в неестественные последствия. Мы ещё насмотримся тут всяких ужасов, помяните моё слово. Мы ведь даже не знаем, как тут поступают с преступницами, с умственно отсталыми и пожилыми. Согласитесь, таких людей мы вообще тут не видели! Что-то здесь нечисто!

А поскольку мне тоже это казалось странным, я взял быка – точнее, корову! – за рога и спросил об этом Сомель.

– Во всём этом совершенстве должен быть какой-то изъян, – без обиняков заявил я ей. – Не может быть, чтобы у трёх миллионов человек не было недостатков. Мы очень хотим понять, как здесь всё устроено. Помоги нам в этом, пожалуйста! Расскажи о худших, на твой взгляд, качествах вашей уникальной цивилизации.

Мы сидели в тенистой беседке в одном из их райских плодоносящих садов. Перед нами стояла тарелка с фруктами – мы только что прекрасно пообедали. С одной стороны от нас простирались пышные, изобильные луга, с другой был сад со столиками, расставленными на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы обеспечить уединение. Должен заметить, что при всех мерах контроля численности населения в этой стране нигде не было толп. Солнце, свежий ветер, простор – повсюду ощущалась атмосфера свободы и раздолья.

Сомель оперлась подбородком на ладонь, поставив локоть на низкую стену беседки, и окинула взглядом свой дивный край.

– Конечно, у нас есть недостатки – у каждой из нас, – сказала она. – В каком-то смысле можно сказать, что сейчас мы имеем больше, чем наши предки, а значит, наш идеал совершенства отодвигается всё дальше. Но мы не унываем, ведь, согласно записям, улучшений мы действительно добились, причём значительных.

В самом начале, пусть мы и произошли от особенно добродетельной матери, мы унаследовали черты множества предыдущих поколений. И иногда проявлялись самые нежелательные из них, вызывая большую тревогу в обществе. Но вот уже шестьсот, наверное, лет, как у нас не было тех, кого вы называете «преступниками».

Конечно, мы все силы положили на то, чтобы с помощью воспитания и селекции искоренить низменные качества в человеке.

– Селекцией? – спросил я. – Это как? С помощью партеногенеза?

– Если девушка, демонстрирующая недостойные качества, была способна осознать социальную ответственность, мы взывали к этому и просили её отказаться от материнства. К счастью, немногочисленные носительницы худших качеств были лишены способностей к воспроизведению. Но если среди этих качеств был непомерный эгоизм, женщина зачастую считала, что имеет право рожать детей, и даже была уверена, что её дети будут лучше, чем другие.

– Понимаю, – сказал я. – Она бы и воспитывала их с этой точки зрения.

– Такого здесь не позволялось, – тихо ответила Сомель.

– Не позволялось? – спросил я. – Матери не позволялось воспитывать собственного ребёнка?

– Конечно, нет, – ответила Сомель. – Если она не подходила для этой высшей роли.

Эти слова сильно пошатнули мои предыдущие убеждения.

– Но я думал, что для каждой из вас материнство...

– Материнство – да, то есть женская функция деторождения. Но воспитание – наше самое высокое искусство, и к этой роли допускаются лишь лучшие из лучших.

– Воспитание? – Я снова ничего не понимал. – Но я сейчас не о воспитании, а о том, что материнство – это не только способность к деторождению, но и забота о ребёнке.

– Забота о ребёнке включает воспитание, и этот процесс мы доверяем лишь тем, кто подготовлен к нему наилучшим образом, – повторила она.

– То есть вы отлучаете ребёнка от матери? – в ужасе вскричал я, охваченный подозрениями, о которых говорил Терри: в этой стране сплошных достоинств где-то наверняка скрываются изъяны.

– Как правило, нет, – терпеливо объяснила она. – Понимаешь, почти каждая женщина считает материнство высшим благом. Любая девушка мечтает стать матерью, для нас это невыразимая радость, великая честь, нечто исключительно глубинное, очень личное и самое драгоценное. А сфера воспитания детей здесь так хорошо изучена и настолько искусно и виртуозно применяется на практике, что чем сильнее наша любовь к детям, тем меньше мы хотели бы доверять этот процесс неумелым рукам – даже своим собственным.

– Но материнская любовь... – начал я.

Она изучающе оглядела моё лицо, пытаясь подыскать более подходящие примеры.

– Вот вы рассказывали нам о своих зубных врачах, – наконец сказала она. – О занятных людях с узкой специальностью, которые всю жизнь ставят пломбы другим людям, иногда даже детям.

– Да, и что? – сказал я, не понимая, к чему она клонит.

– Разве у вас материнская любовь побуждает женщин самостоятельно ставить пломбы своим детям? Они хотят это делать?

– Конечно, нет, – запротестовал я. – Ведь это высокоспециализированный труд. А заботиться о ребёнке может любая женщина, любая мать, разве нет?

– Мы так не считаем, – спокойно ответила она. – У нас эта почётная функция доверяется лишь самым компетентным, и большинство наших девушек всей душой стремятся попасть в число избранных. Уверяю тебя, этим занимаются только самые достойные.

– Но бедная мать... у которой отняли ребёнка...

– Нет, что ты, – заверила она. – Детей ни у кого не отнимают. Это по-прежнему её ребёнок, он рядом с ней, он для неё не потерян. Но она не воспитывает его одна. Ей помогают другие, и она точно знает, что эти женщины в своих умениях превзошли остальных. А знает она это, потому что училась, как и они, готовилась, как и они, и признаёт их превосходство. И в интересах ребёнка она рада доверить воспитание тем, кто действительно в этом преуспел.

Тогда она меня не убедила. К тому же это были лишь слова: что такое материнство в Женландии, нам ещё предстояло увидеть.

Глава 8. Девушки Женландии

И вот наконец сбылась мечта Терри. Нас начали приглашать – всегда исключительно любезно и оставляя нам право выбора – выступать перед широкой аудиторией и группами девушек.

Помню, как мы готовились к первой такой встрече – как тщательно выбирали одежду, как приводили в порядок бороды и стрижки, пользуясь подручными средствами. Терри, в частности, был так привередлив насчет формы своей бороды и с такой критикой обрушивался на все наши попытки ему помочь, что мы вручили ему ножницы и пожелали удачи. К тому времени мы свои бороды даже полюбили, ведь лишь они выделяли нас среди этих высоких, дородных женщин с их короткими стрижками и бесполыми костюмами. Среди множества предложенных нарядов каждый выбрал себе одежду по вкусу, а когда мы предстали перед большой аудиторией, оказалось, что мы там самые разодетые, особенно Терри.

Терри являл собой внушительную фигуру; отросшие волосы чуть смягчали его мужественные черты, хоть он и попросил меня постричь его как можно короче; в своей богато расшитой тунике с широким свободным поясом он немного походил на Генриха Пятого. Джефф же напоминал, с кем бы его сравнить... наверное, влюблённого гугенота^[18], и уж не знаю, на кого был похож я сам, только одежда моя была весьма удобной. Когда мне пришлось вернуться к нашим мешковатым доспехам с накрахмаленными воротничками, я с превеликим сожалением осознал, как же всё-таки удобно мы одевались в Женландии.

Мы рассматривали собравшихся, выискивая три знакомых личика, но их нигде не было видно. Вокруг сплошные ряды девушек: спокойных, внимательных, любопытных, жаждущих знаний, готовых ловить каждое наше слово.

Нас попросили провести краткий экскурс – настолько подробный, насколько мы пожелаем – в мировую историю, а затем ответить на вопросы.

– Мы ведь совершенно невежественны, – говорила нам перед этой встречей Моадин. – Мы владеем лишь теми научными сведениями, до которых добрались сами, объединив умы своей маленькой страны. А вы, должно быть, помогаете друг другу, делитесь открытиями по всему миру, совместно двигая прогресс. Несомненно, в ходе этих усилий должна была родиться прекрасная высокоразвитая цивилизация!

Затем Сомель пояснила, что от нас ожидается:

– Не нужно рассказывать всё с самого начала, как вы это делали с нами. Мы подготовили конспект вашей истории, и его с огромным интересом читают по всей стране. Хотите взглянуть?

Мы с радостью согласились – и были просто поражены. Поначалу эти женщины, в силу своего положения лишённые того, что мы считали базовыми знаниями, представлялись нам детьми или дикарями. Но со временем пришлось признать, что их уровень необразованности был таким же, как у Платона и Аристотеля, то есть при этом они обладали развитым умом, вполне сравнимым с умами древнегреческих мыслителей.

Мне не хочется перегружать эти страницы рассказом о том, как нелепы были наши попытки чему-то их научить. Мне больше запомнилось то, чему они научили нас, или хотя бы стремились научить. Тогда же всё наше внимание было сосредоточено не на теме выступления, а на аудитории.

Девушки, сотни девушек, энергичных, с ясными глазами и сосредоточенными юными лицами; они забрасывали нас вопросами, а мы, увы, всё больше терялись, не в состоянии на них ответить.

Наши наставницы, сидевшие рядом с нами и иногда помогавшие прояснить тот или иной вопрос или – гораздо чаще – ответ, заметили это и вскоре завершили официальную часть мероприятия.

– Наши девушки будут рады познакомиться с вами, – сказала Сомель, – и пообщаться лично, если вы не против.

Если мы не против! Да мы с нетерпением ждали этого, о чём тут же и сообщили, и я заметил, что по лицу Моадин пробежала едва заметная улыбка. И уже тогда, в тот день, когда эти любопытные молодые женщины ждали встречи с нами, – я вдруг спросил себя: «А какова их точка зрения? Что они думают о нас?» Об этом мы узнали немного позже.

Терри с восторгом нырнул в группу девушек, как пловец, давно не видевший моря. Джефф, на одухотворённом лице которого отражался не меньший восторг, отнёсся к этому как к таинству. Мой же пыл слегка остудила моя последняя мысль, и я изо всех сил старался ничего не пропустить. Я успевал следить за Джеффом, хотя меня, как и остальных, обступили с вопросами любопытные юные леди. Я видел, как потянулись к нему те девушки, которым пришлись по душе его чинная вежливость и благоговейный взгляд, тогда как остальные – должно быть, более сильные духом – покинули его группу и присоединились к собравшимся вокруг меня и Терри.

Я поглядывал на Терри с особым интересом, зная, как долго он ждал этого момента и каким неотразимым всегда был среди женщин дома. И я заметил, пусть и мельком, что его обходительность и властность, казалось, раздражали слушательниц, его слишком откровенные взгляды вызывали скрытое негодование, а комплименты встречались с недоумением и досадой. Иногда кто-то из девушек заливался краской, но не потупив взор и смущаясь, а разозлившись и резко вскинув голову. Одна за другой они разворачивались и покидали его группу, пока вокруг не осталась лишь небольшая кучка любопытствующих, выглядевших наименее «по-девичьи».

Поначалу Терри казался весьма довольным, считая, что производит прекрасное впечатление, а затем, бросив взгляд на нас с Джеффом, явно начал чувствовать себя всё менее и менее уверенно.

Что до меня, то я был приятно удивлён – на родине я никогда не был «популярен». У меня были подруги, но нас связывала лишь добрая дружба, и только. К тому же они были из одного со мной круга и вокруг них не вились поклонники. Но здесь я с изумлением обнаружил, что окружившая меня группа женщин была самой многочисленной.

Конечно, сейчас мне приходится изрядно обобщать и описывать те чувства издалека, но впечатления, произведённые нами в тот вечер, хорошо показывают, как нас в целом восприняли девушки Женландии. Вокруг Джеффа собрались наиболее... как бы это сказать... сентиментальные, хотя это слово не в полной мере их характеризует. Менее практичные, что ли. Девушки с художественными наклонностями – преподавательницы или служительницы нравственных наук.

С Терри осталась довольно боевитая группа: любознательные, не слишком чувствительные девушки, ценившие проницательность и логику, то есть такие, которые нравились ему меньше всего; ну а моя популярность оказалась настолько велика, что я даже начал задирать нос. Терри это приводило в ярость, хотя едва ли стоит его в этом винить.

– Девушки, тоже мне! – бушевал он по окончании встречи, когда мы вновь остались втроём. – И это вы называете девушками!

– Я их называю прекраснейшими девушками, – сказал Джефф, обратив к нему мечтательный и довольный взгляд своих голубых глаз.

– А ты как их называешь? – осторожно поинтересовался я.

– Да просто мальчишки! Обыкновенные мальчишки, большинство из них. К тому же задиристые и неприятные. Недоверчивые, нахальные юнцы. Никакие не девушки.

Он был резок и зол, а ещё, думаю, он нам немного завидовал. Выяснив впоследствии, что именно им в нём не нравилось, он стал вести себя по-другому, и общение наладилось. Иначе у него ничего бы не вышло. Ведь несмотря на его реакцию, это всё же были девушки, и других здесь не водилось. И конечно, среди прочих мы всегда выделяли трёх наших старых знакомых, общение с которыми вскоре и возобновили.

Когда же дело дошло до ухаживаний, а оно дошло до них довольно скоро, наиболее полно я могу описать лишь свой опыт, хотя мне меньше всего хотелось бы это делать. Кое-что я слышал и от Джеффа, который с благоговением и восхищением распространялся о своих возвышенных чувствах к Селис и о её безграничном совершенстве. Ну а Терри – Терри столько раз пытался начать отношения и получил столько отказов, что к тому времени, когда он решил завоевать сердце Алимы, он был уже гораздо мудрее. Но даже с учётом этого их путь всё равно не был гладким. Они расставались и сходились, ругались и мирились; он бросался искать утешения у другой красотки, но красотка в итоге давала ему от ворот поворот, и он возвращался к Алиме, с каждым разом испытывая к ней всё большую привязанность.

Она никогда ему не уступала. Это была высокая красивая девушка, сильная даже по меркам здешних весьма крепких женщин, с гордо поднятой головой и тёмными пытливыми глазами. Её ровные брови вразлёт напоминали крылья парящего в небе ястреба.

Я же сдружился со всеми тремя, но наиболее тесно – с Элладор, задолго до того как наши чувства переросли в нечто большее для нас обоих.

От неё и от Сомель, которая всегда говорила со мной довольно откровенно, я наконец узнал, что же думают жительницы Женландии о своих гостях.

Они жили спокойно и счастливо в своём обособленном краю, когда в небе над ними раздался стрекочущий рокот нашего биплана.

Его слышали – и видели – все, на много миль вокруг, новость об этом разнеслась по всей стране, и в каждом городе, в каждой деревне были созваны советы.

Вывод был сделан быстро и единодушно:

«Это выходцы из другой страны. Возможно, мужчины. Явно высокоцивилизованные. Несомненно, владеющие ценными знаниями. Могут быть опасны. По возможности – захватить; по необходимости – обуздать и обучить. Это потенциальный шанс на возрождение нации, основанной на двуполых отношениях».

Они нас не боялись: три миллиона высокоразвитых женщин – или два, считая только взрослых, – не станут бояться троих молодых мужчин. Это для нас они были «женщинами», и мы по определению считали их боязливыми, но вот уже две тысячи лет у них не было прямых угроз, и более тысячи лет назад они полностью избавились от чувства страха.

Мы думали – по крайней мере, Терри, – что сможем выбирать из них. А они решили – крайне осторожно и дальновидно, – что смогут выбрать кого-то из нас, если мы им подойдём.

Всё то время, пока мы находились на обучении, к нам приглядывались, нас анализировали, о нас составляли отчёты, и вся собранная информация широко распространялась во все уголки страны.

В течение многих месяцев все девушки Женландии скрупулёзно изучали доступные им данные о нашей стране, нашей культуре и наших личных качествах. Неудивительно, что на их вопросы было так трудно отвечать. Но когда нас наконец вывезли в свет и – не побоюсь этих нелестных слов, раз уж они отражают действительность – выставили на всеобщее обозрение, вынужден с сожалением признать, что никто не бросился нас «расхватывать». Бедняга Терри полагал, что уж теперь-то его мечта станет явью и он сможет насладиться всем цветом «девичьего сада розовых бутонов»^[19], и что же? Вместо этого розовые бутоны внимательно разглядывали и придирчиво оценивали нас самих.

Им было очень любопытно, они проявляли живой интерес, но не того интереса мы ждали.

Чтобы понять их отношение, нужно помнить о том, что их объединяло исключительное чувство сплочённости. Они не выбирали себе возлюбленного, ведь о любви они не имели никакого представления – точнее, о любви между полами. Эти девушки, для каждой из которых материнство было путеводной звездой, главнейшим предназначением, преобладавшим над всем личным; девушки, которые всю жизнь ждали материнства как величайшего таинства и готовились таким образом исполнить высший общественный долг, – эти девушки вдруг получили возможность круто изменить свою судьбу и вернуться к прежнему устройству природы, основанному на двуполых отношениях.

Этот основополагающий интерес граничил с бесконечным, абсолютно бескорыстным любопытством в отношении нашей цивилизации – оно рождалось в умах, на фоне которых мы мыслили как школьники.

Вряд ли стоит удивляться, что наши лекции не имели успеха, и уж точно неудивительно, что наши авансы – по крайней мере, таковые со стороны Терри – воспринимались столь неприязненно. Причина же моего относительного успеха поначалу вовсе не потешила мою гордость.

– Ты нравишься нам больше других, – сказала Сомель, – потому что ты больше похож на нас.

«Похож на большинство женщин!» – с неудовольствием подумал я, а затем вспомнил, как мало они походили на «женщин» в привычном нам понимании. Сомель улыбалась, словно читала мои мысли.

– Мы прекрасно понимаем, что вы не видите в нас... женщин. Безусловно, в двуполом обществе особенно заметны отличительные черты каждого пола. Но разве в нас нет качеств, выделяющих нас просто как Людей? Именно это я имею в виду, говоря, что ты похож на нас – на нас как на Людей. Нам с тобой легко.

В отношении Джеффа трудность состояла в том, что он проявлял чрезмерную восторженность и галантность. Он идеализировал женщин и всегда стремился «защищать» их или «служить» им. Здешние женщины, однако, не нуждались ни в защите, ни в служении. Они были сильны, в их стране царили мир и достаток, а мы были их гостями, их пленниками, полностью от них зависимыми.

Конечно, мы могли наобещать им кучу земных благ на тот случай, если они решат посетить нашу страну, но чем лучше мы узнавали их край, тем реже у нас возникало желание бахвалиться.

Они с любопытством рассматривали драгоценности и безделушки, которыми снабжал их Терри; передавая их из рук в руки, они интересовались способами их изготовления, а вовсе не ценностью, и обсуждали, в какой музей их стоит поместить, а вовсе не то, кому они должны принадлежать.

Когда мужчина ничего не может предложить женщине, полагаясь лишь на своё личное обаяние, возможности для ухаживаний сильно сокращаются.

Для них в тот момент были важны лишь два вопроса: целесообразность Великой Перемены и степень собственной приспособляемости, необходимой для совершения этого перехода.

И здесь у нас было преимущество, связанное с мимолётным знакомством с тремя шустрыми лесными девами, которое в конечном итоге нас и сблизило.

Взять, к примеру, Элладор. Представьте, что вы попадаете в незнакомую страну и находите её довольно приятной, и даже более чем приятной, а потом видите богатые угодья, перед вами расстилаются сады, удивительные сады, а затем возникают дворцы, полные редких, диковинных сокровищ – неисчислимых, неиссякаемых, а потом впереди встают горы, высокие, как Гималаи, и вот вашему взгляду открывается море.

Она мне понравилась ещё в тот день, когда, повиснув на ветке передо мной, стала называть себя и своих подруг. Я выделил её среди других. Затем, когда мы встретились в третий раз, я обратился к ней как к подруге, и наше знакомство продолжилось. В то время как чрезмерная преданность Джеффа продолжала озадачивать Селис, что лишь отдаляло их совместное счастье, в то время как Терри с Алимой ссорились и расставались, мирились и расходились вновь, мы с Элладор стали близкими друзьями.

Мы бесконечно говорили. Много и подолгу гуляли. Она показывала мне то, что меня интересовало, объясняла нюансы и помогала лучше понять их мир. Благодаря её чуткому уму я все больше проникался духом этой страны, людей Женландии, и всё сильнее восхищался их удивительным внутренним развитием и внешним совершенством.

Я больше не чувствовал себя чужаком или пленником. Возникло ощущение взаимопонимания, самосознания и целеустремленности. Мы могли говорить обо всём на свете. И по мере того, как я всё глубже погружался в её внутренний мир, постигая эту щедрую, нежную душу, наша крепкая дружба превратилась в фундамент для таких невероятных, ярких и полностью меня захвативших ощущений, что я приходил от них в немое изумление.

Как я уже говорил, я не сильно интересовался женщинами, а они – мной, по крайней мере, не в том смысле, в каком с ними общался Терри. Но Элладор...

Поначалу я даже не думал о ней «с этой точки зрения», как это бывает у девушек. Оказавшись в Женландии, я не стремился окружить себя турецким гаремом и не возводил девушек на пьедестал, как это делал Джефф. Элладор мне понравилась просто как друг, и эта дружба пустила глубокие корни. Элладор была прекрасна! Мы проводили много времени вместе. Она учила меня своим играм, а я её – своим; мы развлекались и веселились – бегали, плавали на лодках и в целом вели себя как закадычные друзья.

Шло время, и мне открылся дворец с сокровищами, а потом и далёкие снежные горы. Я и думать не мог, что на земле бывают такие люди – настолько прекрасные. И речь не о таланте. Элладор занималась лесным хозяйством и была в этой сфере одной из лучших, но я сейчас не об этих её способностях. Говоря «прекрасная», я имею в виду «прекрасная во всём». Возможно, если бы я так же близко узнал других здешних женщин, она не показалась бы мне настолько уникальной, хотя даже среди них она стояла особняком. Позже я узнал, что её мать была удостоена чести стать Верховной матерью и бабушкой тоже.

Она рассказывала мне массу всего о своей дивной стране, а я ей – о своей, причём в таких подробностях, что сам иногда удивлялся. Мы стали практически неразлучны. И вскоре нас охватило более глубокое чувство. Душа моя воспарила и расправила крылья. Мир вокруг наполнился смыслом. Мне казалось, что, как никогда раньше, я готов к осознанию, готов к свершениям, готов расти ещё выше – с её помощью. А затем для нас обоих наступило озарение.

Был тихий день, и мы сидели на краю мира, их мира. С высоты смотрели вниз на далёкие сумрачные леса и говорили о земле и небесах, о жизни человека, о моей родине и других краях, о том, что я мог бы и хотел для них сделать...

– Если ты мне поможешь, – сказал я.

Она повернулась и посмотрела на меня добрыми лучистыми глазами, её взгляд утонул в моём, наши руки соединились, и внезапно нас озарила вспышка великого единения – мгновенная, всепоглощающая, не поддающаяся никаким сравнениям.

Селис была смесью голубого, розового и золотого; Алима – чёрного, белого и красного, настоящая красотка. Элладор же была смуглой: волосы тёмные и мягкие, как котиковый мех, кожа чистая и золотистая, чуточку румяная, глаза – карие, меняющие цвет от топазового до бархатисто-чёрного. Все девушки были по-своему прекрасны.

Они увидели нас первыми, далеко внизу, на озере, и разнесли эту весть по стране ещё до того, как мы отправились в свой первый полёт, на разведку. Они видели, как садится наш биплан, побежали за нами по лесу, спрятались на том дереве и – подозреваю, намеренно – своими смешками привлекли наше внимание.

Сменяя друг друга, они сторожили наш задрапированный биплан, а когда было объявлено о нашем побеге, день или два шли за нами, а потом появились, о чём я уже рассказывал. Они претендовали на особую связь с нами, называя нас «своими мужчинами», и когда нам позволили путешествовать по стране и изучать жительниц, пока те изучали нас, мудрые предводительницы признали их притязания.

Но и я, и мои друзья чувствовали, что из миллионов других девушек мы не задумываясь выбрали бы этих.

И всё же «путь истинной любви всегда тернист»^[20], и период ухаживаний был полон самых неожиданных недоразумений.

Я пишу это спустя довольно долгое время, имея за спиной богатый опыт общения как в Женландии, так и, впоследствии, у себя дома, и теперь гораздо лучше понимаю происходившее в тот момент и могу спокойно размышлять о том, что тогда неизменно вызывало удивление и зачастую приводило к маленьким трагедиям.

В большинстве отношений ведущую роль, безусловно, играет притяжение полов. Со временем пара формирует некое товарищество, глубина которого обычно зависит от характеров двух соединившихся людей. Затем, после свадьбы, отношения либо перерастают в многогранную дружбу – самую глубокую, нежную и гармоничную из всех привязанностей, дружбу, над которой мерцает согревающий огонёк любви, – либо процесс идёт в обратном направлении, и тогда любовь угасает, чувства остывают, дружба рушится, и то, что некогда сияло красотой, превращается в пепел.

Здесь же всё было иначе. Полового влечения не было – ну или почти не было. За две тысячи лет этот инстинкт практически выродился, к тому же, как мы помним, тех, кто вдруг проявлял подобные атавистические наклонности, зачастую лишали материнства именно по этой причине.

Но пока существует материнство, остаются и внутренние предпосылки для половых различий, и кто скажет, какие давно забытые чувства, смутные и неизведанные, могли бы пробудиться в материнских сердцах с нашим появлением?

Самым трудным было то, что наши попытки применить привычные подходы осложнялись отсутствием здесь каких-либо «половых традиций». Не было понятных критериев того, что считается «мужским», а что «женским».

Когда однажды Джефф, забрав корзину с фруктами из рук своей возлюбленной, сказал: «Женщина не должна таскать тяжести», Селис с искренним удивлением спросила: «Почему?» Не мог же он посмотреть в глаза этой молодой быстроногой, широкоплечей хозяйке лесов и сказать: «Потому что она слабее». Она не была слабее. Нельзя назвать скаковую лошадь слабой только потому, что она не подходит для гужевой повозки.

Он неуверенно пробормотал что-то о том, что женщины не созданы для тяжёлого труда. А она оглядела поля, где работали женщины, таская огромные камни для новой стены, посмотрела на город, дома в котором были построены женщинами, и на ровную, добротную дорогу, по которой мы шли, а потом на маленькую корзинку, которую Джефф у неё забрал.

– Не понимаю, – добродушно сказала она. – Женщины в вашей стране так слабы, что не унесут такую корзину?

– Таков обычай, – сказал он. – Мы полагаем, что материнство – достаточно тяжёлая ноша, поэтому остальное бремя должны нести мужчины.

– Как это мило! – сказала она, сверкнув голубыми глазами.

– И это везде так? – быстро спросила Алима в своей обычной любознательной манере. – Так поступают все мужчины, во всех странах? Или только в вашей?

– Не стоит так буквально всё понимать, – лениво пропел Терри. – Почему вы не хотите, чтобы вас боготворили, чтобы вам служили? Нам нравится это делать.

– Но вам не нравится, когда мы пытаемся вести себя подобным образом с вами, – ответила она.

– Это совсем другое, – раздражённо сказал он, а услышав «Почему?», нахмурился и отослал её ко мне:

– Философ у нас Ван.

Мы с Элладор давно обсудили между собой такие вопросы, поэтому, когда пора чудес пришла для нас, наши отношения подобными спорами уже не омрачались. Джефф и Селис мы тоже постарались это объяснить. И лишь Терри не желал внимать голосу разума.

Он был безумно влюблён в Алиму и хотел взять её приступом, но в итоге чуть не потерял навсегда.

Понимаете, если мужчина влюбляется в девушку, которая, во-первых, молода и неопытна, во-вторых, воспитана так, что на заднем плане у неё некие пещерные традиции, на втором плане – поэзия и романтика, а на главном – невыразимая надежда и сосредоточенность на единственно важном событии в жизни, девушку, которая, помимо всего прочего, не знает иных надежд и интересов, достойных упоминания, то её, казалось бы, сравнительно легко завоевать неожиданной атакой. И в этом Терри был настоящим мастером. Но как только он прибегнул к этой тактике здесь, Алима и обиделась, и возмутилась так сильно, что приблизиться к ней и повторить попытку он смог лишь через несколько недель.

Чем холоднее она его отвергала, тем сильнее разгоралась его решимость – к серьёзным отказам он не привык. Если он пытался подступиться к ней с лестью, она смеялась ему в лицо; преподносить подарки и другие «знаки внимания» мы не имели возможности, а в ответ на стенания и жалобы на жестокость она лишь задавала рациональные вопросы. У Терри весь этот процесс занял уйму времени.

Не думаю, что она приняла своего странного возлюбленного в той же мере, как приняли нас Селис и Элладор. Слишком уж часто он обижал её и причинял ей боль, и ей постоянно приходилось сомневаться.

Но мне кажется, что в ней сохранились отголоски унаследованного чувства, в связи с чем Терри подходил ей чуть больше, чем кому-либо ещё; к тому же раз уж она решилась на этот эксперимент, отказываться от него ей не хотелось.

Как бы то ни было, со временем три наши пары достигли полного взаимопонимания и торжественно готовились к тому, что для них было неизмеримо важным шагом, серьёзнейшим вопросом и величайшим счастьем, а для нас – неизведанной, непостижимой радостью.

О брачной церемонии им ничего известно не было. Джефф предлагал отвезти их к нам домой, чтобы там венчаться и совершить гражданский обряд, но на это не соглашались ни Селис, ни остальные девушки.

– Мы не можем ожидать, что они бросятся вслед за нами. По крайней мере, сейчас, – благоразумно отметил Терри. – Нужно немного подождать. А пока следует взять их в жёны на их условиях – или вообще забыть об этом. – Это он говорил как человек, в памяти которого не утратили яркости воспоминания о многочисленных отказах.

– Но наше время придёт! – бодро добавил он. – Понимаете, этих женщин никто до нас не пытался подчинить. – Он говорил это тоном первооткрывателя.

– Если мы не хотим потерять и этот шанс, лучше не пытаться никого здесь подчинять, – серьёзно сказал я, но он в ответ лишь рассмеялся и бросил:

– Не умеешь – не берись!

Мы ничего не могли с ним поделать. Он должен был познать всё на собственном горьком опыте.

Если наши попытки выстроить отношения и осложнялись отсутствием здесь каких-либо традиций ухаживания, то отсутствие брачных традиций вызывало в нас ещё большую растерянность.

И здесь мне снова приходится опираться на более поздний опыт и тот уровень понимания их культуры, которого мне удалось достичь, – только так я могу описать разделявшую нас пропасть.

Две тысячи лет культурного развития без мужчин. А до этого – лишь традиции полигамии. У них не было точного аналога слову «дом», и уж тем более слову «семья» – в том смысле, в каком оно пришло к нам из римского права.

Их любовь друг к другу была практически всеобщей, начиная с доброй и прочной дружбы и заканчивая преданностью своей стране и народу, которую невозможно описать привычным нам словом «патриотизм».

Патриотизм, особенно ярый, может сочетаться с пренебрежением к национальным интересам, с несправедливостью и холодным безразличием к страданиям миллионов. Патриотизм – это отчасти гордость, а отчасти – воинственность, зачастую приправленная обидой на всех и вся.

Но здесь не было других народов, и им не с кем было себя сравнивать – не считая парочки несчастных туземных племён далеко внизу, с которыми они никогда не вступали в контакт.

Они любили свою страну, ведь для них и их детей она была всем: и яслями, и игровой площадкой, и мастерской.

И они гордились своими достижениями, гордились историей непрерывного совершенствования; им удалось превратить свою страну в практичный дивный сад, крошечный рай на земле, но больше всего – и понять это нам было нелегко – они гордились ей как культурной средой, в которой росли их дети.

И в этом, конечно, заключается суть всех различий: их дети.

C тех самых первых, благоговейно оберегавшихся и почитавшихся праматерей и далее по всем наследным линиям проходил главенствующий постулат создания великой расы через воспитание детей.

С той же самоотверженной преданностью, с какой наши женщины посвящают себя семье, они отдали себя своей стране и народу. С тем же беззаветным служением и отдачей, каких мужья ожидают от жён, они посвятили себя не мужчинам, а обществу и друг другу.

И материнский инстинкт, столь невыразимо глубокий в нашей стране, столь зависящий от внешних условий, обусловленный сугубо личной привязанностью к нескольким людям, столь часто ранящий женщин из-за смертей, болезней или бесплодия, а порой и из-за взросления детей, когда мать остаётся одна в пустом гнезде, здесь превратился в мощный, широкий поток, не иссякающий от поколения к поколению, а с каждым годом становящийся всё глубже и шире, охватывая каждого ребёнка этой земли.

Объединив силу и мудрость общества, они изучили и искоренили «детские болезни» – в Женландии их больше не было.

Проблемы, связанные с воспитанием, они решили настолько эффективно, что их дети росли свободно и естественно, как саженцы, впитывая в себя знания всеми органами чувств, обучаясь непрерывно, но бессознательно – даже не ведая, что их обучают.

И само слово «воспитание» они понимали по-другому. Здесь это означало специальное обучение детей до подросткового возраста под присмотром квалифицированных преподавателей, после чего молодые умы концентрировались на выбранных предметах и овладевали ими с такой лёгкостью и настолько глубоко и точно, что я не уставал этому поражаться.

Но младенцы и маленькие дети никогда не подвергались «принудительному вскармливанию» ума, то есть тому, что под «воспитанием» понимаем мы. Но об этом позже.

Глава 9. Их отношения и наши

Что я пытаюсь показать, так это то, что у этих женщин все жизненные взаимоотношения сводились к счастливому взрослению и энергичному желанию пополнить ряды женщин в выбранной ими профессии; к глубокому и благоговейному почитанию своей матери – слишком глубокому, чтобы говорить об этом вслух, – и, конечно, к тому, что определялось здесь как великое и повсеместное единение сестёр, беззаветное служение своей стране и дружба.

И вот явились мы, полные идей, убеждений и традиций своей культуры, и попытались вызвать в них чувства, которые казались нам уместными.

Как бы сильно – или слабо – ни проявлялось между нами притяжение полов, в их головах оно оформилось в виде дружбы – единственной известной им формы личной привязанности, к тому же основанной исключительно на родственных чувствах. Мы явно не были для них ни матерями, ни детьми, ни соотечественниками, поэтому, если они любили нас, это означало, что мы друзья.

То, что в период ухаживаний мы разбились на пары, для них было вполне естественно; то, что мы втроём проводили много времени вместе, как, впрочем, и они, тоже не вызывало удивления. Работы у нас здесь пока не было, поэтому мы сопровождали их по делам лесничества, и это тоже было в порядке вещей.

Но когда мы завели разговор о том, что нашим парам нужны свои собственные дома, этого они понять не могли.

– У нас такая работа, что мы постоянно ездим с места на место, – пыталась объяснить Селис. – Всё время жить в одном доме мы не можем.

– Сейчас же мы вместе, – говорила Алима, с гордостью глядя на рослую фигуру Терри. (В тот момент они действительно были «вместе», хотя вскоре этому статусу предстояло смениться на «порознь».)

– Это не одно и то же, – настаивал он. – Мужчине нужен собственный дом, чтобы там его ждали жена, семья.

– Оставались бы там? Всё время? – спросила Элладор. – Не как затворники, надеюсь?

– Конечно, нет! Чтобы просто жили там, это же естественно, – ответил Терри.

– И что ей там делать всё это время? – с вызовом спросила Алима. – Кем она будет работать?

Терри в очередной раз терпеливо объяснил им, что наши женщины не работают – с некоторыми оговорками.

– Но чем же они занимаются, если у них нет работы? – не унималась она.

– Заботятся о доме и детях.

– Одновременно? – спросила Элладор.

– Да, а что такого? Дети играют себе, а мать присматривает за хозяйством. К тому же у неё есть слуги.

Терри это казалось столь естественным и очевидным, что он тут же начинал раздражаться, но девушки продолжали задавать вопросы, искренне пытаясь понять.

– И сколько у ваших женщин детей? – Алима достала блокнот и посмотрела на Терри, упрямо сжав губы. Терри начал увиливать.

– Строгого количества нет, моя дорогая, – сказал он. – У кого-то больше, у кого-то – меньше.

– А у кого-то их вообще нет, – язвительно вставил я.

Они ухватились за это признание и вскоре выудили из нас сведения о том, что у женщин, имевших больше детей, как правило, было меньше слуг, а у тех, кто держал больше слуг, детей было меньше.

– Вот! – триумфально воскликнула Алима. – Один-два ребёнка, или вообще нет детей, и трое-четверо слуг. Так чем же эти женщины занимаются?

Как могли, мы постарались это объяснить. Упомянули «общественный долг», лукаво надеясь, что они поймут это выражение на свой лад, рассказали о гостеприимстве, развлечениях и различных «интересах». При этом мы прекрасно понимали, что для этих женщин, обладавших широким кругозором и исключительно коллективным складом ума, любые ограничения сугубо личной жизни казались непостижимыми.

– Мы не можем до конца это понять, – заключила Элладор. – Мы всё-таки полунация. У нас женское мышление, а у них – мужское и совместное. Мы выстроили свой мир, но в нём, безусловно, есть ограничения. Наверняка их мир богаче, шире и лучше. Мне бы очень хотелось на него посмотреть.

– Обязательно посмотришь, дорогая, – прошептал я.

– Тут нечего курить! – жаловался Терри. Он снова был в долгой ссоре с Алимой и нуждался в успокоительном. – И выпить тоже нечего. У этих достойных женщин нет ни одного прекрасного порока. Хотел бы я отсюда выбраться!

Это желание было тщетным. Мы находились под постоянным наблюдением. Когда Терри бросался прочь из дома и бродил по ночным улицам, то тут, то там ему попадались «генеральши». А когда его обуял кратковременный приступ отчаяния и он ринулся к обрыву искать пути отхода, там его поджидали сразу несколько наставниц. Мы были свободны, но свобода эта имела свои границы.

– Ужасных пороков у них тоже нет, – напомнил ему Джефф.

– А лучше бы были! – настаивал Терри. – А то у них ни мужских пороков, ни женских добродетелей – как будто они бесполые!

– Ты прекрасно знаешь, что это не так. Перестань нести чушь, – довольно резко ответил я.

Перед моим мысленным взором возникли глаза Элладор и её особый взгляд, которым она, сама того не осознавая, меня одаривала.

Джефф тоже был в ярости.

– Не знаю, каких ещё «женских добродетелей» тебе здесь не хватает. По-моему, у них есть абсолютно все.

– В них нет скромности, – огрызнулся Терри, – нет терпения, покорности и природной женской уступчивости, которая придает женщине наибольшее очарование.

Я с сожалением покачал головой.

– Пойди извинись и помирись с ней, Терри. Ты просто не в духе. Главная добродетель этих женщин – гуманизм, и у них меньше недостатков, чем у каких-либо других народов. Что же до терпения – не будь его у них, они бы сбросили нас со скалы в первый же день.

– Здесь нет развлечений, – пробормотал он. – Мужчине некуда пойти выпустить пар. Вокруг сплошные салоны и детские комнаты.

– И мастерские, – добавил я. – И школы, учреждения, лаборатории, студии, театры... и дом.

– Дом! – злобно усмехнулся он. – В этом жалком краю нет ничего, что можно было бы назвать домом.

– В этом краю нет ничего, что нельзя было бы так назвать, – горячо возразил Джефф. – Я никогда не видел и даже не мечтал о подобном: вокруг всеобщий мир, добрая воля и взаимная любовь.

– Ну да, если тебе по душе вечная воскресная школа, то конечно. Но я предпочитаю что-то делать. А здесь уже всё сделано.

В его критике была доля правды. Годы открытий и изобретений остались позади. Первоначальные трудности, с которыми столкнулась эта цивилизация, давно были преодолены. Безмятежный мир, неисчерпаемое изобилие, крепкое здоровье, всеобщая доброжелательность и отлаженные методы управления, плавно регулирующие любые аспекты жизни, не оставляли возможностей для новых вызовов. Будто бы большая и дружная семья жила в старинном, прекрасно функционирующем загородном особняке.

Мне это нравилось, потому что я всегда живо интересовался достижениями, на которых основан общественный уклад. Джеффу это нравилось, как нравилась бы любая подобная семья в любом благополучном краю, где угодно.

Терри это не нравилось, потому что ему некому было противостоять, некого завоёвывать и не с кем бороться.

– Жизнь – борьба, так давно заведено, – настаивал он. – Нет борьбы – нет и жизни, вот и всё.

– Ты несёшь чушь, патриархальную чушь, – ответил ему миролюбивый Джефф. Он всегда был горячим защитником Женландии. – Муравьи ведь не растят своё бесчисленное потомство в борьбе? Или пчёлы?

– Ох, ну если ты снова со своими насекомыми, то и живи в муравейнике! Говорю вам, высших ступеней жизни можно достичь только через борьбу, через завоевание. А здесь никакой драмы. Взять хотя бы их пьесы! Меня от них тошнит.

В этом он был прав. Драматические постановки в этой стране были – на наш вкус – довольно заурядными. Дело в том, что здесь не было противостояния полов, а значит, не было и мотива ревности. Никаких вам враждующих народов, аристократии с её амбициями, проблем бедных и богатых.

Я понимаю, что мало рассказал об экономике этой страны, как следовало сделать раньше, и всё же продолжу разговор о театре.

Театр здесь был особого рода. Он представлял собой грандиозные шествия и процессии, нечто вроде ритуала с элементами религии и искусства. В этих шествиях участвовали даже младенцы. Особенно сильное впечатление производили ежегодные фестивали: торжественным строем шли сначала Великие матери, статные и гордые, потом молодые женщины, смелые и благородные, сильные и красивые, а затем – дети, для которых это было столь же естественно, как для наших – хоровод вокруг новогодней ёлки. Это было празднование торжества жизни и радости существования.

Они начинали в эпоху, когда драма, танец, музыка, религия и обучение были тесно связаны между собой; и вместо того чтобы развивать их по отдельности, они сохранили эту связь. Позвольте же мне снова в меру сил попытаться передать разницу в восприятии жизни с точки зрения того, на каком фундаменте стояла вся их культура.

Элладор много мне об этом рассказывала. Она показывала мне детей, подрастающих девочек и их педагогов. Она подбирала для меня книги. Казалось, что она всегда знает, что именно меня интересует и как мне это лучше преподать.

Пока Терри и Алима бурно ссорились и расходились – хотя при этом его безумно тянуло к ней, а её – к нему, иначе она вряд ли стала бы терпеть его выходки – мы с Элладор уже наслаждались глубоким, спокойным чувством, словно знали друг друга всю жизнь. Без сомнения, Джефф и Селис тоже были счастливы, но мне казалось, что им вместе было не так весело, как нам.

Итак, вот ребёнок Женландии вступал в жизнь – так мне об этом рассказала Элладор. С самых первых дней ему были ведомы Мир, Красота, Порядок, Безопасность, Любовь, Мудрость, Справедливость, Терпение и Изобилие. Под «изобилием» подразумевается среда, удовлетворяющая все потребности подрастающего организма – как у оленят, резвящихся в лесу среди умытых росой полян и питаемых ручьями лугов. И подобно оленятам, эти дети всецело и искренне наслаждались жизнью.

Вокруг них простирался огромный, яркий, дивный мир, полный множества интересных и увлекательных вещей, на которых можно учиться, с которыми можно играть. Повсюду доброжелательные и приветливые люди. Ни один ребёнок Женландии никогда не сталкивался с той надменной грубостью, которую так хорошо знают наши дети. С самого начала они были настоящими Людьми, самой драгоценной частью общества.

С каждым шагом по обретению богатого жизненного опыта они выявляли связи между предметом, который интересовал их больше всего, и окружающим миром, обнаруживая бесконечную цепочку общих интересов. Всё, что они изучали, было изначально взаимосвязано и соотносилось как друг с другом, так и с процветанием всей нации.

– Лесничим я стала благодаря бабочке, – сказала Элладор. – Мне было лет одиннадцать, когда однажды на цветке я обнаружила огромную лилово-зелёную бабочку. Осторожно поймав её за сложенные крылья, как меня учили, я отнесла её преподавательнице по насекомым (тут я сделал себе пометку уточнить у неё, что это вообще за преподаватель такой), чтобы узнать её название. Она взяла у меня бабочку и вскрикнула от восторга. «О, милое дитя, – сказала она. – Ты любишь гранд-орехи?» Конечно, я их любила, о чём ей и сообщила. Это же самый вкусный наш орех. «Ты нашла самку ореховой моли, – сказала она. – Они здесь почти не водятся. Несколько столетий мы пытались их истребить. Если бы ты не поймала её, она бы отложила яйца, и вылупившиеся гусеницы уничтожили бы тысячи ореховых деревьев, и тогда мы лишились бы тысяч бушелей орехов и заполучили проблемы на много, много лет вперёд».

Меня все поздравляли. Детей по всей стране попросили ловить этих бабочек, если они остались где-то ещё. Мне рассказали историю этого вида и то, какой ущерб они нанесли и как долго и упорно трудились наши праматери, чтобы сохранить для нас это дерево. Мне казалось, что я выросла на целый фут! Тогда же я и решила связать свою жизнь с лесом.

Это был лишь один пример из множества подобных. Главное отличие заключалось в том, что если наши дети растут каждый в своём доме и семье и родители прилагают огромные усилия, чтобы защитить их от опасностей внешней среды, то здесь они сразу погружаются в большой и открытый мир, с самого рождения зная, что он принадлежит им.

Удивительной была и их детская литература. Я бы мог годами изучать те тонкие нюансы, изящество и простоту, при помощи которых они поставили это великое искусство на службу детским умам.

В нашем мире есть два жизненных цикла: мужской и женский. Мужчин ждет взросление, борьба, завоевания, создание семьи – и другие материальные и моральные достижения, которых он в состоянии добиться. Женщин – взросление, поиск мужа, подчинённая роль хранительницы семейного очага, а затем общественная или благотворительная деятельность, приличествующая её положению.

Здесь же цикл был один, но при этом весьма обширный.

Ребёнок выходил на необъятное поле жизни, где материнство было единственным большим личным вкладом в жизнь общества, а остальное определялось индивидуальным участием в полезной деятельности. Все девочки, с которыми я общался, даже самые маленькие, уже знали, кем станут, когда вырастут.

Говоря, что в них нет «скромности», Терри подразумевал, что в их широком взгляде на жизнь не было тёмных уголков; они были благовоспитанны, но не стыдливы, поскольку просто не знали, что есть что-то, чего нужно стыдиться.

И даже недостатки и проступки детей никогда не преподносились им как грехи, а всего лишь как ошибки и оплошности, в игровой манере. А если кто-то из детей шалил больше, чем остальные, или проявлял серьёзные слабости характера, это воспринималось с добродушной снисходительностью, подобно тому, как компания играющих в вист друзей относится к неопытному игроку.

Их религия проистекала из матернализма, а их этика, основанная на полном принятии эволюции, демонстрировала важность роста и красоту мудрой культуры. Здесь не существовало теории противостояния добра и зла; жизнь для них заключалась в развитии, и в развитии же они видели свой основной долг и главную радость.

И на этом фоне, на волнах возвышенной материнской любви, проявлявшейся в виде активной общественной деятельности, каждый этап их работы строился с учётом его влияния на развитие всей нации. Даже язык они намеренно упростили, очистили, сделали лёгким для понимания и красивым – ради детей.

Нам всё это казалось невероятным: во-первых, не каждый народ способен проявить прозорливость, силу и настойчивость для претворения в жизнь столь грандиозной задачи, а во-вторых, было удивительно, что подобная инициатива исходила от женщин.

Нам всегда казалось само собой разумеющимся, что инициативы у женщин быть не может и что только мужчины, с их природной энергией и нетерпимостью к преградам, способны на изобретения и открытия.

Здесь же мы убедились, что давление жизни на окружающую среду развивает в человеке изобретательские способности вне зависимости от пола и что пробудившееся материнство способно без устали планировать и реализовывать задуманное – во благо ребёнка.

Чтобы дети рождались и воспитывались в условиях, обеспечивающих наиболее полное и свободное развитие, женщины сознательно перестроили и усовершенствовали все общественные структуры.

И я не хочу сказать, что они на этом остановились – ведь и ребёнок никогда не перестаёт развиваться. Самая поразительная особенность всей их культуры, помимо идеальной системы воспитания детей, состояла в том, насколько широки были их интересы и связи, доступные им на протяжении всей жизни. Но в области литературы меня прежде всего поразила её ориентированность на ребёнка.

Простые, повторяющиеся стихи и рассказы, которые мы читаем своим детям, были здесь тоже, наряду с изысканными, полными глубоких образов сказками. Но если у нас в ходу лишь примитивные колыбельные и скудные отголоски древних народных сказаний, то здесь детской литературой занимались великие мастерицы, чьи творения не только отличались удивительной простотой и неизменно захватывали детские умы, но и были правдивыми в описании живого мира вокруг.

И если бы вы провели день в одной из здешних детских комнат, вы бы навсегда изменили своё отношение к младенчеству. Недавно родившиеся розовощёкие малыши, отдыхающие на руках матерей или мирно спящие в благоухающем цветочном саду, выглядели вполне естественно, вот только они никогда не плакали. В Женландии я никогда не слышал детского плача, ну разве что пару раз, если ребёнок падал и сильно ударялся, и тогда все бросались на помощь, как бросились бы у нас к кричащему от боли взрослому.

Первый год после рождения ребёнка был для матери годом блаженства, временем, когда она жила с ребёнком и с гордостью его воспитывала. Это было время любви и приобретения опыта, и иногда этот период растягивался на два года и даже больше. Возможно, именно в этом заключалась одна из причин их поразительной жизненной силы.

Но через год мать уже не находилась постоянно рядом с ребёнком, если только её работа не была связана с заботой о малышах. Но надолго они никогда не разлучались, и отношение матери к другим женщинам, которым выпала честь обеспечивать детям непрерывный уход, было весьма трогательным.

Что же до малышей, то вряд ли я где-то ещё увижу столь идиллические картины детского счастья: группы детишек играли голышом на чистой, аккуратно подстриженной шелковистой траве или на мягких ковриках; плескались в мелких бассейнах с прозрачной водой; опрокидывались друг на друга, заливаясь радостным, булькающим смехом довольных младенцев.

Малышей растили в тёплой части страны, а по мере взросления постепенно проводили их адаптацию к более холодному климату горных районов.

Крепкие девочки десяти-двенадцати лет так же весело резвились в снегу, как это делают наши дети; они часто ездили на экскурсии в самые разные уголки страны, и каждому ребёнку домом была вся страна.

Это была их земля, и она ждала, когда они всему научатся и станут любить её, служить ей и пользоваться её ресурсами. Как наши мальчики мечтают стать «бравыми солдатами», «ковбоями» или кем-то подобным, как наши девочки загадывают, какой у них будет дом, сколько сыновей и дочерей, эти дети – свободно, весело, в череде радостных бесед – размышляли о том, что сделают для своей страны, когда вырастут.

Именно незамутнённое счастье этих девочек и девушек помогло мне осознать глупость нашего расхожего убеждения в том, что если жизнь протекает спокойно и счастливо, люди не получают от неё удовольствия.

Наблюдая за этими молодыми, энергичными, радостными, любопытными созданиями с их ненасытной жаждой жизни, я постепенно изменил свои прежние представления столь кардинально, что вернуться к ним уже бы не смог. Неизменно крепкое здоровье давало им всем естественный стимул, который мы называли «животным духом жизнерадостности», да простится нам странное противоречие в терминах. Они жили в среде, где им всё было приятно и интересно, а впереди их ждали годы открытий и нового опыта, увлекательного и непрерывного процесса обучения.

Чем больше я вникал в их методы и сравнивал их с нашими, тем сильнее становилось обуявшее меня странное и неприятное чувство неполноценности моей нации.

Элладор не понимала моего изумления. Она доброжелательно и ласково всё объясняла, хоть иногда и удивлялась, что простые для них вещи требуют объяснения, а потом вдруг задавала вопросы о том, как это устроено у нас, и я чувствовал себя ещё более приниженным.

Как-то раз я обратился к Сомель, предусмотрительно не взяв с собой Элладор. С Сомель я не боялся выглядеть глупцом – она уже привыкла.

– Мне нужны некоторые разъяснения, – сказал я ей. – Ты все мои недочёты знаешь наизусть, а Элладор я их предъявлять не хочу – она меня считает мудрецом!

Сомель радостно улыбнулась.

– Ваша новая любовь так прекрасна, – сказала она, – и всё это очень мило. Как вы понимаете, за вами с интересом наблюдает вся страна и с этим ничего не поделать!

Об этом я как-то не подумал. Есть такая поговорка: «Весь мир любит влюблённого», но осознавать, что за вашими отношениями следит несколько миллионов человек, было довольно неловко.

– Расскажи мне о вашей теории образования, – попросил я. – Коротко и доступно. А чтобы было понятнее, что меня ставит в тупик, отмечу, что в нашем образовании основной упор делается на принуждении к умственным усилиям – мы считаем, что ребёнку полезно преодолевать препятствия.

– Конечно, полезно, – неожиданно согласилась она. – Все наши дети этим занимаются – они это просто обожают.

Здесь я снова задумался. Если они это обожают, то какая в этом образовательная польза?

– Наша теория заключается в следующем, – осторожно продолжила она. – Вот юное человеческое существо. Разум – такая же естественная его часть, как и тело; он развивается, его необходимо использовать и получать от этого удовольствие. Мы стараемся стимулировать ум ребёнка, питать его и развивать точно так же, как и тело. В образовании есть два основных направления – у вас наверняка так же? – то, что необходимо знать, и то, что необходимо делать.

– Делать? В плане умственных упражнений?

– Да. Наш общий подход таков: с точки зрения подпитки ума и снабжения его информацией мы делаем всё возможное, чтобы удовлетворить естественный аппетит здорового молодого мозга. При этом важно не перекармливать его, а давать ровно столько новых впечатлений и обеспечивать такое их разнообразие, чтобы это подходило каждому ребёнку. Это самая простая часть. Второе направление представляет собой сбалансированную серию упражнений, предназначенных для наиболее эффективного воспитания ума – как общих способностей, которые есть у всех, так и – с особым вниманием – индивидуальных способностей, характерных отдельно для каждого. У вас ведь похожая система?

– В некотором роде, – довольно неубедительно ответил я. – Не сказать, чтобы наша система была настолько эффективно и тонко отлажена – к такому мы пока даже не приблизились. Но расскажи-ка подробнее. Взять, например, объёмы информации – как вы с ними справляетесь? У вас каждый человек знает практически всё, я правильно понимаю?

Она со смехом отвергла моё предположение.

– Вовсе нет! Вы ведь сами видели, что наши знания весьма ограниченны. Вы должны понимать, что вся та новая информация, которую вы нам предоставили, взволновала всю страну. Тысячи женщин просто мечтают отправиться к вам, чтобы учиться, учиться, учиться... То же, что знаем мы, легко подразделяется на знания общего и специального характера. Общие знания мы давно научились вкладывать в умы наших детей, не теряя ни времени, ни сил; специальные же знания доступны каждому, кто желает их получить. Некоторые из нас специализируются только в одной области, но большинство осваивает несколько – кто-то для работы, кто-то для дальнейшего развития.

– Для развития?

– Да. Если зацикливаться на работе одного вида, незадействованные участки мозга могут атрофироваться. Нам нравится всё время учиться.

– И чему вы учитесь?

– Всему, что нам известно о различных науках. У нас – в опредёленных пределах – накоплено много знаний об анатомии, физиологии, питании – то есть обо всём, что имеет отношение к полноценной и гармоничной жизни. Мы неплохо осведомлены в ботанике, химии и других предметах – это весьма базовые, но очень интересные знания. Ну и свою историю мы тоже хорошо знаем, вкупе с накопленными за это время сведениями по психологии.

– Вы связываете психологию с историей, не с индивидуальной жизнью?

– Конечно. Это наша неотъемлемая часть; это то, что происходит между нами и внутри нас, преобразуясь по мере смены и развития поколений. Мы тщательно и планомерно работаем над тем, чтобы наша цивилизация развивалась по заданным направлениям. И это удивительный труд, просто потрясающий! Видеть, как тысячи младенцев становятся лучше – их умы становятся сильнее, характеры – мягче, способности – выше. Разве в вашей стране не так?

Я уклонился от ответа. Мне вспомнилась мрачная теория о том, что человеческий разум не стал лучше с первобытных времён – в нём лишь накопилось больше информации. Впрочем, в это я никогда не верил.

– Мы стремимся развить в людях две способности, – продолжила Сомель, – которые считаем совершенно необходимыми для достойной жизни: это ясность суждений, нацеленных на перспективу, и сильная воля, используемая во благо. Все наши усилия воспитывают у детей и молодежи эти способности: индивидуальные суждения и волю.

– Это часть вашей системы обучения?

– Совершенно верно. Самая ценная её часть. Как вы наверняка заметили, для младенцев мы прежде всего создаем среду, которая питает ум, не утомляя его; затем, как только они дорастают до необходимого уровня, предлагаем им всевозможные задачи, простые и интересные; прежде всего речь идёт, конечно, о развитии физических способностей. Но как только мы видим, что они к этому готовы, мы очень осторожно, чтобы не перегрузить их мозг, начинаем предлагать им выбор – простейшие упражнения на выбор, с очевидной причинно-следственной связью. Вы обратили внимание на детские игры?

Я, конечно, обратил. Казалось, что здешние дети постоянно во что-то играют – или же мирно сидят и самостоятельно что-то изучают. Сначала я недоумевал, когда же они ходят в школу, но вскоре понял, что они туда не ходят: школы в классическом смысле здесь не было, хотя атмосфера обучения окружала детей постоянно.

– Вот уже шестнадцать веков мы создаём и улучшаем игры для детей, – продолжила Сомель.

Я был ошеломлён.

– Создаете игры? – в недоумении спросил я. – То есть придумываете новые?

– Именно. А вы разве нет?

Я вспомнил детский сад и «материалы», разработанные госпожой Монтессори, и осторожно ответил:

– В некоторой степени. – И добавил, что большинство наших игр очень старые и передаются из глубины веков от ребёнка к ребёнку, через годы и поколения.

– И как они влияют на детей? – спросила она. – Помогают ли развивать способности, которые представляются вам важными?

Тут я вспомнил заявления ярых поборников «спортивного воспитания» и снова осторожно ответил, что отчасти это действительно так.

– Но нравится ли это детям? – спросил я. – То, что вы постоянно для них что-то придумываете? Не скучают ли они по старым играм?

– Вы же видели наших детей, – ответила она. – А как насчёт ваших? Они у вас веселее? Довольнее? Счастливее?

И тогда я подумал, осознав к тому же, что раньше никогда не смотрел на это под таким углом, о детях, которых я видел у нас: скучающих, ноющих «Мне нечего делать», шатающихся по улицам со своими маленькими шайками; подумал о заводилах, проявлявших инициативу и вечно что-то затевавших; о детских праздниках и тягостных обязанностях взрослых по «развлечению детей»; о бурных водах неуправляемой активности, называемой у нас «хулиганством», о глупых, опасных и иногда довольно зловредных поступках, совершаемых скучающими детьми.

– Нет, – мрачно сказал я. – Не думаю, что у нас они счастливее.

Дети Женландии появлялись на свет не только в тщательно подготовленном для них мире, полном удивительных вещей и возможностей узнавать что-то новое, но и в обществе с огромным количеством учителей, с рождения готовившихся к своему предназначению – сопровождать ребёнка по немыслимому для нас великому пути к знаниям.

В их методах не было никакой тайны. Адаптированные для детей, они были вполне понятны и взрослым. Я много дней провёл с малышами, иногда вместе с Элладор, иногда без, и со временем начал ощущать мучительную боль за своё детство – и за детство всех, кого я знал.

Дома и сады, предназначенные для младенцев, были спроектированы исключительно безопасными: ни лестниц, ни углов, ни мелких предметов, ни пожароопасных вещей – просто рай для детей. Всех детей сразу, по мере возможностей, учили контролировать своё тело, и я никогда раньше не видел столь уверенно стоящих на ногах, ловких и смышлёных малышей. Как же прекрасно было наблюдать за карапузами, которые учились ходить – причем не только по ровному полу, но, когда приходило время, и по резиновому бортику, приподнятому на пару дюймов над мягкой травой или толстым ковром; визжа от радости, они падали с него, а потом бежали обратно и повторяли попытку снова и снова. Все мы знаем, как дети любят забраться куда-нибудь повыше, чтобы пройти по краю. Но использовать этот простой неисчерпаемый источник радости для их физического развития мы не додумались.

Водоёмов здесь было в достатке, и дети учились плавать ещё до того как начинали ходить. И если сначала возможные последствия их слишком интенсивной системы воспитания меня пугали, то вскоре, долгими солнечными днями глядя на то, как эти небесные создания проводят свои первые годы жизни – в весёлых играх и здоровом сне, – я понял, что мои страхи напрасны. Дети даже не подозревали, что их обучают. Им и в голову не приходило, что с помощью этих забавных занятий и достижений они закладывают основу для того прекрасного чувства сплочённости, которое с годами будет лишь крепнуть в них. Это было воспитание будущих членов общества.

Глава 10. Их религии и наши свадьбы

Мне как мужчине, иностранцу и христианину – а я им, безусловно, был – потребовалось много времени, чтобы составить полное представление о религии Женландии.

Было очевидно, что они обожествляют материнство, но их вера была гораздо шире – по крайней мере, шире моего первоначального толкования.

Мне кажется, что лишь когда я полюбил Элладор – сильнее, чем когда-либо считал возможным, постепенно проникаясь нежным чувством к её внутреннему миру и складу ума, – я наконец начал понимать суть их верований.

Когда я спросил её об этом, она попыталась было объяснить, но потом, видя мои затруднения, предложила мне сначала рассказать о нашей религии. И узнала, что религий у нас много и все они очень разные, хоть и с общими точками соприкосновения. Какой же ясный, методичный и светлый ум был у моей Элладор! Она была не только рациональной, но и удивительно быстро схватывала суть вещей.

Она составила нечто вроде таблицы, в которой сравнивала разные религии, по мере того как я их описывал, и выделяла основные их постулаты. Все наши религии объединяло наличие высшей силы, одной или нескольких, у которых люди просили снисхождения и милости с помощью специальных священных ритуалов. Разные группы религий имели общие черты, но в них всегда фигурировала высшая сила и то, что разрешалось делать во имя неё, а что запрещалось. Было несложно проследить, как возникал человеческий образ божественного провидения – начиная с ранних богов, кровожадных, жестоких, чувственных и гордых, и заканчивая сущностью общего отца и сопутствующим постулатом о всеобщем братстве.

Ей это очень понравилось, и мои подробные рассказы о всеведении, всемогуществе, вездесущности и других атрибутах нашего Бога, а также учении о милосердии, проповедуемом Его Сыном, произвели на неё сильное впечатление.

История о непорочном зачатии её, естественно, не удивила, но догмат об искупительной жертве привел её в смятение, а еще больше Элладор поразила сущность дьявола и учение о вечных муках.

Когда я случайно обмолвился, что некоторые конфессии верили в проклятие младенцев, и объяснил эту теорию, она застыла, сидя на своем стуле.

– При этом они верили, что Бог – это любовь, мудрость и всемогущество?

– Да, именно так.

Её глаза округлились, и она сильно побледнела.

– И такой Бог обрек младенцев на вечные страдания в аду?

Она вдруг задрожала и бросилась прочь от меня, в сторону ближайшего храма.

В каждой, даже самой маленькой деревне Женландии был храм, и в этих благодатных пристанищах служили мудрые, достойные женщины, спокойно занимавшиеся своей работой, пока к ним кто-то не обратится, всегда готовые утешить, просветить, помочь – всем, кто об этом попросит.

Позже Элладор рассказала мне, с какой лёгкостью эти женщины утолили её душевное горе, и даже, казалось, устыдилась, что сама с ним не справилась.

– Понимаешь, мы не привыкли к учениям о муках, – сказала она, вернувшись с несколько виноватым видом. – У нас такого просто нет. И когда подобная мысль проникает в наше сознание, это как... наверное, как острым перцем в глаза. Вот я и бросилась к ней, ослеплённая, готовая кричать от несправедливости, а она очень быстро и удивительно просто меня успокоила.

– И как же? – с огромным любопытством спросил я.

Она сказала: «Ну что ты, благословенное дитя. Ты всё неправильно поняла. Не стоит думать, что такой Бог существовал, ибо его никогда не было. И что подобное действительно случалось, ибо такого не случалось никогда. И не стоит думать, что в эти страшные, безумные идеи хоть кто-то верил. Помни одно: тёмные и невежественные люди поверят во что угодно, а это ты, разумеется, знала и раньше.

– Но даже она, – продолжила Элладор, – побледнела, когда я ей всё это рассказала.

Это стало мне уроком. Неудивительно, что нация женщин была такой мирной и спокойной – в их верованиях не было наводящих ужас теорий.

– Но в самом начале они ведь наверняка были и у вас? – спросил я.

– Да, безусловно. Но как только наша религия достигла определённого уровня, мы их отбросили.

Из этого, как и из многого другого, я сделал выводы, которые наконец смог облечь в слова.

– Но разве вы не почитаете прошлое? И то, во что верили ваши праматери?

– Нет, с какой стати? – сказала она. – Их давно с нами нет. И знали они меньше, чем теперь знаем мы. Если нам не удастся их превзойти, мы их недостойны – и недостойны детей, которые должны превзойти нас.

Эти слова заставили меня серьёзно задуматься. Мне всегда представлялось – должно быть, в силу того, что об этом постоянно говорили вокруг, – что женщины по своей природе консервативны. Но жительницы Женландии, без какого-либо влияния присущего мужчинам духа предпринимательства, предпочли игнорировать своё прошлое и смело строить новое будущее.

Элладор изучала моё задумчивое лицо. Казалось, она всегда прекрасно понимала, что творится у меня в голове.

– Наверное, это связано с тем, что мы начали жить заново. Потеряв половину нации, мы впали в отчаяние, а потом вдруг появились те первые чудо-дети. Тогда все начали возносить тихие мольбы и ждать, появятся ли дети у них. И они появились! Затем наступило время гордости и ликования, пока людей не стало слишком много. И уже потом, когда было решено иметь лишь по одному ребёнку, мы стали уделять всё время воспитанию – чтобы наши дети становились лучше.

– Но как это объясняет столь существенные отличия вашей религии? – настаивал я.

Она сказала, что, не зная других религий, не может аргументированно объяснить это, но вера их довольно проста. Великий Материнский Дух был для них тем же, что и само материнство, с той разницей, что эта вера охватывала сферы вне человеческой сущности. Это означало, что внутри и вокруг себя они ощущали неисчерпаемую, вдохновляющую, вечную любовь. Возможно, так проявлялась накопленная за многие века материнская любовь целой нации, но именно она была их Высшей силой.

– А какова ваша теория поклонения? – спросил я.

– Поклонения? А что это значит?

Объяснить было крайне трудно. Божественная любовь, которую они всем сердцем ощущали, ничего не требовала взамен – «не больше, чем наши матери», как сказала Элладор.

– Но ведь ваши матери ждут от вас почтения, уважения и послушания. Должны же вы что-то для них делать?

– Вовсе нет, – с улыбкой возразила она, тряхнув своими мягкими каштановыми волосами. – Мы делаем что-то после них, но не для них. Для них мы ничего не делаем, им это не нужно. Но благодаря им мы живём, а потому должны продолжать жить наилучшим образом – это и есть то, как мы представляем себе Бога.

Я снова задумался. Вспомнил нашего воинственного Бога, ревнивого Бога, того, кто говорит «Мне отмщение, и аз воздам». Подумал об аде, кошмаре нашего мира.

– То есть теории вечного наказания у вас нет, я правильно понимаю?

Элладор рассмеялась. В её ярких, как звёзды, глазах сверкнули слёзы. Ей было меня очень жаль.

– Откуда бы ей взяться? – резонно спросила она. – Если у нас нет наказаний при жизни, то зачем нам выдумывать их после смерти?

– Вообще никаких наказаний? Ни для детей, ни за проступки, пусть даже за мелкие, раз уж других у вас не бывает? – вновь настаивал я.

– А вы наказываете человека за сломанную ногу или жар? Мы применяем профилактические меры и лекарства; иногда действительно приходится «назначать пациенту постельный режим», но не в виде наказания, а как часть лечения, – объяснила она.

Затем, проанализировав мою точку зрения более пристально, добавила:

– Понимаешь, в своём материнстве мы видим великую, безграничную, возвышающую силу – терпение, мудрость и нежный подход к деликатным вещам. Мы наделяем Бога – в нашем понимании – этими и другими чертами. Наши матери ведь не гневаются на нас, так почему Бог должен?

– А Бог для вас человек?

Она ненадолго задумалась.

– Пытаясь приблизиться к пониманию этого, мы, конечно, персонифицируем для себя саму идею, но при этом совершенно точно не думаем, что где-то есть Большая Женщина-Бог. Бог для нас – это Всепроникающая сила, Вездесущий Дух, нечто внутри нас, к чему хочется стремиться. А ваш Бог – это Большой Мужчина? – простодушно спросила она.

– Ну, для большинства, думаю, да. Конечно, мы тоже считаем его Вездесущим Духом, но для нас это Он, Человек и Мужчина – с бородой.

– С бородой? А, потому что вы сами её носите? Или вы специально отращиваете бороды, чтобы быть похожими на него?

– Наоборот, обычно сбриваем, потому что так гигиеничнее и удобнее.

– А одежду Он носит – ну, в вашем представлении?

Я вспомнил виденные ранее изображения Бога – безрассудные попытки набожных умов представить Всемогущее Божество стариком в развевающемся одеянии, с длинными волосами и бородой, и на фоне её совершенно невинных и откровенных вопросов этот образ показался мне неубедительным.

Я пояснил, что в христианском мире Бог на самом деле является древним иудейским Богом и что мы просто переняли патриархальные представления древних людей, неизбежно наделявших своего Бога чертами патриархального правителя, праотца.

– Понимаю, – с готовностью кивнула она, когда я объяснил зарождение и развитие наших религиозных постулатов. – Они жили отдельными племенами, во главе которых стоял мужчина, который, видимо, был несколько... деспотичен?

– Вне всякого сомнения, – согласился я.

– А мы живём все вместе и без подобных вожаков, только с избранными лидерами – в этом, должно быть, и разница.

– Разница вовсе не только в этом, – сказал я, – а ещё в вашем совместном материнстве. Ваши дети растут в мире, где все вокруг их любят. Они живут насыщенной, счастливой жизнью, за которой стоит всеобщая любовь и мудрость всех матерей. Поэтому вы и представляете Бога с тех же позиций – всеобщей высшей любви. Думаю, в этом вы намного ближе к истине, чем мы.

– Чего я не могу понять, – осторожно продолжила она, – так это вашей приверженности древнему типу мышления. Ты говорил, что вашим патриархальным представлениям несколько тысяч лет?

– Да, четыре, пять, шесть тысяч... может, и больше.

– И при этом в других областях вы достигли удивительного прогресса?

– Безусловно. Но религия – это нечто особое. Дело в том, что наши религии пришли из глубины веков, от некоего великого учителя, который уже умер. Считается, что он всё знал и в итоге передал свои познания людям. А нам остаётся в это верить – и повиноваться.

– И кто был этот великий иудейский учитель?

– О, там всё было иначе. Иудейская религия – это свод чрезвычайно древних традиций, зачастую более древних, чем сам народ, и пополнявшихся с течением веков. Мы считаем это откровением, Словом Божьим.

– И откуда вы это знаете?

– Там так сказано.

– Прямо так и сказано? И кто это Слово записал?

Я попытался вспомнить древние тексты, в которых это бы разъяснялось, но не смог.

– Кроме того, – продолжила Элладор, – мне непонятно, почему вы так долго чтите столь ранние религиозные идеалы. Ведь другие идеалы у вас менялись?

– В общем и целом – да, – согласился я. – Но для нас это «богооткровенная религия», и мы считаем её постулаты окончательными. Но расскажи-ка мне лучше об этих ваших храмах, – быстро сказал я. – Что за женщины там служат и почему вы бежите к ним за помощью?

И она прочла мне обширную лекцию о прикладной религии, которую я попытаюсь здесь кратко изложить.

Их верования основывались на базовом постулате о Любящей высшей силе, которая, как они предполагали, была материнской и желала им процветания и в особенности неустанного развития. Их отношение к этой силе, соответственно, было дочерним: преданная любовь и счастливая работа по достижению высоких целей. И будучи практичными людьми, свои острые и деятельные умы они обратили на выработку ожидаемого от них поведения. Так была создана их удивительная система этических норм. Принцип любви признавался всеми – и всеми же воплощался в жизнь.

Терпение, мягкость, вежливость – все те черты, которые мы называем «хорошим воспитанием», стали частью их кодекса поведения. Но в чём они далеко нас обогнали, так это в особом подходе к применению религиозного чувства – во всех областях жизни. У них не было обрядов, не было набора действий, называемых у нас «богослужением», не считая тех религиозных процессий, о которых я упоминал, да и те скорее были воспитательными и во многом социальными. Но они знали, что все их действия напрямую связаны с Богом. Чистота, здоровье, безупречный порядок, мирное изобилие и красота здешней земли, счастье детей и, прежде всего, непрерывный прогресс – всё это и было их религией.

Они обратились к мысли о Боге и выработали теорию о том, что подобная внутренняя сила требует внешнего выражения. Они жили так, словно Бог существует на самом деле и трудится через них и вместе с ними.

Что же до тех маленьких храмов, выстроенных повсюду, – в них служили женщины, чьи склонности и темперамент подходили для этого. Все они, независимо от своей основной работы, посвящали определённые часы службе в храме, направляя свою любовь, мудрость и жизненный опыт на поддержку и утешение тех, кто в этом нуждался. К ним обращались по разным поводам: иногда это была настоящая беда, очень редко – ссора, а чаще всего – замешательство, ведь даже в Женландии душа человека могла омрачаться тенью. И тогда лучшие и мудрейшие храмовницы по всей стране были готовы прийти на помощь.

Если же трудности оказывались особенно тяжёлыми, обратившуюся за помощью направляли к тем, кто имел больше опыта в этой сфере.

Это была религия, дававшая пытливому уму рациональное обоснование жизни и уверенность в том, что бескрайний поток Любящей высшей силы течёт внутри каждой из них, обращая их дела во благо. Она давала душе радость прикосновения к сокровенной силе и понимание главной цели, которой хотят достичь все люди. Она давала сердцу благодатное чувство, что тебя любят – любят и понимают. Она давала простые, ясные и рациональные установки, как нужно жить – и зачем. А в качестве обрядов она предлагала, во-первых, те торжественные групповые шествия, объединявшие все виды искусства, когда огромные массы женщин, движимые единым порывом, соединялись в ритме марша и танца, песен и музыки и торжественно шли по своей прекрасной земле, вдоль живописных рощ и холмов, в окружении достойнейших плодов своего труда. И во-вторых, она воплотилась в создании множества небольших храмов, куда менее опытные женщины приходили к более мудрым за советом и помощью.

– Как это прекрасно! – с восторгом воскликнул я. – Это самая практичная, прогрессивная и утешающая религия, о которой я когда-либо слышал! Вы действительно любите друг друга, разделяете тяготы друг друга и понимаете, что маленький ребёнок – это божье царство на земле. Вы христиане в большей степени, чем кто-либо ещё. Но как насчёт смерти? И вечной жизни? Что говорит ваша религия о вечности?

– Ничего. А что такое вечность?

И правда, что? Впервые в жизни я по-настоящему задумался об этом.

– Это нечто бесконечное.

– Бесконечное? – Она была в замешательстве.

– Да, жизнь, которая никогда не кончается.

– А, да, это нам понятно. Жизнь всегда продолжается, везде вокруг нас.

– Но вечная жизнь – это жизнь, в которой нет смерти.

– Для одного и того же человека?

– Да, для одного – бесконечность, бессмертие.

Я был рад найти что-то в нашей вере, чему я мог их научить из того, что не проповедовала их религия.

– Здесь? – спросила Элладор. – Бессмертие – здесь?

Осознав, что её практичный ум тут же начал подсчитывать толпы людей, я поспешил её успокоить:

– Нет, что ты. Не здесь, а в мире ином. Здесь мы, конечно, умираем, но затем «вступаем в жизнь вечную». Душа живёт бесконечно.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовалась она.

– Не буду пытаться тебе это доказать, – поспешно продолжил я. – Давай предположим, что это так. Как эта мысль отзывается в вашей вере?

Она снова улыбнулась мне своей прелестной, нежной улыбкой с ямочками на щеках, озорной и вместе с тем материнской.

– Сказать честно?

– Конечно, только так, – ответил я, одновременно и радуясь, и несколько сожалея. Честность и откровенность этих женщин не переставали меня удивлять.

– Эта мысль кажется мне необыкновенно глупой, – спокойно сказала она. – И если совсем честно, совершенно неприемлемой.

Что до меня, я всегда принимал доктрину личного бессмертия как нечто само собой разумеющееся. Попытки дотошных спиритуалистов призвать к себе ду́хи близких всегда казались мне излишними. Не могу сказать, чтобы я на полном серьёзе честно размышлял на эту тему – я просто принимал это как факт. И вот моя любимая девушка, это милое создание, чьи душевные качества постоянно оказывались возвышеннее и благороднее, чем мои собственные, эта суперженщина из суперстраны говорит, что считает бессмертие глупостью! И явно так и думает.

– Как можно вообще желать бессмертия? – спросила она.

– А как можно его не желать? – запротестовал я. – Ты хочешь просто сгореть, как свеча? Разве тебе не хотелось бы жить ещё и ещё... и развиваться... и быть счастливой... навсегда?

– Вообще-то нет, – сказала она. – Ни капельки. Я бы хотела, чтобы дальше жили мои дети – и дети моих детей – и так оно и будет. Зачем мне самой жить вечно?

– Но ведь это Царствие Небесное! – настаивал я. – Красота и мир, успокоение и любовь – рядом с Богом.

Никогда раньше не говорил я о религии столь красноречиво. Пусть на Элладор наводили страх постулаты о вечных муках, пусть она могла сомневаться в справедливости спасения от грехов, но бессмертие – уж эта часть верований была весьма достойной!

– Но для чего, Ван? – спросила она, протягивая ко мне руки. – Зачем, Ван, дорогой? Как это прекрасно, что ты так страстно это воспринимаешь. Конечно, мы все хотим этого – красоты и мира, успокоения и любви – рядом с Богом. И прогресса, об этом тоже не стоит забывать; прогресса и постоянного развития, во веки веков. Вот чему нас учит наша религия, к чему призывает стремиться и ради чего трудиться – и так мы и поступаем.

– Но всё это будет лишь здесь, – сказал я. – Только в этой жизни на земле.

– И что же? Разве в вашей стране, с вашей прекрасной религией любви и служения, это будет не здесь, в этой жизни, на земле?

Никто из нас не горел желанием рассказывать обитательницам Женландии о недостатках нашей любимой страны. Мы могли сколько угодно считать их естественными и необходимыми и критиковать – строго между собой – их слишком идеальное общество, но когда дело доходило до наших собственных неудач и потерь, заставить себя признаться в них мы не могли.

К тому же мы старались избегать слишком уж серьёзных разговоров, вместо этого концентрируясь на теме наших предстоящих свадеб.

Наибольшую решительность в этом вопросе проявлял Джефф.

– Пускай здесь нет брачных церемоний или обрядов, но мы можем устроить нечто вроде квакерского бракосочетания, проведя его в храме, – это меньшее, что мы можем для них сделать.

И он был прав. Мы действительно могли им дать очень мало – непрошеные гости, чужаки без гроша в кармане, даже не имеющие возможности продемонстрировать свою силу и мужество, ведь защищать здесь было не от кого и не от чего.

– По крайней мере, мы можем дать им свои фамилии, – настаивал Джефф.

Они старались нам угодить и были готовы сделать всё, что мы попросим. Но когда речь зашла о фамилиях, Алима, открытая душа, спросила, какая им от этого польза.

Терри, чьи ответы обычно выводили её из себя, ответил, что передача фамилии – это символ обладания.

– Ты станешь миссис Николсон, – сказал он. Миссис Т. О. Николсон. И все вокруг будут знать, что ты моя жена.

– И что конкретно означает «жена»? – требовательно спросила она с недобрым блеском в глазах.

– Жена – это женщина, принадлежащая мужчине.

Тут вмешался Джефф:

– А муж – это мужчина, принадлежащий женщине. Всё дело в том, что мы моногамны. А свадьба – это церемония, гражданская и церковная, которая соединяет двух людей – «пока смерть не разлучит нас», – закончил он, с невыразимой преданностью глядя на Селис.

– Мы все себя чувствуем крайне неловко, – обратился я к девушкам, – потому что нам нечего вам предложить – за исключением своих фамилий.

– А до брака у ваших женщин нет фамилий? – вдруг спросила Селис.

– Конечно, есть. Они носят девичьи фамилии – то есть фамилии своих отцов.

– И что с ними происходит потом? – спросила Алима.

– Они меняют их на фамилии мужей, моя дорогая, – ответил Терри.

– Меняют? И мужья берут «девичьи фамилии» жён?

– О нет, – засмеялся он. – Мужчина сохраняет свою фамилию – и даёт её жене.

– То есть она берёт новую фамилию и лишается своей собственной – как это неприятно! Мы так делать не будем, – решительно заявила Алима.

Терри воспринял это добродушно.

– Мне всё равно, как ты поступишь, лишь бы скорее сыграть свадьбу! – сказал он, положив смуглую и сильную руку на руку Алимы, такую же смуглую и почти такую же сильную.

– А насчёт подарков – мы понимаем, что вы хотели бы нам что-то преподнести, но даже рады, что не сможете, – продолжила Селис. – Ведь мы любим вас такими, какие вы есть, и не хотели бы, чтобы вы... ну, чтобы вам нужно было что-то платить. Разве недостаточно знать, что вас любят просто как людей – и как мужчин?

Достаточно или нет, но в конце концов мы женились. На грандиозную тройную свадьбу в самом крупном храме, казалось, съехалась вся страна. Все было очень красиво и торжественно. Кто-то из женщин по этому случаю написал песню, величественную и мелодичную, о новой надежде для их народа, новых связях с другими странами, о братстве и сестринстве – и о благоговейном ожидании отцовства.

Терри всегда нервничал, когда они говорили об отцовстве.

– Можно подумать, мы какие-нибудь верховные жрецы... чадолюбия! – протестовал он. – Кажется, эти женщины только о детях и думают! Уж мы их научим!

И он был настолько уверен в том, что действительно научит, а Алима – настолько непредсказуема в том, как она это воспримет, что мы с Джеффом боялись худшего и пытались его предостеречь, но всё было без толку. Этот высокий красавец выпрямлялся во весь рост, расправлял свою широкую грудь и смеялся нам в глаза.

– У каждого свой брак, – говорил он. – Я не лезу в ваши дела, а вы не лезьте в мои.

И вот славный день настал, и бесчисленные толпы женщин заполнили улицы, и мы, трое женихов без каких-либо «шаферов» или иной мужской поддержки, вышли к ним и почувствовали себя маленькими и ничтожными.

Нас сопровождали Сомель, Зава и Моадин, и мы были им очень благодарны, ведь они стали нам почти родными.

Была чудесная процессия, хороводные танцы, звучал новый гимн, о котором я рассказывал, и в воздухе над огромной площадью пульсировали эмоции – глубокий трепет, сладостная надежда и нетерпеливое ожидание нового чуда.

– Со времён зарождения материнства здесь не было ничего подобного! – шепнула мне Сомель, когда мы наблюдали за величественным шествием. – Мы стоим на заре новой эры, и вы не представляете, как много это для нас значит. И дело не только в отцовстве – этом удивительном обоюдном родительстве, о котором мы ничего не знаем, и чуде дарующего жизнь союза. Дело в братстве всех людей. Ведь вы открываете нам весь остальной мир, и через вас мы воссоединяемся с себе подобными, с чужестранными землями и народами, которых мы никогда раньше не видели. Мы так надеемся узнать и полюбить их, учиться у них и помогать им. Ах, ты даже не представляешь!

Тысячи голосов взмыли вверх в триумфальном апофеозе великого Гимна грядущей жизни.

У огромного алтаря материнства, увенчанного плодами и цветами, стоял ещё один алтарь, столь же богато украшенный. И вот – перед Верховной матерью-настоятельницей Женландии и её советом Высших храмовниц, перед огромным множеством матерей со спокойными лицами и дев с непорочными взорами – показались три наши избранницы. И мы трое, единственные здесь мужчины, соединили с ними руки и произнесли свои брачные обеты.

Глава 11. Наши трудности

Мы говорим: «Брак – это лотерея» и «Браки совершаются на небесах», однако первое утверждение принимается на веру чаще, чем второе.

В нашем мире бытует вполне обоснованное мнение, что жениться лучше «в своём кругу», и высказываются справедливые сомнения в отношении международных браков, которые, похоже, нынче заключаются в интересах общественного прогресса, а не во благо соединяющихся сторон.

Но никакие межнациональные, расовые, кастовые или религиозные комбинации не дают таких различий, которые наблюдались у нас – трёх современных американцев и трёх девушек Женландии.

Легко сказать, что, мол, вы должны были открыто и честно обсудить всё заранее. Мы обсуждали. По крайней мере, мы с Элладор много раз обговаривали условия этого Великого приключения и считали, что наш дальнейший путь нам совершенно ясен. Но есть вещи, не подвергаемые сомнению, взаимно воспринимаемые как должное, и когда обе стороны многократно на них ссылаются, они зачастую имеют в виду вовсе не одно и то же.

Различия в образовании мужчины и женщины – в среднестатистическом изводе – довольно заметны, но возникающие из-за этого недоразумения мужчин, как правило, не касаются: те обычно действуют согласно своим собственным представлениям. Женщина же могла по-другому представлять себе аспекты семейной жизни; но то, что она себе представляла, о чём не ведала или чего желала, не имело особого значения.

Теперь, спустя годы и годы духовного и личностного роста, я могу спокойно и ясно рассуждать об этом, но в то время нам всем пришлось очень нелегко – особенно Терри. Бедный Терри! В любом другом браке между жителями Земли, независимо от того, какую женщину берут в жёны – белую, чернокожую, индианку, азиатку или латиноамериканку; независимо от того, образованна она или невежественна, покладиста или строптива; за ней стоят исторические традиции вступления в брак. И эти традиции обязывают женщину следовать за мужчиной. Он продолжает заниматься своими делами, а она приспосабливается к нему и к его жизни. И даже в вопросе гражданства факт и место рождения странным образом не имеют никакого значения, и женщина автоматически получает ту же государственную принадлежность, что и её муж.

И вот мы, трое чужаков, оказались в стране женщин. Её площадь была совсем небольшой, и внешние различия были не настолько велики, чтобы сильно нас удивить. Мы ещё не осознали разницу в коллективном мышлении их народа и нашем.

Начать стоит с того, что вот уже две тысячи лет здесь жила и развивалась одна и та же «чистая» нация. И если у нас преобладали исторически взаимосвязанные потоки общественной мысли, сопряжённые с целым рядом зачастую непримиримых противоречий, то этот народ раз и навсегда договорился об основополагающих принципах жизни и не просто согласился с ними, но и на протяжении шестидесяти поколений воплощал их в жизнь.

И этого мы как раз не понимали – и не принимали во внимание. Когда в наших предсвадебных разговорах кто-то из наших дорогих девушек говорил: «Мы понимаем это так-то и так-то» или «Мы считаем истинным то-то и то-то», мы, мужчины, глубоко убеждённые в силе любви и легкомысленно относящиеся к верованиям и принципам, наивно полагали, что сможем убедить их в обратном. Но то, что мы предполагали до брака, значило не больше, чем то, что воображает о замужней жизни неопытная юная девушка. В реальности всё оказалось иначе.

Дело было не в том, что они нас не любили – они любили, горячо и искренне. Но и здесь было то же самое: то, что под «любовью» понимали они, сильно отличалось от того, что в это чувство закладывали мы.

Возможно, несколько цинично говорить «мы» и «они», словно наши пары не были самодостаточны, каждая со своими радостями и горестями... вот только наш статус «чужаков» постоянно сводил нас вместе. Этот необычный опыт укрепил нашу дружбу и сплотил нас гораздо теснее, чем если бы мы общались в лёгкой и непринужденной атмосфере у себя дома. Кроме всего прочего, мы были мужчинами, и наши патриархальные традиции были гораздо старше, чем их история в две тысячи лет, и поэтому мы оставались единым целым: маленькой, но солидарной группой, выступавшей против гораздо более многочисленной армии женского начала.

Думаю, что смогу наглядно показать наши разногласия, не вдаваясь в чересчур болезненные подробности. Самым явным из них было отношение к «дому» и работе по хозяйству, которую мы интуитивно и в силу давних традиций считали делом чисто женским.

Дабы проиллюстрировать, какое сильное нас здесь постигло разочарование, приведу два примера – один из низших форм жизни, другой – из высших.

Что касается низшей формы, представьте себе муравья-самца из воображаемого мира, где муравьи живут парами, который пытается наладить домашний быт с самкой из высокоразвитого муравейника. Хоть эта самка и испытывает к нему самые тёплые чувства, её представления о продолжении рода и ведении хозяйства сильно отличаются от его собственных. Конечно, будь она заблудшей самкой в краю живущих парами муравьёв, он, возможно, и добился бы своего, но заблудшим самцом в муравейнике был он...

Что касается высшей формы, представьте себе страстного и преданного мужчину, который пытается устроить домашний быт с женщиной-ангелом, настоящим ангелом – с нимбом, крыльями и арфой, исправно выполняющим божественную миссию по всему межзвёздному пространству. Эта женщина-ангел любит его с такой преданностью, которая не оставляет ему шанса ответить взаимностью или даже просто осознать это, но её представления о служении и долге сильно отличаются от его собственных. Конечно, будь она заблудшим ангелом в краю мужчин, он, возможно, и добился бы своего; но если заблудшим мужчиной среди ангелов был он...

Когда Терри был не в себе, обуреваемый мрачной яростью, чему я как мужчина должен лишь посочувствовать, он предпочитал сравнение с муравьями. Но о Терри и постигших его разочарованиях я расскажу позже. Нелегко же ему пришлось!

Что до Джеффа – ну, Джефф всегда был немного не от мира сего. Думаю, в Средние века из него бы вышел благочестивейший из священников. Он целиком и полностью принял ангельскую метафору и пытался навязать её нам – с переменным успехом. Всей душой он боготворил Селис, и не только её лично, но и всё то, что она олицетворяла, и так прочно утвердился в мысли о практически сверхъестественном превосходстве этой страны и нации, что принимал свою участь... хочется сказать «как мужчина», но, скорее, так, будто мужчиной он как раз и не был.

Не поймите меня неправильно. Старина Джефф вовсе не был слабаком или неженкой. Он был сильным, смелым и способным, а когда нужно было драться, дрался со всей отвагой. Но в нём всегда было что-то ангельское. Удивительно, что Терри, будучи его полной противоположностью, по-настоящему любил Джеффа. Впрочем, такое иногда случается – не вопреки подобным различиям, а, возможно, благодаря им.

Ну а я был где-то посередине. Не беспечный Дон Жуан, вроде Терри, но и не рыцарь Галахад^[21], как Джефф. Но несмотря на все мои недостатки, я, как мне кажется, гораздо чаще любого из них полагался на логическую оценку своего поведения. И подобные мыслительные процессы, скажу я вам, были мне тогда жизненно необходимы.

Основные разногласия между нами и нашими жёнами, как легко можно предположить, были связаны с самой природой наших отношений.

– Жёны! Не говорите мне о жёнах! – горячился Терри. – Они и слова-то такого не знают.

И они действительно не знали. Откуда бы им знать? В их доисторических архивах говорилось о полигамии и рабстве, без каких-либо постулатов о супружеской роли женщины – в нашем понимании, а позднее в формировании этой роли не было никакой необходимости.

– Единственное, что у них ассоциируется с мужчиной, это отцовство, – презрительно говорил Терри. – Отцовство! Как будто каждый мужчина только и мечтает стать отцом!

И это тоже было правдой. У них был богатый, глубокий и обширный опыт материнства, и в их восприятии единственная ценность мужчины как человеческой особи состояла в отцовстве.

Ну а в остальном между нами, конечно, была любовь, любовь самых разных оттенков, чувство, о котором Джефф без тени иронии сказал, что оно «превыше любви женской». И это действительно было так. Вряд ли я сумею передать красоту и силу любви, которой они нас одарили – ни теперь, счастливо и в полной мере испытав её, ни тогда, когда она лишь обещала безграничное чудо.

Даже Алима, обладавшая гораздо более взрывным темпераментом по сравнению с другими девушками и, бог свидетель, гораздо чаще провоцировавшая своего мужа, – даже Алима стала для своего возлюбленного воплощением терпения, мудрости и нежности, пока тот... но об этом позднее.

Наши, как сказал Терри, «так называемые жёны» продолжали заниматься лесным хозяйством. Мы же, не имея особых навыков, давно стали им кем-то вроде помощников. Чем-то нам нужно было заниматься – хотя бы чтобы скоротать время, а поскольку вечно прохлаждаться мы не могли, заниматься следовало работой.

Поэтому мы часто проводили время на свежем воздухе с нашими дорогими девушками и почти всегда были вместе – иногда, наверное, даже слишком часто.

К тому моменту мы уже поняли, что здешние жители обладали в высшей степени чутким и глубоким ощущением личного пространства, но не имели ни малейшего представления о solitude a deux^[22] – уединении, которое мы так любим. Для всех жительниц здесь было реализовано правило «две комнаты и ванная»: с самого раннего детства у каждой была отдельная спальня с туалетом, а наступление совершеннолетия отмечалось добавлением ещё одной комнаты для приёма подруг.

Нам уже давно выделили по две комнаты каждому, а поскольку мы были представителями другого пола и другой нации, эти комнаты находились в отдельном доме. Женщинам казалось, что нам будет легче дышать, если мы сможем освободить свои умы в совершенном уединении.

Питались мы либо в ближайшей столовой, либо заказывали еду на дом, либо брали обед с собой в лес – во всех случаях это была еда превосходного качества. Мы к этому привыкли, и нам это нравилось – в дни ухаживаний.

После свадеб же в нас проснулось несколько неожиданное желание иметь отдельный дом, каковое не нашло отклика в сердцах наших прекрасных дам.

– Мы же и так одни, дорогой, – мягко и терпеливо объясняла мне Элладор. – Мы одни в этом огромном лесу, мы можем пойти поесть в любой летний домик – только ты и я, или занять отдельный столик где угодно, или поужинать у себя дома. Куда уж уединённее?

Она была права. Мы действительно наслаждались взаимным уединением на работе, спокойно беседовали по вечерам в их комнатах или в наших – иными словами, все прелести ухаживаний по-прежнему были с нами, и всё же нам чего-то не хватало... наверное, ощущения обладания.

– Как будто мы и не женились вовсе, – рычал Терри. – Они согласились на церемонию, только чтобы угодить нам – ну то есть Джеффу, в первую очередь. Они вообще не знают, что значит быть замужем.

Я очень старался понять позицию Элладор и, естественно, пытался донести до неё свою. Конечно, мы как мужчины хотели показать им, что в отношениях есть другие, как мы гордо их называли, «более высокие» цели, чем, выражаясь словами Терри, «простое продолжение рода». Обращаясь к самой возвышенной лексике, я пытался объяснить это Элладор.

– И что же, цели эти выше, чем взаимная любовь и надежда подарить новую жизнь, которую питаем мы? – сказала она. – Что может быть важнее?

– Это развивает любовь, – ответил я. – Вся сила прекрасной и крепкой любви двух партнёров состоит в этом высшем развитии.

– Ты уверен? – нежно спросила она. – Откуда ты знаешь, что именно в этом? Есть птицы, которые так сильно любят друг друга, что тоскуют и чахнут, если их разлучают, и не ищут себе другую пару, если один из них умирает, – но они не спариваются просто так, вне брачного сезона. И что же, в вашем мире глубокая и длительная привязанность напрямую зависит от потакания своим желаниям?

Иногда логический склад ума – вещь жутко неудобная.

Конечно, я знал о моногамных птицах и животных, которые образуют пары на всю жизнь и демонстрируют все признаки взаимной привязанности, не выходя за изначальные рамки межполовых отношений. И что с того?

– Это же низшие формы жизни! – протестовал я. – Верность, нежность и счастье – это не про них, моя дорогая! Что они могут знать о той любви, что влечёт нас друг к другу? Касаться тебя, быть рядом с тобой, становиться всё ближе, потеряться в тебе – ты же тоже это чувствуешь, правда?

Я подошёл к ней и взял её за руки.

Она смотрела на меня лучистым и нежным, но в то же время пристальным и твёрдым взглядом. В её глазах была такая незыблемая, потаённая сила, что моё большое чувство вряд ли заставило бы её потерять голову, на что я подсознательно надеялся.

Я чувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя мужчина, влюблённый в богиню – но только не в Венеру! При этом моё отношение её никоим образом не обижало, не отталкивало и не пугало. В её поведении не было ни тени робкого отказа или игривого сопротивления, которые обычно так... соблазнительны.

– Вы должны быть с нами терпеливы, мой дорогой, – сказала она. – Мы не похожи на женщин вашей страны. Мы – матери, и мы – люди, но в этой области у нас нет никакого опыта.

Все эти «мы, мы и мы» – как же было трудно заставить её говорить от себя лично. Подумав об этом, я вдруг вспомнил, как мы всегда критиковали наших женщин за чрезмерно личное ко всему отношение.

Красноречиво, как только мог, я описал ей сладостную, всепоглощающую радость супружеской любви – и то, какой высокий стимул она даёт всем видам творчества.

– Ты хочешь сказать, – спокойно спросила она, словно я не держал её прохладные, твёрдые пальцы в своих горячих и слегка дрожащих руках, – что ваши пары после женитьбы продолжают делать это как в брачный сезон, так и вне его, не думая при этом о детях?

– Так и есть, – сказал я с некоторой горечью. – Ведь они не просто родители. Они – мужчина и женщина, которые любят друг друга.

– И как долго? – неожиданно спросила Элладор.

– Как долго? – в изумлении переспросил я. – Ну, столько, сколько живут.

– Есть в этом что-то прекрасное, – признала она таким тоном, будто бы рассуждала о жизни на Марсе. – Этот кульминационный акт, который у остальных форм жизни несёт лишь одну функцию, у вас стал чем-то более возвышенным, благородным и совершенным. И насколько я могу судить по твоим рассказам, он оказывает самое облагораживающее воздействие на человека. Люди вступают в брак не только для продолжения рода, но и ради этого изысканного обмена энергией – и в результате ваш мир полон бесчисленных пар возлюбленных, пылких, счастливых, преданных друг другу, живущих на волне этого высшего чувства, которое мы всю жизнь считали уместным лишь в определённое время и для одной цели. К тому же, ты говоришь, что это приносит и другую пользу – даёт стимул к творческой деятельности. Должно быть, у вас тонны, океаны творческих работ, расцветающих от бесконечного счастья каждой женатой пары! И это действительно прекрасно!

Она замолчала, задумавшись. И я молчал тоже.

Она высвободила одну руку и принялась нежно, по-матерински гладить меня по волосам. Я склонил свою разгоряченную голову ей на плечо и ощутил приятное, дивное спокойствие и умиротворение.

– Когда-нибудь ты должен отвезти меня туда, мой милый, – сказала она. – Я очень, очень тебя люблю и хочу увидеть твою страну, твой народ, твою маму... – она благоговейно умолкла. – О, как бы я полюбила твою маму!

В своей жизни я не так уж часто влюблялся, и мой опыт в этом не шёл ни в какое сравнение с искушённостью Терри. Но и этот опыт был настолько не похож на то, что я испытывал теперь, что я был в замешательстве, обуреваемый противоположными эмоциями: с одной стороны, между нами явно крепла духовная общность, и это вызывало приятное умиротворение, которое, как мне казалось, обычно достигалось лишь одним способом; с другой – мною владела недоумённая обида, ведь я нашёл вовсе не то, что искал.

А всё эта проклятая психология! Их комплексная, тщательно продуманная система воспитания так основательно укоренилась в каждой женщине, что даже не будучи педагогами по профессии, они всё равно прекрасно владели этой наукой – для них она давно стала второй натурой.

И если есть на свете дети, истерикой выманивающие себе печенье до обеда, то ни одного из них не отвлекали игрой в кубики столь искусно, как меня, когда я вдруг обнаружил, что моя, как мне казалось, настоятельная потребность исчезла, а я этого даже не заметил.

И всё это время нежные материнские глаза, в которых скрывалась удивительная проницательность, подмечали все тонкости и обстоятельства и реагировали быстро и решительно, избегая разговоров, для которых пока нет повода.

Это открытие меня поразило. Оказалось, что многое, очень многое из того, что я искренне считал физиологической необходимостью, на самом деле было необходимостью психологической – или считалось таковой. И после того как поменялось моё представление о том, что есть необходимость, изменились и мои чувства. А больше всего меня поразило – и это был весьма существенный фактор – осознание того, что эти женщины никогда не вели себя провокационно. И в этом была огромная разница с женщинами нашей страны.

То, на что с самого начала сетовал Терри – «они не женственны», «в них нет шарма», теперь стало настоящим благом. Их внешняя красота доставляла эстетическое наслаждение, но не являлась раздражителем. В их одежде и украшениях не было ни намёка на игривое «догони-поймай».

И даже Элладор, моя жена, которая ненадолго открыла мне своё женское сердце и жила неизведанной новой надеждой и счастьем потенциального совместного родительства, спустя какое-то время снова стала мне добрым другом, каким была вначале. Они были женщинами в полном смысле этого слова, настолько полном, что если они никак не выказывали свою женственность, то и заметить ее было нельзя.

Не скажу, что мне было легко, вовсе нет. Но когда я взывал к её сочувствию, я снова натыкался на глухую стену. Ей было жаль, действительно очень жаль, что я страдал, и она предлагала мне вдумчивые решения, зачастую очень полезные, включая вышеупомянутые дальновидные беседы, позволявшие предотвратить проблему до её появления; но её сочувствие никак не влияло на её убеждения.

– Если бы я считала это действительно правильным и необходимым, то, возможно, я и сделала бы это ради тебя, мой милый, но мне не хочется, совсем не хочется. Тебе ведь не нужна простая покорность, правда? И твои рассказы о высокой романтической любви – они же вовсе не об этом? Конечно, мне очень жаль, что вам приходится адаптировать свои индивидуальные особенности под наши неиндивидуальные.

Чёрт возьми! Я что, женился на всей нации? Но когда я сказал ей об этом, она лишь улыбнулась, признав наличие ограничений, и объяснила, что просто обязана думать категорией «мы».

Чёрт возьми ещё раз! Все мои устремления были сосредоточены на одном желании, но я и опомниться не успел, как она перенаправила их в разные русла, так, что разговор, начавшийся с волновавшей меня темы, закончился в тысяче миль оттуда.

Но при этом не стоит думать, что меня отталкивали, игнорировали или бросали на произвол судьбы с моими горестями. Вовсе нет. Мое счастье было в женских руках, и это женское начало было гораздо более всеобъемлющим и прекрасным, чем я мог себе представить. До свадьбы мой пыл, должно быть, так застилал мне глаза, что я всего этого просто не замечал. Я был безумно влюблён не столько в то, что видел перед собой, сколько в то, что хотел видеть. Теперь же я находился в бесконечно прекрасной, неизведанной стране, которую мог изучать, а вокруг меня царили нежнейшая мудрость и понимание. Как если бы я приехал в новый край, к новым людям, обуреваемый голодом сутки напролёт в отсутствие каких-либо увлечений, а хозяева, вместо того чтобы просто сказать мне «есть ты не будешь», воспитали во мне интерес ко множеству других сфер – музыке, живописи, играм, гимнастике, плаванию и работе с каким-нибудь хитрым механизмом, и, окружённый этими удовольствиями, я забывал о единственном аспекте, который удовлетворён не был, и прекрасно обходился без него до следующего приёма пищи.

Одна из наиболее изобретательных и искусных уловок, суть которой стала мне ясна лишь много лет спустя, когда мы стали настолько единодушны в этом вопросе, что я мог лишь посмеяться над своими тогдашними затруднениями, состояла в следующем. Дело в том, что в нашей традиции женщина должна быть как можно более женственной и как можно дальше отстоять по своим характеристикам от мужчины. Мы, мужчины, живём в собственном мире, окружённые себе подобными, поэтому иногда устаём от сверхмаскулинности и с радостью обращаемся к сверхженственности. Культ женственности позволяет нам всегда находить в женщинах то, чего мы от них ожидаем. Здесь же атмосфера была какой угодно, только не соблазняющей. Одно лишь количество этих женщин – человечных, простых, мирских женщин – делало их вовсе не обольстительными.

И когда, несмотря на всё это, мои врождённые инстинкты и укоренившиеся в сознании традиции заставили меня ждать от Элладор типично женского ответа, она, вместо того чтобы отстраниться и тем самым разжечь огонь моей страсти, намеренно проводила со мной слишком много времени – и всегда, если можно так выразиться, в неженственном ключе. И это действительно было очень забавно.

Вот я – человек, страстно желающий заполучить идеал, сформировавшийся у него в голове, и вот она – женщина, сознательно выводящая на передний план моего сознания обычный факт – факт, которым я спокойно наслаждался, но который на самом деле мешал мне добиться желаемого. И теперь я ясно вижу, почему некоторые мужчины, вроде сэра Элмрота Райта^[23], выступают против профессионального развития женщин. Ведь это омрачает их женский идеал; это временно скрывает и исключает какую-либо женственность.

Конечно, я так сильно любил Элладор-подругу и Элладор-коллегу, что наслаждался её обществом на любых условиях. Вот только наблюдая её в неженском качестве по шестнадцать часов в день, вечером я мог спокойно вернуться к себе домой и заснуть, не мечтая о ней.

О, колдунья! Если кто-то и мог привлечь, покорить и удержать человеческую душу, так это она, удивительная сверхженщина. Тогда я не понимал и половины её чудесных умений. Но одно я уяснил довольно быстро: за нашими тщательно культивируемыми мыслительными установками в отношении женщин скрывается гораздо более глубокое, древнее и «естественное» чувство – спокойное благоговение перед материнством.

Так мы с Элладор становились ближе, в дружбе и счастье, и таким же путём шли Джефф и Селис.

Что же до Терри и Алимы – их история переполняет меня сожалением... и стыдом. Отчасти, впрочем, я виню и Алиму тоже. Она не была столь тонким психологом, как Элладор, а ещё в ней проявлялись унаследованные из глубины веков атавистические черты более ярко выраженной женственности, дремавшей, пока Терри не вызвал её к жизни. Но это, конечно, его не оправдывает. Я ещё не до конца понимал истинный характер Терри – да и не мог, поскольку сам был мужчиной.

Их положение было таким же, как наше, но с некоторыми отличиями: Алима, чуть более привлекательная и гораздо менее способная как практический психолог, – и Терри, в сто раз более требовательный и во столько же раз менее разумный.

Вскоре ситуация стала накаляться. Думаю, что с самого начала их отношений – она, окрылённая надеждой на совместное родительство, он – во власти ликования завоевателя – Терри вёл себя довольно бесцеремонно. Мне это доподлинно известно, ведь я помню, что он тогда говорил.

– Не нужны мне твои лекции, – огрызнулся он на Джеффа незадолго до свадебной церемонии. – Нет на свете женщины, которая не жаждет, чтобы её подчинили. Все твои красивые слова гроша ломаного не стоят, уж я-то знаю. – И он замурлыкал себе под нос:

и потом:

Джефф резко повернулся и ушёл. Да и у меня стало неспокойно на душе.

Бедняга Терри! Весь его богатый опыт никак не помог ему в Женландии. Он привык брать – и считал, что так и нужно, искренне веря, что женщинам это нравится. Но только не в Женландии! Только не с Алимой!

Я как сейчас вижу её – в один из дней первой недели после свадьбы, широким, решительным шагом она идёт по рабочим делам, плотно сжав губы и стараясь держаться поближе к Элладор. Было видно, что она не хочет оставаться с Терри наедине.

Но чем больше она его избегала, тем сильнее он её желал – что естественно.

Он закатил грандиозный скандал из-за проживания в разных домах, и то пытался заставить её жить у него, то навязывался, чтобы остаться у неё. Но тут она была непоколебима.

Как-то ночью он вышел из дома и принялся вышагивать взад-вперёд по залитой лунным светом дороге, бормоча под нос ругательства. Я тогда тоже пошёл прогуляться – совершенно в другом настроении. Услышав его проклятия, вы бы не поверили, что он вообще любит Алиму – казалось, что она была для него неким трофеем, добычей, которую нужно поймать и покорить.

Мне представляется, что из-за всех этих различий они вскоре потеряли чувство общности, которое было у них вначале, и уже не могли общаться спокойно и здраво. И ещё мне кажется – хотя, конечно, это лишь досужие рассуждения, – что своим поведением он заставил Алиму действовать наперекор себе, за пределами благоразумия, и впоследствии она устыдилась своей собственной реакции и ожесточилась.

Они ссорились, очень сильно ссорились, и если сначала им несколько раз удавалось помириться, то вскоре они, казалось, расстались окончательно – она больше не хотела оставаться с ним наедине. Наверное, к тому моменту она начала нервничать, или уж не знаю почему, но она попросила Моадин пожить в соседнем доме, а на работу её сопровождала помощница крепкого телосложения.

Терри, как я уже говорил, воспринимал это в своей манере. Видимо, он считал, что имел право сделать то, что в итоге сделал. Вполне вероятно, что он даже убедил себя, что она только этого и ждёт. Как бы то ни было, однажды вечером он спрятался в её спальне...

Обитательницы Женландии мужчин не боятся. С чего бы? Сами они не пугливы и не слабы; каждая из них может похвастаться натренированным, атлетическим телом. Алима не была той мышкой, которую мог бы задушить Отелло.

Свою излюбленную теорию о том, что женщины любят, когда их добиваются, Терри решил применить на практике: полагаясь на грубую мужскую силу, обуреваемый мужской гордыней и страстью, он решил раз и навсегда покорить свою жену.

Из этого ничего не вышло. Позднее Элладор мне всё подробно рассказала, а тогда мы услышали звуки ожесточённой борьбы и крики Алимы, зовущей Моадин. Та была рядом и немедленно пришла на помощь; вскоре подоспела ещё пара крепких и сильных женщин.

Терри метался как безумец; он был готов их убить – в этом он мне сам признался, – но не смог. Когда он занёс над головой стул, одна из женщин ринулась вперёд и перехватила его, а две другие бросились на атакующего и прижали его к полу; уже через несколько мгновений он был связан по рукам и ногам, после чего эти женщины, пожалев Терри в его бессильной ярости, усыпили его наркозом.

Алима была в бешенстве. Она хотела, чтобы его убили – вот прямо так.

Вскоре состоялся суд под председательством местной Верховной матери, и Алима – женщина, не желавшая быть покорённой, – выступила с обвинениями.

В суде нашей страны его, конечно, признали бы «в своём праве». Но то была их страна, не наша. Похоже, они оценивали тяжесть преступления с точки зрения его влияния на потенциальное отцовство, но Терри даже не потрудился ответить на подобную формулировку дела.

Лишь раз он всё же вышел из себя и, не скупясь в выражениях, заявил им, что они не способны понять потребности, желания и взгляды мужчины, обозвав их асексуальными андрогинами, бескровными и бесполыми существами.

И добавил, что они, конечно, могут его убить, как это сделали бы насекомые, но он их всё равно презирает.

Вот только его презрение, судя по всему, ничуть не трогало этих суровых, непреклонных матерей.

Суд продолжался довольно долго; женщины высказали множество интересных взглядов в отношении наших привычек, и через некоторое время Терри был вынесен приговор. Он слушал с мрачным и дерзким видом. «Ты должен вернуться домой!» – сказали ему.

Глава 12. Изгнание

Мы, конечно, намеревались однажды вернуться домой. Собственно, мы совершенно не ожидали, что задержимся здесь так надолго. Но когда дело дошло до высылки, отправки прочь за плохое поведение, никому из нас это не понравилось.

Терри сказал, что ему всё равно. Он всячески демонстрировал своё презрительное отношение к приговору и суду, а также ко всем остальным характеристикам «этой жалкой полустраны». Но он знал, и все мы знали, что ни в одной «полноценной» стране к нам не отнеслись бы столь снисходительно.

– Если бы по тем меткам, которые мы оставили, за нами пришли бы наши люди, всё было бы совсем иначе! – сказал Терри. Позже мы узнали, почему спасательная экспедиция не спешила к нам на помощь. Все тщательно составленные нами инструкции сгорели при пожаре. Погибни мы там, никто и никогда не узнал бы, где нас искать.

Отныне Терри постоянно содержался под стражей – как опасный преступник, осуждённый за непростительный в здешних местах грех.

Их холодный ужас страшно его забавлял.

– Сборище старых дев! – отзывался он о них. – Все они старые девы – и не важно, есть у них дети или нет. Они ничего не знают о Начале.

Говоря о Начале, всегда с большой буквы, он, конечно, имел в виду мужское начало и мужской пол, его особые ценности, его глубокую убеждённость в том, что именно он является источником «жизненной силы», его беспечное игнорирование истинных процессов жизни и его отношение к противоположному полу исключительно с собственнических позиций.

С тех пор как я стал жить с Элладор, я начал относиться к этим вещам совершенно иначе; Джефф же стал таким приверженцем Женландии, что был несправедлив к Терри, остро переживавшему по поводу наложенных на него ограничений.

Строгая и сильная Моадин, словно мать испорченного ребёнка, с печальным терпением не сводила с него глаз, а вокруг всегда были другие женщины, готовые, в случае чего, отреагировать на новые вспышки ярости. Оружия у него не было, и он прекрасно понимал, что никаких его сил не хватит противостоять этим суровым, спокойным надзирательницам.

Мы могли свободно к нему наведываться, но в его распоряжении была лишь одна комната и небольшой сад, окружённый высокими стенами, где он мог гулять, пока шли приготовления к нашему отъезду.

Уезжали мы втроём: Терри, потому что таково было решение; я, потому что для безопасного перелёта на биплане и последующего путешествия на лодке к океану нужны были двое мужчин; и Элладор, потому что меня одного она отпускать не хотела.

Если бы Джефф тоже решил вернуться, Селис отправилась бы с ним – к тому времени они уже были неразлучны. Но у Джеффа не было ни малейшего желания покидать эти края.

– Вернуться к шуму и грязи, порокам и преступлениям, болезням и вырождению? Зачем мне это? – сказал он мне как-то с глазу на глаз. При женщинах мы никогда так не говорили. – Ни за что на свете не повезу туда Селис! – воскликнул он. – Она там умрёт! Умрёт от ужаса и стыда, когда увидит наши больницы и трущобы. Как ты можешь идти на такой риск с Элладор? Тебе нужно деликатно её подготовить, если её решение бесповоротно.

Джефф был прав. Мне действительно стоило рассказать ей обо всём более подробно – обо всех тех вещах, которых мы стыдились в нашем мире. Но преодолеть столь глубокую пропасть различий между нашей жизнью и тем, к чему привыкли они, было очень непросто. И всё же я попытался.

– Послушай, дорогая, – сказал я ей. – Если ты и правда хочешь поехать со мной, ты должна быть готова к тому, что многое может тебя шокировать. Там не так прекрасно, как здесь – я имею в виду города, цивилизацию. Дикая природа у нас исключительно прекрасна.

– А я уверена, что мне всё понравится, – сказала она, и глаза её засветились надеждой. – Я понимаю, что там всё по-другому. Наша жизнь, должно быть, кажется тебе такой однообразной, учитывая, насколько бурная она у вас! Наверное, дело в биологических изменениях, о которых ты мне рассказывал: наличие второго пола способствовало ускорению развития, постоянным переменам и новым возможностям для дальнейшего роста.

Я действительно делился с ней новейшими биологическими теориями пола, и она была глубоко убеждена в преимуществах взаимодействия двух полов, в превосходстве мира, где есть мужчины.

– Всё, что мы смогли здесь сделать сами, мы сделали. Возможно, что-то у нас устроено лучше – благодаря нашему спокойному ритму, – но у вас там целый мир, множество разных народов и наций, богатая и обширная история, удивительные новые знания. Скорее бы это всё увидеть!

И что мне оставалось делать? Я подробно и без утайки рассказал ей о том, что в нашем мире много нерешённых проблем, что там процветают коррупция и обман; рассказал о пороках и преступлениях, болезнях и безумии, тюрьмах и больницах. Она же впечатлилась не больше, чем если бы туземцу из тропиков рассказали о температуре на Северном полюсе. Умом она понимала, что вышеперечисленное – плохо, но почувствовать это не могла.

Мы легко приспособились к жизни в Женландии и воспринимали её нормальной, каковой она и была: никто из нас не пытался возмущаться повсеместным здоровьем, миром и счастливым трудом. А ненормальной жизни, к которой, к сожалению, мы привыкли, она никогда не видела.

Больше всего её интересовали две вещи, которые она хотела увидеть своими глазами: красота супружеских отношений и чудесные женщины, всецело посвятившие себя материнству. Помимо этого её пытливый, деятельный ум жаждал познать жизнь большого мира.

– Мне так не терпится поскорее отправиться туда! Кажется, даже больше, чем тебе, – говорила она. – А уж ты наверняка скучаешь по дому.

Я заверил её, что в здешнем раю невозможно скучать по дому, но она и слышать ничего не хотела.

– О да, я знаю. Ты мне как-то рассказывал о маленьких тропических островах, разбросанных в огромном синем море, словно сверкающие драгоценные камни. Как же я хочу увидеть море! Эти острова могут быть прекрасны, как райский сад, но однажды ты ведь всё равно захочешь вернуться домой, в свою большую страну? Даже если в ней не всё гладко?

Элладор просто рвалась в путь. Но чем меньше времени оставалось до нашего отъезда и чем больше я осознавал, что мне предстоит увезти её из их чистой, красивой страны в нашу «цивилизацию», тем сильнее я боялся этого и тем активнее пытался донести до неё свои мысли.

Да, поначалу, когда мы были пленниками и у меня ещё не было Элладор, я сильно тосковал по дому. И, конечно, я тогда идеализировал свою страну и её порядки и соответствующим образом всё это описывал. К тому же некоторые пороки мне всегда представлялись неотъемлемой частью нашей цивилизации, и я не заострял на них внимания. Даже когда я пытался рассказать Элладор о худшем, я забывал о некоторых вещах – тех, которые сразу поразили её, когда она увидела их своими глазами, хотя на меня они никогда не производили такого впечатления. Теперь же, стремясь описать как можно больше реалий, я начал острее воспринимать особенности двух наших миров, ясно осознавая болезненные изъяны своей страны и удивительные достижения этой.

Отсутствие мужчин для нас, троих гостей Женландии, означало естественную потерю большей части жизни, и мы невольно предположили, что и они испытывают похожие ощущения. Я далеко не сразу понял – а Терри так и не смог понять, – насколько мало это для них значило. Когда мы говорим мужчина, мужчины, мужской, мужественный и употребляем другие производные от этого слова, в глубине нашего сознания возникает обширная смутная картина многолюдного мира и всей его деятельности. Вырасти и «стать мужчиной», «вести себя как мужчина» – значений и оттенков у этих фраз великое множество. В этой большой картине мира возникают идущие строем мужчины, колонны и ряды мужчин, длинные процессии мужчин; они ведут корабли в неведомые моря, покоряют далёкие горы, объезжают лошадей, пасут скот, возделывают землю, сеют и жнут, трудятся в кузницах и у плавильных печей, спускаются в шахты, строят дороги, мосты и величественные соборы, управляют огромными предприятиями, преподают во всех университетах, проповедуют во всех церквях; они везде и занимаются всем на свете, они и есть «весь мир».

А когда мы говорим женщины, мы подразумеваем женскую особь – женский пол.

Но у здешних женщин, за плечами которых были две тысячи лет непрерывной истории развития женской цивилизации, вся эта большая картина мира, охватывающая их прогресс в области общественного развития, возникала в сознании как раз при слове женщина, тогда как мужчина для них означал лишь мужскую особь – мужской пол.

Конечно, мы рассказывали им, что в нашем мире мужчины делают всё; но заложенную в их сознание картину мира это нарушить не могло. Тот факт, что движущей силой нашего мира являются мужчины, был для них лишь утверждением, влиявшим на их взгляды не больше, чем на наши взгляды повлияло однажды сделанное открытие, что в этой стране «весь мир» означает «женщины».

Мы прожили в Женландии больше года. Мы изучили историю их не такого уж длительного, но неуклонного и быстрого развития: прямые, плавные, восходящие линии, протянувшиеся к спокойному благополучию их нынешней жизни. Мы ознакомились и с психологией – наукой более обширной, нежели история, хоть и не смогли освоить её с той же лёгкостью. Теперь мы видели перед собой не «женских особей», а людей – людей самых разных, занятых всеми видами работ.

Выходка Терри и резкая реакция на неё открыли нам новую грань их подлинной женственности. И Элладор, и Сомель высказались об этом предельно ясно. Все они испытывали одинаковые чувства: отвращение и ужас, как если бы столкнулись с апогеем богохульства.

Они не имели ни малейшего представления о подобных поступках, поскольку ничего не знали о нашей традиции супружеских поблажек. Высшая цель материнства так долго была для них главным законом жизни, а участие отца, пусть и известное им, рассматривалось лишь как иной метод достижения той же цели, поэтому, несмотря на все усилия, они никак не могли понять точку зрения мужчины, чьи желания вовсе не связаны с продолжением рода и преследуют лишь то, что мы элегантно называем «радостями любви».

Когда я попытался объяснить Элладор, что наши женщины тоже могут отдаваться чувствам, она отстранилась от меня и попробовала постигнуть умом то, что никак не могла принять сердцем.

– Ты хочешь сказать, что любовь... что у вас любовь между мужчиной и женщиной проявляется именно так, безотносительно материнства? Ну то есть обоюдного родительства? – осторожно добавила она.

– Да, конечно. Мы думаем именно о любви – сладостном, глубоком чувстве между двумя людьми. Конечно, детей мы тоже хотим, и дети рождаются, но это не то, о чём мы думаем в первую очередь.

– Но... ведь... это противоречит самой природе! – сказала она. – Никто из известных нам существ так не поступает. А в вашей стране другие животные тоже так себя ведут?

– Мы не животные! – довольно резко ответил я. – По крайней мере, мы больше, чем животные – и уж точно стоим повыше. Я ведь уже рассказывал, что эти отношения гораздо более возвышенные и красивые. Ваш же подход кажется нам излишне... как бы это сказать... практичным? Приземлённым? Всего лишь средством достижения цели? В нашем краю... о, моя милая, ну разве ты не понимаешь? Разве не чувствуешь? Ведь это наивысшее, самое сладостное и нежное воплощение взаимной любви.

Мои слова произвели на неё впечатление. Она затрепетала в моих объятиях, когда я притянул её к себе и принялся жадно целовать. Но потом она посмотрела на меня, и это был хорошо знакомый мне взгляд – отстранённый и ясный, словно она была далеко отсюда, хотя её прекрасное тело было прижато к моему. Казалось, она стоит где-то на снежной вершине, разглядывая меня с большого расстояния.

– Я очень хорошо это чувствую, – сказала она. – И я сопереживаю твоим чувствам, которые, несомненно, по-прежнему сильнее моих. Но то, что чувствую я, и даже то, что чувствуешь ты, мой дорогой, не убеждает меня, что это правильно. И пока я не буду уверена в этом, я, конечно, не смогу ответить тебе тем, чего ты от меня ждёшь.

В такие моменты Элладор всегда напоминала мне Эпиктета^[25]. «Я заточу тебя в темницу!» – сказал его хозяин. «То есть моё тело», – спокойно ответил Эпиктет. «Я отрублю тебе голову!» – сказал его хозяин. «Разве я говорил, что мою голову нельзя отрубить?» – Непростым человеком был этот Эпиктет.

Как называется это диво, когда женщина, которую ты уже держишь в объятиях, вдруг отстраняется и постепенно исчезает, а тебе остаётся лишь нечто далёкое и неприступное, как отвесная скала?

– Будь со мной терпелив, дорогой, – ласково попросила она. – Я знаю, тебе нелегко. И я начинаю понимать – в некотором смысле, – почему Терри опустился до преступления.

– Ну перестань, это довольно суровое слово для его проступка. В конце концов, Алима была его женой, – сказал я, ощутив внезапный прилив сочувствия к бедняге Терри. Для мужчины его темперамента и привычек ситуация, должно быть, и вправду была невыносимая.

Но Элладор, несмотря на свой обширный кругозор и воспитанное религией всеохватное сочувствие, не могла оправдать подобную, по её мнению, кощунственную жестокость.

А мне было трудно ей объяснить, что мы трое в своих постоянных беседах и лекциях о большом мире естественным образом избегали упоминать о его неприглядных сторонах – не столько из желания ввести их в заблуждение, сколько из стремления на фоне красоты и благополучия этого края показать нашу цивилизацию в наилучшем свете. К тому же было очевидно, что некоторые вещи, казавшиеся нам правильными или как минимум неизбежными, вызовут у них отвращение, и потому мы старались их не касаться. Кроме того, в жизни нашего мира имелось много привычных нам явлений, которые мы попросту не считали особенными или заслуживающими упоминания. И наконец, в отдельных вопросах эти женщины были исключительно наивны, так что даже если мы и пытались их обсуждать, это не производило на них никакого впечатления.

Я так подробно рассказываю об этом, чтобы объяснить, какое неожиданно сильное впечатление наша цивилизация произвела на Элладор, когда она там оказалась.

Она просила меня проявить терпение, и я был терпелив. Понимаете, я так её любил, что, даже несмотря на твёрдо установленные ею ограничения, я чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Мы были влюблены, и одно это приносило нам огромную радость.

Не стоит думать, что наши девушки полностью отказались от того, что они называли Великой новой надеждой, – двустороннего продолжения рода. Ради этого они согласились выйти за нас замуж, пускай брак и стал во многом уступкой нашим предубеждениям, нежели их собственным. Сам же процесс был для них священен, и они намеревались сохранить его таковым.

Но пока одна лишь Селис – её голубые глаза искрились от счастливых слёз, а ликующее сердце переполняло счастье исполнить высшее женское предназначение – могла с невыразимой радостью и гордостью объявить, что станет матерью. Они назвали это «новым материнством», и благая весть разнеслась по всей стране. Не было такого уголка, где Селис не оказали бы радушный приём, окружив всевозможными почестями и вниманием. Почти с таким же тихим благоговением, с каким две тысячи лет назад женщины, чьи ряды стремительно редели, наблюдали чудо девственного зачатия, нынешние обитательницы Женландии замерли в почтительном и восторженном ожидании нового чуда брачного союза.

В этой стране священны были все матери. На протяжении многих веков материнство инициировалось горячей и чистой любовью, страстной жаждой, Высшим желанием, всепоглощающей потребностью иметь ребёнка. Любые их помыслы, связанные с процессом материнства, – простые и вместе с тем священные, – были открыты всему миру. Каждая женщина ставила материнство не просто выше других обязанностей, а превыше всего – так, словно других функций и не существовало вовсе. Вся их безграничная взаимная любовь, все тонкие связи, от дружбы до взаимного служения, непрестанное стремление к прогрессу и улучшениям, преданная и глубокая религиозность – все их чувства и действия направлялись этой Великой движущей силой, протекавшей через них Рекой жизни, воплощавшей в них сам Дух Божий.

Я узнавал об этом всё больше и больше – из книг и разговоров, особенно с Элладор. Сначала, совсем недолго, она даже завидовала Селис, а потом раз и навсегда отбросила эту мысль.

– Ну и хорошо, – сказала она мне. – Так даже лучше, что со мной этого пока не случилось – то есть с нами, конечно. Ведь если я отправлюсь с тобой, нас, как ты говоришь, могут поджидать «приключения на море и на суше» (так оно и случилось), а для ребёнка это будет рискованно. Так что пытаться мы больше не будем, правда, дорогой? Пока не окажемся в полной безопасности.

Мне как любящему мужу было тяжело это слышать.

– Разве что, – продолжила она, – если ребёнок всё-таки родится, ты оставишь меня здесь. Ты сможешь вернуться к себе, а я буду с ребёнком.

Потаённый первобытный холодок мужской ревности – даже к собственному потомству – разлился у меня в груди.

– Всем детям мира я бы предпочёл тебя, Элладор. Я бы предпочёл жизнь с тобой – на твоих условиях, – чем вовсе без тебя.

Глупые, должно быть, это были слова. Конечно, я предпочёл бы её! Ведь если Элладор не будет рядом, я буду желать её всю, но не получу ничего. А если она поедет со мной, пусть даже как сестра, только гораздо ближе и роднее, я буду обладать ею целиком, за исключением одного аспекта. Я уже начал понимать, что дружба Элладор, её товарищеская поддержка, её сестринская привязанность и абсолютно искренняя любовь – ничуть не менее глубокая из-за единственного исключения – вполне достаточное основание для нашего счастливого будущего.

Невозможно описать, что она для меня значила. Мы говорим о женщинах красивые слова, но в глубине души знаем, что в большинстве своём они скованы ограничениями. Мы ценим их за функциональные способности и при этом унижаем их тем, какое применение находим этим способностям; мы ценим их за культивируемую в обществе добродетель и своим же поведением демонстрируем, как мало эта добродетель для нас значит; мы ценим их, вполне искренне, за возведённые до абсурда материнские обязанности, делающие наших жён покорнейшими из слуг, до конца жизни привязанных к нам за установленное нами вознаграждение, посвящающих всё своё время, за исключением временных функций материнства, удовлетворению наших нужд.

О да, мы ценим их, когда они «на своём месте», а место это – дом, где они выполняют набор функций, столь красноречиво описанных миссис Джозефиной Додж Даскэм Бэкон^[26] и отдельно включающих услуги «любовницы». Миссис Д. Д. Д. Бэкон пишет очень доходчиво и хорошо понимает свой предмет – со своей точки зрения. Однако сочетание этих функций – пусть и удобное и полезное с точки зрения хозяйства – не вызывает тех чувств, которые вызывали жительницы Женландии. Этих женщин нужно было любить, глядя на них «снизу вверх», а не наоборот. Они не были питомцами. Не были слугами. Не были робкими, неопытными, слабыми.

Преодолев удар по своему самолюбию (Джефф ничего подобного, как мне кажется, не испытывал, поскольку был прирождённым обожателем, а Терри преодолеть так и не сумел, помешали непоколебимые представления о «положении женщин»), я обнаружил, что любить женщину возвышенной любовью – это поистине прекрасно. Из глубины моего естества поднялось странное чувство, похожее на пробуждение древнего, смутного, доисторического сознания, чувство, что на самом деле они правы и что именно так я и должен себя чувствовать.

Как будто ребёнок возвращается к матери. И я не о матери, которая кутает тебя во фланелевую пижаму и закармливает пончиками – возится с тобой, балует, но совершенно тебя не знает. Скорее, я о том, что ощущал бы маленький ребёнок, долгое время блуждавший в одиночестве. Это было чувство обретённого пристанища, свежести и покоя, защищённости и вместе с тем свободы, любви, которая всегда с тобой, тёплая, как майское солнце, но не жаркая, как печь или пуховое одеяло, – любовь, которая не раздражает и не душит.

Я посмотрел на Элладор, словно увидел её впервые в жизни.

– Если ты не поедешь со мной, я помогу Терри добраться до побережья, а потом вернусь, – сказал я. – Ты можешь спустить мне канат. А если поедешь – о, чудесная, благословенная женщина, – я бы скорее провёл всю жизнь с тобой – вот так, как сейчас, – чем с любой другой женщиной, которую когда-либо встречал, или даже с сотней женщин, чтобы быть с ними на своих условиях. Ты поедешь?

Она была полна решимости поехать со мной, и мы продолжили готовиться к путешествию. Ей хотелось дождаться Чуда Селис, но у Терри такого желания не было. Он всей душой жаждал отсюда выбраться. Говорил, что его тошнит, по-настоящему тошнит от этого вездесущего материнского рая. Должно быть, у него совершенно не был развит тот выступ, который френологи^[27] связывают с любовью к потомству.

– Больные, однобокие калеки, – обзывал он их даже тогда, когда мог наблюдать из окна их красивый, полный жизненной силы мир; даже когда Моадин – воплощение мудрости и потаённой мощи – была с ним в комнате, терпеливая и дружелюбная, как будто вовсе не она помогала Алиме связывать ему руки. – Бесполые андрогины, гермафродиты недоразвитые! – с горечью восклицал он.

Это вполне было в духе Элмрота Райта.

Что ж... Терри было тяжело. Он действительно был безумно влюблён в Алиму, сильнее, чем в кого-либо раньше, и их бурные отношения, ссоры и примирения лишь распаляли его страсть. А потом, когда он прибегнул к последнему средству, казавшемуся ему, мужчине определённого склада ума, вполне естественным – завоевать её и заставить полюбить его как господина, – эта сильная, крепкая женщина в ярости восстала и подчинила его самого, призвав на помощь подруг... Неудивительно, что он не находил себе места.

На самом деле я даже не припомню подобного случая ни в истории, ни в литературе. Женщины сводили счёты с жизнью, лишь бы не подчиниться обидчику, или же убивали обидчика, или сбегали, или всё-таки подчинялись, а впоследствии иногда даже неплохо уживались с победителем. Вспоминается история «вероломного Секста», который «застал Лукрецию за прядением шерсти при свете полуночной лампы»^[28]. Насколько я помню, он сказал ей, что если она не покорится, он убьет её, а потом прикончит одного из рабов и положит их тела рядом, а мужу её скажет, что застал их вместе. Довольно слабый приём, как по мне. Что бы он сказал, если бы Луций Коллатин поинтересовался, как он оказался в спальне его жены, якобы проверяя её добродетель? Но суть в том, что Лукреция подчинилась, а Алима – нет.

– Она меня ударила! – признался озлобленный пленник: уж очень ему хотелось выговориться. – От боли я, конечно, согнулся пополам, а она запрыгнула на меня и во весь голос стала звать эту старую мегеру (Моадин не могла его слышать), и они меня в два счёта связали. Кажется, Алима и одна бы справилась, – добавил он с невольным восхищением. – Она сильна, как лошадь. И, конечно, мужчина ничего не может сделать, когда его вот так бьют. Если бы у неё была хоть капля порядочности...

Я усмехнулся, и даже Терри кисло улыбнулся. На разумные доводы он не реагировал, но осознавал, что подобного рода нападение несколько меняет правила порядочности.

– Я бы год жизни отдал, чтобы побыть с ней наедине, – медленно сказал он, сжав кулаки так, что костяшки пальцев побелели.

Но его желанию не суждено было сбыться. Алима уехала из этой части страны высоко в горы, на склоны хвойных лесов, и осталась там. Он отчаянно хотел повидаться с ней перед отъездом, но она возвращаться не стала, а он был ограничен в передвижениях. Женщины следили за ним с сосредоточенностью рысей. (Интересно, рыси следят лучше, чем стерегущие мышей кошки?)

А нам нужно было привести в порядок биплан и убедиться, что в нём достаточно топлива, хоть Терри и утверждал, что нужно лишь запустить двигатель, а там уж мы спокойно спланируем вниз, к озеру. Конечно, мы бы с радостью отправились уже через неделю, но по всей стране был большой переполох в связи с отъездом Элладор. С ней беседовали ведущие специалисты по этике – мудрые женщины со спокойным взглядом, а также лучшие педагоги. Повсюду царило оживление, все были глубоко взволнованы.

Наши рассказы об остальном мире внушили им чувство изолированности и удалённости их страны, этого крошечного, далёкого уголка, забытого и незаметного в семье других народов. Им очень понравилось это определение – «семья народов».

Их очень интересовала тема эволюции, да и вся сфера естественных наук, к которой их непреодолимо тянуло. Многие были готовы рискнуть всем и отправиться изучать далёкий неведомый край. Но мы могли взять лишь одну, и это, естественно, должна была быть Элладор.

Мы строили грандиозные планы о возвращении, об установлении сообщения водным путём, о проникновении в эти обширные леса и окультуривании – или истреблении – опасных туземных племён. О туземцах мы, мужчины, говорили между собой – обитательницы Женландии испытывали отвращение к насилию.

Тем временем мудрейшие из местных женщин собрались на верховный совет. Ученицы и мыслительницы, всё это время собиравшие полученную от нас информацию, сопоставляя факты, выстраивая взаимосвязи и делая выводы, представили совету результаты своей работы.

Мы и представить не могли, что все наши тщательные усилия по сокрытию неугодных фактов были ими с лёгкостью разгаданы, причем без единого намёка с их стороны. Например, они проанализировали наши слова об оптике как о научной дисциплине, задали несколько невинных вопросов об очках и других приспособлениях и сделали вывод о том, что у многих из нас было плохое зрение.

Разные женщины, осторожно и незаметно, в разное время задавали нам разные вопросы, а потом составляли из наших ответов единую картину, словно собирали головоломку. Так они создали нечто вроде диаграммы распространения болезней среди нашего населения. Не менее виртуозно, не выказывая ни ужаса, ни осуждения, они собрали информацию – не полностью достоверную, но дающую более-менее чёткое представление – о бедности, пороках и преступлениях. А основываясь на нашей реакции на вопросы о страховании и других невинных вещах подобного рода, они подготовили классификацию угроз и опасностей нашего мира.

Они были хорошо осведомлены о племенах и народах, начиная с обитающих у подножия их гор туземцев с их отравленными стрелами и заканчивая широким разделением на расы, о котором мы им рассказывали. И ни разу, ни возгласом отвращения, ни изумлённым выражением лица, они себя не выдали; всё это время мы и не подозревали, насколько виртуозно у нас выуживают информацию, и вот теперь совет придирчиво и тщательно изучал все накопленные данные.

Результаты не были обнадёживающими. Сначала они обрисовали ситуацию Элладор, поскольку она вызвалась посетить Остальной мир. Селис же пока не сказали ничего – вся страна ждала выполнения её Великого предназначения, и волновать её было нельзя.

Наконец вызвали нас с Джеффом. На собрании были Сомель и Зава, Элладор и многие другие знакомые нам женщины.

У них был огромный глобус, довольно точно срисованный с небольших карт из нашего справочника. На нём были схематично обозначены различные народы и их роль в мире. У них были графики, цифры и оценки, основанные на фактах из нашего предательского справочника и полученной от нас информации.

Сомель начала объяснять:

– Мы обнаружили, что спустя длительный период исторического развития – гораздо более длительный, чем наш, – и несмотря на обмен открытиями и изобретениями, сотрудничество между разными институциями и удивительный прогресс, которым мы в полной мере восхищаемся, в вашем большом Остальном мире по-прежнему распространены заболевания, в том числе заразные.

Мы сразу же это признали.

– И что там по-прежнему, в разной степени, процветают невежество, предрассудки и безудержные эмоции.

Мы признали и это.

– Мы также обнаружили, что, несмотря на развитие демократии и рост благосостояния, в вашем мире по-прежнему случаются беспорядки и иногда даже военные конфликты.

Да, да, всё это мы признавали. Мы к подобным реалиям давно привыкли, и нам было странно обсуждать их с такой серьёзностью.

– Учитывая всё это, – сказали они, не перечислив и сотой части того, что обсуждали, – мы не готовы к свободному общению нашей страны с Остальным миром – по крайней мере, пока. Если Элладор вернётся назад и её рассказы нас удовлетворят, то на более позднем этапе мы можем подумать об установлении связей – но не теперь.

Поэтому мы должны просить вас, господа (они знали, что это обращение у нас считается почётным), дать обещание, что вы никогда не раскроете местоположение нашей страны до тех пор, пока на это не будет дано разрешение – после возвращения Элладор.

Джефф был рад это слышать. Он считал, что они совершенно правы. Собственно, он давно так считал. Никогда не видел, чтобы чужестранец ассимилировался так быстро, как наш друг в Женландии.

Я немного поразмыслил, представив, что случится, если здесь начнёт свирепствовать какая-нибудь наша инфекционная болезнь, и решил, что они правы. Я согласился.

Но Терри упорствовал.

– Ну вот ещё! – запротестовал он. – Первым же делом я позабочусь о том, чтобы снарядить экспедицию и силой прорубить дорогу в Мать-ландию!

– В таком случае, – спокойно сказали они, – он навсегда останется здесь в заточении.

– Хотя наркоз был бы гуманнее, – сказала Моадин.

– И безопаснее, – добавила Зава.

– Я думаю, он даст обещание, – сказала Элладор.

И он действительно его дал. Придя таким образом к соглашению, мы наконец покинули Женландию.