Дарья Раскина

Мир и потусторонняя война

Художественное оформление А. Андреева

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация:

© Color Symphony / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Иллюстрации на переплете и форзацах Enolezdrata

Литературное редактирование от Е. Звонцовой

© Раскина Д., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

Подлая пиявка и дуэль без перчаток

– Стреляться вы так же будете, господин Половодов, без перчаток?

Егор глянул на ладони. Вот же, опять потерял где-то, олух. А еще наследник престола, великий князь, племянник императрицы. Злость сменилась кусачим стыдом, по-щучьи вцепившимся в уши.

Вот только проклятой Пиявке этого показывать нельзя ни под каким видом. Егор расправил плечи.

– Пусть мои перчатки вас не беспокоят. – Драться с кровососом он, конечно, не стремился: не слишком-то хотелось из-за одной ершистой эпиграммы отправляться в карцер, но и отступать казалось малодушием. Да кто же знал, что Пиявка так взбесится от четырех безобидных строчек! – Не извольте беспокоиться, господин Цепеш, если придется, я обессилю вас и голыми руками.

Пиявка посмотрел с надменным прищуром.

– Ах да, как же, я и забыл. В вашей семье не чураются пачкать руки.

Егор не сразу понял, о чем он.

– Что сие значит? Какие еще руки? Боитесь драться, так и говорите...

Теодора выступила вперед, вставая перед братом.

– Ах, да это он шутит. – Она потянула Пиявку за локоть: – Пойдем, Раду, скоро праздник...

Но тот не двигался, продолжал смотреть в упор на Егора.

– Я только говорю, что императрица, я слышал, тоже сняла перчатки как раз перед тем как... хм... перед тем, как батюшка ваш добровольно – исключительно добровольно! – передал ей всю свою силу и скоропостижно испустил дух.

В затылке полыхнуло, будто от удара веслом, жесткий воротник лицейского сюртука врезался в шею. Челюсть задрожала так, что Егор не сразу смог ответить. Стало вдруг все равно, что они в библиотеке, что вокруг полно лицеистов – кто обсуждает вечерний бал, кто корпит над домашним заданием, кто готовится к отъезду на зимние каникулы – перед глазами Егор видел только наглую Пиявкову рожу, на которую как можно скорее хотелось смотреть с расстояния десяти шагов.

– Подлец! – рявкнул он, едва удерживая порыв накинуться по-детски, с кулаками. – Тетушку не смей...

– Уважайте покой тысячелетних стен, господин Половодов! – взвизгнули на него из-за небольшой конторки. Плоская седая голова Харлама Жупеловича, хранителя библиотеки, вытянулась на тоненькой шее – точь-в-точь бледная поганка с юбкой из разлапистых бакенбардов – и неодобрительно качнулась. – Библиотека это вам не бальный зал, не извольте горячиться!

Егор с усилием опустил руки, одернул форменный сюртук.

– В полночь, – глухо сказал он, едва узнавая свой голос. – В астрономическом кабинете.

Пиявка кивнул в знак согласия.

– Потрудитесь все же достать перчатки.

Глядя вслед удаляющимся кровососам, Егор лихорадочно размышлял. Да, да, за оскорбление он заставит Пиявку расплатиться, это несомненно. А значит, кроме поиска перчаток у него до полуночи появились и другие заботы. Первым делом – найти секундантов. Тех, кто не проговорится, не осудит и не побежит докладывать директору. К счастью, такие у Егора есть – даже целых трое. Жаба и Галька, без сомнения, проводят его к барьеру, а Рыжая Бестия поделится перчатками – с ней у Егора похожий размер пальцев. Заручиться помощью можно хоть сейчас: заседание тайного союза вот-вот должно начаться, друзья ждут в заброшенном крыле в конце этого самого библиотечного прохода.

И все же Егор не спешил туда. Прежде следовало решиться на дело важнее – и опаснее. Пришло оно внезапно, когда Пиявка произнес: «Я слышал...» Сам Пиявка врун первейший, и обвинения его в адрес тетушки полный вздор, в этом нет сомнений, однако в одном он сказал правду: он слышал. О той ночи, ночи, когда батюшка окончательно обессилел, шепчутся. Даже Егор «слышал»: княгиня Нежитская говорила кому-то об этом, как о «ночи, когда императрица сняла перчатки».

Клевета! Бесстыжие наветы! Глупые злобные люди, они не знают, как отец любил свою названую сестру, как доверял ей. Да, Иверия Алексеевна – суровая правительница, великая императрица. Да, она женщина холодного разума, а порой и холодного сердца. Да, между ними с батюшкой было много споров и взглядами на войну с Кощеем они не сходились, да, отец сам ни за что не послал бы Водяное царство на битву – и все же никогда, никогда бы тетушка не причинила ему зла! Одна мысль, что подлецы вроде Пиявки безнаказанно распускают подобные грязные слухи, кипятила Егору кровь!

И он докажет! Раз и навсегда узнает, что случилось той ночью. Пусть придется нарушить правила лицея и даже рискнуть жизнью, он сделает это, чтобы в полночь, одержав победу над Пиявкой, метнуть в лицо поверженному врагу доказательства невиновности императрицы.

Решившись, он сунул руку в карман, проверяя, не обнаружится ли там сбежавшая перчатка, но нашел лишь скомканную бумажку.

А ловко все же вышло, не зря Пиявка взбесился. За такое можно и в карцер.

Глава 1

Cоюз «Нечистая сила»

Потустороннего испугать нелегко, и все же Егор бежал так, будто за пятки его кусали кощеевы скелеты. Сердце шмякалось о ребра, жабры горели: план его предполагал неотложную дружескую помощь, за ней-то Егор и торопился. «Скры-скры-скры», – ворчал под ботфортами рассохшийся паркет библиотеки. Ноги сами мельтешили, усмирив бег лишь однажды, под напряженным взглядом Харлама Жупеловича.

Почтительно кивнув хранителю, Егор сбивчивым шагом отправился дальше – вдоль полок, украшенных в честь вечернего бала еловыми ветками и волчьей ягодой. Прижимая к животу фуражку, он устремился в угрюмую темноту библиотеки, туда, где запахи древесной сырости и затхлого воска стали отчетливей и гуще.

Поднырнув под арку с гербом лицея – Алконостом и Гамаюном, объединенными в двухглавую птицу, он шмыгнул мимо фолиантов времен самого Берендея, а там – дальше, в забытое ответвление библиотеки, где не слышался бой часов, скрип перьев или шепот засидевшихся за домашним заданием лицеистов.

Чернота вокруг сгущалась, сокровища на полках дряхлели, а Егор все не останавливался. Напротив, обогнув ростовой портрет директора Дуба Алексеевича, основателя Потустороннего лицея, он снова побежал, потея и задыхаясь, скорее, скорее – до тех пор, пока в конце прохода не забрезжила робкая свечная клякса. Туда-то он и стремился. Только не следит ли кто? Опасливо обернувшись, он задержал обжигающее, распирающее грудину дыхание и застыл. Вгляделся в неподвижные тени, вслушался в кладбищенскую немоту спящих книг, убедился в сохранности тайны и, с облегчением сдув щеки, двинулся вперед – туда, где за низким столом сгорбились три фигуры.

Заслышав его торопливые «скры-скры-скры» по паркету, сидевшие подняли головы, кое-кто даже привстал. Все трое были одеты, как и он, в форму, правда, один под полуночно-синим сюртуком носил брюки, а двое других – строгие юбки. Три фуражки лежали у края стола трехъярусным тортом, одна с нацарапанной под красным козырьком ящерицей, вторая – с лягушкой, третья – с медведем. Егор уложил сверху свою, с речным угрем, а потом, встав перед компанией, сжал бока, силясь сказать хоть слово.

– Под... вал, – прохрипел он. – Нужно в под... под...

На него поглядели с неодобрением.

– Ты хоть раз в жизни можешь не опаздывать?

За год жизни в лицее Егор привык к «тыканью» и отсутствию титула. Да и перед кем прикажете хорохориться здесь, в лицее, объединяющем царских отпрысков чистой потусторонней крови? Перед Галиной Подкаменской, племянницей Хозяйки Медной Горы? Марусей Троебуровой, дочерью главы медвежьей артели? Вильгельмом Чернополк-Камышовым, внучатым племянником болотной царицы? Нет, лицеисты все равны, а уж члены тайного союза «Нечистая сила» тем более, так что напоминать о титулах в сих стенах было делом наинижайшим. Таким даже педант Август Венерский, с его предками из древнеримских атлантов, не баловался. Не говоря уж о том, что за несоблюдение первого правила лицея: «Равные по форме, равные по духу» можно было запросто угодить в карцер.

Вот почему теперь вместо того, чтобы возмущаться, едва отдышавшийся Егор выпалил:

– Мне нужно попасть в подвал лицея!

Хрупкая на вид, но непоколебимая нравом Галина Подкаменская, по прозвищу Галька, бросила на него осуждающий взгляд.

– Не нарушай регламента заседания, – сказала она наставительно, наморщив тоненький, словно вытесанный лепестковой стамесочкой носик. – Потрудись прижать плавники и ждать своей очереди.

– Галька, миленькая, у меня ведь дело жизни и смерти...

– Либеральное будущее Потусторонней России важнее твоей жизни и уж тем более твоей смерти, – возразила Галина, откидывая за плечо гладко-блестящую, точь-в-точь хвост ящерицы, косу. «Миленькая» не задобрила ее ни на каплю. К встречам союза она относилась ответственнее всех, опозданий не одобряла, нарушения регламента и вовсе воспринимала личным ущемлением. – Мы уже начали обсуждение «Материи и нечистой силы» Крампуса, не прерываться же посередине? Изволь ждать, раз задержался.

Споры с ней не имели смысла – в этом Егор убедился еще в детстве. Из всех соседей Лесное царство ладило с Медной Горой лучше других, так что до войны им с Галиной часто приходилось проводить время вместе. И уже с младых ногтей крошечная царевна проявляла склонность к начальствованию: организовывала детей то в потешную артель, то в мануфактуру. А все в подражание своему идеалу – старшей сестре Татьяне. Ту за прорывные мысли и несгибаемый характер прозвали Гранитом, Галине же, с легкой руки Егора, досталось мелкокалиберное «Галька». Досадовала она на это чрезвычайно и в долгу не осталась: стала звать его – из-за истории, о которой он предпочитал не вспоминать, – «месье Мочены-панталоны».

Все это было в прошлом, в беззаботном детстве, отсеченном годами войны и недоверия даже меж соседями. После мирного договора же многое изменилось, и впервые переступив порог лицея, Егор с удивлением разглядывал девочку со смуглой кожей, змеино-малахитовыми глазами, глянцевой косой и запахом сладко-теплым, словно нагретый на солнце камень. Удивление это подпитывалось пуще тем, что помимо детских проделок их с Галиной связывало кое-что другое: тайно уговоренная родителями в год их рождения помолвка. И если раньше сие обстоятельство служило исключительно une source d’embarras^[1], то теперь...

А что теперь?.. Бес его разберет, но в ту первую встречу щеки у Егора разгорелись так, что хоть ватрушки на них пеки, а ночью в голову лезли наиглупейшие строчки – то про глаза-самоцветы, то про косу – змеиный хвост, то про кожу – медный шелк.

Правда, наутро оказалось, что помимо косы у Галины отросло и желание командовать – в особенности им, Егором. На первой же рекреации она объявила, что намерена создать секретное либеральное общество для дискуссий о будущем силы и государства и что он уже записан первым членом. Егор согласился, при одной кондиции: новом для себя прозвище. Втайне он надеялся на емкое «Половод», раз уж фамилия звучная – царская! – но на ближайшем построении отчего-то так оробел, что на приказ Дуба Алексеевича назваться вместо «Половодов!» изо всех жабр возьми да и гаркни: «Водолопов!» Смеху было – стены тряслись. И прозвище Водолоп закрепилось мгновенно. Однако Егор не жаловался: все благозвучнее, чем «месье Мочены-Панталоны».

– Ты опоздал, – назидательно сказала Галина, – а значит, сло́ва покамест не имеешь. Жди. И непреодолимую свою наклонность к эпиграммам тоже придержи до срока.

Она глянула еще суровее, каменным взглядом тетки, Хозяйки Медной горы, на которую так не желала походить. Тем самым взглядом, который побудил Егора как-то настрочить: «Коли все идет без смуты – добродушна наша Галька, опоздай хоть на минуту – пробуждается Хозяйка». Цитировать это он, впрочем, не торопился: наживать смертного врага в лице невесты – пусть даже до свадьбы еще как до Буяна – было бы недальновидно.

– Обсуждаем далее, – Галина обратилась к остальным участникам союза. – На чем мы остановились?

– На том, что Крампус отчего-то отрицает дуализм силы, – заметила Маруся, заправляя выбившиеся огненные пружинки за оттопыренные уши. Несмотря на все усилия, прическа ее, как и всегда, больше походила на курчавую медвежью шапку, чем на установленную по лицейским правилам куафюру. – И причины я все никак не уразумею.

Запустив руку в карман, она извлекла на свет четыре мятные конфекты в золотых обертках и положила перед каждым на стол.

– Сегодняшняя контрабанда, – хмыкнула она довольно. – Дядька Иннокентий едва не застукал, да я успела укрыть под фуражкой.

Маруся Урсовна Троебурова при знакомстве неизменно представляла себя в силу крепкой картавости «Маг’уся Уг’совна Тг’оебуг’ова» и всегда пристально следила за эффектом: на засмеявшегося человека еще долго морщила нос, к сохранившему же серьезность сразу теплела. Прозвище у нее было Рыжая Бестия, и приклеилось оно не столько за пламенную шевелюру, сколько за поразительное умение незаметно для учителей и инспектора проносить в лицей все, что угодно, от коврижек и кофия до подцензурных книг вроде «Потустороннего Декамерона» или вольнодумных трактатов Крампуса. Сей талант и обеспечил ей почетное место в союзе. «Конфекты, пуд раков и пять чернокнижий вместились в фуражку у Бестии Рыжей!» – так отозвался Егор при виде Марусиного улова в первый вечер.

– Еще miss Morrigan писала, что дуализм – совершенная редукция, – возразила Галина, привычным жестом подвигая свою конфекту к Егору: к сладостям она склонности не имела, он же с детства не мог пройти мимо таких соблазнов.

– Пусть так, но нас всегда учили, что мы порождения первобытного хаоса, его дети. Мы зерцало живого мира, его отражение, разве не в этом наша суть?

Егор с досадой вздохнул. Ну все, пиши пропало... коли дело дошло до «хаоса» и «сути», то тут хоть помирай, а сиди и жди, пока не наговорятся. Насупившись, он бухнулся на стул, прежде развернув его вперед гнутой спинкой.

Сам он философские изыскания считал ни во что; и на уроках, и на собраниях союза они с завидным постоянством вводили его в рассеянность и уныние. Живых ради тепла мучить нельзя, это он понимал и без тысяч страниц рассуждения об истоках силы и первобытном хаосе, без зерцал и дуализмов. В сравнение с пустым фразерством даже поиск икса в алгебраической задачке наполнялся бо́льшим смыслом – по крайней мере понимаешь, что ищешь. Что же до треклятого Крампуса, то его Егор и вовсе не дочитал: неизменно засыпал на седьмой странице, носом прямо в картинку с раззявленной хищной мордой. «Первобытный хаос» рождал хаос в голове, и даже теперь, хоть он и пытался внимать друзьям, мысли расплывались мальками. Однако в прошлый раз, когда он вперед отведенной ему очереди брякнул: «На кой мне хаос первобытный, коль на уме лишь ужин сытный?», его едва не исключили из союза, так что теперь Егор помалкивал.

– Крампус не отрицает дуализма, – рассуждала тем временем Галина. – Он считает, что зерцало не говорит о всей нашей связи. Отражаемый и отражение не рождают ничего нового, в то время как наше взаимодействие с живыми преобразует материю. Гегель, понимаешь? Тезис и антитезис рождают синтез.

– Пустые заявления, в подобные теории я не очень-то верю.

– Нам пристало руководствоваться не верой, а логикой, – ровно заключила Галина и повернулась к Вильгельму. – А ты что думаешь, Жаба? Ты за зерцало или синтез?

Прозвище «Жаба» Вильгельму Чернополк-Камышову дали не только за болотное происхождение, но и чтобы впредь не зазнавался: по приезде в лицей он со своим ростом адмиралтейского шпиля, с греческим носом и водорослевыми глазами с поволокой смотрел на всех свысока, а на предложения Егора подружиться поджимал губы и по-франтовски откидывал роскошную каштановую челку. Мол, война войной, а болотному царевичу с водяным и в мирное время не по пути. Говорил так явно в отместку за судьбу дяди, изгнанного из страны принца Бориса. На что Егор резонно отвечал, что не заставлял Бориса Кощеевича похищать себя и запирать в подводную клетку, а значит, и не может быть в ответе за опалу зарвавшегося принца. На это каланча Вильгельм фыркнул и процедил сквозь зубы: «Шельма водяная». Разве такое обращение пристало с товарищем-лицеистом, да еще и соседом через перегородку? Пришлось пару раз побить его в плавании, а потом и на состязании поэтических чтений. От очередного проигрыша и присовокупленного к нему «Что скрывает франту челка? Что под ней лишь балаболка!» надменный Вильгельм озверел и бросился с кулаками, за что немедленно загремел на двое суток в карцер, на хлеб и воду. Егор сутки торжествовал, а вечером второго дня стянул с ужина малиновый пирожок, прокрался в подвал и просунул под дверь несчастному заключенному. На тихий вопрос: «Кто тут?» честно ответил: «Водяная шельма». Там пораженно ахнули, секунду посомневались, а потом торопливо приняли подарок. Стоило заточению болотного царевича окончиться, как Егор обнаружил, что побогател на верного друга и подельника по шалостям, а союз «Нечистая сила» – на нового собрата.

И все же в назидание Вильгельма прозвали Жабой.

– И зерцало, и синтез – суть редукция, – протянул он, закидывая конфекту в рот и по обыкновению откидываясь к спинке стула. В руках у него мелькало крошечное шило – то самое, которым он выцарапал каждому участнику союза особый знак под козырьком фуражки. Теперь же он царапал на краю столешницы фривольное слово. – В тринадцатой главе Крампус пишет, что у силы нет начала, есть только вечность. А как хаос непрерывен, так и у нас не может быть высшего предназначения что-то отражать или вступать с чем-то в синтез, быть тьмой или светом. Путь созидания или деструкции не есть неизбежность, это выбор...

В ушах Егора зашумело, в голове поднялся чад. Он окончательно потерял суть разговора. Да что ж им, пустозвонства на уроках словесности не хватает?.. Привычно было бы отвлечься на рифмы, но сегодня и это не помогало. В груди тянуло, звало, шептало. Тайна подцепила за губу на крючок и теперь яростно подергивала нитку.

Сквозь колючее, тревожное чувство доносились обрывки жаркого обсуждения, бесконечные «хаос», «сила», «первопричинность»... Егор слушал и в нетерпении щелкал по козырьку фуражки. Он закинул было в рот Марусину конфекту, разгрыз – но вкуса не почувствовал, а от запаха мяты и вовсе стало дурно. Так что пожертвованную Галиной сладость он сунул в карман.

Ожидая своей очереди, он так крепко задумался, что очнулся лишь от торжественного:

– Вот мы и пришли к тому, почему сей трактат запрещен цензурой в пяти потусторонних государствах.

Наступила тишина. Подняв голову, Егор обнаружил три напряженных выжидающих взгляда.

– Чего молчишь, Водолоп? – спросила Галина. – Считаешь ли ты нас зерцалом живого мира?

Егор насупился.

– Не хочу я быть ничьим зерцалом.

– Тогда кто ты? Синтез? Импульс? Хаос?

От требовательного тона стало горячо и еще более колюче.

– Да Егор я, Егор! – отмахнулся он в возбуждении. – Егор и все! Вот мой нос, вот жабры, чего рассуждать-то!

– Золотые слова нашего будущего императора, – хохотнула Маруся. – Такой и будет твоя речь на короновании? «Вот мой нос, вот мои жабры»?

– До императорства мне еще как до Буяна, – сказал Егор, привычно передергиваясь от мысли о престоле. – Ma tante, слава Берендею, жива и здорова, так что мне все еще можно писать эпиграммы и подсыпать соль инспектору в кофий.

– Умение мыслить логически и в этом не помешает, – хмыкнул Вильгельм. – Ладно, шут с ним с Крампусом, – продолжил он, явно стараясь увести тему ради спасения Егора. – Теперь говори, про какой подвал ты все твердишь и что тебе там нужно.

Маневр ему не удался: Галина заподозрила неладное.

– Пусть сперва скажет мнение по поводу книги, – велела она, прищурив до щелок змеиные глазки. Снова сделалась решительно похожей на тетку: именно так Хозяйка смотрела на плененных ею живых мастеров, приказывая оживлять камень. Душа от этого взгляда трепыхалась в страхе. «Месье Мочены-панталоны» тому подтверждение.

Только сейчас Егор уже не пугливый малек, и, несмотря ни на какие помолвки, повиноваться не обязан.

– Ну не дочитал я твоего Крампуса! – сказал он с вызовом. – Не дочитал! Не до этого было.

– Не до этого? – ахнула Галина. – Что может быть важнее будущего отечества и нашей силы?!

Вильгельм примирительно выставил ладонь.

– Подожди, Галька, не кипятись. Дай ему объясниться.

– И то правда, – кивнула Маруся. – Водолоп даже конфе мту не доел – случиться должно было что-то поистине невообразимое.

Убежденная веским доводом, Галина дернула подбородком.

– Ну что там у тебя, выкладывай.

От их поддержки Егор воодушевился. Наконец он дождался, можно рассказать то, что поважнее зерцал или импульсов. В груди вспыхнула горячая благодарность Лицею: где бы еще ему пришлось найти столько друзей? Товарищей, близких по разумению мира и любви к авантюрам? «Дружба крепкая, как дуб, что не сломать» – вот что значилось на гербе Лицея – и не зря. Егор не сомневался: отказа в важном деле не будет.

– Ну вот что, – он вскочил, крутанул стул на ножке и сел как пристало. – Пиявка нашел мой блокнот, а там на него строчки.

Все оживились:

– Что за строчки?

Выслушав эпиграмму, Вильгельм хохотнул: «Неплохо», но Егор только отмахнулся: гордость за удачную подколку давно увяла.

– И что на это Пиявка? – спросила Галина.

– Вызвал на дуэль, – Егор дернул плечами. – Сегодня после праздника в полночь. Пойдешь в секунданты?

– Разумеется, – не задумавшись, ответила Галина. – А дальше?

– Дальше... – Егор замялся. – Я был без перчаток, и он сказал... сказал... что в нашей семье никто не чурается пачкать руки.

– О чем это он? – нахмурилась Маруся.

Галина все поняла мгновенно.

– О «ночи, когда императрица сняла перчатки».

За столом стало тихо, все опустили глаза. Егор обвел друзей торопливым взглядом.

– Вы же знаете, что это все вздор! Тетушка никогда не стала бы...

– Мы знаем, – спокойно сказала Галина, внезапно озабоченная тем, чтобы все страницы Крампуса лежали ровно.

– Мы знаем, – повторил Вильгельм, поворачивая на мизинце фамильный перстень с изображением листа кувшинки.

– Мы знаем, – отозвалась Маруся, доставая колоду предсказательных карт и принимаясь тасовать из одной руки в другую.

– Ну и вот, – кивнул Егор облегченно. – Я и хочу, чтобы остальные узнали.

– Как же ты собрался этого добиться? – спросил Вильгельм.

– Расспросив того, кто был в той спальне той ночью, – сказал Егор веско и поглядел на Марусю.

Галина снова первая поняла ход его мыслей.

– Старый князь Троебуров? Ты с ума сошел! – воскликнула она.

– Но он был там, он знает правду!

– Grand-père?^[2] – охнула Маруся. – Да ведь он впал в детство – видит призраков прошлого и говорит только с ними.

– А его трансформации! – подтвердила Галина. – Бестия говорила, они теперь и вовсе непредсказуемы. Ты знаешь ли, как опасен растревоженный тридцатипудовый медведь? Нет, нет, это форменное сумасшествие.

Маруся тем временем уложила колоду и вытянула карту. Выпал Солнечный круг. Ничего хорошего это не предвещало.

– Подумаешь, карты, – как можно беззаботнее сказал Егор. – Ты как-то вынула ворона и утверждала, что это к страху, а оказалось всего-то – Кощей прислал свою Катерину.

– Да разве Катерина эта – не страх? – жалобно возразила Маруся. – Каждый раз как ее увижу, так у меня гусиная кожа. И эта ее саблезубая мадам... Постоянно рыщет глазами, дышит за плечом. Не удивлюсь, если она кощеевская шпионка.

Маруся передернула плечами, и Егор почувствовал, как его самого под воротником вроде как холодно ущипнули.

– На этот раз все будет по-другому, – сказал он уверенно.

– Как же ты думаешь добраться до Медвежьего дома?

Что ж, пришла пора сознаваться. Да, это и было самой опасной частью Егорова замысла, и тут он больше всего боялся потерять их поддержку.

– Через подвал, – веско сказал он.

– Да что это за подвал? – воскликнул в растерянности Вильгельм. – Я никогда ни о чем подобном не слышал.

– Я слышала, – сказала Галина, кусая губы. – В подвале Лицея, за охранными заклинаниями и соляным порогом есть переходные врата, способные открыться в любые другие – если хватит силы правильно пожелать. – Она строго глянула на Егора. – И ты решил без разрешения спуститься в тайное крыло, взломать заговоры и попробовать попасть к заставе около Придорожного камня?

– Там до Медвежьего дома рукой подать, – подтвердил Егор.

– Да ведь эти врата опасны, это тебе не пруд в дворцовом саду... Стоит ошибиться в расчетах – лицей взорвет, а нас на атомы разметает!

– Для этого мне и нужны твои расчеты. – Егор поглядел на нее с надеждой. Повернувшись к Вильгельму, добавил: – И твоя сила, чтобы справиться с охранными заклинаниями. – Закончил же просьбой к Марусе: – И твое знание коридоров Медвежьего дома.

Вильгельм качнулся на стуле, глянул из-под челки.

– И когда же ты предлагаешь это сделать?

Егор обвел взглядом друзей: смешливую Марусю, горделивого Вильгельма, серьезную Галину.

– Сегодня, – сказал он с чувством.

Галина подняла брови.

– Сегодня?! А как же бал?! Приедут гости... императрица!

– Мне страсть как нужно поговорить с князем вперед дуэли. Если отправимся во время танцев – никто и не заметит. Что может стрястись?

– Вот и я так думала, оставляя дома банку эфирного спирта на подоконнике, – вставила Маруся. – А на рассвете солнце ударило, и ка-а-ак... – она многозначительно замолчала.

– Вот то-то же, – подтвердила Галина. – Сбежать в тот вечер, когда в Лицей пожалует императрица и остальные высокие гости? Если нас не хватятся на балу, то погубит охранное заклинание и соляной порог. Или мы ошибемся с вратами. Или попадемся медвежьей охране. Или погибнем под лапой сумасшедшего князя. И даже если все это пройдем успешно – нам ни за что не управиться до полуночи! И ради чего, Водолоп? Ради того, чтобы доказать что-то Пиявке?

От этих ее последних слов Егор заледенел. Воспоминание вспыхнуло в его памяти. Воспоминание, которое он все эти годы сам от себя надежно прятал.

Торжественная зала водяного дворца. Стены, драпированные черным, спущенные в трауре знамена. В центре, на возвышении, отделанный перламутром гроб, а внутри – незнакомый вздутый старик с восковым лицом и обвисшими усами, в котором едва можно было узнать великого водяного. Егору хотелось бы скользнуть угрем в родной пруд, забиться в ил и ничего не видеть, но приходилось стоять, глотать слезы, слушать торжественный шелест платьев.

Тогда-то, в самый тяжелый миг, он и увидел тетушку. Вырвавшись из рук гувернера, он бросился к ней, схватился за юбку, уткнулся лбом в кружева на корсете. Она обняла его в ответ, крепко прижала. В груди ее рокотало, будто бил там горный ручей. Она все гладила волосы Егора, прижималась щекой и шептала: «Милый мой, хороший мальчик, как же так... да как же так...» И все стало хорошо, и страх прошел, и чувство, что он один на всем свете, – нет же, у него есть родное, доброе, любящее сердце. Егор плакал, вжимаясь все теснее, как вдруг услышал тихий вздох и шепот: «Да только сердцем трон не удержишь...»

Слов этих Егор тогда не понял, так что мгновенно забыл их, задвинул в голове на самые дальние задворки, и всплыли они годы спустя. На том самом балу, где княгиня Нежитская рассказывала кому-то о ночи, когда императрица сняла перчатки. Вот тогда слова вернулись – и впились, крепко вгрызлись в мысли. Верить в подобное было невозможно, Егор отсек воспоминание, словно заплесневелый кусок хлеба с горбушки, но место отреза тихонько зудело, кровило, напоминало о себе при каждом шепотке, каждом намеке, каждом знающем взгляде – а их было немало! И вот сейчас, после слов «все ради чего – чтобы доказать что-то Пиявке?», оказалось, что плесень давно пустила корни, заразила ядом разум, назрела нарывом. Все доводы, что прежде убеждали его, теперь наполняли страхом. Иверия Алексеевна – суровая правительница, великая императрица... женщина холодного разума, а порой и холодного сердца... между ними с батюшкой было много споров, и взглядами на войну с Кощеем они не сходились... отец никогда бы не послал Водяное царство на битву... Раньше он противодействовал этому простым: «Но она никогда бы!..», а сейчас подлая злая пиявка в голове шептала: «Никогда бы?..»

Нет, пора признать истину: доказательство нужно Егору – или он не сможет смотреть в глаза государыне на балу сегодня. Он должен знать, что случилось той ночью. Знать, обнимал ли он на похоронах единственного родного человека, любимую тетушку, добрую наставницу – или ту, которая за несколько часов до этого сняла перчатки и...

Егор зажмурился, чувствуя, как в глазах закололо. Ему нужно сделать это, и сегодня. Но в одиночку осуществить дерзкий план он не сможет.

– Неужели тебе не хочется проникнуть в тайну подвала? – спросил он Галину с вызовом. – Попробовать пройти сквозь охрану? Сделать правильный расчет? Мы же давали клятву стремиться к скрытому знанию! Наш девиз – «надежда просвещения»!

– Крампуса почитай – вот тебе и будет надежда просвещения, – убийственно отвесила Галина и отвернулась.

От нее, значит, помощи не видать. Ну и подумаешь! У Егора все еще остаются два друга.

Он оборотился к Марусе. Уж Рыжая Бестия точно не захочет пропустить подобную заварушку!

– Бестия, дружище, мне нужно, очень нужно пробиться в тот подвал – и обязательно сегодня. Ты со мной?

Маруся в задумчиво протерла стекла очков.

– Не знаю, Водолоп, – вздохнула она. – Такая авантюра чревата катастрофой. Лезть в защищенный подвал в день бала? Пытаться взломать охранные чары? Нас не то что в карцер, нас в сани посадят и домой отправят – и на титулы не посмотрят. А я только вырвалась, возвращаться домой, к папеньке я никак не могу. Мне больше не будет ходу в Лицей, так и завязну в медвежьей берлоге...

Егор совсем растерялся. Да что же это творится?!..

– Жаба? – взмолился он. – Неужели и ты откажешь? Послушай, мне право слово нужно доказать, что тетушка невиновна!

Вильгельм засопел, основательно взъерошил челку и глянул из-под нее, жалостливо и неловко.

– Послушай, Водолоп, – сказал он, то и дело поджимая губы и как-то дергано поводя плечом. Видно было, что ему неудобно то, что он говорит, и то, что намеревается сделать, и что слова его в основном для успокоения не Егорова пыла, а собственной совести. – Послушай, во всех проделках мы вместе, и соль Горгоновне в табакерку подсыпать, и накладные рога Козловскому удочкой сдернуть, и к Мефистофелеву загримированными ночью явиться пенять на недостачу душ... но сегодня... у меня на праздник бабка пожалует. Ты же знаешь, если она меня с тобой в дружбе застанет, да за тем, что вместе замешаны в шалостях... А что до Пиявки – победишь его в дуэли, заставишь извиниться, а там пускай его думает, что хочет.

– Пусть думает, что хочет?! – Егор почувствовал, как задрожала нижняя челюсть. – Так ведь он ходит и говорит всем об этом! Порочит имя!..

Вильгельм опустил стыдливый взгляд и сказал Егоровой фуражке:

– Он ведь не один так говорит. Всем рты не закроешь...

Егор вскипел. Ах вот как?! Он-то думал, у него товарищи – а тут одни Бруты?! От тройного ножа в спину заломило лопатки. Ну разумеется, откуда им понять его, с их-то ближайшим семейством? Ни Галине с ее непогрешимой Татьяной, ни Вильгельму с его многогрешным Борисом не вообразить даже, каково это – сомневаться. Метаться между любовью и подозрением, страшиться не столько чужих оскорблений, сколько своих недостойных, предательских мыслей.

– Ясно, – процедил он. – Болтать о верности и товариществе это мы горазды, а как до дела доходит – так весь союз на попятный.

– Смысл союза в том, чтобы о будущем государства печься, а не в том, чтобы доказывать то, о чем никто и не помнит, – возразила Галина, хмурясь. И снова тяжелый этот взгляд так напомнил каменное выражение ее тетки, что у Егора забурлило в груди. Она, все она виновата. Заразила всех сомнениями.

– Да нет никакого смысла в твоем союзе! – бросил он с ядом. – Болтовня одна, резонерство. Лавры Татьяны тебе покоя не дают, а сама только и знаешь, как под свою волю всех подмять. Только вот что: я не живой, чтобы каменный цветок по твоей указке вытесывать! Я-то думал, мы новые законы обсуждать будем, а мы фанаберию про хаос разводим. А все потому, что ты... ты... – он сжал кулаки, растопырил жабры. – Хозяйка ты, вот ты кто!

– Хозяйка?! – отпрянула Галина. – Да я... да ты... – Губы ее поджались, подбородок затрясся.

Егор немедленно пожалел о своих словах, но исправиться не успел. Схватив со стола фуражку, Галина бросилась прочь, только коса подпрыгивала за плечами.

Бежать за нею? Нет уж, отступать никак не хотелось. Тем более под осуждающими взглядами остальных. Когда Вильгельм поддел его локтем: «Ты бы извинился, брат...», Егор и вовсе отвернулся.

В глухой тишине раздались удары колокола, объявляя последнюю подготовку к балу.

Скрипнули, отодвигаясь, стулья, скользнули со стола фуражки, а потом послышалось «скры-скры» по рассохшемуся паркету. Вскоре все стихло.

Егор фыркнул. Вот тебе и друзья. Вот тебе и товарищи по духу. «Дружба крепкая, как дуб, что не сломать»? Кто же знал, что вместо дуба ему достанутся колосинки...

Вредный комариный голосок прозудел в ухо: «А что, если они правы?.. А если это и правда глупый риск? А еще паче – глупая причина для риска? Как ты можешь даже сомневаться – неужто забыл, как тетушка приютила тебя, сироту, как обнимала, как катала на метельных санях, как пела на ночь, как приходила на чаепитие с игрушечными угорьками? А ты после этого сомневаешься в ее невиновности? Неблагодарный!»

Чувства поднялись к самому горлу, Егор заметался взглядом и вдруг заметил на столе пару перчаток, оставленных ему Марусей. Совесть от их вида ужалила так, что он схватил проклятущего Крампуса за ухмыляющуюся обложку и шлепнул книгой о стол. Громыхнуло от души, с густым щедрым эхом, так, что звука шагов он и не заметил. И от вдруг раздавшегося рядом голоса вздрогнул всем телом.

– А?! – брякнул он от неожиданности.

– Я помогу вам, – повторили где-то сзади. Говорили робко, скорее выдыхали слова. Звучали они монотонно и даже, пожалуй, могильно.

Егор подскочил и обернулся.

Слева, у самых полок, стояла бледная девочка с острым личиком и тяжелым взрослым взглядом. Густые черные волосы обрамляли лицо и лоб, и тускло-серые глаза казались паучками в клубах паутины.

– Екатерина Кощеевна. – Егор кивнул и невольно передернул плечами: холод, как бывало и раньше, прищипнул загривок в присутствии наследницы Мертвого царства.

Глава 2

Кантик

Катерина ответила небольшим наклоном головы, но ничего более не сказала. Так и стояла, испытывая взглядом, будто подразумевала, что говорить следует Егору.

Он сжал кулаки за спиной.

– Чем... чем обязан?

Кощеевская дочка прибыла в лицей последней, после окончательной капитуляции армии мертвых, когда основные дружбы среди лицеистов уже завязались. Впрочем, даже если бы она появилась вовремя, вряд ли из желающих сблизиться выстроился бы полк. И дело не только в мрачной отцовской тени. Как и говорила Маруся, все в ней, в этой худой белокожей девочке, вызывало ледяные мурашки. И огромные паучьи глаза, и шелестящий голос, и странная, скрытная манера держаться. Да и постоянное присутствие гувернантки, длинной, сухой и решительно устрашающей мадам Жеводан, не отстающей от своей воспитанницы ни на шаг, не сильно способствовало дружбе. Кому захочется дружить с паучонком, гуляющем на таком коротком поводке от паучихи? Катерины сторонились. И кажется, ее это устраивало.

Так отчего она решилась заговорить сейчас? Неужели следила за тайным союзом? От этой мысли стало еще холоднее. А вдруг она решит передать темы разговоров и запрещенные книги директору? Егор страшился не столько гнева Дуба Алексеевича, сколько наказания, которое директор понесет за вольнодумство лицеистов.

Подхватив Крампуса, Егор сунул его сзади под куртку. Заметив это, Катерина быстро заговорила.

– Будьте покойны, Егор Никифорович, я никому не раскрою тайну вашей... вашего общества. Я совершенно случайно набрела на этот коридор и подумать не могла, что здесь место ваших встреч. Я лишь искала укрытие. Но стоило мне зайти за полки, как появились ваши друзья – все случилось столь быстро, что я не могла уйти, не показавшись.

Егор слушал ее, все больше приходя в замешательство.

– От кого же вы скрывались?

Катерина посмотрела на него с удивлением.

– От мадам Жеводан, конечно.

Вот, значит, как. Паучонок не слишком любит поводок и паучиху?

Егор несколько успокоился, даже весьма дружелюбно улыбнулся.

– Так как вы сказали в начале... вы поможете мне?

– Помогу, – кивнула Катерина. – Я была в тайном крыле – всё в поисках укромного места – и видела вход в подвал. Там чувствуется барьер заклинаний и даже соли.

Егор едва не подпрыгнул. Наличие союзника, пусть даже такого неожиданного, воодушевило. Он ступил ближе.

– Но вы считаете, с этим можно справиться?

– Не знаю, – Катерина поглядела на него с вызовом. – И именно поэтому нам стоит отправиться туда во время праздника и проверить.

Егор почувствовал, как глаза его расширяются.

– Вы... готовы пойти со мной?

– Кажется, больше желающих не находится, а идти туда одному опасно. Вы же, если я правильно успела разгадать вас, не отступитесь от задуманного.

В глазах ее зародился блеск – таинственный и пленительный, словно роса на паутинке. Егор отчего-то сунул руку в карман, но наткнулся там на подаренную Галиной конфекту и тут же отдернул.

– Я не отступлюсь. И, признаться, буду несказанно рад пойти вместе. Но... как же вы избавитесь от вашей мадам Жеводан?

– О, у меня есть средство, – заговорщицки шепнула Катерина. – Я разыгрываю приступ, какие бывали у меня в детстве, и мадам дает мне лекарство. А я выливаю его потихоньку и притворяюсь спящей. Когда мадам убеждается, что я сплю, то отправляется по своим делам из лицея. Куда она уходит и что делает, мне неведомо, но целую ночь я могу не бояться надзора.

– Ловко, – оценил Егор. – Что же до соли, разве вы ее не боитесь?

Катерина улыбнулась. Удивительное дело, даже ее улыбка смотрела уголками не вверх, как обычно бывает, а вниз. И все же это была именно улыбка – и самая очаровательная. И именно сейчас, в этом милом выражении, проявилось, насколько Катерина нечасто показывает себя настоящую посторонним. Егор явственно представил, каково ей, маленькой одинокой девочке в шумном шебутном лицее.

Тем удивительнее была ее теперешняя отвага.

– Разумеется, боюсь, – сказала она негромко. – Но если вы запасетесь водой, я смогу восстанавливаться быстрее. Я верю, вместе у нас получится перейти границу, Егор Никифорович.

В груди загорелось и начало бурлить, будто там закипал большой медный самовар. Сердце забилось с упоительном восторгом. На лицо вылезла улыбка.

Егор натянул Марусины перчатки и протянул руку для пожатия.

– Тогда перейдем на «ты». И да, зови меня Водолопом.

– Водолоп? – охнула Катерина. – Это как-то... неудобно.

– Коли мы отправляемся на дело от лица союза, то должны действовать в соответствии с его уставом.

– В таком случае, я готова, – сказала Катерина со всей серьезностью и пожала ему руку. Повторила прозвище, словно пробуя его на вкус, и лицо ее приобрело выражение решимости.

Егор одобрительно кивнул.

– Отлично, тогда дело за малым.

– За чем же?

Он глянул с хитрецой.

– Выбрать прозвище и тебе.

– Мне?

– Ну как же, ведь прозвище есть у каждого члена союза «Нечистой силы».

Глаза Катерины распахнулись.

– Я... Ох! Позвольте... позволь подумать... – От избытка чувств она несколько раз переступила с ноги на ногу, издавая восторженное «скры-скры» по паркету. – Могу ли я выбрать прозвище, данное когда-то братом?

– Что это за прозвище?

Катерина перебрала пальцами фуражку.

– В детстве меня называли Кати, но вот Костю как-то в очередной раз лишили ужина за противные папеньке высказывания, и лакею было приказано отдать мне его порцию мороженого. А я дождалась, пока все разойдутся, и потихоньку отнесла брату. Он спросил, почему я не съела. Я и ответила, что поедание чужого мороженого не может быть оправдано никоим, даже самым тяжким проступком. На что он сказал, что я только что сформулировала основной принцип кантовского категорического императива и заслужила впредь в его честь вместо Кати называться... Кантик.

– Кантик! Это премило! – хохотнул Егор, вспоминая похожие мотивы, заставившие его отнести пирожок заключенному в карцер Вильгельму. А еще мимолетно отмечая про себя, что вот ведь, оказывается, бывают и полезные философии, не только пустые заумствования. – Мы говорили с Константином, когда он перебрался во дворец. Я показал ему вид с крыши, а он долго рассказывал о том, что победа, полученная насилием...

– ...превращается в преступление? – закончила за него Катерина. – Он часто цитирует Руссо, это правда.

Они встретились многозначительными взглядами.

– Тебе повезло иметь такого брата, Кантик, – усмехнулся Егор.

Улыбка Катерины погрустнела.

– Давно уж он не прозывал меня так. Чем более теплел ко мне папенька, тем сильнее он отдалялся... – она прижала фуражку к груди. – Вот я и подумала, возможно, теперь Кантик снова пригодится?

Егор решил умолчать о том, что прозвище обычно выбиралось членами союза, и ободряюще кивнул.

– Разумеется, – он достал конфекту в золотой обертке и протянул новой соратнице.

Удивительно, но теперь в ее присутствии Егор не чувствовал ни холода, ни мурашек, наоборот, от взгляда серых глаз и опрокинутой улыбки становилось теплее. Он потянулся было взять ее за руку, но не успел.

– Вот вы где, Катерина! – раздалось грозно неподалеку. Высокая сухая фигура мадам Жеводан расползлась по стене громадной чудовищной тенью, нависла над ними, словно пытаясь проглотить.

Катерина ступила ближе. Егор склонил навстречу ухо.

– Я подам тебе знак во время бала, мы пойдем моим тайным путем, по карнизам, я научу. Готовься! – Сунув конфету в рот, она надела фуражку и обернулась к гувернантке. – Иду, мадам!

Даже когда они скрылись из коридора, Егор чувствовал ее непривычный горьковато-сладкий запах. Словно калиновое варенье.

* * *

Балы Егор любил страстно. Запах кельнской воды, жасминовых духов и ананасного мороженого, тугой шорох вееров и перезвон шпор, грохот музыки и трепетность тончайшего шелка перчатки в ладони – все это приводило в восторг, в трепет от жабр до самых пяток. Танцевать для его человеческой формы было так же приятно, как для водяной – плавать. Лицейские балы, разумеется, не шли ни в какое сравнение с императорскими, и все же радости приносили не меньше. Даже сейчас, зная, что посреди самого веселья придется скрыться, он не мог сдержать радостного предвкушения.

Ураганом он ворвался в комнату с табличкой «№ 13. Егоръ Половодовъ». Запершись, вывернулся из сюртука, выдернулся из рубашки, выпрыгнул из штанов и бросил все ворохом на скверно заправленную кровать. Вздрогнув от свежести воздуха, по мнению начальства воспитывавшей в лицеистах твердость воли, он зачерпнул воды в рукомойнике – батюшки, ледяная! – сбрызнул лицо и шею, растер как следует кусачим полотенцем, пока кожа не загорелась.

Улыбнувшись краснощекому, по-щенячьи взъерошенному отражению в тускловатом зеркале, он прыгнул к комоду и откинул тяжелую крышку. Та грохнулась о стену, являя свету выцарапанную в углу надпись:

Из глубины железного чудовища он извлек все свежее и сверкающее, пусть из-за ненадлежащего хранения и порядком мятое: белую рубашку, небесно-голубой жилет и грозовой мундир с обшлагами и золотой петлицей на красном стоячем воротнике. Угрем ввинтившись во все это праздничное великолепие, он торопливо пропрыгал то на одной ноге, то на другой, вдеваясь в начищенные ботфорты.

Готово!

Осталось всего одно дело. Из ящика бюро он выхватил крошечную бутылочку «парфюм де ивер» и брызнул на шею. Хотел освежить морозом только воротник, но в суматохе пара капель попала на жабры. Зажглось нестерпимо, до слезного кашля, впрочем, настроения не испортило, напротив, добавило азарта.

Уже взявшись за щеколду, он вдруг кое-что вспомнил: одним прыжком вернулся к кровати, выдернул из-под подушки томик «Потустороннего Декамерона», бросил в комод, присовокупил туда же злосчастного «Крампуса» и захлопнул крышку. «Храни!» – прикрикнул он на кальсонное заклинание.

За стеной что-то звякнуло, Егор замер. Чуть постоял в нерешительности, а потом приложил ухо к обоям. Судя по звукам, Жаба в своей комнате тоже спешно собирался: топал каблуками, шумел водой, хлопал крышкой комода.

Егор оглядел разделяющую их стену – даже не стену, а перегородку: как и во всех ученических комнатах, она не доходила до потолка, оставляя широкий зазор, через который можно было переговариваться, перебрасываться записками, а в случае особо важной проделки и вовсе перебираться друг другу в гости. Эх, не будь они в размолвке, Егор без сомнений сделал бы сейчас условленный знак, особым пятикратным постукиванием «тук, тук-тук-тук, тук», и сейчас же услышал бы в ответ его повторение, означавшее: «Я здесь, дружище, я тебя слышу». Сколько ночей после подобного перестука они усаживались у тонкой стенки и шептались: Егор читал новые стихи, а Вильгельм диктовал ответы в алгебраических задачках...

Только сейчас из-за стены не доносилось и намека на тайный знак. Шмяк-шурх-дзынь. Никакого перестука. Егор послушал, занес было руку – и опустил.

А потом и вовсе вышел из комнаты.

* * *

Рекреационная зала царского лицея сверкала праздничным убранством: по стенам вились еловые гирлянды, на колоннах блестели золотые и красные ленты, даже бюстам древних философов и поэтов надели торжественные венки. По балконам горели щиты с вензелями каждого царства: череп Мертвого, лилия Болотного, белка с орехами-изумрудами Лесной империи, ящерица Медной горы, бесовский черт, волколакский медведь, вурдалачья чаша крови и прочие. Свет великанской хрустальной люстры, подаренной на открытие лицея само́й императрицей, отражался в начищенном до зеркальности паркете, в расписанных инеевыми узорами окнах и на носках ученических ботфортов. Воздух наполнялся ароматами сахарных пряников, горячего шоколада и резковатой канифоли.

Как в таком торжестве оставаться безучастным!

Взволнованно сглатывая под жестким стоячим воротником, Егор теребил хрусткие манжеты и слушал, как зал гудит голосами лицеистов и учителей. Нет, перед тем как рискнуть всем, танцы просто необходимы! Все тайны мира подождут. Да и раз Катерины пока не видно, отчего не насладиться? Решительно шагнув в оглушительный свет величественной люстры, он осмотрелся в поисках свободной партии.

Первой его пригласила Мария Анчутова, смешливая, но весьма неуклюжая наследница бесовского княжества, которая и веселила его, и оттаптывала ему копытами ноги. После он танцевал с Павой Виевной, наследницей восточных земель, девицей с такими ресницами, что Егор каждый раз дивился, как ей удается держать глаза открытыми. Увлекшись весельем и забывшись, он уже ступил было в сторону Галины, чтобы пригласить на польку – но тут же опомнился и торопливо вернулся.

А там в центр круга вышел сам директор и основатель Потустороннего лицея, Дуб Алексеевич. Музыка немедленно смолкла, танцующие пары остановились.

Дуб Алексеевич был личностью во всех смыслах монументальной, исполинского роста, и обладал цепким, всепроникающим взглядом. И голова, и все тело его производили впечатление основательности, морщинистая кожа смотрелась изрезанной корой, большие толстые ноги будто бы врастали в землю при каждом шаге. Нос его, широкий и плоский, всегда напоминал Егору древесный гриб, точащий из старого пня. Сразу под грибом колосились седые усы, а сверху – брови, такие густые, что в них с удобством могло бы расположиться семейство ласточек. Голосом он говорил раскатистым и низким, немедленно исходившим эхом.

– Господа лицеисты! – сказал он, степенными паузами подчеркивая важность своей речи. – Вот уже год как из родительских объятий вы поступили в сей великий храм науки. Достойные семьи ваши вверили мне блюсти ваше воспитание, дабы тем сильнее действовать на благородство нравов, чистоту помыслов и добродетельность применения силы. Здесь вы усваиваете знания, необходимые для государственного человека, который вскорости станет настоящей опорой Потусторонней России. Здесь вы постигаете словесные, исторические и математические науки, изящные искусства, светлые и темные материи. Но более всего здесь вы учитесь строить узы дружбы и взаимопонимания, здесь вы утверждаете связи, кои будут длиться на протяжении всей вашей жизни.

Егор мрачно посмотрел туда, где тесным кружком стояли Галина, Вильгельм и Маруся. «Знаем мы эти узы».

Покряхтев в усы, Дуб Алексеевич продолжил:

– Помните, господа лицеисты: вы будущие столпы своих отечеств, на ваши плечи ляжет ответственность за благополучие вашего царства, а также за единство Империи. Вам предстоит определить, суждено ли нам прозябать в предрассудках, жажде власти и алкании живого тепла, или же нас ждет будущее в мире, справедливости и свободе.

Говоря сие, он нашел в толпе Егора и посмотрел так значительно, что стало ясно: слова эти предназначались первостепенно и особливо ему.

– И сегодня, в преддверии великого праздника, мы совсем скоро ожидаем высоких гостей, и в их обществе отпразднуем начало нового года.

Тревога немедленно встрепенулась, надула грудь, пришлось трижды торопливо выдохнуть, усмиряя волнение. Сколько еще осталось до прибытия тетушки? И где же, бес побери, Катерина?.. Егор сжал кулаки, по-детски пряча в них большие пальцы.

Он уже было собрался сам отправиться на поиски сообщницы, как именно в этот миг его едва уловимо позвали. Или показалось? Он обернулся. Так и есть, Катерина делала ему знаки из-за колонны и незаметно кивала в сторону коридора. Значит, пора? Наконец-то. Лучше возможности ускользнуть незамеченными и не придумать.

Егор отступил в тень и принялся пятиться, пока не уперся лопатками в колонну. За рукав его мягко взяла ладонь в черной перчатке и потянула.

– Скорее.

Развернувшись, они шмыгнули в полутьму коридора. Побежали к дверям, держась за руки, все убыстряя шаг.

Только далеко не убежали.

Перед самым порогом над их головами пронесся огромный заснеженный сокол. Спикировав вниз, он ударился об пол и обратился взмыленным, мокрым от непогоды и пота офицером с императорским гербом на воротнике. Что-то в его перекошенном лице и в подламывавшихся от напряжения ногах заставило Егора замереть. Катерина потянула к выходу, но он не двинулся. Гадкое скребущее чувство принялось копать ямку в желудке и никак не хотело униматься.

Что там за неотложная императорская депеша?

Гул директорского голоса в зале поднялся и тотчас оборвался. Донеслись обеспокоенные вскрики, а потом и они стихли.

– Что-то стряслось.

Сжав Катеринину руку, Егор решительно вернулся.

Глава 3

Императорская депеша

Весь лицей – ученики, учителя, гости – все стояли, замерев, вокруг Дуба Алексеевича, а тот сосредоточенно и молчаливо читал письмо. В ногах его лежал разорванный впопыхах конверт со сломанной гербовой печатью.

Никогда прежде Егор не видел директора таким бледным и даже растерянным, никогда прежде у него не дрожали пальцы. Егор сморгнул. От чудовищного предчувствия в глазах защипало.

Когда письмо было прочитано, Дуб Алексеевич заговорил не сразу. Сначала он постоял, хмурясь так, что лоб собирался столетней корой, а потом несколько раз обвел зал тяжелым, озабоченным взглядом.

Присутствующие боялись даже вздохнуть слишком громко.

– С сокрушенным сердцем довожу до вас... случилось несчастье, – объявил наконец директор. – Сие письмо сообщает, что императрица Иверия... – при этом он обвел глазами зал, пока не нашел Егора. – На государыню-императрицу совершено покушение... – перекрывая пораженные возгласы, он добавил: – Она впала в мертвый сон...

Егор закостенел. Ошарашенный, оглушенный.

Мертвый сон? Как же... За что же... Как такое могло случиться?!

От ледяной хватки на горле стало трудно дышать, и тут же сквозь дрожь во всем теле он почувствовал, как шелковая ладонь сжала пальцы.

Вокруг шептали и охали, кто-то вскрикнул, но голос Дуба Алексеевича перекрыл гомон:

– Также в письме говорится...

Егор едва слышал. Уши забило тиной. Он смотрел, как раскрывается рот Дуба Алексеевича, и с трудом разбирал «...без объявления официальной ноты...», «в нарушение условий мирного договора...», «...силы мертвой армии замечены на границе...». А дальше звучало совсем уж не вмещающееся в сознание: «...царь-консорт Константин под стражей...», «обвинен в покушении», «казнь на рассвете...». И даже: «Опальный царевич Борис и его болотное войско движутся на столицу...».

Затылок снова заломило, Егор покачнулся. Катерина крепко обхватила его пальцы, но уже в следующее мгновение шелковая перчатка скользнула из ладони.

– Мадам! Отпустите меня, мадам!

– Мы немедленно уезжаем, Катерина!

Егор обернулся. Мадам Жеводан тащила упирающуюся Катерину к выходу из зала. На пути у них встал Дуб Алексеевич.

– Мадам, – проговорил он торжественно и веско, – вы же не думаете, что вашей воспитаннице грозит здесь опасность? Лицей – территория нейтралитета.

Мадам Жеводан осклабилась. Взбился край чепца, блеснули клыки.

– Вы же не думаете, что я оставлю наследницу Мертвого царства в компании этих... – она кивнула в сторону Егора и остальных лицеистов. – Мирный договор расторгнут, а значит, Катерина более не обязана присутствовать в вертепе распущенности и крамолы. Мы уезжаем немедленно! Я пошлю за каретой.

Она снова потянула Катерину следом.

Егор заметался взглядом по залу, по растерянным и перепуганным лицам друзей, и задохнулся. Его будто в рыбьем обличье выкинули на сушу.

Что теперь? Лицейскому братству конец. Кто все еще может быть ему другом? А кто отныне враг? Оборотни поддержат императорские войска, а вот вурдалаки, скорее всего, примкнут к Кощею. А ведь еще вчера Анатоль Блют давал Егору списать самый трудный кусок перевода «Оккультной философии» Агриппы. Теперь же он и остальные наследники благородных семейств напряженно оглядывались и пятились, собираясь в группы. Август из олимпийских, Ната из волчьих, Пава из восточных – на чью защиту они встанут?

А самое главное – «Нечистый союз». Как быть, если членов его разбросало по разные стороны поля битвы? Медная гора всегда оставалась вне столкновений, снабжая и тех, и других запасами соли, но общение в войну сделается немыслимым, а значит, Галину он видит в последний раз. Медвежий клан непредсказуем: старый князь сражался на лесной стороне, но без императрицы армия обезглавлена, победить ее проще – то есть самое время пересмотреть союзничество. Что же до Вильгельма... и тем более Катерины... Они теперь и вовсе враги. Противники. Такие, что их победа означает его, Егорову, гибель. И наоборот. Если Борис рвется на трон, приемный сын императрицы ему кость в горле, и совсем скоро – а возможно, уже и сейчас – к нему заторопятся болотные или скелетные убийцы. Ведь главное, Егор еще не объявлен наследником, сила государыни не перейдет к нему сама. А вдруг от него на самом деле потребуют... снять перчатки?..

Слезы обожгли глаза. Нельзя, не смей реветь, Водолоп, ты не малек. Не смей расплываться. Егор сжал кулаки, пряча большие пальцы внутрь, но от этого лучше не стало.

За окном вспыхнули огни, во двор с шумом и гиканьем начали прибывать гербовые кареты.

– Будьте покойны, господа, лицеистам ничего... – начал густым уверенным басом Дуб Алексеевич, но пользы в его словах не было никакой: в зале воцарились смятение и хаос. В полном беспорядке лицеисты бросились по комнатам собирать вещи. Кто-то убежал сам, кого-то увели – звеня шпорами, толкаясь, оставляя слякотные следы на паркете. «Скры-скры-скры...»

Впервые в стенах лицея приказы раздавались чужаками. Директора же никто не слушал – и он смирился. Отступил, молча наблюдая за разорением священного храма науки.

В коридоре загрохотали сапоги – особенно угрожающе и резко, будто шел в атаку полк. Уже по одному безотлагательному напору Егор догадался: это за ним.

Так и было. В бряцании палашей и запахе влажных волчьих шкур в двери стройным шагом вошел императорский конвой и немедленно выстроился плотным кругом, отгораживая Егора от остальных.

– Ваше высочество, – генерал-адъютант отдал честь, – наш приказ немедленно сопроводить вас во дворец.

Из-за красномундирных спин Егор с нарастающим отчаяньем смотрел, как стремительно пустеет торжественная зала.

– Я... мне нужно собрать вещи... – сказал он, а в голове только и крутилось: «Даже не попрощаюсь...»

Внезапно взгляд его упал на Дуба Алексеевича. Директор стоял, стискивая судьбоносное письмо и кусая усы. И пусть в глазах его мелькало смятение, вся остальная фигура все так же казалась несгибаемой, несокрушимой, и одно это помогало держаться.

«Дружба крепкая, как дуб, что не сломать...»

Словно почувствовав его взгляд, Дуб Алексеевич повернулся. Улыбнулся из-под усов грустной, понимающей улыбкой и сделал шаг навстречу.

Конвой, ощерившись, преградил дорогу. С железным скрежетом лязгнули палаши.

– Пропустите! – приказал Егор срывающимся голосом. – Пропустите его! – он сам растолкал гвардейцев, давая директору путь.

Подойдя вплотную, Дуб Алексеевич склонился и положил ему на плечо руку. Ладонь показалась тяжелой, словно могучий корень, пригибающий к полу.

Егор встретился глазами с внимательным отеческим взглядом.

– До свидания, Дуб Алексеевич.

– До свидания, мой мальчик. Берегите себя. – Директор тяжело выдохнул и склонился ближе. – И помните, – сказал он совсем тихо, – в такую минуту, как сейчас, вокруг вас будет много злого. С каждой минутой зло будет становиться сильнее – и прежде всего убеждением, что оно и не зло вовсе, а благо. И ему будут верить.

– Что же мне делать? Как... отличить?

Дуб Алексеевич вздохнул.

– Слушайте только себя. Вот этот внутренний компас, – он ткнул Егору в грудь. – Он всегда укажет, где зло, а где добро, даже если все вокруг твердят иное.

С этими словами директор еще раз крепко сжал его плечо и отступил. Гвардейцы сомкнулись.

– Идемте, ваше высочество, больше нельзя медлить.

Едва переставляя ноги, Егор добрался до двери с табличкой «№ 13. Егоръ Половодовъ».

Оказавшись внутри, он запер дверь, отгораживаясь от конвоя, и некоторое время стоял, блуждая взглядом по свидетельствам былой беззаботной жизни: вороху одежды на кровати, чернильному беспорядку на столешнице бюро, комоду, прячущему томик «Декамерона» под крышкой с выцарапанным: «Не суй свой нос. Престрашен урон...».

Вода наполнила глаза, скорбное чувство обхватило горло, но Егор сморгнул глупую детскую слабость и решительно дернул из-под кровати чемодан. Проходясь по крошечной комнате, он брал то одно, то другое, да только из рук все валилось. Тогда он сел на кровать, уставившись на тонкую, не доходящую до потолка стенку. Там, с той стороны было могильно тихо.

Жаба, милый друг Жаба... Почему, ну почему вместо того, чтобы перестукиваться ночами или передавать тайком скабрезные стишки, они должны точить друг на друга сабли?!

В горле снова запершило, подбородок затрясся. Словно наяву Егор услышал знакомый шепот, а потом и секретный пятикратный стук...

Тук, тук-тук-тук, тук.

Егор вскинулся, навострил уши. Замер.

Послышалось?

Тук, тук-тук-тук, тук.

Да как... да как же?!

Облившись горячим потом, он вскочил. Подбежал к стене, прижался. Отстучал ответ и, приложив ухо, затаился. И тотчас услышал тихое: «Гости».

Сомнений быть не могло – он знал, что это значит.

Рывком содрав с кровати одеяло, он стащил матрас с железного остова и кинул под стену. Слушая, как кровь ударяется в виски, принялся ждать.

Еще и еще.

Дольше.

Дольше.

А там, под потолком, осторожно зашуршали: сперва одна длиннопалая ладонь уцепилась за перегородку, следом другая, а после показалась и вздыбившаяся от усилия каштановая челка. Едва веря, Егор смотрел, как Вильгельм – в одной батистовой рубашке и босой, с перекинутыми на шнурке через плечо ботфортами – неловко, по-лягушачьи скользнул на его сторону, на мгновение завис во всю длину худого адмиралтейско-шпильного тела и беззвучно приземлился.

– Откуда... – начал было Егор, но ладонь-водомерка залепила ему рот.

– Тише ты, – шепнул Вильгельм в самое ухо. – Мохнатые нас к тебе не пускали, пришлось... – он поиграл бровями, – импровизировать.

«Нас?» – едва не вскрикнул Егор, но вовремя спохватился. И просто кивнул.

Убедившись, что Егор все уразумел и шумно восторгаться более не будет, Вильгельм вернулся к стене и вытянул руки вверх – словно воздавал хвалу солнцу и, более того, ждал ответа.

В удивлении Егор смотрел, как из-под потолка свесилась глянцевая черная коса. Едва оправившись от оцепенения, он подскочил и тоже выставил руки. Вдвоем они поймали Галину и торжественно водрузили на пол. В надежде увидеть и третьего гостя Егор поднял взгляд на стену, подождал, но рыжая кудрявая макушка там так и не появилась. Вильгельм, заметив, куда он смотрит, покачал головой, а потом несколько виновато улыбнулся.

Встав плотным кружком, они пару мгновений молчали. А потом обнялись – крепко, горячо – и на этом обиды были забыты.

Все еще держась за руки, они забрались с ногами на пустую кровать и склонились друг к другу.

– Что ты думаешь делать? – шепнула Галина.

– Разве у меня есть выбор? – дернул плечами Егор. – Мне приказано явиться во дворец, принимать присягу войска и совета министров.

Вильгельм крепко взял его за локоть.

– А если Борис прибудет туда первым? Я подслушал... – он запнулся. Поморщился, будто слова горчили. – Русалки, присланные за мной, шептались, что дядя с боевым отрядом может вот-вот отправиться в столицу, намереваясь оспорить завещание государыни.

– Но его не пустят без боя, – запротестовал Егор. – Императорская гвардия... дворцовая охрана...

– Он мог склонить на свою сторону генералов, – возразила Галина, – пообещать им неограниченную силу. Даже твой конвой... откуда мы знаем, что они в самом деле посланы советом, а не сторонниками Бориса?

Сторонники Бориса?! Гвардия? Дворцовая охрана? Конвой?

Не в силах сдержаться, Егор закрыл лицо ладонями и заскулил, мотая головой:

– Я не хочу-у-у... не хочу, не хочу так ни о ком думать!..

Голос Галины, спокойный и твердый, ворвался в несущиеся водоворотом мысли:

– Не время страдать, Водолоп, важно действовать!

Действовать? Что тут делать, коли вокруг все враги и никому нет доверия? На кого положиться, коли он теперь один на свете? Где искать правду и опору?

– У нас сейчас одна задача, – сказала Галина, вглядываясь ему в лицо, – вернуть тебя быстрее всех во дворец, понимаешь? Если ты первым подпишешь документы, если совет и генералы успеют присягнуть тебе – завещание императрицы вступит в силу, а значит, ты будешь под защитой.

– Но как мне успеть? Жаба говорит, Борис на дороге к столице...

Вильгельм хмыкнул.

– Ты сам сегодня указал нам лазейку, помнишь?

Лазейку?..

– Подвал... – оторопело догадался Егор. – Тайные врата... – Посмотрев на Вильгельма, потом на Галину, он кивнул и совсем не по-царски вытер рукавом нос. – Вы и правда отправитесь туда? Со мной?

– Разумеется, – кивнул Вильгельм. – Это будет самой важной миссией союза «Нечистая сила».

Галина взяла его за руку.

– Я уже сделала расчеты, Жаба поможет взломать охранные заклинания. Остается одно затруднение: как туда добраться так, чтобы никто не заметил. Нас всех сейчас ищут: за мной посланы теткины големы, Жабу ждут русалки, тебя караулит конвой... Маруся подсказала бы, она знает все тайные ходы в лицее, но...

Именно в этот момент раздалось едва уловимое царапанье в окно. Обернувшись, Егор разглядел в темноте хрупкую фигурку и блестящие серые глаза.

– Кажется, у меня есть решение этого затруднения, – сказал он с гордой улыбкой и, подскочив к окну, осторожно открыл створку. – Прошу любить и жаловать нового члена союза «Нечистая сила» – Кантик!

Теперь настал черед друзей изумляться.

Галина оглядела Катерину строго, с пристрастием.

– В уставе говорится, что новые члены союза утверждаются с согласия остальных.

– Там также говорится, что в случае force majeure решение может быть единоличным, – парировал Егор. – Полагаю, предательство друзей, пусть и временное, как раз тот случай.

Предупреждая дальнейшие препирательства, Вильгельм шагнул между ними.

– Добро пожаловать в союз, Кантик, – сказал он и франтоватым жестом пожал Катерине руку. А достав из кармана шило, попросил ее фуражку и нацарапал под козырьком зубастый череп.

* * *

Потея под сюртуком несмотря на мороз, Егор пробирался вдоль балконов следом за Катериной. Вместе они осторожно обходили горящие огнями окна. Позади сдавленно дышал, ежась в одной батистовой рубашке, Вильгельм. Галина скользила по карнизам совершенно бесшумно.

Час был поздний, но в лицее никто не спал. Всюду гремели шаги, раздавались громкие голоса, на улице то и дело хрустели по подтаявшей грязи колеса и чавкали копыта. В подобном беспорядке некому было заметить три маленькие фигурки, так что путь вниз оказался безопасным. Спрыгнув на землю, они прошмыгнули в заднюю дверь кухни, скользнули мимо догорающих печей и брошенных впопыхах котлов и чанов, спустились по ступеням, ниже, ниже, в подвальную сырость, прокрались по ледяному коридору и наконец остановились.

Перед ними зиял непроглядной чернотой заговоренный вход, охраняющий подвал с потайными вратами.

Егор с трудом сглотнул. В животе заворочался склизкий червивый страх. Судя по лицам остальных, они сражались с похожим чувством.

Бездонный провал впереди густел, пульсировал и в целом выглядел положительно неприступным: ни намека на ручку или замочную скважину, да и на дверь в целом.

Стоило шагнуть ближе, как в горле гравийно заскреблось, а в глазах закипело. Егор схватился за шею, скрывая трепещущие жабры, и отступил.

– Соль! – воскликнул он через охриплость. – Там соль для охраны!

Вильгельм сунулся сам, проверяя, а когда обернулся, лицо его было серо.

– Ее слишком много, – сказал он, задыхаясь кашлем. – Нам не пробраться.

Одернув сюртук, Катерина решительно ступила вперед.

– Я пойду первой. А вы – готовьте воду.

Она сделала еще шаг и остановилась. Покачнулась, будто от порыва ветра.

Егор встал позади и положил руку на худенькое острое плечо, делясь с Катериной силой. Она коротко обернулась, посылая благодарный взгляд, и ступила дальше.

Вплотную приблизившись вслед за ней ко входу, Егор снова ощутил нарастающий зуд внутри тела: царапалось в носу, в горле, в груди, в животе и под сердцем – так, что хотелось выпрыгнуть из кожи. И все же через несколько шагов оказалось, что это еще полбеды: к дурноте примешался страх. Необъяснимый, беспричинный, но по-болотному удушающий и вязкий. Он обрушился бесконечным шпарящим потоком, требуя немедленно повернуться и удирать так, чтобы сверкали пятки.

Колени поддались, Егор покачнулся. Во рту стало сыро – кажется, он прокусил щеку. Но на плечи ему тотчас легли ладони – и поддержка согрела, придала уверенности. Получилось встать прямее. Густая болотная сила и холодящая каменная – вдвоем они удерживали на ногах, позволяя делиться дальше. Питаясь от них, он передавал заряды Катерине, которая подошла так близко, что смогла просунуть в темноту пальцы.

Сквозь царапающее соленое удушье Егор смотрел на ее бесстрашие. На то, как черный полог с готовностью съедает узенькую ладонь, худую руку, а потом и остальное. Как Катерина ныряет в неизвестность.

Егор все еще чувствовал ее плечо, грубость лицейской куртки, но не видел даже тени. Только ощутил, что Катерина склонилась, а потом снова распрямилась. И тут же попросила больше помощи. Еще, еще... Что-то истощало ее, вытягивало силу, будто присосавшись сотней пиявок. Егор отдавал все, что мог. Сердце громыхало, тело предупреждало: вот-вот останешься пустым. Но Егор не отпускал. Делился.

Наконец Катерина попятилась. Из темноты показалась черная коса, праздничная форма. Неужели невредима? Стоило ей обернуться – как все отшатнулись.

Скелет! От соленых паров кожа на лице ее ссохлась, исчезли губы и нос, а ладони и вовсе обуглились до костей.

– Воды, скорее! – скомандовала Галина.

Егор поднес кувшин к зубастому раскрытому рту. Катерина жадно сглотнула, клацнув челюстью, прильнула к горлышку, и на глазах тело ее принялось исцеляться.

– Мешки... – просипела она, когда смогла говорить. – Мешки соли. Там, у порога... Я завязала их, теперь и вы сможете... Торопитесь.

Егор обернулся на друзей. Все стояли изможденные, с перепуганными, посеревшими лицами. У Вильгельма носом шла кровь, у Галины по щекам текли слезы.

– Вы можете остаться, – сказал он мягко.

Вильгельм качнул головой.

– Нет уж, – решительно сказала Галина. – Вместе – значит, вместе.

Егор взял ее за руку. С другой стороны встали Вильгельм и Катерина.

– Тогда пора, – сказал он и сделал шаг вперед.

И немедленно ослеп, оглох и потерял всякую возможность вдохнуть. Темнота оказалась горячей, липкой. Егор будто упал в котел с киселем. С каждым шагом становилось все горячее – но не желанным живым теплом, а мучительным больным ознобом. На зубах заскрипело, ноздри забило солью. Страх вернулся. Навалился медведем, грозя опрокинуть, вдавить голову, смять шею... как же стало жутко... Егор постарался выправить плечи: никакой ужас не страшен, коли в ладони дружеская рука, стоит только сжать...

Раздался крик, левая ладонь дернулась – и опустела.

– Катерина!

Егор слепо дернулся туда, но в этот миг справа взвизгнули – и Галина тоже пропала. Теперь закричали со всех сторон, надрывно и предсмертно. Егор бросился вперед, вбок, заметался, растопырив руки. Он хватал темноту, кричал имена – все впустую.

Внезапно нестерпимо, до крика, загорелись ладони. Егор поднял руки к лицу и только теперь понял: виноваты Марусины перчатки. Словно пропитанные ядом, они жгли кожу. Прочь, скорее! Содрав их, Егор зажмурился от боли, споткнулся и упал. Замахал пылающими ладонями, а они тут же сами потянулись и прижались к чему-то прохладному, исцеляющему, наполняющему силой.

Только что это?

Егор открыл глаза и в неровной вспышке молнии увидел удивленное лицо Галины. Оно было высушено, обескровлено, красивые темные глаза остекленели.

Егор вскрикнул, в ужасе отпрянул. Это ведь он только что забрал у нее силу! Нет, нет, невозможно, он не хотел! Галечка, очнись!

Он попятился в темноте, затряс в судорогах руками – а ладони снова метнулись без его воли. Прильнули к новому – оно дало еще больше силы, и он уже понял, кто это, узнал тихий вдох и тонкую батистовую рубашку. Жаба!..

Егор зарычал, сражаясь с собственными руками, рывком отдирая ладони.

– Пожалуйста, пожалуйста!.. – заскулил он. Он попробовал сжать кулаки, спрятать руки – но они не слушалась. А значит, следующей будет... – Кантик... – шепнул он, а ладони уже мягко прижимались, впитывая чужие силы. Егор ощутил ее последний прохладный выдох на щеке, почувствовал, как в последний раз вздрогнуло ее тело.

Одеревеневшие пальцы разжались, Егор покачнулся и закричал. Закричал так громко, что темнота на мгновение зарябила, треснула – и в ней что-то звякнуло, могильно зашептало.

Гроб. На камне перед Егором стоял хрустальный гроб, и это он издавал негромкие тоскливые звуки. Внутри же совершенно безмолвно лежала... тетушка. Родная, добрая, милая... Когда ладони заломило, потянуло к ней, Егор со всей ясностью понял, что сейчас свершится.

– Не хочу! Не хочу! – заскулил он. – Пожалуйста...

Хотелось сжать кулаки, пряча большие пальцы, но руки не слушались – тянулись, тянулись...

Тогда он зажмурился изо всех сил.

И заплакал.

Глава 4

Не самая точная наука

– Но не прямо же в сарае, сударыня!

– А где еще, князь? Вам хотелось бы, чтобы увидели слуги?

Петр сдавленно выдохнул, глядя на вызывающе поднятую бровь с кисточкой. В компании внезапных гостей он провел не более получаса, а успел понять, что терпением ему придется запастись недюжинным.

Сарай, заброшенный еще во времена прадеда, не снесли по исключительной случайности. В детстве няньки строжайше запрещали им с Сашкой туда наведываться, опасаясь, что трухлявые балки обрушатся, погребая под собой барских наследников. Стоит ли говорить, что после подобных запретов тянуло туда оных наследников совершенно непреодолимо.

С тех пор фундамент сгнил, ветхие стены накренились, крыша в углу обвалилась, открывая дорогу снегу и ветру. Петр переступал по обледенелым доскам, выдыхал торопливыми белыми облачками и то и дело поднимал взгляд на потолок, устало скуливший под толщей снега. Масляная лампа в его руках выхватывала гроздья сосулек, мелькание мышиных хвостов, черноту неба в разломах досок. С балок то и дело сыпался деревянный сор.

Да неужели же он один здесь пекся о сохранении собственной жизни? Рядом огненно и нервно всхрапнул Делир – что ж, по крайней мере еще хоть кто-то не отринул здравого смысла.

– Я мог бы приказать запереть дверь в конюшню, – сказал Петр, стряхивая липкие снежинки с волос.

– Заклинание перехода крайне взбалмошно, – возразила Ягина, подводя свою гран-мама в угол и усаживая на старое перевернутое корыто, будто нарочно аккурат под угрожающе нависшую балку. – Это... скажем так, не самая точная наука. Может и взорваться – неизвестно, чего ожидать при подобном выплеске силы.

Силы? Древняя старуха, закутанная в шубу и толстую шаль, словно ребенок у чрезмерно заботливой няньки, никоим образом не выказывала наличия силы. Прикрыв веки и тихонько бормоча, она гладила вспрыгнувшего ей на колени кота, перебирала шерсть сухой костлявой рукой. Кожа на пальцах бумажно морщилась, щелкали костяшки. Петр искал в дряблом лице признаки былой красоты или мощи, но нашел только горбатый нос и выцветшую кисточку на изломе правой брови.

– И что же, Яга Францевна сможет открыть потусторонние врата?

– Я бы не назвала это вратами. – Ягина подняла лампу выше, очевидно, выбирая подходящее место. – Но, скажем так, заслонку открыть ей по силам.

Старуха при этих словах открыла глаза и оглядела сарай туманным сонным взглядом. Кажется, она не совсем понимала, где оказалась и что от нее требуется.

– И мы все протиснемся сквозь эту... заслонку? – спросил Петр, с сомнением косясь на Делира.

– Если не будем отвлекаться на ненужные вопросы, – Ягина черкнула на снежном полу круг носком ботинка.

– Глупости, все это глупости, – Сашка даже притопнула. Не в силах ждать, она похлопывала себя по бедру снятой перчаткой. – Константина вот-вот... – она не договорила, только фыркнула. Нервно дернулся под подбородком ремешок черного кивера с серебряным черепом под султаном. – А вы тут...

Мягко улыбнувшись, Ягина коротко взяла ее за руку.

– Будьте покойны, Саша, мы успеем.

Часть крыши с треском просела, вниз ухнула наледь, вздымая тучи белой колючей пыли. Неловко отпрыгнув, Ягина обернулась к бабке.

– Гран-мама? Гран-мама, ты слышишь? – сказала она громче, наклоняясь к ее левому уху, в котором на цепочке блестел небольшой слуховой рожок в виде ракушки.

Старуха выпростала руку из шерстяного кокона и захлопала усталыми глазами.

– Конечно, слышу, душа моя, – сказала она рассеянно. Голос у нее оказался неожиданно низкий, с сухим каменным хрустом. – Прикажи Марье подать кофий.

– Скоро, гран-мама. – Ягина потянула ее за руку. – Сначала надобно открыть заслонку.

– Заслонку? – повторила старуха.

– Заслонку. Нам пора домой.

– Домой?

Ягина заботливо склонилась.

– Мы с тобой говорили давеча, помнишь? Что приедем, возьмем живых, и ты поможешь нам вернуться? Что важно привезти их во дворец?

– Во дворец? – с беспокойством спросила Сашка. – Разве не разумнее будет отправиться прямиком в темницу? Спасти сначала Константина?

Ягина покачала головой.

– Если мы сможем пробудить императрицу, она освободит Коко.

– Вы уверены? – Сашка очевидно сомневалась. – Вы сами сказали, государыню умертвили его иглой. Сможет ли она поверить в его невиновность?

Ягина помолчала, будто обдумывая ее слова.

– По крайней мере, казни без расследования точно не будет. – Она раскрыла свой несессер – объемный, словно расшитый бисером чудовищный желудок – и принялась в нем копаться. – Вы и сами, думаю, подтвердите: мало кто может провести время в обществе Коко и не увериться в его сказочной и даже, пожалуй, саморазрушительной безобидности. – Она прервала поиски и взглянула на Сашку с некоторым сочувствием: – А поверьте, со времени свадьбы у ее величества было время.

Сашка отступила. Петр видел, как кровь лихорадочно прилила к ее щекам, а брови горестно вздернулись. Бедная, бедная. Память ее, похоже, сердобольно вычеркнула тот факт, что Константин предназначен императрице. И вот теперь, наконец, осознание этого пришло во всей тяжести, ударило по сердцу. Милый наивный друг. Сколько ей еще предстоит в жизни таких разочарований.

Петр подошел, обхватил Сашку за плечи.

– Помни, Сандра, наша миссия проста: попасть во дворец, пробудить императрицу – и довольно. Дальше пусть разбираются сами. Тебя дома ждет полк и служба под началом Александрова, твоя мечта, помнишь?

Сашка выслушала молча и кивнула. Но головы не поднимала, скрывая лицо козырьком кивера, не желая, чтобы он видел. Не зная, как еще помочь, Петр решил, что главное – покончить с этим как можно быстрее.

– Сколько времени займет наша... экспедиция? – обратился он к Ягине.

– Вы все узнаете в свое время.

Неясный ответ озадачил.

– Боюсь, Ягина Ивановна, я должен знать сейчас, – Петр добавил настойчивости в голос. – Мы с сестрой оба связаны долгом. Делами. Наша мать при смерти, дом в Москве сгорел, усадьба разграблена французами, крепостные мерзнут и голодают – недолго до бунта. Да и служба – меня, как и Сашу, в любой момент может вызвать Кутузов...

– Чем скорее мы доберемся до дворца, тем вернее, – отозвалась Ягина, хлопая пастью несессера. В руках у нее теперь блестела странная золоченая палка. – А там – если вы и есть тот самый живой, который требуется, то сможете пробудить ее величество без особых затруднений.

– «Если»? – очнулась от раздумий Сашка. – То есть вы не уверены, что Петро справится?

– Кроме живого тепла для пробуждения требуется еще несколько условий... впрочем, сейчас обсуждать это нет смысла, мы только тянем время – а оно и так на исходе. Все выяснится во дворце, а значит, первым делом нужно попасть туда, и как можно скорее.

Подойдя к старухе, она протянула золотую палку.

– Вот, гран-мама, мы готовы.

Яга Францевна взглянула на нее, как-то странно повернув голову книзу. Протянула руку – но вместо того, чтобы взяться за таинственный предмет, вдруг вцепилась ей в волосы.

– Слезы! – закричала она низко, с надрывом. Голос, сухой и трескучий, галечной волной прокатился от земли до потолочных балок. – Земля заплачет белыми слезами! Они до костей съедят ее щеки!

Ягина вскрикнула от неожиданности, дернулась, но хватка только окрепла. Лицо Яги Францевны потемнело, оскалилось. Из благожелательной старушки она превратилась в хищную, вселяющую ужас ведьму. Проснувшийся кот у нее на коленях зашипел и выгнул спину.

– Земля не прощает! – ревела она, выкручивая кулак и замахиваясь другой рукой, чтобы ударить. – Ее доспехи – сыновний пепел!..

– Ягина! – Сашка бросилась на помощь, Петр заторопился следом. Перехватив бабку за то место, где мог бы крепиться пояс, он потянул укутанное в шубу тело прочь, пока Сашка разжимала скрюченные пальцы.

– Рожок! – взмолилась Ягина, указывая на ракушку, выпавшую из старческого уха.

Когда Ягина оказалась свободной, Петр оттащил воющую, брыкающуюся старуху подальше. Повалил ее на мешок сена и, воткнув рожок обратно в ухо, едва увернулся от костлявой лапы. Сверкая глазами и скаля поразительно крепкие белые зубы, старуха замахнулась еще раз, дернулась было вперед, но тут же в изнеможении грузно осела. Затряслась. Глаза ее раскрылись и наполнились страхом, губы задрожали, она отпрянула и вскинула руки, заслоняясь от Петра, будто это он только что пытался вырвать ей клок волос или оставить без глаза.

– Ягинушка! – взвыла она со слезами в голосе. – Ягинушка!

– Я здесь, гран-мама! – Ягина кинулась к ней, прижала к себе, загораживая от Петра. – Отойдите, князь, вы ее пугаете!

«Кто кого пугает?» – подумал Петр, отступая и все еще чувствуя мурашки от «съеденных до костей щек» и «сыновнего пепла».

– Я здесь, гран-мама, голубушка моя, – зашептала Ягина, целуя старуху в макушку.

Та вздрогнула в ее объятии и тихонечко застонала.

– Прости меня, прости, Ягинушка...

– Ну-ну, с кем не бывает, – Ягина все гладила ее по седой голове, покачивала и похлопывала по спине, как ребенка. – Ничего и не было, все уже и забыли...

Петр оглянулся на Сашку – та стояла, замерев, и с тревогой смотрела на происходящее. Побелевшие пальцы ее скручивали подобранную перчатку то в одну сторону, то в другую.

Через несколько мгновений старуха, густо всхлипнув, затихла, а кот, успокоившись, снова улегся ей на колени. Ягина отступила. Откинув со лба клок взлохмаченных волос, она оглядела напряженные лица Петра и Сашки.

– Это случается, – сказала она, все еще несколько задыхаясь. – Прежде было редко, последнее время участилось. Говорит нелепицу, может, вспоминает... как помутнение... Ах, как же не вовремя! Теперь придется ждать, чтобы восстановила силу...

Сашка ступила к стене, напряженно глянула в просвет между ветхими досками.

– Сколько там до рассвета?..

– Обещаю вам, Саша, мы успеем...

– Где его держат?

– В Лиховском бастионе.

– Это далеко от дворца?

– Нет, не слишком, – простодушно начала было Ягина, но уловив ход ее мыслей, запротестовала. – Даже не думайте, Саша! Коко держат в одиночной камере, и доступ, кроме надзирателя, имеет только посыльный князя Грибоедова – и то по личному распоряжению. Прорываться туда можно разве что с боем – а мы так себе военная единица. Да и кроме того, вызволять Коко из тюрьмы сейчас совершенно бесполезно: пока он на расстоянии пятисот верст от иглы, стоит сломать ее – он погибнет, где бы ни был.

– Пятисот верст? – переспросил Петр, удивленный странной точностью.

– Один полет утки и один пробег зайца, – пояснила Ягина. – Ближе, чем это – и игла становится хрупкой. Вот отчего она должна храниться на Буяне.

Сашка бросила на нее настороженный взгляд.

– Не вы ли тогда создали для Марьи Моровны механизм, который позволял ей добраться туда и забрать иглу?

– Главнокомандующая поклялась за это освободить гран-мама.

– Я помню, она тогда нарушила свое обещание – и все же Яга Францевна сейчас свободна. Как это вышло?

– Это увлекательнейшая история, Саша, однажды я обязательно расскажу вам ее – в более подходящее время. Теперь же...

Ягина обернулась на гран-мама. Оказывается, пока они спорили, та встала со своего места, подошла к знаку, начерканному на снегу, и подняла оброненную золотистую палку. Петр только сейчас заметил, что та на конце загнута и больше всего походит на сверкающую кочергу.

Опустив голову, старуха неразборчиво что-то пробормотала и подняла в воздух свободную ладонь. У ног ее, подняв клокастую шерсть дыбом, зашипел Баюн.

– Теперь замрите, – шепотом скомандовала Ягина. – Да не дергайтесь, здесь вам не кадриль.

Сашка нервно хмыкнула.

– Эти самые слова вы сказали мне в нашу первую встречу.

Ягина глянула на нее через плечо.

– Вы едва не отплясывали там, перед самым дворцом Кощея.

– Вокруг меня принялись оживать павшие однополчане – тяжело было оставаться спокойной.

– Ш-ш-ш! – Ягина приложила палец к губам, и все замолкли.

Голос Яги Францевны тем временем окреп, поднялся, шуба распахнулась, рука вскинулась выше – и словно светящаяся змейка скользнула с ее пальцев, очерчивая в темноте яркий след, заворачиваясь и вырисовывая узоры. Вскоре в воздухе заискрилась призрачная полукруглая дверца. Мерцающая, эфемерная, словно газовая вуаль.

Делир позади всхрапнул, выдыхая пар, и забил копытом: кажется, он почуял близость потустороннего мира, и ему не терпелось вернуться.

– Приготовьтесь, – сказала Ягина. – Сейчас все начнется...

В подтверждение ее слов призрачная дверца озарилась изнутри ослепительной вспышкой.

Петр смотрел со все нарастающим волнением. Понимание, что они вот-вот снова переступят границу живого мира, принесло внезапный и острый страх за Сашку – в прошлый раз она чудом выжила и вернулась. Вот почему сейчас важно было сказать, предупредить. Увериться, что это путешествие обойдется без боли и уж точно без ее смерти! Он ухватил сестру за плечи и крепко сжал.

– Ну вот что, Сандра, – сказал он, глядя ей в глаза со всей серьезностью. – Пообещай мне, что на этот раз мы оба останемся живыми.

– Не торопитесь с обещанием, Саша, – вмешалась Ягина. – Выполнить его будет нелегким делом, раз уж вам обоим предстоит умереть сию минуту.

– Как! – Петр не поверил своим ушам.

Ягина посмотрела на него с легкой насмешкой.

– Вы что же, считали, вас так просто пустят в потусторонний мир, особенно теперь, когда ее величество не сможет оказать вам протекцию? Да вас сжуют за тепло, не успеете и перекреститься. Нет, князь, у вас одна возможность проскользнуть незамеченными: умереть. – Увидев его протест, она добавила: – Временно! Всего лишь временно. Вот, – она достала из несессера два небольших аптекарских бутылька с угольно-черным содержимым и вручила ему и Сашке. – Мертвая вода. Пейте – и пока не примете противоядие, сойдете у нас за своего.

– А потом? – с подозрением осведомился Петр. – Как мы возвратимся?

– Вода живая, – объяснила Ягина, извлекая на свет два бутылька со снадобьем молочно-белым. – Выпьете ее – и немедленно вернете свое тепло. Только уж дождитесь, пока не окажетесь рядом с государыней.

Петр поднес черное снадобье к лучу лунного света. Ну это уж слишком!

– Послушай, Сандра, нельзя так с головой в колодец, нужно все это основательно... – начал он, как вдруг охнул: Сашка уже отирала черные губы. В ужасе он кинулся к ней: – Сандра!

Покачнувшись, Сашка открыла рот, будто силясь вдохнуть, но в горле у нее заурчали и заквакали лягушки. Она стиснула ладонями свою шею, зашаталась. Глаза ее закатились, оставляя блестящие белки.

– Сандра! – Петр обхватил сестру руками. Голова ее упала ему на плечо, пребольно ударив козырьком кивера. – Сандра, Сандра, – только и шептал он, чувствуя, как в груди клокочет. – Что вы сделали с ней! Немедленно исправьте!

Под ухом у него раздался сиплый, словно доносящийся из могилы шепот:

– Остынь, Петро, живая я. То есть не живая, но...

Кашлянув, Сашка встрепенулась. Поднялась. Высвободилась из его рук и встала прямо.

Петр с ужасом смотрел на побелевшую кожу и залегшую вокруг глаз черноту. Волосы же будто даже чуть позеленели, а под челюстью по-рыбьи зарябило. До чего же страшно было видеть ее такой – снова будто после того удара картечью.

– Саша... – твердо начал он, но она прервала, сжав ледяною рукой его руку.

– Пожалуйста, – сказала она, – его нужно спасти, понимаешь?

Столько мольбы прозвучало в ее словах, столько заветной мучительной просьбы, что противиться было невозможно. Петр кивнул. И выпил.

И тотчас задохнулся! Горло изрезало изнутри стеклом, руки и ноги отнялись, он упал на колени. В голове воцарился чад, лоб ударился о твердое, ледяное. Все померкло. Где-то далеко звал чужой, гулкий голос, сверху надрывно скрипело. Умирать было очень, очень больно. Так, как он никогда не думал. Казалось – удар и все, мгновенная вспышка, а тут...

Ураган между ушей все неистовствовал, колотил в затылок, но вот сквозь шум пробились голоса.

– ...выпили одно и то же, – кажется, это была Сашка. – Отчего ему настолько хуже? – Да, определенно Сашка.

– Живому умирать больнее, – отозвалась в ответ Ягина. – Тому же, в ком течет потусторонняя кровь...

– Тише!

– Разве вы ему не...

– Умоляю, Ягина!

Петр замычал, завозился на снегу, сплюнул горечью.

– Поднимайтесь, князь, поднимайтесь, – заторопила Ягина. – Наша заслонка вот-вот откроется.

Петр встал, шатаясь, подслеповато огляделся. Бормотание гран-мама стало громче, жутче, вокруг поднялся горячий ветер.

Протяжно заскрипели стены, затрещал потолок. Снег, труха, гнилое сено – все поднялось вверх, заметалось вокруг, закрошилось на зубах. Петр прикрылся рукой, защищая глаза от сора, и только почувствовал, как воздух стал колючим, клыкастым, начал прихватывать то за затылок, то за ребра. Порывы свирепого ветра били нещадно, норовили опрокинуть, повалить на землю. Пришлось податься вперед, чтобы противостоять стихии.

– Держись! – крикнули рядом. Это Сашка, вцепившись в поводья Делира, протягивала руку. Петр немедленно схватился.

С другой стороны в его рукав вцепилась Ягина.

– Заслонка, гран-мама, – крикнула она поверх оглушающего вихря, – заслонка!

Сарай озарился мощной огненной вспышкой – и в ней, в самом центре, высветилась огромная, даже великанская фигура. Яга Францевна, без шалей и шубы, осененная непроглядной тенью, по-орлиному простирала руки. С губ ее срывались фразы – на языке древнем, первобытном, незнакомом. Самое сильное слово прогремело – и тонкий полукруг в воздухе осветился изнутри красным. Этого старуха и ждала: примерившись золотой кочергой, она ловко поддела сбоку дверцу – и дернула, словно отворяя. Внутри ревел и стрелялся искрами огненный тоннель – и вел, кажется, прямиком в адское пекло.

– Горнило! – оторопев, крикнул Петр. – Сандра, это же горнило печки!

– Так и есть! – хохотнула рядом Сашка. В глазах ее, отражаясь, бешено плясало пламя.

Да как только она может смеяться! Петр хотел было попенять ей – как вдруг понял, что сам, вопреки всему, переживает тот же восхитительный, ребячий восторг: они возвращаются. Туда, где на каждом шагу караулит смерть, но так же поджидают и чудеса – и разве одно не справедливая плата за другое? Вспомнились полет на аэростате, бал в лесном дворце, безумный штосс с бесовской княжной, звенящая красота Малахитового озера с драгоценными лебедями... А еще, совсем уж тайно, вспомнились строгий взгляд бледно-голубых глаз, малиново-морозный запах и ледяные, но разжигающие внутреннее пламя ладони... Стоило увидеть в мыслях Иверию – несгибаемую, недоступную, но не чуждую милосердию – стоило представить ее сломленной, поверженной предательской рукой, как сомнения ушли, а сердце забилось спокойно. Все остальное подождет – дом, усадьба, приказы! – сейчас нет ничего важнее спасения императрицы.

Утвердившись в решении, Петр крепко сжал Сашкину руку. Она сжала в ответ. Открыла рот, чтобы подбодрить, но слова ее прервал ужасающий стон – а потом треск. Это поддалась крыша сарая.

– Скорее! – взвизгнула Ягина. В двух шагах от нее рухнула потолочная балка.

Первым в пылающую бездну скользнул Баюн. Словно мифический проводник в загробный мир, он прыгнул, неловко растягивая в воздухе старое кошачье тело, и скрылся из вида. Следом, выдернув уздечку из Сашкиных рук, махнул Делир. Сорвавшись с места, он радостно заржал, перескочил огненную границу, и пламя поглотило его, разве что подковы блеснули.

Подхватив несессер, Ягина бросилась следом.

– Гран-мама! – крикнула она, пригибаясь от осыпающейся крыши.

Петр схватил старуху под локти и помог ей забраться. Мгновение – и они исчезли. Сашка браво кинулась следом.

На мгновение обернувшись на хаос и обрушения в сарае, последнем свидетельстве живого мира, Петр кинул в гущу этого разрушения масляную лампу – гори оно все! будь что будет! – и прыгнул в горнило печки.

Зажмурившись и задохнувшись от жара, он запоздало подумал, что если бы старая ведьма хотела зажарить и съесть их, то сейчас было бы самое время.

Глава 5

Прощание с императрицей

Огонь бушевал и рвался – Петр чувствовал, будто его вместо бомбы забивали в ствол пушки-единорога. Будто шипели вокруг сотни фитилей, скрипели винты, а он с минуты на минуту ждал громогласного «пли!» – чтобы наконец взорваться, осыпаясь в воздухе свинцом и пеплом.

Уши заложило, но даже сквозь гул в голове он расслышал отчаянную Сашкину мольбу: «К Константину! Яга Францевна – отправьте меня в Лиховской бастион!»

– Сандра! – крикнул Петр, но голос не шел.

Выстрел случился, Петр ощутил, как падает, разрывной гранатой летит куда-то. Быстрее, быстрее, жарче, жарче... удар. Приземлиться получилось неровно, он упал на колено, отбил локоть, но тут же вскочил.

– Сандра! – позвал он снова хрипло, смаргивая красноту из глаз и слепо шаря руками в темноте. – Сандра!

– Можете не кричать, – раздался рядом спокойный голос, – она уже далеко, и вас сейчас не услышит.

Петр крутанулся, выхватывая знакомый силуэт Делира, глянул, как в воздухе с последними искрами потухает след огненной заслонки, и в негодовании обернулся на Ягину.

– Вы хотите сказать, она сейчас в этом вашем... Лиховском бастионе? Вместе с Ягой Францевной?

– И Баюном.

– Какого черта! – вскричал Петр. – Зачем она это сделала?!

Ягина посмотрела на него с вызовом:

– Почем мне знать, разве она моя сестра, а не ваша? Впрочем, судя по рассказам графа Лонжерона, потрясающее безрассудство – глубоко семейное свойство. Так что это вас лучше спросить, князь, отчего Александра Михайловна отправилась в тюрьму против всех моих уверений, да еще прихватив с собой почтенную даму и бедное престарелое животное!

Петр посмотрел на стоящую перед ним крошечную женщину – и отчего-то только сейчас осознал, что между ними больше общего, чем можно было представить: как и Петр в тот раз, когда у Москвы стоял француз, Ягина отправилась в чужой мир ради спасения своего, рискнула жизнью, чтоб привести помощь, и сейчас всем сердцем радела за успех первостепенного дела.

Почувствовав, как к щекам от этого осознания приливает кровь, Петр отвел взгляд.

– Как нам найти их? – спросил он ровнее.

– Пока не время, – сухо отозвалась Ягина. – В таком составе они справятся и без нашей помощи.

«То есть как это! – вскинулся было Петр. – Бросить Сашку в тюрьме, да еще в сопровождении сумасшедшей ведьмы? Нет, ее нужно вернуть, и немедленно!»

Но не успев сказать это, сам прикусил себе язык. Прежде он уже усомнился в сестре – и был за это наказан, едва не потеряв ее. Больше он этого не допустит. Не Сашка ли выбралась из Мертвого царства? Не она ли спаслась от соловьиной погони? Не она ли выжила в огне многоголового змея, в топях смертоносного болота и при атаке целого ожившего войска? Неужто не справится Александра Волконская с тюремной охраной, чтобы выпустить своего царевича на свободу? Главное – пусть бы вспомнила, что верная защита теперь на эфесе ее сабли. Ясно увидев перед взором белый шнурок и мягкую кисточку, Петр зажмурился. Ах, если бы только удалось передать ей!

«Сандра, дружище, темляк! – пронеслись в голове тяжелые, словно свинцовые мысли. – Темляк – я рассказывал, как он спасал от потусторонних, помнишь?»

«Темля-я-як...» – отдалось вдруг в затылке странное эхо. Неясное и нечеткое, размытое по краям. Будто не свои слова, а чужие.

Петр так и замер.

«Сандра? – подумал он так громко, как нашел силы. – Ты правда слышишь?»

«Слы-ы-ыши-и-ишь...» — стрельнуло между ушей – и теперь эхо и в самом деле будто отзывалось голосом Сашки.

Задохнувшись от радости, Петр попробовал снова потянуться мыслью к сестре, где бы она ни была, но требовательный шепот нарушил все сосредоточение.

– Князь! – его бесцеремонно встряхнули за плечо. – Что с вами? Князь, хотя бы вы оставайтесь со мной и при сознании. Одна я не справлюсь!

Петр провел по лицу ладонью, приходя в себя. Правда ли он дозвался до Сашки или приснилось? Никак невозможно было убедиться, но в сердце зажглась надежда: они выживут и встретятся. Главное – выполнить долг, пробудить Иверию, вернуть Потустороннюю Россию ей в руки, а остальное – не их с Сашкой забота. После скорого возвращения домой сие происшествие, как и весь мир русалок, кикимор и леших, останутся в прошлом. На мгновение при этой мысли всплыли странные слова Ягины о Сашке и ее потусторонней крови, но спокойнее было притвориться, что показалось. Так Петр и сделал.

– Не беспокойтесь, сударыня, – он твердо посмотрел Ягине в глаза. – Я в вашем распоряжении. Говорите, как нам попасть к ее величеству.

Выдохнув в облегчении, Ягина подхватила несессер.

– Прежде нам следует понять, где мы. – Она завертела головой, силясь рассмотреть окрестности в скудном свете фонаря. Больше всего это походило на задний двор конюшни или другой хозяйственной постройки: вокруг чернели хлопья старого сена, погребенные под слякотным налетом снега, под ногами блестели лужи. – Что ж, мы, кажется, и в самом деле недалеко от дворца, это удача.

Пройдя немного вперед, она указала на перила небольшой лестницы.

– Привяжите Делира здесь, в тени: конь с мертвой силой вызовет подозрения.

Делир дался не сразу. Попятился, угрожающе фыркая, но после уговоров и обещания в скором времени увидеться с хозяйкой позволил накинуть уздечку на деревянную балку.

– Верхнее тоже оставьте, оно вам не понадобится.

Петр послушно скинул редингот: холода он и в самом деле не чувствовал.

– Отчего здесь так тепло?

– Государыня не успела передать перед смертью свою силу наследнику, а значит, холод сейчас никому не подвластен. Чем дальше, тем будет становиться жарче, а это в свою очередь пошатнет и остальной потусторонний порядок.

– Разве Кощей этого не понимает?

Ягина вгляделась в горизонт, в поблескивающую редкими вспышками ночь, и жестом велела ему идти следом.

– Понимает прекрасно, – сказала она, понизив голос. – И наверняка уже послал Катерину перенять силу императрицы. Это сделало бы ее не только могущественной, но и наследницей трона первее всех, даже Егора.

– Значит, нам нужно добраться до государыни первыми.

– В том-то и дело.

Окинув взглядом наряд Петра – высокий воротник белой рубашки, фрак и брюки – она удовлетворенно кивнула.

– Хорошо, что вы в черном. Не совсем по этикету, но, будем надеяться, в темноте не заметят.

– «Не заметят»? – удивился Петр. – Мы не пойдем в открытую? Разве нам необходимо скрываться?

– Без предательства в самом ближнем кругу здесь не обошлось. Заговорщики подобрались к ее величеству без драки, не возбудив подозрения конвоя, а значит, имели полное ее доверие.

– Лонжерон? – вырвалось у Петра.

Ягина остановилась и посмотрела на него, как на внезапно выжившего из ума.

– Окститесь! Он вернее спаниеля.

– А значит, был допущен до ее величества без ограничений?..

Ягина ненадолго задумалась.

– Неважно, – отмахнулась она тут же, – все это сейчас неважно. Главное – отыскать государыню прежде засланцев Мертвого царства. Если им удалось подобраться так близко, чтобы вонзить заговоренную иглу, они могут все еще прятаться здесь и атакуют любого, кто попробует нарушить их планы.

Ступая со всей осторожностью по талым лужам, Петр следовал за ней вдоль стены и старался восстановить в голове дерзостный – и самое главное, удавшийся! – план Кощея.

– Как к ним попала игла Константина? – спросил он, споткнувшись об эту мысль, словно о порожек. – Вы сказали, ее у вас украли? Как это получилось?

– Это увлекательнейшая история... – начала Ягина.

– ...которую вы обязательно расскажете в более подходящее время? – закончил за нее Петр, вспоминая, что уже слышал подобную отговорку.

Ягина окинула его убийственным взглядом.

– Думаю, разговоры пока лучше вообще оставить.

Выглянув за стену, туда, откуда исходил тревожный голубоватый свет, она замерла. В гробовой тишине то тут, то там раздавались гулкий перестук копыт и лошадиное фырканье. Мягко ступая, Петр приблизился и также высунулся из-за угла.

От увиденного по спине забегали ледяные пауки. Прямо перед ним раскинулась обширная площадь, на манер Дворцовой. Освещенная мертвенно-синими факелами, она смотрелась непроглядной поверхностью ночного моря. Сначала показалось, площадь пуста, но, присмотревшись, Петр разглядел отсветы серебряных эполетов и покачивание черных султанов. Волна за волной, от самых дворцовых ворот и докуда хватало взгляда, стояли полки, все в траурных грозовых мундирах. Сколько – Петр не мог даже прикинуть. Держались они совершенно неподвижно, не нарушая строя ни полушагом, разве что редкая лошадь переступала или едва слышно фыркала. Ближе всех к Петру стоял молодой знаменосец и держал в руке флагшток со спущенным стягом.

Свинцовая торжественность их ожидания, полная благородной и величественной скорби, тяжело легла на душу. Именно сейчас, при виде целой армии, беззвучно оплакивающей свою императрицу, Петр осознал масштабность свершившегося бедствия. Проникнутый состраданием, он опустил голову.

– Нам туда, – Ягина указала на распахнутые витые ворота, в которые то и дело въезжали парадные кареты. – Попытаемся присоединиться к толпе. Избегайте внимания Власа Валаамовича, он может узнать вас.

Что еще за Влас Валаамович? Петр поискал взглядом знакомые лица. Впереди полков, в окружении адъютантов, на гнедом английском першероне восседал крошка-лесовик с маршальской звездой. Ах, вот про кого речь. Петр вспомнил восхитительные военные анекдоты, а еще – пудовые ноги, отдавившие ему на балу все пальцы. Сейчас круглобокая фигура фельдмаршала Грибоедова была затянута в тугой мундир, через плечо тянулась широкая черная лента. Неуклюжий, тучный, словно карапуз на спине своей могучей лошади, он выглядел бы смехотворно, если бы лицо его, морщинистое, древнее, густо-усатое, не выражало такую глубокую, благородную печаль.

– Не встречайтесь ни с кем взглядом, ни с кем не говорите, – наставляла тем временем Ягина. – Помните, малейшая неосторожность будет пагубна для всего дела. – Прежде чем выйти на площадь, она накинула капюшон плаща. – Мне лучше идти инкогнито, – пояснила она, хоть Петр и не задал вопроса. – Меня не все здесь считают... м-м-м... преданной короне.

– Из-за Марьи Моровны? – уточнил Петр. На месте окружения императрицы он тоже не слишком-то доверял бы сейчас дочери кощеевской главнокомандующей – даже при общеизвестной их семейной неприязни.

– Есть и другие причины, – уклончиво ответила Ягина, и Петр решил, что спрашивать об этой увлекательнейшей истории сейчас снова неподходящее время.

Стараясь не попадаться под свет факелов, они прокрались мимо солдат – благо по сторонам здесь никто не смотрел. Несмотря на хромоту, Ягина шагала в своих ботфортах по слякоти уверенно и почти бесшумно – в отличие от Петра, чьи туфли оказались исключительно неподходящей обувью для снежных переходов: набрав ледяной каши, они хлюпали, скользили и немедленно растеряли респектабельный вид. Оставалось надеяться, что присматриваться всем будет недосуг.

Добравшись до последнего темного пятна, Ягина замерла. Вот подъехали, шелестя полозьями, очередные украшенные потусторонним гербом сани, лакей подскочил, отворяя дверцу, и с подножки спустились одна за другой три бледные дамы в сопровождении рогатого господина, все одетые в изысканные исчерна-синие одежды.

Ягина скользнула следом.

– Ведите себя, будто так и надо.

Петр незаметным движением стряхнул снег со штанин и теперь уже совсем твердо шагнул на мраморные ступени. Сделав уверенное выражение, он прошел мимо замерших по обе стороны от входа унтер-офицеров в белых с голубым мундирах. Лишних гостей никто не заметил, охрана даже не повернула головы, так и стояла, прижав штыки к левому боку.

– Обождите здесь и постарайтесь не привлекать внимания, – шепнула Ягина, когда они прошли по коридору и смешались с толпой. – Я должна кое-что проверить.

Ужом она скользнула сквозь ряды придворных, и вскоре темный капюшон ее затерялся среди траурных платьев и мундиров.

Петр огляделся. В большой бальной зале императорского дворца собрались, сохраняя скорбное молчание, благородные дамы и господа всех потусторонних видов. Были среди них и прошлые знакомые, коих имена он забыл со времен того знаменательного бала, и неизвестные лица – русалки, кикиморы, лешие, пара примелькавшихся вурдалаков. Петр словно наяву снова слышал звуки вальса, видел улыбающихся гостей, вдыхал ароматы пирожных и шампанского, а вот там на балконе – да, именно на том балконе в тот вечер стояла и сама Иверия. Петр поднял взгляд к балюстраде, вспоминая прямую гордую фигуру в мундирном платье, уверенный и повелительный взгляд, темные с проседью волосы и краснеющий на челюсти шрам.

Как же теперь все изменилось. Не слышалось ни музыки, ни тостов – тяжело шуршали подолы и нервно-коротко позвякивали шпоры. Пахло полынью и хвоей, а еще чем-то подгнивающим, гадким. Свет отовсюду лился могильно-синий, уродуя опечаленно-торжественные лица.

В центре выстроился личный императорский конвой – могучие волки в высоких мохнатых шапках. Внутри их круга, на постаменте, обитом полуночным бархатом, возвышался плотно задернутый балдахин из снежной парчи с серебряными позументами и сияющим лесным гербом.

Сердце Петра сжалось. При одной мысли, что там, за завесой, лежит пораженная предателями Иверия – благородная императрица, одержавшая победу над Кощеем, оказавшая помощь Живой России, освободившая от смерти их с Сашкой – кулаки сами собой сжимались. Скорее, скорее – пробудить ее, увидеть наяву, удостоиться улыбки, иметь честь поцеловать руку. Убедиться, что угроза Кощея отведена от Потусторонней России, как тень Наполеона теперь изгнана с просторов отечества. Петр многим пожертвует, лишь бы справедливость восторжествовала и здесь, а злодею воздалось по заслугам.

Узнать бы только, как именно императриц пробуждают от мертвого сна, что именно ему потребуется сделать...

– ...арестовали прямо на празднике, вы слышали? – услышал он хриплый шепот неподалеку. – Говорят, так в бальном и отправили в бастион!

– Царевич – кто бы мог подумать! – обеспокоенно и скрипуче отозвались на это слева. – Казался таким благородным... да и империи, кажется, всегда был душевно предан...

– Ах, что вы, княжна, entre nous soit dit^[3], я всегда ждал подобного: яблоко от яблони... К тому же, говорят, якшался с живыми...

– С живыми? Ах, не понимаю я, граф, эту моду на сношения с живыми. При моей достопочтенной родительнице разговор был с ними простой и оканчивался непременно печкой – а уж привечать их на балу, оказывать содействие в битвах...

– Что и говорить, княжна, o tempora, o mores!..^[4]

Незаметно обернувшись, Петр с опасением отметил мощные кабаньи бивни у говорившего лешего и сверкающие когти, торчащие из перчаток его престарелой собеседницы. Под воротником вдруг заледенело, пришло понимание: да ведь он тут один, посреди целого сборища потусторонних, а в кармане лишь жалкая солонка, которой хватит, если верить словам Лонжерона, разве на то, чтобы заставить их кашлять. И пусть тепла в нем нет, он здесь чужак – если его узнают, доказать свою полезность без протекции Иверии будет непросто.

Подумав так, Петр встрепенулся. Нет-нет, постойте, здесь должен быть и другой покровитель, тот, кого он почитает за друга. Егор! Добрый Егорушка, благородный цесаревич, сбежавший из дворца, чтобы спасать Сашку из лап Кощея. Как бы хотелось повидаться, обнять мальчишку – помочь справиться с внезапным горем, подарить надежду. Только где же он? Петр окинул взглядом зал, но так и не заметил светлой курчавой макушки. Как такое возможно? Отчего любимый племянник, обласканный как родной сын, не прощается с государыней? Отчего наследника не позвали в траурную залу?

Встревоженный, Петр снова и снова оглядывал гостей, как вдруг вычислил еще одну пропажу. Где фигура-каланча в увешанном медалями мундире и с вечной презрительной миной? Отчего «верный спаниель» не причитает рядом с гробом? Все это было подозрительно, и напитанные этим подозрением мысли еще настойчивее зашептали: гостеприимством этого дома лучше не злоупотреблять.

Где же Ягина?

Толпа заволновалась, и тишина, набухавшая все это время, словно пузырь, наконец лопнула: послышались шепотки и вздохи, а там воздух взорвался боем барабанов и тяжелым, пронизывающим трубным ревом. Траурная музыка потянулась откуда-то сверху, сея в душе надсадную тревогу, словно электрическое напряжение воздуха перед грозовым ударом.

Когда к постаменту двинулись трое оборотней из императорской охраны, гости медленно, словно внезапно оттаяв, зашевелились. Всей разномастной гущей они подались вперед, стремясь разглядеть все в деталях, напирая на заграждения конвоя несмотря на обнаженные клыки и грозные выражения на мохнатых мордах. Петр почувствовал движение вокруг и не мог не присоединиться, общий поток увлекал его против воли к возвышению. В торжественную музыку влились скрипки, нещадно терзая сердце. Сзади зарыдали.

От музыки, плача, плотных земляных запахов и хрипло-кабаньего, невыносимо-жаркого дыхания в затылок напряжение выросло до пика: язык высох, воротник промок от пота. Петр завертел головой: да где же Ягина? Совсем скоро балдахин распахнут, гроб явят для прощания, а он даже не знает, что делать!

Заметив похожий профиль у самой стены, в нескольких шагах от возвышения с балдахином, Петр стал было протискиваться туда, но сзади его дернули за рукав.

– Куда вы? – послышалось нетерпеливое шиканье.

Петр в удивлении обернулся на Ягину.

– Да вот же, – он кивнул в сторону виденной ранее фигуры, но сейчас там было пусто. Что за чертовщина?..

– Некогда, – оборвала Ягина. – Если мы сейчас не успеем, все пропало.

Потянув за собой Петра, она решительно толкнулась вперед, невзирая на оханье дам, шарахавшихся в попытке уберечь свои подолы и шлейфы. Сыпля извинениями, Петр поспешил следом.

– Так что от меня потребуется? – спросил он на ходу. – Как мне пробудить императрицу?

Ягина не отвечала, только подобно тягловой лошади таранила толпу. Вскоре возмущение в зале стало заметно.

Петр уже был в первых рядах, маневрируя так, чтобы обойти дугой молодого офицера из конвоя, когда его окликнули.

– Волконский? Петр Михайлович? Откуда вы?..

Это оказалась графиня Арахнеева, распорядительница прошлого бала. Раскрыв восемь пар глаз, она смотрела на него в полном изумлении.

– Тише, сударыня, умоляю вас, – начал Петр, но объясниться ему было не суждено. Его схватили сзади и заломили руку.

– Отпустите! – потребовала Ягина.

Петр вывернулся, успел увидеть волчий оскал и высокую шапку.

– Позвольте, я объясню! – сказал он с напором, но оборотень только злобно блеснул прозрачными глазами и вздыбил шерсть на морде.

– Отпустите сейчас же! – со злобным нетерпением выпалила Ягина. – Этот живой один в силах пробудить императрицу!

Оборотень метнул взгляд на Ягину, после снова посмотрел на Петра и наконец вопросительно поднял бровь на Арахнееву.

Та неуверенно взмахнула веером:

– На августовском балу этот живой и вправду был обласкан государыней... Возможно, стоит выслушать...

Пораздумав еще секунду, оборотень распустил злобные складки на морде и разжал хватку.

– Следуйте за мной, – приказал он, подкрепив свои слова движением штыка. Петру ничего не оставалось, как повиноваться.

Оборотень увел его прочь от толпы, в тень за балдахином. Там, следя за церемонией опытным цепким взглядом, стоял его начальник с генеральскими эполетами, огромный седой волк с оттянутой вниз губой, обнажавшей справа желтые клыки. Вместо шпаги у него на боку висел длинный наградной клинок в черных ножнах.

– Это еще кто? – спросил волк раздраженно, на мгновение отрываясь от наблюдения за толпой.

– Прикажите отпустить нас, генерал, – встряла подоспевшая Ягина. – Это дело государственной важности!

Не уделив ей внимания, оборотень посмотрел на своего офицера.

– Кто это? – повторил он сквозь зубы, теперь с откровенным раздражением.

Молодой волк толкнул Петра вперед.

– Вот, ваша светлость, утверждают... способен пробудить государыню...

Услышав это, генерал выпучился – впрочем, уже спустя мгновение самообладание его вернулось. Посверлив взглядом Петра, потом Ягину, он с недоверием отмахнулся. И тут же кинул быстрый взгляд на толпу, очевидно, чтобы убедиться, что оттуда происходящую сцену не видно и торжественный момент не нарушен.

– В темницу их, – рявкнул он, – там разберемся.

Молодой оборотень дрогнул, но не двинулся с места.

– Ваша светлость, – начал он неуверенно, – но ведь... пробудить...

Генерал нехорошо прищурился.

– Вы с ума сошли, Бочков? Подпустить их к государыне? Да ежели они предатели?!

– Но... графиня Арахнеева... Да я и сам помню его, – пролепетал офицер, снова подталкивая Петра в спину. – Это тот живой, с бала. Ее величество благоволила к нему, вы сами видели...

– Я, кажется, отдал вам приказ, – зарычал генерал, нависая над офицером.

– Но ваша светлость, – взмолился тот, – если есть возможность, что он пробудит государыню... хоть малая возможность...

Генерал замолчал, на мгновение прикрыл глаза. Музыка на балконе стихла, погружая залу в торжественную тишину.

– Вы правы, Бочков, – задумчиво сказал он, подняв взгляд к гербу на балдахине, белке с изумрудными орехами в окружении дубовых листьев. – Если есть хоть малая возможность...

Дальше все произошло так быстро, что Петр едва успел разглядеть. Генерал взметнул руку, опустил ее, и молодой офицер с жалобным всхлипом осел, хватаясь за проткнутое горло. Гулко загремел по полу выроненный штык, на паркет плеснуло красным. Ягина с визгом отпрыгнула, Петр тоже отшатнулся, но поздно: волчья хватка клещами сомкнулась на шее. Длинный наградной клинок кроваво блеснул в голубом свете, грозя опуститься так же смертоносно, как и мгновение назад.

– Предатель! – захрипел Петр.

Генерал не посчитал нужным ответить. Молча замахнулся, но ударить не успел: зал огласился потрясенным трехголосым волчьим воем.

Обернувшись, генерал застыл. Выпученными глазами он смотрел, как за распахнутым балдахином явился широкий мраморный постамент, украшенный золотыми вензелями.

На нем было пусто.

– Украли! – тонко взвизгнули в толпе. – Государыню украли!

Закричали теперь со всех сторон, толпа всколыхнулась и бросилась к постаменту, сминая преграды конвоя. Всем хотелось убедиться, лично засвидетельствовать пропажу.

Кто бы ни устроил сие представление, Петр был благодарен. Не теряя больше ни мгновения, он вырвался из рук оборотня, схватил застывшую Ягину и бросился прочь, в самую толпу. Движение вокруг постамента теперь было полнейшим хаосом – вокруг кричали, визжали и причитали. Все толкались, изрыгали проклятия, рвали подолы и наступали друг другу на ноги.

– Отступите! Отступите! – хрипела охрана, но тщетно.

Стараясь навести порядок, один из офицеров поднял в воздух ружье. Грохнул выстрел. Толпа дрогнула, отшатнулась и с новым напором устремилась к выходу из залы. Петру именно это было и нужно. Маневрируя среди платьев и фраков, не обращая внимания на тычки веерами и отдавленные пятки, он уже видел свободу. Крепко сжав руку Ягины, он ринулся к дверям, намереваясь проскользнуть в коридор одним из первых, как вдруг сзади, перекрывая визги и рев, раздалось громогласное:

– Чужак из живого мира! Не дайте ему уйти! Это предатель, он убил офицера!

Толпа загалдела, гости стали оборачиваться. Петр вжал голову в плечи, дернулся вперед, но в самых дверях, преграждая ему путь, возилась с платьем корпулентная дамская фигура. Обернувшись на него, дама вскрикнула и замерла, глядя многочисленными глазами.

– Графиня, – начал Петр умоляюще, выставляя вперед руки.

– Это он! – завизжала мадам Арахнеева, указывая веером. – Это он, ловите!

Не заботясь более об этикете, Петр схватил ее за плечи, крутанул, словно в туре вальса, и протиснулся мимо. А там – бросился прочь из зала.

Впрочем, «бросился» – громкое слово. Рассчитывая побег, он забыл, что его спутница не сможет сравниться с ним в прыткости. Выбравшись из залы весьма бодро, в коридоре Ягина начала хромать, а через несколько шагов и вовсе споткнулась. Петр едва успел подхватить ее под локоть.

– Вам больно? – спросил он, глядя в сторону парадного выхода, откуда, заслышав шум и стрельбу, теперь неслись, бряцая сапогами, офицеры охраны.

– Мы не должны им попасться, – прошипела Ягина. – Бежим!

– Но вам тяжело!

– Я справлюсь. – Сведя в напряжении брови, Ягина подхватила юбку. – Туда, быстрее!

По ее указанию Петр метнулся в левый коридор и едва увернулся от выстрела. Дернулся вправо – но там звенели шпоры. Куда податься? Все пути отрезаны! Петр в растерянности замер, но Ягина внезапно потянула его прямиком к стене.

– Сюда! – крикнула она, увлекая его под барельеф фавна, к небольшой нише, занавешенной бархатной драпировкой.

«Куда «сюда», – недоумевал Петр, – в стену?» Однако, когда он подбежал вплотную, оказалось, что за занавесом скрывается узкий, уходящий в темноту коридор. Петр вынужден был пригнуться, чтобы не протаранить притолоку лбом.

– Скорее, – поторопила Ягина, тяжело выдыхая, опираясь на его руку. Лоб ее блестел от пота, губы побелели. Ясно было: долго она так не сможет. Встретившись с ней взглядом, Петр увидел, что она знает это не хуже.

– Ягина Ивановна, – сказал он, – боюсь, мне придется совершить по отношению к вам непростительную дерзость.

– Петр Михайлович, – отозвалась Ягина, подхватывая подол, – я вас заранее прощаю.

Не тратя более время на политесы, Петр подхватил ее за талию и взвалил на плечо. Она только охнула – и крепко вцепилась ему в спину.

– Теперь бегите, князь, бегите!

Петр побежал. Потея под неожиданно увесистой ношей, путаясь в полутьме, пригибаясь, чтобы не отбить макушку, он спешил вперед. Ягина давала указания, и он поворачивал по тайному лабиринту то влево, то вправо.

Наконец коридор закончился, упираясь в стену. Направо вел еще один пролет, но когда Петр кинулся туда, Ягина замолотила ему по лопаткам, требуя остановиться и опустить ее на землю.

Встав напротив стенной панели, она принялась трогать украшавшие ее лепные узоры – нажимала то на одну завитушку, то на другую. Ничего не происходило.

– Ягина Ивановна, нам следует бежать, – сказал Петр нетерпеливо, оборачиваясь на подступающий вой и рыкающие приказы. – Они с минуту на минуту...

– Да чтоб тебя, открывайся! – крикнула в отчаянии Ягина и что есть силы ударила в стену ботфортом.

Кусок стены немедленно отъехал.

В проходе показалось знакомое до боли бледное, перекошенное от злости клыкастое лицо, от одного вида которого у Петра захолодило внутренности. А знак дуэли на запястье обожгло, будто он сунул руку в печку.

Глава 6

Вечное проклятие голода

– Граф! – Петр шагнул вперед, закрывая собой Ягину. Мгновения текли – и никто из них не двигался.

«Неужели предатель? – только и думал Петр. – Выдаст?»

Лонжерон кинул взгляд на него, затем – на коридор, из которого доносились крики и вой. Молниеносно схватил Петра за ворот и рванул на себя. Петр едва не кубарем ввалился в проход. Следом торопливо вошла Ягина. Лонжерон тут же навалился на часть стены, и та беззвучно скользнула на место. Щелкнул замок, запираясь. Стало тихо.

Затаив дыхание, Петр услышал, как с той стороны стучат сапоги. Ближе, ближе.

– Доставить мне живого! – раздался гневный голос генерала. – Немедленно запереть все выходы из дворца!

Шаги и волчье фырканье усилились, покружили в тупике, гулко отдались в небольшом коридоре, а потом стремительно удалились и стихли.

Петр обтер пот со лба и уперся лопатками в стену, унимая содрогания в груди. Несколько мгновений прошло, прежде чем он смог прийти в себя и оглядеться.

Стоило поднять взгляд, как дыхание снова сбилось, на этот раз от восхищения: с полотна ровно напротив на него смотрела императрица. Поясной портрет был не парадным, а, скорее, камерным, Иверия сидела слегка утомленною, словно после бала, в мягком бархатном кресле. Впервые Петр видел ее не в мундирном платье. Голые мраморные плечи купались в облаке голубоватого газа, вышитого серебристыми снежными волнами, рука с тонкими, почти прозрачными пальцами инеем лежала на темном дереве подлокотника. Прическа казалась небрежной: темные волосы с прожилками седины крепились в ослабленный узел, а одному крученому локону и вовсе было позволено скользнуть вдоль ключицы. Ни короны, ни диадемы не украшало ей головы, одна хрупкая веточка ландыша крепилась к волосам у виска. Все это – естественность позы, воздушность платья, пышность подушек – смягчало образ, и только глаза... глаза не давали забыться: художник рисовал не просто красивую женщину – он рисовал потустороннюю императрицу. Льдисто-голубые, холодные, эти глаза со всей строгостью встречали входящего и с порога вопрошали: достоин? Петр на мгновение замер, убеждая себя и Иверию в утвердительности ответа, и только тогда позволил себе оглядеться.

Кажется, они попали в некое подобие тайного будуара. Отделившись наконец от стены, Петр принялся с удивлением рассматривать обтянутые холодно-голубым бархатом стены, вольтеровские кресла, расшитые валики на оттоманке, кровать в нише, этажерки с книгами, множество секретеров и шкафчиков. В углу, за кадками с жасмином, притаились даже белоснежные клавикорды. Единственное окно в дальней части помещения было открыто, мягко колыхались расшитые бисером штофные гардины.

– Где мы? – спросил он.

Ему никто не ответил. Лонжерон, едва удостоив его взглядом, вернулся к столу, где поверх бумаг, книг и прочего беспорядка лежал небольшой деревянный сундучок. Петр узнал его: тот самый ящик, с которым Лонжерон путешествовал в поисках Егора. Внутри, он помнил, лежали дуэльные пистолеты, из которых им рано или поздно предстоит стреляться.

– Мы сейчас были в траурной зале, граф, – обратилась Ягина к Лонжерону, и в голосе ее послышался вызов. – Представьте, тела государыни там не оказалось. Что вам об этом известно?

– Вас это не касается, сударыня, – отрезал Лонжерон. Становилось очевидно, что ему не до вопросов: что-то другое полностью занимало его мысли. Глухо бормоча проклятия, он метался по комнате и открывал шкафчики, ящички, шкатулки, перерывал подушки, сдирал покрывала – приводил в хаос все, что попадалось под руку.

Глядя ему в спину, Петр испытывал знакомую уже неприязнь, и все же со времени их первого совместного путешествия к этому чувству успело примешаться и другое. Вспоминая свое прошлое поведение в компании графа, он не мог не признать, что кое в чем ошибался.

Пожалуй, можно было и умолчать об этом осознании, но Петр привык смотреть оплошностям в лицо, а не заметать их под рогожку. Вот почему он, против негодования самолюбия, сделал шаг навстречу.

– Граф, послушайте, – сказал он, прочистив горло. – Я бы хотел... – он снова кашлянул, слова давались нелегко. – Я вынужден признать, что в нашу последнюю встречу вел себя не самым... хм... осмотрительным образом... Порой мое поведение было несколько безрассудным, а это, в свою очередь, создавало затруднения вам... – Да что же это, по полночи, бывало, крутил в этом вкусе фразы, а сейчас вдруг смешался. Глупость. Он набрал в грудь воздуха и закончил на одном дыхании, бросаясь со всей мочи в атаку: – Принимая все сказанное во внимание, я хотел бы испросить у вас прощения.

Выпалив это, он сложил руки за спину и выпрямился, готовясь с одинаковым стоицизмом принять как снисхождение Лонжерона, так и его насмешки – вплоть до злорадства! – однако граф и тут удивил. В ответ он не сказал ничего, не прервал поиски и даже не обернулся. Полно, да услышал ли он?

– Граф? – окликнул Петр. – Граф, ответьте!

Не поводя и ухом в его сторону, Лонжерон продолжал кипеть лихорадочной деятельностью: вот он заглянул в вазу у стены, открыл секретер, сдвинул вбок картину. Наконец, придя в полное раздражение, он надавил на нос бюсту сурового рогатого лешего, и из макушки выпрыгнул ящичек. Пустой. С гневным рыком Лонжерон ударом кулака задвинул его обратно.

Ягина, пристально наблюдавшая за сценой, с шумом втянула воздух.

– Да он же голодный, – прошептала она.

– Что? – опешил Петр.

– Голодный! Он ищет, что бы выпить. На крайний случай – кого бы выпить, – уточнила она с нажимом.

Петр вгляделся и только сейчас заметил, как налились красным глаза Лонжерона, как мертвенно впали щеки, как вздыбились над клыками губы.

– Но мертвая вода, – возразил он. – Я же теперь мертвый.

– Кровь-то в вас осталась! Вы ему сейчас вкуснее петербургского зефира.

Услышав их шепот, Лонжерон обернулся.

– Не беспокойтесь, Волконский, – бросил он надменным тоном. – Вами я побрезгую.

– Неправда, – сказала Ягина. – Скоро ваш голод возьмет верх. Вы уже теперь не можете втянуть клыки, да и ногти...

Лонжерон постоял, касаясь языком клыков, проверяя верность ее слов, глянул на заострившиеся ногти – и отвернулся. Кинулся к оттоманке, проверять стоявший у изголовья кофейный столик.

– Разве вы не носите с собой фляжку? – с беспокойством спросил Петр. Оставаться один на один запертым с оголодавшим кровососом отчаянно не хотелось.

– Все произошло слишком быстро, мне некогда было об этом думать, за мной неотступно следует цепешский шпион, – отрывисто пояснил Лонжерон, не вдаваясь, впрочем, в подробности о том, что именно заставило его так торопиться. – Охранные заклинания забрали всю силу, а то, что было при мне, я уже выпил. Попробовал найти в своих запасах, но кто-то все опустошил – предатели, вокруг сплошные предатели! – он рыкнул, откинул в бешенстве подушку. Та отлетела к стене и ударилась в портрет Иверии, заставляя его покоситься. Лонжерон немедля бросился туда и с бережностью поправил раму. Когтистые пальцы его дрожали. – Предатели... – проговорил он, глядя в нарисованные ледяные глаза. – Вы знаете, что среди заговорщиков начальник императорского конвоя? – он повернулся к Ягине, ища в ней сочувствия.

Ягина кивнула.

– Полагаю, это из-за лиса.

– Елисея? – отозвался Петр. Стоило вспомнить судьбу несчастного капитана, как сердце его сжалось. – При чем тут он?

– По оборотневому закону ему следовало привести новообращенную девицу на суд артели, – объяснила Ягина. – Вместо этого он скрыл оборотницу здесь, и государыня позволила, что в конце концов привело к его смерти.

Лонжерон с силой потер виски.

– Я давно слышал, что в артели зрели революционные кружки, но что они смогут втянуть в это графа Ульварова... что он войдет в сговор с Мертвым царством... что пустит во дворец приспешников Кощея...

В голосе его звучала искренняя горечь, открытая кровоточащая рана.

– Вот почему вы решили выкрасть государыню, – с пониманием кивнула Ягина. – Как и я, вы боялись, что ее беспомощностью воспользуются предатели, и скрыли в безопасном месте. Где она сейчас, граф?

Лонжерон посмотрел на нее, несколько раз нервно сглатывая, – и ничего не ответил. Переведя дыхание и взъерошив волосы, он возобновил поиски.

– Государыня всегда держала пару моих бутылок в своем тайном кабинете, они должны быть где-то тут...

– Позвольте, я помогу вам, – предложила Ягина, шагнув ближе.

– Отойдите, Ягина, отойдите! – Лонжерон отшатнулся. – От вас слишком пахнет живой кровью.

Живая кровь? В Ягине? Петр хотел спросить, но вряд ли сейчас это было уместно.

Лонжерон тем временем подошел к изящному эбеновому секретеру в мавританском стиле. Тот стоял, отражая свечное пламя в черном, отполированном до зеркального блеска корпусе, в снежно-мраморных узорах, в изгибах тонких балетных ножек. Даже на беглый взгляд такой полуночный красавец не мог не хранить секретов.

Лонжерон, кажется, думал так же.

– Должно быть, – бормотал он, ощупывая лаковые стенки. – Где-то в этом секретере было тайное отделение... – Открыв откидную столешницу, он принялся дергать ручки и костяные розетки, нажимать на гербовую белку, простукивать крышку.

– Позвольте, я помогу вам, граф, – настойчиво повторила Ягина.

– Как же... как же мне открыть... что-то здесь должно быть...

– Граф! Позвольте мне помочь вам!

– Да чем же? – вспылил Лонжерон. Руки его все сильнее тряслись, а хищные черные когти удлинились.

Ягина и бровью не повела на его выпад.

– Эта вещица была сконструирована по моему проекту, я знаю, как открывается потайной ящик.

Мгновение Лонжерон смотрел на нее, тяжело дыша, а затем отступил.

Ягина подошла к секретеру, взялась за хрустальную ручку-луковку на среднем ящике, повернула направо и потянула. Ручка вынулась полностью, оказавшись на деле деревянной тростью, размером около двух пядей. Повернув острым концом, Ягина вставила ее в углубление под гербом на крышке, и внутри секретера что-то глухо щелкнуло. Сбоку открылась панель, за которой оказался еще один ящик.

Панель внутри застрекотала и поднялась на поверхность, являя содержимое, от которого невозможно было оторвать взгляда: три сверкающие шкатулки, заполненные, словно снегом, кружащей белой взвесью. Первая шкатулка изображала на крышке нежную и словно бы живую ветку ландыша, вторая – изумрудную лягушку, третья же украшалась раскрывшей зубастый рот серебристой щукой.

– Что это? – спросил Петр, завороженный морозными узорами, порхающими внутри открывшихся сокровищ.

– Это... хм... государственная тайна, – объяснила Ягина. – Шкатулки чрезвычайно хрупки, имеют огромную ценность, и их ни в коем случае нельзя тревожить, князь, вы слышите?

– Они также были сконструированы по вашему проекту? – Петр спросил это в шутку, но увидев серьезное лицо Ягины, прикусил язык. Шутить на эту тему было, по всей видимости, бесполезно: любой механизм в Потусторонней России мог оказаться ее проектом.

Прежде чем он успел извиниться, его прервал мучительный стон. Лонжерон схватился за горло, захрапел, покачнулся. Тяжело дыша, он уперся рукой в крышку секретера.

– Cette faim... – глухо пробормотал он, – сette éternelle malédiction de faim...^[5]

– Граф? – осторожно окликнула Ягина. – Умоляю вас, держитесь. Лучше расскажите, где нам найти государыню. Не сомневайтесь, наш единственный помысел – спасти ее и остановить Кощея.

Лонжерон схватился за ворот мундира, дернул, разрывая ткань у горла.

– Не верю, – бормотал он, болезненно тряся головой, – больше никому не верю...

– Да ведь я не случайно привела князя, – не сдавалась Ягина. – Именно он может пробудить императрицу!

Эти слова сделали что-то с Лонжероном. Он резко распрямился, кулаки его сжались.

– Пробудить?! – огрызнулся он, оборачиваясь. – Да будто я позволю этому грязному, взбалмошному живому приблизиться к государыне...

– Граф! – возмутился Петр, не намереваясь терпеть оскорбления, и осекся.

Лонжерон вдруг изменился: измученное лицо его стало уверенно-хищным, и он мягко, по-охотничьи сделал шаг навстречу.

Петр отступил к стене. Со всей яркостью вспомнилась хижина кровожадной ведьмы в лесу у Медных гор и обезумевший от голода, потерявший человеческий облик Лонжерон. Даже посаженный на цепь и не представляющий опасности он был страшен, сейчас же...

– Граф, – начал Петр, выставив предупреждающе руку. – Постойте...

Лонжерон вряд ли расслышал. Глаза его, и так алые, вспыхнули поистине адским светом, а уже в следующую секунду он стоял напротив, железно стискивая ворот Петровой рубашки. Сила в нем чувствовалась чудовищная – так же могло бы ощущаться объятие разъяренного медведя.

Было ли на всем свете хоть что-то, способное в эту минуту остановить оголодавшего кровопийцу, жертва которого стояла перед самым носом, под самой пастью? Лихорадочно соображая, Петр метнулся глазами по комнате и вдруг понял: было.

– Неужели вы хотите убить меня так бесславно, граф? – Он поднял запястье с горящим на коже знаком и кивнул в сторону стола, где лежал чемоданчик с пистолетами. – Разве не вы связали меня дуэлью? Не вы ли говорили, что рано или поздно нам придется стреляться? Неужели вы променяете это на то, чтобы просто... набить желудок?

Налитые кровью глаза Лонжерона расширились. Еще мгновение он продолжал голодно щериться, а потом лицо его исказилось. Отшатнувшись, словно от пощечины, он отдернул руки, по-звериному фыркнул. А в следующий миг – перемахнул через подоконник, оставляя позади и перевернутую вверх дном комнату, и ошеломленного Петра, и ящик с дуэльными пистолетами.

Вглядываясь в сомкнувшуюся за ним темноту, Петр длинно выдохнул. И только теперь увидел, как Ягина ставит на место гипсовый бюст рогатого лешего, которым, очевидно, уже замахивалась для удара. На лице ее застыло выражение ледяной решимости – даже веснушки побледнели.

– Это произвело бы нужный эффект? – уточнил Петр, указывая на орудие атаки.

Ягина повела плечом.

– Одно из двух: либо привело бы ненадолго в чувство, либо разъярило бы еще сильнее. Укрощение изголодавшего вурдалака – не самая точная наука.

Ну и темперамент! Петр хмыкнул. Прежде этакая флибустьерская манера казалась ему скандальной, сейчас же невозможно было представить лучшего компаньона и проводника в потустороннем мире.

– Благодарю вас, Ягина Ивановна, – сказал Петр с чувством. – Теперь я понимаю, отчего Сашка восторгалась вами – вы... вы находчивы и бесстрашны. Вы ведь рисковали не меньше моего. В вас и в самом деле течет живая кровь?

Ягина, кажется, удивилась искренности его тона.

– Все женщины в нашей семье наполовину живые, – сказала она несколько теплее.

– Это значит, ваш отец...

– Он мне неизвестен. Каждый раз, когда я заговаривала об этом, гран-мама говорила, что из его черепа получился премилый абажур, по сей день освещающий будуар матери, но правда это или шутка – мне так и неизвестно. – Улыбнувшись сухой, невеселой улыбкой, она подхватила несессер и прижала его к груди. – Ну вот что, князь. Наш уговор с вами был попасть во дворец и пробудить императрицу. Но кто же мог предсказать, что все так усложнится? У меня нет выбора, кроме как отправляться на поиски государыни, что же до вас... я не хочу держать вас пленником неосторожно данного слова. Путешествовать в Потусторонней России для вас сейчас слишком опасно, пойдемте, я найду способ вернуть вас и Сашу домой...

– Ягина Ивановна, ни слова более, умоляю, сжальтесь надо мной! – прервал ее Петр. – Вы, кажется, считаете меня не просто черствым человеком, так еще и трусом – и это выше моих сил! Прошу, дайте мне исправить сие неблагоприятное впечатление. – Он выпрямился, заправил за ворот сбившийся от хватки Лонжерона платок. – Присоединиться к вашим поискам – мой долг перед вами, перед вашей государыней, перед всей Потусторонней Россией, и я не отступлюсь.

Ягина посмотрела на него и протянула руку – по-английски, для пожатия.

– Значит, я все же не ошиблась в вас. В таком случае отправляемся в путь вместе. – Мягко сжав его ладонь, она добавила с надеждой: – Я думаю, что знаю, где граф мог спрятать государыню. Доступа к вратам в дворцовом пруду у нас нет, но мы сможем добраться на Делире.

Воодушевление ее передалось и Петру.

– Тогда не будем терять времени.

Он решительно шагнул к выходу из комнаты – и в этот момент тайная дверь взорвалась, разбрызгивая щепки ему в лицо. В ушах густо зазвенело, в глазах запылали искры. Его отбросило, ударило затылком о что-то деревянное.

– Ягина Ив...на! – крикнул он и закашлялся от плотного горячего дыма.

С усилием поднявшись на колени, он слепо зашарил по столешнице. Где же... где же этот чертов ящик с пистолетами... Он должен быть рядом с бюстом рогатого лешего... Вот, кажется, что-то нащупал. Оно? Нет... что это? Гладкое, холодное, покрытое выпуклыми узорами... Петр отдернул руку, вспомнив предостережение Ягины: «Шкатулки чрезвычайно хрупки и имеют огромную ценность, и их ни в коем случае нельзя тревожить, князь, вы слышите?» – но поздно. Хрустальная крышечка от его прикосновения дрогнула, щелкнула, звонко откинулась...

Все вокруг залило снежно-белым, а спину пробило морозом, словно он с размаху угодил в сугроб. Звуки борьбы, волчье рявканье, горечь пороха – все исчезло. Петр то ли летел, то ли падал. Он взбрыкнул, дернул руками, стараясь удержать равновесие, но колени подогнулись. Ветер хищно взвыл в лицо и сбил с ног, со всего размаха опрокидывая во что-то мертвое, сырое.

– Ягина! – крикнул Петр, захлебываясь, погружаясь в ледяное молоко все безвозвратнее. – Ягина!

Ему никто не ответил.

Глава 7

Лиховской бастион

Все тюрьмы похожи, хоть в кощеевых казематах, хоть в бастионе императрицы: стылость, пыльная темень, крысиный писк и запах усталых, немытых, потерявших всяческую надежду тел – одинаковый, что у живых, что у потусторонних.

Когда огонь вокруг утих, Александра открыла глаза и некоторое время вглядывалась в темноту. Куда это они угодили? Крошечная комната с каменным полом, железной кроватью и полукруглым оконцем под самым потолком не могла быть ничем иным, как тюремной камерой. На мгновение в груди вспыхнула надежда: а если Константин именно здесь? Неужели будет так просто?

Но нет, комната, разумеется, оказалась пустой. Пожалуй, оно и к лучшему: у дверей самого важного узника наверняка стояла охрана. Здесь же, кажется, снаружи было пусто. По крайней мере, никто не ломился, не вопил: «Стража!», а значит, можно в спокойствии оглядеться.

Постойте, в спокойствии ли?!

Похолодев, Александра подскочила, обернулась к оконцу и только тогда облегченно выдохнула. Темнота была глубокой, лунной, без намека на рассвет. Значит, успела. Значит, у Константина есть время.

Уверившись в его безопасности, Александра смогла наконец прислушаться к себе, а точнее, к тому, что не давало покоя с первого глотка мертвой воды, ведь с той самой минуты под воротником доломана нещадно скреблось и чесалось, словно от комариных укусов. Только виноваты здесь были не кровососы, а то, о чем Александра предпочла забыть в момент возвращения домой, а сейчас вот пришлось вспомнить. Живот от этого воспоминания прихватило холодом. Сняв перчатку, она ослабила ворот и погладила кончиками пальцев шею – так и есть, там, под челюстью, ярко проступили жабры – тонкие и мягкие, словно кисейные оборки. «Временно, это временно, – сказала она себе. – Ерунда. Стоит вернуться – все сгладится до едва заметных шрамов, как и прежде». Убедив себя подобными мыслями, она сдвинула ремешок кивера, чтобы не тер больное, и пригладила под ним кожу. Одернула мундир, поправила пояс с саблей.

Рядом закряхтели, зашаркали, и Александра обернулась. Яга Францевна, растрепанная, сгорбленная, хваталась за шаль и тяжело, с присвистом, дышала. Похоже, заслонка основательно ее опустошила.

– Как вы, уважаемая? – Александра подошла и заботливо взяла ее руку. Тонкая, чуть влажная, она напоминала куриную лапку, только что вынутую из супа.

Яна Францевна не ответила, но глаза ее под полуприкрытыми веками затлели мутно-черным.

– Зверь! – простонала она, тыча костлявым пальцем высоко на стену.

Сердце едва не выпрыгнуло из груди.

– Зверь?! – Александра затравленно обернулась. И тут же стальные пальцы ухватили за ухо, вывернули так, что слезы брызнули из глаз.

– Зверь белой сме-е-ерти! Словно дитя, сосущее мать, он сосет мировую боль, могущество его крепнет... Очи его – пыль рассеянных душ, зубы его – застывшее время-а-а...

– Да отпусти ты! – взвыла Александра. Нащупав слуховой рожок, болтающийся на цепочке, она сунула его на место, вырвалась и отскочила подальше. – Ведьма!

В ответ на это рядом зашипели. Баюн, усевшись напротив, раздраженно бил хвостом по полу и смотрел с мрачным укором.

– Ну прости, – Александра потерла горящее ухо. – В сердцах.

Под каблук ей что-то подвернулось, едва не опрокинув навзничь. Оказалось – та самая кочерга, умеющая открывать заслонки между мирами. Рассудив, что подобное не может не пригодиться, Александра сунула железку за пояс.

Пока она переводила дух, Яга Францевна затихла, а потом вдруг затряслась.

– Ягинушка-а-а, – заскулила она, жамкая птичьими пальцами края шали. В лице ее появилась прежняя детская беспомощность – кажется, можно было приблизиться без страха за уши.

– Вы бы присели, уважаемая, – Александра осторожно направила ее к кровати. – Вот сюда, на матрас извольте. Вам удобно? – Увидев испуг в выцветших глазах, она поспешила заверить: – Мы совсем скоро свидимся с Ягиной, обещаю.

– Вы, сударь, знакомы с Ягинушкой?

– Мы с ней друзья.

– Друзья, – закивала Яга Францевна, теплея. Подняв голову, она недоуменно оглядела каменные стены. – Где же это мы?

Как объяснить ей, чтобы не напугать сильнее?

– Мы пришли за царевичем Константином, – сказала Александра мягко.

– Коко? Неужели? – Лицо Яги Францевны немедленно просветлело, морщины в уголках глаз подсобрались в улыбке. – Мой милый Коко... Он, сударь, такой чудесный мальчик! – Белые звериные зубы ее показались из-под истончившейся губы. – Знаете, какой он?

Переживая за каждую потраченную минуту, Александра все же не смогла отказать в разговоре – старушке явно не терпелось поделиться. Да и по правде, от одного имени Константина внутри все взволновалось, требуя остаться.

– Какой он?

Яга Францевна потерла пальцы.

– А вот слушайте. На именинном бале – им с Бориской по десять, кажется, было? – да-да, Грибоедов еще только стал лесным фельдмаршалом, а Нежитская пала от лихого заклинания... или это было годом позже?.. впрочем, неважно – так вот, на том именинном бале Коко позвал меня танцевать. Я ему: «Что же ты, душа моя, найди себе получше пару – сколько здесь девочек, одна другой краше, и Дина из бесовских, и Танюша из Медной горы». А он мне: «Вы для меня, гран-мама, краше всех!» – Схлопнув ладони у груди, Яга Францевна хрустко, по-старчески рассмеялась. – Краше всех, верите! Это я-то краше? – От улыбки поредевшие брови ее поднялись, а крючковатый нос еще сильнее навис над губами. – Бориска над ним, конечно, измывался – а ему как с гуся вода, ни на кого, кроме меня, не смотрит. Так и протанцевал со мной, со старухой, весь вечер, – она снова выдохнула смехом. А потом опустила руки, сложила одну в другую, согревая. – «Краше всех», верите?.. и ведь смотрит так, что веришь...

Чувствуя неясную стесненность в груди, Александра поднялась.

Баюн, дождавшись, чтобы хозяйка успокоилась, запрыгнул ей на колени. Прижал уши, когда иссохшая ладонь пригладила слежавшийся мех на макушке.

– Так что там Коко? – Яга Францевна подняла рассеянный взгляд. – Он здесь?

– Здесь, – подтвердила Александра. – Я скоро приведу его, Яга Францевна, и вы убедитесь своими глазами.

– Вот и хорошо, вот и ладно. А вы пока, сударь, прикажите Марьке принести мой кофий...

Лучше было согласиться.

– Обязательно прикажу, – сказала Александра. – Обождите здесь, Яга Францевна, отдохните.

Она успокоилась, лишь уверившись, что и Яга Францевна, и кот в безопасности, и тогда направилась к двери. Остановилась у дубовой створки, прислушалась. Снаружи царила мертвая тишина – ни шагов, ни приказов, ни перестуков. Но стоило ей двинуться к выходу, как в ушах захрипело. Резануло так, что голова загудела, а колени подкосились. Объятая страхом, Александра выхватила саблю и закружилась на месте. Что это? Что за чудовищный призрак? И где он прячется, ничего же не видно!..

Внезапно в этом безумном зверином реве она, к своему удивлению, различила знакомый голос. «Санд...ра!.. Санд-р-р-ра!..» – выло гулкое эхо.

Петро?! В душе поднялся вихрь.

«Петро! Петро, это ты?» – попробовала отозваться Александра, зажмурившись. Направляя мысли ответно, она изо всех сил прислушивалась, пока в сбивчивом, исступленном бормотании не разобрала еще одно слово. «Темляк!.. Темля-я-як!..» – повторял тот, кто нахально и без спроса проник в ее уши.

Темляк? Александра глянула на эфес сабли. Белый витой шнур с кисточкой болтался там, напоминая о сражениях, в которых оружие верно крепилось им к запястью, об отце, подарившем его в далеком детстве, а еще о рассказах Петра – о том, как приметный гусарский знак, снятый на память о погибшей сестре, спас его и от бесовской княжны, и от безумной колодезной ведьмы, и от самой потусторонней императрицы. Всякий, кто пытался навредить, отступал, обжигаясь о таинственную защиту. Откуда в ней подобная сила? Кто вложил ее и с каким намерением? Александра не могла знать. Она знала одно: лишняя помощь в тюремном бастионе ей не помешает.

«Темляк! – восторженно подумала она как могла громче, и сняв петлю с эфеса, обмотала ее вокруг запястья. – Темляк! Я слышу, Петро! Я помню!» Стоило ей сказать это, как в голове все стихло, наступил штиль после оглушающего девятого вала.

Что ж, теперь, с темляком в руке и далекой, но все же ощутимой поддержкой брата бояться и вовсе нечего. Решительно шагнув к двери, Александра налегла на тяжелую дубовую створку: вряд ли пустые камеры запирались. Так и есть. Дверь бесшумно отворилась.

Коротко обернувшись и убедившись, что Яга Францевна успокоилась и задремала, Александра выступила в коридор. Здесь было так же тихо и темно, разве что вдали, в самом конце, теплился кружок масляной лампы. Вдоль стены виднелись другие двери, все запертые железными навесными замками. Поначалу Александра испугалась не найти среди стольких камер нужную, но увидев в дверях квадратные щитки, открывавшиеся для передачи еды, успокоилась: через них-то она и отыщет Константина.

Константин! Внутри все радостно вздрогнуло, губы сами выдохнули имя.

Константин...

Сны, приходившие к Александре длинными ночами, пока заживала рана, часто являли его – то холодного, как при первой встрече в подземелье, то с теплой улыбкой, как в доме смотрителя, то полного чувства – как на болотном балу, когда он клялся ей в дружбе, умолял стать ему братом и обещал взять с собой в потустороннюю столицу. Среди всех этих памятных картин он лишь однажды приснился ей другой – растерянный и ошеломленный, раздавленный открывшейся правдой о природе Александры – но она сразу проснулась, а потом всю ночь ворочалась, сгорая от жаркого, постыдного чувства предательства и обмана.

Теперь же от одной мысли, что она вот-вот увидит его – не во сне, а наяву – увидит блестящие глаза и искреннюю короткую улыбку, почувствует на себе добрый подслеповатый взгляд... сердце трепыхалось, не унимаясь ни от мертвой воды, ни даже от гнетущей мрачности казематов.

Не в силах более держаться, Александра заторопилась по коридору – благо пол, устланный протоптанным ковром, скрадывал стук гусарских каблуков, а темнота скрывала мелькание серебряных шнуров и эполет.

Добравшись до ближайшей двери, она осторожно сдвинула крючок деревянного щитка на оконце и заглянула внутрь. Там ли Константин? В тусклом свете единственной лампы не показалось ни единого движения, в тишине не раздалось ни звука.

– Ваше высочество? – тихонько позвала она. – Константин, вы здесь?

В камере заскреблись где-то снизу, кажется, под самой дверью.

– Помогите... – шепнул кто-то еле слышно.

У Александры стиснулось сердце.

– Константин! – шепнула она чуть громче. – Константин, это вы? Это я, Саша!

Отчего же никого не видно? Надеясь разглядеть говорившего, Александра отворила щиток сильнее и, приподнявшись на цыпочки, сунулась внутрь самым носом.

Сухо щелкнули кости, железно звякнули цепи, и из темноты ей навстречу что-то стрельнуло. Воздух немедленно застопорился в горле. Костлявая рука сжала шею и дернула с такой силой, что лоб ударился в дубовую дверь и тело обмякло. Мышцы ниже плеч будто обрубили.

Запахло знакомой кощеевской гнилью – а ведь Александра, вернувшись, так долго старалась вымыть ее из волос, вычистить из кожи, вымести из кошмаров – сейчас же все мгновенно вернулось. Сквозь искры под веками она видела горящие глаза и проеденные мокрицами щеки. Нужно было немедленно достать саблю, обрубить вражескую конечность, но ослабевшие пальцы даже не могли сжать эфес. Александра лишь потянулась к чужой руке. Зачем – она и сама не знала, ослабить такие клещи бы не получилось. И все же она потянулась – и стоило коснуться куска рваной плоти, как хватка разжалась. Тот, в камере, клацнул челюстью и гулко, мешком с костями, повалился на пол. Сжался и заскулил тонко, несчастной побитой собакой.

Александра торопливо захлопнула щиток на оконце, отпрянула к стене и только тогда хрипло, сквозь боль вдохнула. Обтерла мокрые щеки, а потом с благодарностью посмотрела на обернутый вокруг запястья темляк. Прижала веревку к губам. Вот же, и вправду защита, словно намеренно придуманная для такой блажной хозяйки. Спасибо, Петро, что напомнил – иначе приключение твоей безрассудной сестры закончилось бы, так и не успев как следует начаться.

И все же, с темляком или нет, надо быть осторожнее. Забыла, где оказалась? Потусторонний мир – не клеверовая лужайка, вспомни мертвую армию Марьи Моровны, вспомни злобных русалок царевича Бориса, вспомни соловьев, огненную реку, многоглавого змея!

Поправив темляк, Александра отправилась дальше по коридору. На этот раз она приотворяла окошки со всей осторожностью, молча вглядывалась в тусклые внутренности тюремных комнат и, убедившись, что Константина там нет, двигалась дальше.

Камеры были заняты через одну – и кого там только не нашлось! И скелеты, и ожившие мертвецы, и существа совсем неясной природы. За одной дверью оказался огромный крестьянский мужик, покрытый волосами почти до звериности. Он лежал на кровати, спиной к дверям, и сначала Александра приняла его за медведя, только спустя мгновение разглядев черные от грязи, но вполне человеческие ступни, по-детски подвернутые одна под другую. За следующей вышагивал весьма благородного вида усатый господин с военной выправкой, и несмотря на бесформенную тюремную робу, казалось, он скорее осматривает на параде армию, нежели мечется от стены к стене в крошечной тюремной каморке. За дверью дальше содержалось и вовсе странное существо, щетинистое и многоногое; крупная кабанья морда его намертво закрывалась железными прутьями, на которых висел замок, а с оттопыренных губ то и дело срывались густые черные капли. Передернувшись, Александра поторопилась к другому оконцу – и увидела женщину потрясающей красоты. Она сидела на стуле и что-то печально напевала. Пальцы ее беспрестанно шевелились, а из-под них блестела ниточка кудели. Ниже и ниже бежала нитка, пока не падала на пол, на ворох такой же пышной пряжи. Приглядевшись, Александра поняла, что прядет она не нитку, а собственные волосы.

С трудом оторвавшись, Александра прикрыла оконце и двинулась дальше. А заглянув за следующую дверь, и думать забыла о красавице. Потому что там, в следующей камере, сидела девочка. Худющая, болезненная, с костлявыми плечиками, она нахохлилась воробушком на кровати и смотрела в пол, совсем занавесив лицо темными немытыми волосами. Да за что же кроху такую!

Захотелось утешить несчастную, помочь, приголубить. Александра сунула нос в окошко, открыла рот, чтобы окликнуть – и вдруг замерла. Ее плеча настойчиво коснулись.

Душа ушла в пятки, Александра стремительно крутанулась.

Огромный надзиратель возвышался над ней, словно часовая башня. На плечах у него темнел зеленый мундир, голову прикрывала широкая фуражка, а ноги были вдеты во флисовые тапочки. Потустороннюю сущность выдавали удивительно синие, мерцающие в темноте глаза и снежная растительность, торчащая над губой, вокруг ушей и в особенности густо – на подбородке.

– Кто таков? – спросил он гортанно.

– Корнет Быстров! – отчеканила Александра, вытягиваясь во фрунт. – По личному распоряжению... – как же там Ягина говорила?.. – фельдмаршала Грибоедова.

Она ожидала чего угодно – что надзиратель немедленно раскусит ее нехитрый обман и заключит под стражу, а то и придушит, как недавний скелет, а если и поверит, то возмутится и велит убираться подобру-поздорову. Чего она никак не ожидала, так это усталого, досадливого выражения, какое частенько увидишь на лице солдата, отстоявшего караул и получившего известие о том, что положенной смены ему не будет.

– Опять? – зевнул он. – Уж скоро казнь, а все не оставите в покое? Сколько можно водой мучить? Ну идем, что ли, Быстров... – Он отправился дальше по коридору. – Быстров? – переспросил он, вдруг задумавшись, и глянул на нее из-под инеистых бровей. – Ты что же, не девица?

Под хмурым, но в целом не гневным взглядом, Александра стушевалась.

– Зачем сразу девица, – сказала она, чувствуя, как краска заливает щеки. – Просто... безус...

– Безус, значит, – хмыкнул надзиратель. – Ну не обессудь, у меня, видишь ли, дочка в гусарах, не старше тебя, флейтщица при полке, вот я и...

Они прошли еще немного. Надзиратель снова искоса глянул.

– А ты чего ж штабной? Неужто бумажки перекладывать жаждешь больше славы? Моя Настенька с детства о подвигах мечтала, молодым это, знаешь ли, пристало. А в тебе вон и пружина в шаге, и искра в глазах – променяешь на медальки?

Щеки зажглись сильнее, Александра опустила взгляд.

– Служба есть служба, сударь, – сказала она с обидой – сама того не желая.

– И то правда... – Проходя мимо стола, надзиратель подхватил лампу. – Ну, давай, что ли, Быстров, – присовокупил он и неопределенно взмахнул рукой.

Александра запаниковала. На что он указывал – на штык у стены? на бочку с водой? на приемный стол с табуретом и раскрытой папкой?

– Только имей в виду, – сказал надзиратель, вынимая из ящика стола тяжелый пистолет и засовывая его за пояс. – Пить он все равно не будет. Ваши уж что только не пробовали – и долгом стращали, и на благородство давили, и едой подкупали. Не пьет, хоть тресни. Как ни хочется фельдмаршалу показательной казни, а придется расправляться со скелетом.

Сердце Александры сжалось. Неужели Константин сдался? Сидит там, в заключении, и ждет расправы? Одинокий, безвинный, отчаявшийся? Нет, нет, это несправедливо, следует немедля освободить его, показать, что у него остались друзья, что нельзя терять надежду!

Заметив ее волнение, надзиратель истолковал его по-своему.

– Что ж ты, Быстров, – спросил он со вздохом, – впервые?

– Впервые, – охрипшим голосом подтвердила Александра.

– Ничего, привыкнешь. Научишься не раздумывать, кто виноват, а кто нет; раз отправили в клетку – значит, заслужил, наверху лучше знают...

Он подошел к столу, туда, где рядом с дымящейся чашкой чая лежала раскрытая папка. Приглядевшись, Александра вдруг узнала и голубую обложку, и угловатый почерк, и заголовок, на котором было открыто: «Слепое повиновение древней силе может быть основано только на страхе, опыт всех потусторонних народов доказывает – самодержавие и единовластие губительно и для правителей, и для обществ...»

Она подняла взгляд на надзирателя.

– Вы что же, думаете, царевич невиновен? – с надеждой шепнула она.

Надзиратель насупился, глянул искоса на голубую папку и резко захлопнул ее.

– Думать мне не положено, господин адъютант. И тебе не советую. – Махнув теперь в сторону бочки, он буркнул: – Ну так что, Быстров, мне за тебя спину рвать?

Александра поняла, что от нее требуется. Подхватив у стола ведро, она погрузила его в бочку, наполнила до краев и выпрямилась.

– Ведите, господин надзиратель.

Надзиратель прошагал дальше, в темноту коридора, до самой последней двери. Остановившись напротив, он открыл деревянный щиток и глянул в оконце.

– Запомни, Быстров, – обернувшись, он окинул Александру тяжелым взглядом. – Внутри вести себя тихо, близко не подходить, рта не раскрывать. Стоит ему разозлиться, тронуть тебя хоть мизинцем – и ты в пепел, знаешь?

Стискивая скользкую ручку тяжеленного ведра, Александра решительно кивнула.

– До чего ж ты на Настеньку мою похож, – пробормотал надзиратель с усмешкой. – Разве что черноглаз...

Толстый ключ беззвучно повернулся, дверь отворилась. Выдернув пистолет из-за пояса, надзиратель шагнул внутрь и остановился. Кивнул: мол, давай.

Александра зашла следом.

Она уже представляла, что увидит, и все же едва сдержала жалостливый стон. Бедный, бедный Константин! Он и в самом деле был истощен – щеки ввалились, руки исхудали. Прикованный к стене кандалами, обездвиженный и ослепленный повязкой, он смотрелся истерзанным Прометеем, наказанным за благородство. Он был бос, но в штанах и изорванной батистовой рубашке – кажется, его схватили прямо на балу. И все же тяжелее худобы или ссадин было видеть то, что он, потеряв всякую надежду, смиренно повесил голову. Даже не вздрогнул при шагах, не вскинулся на вошедших.

Как же подать ему знак? Как известить, что он не один, что помощь уже здесь и скоро он будет свободен?

Александра оглянулась на надзирателя – тот стоял, направляя пистолет Константину в голову. Увидев ее замешательство, он дернул подбородком: «Действуй», но когда она попробовала шагнуть ближе, остановил и указал глазами на пол: «Отсюда».

Александра подняла ведро и, размахнувшись, выплеснула содержимое в сторону Константина. Он на мгновение дернулся, качнул головой, но тут же снова безвольно повис на железных кольцах. Позволил воде струиться по волосам и лицу, не пытаясь поймать ни капли.

Надзиратель пожал плечами, мол, говорил же, и кивнул в сторону двери. А Александра все стояла, сжимая ручку ведра, и не находила сил бросить Константина в таком виде. Нельзя, невозможно уйти и не намекнуть, что она рядом! Но ведь ей запретили говорить, а у него на глазах повязка. Помочь тут мог только счастливый случай.

Счастливый случай оказался крошечным и мохнатым, он с пронзительным писком сорвался с решетчатого окошка и отважно метнулся в лицо. Тугие крылья хлопнули так внезапно, что неподобающий визг вырвался сам, без спроса. Александра отшатнулась. Грохнул выстрел.

Душа ушла в пятки – неужели убит?! Александра судорожно оглядела Константина, после вскинула взгляд под потолок, где в самую решетку снова вжался крошечный мохнатый комочек. Кажется, оба были невредимы.

– Проклятье, промазал, – чертыхнулся надзиратель. И обернулся к Александре: – Щенок, мыши испугался.

– Летучей, – пояснила она в свое оправдание. – Я их, знаете ли, с детства...

– А ну пшел! – надзиратель вскинул пистолет, теряя терпение. – Вон! Вон отсюда!

Он зря торопился. Стоило Александре заговорить, как цепи звякнули. Ослепленный пленник встрепенулся, вскинул голову. Невидящим взглядом он уставился точно туда, где она стояла. А потом осторожно слизнул капли воды с иссушенных губ.

– Вон, вон! – опасливо оглядываясь, повторял надзиратель, выталкивая Александру наружу.

Обернулся он, только когда дверь закрылась и ключ провернулся в замке. Подняв повыше лампу, он вгляделся в Александру – и в лице его выразилось сомнение.

– Иди-ка ты подобру-поздорову, Быстров, – сказал он, вырывая у нее пустое ведро. – Доложи фельдмаршалу, что цареубийца к казни готов и что охраняем мы его исправно.

Судя по напряженному тону, доверие его и в самом деле было на исходе. Так что, отдав честь и звякнув шпорами, Александра заторопилась к выходу.

Мысли суматошно, сумбурно крутились. Что ж, она теперь знает камеру Константина, и он услышал ее голос, дело за малым: придумать, как вызволить его. Но что бы такое придумать, чтоб не навредить усатому надзирателю? Отчего-то не хотелось пускать в ход темляк – и не только потому, что ледяной страж был выше на две головы и вдвое шире. Отеческий взгляд и дочка, флейтщица Настенька, никак не давали покоя.

Рассуждая сама с собой, Александра шла все дальше по коридору. Поначалу свет лампы следовал за ней неотступно, но вот наконец замер. Переметнулся в сторону, ближе к приемному столу. Кажется, надзиратель убедился, что подозрительный гость отправился восвояси, и вернулся к своим делам. Теперь нужно лишь незаметно скользнуть в камеру с Ягой Францевной и спланировать дерзкий побег из Лиховского бастиона.

Александра бесшумно повернулась к нужной двери, как вдруг та отворилась сама.

– Марька, негодница, да принесешь ты или нет мой кофий? – раздался треснувший голос Яги Францевны. А там в коридор выплыла и вся грузная старушечья фигура в слоях шали.

– Эт-то еще что?! – оторопело крикнул надзиратель. Вскочив с места, он бросился навстречу, попутно вынимая из ножен саблю. – Охрана!

Не зная, что сделать, Александра кинулась навстречу, преградила ему путь.

– Господин надзиратель, отпустите! – крикнула она, выставляя вперед руки. – Умоляю!

– Да ты предатель, Быстров? – зарычал надзиратель, надвигаясь. – Так я и знал, что что-то тут нечисто. Вот, значит, как, хочешь выпустить на свободу убийцу?

– Царевич невиновен! – взмолилась Александра, отступая на шаг. – Если его казнят, это будет высшая несправедливость. Вы читали его записи, вы видели, он не мог замышлять плохого, да и кому – государыне! Он бы никогда...

– Начальник конвоя сам видел, как он вонзал иглу ей в сердце!

– Ложь! Клевета! Вы знаете, что это неправда! Послушайте, господин надзиратель, позвольте мне спасти его. Сделаем вид, что его отбили – свяжем вас, ну... сделаем пару ссадин... вам поверят!

Она все говорила, а пальцы в это время сжимались вокруг темляка. Как ни противно совести было мучить надзирателя, спасти Константина казалось важнее.

Надзиратель на это вскинул саблю.

– Мне приказ дан! – рявкнул он, и снежные усы его задрожали. – Хочешь, чтобы я мундиру изменил?

– Тот, кто отдал такой приказ, и есть изменник! Хочет уничтожить союзников государыни, избавиться от тех, кто ей верен. Умилостивитесь! Отпустите нас, отпустите!

Надзиратель шагнул ближе, встал вплотную.

– Отойди, Быстров, – сказал он сквозь зубы, глядя ей в глаза, стискивая саблю, дергая усом вправо и влево.

Александра вскинула темляк, чтобы ударить, и сейчас же рука ее опала, не слушаясь, а колени подогнулись. Темляк безвольно шмякнулся на пол. Александра отступила, ожидая удара саблей, но клинок не сверкнул и боль не пришла: надзиратель так же, как и она, замер, опустив руки, и вдруг... зевнул. И сейчас же Александра поняла, что и сама с трудом сдерживает челюсти. Не в силах сдвинуться с места, она моргала, покачиваясь и едва удерживаясь за стену, и с удивлением слушала странные баюкающие звуки – не что иное, как кошачье мяуканье. Снова и снова, пение становилось громче и раскатистее, заполняло коридор, набухая, словно тесто, утяжеляя веки, оседая медом на ресницах. Противиться было невозможно. Мир вокруг размылся, вместо надзирателя и его сабли перед глазами поплыли пятна. Александра зажмурилась – и мягко опустилась на пол. И сейчас же на нее сверху, словно клавикорды, упало жесткое, громоздкое тело. Сначала показалось, мертвое. Но нет. Оно вдруг залихватски захрапело.

Мяуканье оборвалось, и сон мгновенно выветрился, в голове просветлело. Отвернувшись от ледяного сопения и колючих усов, Александра стала обшаривать зеленый мундир, пока не нащупала связку ключей. Наконец-то. Теперь ничто не встанет между ней и Константином.

Высвободившись из-под тяжести, она вскочила, бросила на ходу благодарности Яге Францевне и Баюну за волшебное спасение и устремилась к заветной камере. Опомнившись, бегом вернулась к столу, схватила голубую папку и, сунув ее за пазуху, кинулась обратно. У самой двери она вновь обозвала себя растяпой и метнулась к посту надзирателя. На этот раз она подхватила ведро и окунула в бочку. Вода забулькала, набираясь, – долго! как же мучительно долго! – Александра едва дождалась. Сердце горело.

Стараясь теперь идти ровно, но все одно расплескивая от волнения воду, она добралась до нужной двери. Повернула ключ в замке и навалилась на створку.

– Саша! – услышала она, стоило ей шагнуть внутрь.

– Константин!

Бухнув ведро на пол у самых его ног, Александра зачерпнула воды и подставила руки, но Константин замотал головой.

– Снимите, – сказал он хрипло. – Снимите, я хочу видеть вас.

Узел на затылке оказался путаным, крепким, пришлось повозиться. Но вот наконец повязка спала, и Константин затряс головой, болезненно щурясь. Глаза его слезились, веки казались воспаленными, ресницы слиплись. И все же когда он поднял взгляд, лицо его озарилось таким внутренним светом, что Александра едва не расплакалась.

– Пейте, пейте, – она снова поднесла ладони к его рту. – Вам нужно набраться сил для побега.

– Для побега... – ошеломленно проговорил Константин, будто впервые осознав, что означает присутствие Александры. Еще раз взглянув ей в глаза, он приник губами к воде. Выпил одну порцию, другую, и щеки его, все еще впалые, порозовели.

Александра торопливо обтерла мокрые ладони.

– Постойте, я освобожу вас.

Пришлось перебрать всю связку, пока небольшой ключ с крестовой бородкой не разомкнул оковы. Константин зашатался, ненадолго теряя равновесие. Удерживаясь за стену, он сделал пару шагов, разминаясь, будто вспоминая, каково это, использовать собственные ноги, и обернулся.

– Саша... – начал он, но от избытка чувств так и не смог отыскать слова и только проговорил снова: – Саша...

– Сначала пейте, – сказала Александра, придвигая ведро. – Никаких разговоров прежде, чем вы восстановите силу.

Послушно кивнув, Константин опустился на колени. Приняв из ее рук воду, он принялся жадно пить. Блестящие капли сбегали, увлажняя рубашку, и на глазах тело его излечивалось, наполнялось силой: исчезали отметины от оков, разглаживались ссадины, крепли руки. В порванном воротнике стало видно, как на шее, под посветлевшей молодой кожей, снова бьется бойкая голубая жилка. Александра все смотрела, не в силах оторваться, на эти изменения, и взгляд ее, истомленный разлукой, жадно впитывал памятные черты: зеленые с серым глаза, отросшие темные волосы, длинные худые пальцы. В жизни ее было немало расставаний, но отчего-то именно с Константином и тоска вдали, и радость встречи ощущались острее. Разглядывая милый образ, чтобы точнее вспоминать, когда они неизбежно распрощаются снова, она замечала новые и новые штрихи – они сами требовали ее внимания. «Посмотри на меня!» – уговаривал намокший черный локон у самого уха. «Полюбуйся на меня!» – упрашивала задумчивая морщинка над правой бровью. «Запомни нас!» – велели, выглядывая из прорванного батиста звезды-родинки на белой ключице. И Александра послушно смотрела, любовалась, запоминала – до тех пор, пока тонкие пальцы, удерживающие ведро, не приказали: «Коснись нас!»

Устрашившись этой непозволительной, заставшей врасплох мысли, Александра поспешно отвела взгляд.

Выпив все до последней капли, Константин отставил ведро, обтер остатками кружевной манжеты губы и посмотрел на нее. Глаза его блестели.

– Я все еще не могу поверить, что вы здесь. – Он улыбнулся, не сдержавшись, взял ее руку – но тут же отдернул пальцы. В лице его отразился ужас. – Вы холодны! – воскликнул он, глядя на ее перчатку. – Неужели...

– Это мертвая вода, – заверила его Александра. – Ягина дала мне выпить, чтобы сойти здесь за своего и не вызвать подозрений.

– Ягина... Ну конечно, конечно, мне следовало догадаться, – пробормотал он, все не спуская с Александры взгляда. Вновь взяв ее руку, крепко сжал ладонями, будто удостоверяясь, что она не исчезнет. – Неужели вы и правда вернулись? Зачем?

– Зачем еще? Чтобы спасти вас! Стоило мне услышать, что вам грозит смертная казнь, я немедленно бросилась на помощь...

– «Бросилась»... – зачарованно повторил Константин, и Александра только сейчас поняла: он впервые смотрит на нее, зная, кто она на самом деле.

Вся кровь прилила к щекам Александры, даже в глазах потемнело. С опаской она всмотрелась Константину в лицо – не держит ли он зла за обман – и с облегчением убедилась: нет, в его взгляде нет обиды. Напротив, он смотрел с восхищением, жадно, будто не мог наглядеться. Вновь то неведомое, странное чувство, от которого горит за воротником и распирает в груди, овладело Александрой, и вновь она оробела. Как же просто было прятаться за мундир, быть другом и братом, и как же мучительно теперь все усложнилось.

– Я смутил вас? Простите, Саша, простите... И чем только я заслужил вашу дружбу... вашу... вашу...

Александре отчаянно хотелось ответить на это проявление чувств, она сжала его руку – и тут же отдернулась. Охнула.

– Вы меня укололи...

– Я?.. – начал Константин растерянно, оглядывая руку, и немедленно замолчал.

В таком же молчании оба они глядели на кольцо на его пальце. Тонкий золотой обруч, увенчанный крупным кристаллом – прозрачным, но с небольшой туманностью внутри, словно куском льдины. Он не казался острым, но уколол даже сквозь перчатку. Александра растерянно потерла красное пятнышко на тканой подушечке пальца.

Отстранившись, Константин прочистил горло.

– Известно ли вам о состоянии ее величества? – спросил он, поднимаясь.

– Все еще в мертвом сне, я полагаю, – ответила Александра, тоже вставая. – Но не беспокойтесь, Петро ее скоро пробудит.

С тонким писком крошечная тень спланировала с оконца и точным движением опустилась Константину на плечо. Милый даже в своем летуче-мышастом безобразии, Руссо перебрал лапками и жалостливо застрекотал, явно соскучившись по хозяину. Тот немедленно приласкал меховую мордочку, погладил зверька вдоль крыльев.

– Петр Михайлович? – спросил он. – Неужели и брат ваш здесь? Я не подумал бы, что у него будет желание когда-либо вернуться.

– С Ягиной спорить бесполезно.

Константин коротко усмехнулся.

– И то правда. – Он пригладил волосы и оправил то, что осталось от рубашки. Торопливым движением коснулся груди, проверяя, что медальон матери все еще висит на шее. – Что же... у вас есть план?

– Увезти вас за пятьсот верст от дворца, – кивнула Александра. – Для начала.

Одернув мундир, она направилась к двери, но Константин удержал ее за локоть.

– Постойте, Саша. Прежде чем мы отправимся дальше, мне важно узнать одну вещь. Только постарайтесь ответить со всей правдивостью.

Видно было, что говорит он о чем-то важном, нелегком, и Александра мысленно приготовилась держать лицо, чего бы это ей ни стоило.

– Спрашивайте, – кивнула она. – Я обещаю быть откровенной.

– Хорошо. – Он помолчал. Челюсть его резко двинулась, словно даже без его повеления, мышцы шеи коротко натянулись. Встретившись с ней испытующим, исполненным опасения взглядом, он спросил: – Вы верите в мою невиновность? Вы верите, что я не причастен к измене и не причинял вреда ее величеству?

Так вот что его беспокоит? Александра с облегчением улыбнулась.

– Полно вам. Тот, кто обвиняет вас, либо глупец, либо сам предатель. Станет ли убивать исподтишка тот, кто написал целую книгу о справедливых судах и правах каждого гражданина?

С этими словами она достала из-за пазухи голубую папку. Лицо Константина просияло, тонкие ноздри вздрогнули.

– Спасибо вам, Саша...

Он взял ее за руку и крепко сжал. Папка при этом раскрылась, и на пол выскользнул хранившийся между страниц засушенный кукушкин цвет. Тот самый, подаренный Александрой на балу в болотном царстве. Смущенный Константин опустился на колено, подобрал его и осторожно, словно важнейшую ценность, вернул на место.

Александра отвела взгляд.

– Пойдемте, нужно проверить Ягу Францевну.

– Гран-мама? – удивленно отозвался Константин. – Гран-мама здесь?

– Как же еще я могла проникнуть в крепость?

Александра осторожно выглянула за дверь, убеждаясь в безопасности прохода.

– Вперед, здесь пусто.

Вместе они прошли мимо приемного стола, и только теперь Александра, холодея, осознала, что в коридоре и в самом деле пусто. Совершенно пусто.

– Где проклятый надзиратель?! – охнула она.

Да как же она не сообразила связать его?! Глупая, глупая!.. Так торопилась к Константину, что забыла обо всем на свете... Ах, можно ли позволять чувствам ставить вверх дном голову?

У входных ворот зашумели, раздались удивленные возгласы, приказы, загремели шаги.

Александра сорвалась с места.

– Бегите в первую камеру! – крикнула она Константину, поворачивая обратно.

– А вы?!

– А я оставлю господину надзирателю подарок.

Выхватив связку ключей, она открыла первую попавшуюся камеру – ту, в которой спал медведеподобный детина. Теперь же он успел проснуться, оказаться прямо за дверью – и вышагнул с такой зверской мордой, что Александра попятилась. Она схватилась было за саблю, но детина прошел мимо нее. Поклонившись Константину, он двинулся дальше, а подойдя к дверям на этаж, закрыл их и подпер спиной.

Эта его молчаливая уверенная помощь вдохновила надеждой, и Александра бросилась отпирать остальные камеры. Один за другим она подбирала ключи и распахивала двери.

К последней она бежала с особой радостью.

– Выходи скорее, девочка, милая! – сказала она, проворачивая ключ. – Пойдем с нами...

– Девочка? – крикнул Константин. – Нет, Саша, только не игошу!

Игоша? В памяти вспыхнул рассказ Петро: бесовский пруд, одинокая девочка – и зубастая, в полголовы, челюсть. Ну конечно, он ведь тогда так же пожалел невинную кроху – и едва не поплатился жизнью. Как это она не догадалась!

Александра навалилась на дверь, закрывая ее, но стремительная тень уже вырвалась наружу. В тусклом свете масляной лампы блеснули зубы, и навстречу кинулось мелкое, но совершенно дикое чудовище. Александра отшатнулась, оступилась, упала пребольно на локоть. Выставила ладонь, оберегая шею, и сжалась – но боли не было. Константин выскочил вперед нее и подставил руку. Мелкий уродец с хрустом впился в плоть. Мясисто заурчав, он засучил, зацарапал когтями, раздирая рубашку и кожу. Клочья метнулись во все стороны.

Александра вскочила.

– Вот проклятая! – крикнула она, хватая чудовище поперек тельца. Гадина извивалась и пускала розовые пузыри, но держалась, словно прибитая гвоздями. Казалось, оторвать ее удастся лишь с костью.

Вдруг шею ее обвила тонкая золотая змейка. Обхватила крепче, неотвратимее и с щелчком затянулась. Мелкое чудовище захрипело, силясь вдохнуть, дернулось – и ослабило хватку. А потом и вовсе взмыло в воздух.

Александра обернулась. С удивлением она смотрела, как игоша визжит и брыкается, а горло ей сдавливает золотая нитка волос.

– Благодарю вас, Руслана Васильевна, – коротко поклонился Константин прекрасной женщине. Та в ответ только кивнула.

За спиной у нее встал усатый генерал.

– Бегите, ваше высочество, – сказал он. – Мы задержим их, сколько сможем.

Со стороны входной двери раздались тяжелые удары и дубовый треск. Александра бросилась по коридору, увлекая за собой Константина.

В камере он сразу направился к Яге Францевне. Опустившись перед ней на колени, вгляделся в обвисшее в дремоте лицо.

– Гран-мама, – позвал он, пряча окровавленную руку за спину. Увидев ее растерянный взгляд, добавил: – Это я, Константин, вы узнаете меня?

Яга Францевна подалась назад, хмурясь.

– Что вы говорите, сударь! Мой Коко мальчик, а вы...

– Я вырос, гран-мама...

– Вырос? – все еще с недоверием повторила Яга Францевна. – А я что же, совсем старуха?

– О нет, что вы, – улыбнулся он. – Вы для меня всех краше – и станцуете со мной следующую мазурку.

– Коко... – посветлев, Яга Францевна погладила его по волосам. – Дай же мне полюбоваться на тебя, душа моя...

Их единение после стольких лет было трогательным, и Александра не посмела бы нарушить краткое семейное счастье, если бы только охрана в это время не пыталась выломать двери.

– Не лучше ли нам сначала придумать способ запереться? – пряча волнение, спросила она. – Кроватью можно было бы подпереть двери.

Константин мгновенно очнулся.

– Мы еще поговорим, гран-мама, – сказал он, коротко целуя ей руку. – А пока позволь потревожить тебя и Баюна...

Подхватив Ягу Францевну, он отвел ее к табурету, а сам кинулся на помощь Александре, взялся с другой стороны за железную спинку кровати. Вместе они дернули – и не сдвинулись с места. Проклятая кровать оказалась намертво привинчена к полу.

– Стол! – спохватилась Александра.

Стол получилось подтащить к двери, установить упором, но хлипкая конструкция вряд ли могла надолго задержать охрану.

Константин прислушался к звукам из-за двери. Там кричали, вопили, вдруг раздался выстрел.

– Долго они не продержатся. У вас есть чем открыть заслонку?

Александра продемонстрировала светящуюся кочергу.

– Отлично, – Константин вернулся к старухе. – Гран-мама, не могли бы вы снова открыть нам заслонку?

– Дождь придет не с неба...

– Что такое, гран-мама? – Константин приблизился, думая, что неправильно расслышал.

Александра глянула с беспокойством и в самом деле увидела, что слуховая трубка, выпав в суматохе, болтается на цепочке.

– Отойдите! – крикнула она, но поздно. Яга Францевна уже вцепилась Константину в волосы.

– Дождь вырастет из земли, белый и жадный! – рычала она, обезумев. – Он сотрет живое и мертвое, оставит тишину и стылый ветер!

– Гран-мама! – Константин дернулся прочь, но Яга Францевна держала.

Подскочив, Александра схватила ее руку, принялась разжимать пальцы. Схватка вышла жаркая, но короткая: все еще не вполне восстановившись, Яга Францевна быстро сдалась и, как только ракушка оказалась на месте, осела, продолжая бубнить свою ахинею из недр воротника толстой шубы.

– Что с ней? – спросил Константин, все еще не совсем придя в себя от внезапной атаки.

– Ягина сказала, теперь бывает. Сказала, нужно просто переждать.

Во взгляде Константина со всей ясностью отразилось ее беспокойство: что делать, если промедление грозит смертью?

– Гран-мама? – Константин шагнул ближе, но старуха снова замахнулась.

– То не волки воют! – завопила она, раскачиваясь на табуретке. – То голодные рты оставленных гнить в белой яме!

Стало ясно, что с ней не сладить. Что же делать?!

– Константин, послушайте, – начала Александра, кусая губы. – То, о чем говорил надзиратель... если охрана выломает двери... вы сейчас полны силы, не так ли?

Константин посмотрел на нее мгновение, будто сомневаясь, что именно она подразумевает своими словами, но тут же замотал головой.

– Нет, Саша, нет, нет! Что бы ни случилось, я не применю силы.

– Но вас нужно немедленно увезти из этого места, как можно дальше! Чтобы они не смогли сломать вашу иглу!

– Вы не понимаете, моя сила – смерть, ужасная, неотвратимая, насильственная. Смерть, которой не должно быть.

– Но вас казнят!

– Пусть. Теперь, увидев вас, услышав ваш голос, я совсем не беспокоюсь за свою судьбу. – Он грустно улыбнулся. – Я готов рассеяться пылью, коей и сейчас уже являюсь.

Что еще за мысли? Александру они встревожили. Она внимательнее посмотрела на Константина, увидела в его глазах странную, рождаемую этими словами обреченность, но расспросы отложила на потом. В том, что это «потом» будет, она не сомневалась. Запретила себе сомневаться.

– Что же до нас с Ягой Францевной? – спросила она с вызовом. – Нам вы тоже предлагаете благостно рассеяться пылью?

Лицо Константина немедленно изменилось. Метнув взгляд на дверь, за которой ревели, выли и бесновались, он выпрямился. Но вместо того, чтобы направиться к выходу, встал перед старухой. Крепко взял ее за руки, чтобы не попасть под удар.

– Гран-мама, – сказал он негромко, но с напряжением. – Вы должны открыть заслонку и вернуть Сашу в Живую Россию.

– То есть как это в Живую?.. – возмутилась Александра.

– Они встанут из земли, как кривые гвозди! – завопила в ответ старуха. – Их голод ждет кровавого урожая!

В дверь ударили снова, послышался хруст. Очевидно, охрана добыла топоры. Сквозь треск и ругань откуда-то из-под потолка послышался резкий писк – это у окошка беспокойно трепыхал крыльями крошечный нетопырь. Александра вздернула голову и охнула: квадратик неба, видимый сквозь решетку, окрасился резкой яхонтовой полоской. За Константином сейчас придут. Никакие двери не остановят гвардию императрицы. Александра словно наяву видела, как чужие пальцы держат иглу...

Во рту пересохло, под челюстью начало жечь, язык оледенел. В голове все смешалось: буханье топора, визг нетопыря, шипение кота, задверное рычание: «Скорее, черти!» и вопли: «Их глаза – колодцы без дна! В них утонули все, кто смеялся над белой смертью!»

Да что ж это такое!

В совершенном отчаянии Александра упала на колени перед старухой и протянула ей светящуюся кочергу.

– Бабушка, милая! – взмолилась она, едва не плача. – Перенеси нас отсюда! Куда хочешь перенеси, только подальше!

Словно по волшебству, старуха подняла голову. Прозрачные глаза ее сверкнули. Неловко поднявшись, она выхватила кочергу и вскинула руки. В воздухе немедленно проступила округлость заслонки и вспыхнула пламенем – ярким, слепящим.

Сзади оглушительно заскрежетало.

– Бежим! – крикнул Константин, вздергивая Александру на ноги.

Заслонясь от разлетевшейся в щепки двери, они подхватили гран-мама под локти и впрыгнули в приоткрывшееся пекло. Над головой зашелестели крылья, а между сапог мелькнул ободранный хвост. За спиной истошно закричали, а потом все потонуло в знакомом огненном рёве.

С другой стороны заслонка открылась в кромешную темноту. И тесноту. Александру пребольно ударило в лоб внезапно нарисовавшейся стенкой. Пошарив руками, она заключила, что сила занесла их в чулан или кладовку, а то и вовсе в альков в стене. В самом деле, после недолгого исследования под ладони ткнулись донышки заботливо уложенных по полкам бутылок. Множество, множество бутылок. Разве что пахло странно – не пылью или сыростью подземелья, а пряностями и медом. Что-то знакомое и волнующее, что-то из прошлого путешествия по Потусторонней России...

Прежде чем Александра вспомнила, где уже вдыхала подобное, из-за двери – нет, даже не из-за двери, а из-за занавески – донеслось гулкое:

– Ай молодец, Зяблик! Долгой жизни ему и Синице! Громкой славы всему Соловьиному Каганату!

Соловьиному Каганату?! Нет, нет, только не это! Нужно срочно снова открывать заслонку!

– Яга Францевна! – шикнула Александра в надежде, нащупывая морщинистую руку.

Тощие костлявые пальцы сжали ее железно.

– Кости! – взвизгнули ей в ухо. – Кости под ногами зашепчут песни!

Мощный многоголосый свист из-за занавески заглушил хриплые старушечьи вопли.

Глава 8

Небывалое пристанище и законы дипломации

Старуха продолжала бесноваться, и Константин обхватил ее, прижимая к себе изо всей силы. Она вцепилась ему в плечи, вонзила зубы, захрипела. Александра потянулась оттащить, но он выставил руку. Мол, не надо. Пусть.

Смотреть на них было невыносимо, она отвернулась. Убедила себя, что, по крайней мере, заняв челюсти, старуха неистовствовала молча.

С той стороны занавески в это время шло великое торжество. Выглянув в просвет, Александра увидела прежний шатер Синицы, разве что в еще более богатом убранстве. Не смея высунуть носа, она сквозь щелку разглядывала крепкие войлочные стены с вышитыми птичьими узорами, украшенные перьями амулеты и ленты под куполом, ковры и подушки на полу, празднично накрытый низкий круглый стол. Вдоль стен теснились огромные мешки, туго набитые свежезаполученным добром, а стол ломился от угощений – лепешки и пироги, сушеные яблоки и маринованное мясо, колбасы и рулеты, белый густой суп в пиалах – и даже замысловатые бисквиты с гренадерскими шапочками из сливок, от вида и запаха которых желудок Александры напомнил, что в последний раз откушать она изволила прошлым утром.

Сама Синица сидела на прежнем, покрытом меховыми накидками троне, и все так же на плече ее тяжело лежали темные косы, и так же бездонно темнели раскосые глаза, и так же поднималась справа верхняя губа, поддернутая в углу белым шрамом. А вот одета глава Соловьиного Каганата была по-новому: вместо туники на ней красовался лихо накинутый кощеевский генеральский мундир, на груди же и вовсе сверкали звезды с черепами. Да не может быть! Неужели дочь Соловья-разбойника теперь служит Мертвому царству?! Александра думала так не долее секунды – пока не разглядела, что на коленях у нее лежит наградная шпага с имперскими дубовыми листьями на эфесе, а голову прикрывает генеральская двууголка, украшенная кокардой с лесным гербом: белка в окружении драгоценных орехов.

С десяток соловьев, сидевших вокруг стола на подушках, представляли еще более пеструю картину: тут были и знакомые мундиры, вроде кощейских и болотных, и совсем неизвестная форма – кирасирские шлемы с серебристыми рогами, куртки с шипастыми эполетами, разноцветные почетные ленты. Что за маскарад?..

По правую руку от Синицы сидел юный верткий Зяблик, одетый совсем уже странно: вместо свободных штанов и рубашки на нем был строгий, хоть и небрежно расстегнутый полуночно-синий сюртук с блестящими медными пуговицами, а рядом на столе лежала такая же фуражка. Более всего это походило на ученическую форму – хотя откуда бы? Строгий покрой одежды вытянул мальчишку и будто даже остепенил, и все же духа не сломил: раскосые глаза блестели по-прежнему, лукавыми черными оливками, а лягушачий рот кривился в хитрющей улыбке.

– ...а вы? Вы-то что? – спрашивал он, похихикивая, у беззубого старика, сидевшего по другую сторону от Синицы. О, этого персонажа Александра тоже узнала: Сыч, тот самый злыдень, который требовал сделать Константину «звезду во лбу» и которого она вместе с Баюном усыпила соловьиной песней. Его-то она больше всех и боялась. Правда сейчас он вовсе не выглядел злобным: наоборот, попивая из кружки, ухмылялся хоть и плутовато, но весьма дружелюбно.

– А мы чего, мы ползем, – отозвался он, оглядывая остальных слушателей – их сверкающие черные глаза и спрятанные в бороды улыбки. – Справа я, слева Синица, позади остальные. Темно, мокро, холод такой, что чую – у меня последние пальцы отвалятся, – он продемонстрировал морщинистые обрубки, – а мы все ползем по снегу этому треклятому, ровнехонько мимо кощеевой заставы.

– Неужто вас скелеты не заприметили? – завороженно слушая, Зяблик не забывал, впрочем, отправлять в рот один за другим волшебные бисквиты, которых осталось теперь всего три жалкие штучки.

– Так они, дурачье, будто нарочно все в другую сторону смотрели. Вот ползем мы, руки от мешков гудят, спины стонут, но лошади-то близко, я уж вижу за деревьями Синицыного Кудая, моего Кайкарана и остальных. И тут вдруг понимаю... – он ударил себя кулаком в грудь, – что вот-вот чихну.

Зяблик ахнул, разинув полный сливок рот. Бисквитов тем временем осталась уже только пара.

– Как есть чихну, – продолжал Сыч, – хоть режь меня, хоть по кускам Тугарину в пасть брось – а все одно сперва чихну и скелетов накликаю. Я уж и рот себе зажал, и нос, и в снег уткнулся – не спасло!

– И чихнул?!

– Да еще как! По-каганатски, как папаша твой умел – снег с деревьев посыпался, сороки с ветвей шарахнулись. Ну, скелет тут же вскидывает ружье, шарит по темноте своими гляделками, – здесь Сыч изобразил и выпученные глаза, и вскинутое ружье, – и грозно этак рявкает: «Кто здесь?»

По шатру пронеслись сдавленные смешки – кажется, многие уже знали конец истории и предвкушали. Синица сидела с легкой улыбкой, подперев подбородок кулаком, и отпивала из кружки. Из всех только Зяблик нетерпеливо вертелся, ожидая развязки, от волнения забывая даже откусить от предпоследнего, тающего в ладонях бисквита.

– И ты? И ты что?

– Я-то думаю, ну все: пропали мы, последнюю песню отсвистели, вот тебе и Сыч, целый отряд сгубил. Как вдруг слышу, рядом заворочалась Синица. Неужто, думаю, и тут вывернется? Если кто и спасет нас, так это она. Только что ж тут сделаешь?.. И вот представь: ночная тишина, разве что снежинки падают и костер потрескивает у скелетов, и вдруг Синица как крикнет, четко и ясно, на всю заставу...

Шатер затих, никто не смел и вдохнуть.

– Что? – взмолился Зяблик. – Что крикнет-то?

– «Кукареку!»

Соловьи покатились со смеху, больше не сдерживаясь. Одни стучали по столам, другие хватались за животы, третьи утирали мокрые щеки рукавами, на все лады повторяя заветное: «Кукареку». Сыч тем временем продолжал историю – про то, как скелеты, даже не удивившись петуху посреди ночи, отвернулись, как отряд дополз до лошадей, как взвалил мешки на седла, как стремглав бросился в лагерь – но все это едва слышалось за всеобщим восторгом.

Александра знала это веселье: так смеются, когда вернутся из боя с победой и вспоминают не страх, не смерть, не раны – это придет позже, во сне, а то и в бессонной ночи – а пересказывают друг другу, как трубач, пытаясь дать сигнал атаки, подавился мундштуком и потом весь бой плевался; как поручик Караев выронил пистолет, а тот, выстрелив на земле, поджег французский патронный ящик; как ротмистр Маленький, потеряв в бою саблю, отбился от трех неприятелей табакеркой... Именно так, с облегчением от спасенных жизней и гордостью за перенесенные тревоги, радовались сейчас соловьи и то и дело с восхищением глядели на свою Синицу.

– Соловья не сдержать ни путами, ни стенами, ни хитрыми замками! – хрипло гаркнул Сыч, щерясь беззубым ртом.

– Не сдержать! – отозвались остальные, поднимая кружки.

– Да здравствует Синица, чьими стараниями наши мешки всегда полны!

– Полны!

– И да здравствует Зяблик, ее брат и наследник, пусть время его вне дома пролетит незаметно!

– Незаметно!

Ого! Значит, брат? И как это Александра раньше не заметила сходства? И то сказать, не слишком-то его было много: разве что цепкость темных глаз да вот эта кривоватая улыбка.

Все выпили, снова взялись за бутылки, выпили еще и вернулись к еде и разговорам. Что до Синицы, она от этого последнего тоста погрустнела. Теперь сгорбилась, опершись на кулак, и задумчиво, словно несколько издалека, смотрела на всеобщее веселье.

– Что-то закручинилась ты, Синица, – немедленно заметил Сыч, выливая остатки вина ей в кружку. – Али жалеешь? Передумала отдавать брата врагу в руки?

– Императрица нам не враг, Сыч, сам знаешь, – возразила Синица, – да и Лицей – не ее вотчина, а свободная земля. И уж если все потусторонние птенцы отправлены туда на учебу, так чем мы хуже? Разве Соловьиный Каганат уступает Бесовскому царству или Медной горе? Разве Зяблик не стоит этой болотной жерди Вильгельма или даже кощеевской Катерины? Нет уж, мы не лыком шиты, и раз Лицей – место для царских наследников, а брат мой – наследник соловьиного трона, значит, ему там и место.

Встряхнув головой, она хлопнула кулаком по столу.

– В одном ты прав, Сыч, веселиться так веселиться. – Проверив, что стоявшая рядом бутылка пуста, она толкнула брата под локоть: – А ну, Зяблик, принеси-ка нам еще шампанского! Не тот сегодня день, чтобы жаться, провожать тебя в путь – так по-царски.

Александра оцепенела. Только она подумала дождаться, чтобы соловьи упились, а там, когда заснут, тихонько открыть новую заслонку, как надежда рухнула. Что делать? Соловьи – не скелеты, «кукареку» не поможет. Теперь уж точно обнаружат, а тогда – все пропало.

Зяблик, потянувшийся было за последним бисквитом, подскочил и бросился к занавеске, а Александра только и могла, что, обменявшись тревожным взглядом с Константином, бесшумно достать с полки ближайшую бутылку.

Вот Зяблик ближе, вот уже в паре шагов – а вот он приоткрывает занавеску и стоит, разинув рот, и смотрит прямо на Александру.

Молчи, только молчи, Зябличек, милый.

Глядя на него с мольбой, Александра приложила палец к губам и протянула бутылку. Все так же оторопело Зяблик ее принял. Задернул занавеску. Александра стиснула ее плотно, будто такая худая защита способна была уберечь их от расправы.

– Зяблик, растяпа, – послышалось с той стороны занавески. – Это ж не госпожа Клико, не признал? Как же ты в Лицее будешь книжки читать, если сейчас этикетки перепутал. Вот пойди и... – Синица внезапно прервалась: он что-то зашептал. – Чего?! – переспросила она следом, уже ровнее. А там и вовсе замолчала. Надолго.

Веселье тем временем продолжалось: прозвучала еще пара песенных свистов, трижды пили за Зяблика и четырежды за Соловьиный каганат и его главу. Все кричали как прежде, чокались кружками, бряцали тарелками, разве что самой Синицы не было слышно.

– Еще бутылку, еще! – закричали отовсюду.

– Теперь я пойду за нужной, – радостно объявил Сыч. – Уж я не ошибусь.

Александра стиснула эфес сабли. Сыч – не Зяблик, этот не простит и не сжалится: стоит ему обнаружить сына Кощея – и им не избежать новой казни.

На ее счастье, Синица немедленно откликнулась.

– Нет уж, хватит, – сказала она веско. – Вам волю дай – весь запас мне опустошите. Повеселились – и довольно.

– Да мы ж за Зяблика! – возразил Сыч с обидой.

– Буянить потом всю ночь тоже за Зяблика будешь? – отрезала Синица. – Хорош глотки драть, всю голову мне засвистели. Устала я. Идите, все идите.

В ответ чуть поворчали, но, судя по шуму, послушно встали и потянулись прочь из шатра. Свист и песни продолжились снаружи, все так же оглушительно, а вот внутри стихло.

Что же, лучше выйти с повинной или ждать приказа? Александра переступила с ноги на ногу, сняла кивер, обтерла лицо перчаткой.

– Ну выходи давай, Быстров, – прозвучал голос Синицы. – Мы гостям всегда рады.

Обернувшись на Константина, Александра показала ему жестом: оставайтесь на месте.

– Госпожа Синица, – сказала она, выходя с поклоном, и плотно задернула за собой занавеску.

– И тебе привет, Быстрова, – Синица откинулась на троне, глянула на нее с насмешкой. – Когда мне Зяблик шепнул про тебя, так я едва все вино не расплескала. Хватило ж у тебя дерзости вернуться. Сбежала, пленника увела, золотое перо с Ягинкой украла – а теперь назад? Сыч тогда поклялся язык тебе вырвать за то, что усыпила его. Так что ж тебе, язык надоел?

– Никак нет, – честно ответила Александра. Испытующий взгляд Синицы говорил, что она еще не определилась, звать охрану или предложить нежданной гостье выпить, а значит, лучше всего было говорить правду. Насколько это возможно. Вот, например, на вопрос: «Откуда ж ты здесь?» она совершенно правдиво ответила: «Из Лиховского бастиона».

Синица глянула на нее в крайнем удивлении, Зяблик же и вовсе открыл рот.

– То есть как это? – пискнул мальчишка. – Все знают, из Лиховского бастиона выходят только на плаху!

– Всему когда-то суждено случиться впервые, – пожала плечами Александра.

Глаза Синицы вспыхнули. Обернувшись напоследок на вход, за которым виднелись тени охраны, она кивнула на соседнюю подушку.

– Ну рассказывай, Быстрова.

– Что ж тут рассказывать, – сказала Александра, усаживаясь и стараясь не выказать робости от неизбывного пристального взгляда и голода от усилившихся запахов пирогов и маринадов. – Пройти в бастион может только посыльный князя Грибоедова, вот я его и изобразила. Сказала, что имею личное поручение, а когда надзиратель отвлекся, Баюн и замурлыкал его до беспамятства. Тогда я достала ключ, ну и...

– Постой-постой, – перебила Синица, хмурясь. Подавшись вперед, она теперь сверлила Александру взглядом, будто выслеживая блоху в конской гриве. – Баюн? При тебе был этот шелудивый хвостяра?

– Был.

– И что с ним?

– Неужто бросила его в бастионе? – огорчился Зяблик, во второй раз протягивая руку за последним бисквитом.

– Да нет же, он все еще при мне, просто... – Александра обернулась на занавеску, – уснул, поди...

– Я проверю! – Зяблик подскочил, но при этих словах сам Баюн, недовольно щурясь, вышагнул на свет – кажется, не столько по своей воле, сколько благодаря невидимому, но настойчивому подбадриванию из-за занавески.

Невзирая на кошачьи протесты, Зяблик подхватил толстую тушу под живот и потащил к столу.

Синица глядела с прежним недоверием.

– Значит, вы усыпили надзирателя, – сказала она, упираясь кулаком в колено. – Дальше что?

– Дальше я отперла замок, открыла нужную камеру. Но на беду, пока я возилась, надзиратель проснулся и побежал вызывать охрану. Стало ясно, что еще немного – и нас арестуют. Вот я схватила ключи и пошла раскрывать одну за другой все камеры...

– Это еще зачем?

– Затем, чтобы заключенные выбрались на свободу и задержали охрану.

– Да ведь в Лиховском сидит все кощеева мерзость, – сказала Синица брезгливо. – Неужто они пришли тебе на помощь?

– Еще как! – кивнула Александра. – Стоило мне освободить их, так они и бросились к воротам.

Синица недоуменно хохотнула, против воли впечатленная рассказом.

– Представляю лицо Грибоедова, когда он прознает про тюремный бунт в самой столице! – Она хлопнула Александру по плечу, вроде как оттаивая. – Ну а вы с Баюном? Как выбрались? Летать-то, поди, еще не научились?

– Не научились, – подтвердила Александра, – пришлось открывать заслонку.

– Заслонку? – вскинулся Зяблик. – Это что такое?

Синица снова насторожилась.

– Магия, – объяснила она, – вроде переходных врат. Только откуда у тебя, Быстрова, подобная сила?

– Силы такой у меня нет, а вот у того, кто был со мной в бастионе... – Александра значительно обернулась на занавеску.

Синица проследила за ее взглядом, и вдруг глаза ее распахнулись, а недоверие стерлось с лица, как не бывало.

– Бреше-е-ешь, – протянула она шепотом и тут же выпрямилась, словно борзая. – Неужто Францевна там у тебя?

Александра кивнула.

– Собственной персоной.

– Так... что ж ты... – задохнулась Синица. – В погребе ее, как бутылку!.. А ну веди немедля!

Вскочив, она принялась суетиться – взбила на троне подушки, смахнула под стол объедки, протерла рукавом кощеевского мундира тарелку. Увидев появившуюся из-за занавески старуху, она просветлела искренним, детским восторгом. Переступая в волнении с ноги на ногу, заломила двууголку, а потом и вовсе сдернула ее, торжественно прижала к груди.

– Милости просим, Яга Францевна. – Она снова переворошила подушки на троне и не выдержала, бросилась навстречу. – Осторожно, Быстрова, чай не кукла... – бормотала она, – усаживай скорее, вот так, сюда, здесь помягче будет. Зяблик, растяпа, а ну мечи на тарелку, что повкуснее!

Вместе они водрузили старуху на трон, ослабили шубу, обложили мягким – устроили весьма по-королевски.

– Яга Францевна, узнаешь ли меня? – Синица присела возле подола старухи, заглянула ласково в глаза. – Дочка Соловья, Соловья Рахмановича я. Вы с моим папашей еще в первую войну с Кощеем ходили, помнишь? – Видя старухино беспокойство, она поспешно добавила: – Я совсем девчонкой тогда была, ты меня в ступе своей самоходной катала? в штосс обыгрывала? свистеть через зуб учила? Помнишь, бабушка?

– Ах, «бабушка»... – лицо старухи при этом слове немедленно смягчилось. – Помню, помню, так меня только у Соловья и звали... – Она погладила Синицу по голове, пропустила одну из толстых кос сквозь пальцы. – Соловьева дочка ты, значит? Как не помнить. Вот, значит, и ты выросла. Сколько ж я пропустила...

Перед ней тем временем оказались лепешки, тарелка инжира, пироги, мед и варенье.

– Ты ешь, ешь, бабушка, – в голосе Синицы сквозила небывалая нежность. Наполнив кружку, она вложила ее в старческие руки. – Пей.

Поглядев с умилением, как старуха уплетает то одно, то другое, она повернулась к Александре.

– Ну, Быстрова... ты... ты... – так и не найдя слов, она встряхнула Александру так, что голова ее едва не отправилась с плеч галопом, и принялась целовать. Расцеловала щеки, лоб, а потом, спохватившись, налила кружку и подставила ближе. – Ты тоже ешь, пей – ну и рассказывай, как дело было дальше. Вы, значит, оставили бастионную охрану разбираться с кощейской ватагой, а сами прыгнули в заслонку?

– Прыгнули, – кивнула Александра, торопливо заедая пирожком медовую лепешку и запивая гранатовым вином: кто знает, сколько сие гостеприимство продлится. – К тебе, конечно, не стремились, да ведь «заслонки – не самая точная наука» – так Ягина говорит, уж как получилось.

Зяблик восторженно засвистел, а Синица, все еще усмехаясь, по своему обыкновению хлопнула Александру по плечу.

– Ну даешь, Быстрова! – она достала из-под стола новую бутылку и подлила себе и Александре. – Сколько ж в тебе огня, а! Помню, как ты в прошлый раз карету вела, как от выстрелов моих уходила, как от змея огненного спаслась – ничего тебя не берет. Ну Соловей ты, истинный Соловей. Ух, мне бы в стаю такую, которая из Лиховского бастиона вырваться смогла... – сказав это, она вдруг замолкла. Цокнула несколько раз языком, будто неприятная мысль застряла в зубе, а потом нахмурилась. – Постой-ка, – сказала она, отставляя кружку. – А что это Яга Францевна в императорских застенках делала?

Александра скорее дожевала пирожок – и с завистливым вздохом глянула на бисквит с шапкой из сливок. Не успеет.

– А я и не за ней в бастион ходила, – сказала она, утирая рот рукавом и отставляя пустую кружку.

– А за кем же? – спросил Зяблик.

Александра молчала, только смотрела Синице в глаза – красивые раскосые глаза цвета кофейной гущи. Та тоже не отводила взгляда, и лицо ее с каждым мгновением каменело. Наконец губы сжались, ноздри по-лошадиному раздулись. Она вскочила и, выхватив из-за пояса пистолет, шагнула к занавеске.

Не дожидаясь, оттуда выступил Константин. Встал спокойно, расправив плечи и не делая попытки защититься.

– Постой, госпожа Синица, не надо! – Александра бросилась наперерез. – Однажды ты уже убила его, отомстила. Сколько нужно пуль в него всадить, чтобы он расплатился за грехи Кощея?

Синица не смотрела на нее.

– Вот каждый раз увижу – и каждый раз убью, – прошипела она сквозь зубы, – ему, сукину сыну, все одно ничего не будет.

– Неправда! Он каждый раз по-настоящему умирает!

Синица оттолкнула ее.

– И по заслугам.

Александра и не думала отступать.

– За какие такие заслуги он расплачивается? – спросила он с вызовом. – Разве это он убил твоего отца? Разве он загнал тебя в горы? Разве он все эти годы охотится за Каганатом?

Синица наконец встретилась с ней взглядом.

– Соловьиная кровь пролилась – пусть теперь льется кощейская. – Она подняла пистолет, прицелилась. – Отойди же!

Александра перехватила ее запястье.

– Ты сейчас назвала меня Соловьем, говорила, что хотела бы меня в свою стаю. Но только что ж за гордость быть Соловьем, коли у вас можно безвинного и безоружного застрелить на потеху своей обиде?

Синица все смотрела и смотрела на Константина. Щеки ее покрылись пятнами, а губы побелели. Наконец она сплюнула и сунула пистолет за пояс.

– Бес тебя раздери, Быстрова! – Подойдя к Константину вплотную, она ткнула ему в грудь пальцем. – Папашу твоего... проклинаю.

Константин выдержал ее взгляд.

– Значит, нас уже двое.

Посмотрев на него и словно убедившись в правдивости слов, Синица с силой ударила его в плечо кулаком, а потом вернулась на место.

Константин так и остался стоять, не двигаясь, так что Александра взяла его за руку и уверенно потянула к столу. В полной для него амнистии она теперь не сомневалась.

– Пейте, – сказала она, протягивая ему кружку воды, когда они уселись.

Константин выпил, и кровавые разводы на его плече, как и рваные отметины на предплечье, немедленно затянулись. Кожа стала как новая, а вот рубашка – и раньше не слишком пригодная – теперь вовсе потеряла благопристойный вид.

Синица тоже заметила. Брезгливо скривившись, она оглядела его батистовые лохмотья.

– Есть у меня во что одеться. Для тебя, Быстрова, тоже. – Поднявшись, она подошла к одному из мешков и, порывшись, достала рубашку, а затем и мундиры – один, другой, третий. Были там и черный кощеевский сюртук, и зелено-золотой лесной ментик, а еще малиновая форма, синяя, снежно-белая с голубой отделкой... – Какой тебе по душе?

– Откуда это все? – спросила с удивлением Александра.

Синица горделиво подбоченилась.

– Богатства, а? – с торжествующей улыбкой подтвердила она и глянула на Константина. – Все папаша твой постарался. – Хохотнув при виде их удивленных лиц, она пояснила: – Перехватили мы тут недавно скелета-посланника, а у него – кощеевский приказ: любым способом достать из Лихих земель маршальскую шпагу – особую, с изумрудными листьями на эфесе. Мол, ценная игрушка, царь ни есть, ни спать без нее не может. Ну а коли Кощею что-то нужно, кто я, чтобы не отыскать это первой? Снарядили мы отряд, проехали одними нам известными тропами, проползли мимо мертвых застав, пробрались в Лихие земли, и что мы там видим? Во-первых, что соль тамошняя нам почти не вредна: так, тело чешется, кожа слезает, чихание без продыху, подумаешь. А во-вторых, что сокровищ там – видимо-невидимо. Там же, как заклинание на поле боя жахнуло, так солдаты – в труху, а вот мундиры, седла, сабли, ордена – все осталось. Первым делом мы, конечно, нашли ту шпагу – такое не спутать. – Она подняла наградное оружие и погладила изумрудные листья. – Зачем она твоему папаше, знаешь? Кому принадлежала?

– Генерал-фельдмаршалу, княгине Нежитской, – объяснил Константин. – В первую войну она разбила отца в Лысых горах, одним батальоном против пятитысячного войска, за что была награждена почетной шпагой и личным орденом императрицы.

– Личный орден – это вот это? – хмыкнула Синица, показывая пестрящее медалями плечо. Один из знаков особенно выделялся: не звезда, а усыпанный бриллиантами снежный кристалл.

Константин кивнул.

– Их удостоены двое: княгиня Нежитская и князь Грибоедов.

– А теперь и я! – хохотнула Синица. – А что, увела такое сокровище из-под носа Кощея – разве не достойна? Думается мне, ледяная дева была бы мне благодарна. – Хлебнув еще вина, она продолжила: – Ну вот, значит, нашли мы шпагу, а я и говорю ребятам: подарок нам Кощей сделал поистине царский, кто мы такие, чтобы носы воротить? Берите, говорю, что приглянется. Да не жадничайте, не в последний раз – мы теперь в Лихих землях будем частые гости.

С этими словами она метнула Александре генеральскую двууголку. Александра поймала, погладила плотный черный фетр, припорошенную пылью красную кокарду и чуть тронутый ржавчиной герб, с которого скалился крылатый трехглавый змей.

– Сколько ж там погибло? – спросила она, чувствуя, как по лопаткам пробирается холод.

Синица дернула плечами.

– Кто ж такое считает?..

– Сто три тысячи объединенных войск Лесной империи и сто девятнадцать тысяч армии Мертвого царства и союзников, – ответил незамедлительно Константин.

Синица обернулась на него, а потом выудила из мешка гренадерскую медвежью шапку и нацепила на голову.

– Им это все теперь без надобности, – сказала она, – выбирайте. – И снова села рядом с Ягой Францевной.

Из ближайшего мешка Константин достал чистую рубаху и грубую солдатскую фризовую шинель с крупными латунными пуговицами и тут же переоделся.

Александра подошла к разбросанным мундирам, хоть брать ничего не собиралась: копаться в одежде павших казалось кощунством. Склонив в уважении голову, она отступила, как вдруг один доломан привлек внимание – так, что она, завороженная, подняла его с пола. Поразили ее не зелено-золотые цветы на воротнике, не роскошные аксельбанты, не блестящие кресты и ленты, а то, что он был... женским. И не перекроенным из мужского, а изначально сметанным именно на девушку – с узкими плечами, изгибами швов у проймы, крепкими витыми шнурами, которые ложились не строго, а расходились на груди лучами – портной знал, что носить этот мундир предстоит не мужчине. Знал и старался сделать форму удобной. Александра провела пальцами по жесткой ткани, перебрала узоры на лифе – а в горле вдруг встал комок. Она ясно увидела ту другую девушку, которая была в него одета, и в один миг, по злой безжалостной воле, рассыпалась в прах, исчезла, будто никогда и не существовала. Потянув носом, Александра отложила красивый мундир.

– Я, пожалуй, останусь при своем, – сказала она, усаживаясь на место.

– Как знаешь, – согласилась Синица и, глянув с насмешкой, спросила: – Где ж твой красавец-конь? За занавеской такого не спрячешь.

– Пока не со мной, – с жалостью призналась Александра. – Пришлось разделиться.

– Эх, был бы здесь, мы б с тобой устроили потеху. Выяснили бы, кто быстрее, твой Делир или мой Кудай.

Александра покачала головой.

– Прости, но не стала бы я почем зря гонять верного друга. Что он, игрушка, утруждаться ради моего веселья? Да и быстрее или нет ли он твоего Кудая, какое дело? Он родная душа, товарищ, что еще нужно?

Синица смотрела на нее долго, задумчиво хмуря черные брови, а потом вдруг крепко поцеловала в лоб.

– Соловей ты, Быстрова. Соловей.

Александра и так сидела с потеплевшими от вина и от вкусной еды щеками, а уж теперь, от похвалы, совсем загорелась. А еще от того, как легко и естественно звучало из уст Синицы вместо «Быстров» это непривычное «Быстрова». В первый раз аж сердце сжалось от страха, а теперь казалось – что такого? Здесь же можно. Больше того, захотелось даже признаться в своей настоящей фамилии, отчего бы не быть ей теперь Волконской? Ох, от одной мысли в душе бурлило, а кончики пальцев радостно чесались. От этого азарта она осмелела так, что подхватила с тарелки последний бисквит и, откусив шапку из сливок, аж зажмурилась от удовольствия.

– Что ж твой Кудай? – спросила она сквозь сладость во рту. – Здоров?

– А как же! Все ему лучшее – и попона бархатная, и седло венское с персидским чепраком, и березовый деготь для копыт. А кормлю овсом белым английским, и медовым ячменем, и сахарной морковью...

– Меня небось сахарной морковью не кормишь, – фыркнул Зяблик.

– А ты меня от скелетской погони спасал? – Синица отвесила ему щелбан. – Из тугаринских подземелий вывозил? У каменных великанов меня отбивал? За что на тебя сахар тратить?

«Березовый деготь для копыт, – мысленно повторила Александра, стыдясь, что верному Делиру не досталось ни персидских чепраков, ни бархатной попоны, – медовый ячмень... белый английский овес...» Размышляя об этом, она все облизывала кремовые губы, как вдруг почувствовала на себе взгляд Константина. Ах, да ему, наверное, тоже хотелось бисквита! Стыдясь, что взяла последнее, она протянула оставшуюся половину, но он только улыбнулся.

– Нет уж, мой Кудай – особый конь, – продолжала тем временем Синица. – Папашин подарок, с самого детства рядом, во все бои меня возил.

– А когда-нибудь и меня возить будет! – горделиво вставил Зяблик.

– А ты меня раньше времени с седла не сбрасывай, – Синица отвесила ему крепкий подзатыльник. – Отучись сперва, аттестат лицейский получи, тогда и поговорим.

Лицо Зяблика вытянулось досадой. Он взял со стола фуражку, щелкнул по козырьку.

– Сама небось в лицеях не училась – и ничего, трон от папаши получила. А мне, значит, отдуваться?

– Я в лицеях не училась, а потому соловьев ни на бал в Медный дворец, ни на императорскую свадьбу не позвали.

– Да что б мы там делали?! – взорвался Зяблик. – Мы ни политесы разводить, ни танцевать по-ихнему не умеем.

– Танцевать не умеем, а разговоры бы разговаривали. Знако-о-омства бы заводили.

– Зачем?!

– А за тем, что супротив скелетов мы знаем, как бороться, ну а ежели кто другой вздумает нам крылья обломать? Напади на нас завтра дрянь какая – ни лесные, ни каменные, ни водяные и пальцем не пошевелят. А вот заведем знакомства, на балах побываем, крем-брюлём угостимся – дрянь эта дважды подумает, прежде чем соваться. Взвешивать будет.

Зяблик пренебрежительно отмахнулся.

– Папаша на крем-брюля времени не тратил.

– И как он закончил? – неожиданно громко отрезала Синица. Взгляд ее потемнел. Тяжело и хмельно выдохнув, она налила еще кружку и выпила ее залпом. – У папаши было триста тысяч коней, а после того, как он попал в ловушку Кощея, мне осталось пятьдесят. Новых купить – так мне и треть казны только досталась, теперь каждую копейку считаю.

– А как же огненная пещера? – спросил Константин. – Я все детство слышал истории про то, что Соловей спрятал несметные сокровища где-то в смородинских скалах, разве они не правда?

– Правда, все правда, – презрительно усмехнулась Синица, – папаша сам рассказывал. Да только говорил, что путь в эту пещеру мне позже укажет, что мала еще. Так и не успел. Я после его смерти чего только не делала, где только не искала, все скалы исползала, дважды едва Тугаринским жарки́м не стала, а ушла ни с чем. Вот, – она продемонстрировала серебряный крючок на цепочке вокруг шеи, – ключ есть, а дверь никак не найдется. Так и получается, что ходим мы, славные соловьи, в чужих обносках, еду воруем из кощеевских подвозов, а лошадей берем в долг у Медной Хозяйки. – Стянув шапку, она обтерла раскрасневшееся от хмеля лицо ладонью и вздохнула. И тут же хитро взглянула на брата. – Так что уж ты, братец, будь там, в Лицее, поласковее – дружи с принцами да графьями. А то, глядишь, приглянется тебе какая княжна или царевна побогаче, так ты клювом не щелкай, бери да и женись... – она едва увернулась от полетевшей в нее фуражки.

– Что ты мелешь! – взвыл, багровея, Зяблик. – Какая еще княжна! Не нужен мне никто.

– Много ты княжон видел. Влюбишься – и поминай как звали.

– Никогда! Никогда я не влюблюсь! И жениться не буду!

– Даже если я Кудая свадебным подарком пообещаю?

Зяблик ахнул. На смешном лице его отобразилась такая мучительная внутренняя борьба, что Александра не выдержала, расхохоталась. Даже Константин улыбнулся.

Раздосадовавшись еще более от их смеха, Зяблик подхватил Баюна под брюхо и отсел на подушки. Удивительно, но хмурый котяра не выказал неудовольствия: развалился у него на коленях и позволил чесать пузо.

Александра смотрела на забавную картину.

– Так значит, твой Кудай тоже подарок отца? – спросила она у Синицы. – Где это он достал такого красавца?

Синица самодовольно хмыкнула, облокотилась на край трона, у Яги Францевны в изножье.

– А это бабушка рассказать может, – сказала она, подпирая подбородок кулаком. – Бабушка, а бабушка, а расскажи про то, как вы с папашей обвели Кощея вокруг пальца и лошадей цепешских увели.

Яга Францевна, насытившись и откушав чаю, откинулась на подушки и сложила синеватые морщинистые руки на колени.

– Лошадей цепешских, говоришь? – она растерла кривые, распухшие на костяшках пальцы. – Ну слушай. Вурдалаки как-то снарядили Кощею на подарок своих отборных коней, сотню самых породистых карпатов. Ну Соловей как прознал об этом, сразу загорелся: увести их прежде Мертвого царства – это ж и Каганату удача, и Кощею какой щелчок по носу. Он собрал отряд, одел всех в чулки да парики, намалевал белым лица – и явился на место встречи, к полковнику де Вингарду, у самого ущелья под Смородиной. Строит из себя шведского посла и заливает им: вы, мол, разве не слышали, что Мертвое царство заключило союз с Дикой охотой? И что стадо это предназначено в дар королю Вальдемару?

– Королю Вальдемару! – хохотнул Зяблик, подбираясь ближе. Рассказ увлек его, кажется, сильнее обиды.

– Так и есть, – кивнула Яга Францевна. – Кровососы засомневались, а Соловей подхватил полковника де Вингарда этак под руку, стал прогуливаться и поет ему, как только Соловей умел – хвалил все, что на глаза попадалось: и кони-то у них всем на зависть, и седла самые богатые, и флаги лучше всех развеваются, и царь Цепеш умнейший правитель всей Потусторонней Европы. Де Вингард, разумеется, растаял, развесил уши – а в это время Сыч со своим отрядом как ни в чем ни бывало отвязывал лошадей и выводил на дорогу. Охрана, конечно, оторопела, но смотрят, как их начальник идет едва не в обнимку с чужеземным послом и не смеют сказать слово против. Один был офицерик – подбежал к де Вингарду, запричитал: «Ваша светлость, да они же воры!», а Соловей тут же: «Я и не думал, что в великой цепешской армии поручикам позволено поучать генералов», ну де Вингард приказал арестовать мальчишку, а сам продолжил с Соловьем гулять да лобызаться.

– И что с лошадьми?

– Что-что? Как вывели последнего к ущелью, так я навела туману – и мы сорвались с места. Как раз в это время, правда, прибыл-таки отряд Кощея и кинулся за нами в погоню...

– Но ведь не догнали? – охнул Зяблик.

– Как это, разумеется, догнали, – хмыкнула Яга Францевна. – Только я дождалась, пока наши проскочут, а перед самыми скелетами открыла заслонку – прямиком в Смородину! Они туда со всего разбегу и ухнули. С десяток успели отвернуть, разбежались кто куда – докладывать Кощею, как соловьи увели лошадей прямо у них из-под носа.

Не усидев, Зяблик подскочил и восторженно-заливисто засвистел, Синица тоже. Если бы Александра умела свистеть, она бы с радостью присоединилась к этакому веселью.

– М-да, – отсвистев, протянула Синица, – многое бы я отдала, чтобы увидеть лицо Кощея, когда ему сообщили о папашиной проделке.

Константин сильнее надвинул шинель на плечи.

– Отец был в ярости, – сказал он. – Никогда я еще не видел его в таком бешенстве – кинул на пол и растоптал любимую табакерку.

– Поделом, – осклабилась Синица.

Яга Францевна погладила ее по голове.

– Помню, среди лошадей тогда оказался жеребенок – своенравный, как ветер, и черный как смоль, и Соловей тут же отдал его в подарок своей Синичке, когда она, босоногая, выбежала встречать отряд посреди дороги.

– Жеребенок? – удивилась Александра. – Что жеребенку делать среди боевых лошадей?

И снова Константин подал голос:

– Он предназначался мне на день рождения.

Синица прищурилась.

– Дулся?

– Отнюдь. – Он открыто встретил ее взгляд. – Такой лошади лучше провести жизнь на воле в горах, чем в царских стойлах.

Зяблик тем временем мечтательно развалился на подушках.

– Да-а, вот это жизнь...

Синица толкнула его локтем.

– Однажды и на твою долю придутся такие геройства.

– Да уж, много я с фуражкой этой нагеройствуюсь, – обиженно фыркнул Зяблик, выворачиваясь из-под ее руки.

– Ты опять?

– Что опять? Ты тут будешь в Лихие земли кататься, а я – иксы искать да чернилами пальцы пачкать?

Константин внимательно посмотрел на мальчика.

– В Лицее есть и другие предметы, кроме математики и чистописания, – сказал он, – есть государственное управление и история, фехтование и верховая езда, логика и танцы.

– Танцы! – поморщился Зяблик. – Выдумали тоже! Ну вот скажи, чем дома плохо учиться? Зачем только выдумали всякие лицеи?

– Чтобы держать вас, олухов, в узде, – хмыкнула Синица.

– Чтобы учить молодых людей дипломации, – сказал Константин.

Зяблик вздернул верхнюю губу.

– Чему?

– Дипломации – искусству договариваться, – пояснил Константин. – Если жить среди своих, не узнаешь, чем живут другие. Молодым людям важно знать, что вокруг столько разного – и болотные, и ледяные, и мертвые, и лешие, и бесы, и черти, и соловьи – и всем есть место. Научить принимать каждого, с каждым договариваться – это настоящая наука.

– И как же меня будут учить со всеми договариваться? – спросил Зяблик, складывая руки на груди.

– Путем дипломации и будут.

– Ну а если человек сволочь форменная и уши так и просят, чтобы их ободрали, тогда что? – допытывался Зяблик.

– «Победа, купленная путем насилия, превращается в преступление», – об этом пишет философ Жан-Жак Руссо. Договориться с человеком противных взглядов, понять его и найти способ поладить – и есть высшая форма дипломации.

Зяблик не сдавался.

– А ежели все-таки до ушей дойдет, что мне будет?

Константин наконец понял, что именно беспокоит мальчишку.

– Телесные наказания в лицее запрещены, если вы об этом.

– То есть как это запрещены? – опешила Синица. – А как же этих оболтусов обучать?

– Путем диплома-а-ации, – едко протянул Зяблик.

– Не больно-то с тобой сладишь этой вашей дипломацией, – Синица замахнулась для подзатыльника, но он увернулся. – Так и норовишь напакостить.

Зяблик хмыкнул.

– Ну так и быть, поеду, посмотрю, что это за лицей и с кем мне так дипломатничать нужно. – Он повернулся к сестре и пригрозил пальцем: – Только на княжну не рассчитывай, чуть что – брошу все и вернусь.

Константин взглянул на Синицу.

– Не следует ли убедиться, что там сейчас безопасно? – спросил он. – Борис мог направиться в лицей в надежде перехватить наследника, и если Егор все еще там, Дуб Алексеевич встанет на его защиту. Может дойти до столкновения.

– Слышишь, Зяблик? – усмехнулась Синица. – В лицее, говорят, теперь опасно. Туда может нагрянуть болотный принц и его русалочий полк. Может, даже будет битва.

Глаза Зяблика сверкнули.

– Так мне бы тогда выезжать поскорее, не то пропущу все веселье!

Синица хохотнула, потрепала его по макушке.

– Вещи уж собраны, кони взнузданы. Поднимай Сыча да и отправляйся.

Подскочив, мальчишка схватил со стола фуражку и бросился к выходу, но с полпути вернулся, чтобы затолкать в рот две лепешки и пирожок.

Константин посмотрел на него с беспокойством.

– За Катериной, скорее всего, отправится главнокомандующая, – сказал он негромко.

От одного упоминания Марьи Моровны Александра вспомнила мертвенное, отупляющее чувство ужаса, которое та вселяла одной хромой поступью, одним стуком трости, одним криком ручной вороны. Женщина, которая держала в темнице собственную мать и измывалась над старшей дочерью, а живых гусар и вовсе сравнивала со свининой. В предыдущую их встречу Александра едва не погибла – видеться снова отчаянно не хотелось.

На Синицу слова Константина тоже подействовали отрезвляюще: она выпрямилась, лицо посерьезнело.

– Ну вот что, – сказала Синица, ухватив брата за локоть. – Передумала я, успеешь еще уехать. Сначала узнаем, что там – зашлем ребят разведать, а там порешим. Оставайся.

– Дудки! – возмутился Зяблик, вырываясь. – Сама сказала, кони взнузданы. Я поеду!

– А сейчас говорю, что надо обождать.

– Да ты меня только что едва не пинками туда выгоняла!

– А ты только что едва зубами не цеплялся остаться! – Синица перевела дух, остывая. Глянула на Константина, будто вспоминая его слова, и заговорила спокойно: – Ну вот что, послушай. Мне не было дела до Борьки-лягушатника, он злой дурак и всего-то, а Ворониха – это... другой, знаешь ли, коленкор. Эта ведьма хитрая и живучая, а за дочку свою она душу отдаст, ей на глаза лучше не попадаться, тем более в одиночку. А что до лицея – вот тебе слово, как убедимся, что Ворониха вороненка своего забрала, так я сама тебя до ворот провожу, и достанутся еще на твою долю подвиги, обещаю. Ты понял? – спросила она и, когда он отвел взгляд, не отвечая, повторила: – Ты все понял?

– Понял я, понял, – буркнул со вздохом Зяблик.

Синица дернула его за руку вниз и обхватила руками.

– А еще помни: соловья не сдержать ни путами, ни стенами...

– ...ни хитрыми замками, знаю, знаю!..

Синица хотела поцеловать брата, да он, недовольно, по-детски морщась, вывернулся и зашагал прочь из шатра, на ходу нахлобучивая фуражку.

Когда полог за ним закрылся, Синица вздохнула.

– Посмотрим, что даст твоя дипломация, – прицокнула она на Константина и налила себе еще кружку. – Что, засмеют его в лицее вашем? Обижать станут за то, что каганатский?

Константин подумал.

– Дуб Алексеевич, директор лицея, был моим учителем – он самый справедливый и благородный человек из тех, кого я знаю.

– Что мне до директоров, мне наследнички потусторонние покоя не дают.

Константин снова ответил не сразу.

– Не могу ручаться за всех, но цесаревич Егор – добрая открытая душа, уверен, он не станет придираться ради забавы. Княжна Галина – девушка самых серьезных настроений, ей тоже не до задир. Вильгельм из болотных несколько заносчив, но, насколько я знаю, беззлобен. Маруся...

– А твоя, твоя что? – перебила Синица. – Катерина?

– Катерина... В детстве я как мог берег сестру от влияния отца, но когда окончательно выяснилась ее мертвая сила, меня отстранили. Так что теперь, боюсь, я не могу ручаться за ее помыслы и чувства...

Слова его были прерваны низким, с гравийным эхом, храпом. Все обернулись на Ягу Францевну. Уткнув нос в воротник шубы, старушка крепко спала, а на коленях у нее, так же без памяти развалившись, сопел Баюн.

– Пойдем, бабушка, – вполголоса сказала Синица, подхватывая старуху под локти, – пойдем, я устрою тебя поудобнее.

Яга Францевна вздрогнула, пробуждаясь, и тяжело поднялась. И Александра, и Константин намеревались помочь, но Синица отмахнулась: «Сидите» и повела старуху в спальню.

Когда за ними задернулся полог, некоторое время Александра молчала. Константин заговорил первым.

– Я так и не успел как следует поблагодарить вас, Саша. Вы спасли мне жизнь – и уже не впервые.

Он взял ее руку и поднес было к губам, но опомнился и не поцеловал. Только сжал пальцы.

– Что теперь? – спросила Александра.

– Теперь, – он нахмурился, лоб его собрался морщинами. – Теперь я буду искать способ остановить отца. Поеду к нему, буду просить выслушать меня... остановить эту бессмысленную бойню... А вы, Саша, – он посмотрел ей в глаза, – вы выпьете живую воду и отправитесь наконец домой.

Александра подозревала, что он скажет именно это, так что уже приготовилась держать оборону.

– Ни в коем случае, – возразила она твердо. – Я вас не брошу.

– Саша, – Константин снова взял ее руки, – то, что вы сделали... я уже в неоплатном долгу перед вами. Я далеко от иглы, ничто пока не навредит мне – этого довольно, дальше я справлюсь. Что же до вас... потусторонний мир достаточно нарушил порядок вашей с Петром Михайловичем жизни – вам обоим пора возвращаться.

Голос его звучал мягко, но в тоне чувствовалась непреклонность. Александра знала, что требовать от него изменить решение она не имеет права.

– Позвольте по крайней мере сопроводить вас в более доброжелательное место. В Каганате вам все еще небезопасно.

– Не нужно, Саша. Поверьте, чем скорее мы расстанемся, тем легче.

Легче? На сердце Александры от этих слов так потяжелело, что на «легче» это отнюдь не походило.

– Я не хочу уезжать... – прошептала она.

– Вот и оставайся!

Александра обернулась на Синицу, которая, по всей видимости, уже некоторое время наблюдала за их спором.

– Оставайся у меня, Быстрова. – Она подошла, села рядом, обдавая винным дыханием. – Оставайся – будем скелетов гонять, мертвяков на тот свет отпускать, Кощею жизнь портить. Надо тебе цесаревича в безопасном месте – ну и держи при себе, я всех заткну, даже Сыч не пикнет.

Александра обернулась на Константина, на мгновение представляя его среди соловьев. Вот уж картинка!

– Его высочество не сможет остаться...

– Ну и к черту его тогда! – отрезала Синица. – У меня воля, свобода, богатства – что тебе мешает?

– Долг мой, – ответила Александра. – Он зовет меня вернуться. Брат просил ради меня Кутузова, выпрашивал мне особое место – и теперь я на службе. Хороша же я буду, если отвечу неблагодарностью на его заботу.

Синица засопела, явно в попытке еще поспорить, но у входа послышались свист и крики. Услышав свое имя, она замахала на Александру. «Туда! – она махнула на часть шатра, куда прежде увела Ягу Францевну. – Оба, быстро!»

Стоило им с Константином задернуть за собой занавеску, как раздались торопливые шаги и сбивчивое старческое дыхание.

– Ну чего тебе?

– Зяблик! – хрипло отозвался Сыч. – Пропал! Сумку, кажись, взял, коня своего – и след простыл. Я только сейчас заметил!

– Пропал?! Ах паршивец, вот тебе и дипломация... – Синица сплюнула. – Что ж, веди Кудая. Если еще не перебрался через Смородину – догоним.

Выйдя из шатра, она плотно задернула полог.

* * *

За занавеской оказалась та же роскошная спальня, которую Александра запомнила с прошлого раза. В красноватом полумраке пряно чадили курильницы, жаркий воздух дурманил медом и мятой, свечной блеск отражался от оружия и сокровищ – драгоценных бус в ларях, золотых одежд в сундуках, невиданных мерцающих цветов в вазах. В центре на просторном меховом ложе, улегшись на подушках, под колышущимся кружевом похрапывала Яга Францевна. Под боком у нее развалился Баюн.

Едва войдя, Александра приблизилась к старухе, позвала ее один, другой раз, но без толку. Сон у той был поистине богатырский.

– Яга Францевна! – Александра потянулась к старческому плечу, чтобы будить с большей энергией, но из глубин шубы раздалось яростное, с привизгом, шипение, грозно мелькнула когтистая кошачья лапа.

– Умоляю вас, Саша, сядьте, – сказал Константин, когда Александра отшатнулась от кровати. – Вы всю ночь на ногах, вы устали. Подождем, пока гран-мама выспится, а на рассвете откроем заслонку.

С этими словами Константин опустился у изножья кровати, на мягкий ковер, и похлопал по месту рядом с собой.

Как же хотелось довериться его спокойствию! После всех событий ночи Александра и в самом деле чувствовала, что во всех членах теснится усталость. Выпитое и съеденное разморило, а забивший ноздри дым курильниц и вовсе валил с ног. Смирившись, она опустилась на ковер и устроила под спину подушку. Константин тоже откинулся, но тут же болезненно скривился. Потянувшись за спину, он выдернул то, что мешало ему устроиться. Это была голубая папка.

Константин положил ее на колени, рассеянно похлопал по обложке пальцем.

– Почитайте мне что-нибудь оттуда, – попросила Александра.

– Чтобы легче спалось? – усмехнулся Константин.

– Вовсе не за этим! – начала Александра, готовая убеждать его и дальше, но он прервал.

– Я знаю, знаю, простите... И все же здесь темно, а у меня нет с собой очков.

Александра не сомневалась, что он знает написанное наизусть, но не решилась настаивать. Спросила другое.

– Зачем вам очки? Разве нельзя напоить вас, чтобы это исправить?

– Мое исцеление касается только нанесенных увечий, а с неумением четко видеть я родился. Но я не жалею: из-за этого меня, в отличие от Бориса, не мучили уроками стрельбы, я всегда палил мимо мишени.

– Вы остро видите другое, – Александра кивнула на голубую папку. Слушая приглушенное шипение курильниц, она задумчиво перебирала кисточки темляка на запястье. – Вам удалось показать ваши записи императрице?

Константин с усилием потер потемневший голубой уголок.

– Государыня чрезвычайно загружена делами, мы не часто виделись после свадьбы, где я передал ей папку.

– На свадьбе? – не удержалась Александра. – Вы передали ее на свадьбе?

У Константина заалели щеки.

– Ее величество спросила, отчего я не танцую, я ответил, что не имею интереса к танцам, она спросила, к чему же я имею интерес, и я подумал... отчего бы не воспользоваться случаем... показать ей...

Александра словно наяву увидела эту сцену: Константин, все еще в свадебном фраке, со всей страстью расписывает Иверии прелести конституционной монархии и разделения власти. Картина показалась ей трогательной и искренней, вполне в характере Константина, только могло ли сие обсуждение найти правильный отклик у императрицы?

– Каким же был ее ответ?

Константин помолчал.

– Государыня была... снисходительна. Она приняла папку и сказала, что уделит ей внимание, когда найдет время.

– Но ведь при аресте папка была при вас?

Константин посмотрел на свои руки, провернул кольцо на пальце.

– На балу, незадолго до покушения, я получил записку, в которой государыня приглашала меня на аудиенцию в зимней беседке. Когда мы встретились, она первым делом вернула мне папку. Я думал, наш разговор будет об этом – но ошибся. Мы говорили о другом. Мы пробыли вместе около часа, а когда закончили, я... мне необходимо было прогуляться. Я отправился в сад и долго бродил по аллеям. Мне не хотелось возвращаться на праздник, к тому же у меня промокли ноги, так что я отправился сразу в свой кабинет – и там меня ждал конвой. От них я и узнал о том, что государыню... хм... узнал о том, что случилось.

Впервые Александра, несколько успокоившись насчет жизни Константина, позволила себе подумать о судьбе Иверии. Подумать о ней – о женщине огромной силы, правительнице Лесной империи, убитой в своем дворце, прямо посреди бала. Как такое вообще возможно?

– У вас есть догадки, кто это сделал?

Константин нехотя кивнул.

– Конвой утверждает, что это был я. И раз я знаю, что меня там не было, значит, это был человек настолько на меня похожий, что государыня не увидела отличий.

– Ваш брат? Борис? – воскликнула Александра. – Но вы вовсе не похожи!

– Он умеет весьма точно изображать меня, когда ему это нужно.

Александра вспомнила, как на болоте Борису удалось обмануть ее – так ведь это была их первая встреча! Теперь она точно знала, как сильно они отличаются – взглядом, манерой держаться, улыбкой.

– Я никогда больше не спутаю вас, – сказала она твердо, – как бы он ни старался.

Константин посмотрел на нее очень серьезно.

– Саша, я всей душой надеюсь, что вам больше не доведется встретиться с моим братом.

В его голосе было столько искреннего беспокойства, что Александра кивнула.

– А вы? Думаете, вы встретите его у Кощея?

Константин выровнял плечи, сел прямее.

– Это не имеет значения. То, о чем мне нужно рассказать отцу, важнее Бориса. Важнее всего.

– Что же это?

Некоторое время Константин молчал, снова и снова разглаживая уголки голубой папки. Наконец решившись, он раскрыл страницы – между ними оказалось спрятано пожелтевшее письмо.

– То, что государыня передала мне на встрече в беседке, – сказал он, напряженно разглядывая пожелтевшую бумагу, исписанную ровно-округлым, словно прилежно вязанным, почерком. – Правда о судьбе моей матери.

Вот оно что. Теперь ясно, отчего Константину потребовалось прогуляться после разговора. Какой бы ни была эта правда, с ней наверняка нелегко было смириться.

– Ваш отец утверждал, что Иверия сгубила ее.

– Да, так он считает. Но это, конечно, неправда. Я и раньше не слишком верил, а теперь знаю точно.

– Из письма? Ваша мать написала ее величеству?

Константин кивнул.

– Что там говорится? – вопрос спрыгнул с губ сам, опережая разум. Неловкость раскрасила щеки. – Простите, – поспешила добавить Александра, – это не мое дело.

Но Константин не возражал. Бумага зашуршала под его пальцами, когда он бережно начал разворачивать страницу. Александра приняла письмо, подметив размазанные кое-где чернила: писавший торопился и, кажется, не мог сдержать чувства.

Александра сглотнула подступивший к горлу комок. Константин принял из ее рук бумагу и, осторожно сложив по прежним сгибам, спрятал обратно меж страниц своей папки.

Каково ему было прочитать такое? С какой нежностью он рассказывал о матери, с какой горечью переживал ее исчезновение – а теперь узнал, что именно его поступок стал последней каплей, подтолкнувшей ее к побегу? Только ведь он был совсем ребенком, он не должен винить себя, это несправедливо!

– Константин...

Он перебил, будто чувствуя жалость в ее голосе и не желая слушать.

– Теперь вы видите, что мне необходимо показать это письмо отцу? Он должен узнать правду.

Правду о том, что жена его сбежала, лишь бы не быть рядом?

– Она ему не понравится.

Взгляд Константина затвердел.

– Правда вообще имеет такое свойство.

Александра снова и снова возвращалась в мыслях к письму, не в силах забыть отчаяние, которое заставило женщину отказаться от прежней жизни.

– Ваша мать просит спрятать ее в живом мире. Разве потусторонним такое возможно?

– Императрица унаследовала дар своего отца, – пояснил Константин. – Она может лишить потустороннего силы, сделать живым. И тогда он способен перейти границу, начать жизнь сызнова – в другом мире.

Вот, значит, что случилось с Василисой...

– Вы знаете, где она, что с ней?

– Знаю, что она жива.

– Значит, вы могли бы увидеться с ней?

Константин вздрогнул от этих слов, глаза его округлились.

– Нет, нет! Она нашла свое счастье, свое спокойствие, напоминать ей о прошлом было бы бессердечно.

– Но она уехала с уверенностью, что ее дети вырастут чудовищами! Если бы только она увидела вас сейчас, вы... каким вы стали...

– Не надо, Саша, умоляю вас, не говорите об этом! – Константин отвернулся и прикрыл глаза ладонью. С усилием выдохнув, он захлопнул папку и сунул ее в карман шинели. – Прошу вас, если уж вы точно отказываетесь спать, то, по крайней мере, выберем другую тему.

Александра покорно кивнула.

– Расскажите о вас, – Константин прочистил горло. – Все ли благополучно дома?

«Дома»? Александра не сразу нашла, что ответить. Вот ведь странность – Живая Россия вдруг показалась далеким, едва ли не чужим миром. Что ей до французов, когда прямо сейчас, здесь, творится несправедливость, грозящая тому, кто ей дорог?

И все же скоро туда предстояло вернуться, а значит, забываться было опасно.

– Бонапарте изгнан с нашей земли, – сказала она, припоминая письма, присланные Петру, – теперь весной основная армия отправится в Европу.

Константин несколько рассеянно кивнул.

– А вы?

– Я, кажется, смогу продолжить военную карьеру.

В глазах Константина отразилось беспокойство.

– Как ваша рана?

– Рана? – Александра прижала ладонь к груди, где под мундиром все еще порой тянул свежий шрам. – Почти не болит.

– Ваша потусторонняя кровь и тут помогает, – улыбнулся Константин. – Благодаря ей исцеление протекает скорее.

Под челюстью зачесалось от этих его слов, Александра поерзала на подушке. Теперь пришел ее черед желать перевести разговор в другое русло.

Константин почувствовал.

– Вам неприятно об этом думать?

– Я и вовсе стараюсь не думать об этом, зачем мне, – призналась Александра. – В живом мире мне это никак не поможет.

– Неужели вы собираетесь скрывать свою потустороннюю сущность?

– Когда я поступлю в полк, мне придется утаивать и свою настоящую фамилию, и то, что я не мужчина. Что с того, что будет еще и эта тайна? Я привыкла скрываться.

Константин продолжал изучать ее взглядом.

– Разве вам не интересно узнать, кто вы и откуда? Кто ваша мать? В чем ваша сила?

Александра погладила грубую вязь темляка – такой знакомый, с детства дарящий спокойствие узор.

– Нет, – сказала она, решаясь. – Я предпочту оставаться в неведении. Моя сила ничего не принесет мне, кроме смятения духа. Разве вы не отказываетесь от вашего дара по той же причине?

Константин смутился.

– Это не то же самое, Саша. Мой дар – смерть, только смерть, вы же видели письмо. – Он подошел к вазе, достал небольшой цветок и протянул на открытой ладони. Мгновение цветок лежал спокойно, как вдруг задрожал, потемнел и стремительно скукожился. Опали и сгнили лепестки, высох черенок. Вскоре на ладони осталась горстка черных крошек.

Константин некоторое время смотрел на них, прежде чем отряхнуть руки.

– Все мое детство отец твердил, что мне суждено стать его лучшим командиром, что моя сила способна увенчать победой любую битву. Только кто скажет, когда мне остановиться? Жестокость бесконечна.

Александра вспомнила охрану бастиона, ломающую двери камеры.

– Но порой приходится защищаться!

– Разве не посредством убийства? – парировал Константин. – Не кошмарами, не мучением совести после? Нет, нет, война, насилие – все это одинаково губит и победителей, и побежденных. Каждый солдат – жертва. Поверьте, Саша, вам потрясающе идет мундир, но сколько бы я отдал, чтобы вы тотчас же его сняли... – Тут он осекся, осознав двойственность своих слов, и всем телом подался назад. Красные пятна поползли вверх по скулам. – Я... я совсем не то хотел... да что же это, я лишь хотел... – Он отрывисто вдохнул и, стараясь не встречаться взглядом, закончил скороговоркой: – Я всего лишь хотел сказать: победа, полученная насилием, превращается в преступление...

Александра знала, что и сама пылает – кажется, теперь они сидели двумя свеклами друг напротив друга.

– Но что же делать, когда нападают? – буркнула она. – Как не применять силу?

– Искать другой выход. Убеждать словами.

– Много бы мы наговорили с императорской охраной, которая пришла вести вас на плаху.

Константин повернул голову, и в глазах его золотом затрепетало свечное пламя.

– А с госпожой Синицей вы договорились, – сказал он. – Не стали сразу хвататься за саблю.

– Синица – добрая душа, мне не хотелось с нею драться.

– Почему бы не думать так о каждом? Вы ведь и надзирателя не убили...

– И чего это стоило?

– И все же не убили. Решили, что не вправе забирать жизнь. Вот и я считаю так же – я не вправе, что бы ни случилось. Кто бы это ни был. А особливо оттого, что для меня это ничего не стоит.

Да, в этом его суть, его характер. Александра вспомнила, как он сдался Синице, как стремился искупить преступления отца, как кормил собственной кровью Руссо... Он ведь не просто не забирает чужую жизнь, а щедро раздает свою...

И все же был в этой череде один случай, когда он повел себя по-другому.

– Но вы сражались за меня с Борисом, – напомнила она.

Константин отвел взгляд.

– Борис... – он с усилием потер лоб. – Природа нашей силы разнится, но источник – один, а значит, мы равны, наш поединок был справедливым.

– Значит, в поединках все же бывает справедливость?

Константин вскочил и сделал несколько длинных шагов по ковру.

– Нет, нет! – решительно сказал он. – Я... я не должен был... в тот день я сорвался. Я ни за что не полез бы с ним в драку... если... если бы не вы! – Увидев ее удивленный взгляд, он остановился. Плечи его дрогнули, вся фигура говорила о том, что он смирялся с ошибкой. – Не подумайте, вашей вины здесь нет, Саша, но когда он пригрозил вам, я не сдержался – впервые в жизни. – Он снова опустился рядом и осторожно коснулся ее пальцев. – Кажется, вы... ахиллесова пята для моих убеждений...

– Я? – удивилась Александра. – Отчего?

Константин не сводил с нее взгляда, и не было сил оторваться от этих серых глаз с зеленой окантовкой, от складки между бровями, от красивых, хоть и неулыбчивых губ.

– Вы стали мне другом, родственной душой – я не мог позволить Борису навредить вам.

Дышать вдруг стало так трудно, что слова не шли. Александра обхватила его ладонь. Константин поднес ее руку к губам и крепко и коротко поцеловал.

– Именно поэтому вам не следует оставаться здесь.

Александра нехотя кивнула.

– Я не хочу, чтобы вы закончили как Ахиллес.

Губы Константина дрогнули.

– Благодарю вас.

Александра прикрыла глаза. Он прав, конечно, ей и вправду здесь не место. Что гусару делать рядом с потусторонним царевичем? Даже просто охраной? Даже просто другом? Слишком необыкновенно это звучит, сказочно, так не бывает. А значит, пора начинать думать о другом, о том самом будущем: о новом назначении, о службе. Как примет ее кавалерист-девица, знаменитый ротмистр Александров? Смогут ли они довериться друг другу в их секрете? Неужели рядом будет человек, перед которым она, пусть и ненадолго, сможет открыться, быть собою? Волнующие, тревожные картинки вспыхивали в голове – сначала со всею яркостью, но с каждой минутой все сильнее размываясь туманом. Оттого ли, что дым курильниц разморил разум, оттого ли, что пережитые тревоги отступили, оттого ли, что Константин все еще сжимал ее руку – Александре стало уютно и сонно. Она на мгновение сомкнула веки, а очнулась в тусклом свете последней свечи, с усилием приоткрыла глаза. Поняла, что все еще держит руку Константина, а во сне и вовсе опустила голову ему на плечо.

– Ох, простите, – пробормотала она, приподнимаясь.

Константин только крепче сжал ее ладонь.

– Спите, Саша. Спите.

Поддавшись его надежному тону, Александра улеглась обратно и снова заснула.

На этот раз видения пришли тягучие, беспокойные. Странный гул нарастал в ушах, думать стало невозможно. Неловко ворочаясь, она, наконец, вспомнила, когда в последний раз испытала то же.

«Петро! – с силой подумала она. – Петро, ты слышишь?..»

«Сандра! – раздался голос брата сквозь пространство, словно сквозь плотную сажевую взвесь. Она даже чувствовала горлом колючую горечь. – ...жива? Ты жива?»

«Кажется, да! Я вытащила Константина из бастиона, но попала к Синице – и еле убедила не убивать его! А теперь Константин пытается отправиться к Кощею, остановить его армию... Петро? Петро, ты слышишь? Что государыня?»

«Пробудить... сложнее, чем я думал... Иверия пропала...»

«Пропала?! – Как же это! Александра только обрадовалась, что увезла Константина от иглы, а теперь, если неизвестно, где находится императрица, то опасность снова ходит под боком! – Куда пропала?»

«...ищу... пытаюсь... время!»

В тоне его чувствовалась надсада – он бежал? Или даже сражался?

«Поторопись, Петро, поторопись! Спасем их, а потом... Здесь нам не место, пора возвращаться домой».

«Пора... – отдалось в голосе затухающим эхом, – возвращаться...»

Тревога вдруг поднялась во всем теле, обдала жаром. Густым, липким, до пота.

«Сандра!» – позвал еще Петр, но она не смогла ответить.

Она вдруг снова, как в тот первый побег из Мертвого царства, повисла на обрыве над огненной рекой, а снизу на нее глядели жуткие змеиные глаза – много, много, безобразные головы раскрывались пасти, и тянулись языки.

«Сандра!»

Александра сжалась, стараясь уберечься, но ее жгло и кололо, и невозможно было укрыться. Вот огонь обхватил лодыжки, вот взбежал по чакчирам, вот подступил к груди – так, что дыхание сбилось, а пальцы свело болью. В носу свербило, нестерпимо хотелось чихнуть или закашляться.

«Саша!»

Саша?..

Тяжело дернувшись, Александра очнулась. Глаза не открывались от слез, она едва смогла разглядеть, как задняя стена шатра озаряется заревом – оранжевым, ярким.

– Саша!

Снаружи послышался свист, стрельба, а потом и крики.

– Саша!

Александра только теперь окончательно услышала свое имя. Она повернула голову и увидела Константина – он стоял рядом с женщиной в мундире и яростно спорил.

– Воля ваша, Наина Назаровна, но я не двинусь с места, пока не смогу убедиться!

– Ваше высочество, у меня приказ...

– Я даю вам слово, что пойду с вами, пойду добровольно, только позвольте мне увериться, что она очнулась... – тут он заметил Александру: – Саша, вы живы! О, вы не откликались, и я боялся...

Он неловко потянулся навстречу, и Александра поняла, что руки его связаны за спиной.

– Константин! – она попробовала подняться, но запястья стянуло так крепко, что веревка перерезала кожу. Нельзя было и двинуться без боли. Александра зашипела.

Досада на самое себя сдавило горло. Как она допустила! Разговор с Петром вытянул из настоящего настолько, что заглушил и нападение, и пожар, и попытки Константина пробудить ее.

Локти вдруг вывернуло – кто-то подхватил ее и вздернул на ноги.

– Осторожно! – Константин подставил плечо, чтобы она не упала.

Уперевшись в него, Александра перевела дыхание, сглотнула дым. В горле было сухо.

– Что тут творится?

Константин дернул подбородком в сторону вооруженных солдат у входа. Щурясь от гари, Александра разглядела темно-зеленые гвардейские мундиры: русалки, болотное войско царевича Бориса. Главная из них, та, которую Константин назвал Наиной Назаровной, щеголяла в генеральских эполетах. Бледное лицо ее было ровно и прекрасно, но Александра помнила, как легко эти глаза по-рыбьи выпучиваются и теряют цвет, а рот растягивается зубастой щучьей пастью.

– Они за вами? – она попробовала освободить руки, но только охнула от того, как заломило запястья.

– Не думаю, – ответил Константин. – Нас здесь явно не ждали.

Снаружи раздался грохот – что-то, догорев, рухнуло, озаряя все вокруг короткой пламенной вспышкой. А следом огонь перебрался и на главный шатер: зашептались, занимаясь, тяжелые драпировки. Запах горящего войлока стал совсем неизбывным.

Наина Назаровна шагнула ближе.

– Ваше высочество, – сказала она веско, – вы дали слово. – Она подчеркнула: – Добровольно.

Константин кивнул.

– Ведите меня к нему.

В голове все плыло от гари, и Александра не сразу поняла, что это значит.

– К нему? К кому нас ведут?

Угрюмый взгляд Константина и проступившие от напряжения желваки сказали все лучше слов. По спине прокрался холод, а под челюстью до бессилия зачесалось.

Страшась новой встречи двух братьев, Александра последовала за Константином прочь из шатра, мимо перевернутых столов, разбросанных подушек и распростертой на пороге охраны. В последний миг она вспомнила о Яге Францевне и в беспокойстве обернулась: полог был наполовину оторван и позволял увидеть разворошенную постель. Пустую.

Глава 9

Гости поневоле

Борис устроился у разбитого молнией дерева, того самого, к которому в прошлый раз был привязан Константин. Теперь сюда вынесли украшенный мехом трон Синицы, на нем-то и восседал болотный царевич. Одет он был по-военному, в зелено-золотое, но на плечо накинул роскошную соболиную шубу.

– Какие гости! – воскликнул он, и Александра в который раз подивилась, как лицо Константина может так холодно, так бесчеловечно улыбаться. Это был он, в каждой черточке, в складках губ, в разлете бровей, в темно-серых глазах и высоких скулах, и все же она сейчас ни за что не перепутала бы двух братьев. Что-то мелькало во взгляде Бориса, что-то непримиримо расчетливое, бесстыдное, и это уродовало красивые черты сильнее любого шрама.

Невдалеке стояла запряженная тройкой и украшенная болотным гербом царская карета, а за ней догорал соловьиный лагерь. Шатры полыхали, самые мелкие уже превратились в пепелище. Свист, крики и ржание стихли, из звуков оттуда теперь доносились только треск обрушения и щелканье лопающихся балок.

– Несколько отрядов вырвались из окружения и ушли в горы, – доложила Борису русалка, вынимая из ушей затычки. – Прикажете догнать?

Борис похлопал по бедру снятой перчаткой.

– Оставьте, мы здесь не задержимся. Птица обезглавлена – а ощипывают ее пусть отцовы стервятники, это их дело.

Александра встала, как могла, прямо. Мороза она почти не ощущала: несмотря на зимнюю пору, воздух был теплым, почти весенним, а от догорающих шатров и вовсе тянуло сухим, колючим жаром. И все же плечи то и дело пробивало дрожью.

Некоторое время братья смотрели друг на друга молча. Борис не выдержал первым.

– Вот уж нежданная встреча. – Когда Константин не ответил и на это, он сделал небрежный жест рукой: – Прости, я бы развязал тебя, но ты ведь, кажется, беглый преступник.

Константин пропустил его издевку мимо ушей.

– Зачем ты здесь?

– Я мог бы спросить у тебя то же, – Борис пригладил мех на воротнике. – Разве не следует тебе сейчас стоять перед толпой и ждать приказа палачу? Каким чудом ты выбрался из бастиона?

– Каким чудом ты пробрался в столицу?

Борис поднял брови и улыбнулся.

– Знакомство с нужными людьми творит чудеса. – Он перевел насмешливый любопытный взгляд на Александру: – Ну да ты это знаешь...

Константин шагнул вперед, возвращая себе его внимание.

– Я невиновен, – сказал он мрачно, – и рано или поздно об этом станет известно.

– Лучше поздно, – Борис плавным движением вывернулся из шубы, – у меня еще много дел. Например, вот, – он потянулся к бедру и продемонстрировал наградную шпагу с изумрудными листьями на эфесе.

Рядом замычали, и Александра только сейчас разглядела, что с другой стороны трона на коленях стоит связанная Синица. Рот ей заткнули красной тряпкой.

Константин тоже увидел, и лицо его затвердело.

– Пытаешься выслужиться перед отцом?

– Разве это осудительно для наследника короны?

– Зря стараешься. Я уже говорил, отец выбрал Катерину...

Борис прищурился.

– А я уже говорил: это мы еще посмотрим. У него есть время выбрать того, кто по-настоящему достоин. Сколько отец пытался избавиться от этой воровской шайки, и все без толку, а я пришел – и одним махом. Погляди, – он поднялся и широко обвел пожарище рукой, – хорошо горит, хорошо! Ну и кто после этого настоящий продолжатель дела Кощея? Блаженный фразер, полоумная девчонка или тот, кто привезет ему желанный подарок?

Позади раздалось яростное, возмущенное ржание. Три русалки, еле удерживая, тянули Кудая. Тот вставал на дыбы, отчаянно бил копытами и рвался. Как и в прошлую встречу, Александра с восхищением смотрела на изогнутую речной волной шею, на черную с голубым отливом шерсть, на тяжелую смоляную гриву. Какая стать, какая гордость! Нет, такого не усмирить, Борис может быть хоть трижды наездником, а на такого ему не усесться.

Синица, увидев своего боевого друга во вражьих руках, задергалась в путах, но не смогла даже подняться.

Борис сделал несколько шагов к своенравному угольному карпату.

– Ну, ну, – сказал он, выставляя руку. – Выпей.

Одна из русалок поднесла ведро с водой. Борис провел ладонью, и прозрачная поверхность подернулась тиной. От нее потянулся тяжелый болотный дух.

– Пей, пей, – повторил Борис, убеждая сильнее.

Кудай мотал головой, перекидывая блестящую гриву то направо, то налево, но шея его, против воли, клонилась все ниже. Александра в смятении следила: еще, еще. Вот наконец морда ткнулась в воду, он сделал несколько глотков – и тут же стих. Успокоился. Прошло дрожание мышц, опал хвост, потухли глаза. Поднялся он покорным, смирным.

– Вот и молодец, – Борис похлопал его по влажной морде. – Вот и умница.

Синица, глухо воя, согнулась, упала головой в снежную слякоть. Александра ощутила ее боль, как свою – что бы с нею было, если бы проклятый цесаревич сотворил подобное с Делиром?!

Она обернулась на Константина. «Ну что же ваша дипломация? – хотелось ей закричать. – Вы же говорили, что с любым возможно договориться?»

Константин встретил ее взгляд и кивнул, будто прочитав мысли.

– Послушай, – сказал он, делая шаг навстречу брату. – Ты получил, что хотел, взял шпагу, тебе уже есть, с чем вернуться к отцу, чтобы заслужить его расположение. Больше не нужно крови – отпусти ее.

– Отпустить? – Борис насмешливо обернулся на Синицу. – И упустить такую возможность? Отец украсил ворота головой Соловья, а я добавлю украшение не хуже. Ну уж нет, пусть птички посвистят вместе.

Губы Константина нервически дернулись, прежде чем он смог выдавить слова:

– Я... я прошу тебя...

Борис удивленно вздернул брови и хохотнул.

– Плохо просишь, – он достал из-за пояса пистолет, щелкнул курком. Грохнул выстрел, и Константин, неловко дернув плечами, упал на колено. Над самым сапогом задымилась рана.

С грозным писком на Бориса устремилась крошечная крылатая тень, но на этот раз он ждал ее и точным ударом ладони смахнул в снег.

«Живодер!» – мысленно выругалась Александра, глядя, как Руссо болезненно трепыхается в сугробе. Если бы только не связанные руки, она сейчас же достала бы саблю, кинулась бы с темляком – сделала бы хоть что-то! Бессилие сводило с ума хуже любого страха.

У стоявшей неподалеку кареты хлопнула дверца, внутри послышались возня и недовольный старушечий голос.

– Коко, что там за стрельба? – раздалось оттуда, перемежаясь бормотаниями: «Нет, вы, матушка, оставьте меня». – Коко! – «Нет уж вы отпустите, голубушка, иначе запрыгаете отсюда жабой!» – Коко, мы скоро поедем?

Внутри гулко ударилось, кто-то ойкнул, и тут же сама Яга Францевна гордо вышагнула на подножку.

– Гран-мама! – окликнул Константин и тут же сквозь зубы сказал брату: – Имей благородство отпустить хотя бы ее!

Обменяв у русалки пустой пистолет на заряженный, Борис поднялся. Откинул волосы на сторону, на мгновение прикрыл глаза, потом обернулся и – Александра ахнула! – превратился в Константина: взгляд потеплел, а губы кротко, немного по-детски улыбнулись.

– Конечно, гран-мама, – сказал он с самой искренней добротой, приближаясь и беря Ягу Францевну за руки, – осталось немного, сущий пустяк. Буквально через несколько часов вы встретитесь с Ягинушкой, даю вам слово. Вы, главное, оставайтесь в карете, никак нельзя допустить, чтобы вы простудились.

С этими словами он заботливо поправил у нее на плечах шубу – так, чтобы высокий воротник отгородил происходящее перед троном. Александра посмотрела на старуху с надеждой. Ах если бы только удалось открыть заслонку, сбежать у русалок прямо из-под носа!

– Яга Францевна! – крикнула она в отчаянии, но Борис едва уловимым движением сдернул стальной рожок со старушечьего уха. Прежде чем подняться в карету, он повернулся к главной русалке и бросил: – Закончите с воровкой, я вернусь за остальными.

Только он скрылся внутри, русалка достала из-за пояса пистолет – легкий и изящный, гораздо миниатюрнее тех, к которым привыкла Александра, – и принялась методично заряжать его.

– Наина Назаровна, – негромко, но настойчиво сказал вдруг Константин.

Русалка посмотрела на него искоса.

– Ваше высочество? – вернувшись к зарядке, она достала из коробочки на поясе небольшую пулю.

Константин попробовал подняться, но снова завалился на простреленное колено.

– Наина Назаровна, – порывисто начал он, не спуская с нее взгляда, – не совершайте ошибки. Я вижу, вы высоко цените моего брата – так уберегите его от оплошности. Не дайте ему попасть в окончательную немилость отца.

– Что вы хотите этим сказать? – пуля с мягким стуком вошла в трубочку на стволе пистолета.

– Послушайте, Наина Назаровна, вы рассудительнее Бориса. А еще вы служили когда-то у моего отца и знаете, что он всегда строит планы на много ходов вперед. Так вот, разве он отдавал приказ уничтожить Каганат? Да, он требовал привезти ему шпагу, но о соловьях речи не было. Не значит ли это, что у него особый расчет? Возможно ли, что действия Бориса нарушат его планы?

Русалка выслушала его молча, плотно сжав губы, и подняла пистолет на Синицу.

– Ваше высочество, царевич отдал мне приказ и... – скрипнул, взводясь, курок.

– Наина Назаровна! – от волнения Константин заговорил быстрее и громче. – Борис думает, что заслужит расположение, привезя мертвую Синицу, но разве это не покажет отцу, что сын старается превзойти его? Что считает отца старым и неспособным? «Сколько отец пытался избавиться от этой воровской шайки, и все без толку, а я пришел – и одним махом» – разве не это он услышит? Разве вселят в него отеческую любовь подобные мысли? Как вам кажется: захочет он приблизить такого наследника – или отдалить, чтобы не вздумал занять трон раньше положенного?

Александра слушала, забывая дышать, боясь пропустить хоть слово. С удивлением она видела, как в лице русалки проступает сомнение. Время шло, а она, хоть и не опускала пистолет, но все же не стреляла. Неужели Константин прав и переубедить возможно даже свирепого убийцу?

– Ваши доводы разумны, ваше высочество, – проговорила наконец русалка, – но они лишь предположения.

– И все же они могут оказаться правдой, и в этом случае Бориса ждет еще большая немилость. Вы знаете, Наина Назаровна, любые ошибки исправимы – кроме смерти.

Только бы удалось! Только бы русалка поверила! Александра не отрываясь смотрела то на нее, то на Константина, как вдруг что-то насторожило ее в суровом сосредоточенном молчании Синицы, в неподвижной напряженной позе. Александра пригляделась – и заметила блеск крошечного лезвия. Так вот отчего Синица молчит, вот отчего сидит внешне спокойно: еще немного – и она сможет сбросить путы! А там – выхватить пистолет из рук ничего не подозревающей русалки и освободиться!

Кровь ударила в виски, Александра распрямилась, готовясь к бою. Вот! Уговоры хороши, и все же это вернее! С тем же пылом, с каким только что желала победы Константину и его дипломации, она сейчас жаждала триумфа Синицы. Стараясь не вызвать подозрений, она искоса следила, как лезвие врезается в тугое тело веревки и мысленно подбадривала: скорее, скорее!

– Прошу вас – не ради милосердия, – продолжал меж тем Константин, – я знаю, вам отдали приказ и противиться Борису не в ваших силах, даже если душа ваша не согласна. И все же вы ратуете за моего брата, и я вижу, вы имеете на него благотворное влияние, Наина Назаровна, не дайте ему погубить себя. Убедите его взять шпагу и отпустить Синицу, предоставьте царю самому выбрать судьбу своего врага...

К полному удивлению Александры, русалка опустила пистолет. Но ведь и веревка уже на последней нитке!

– В ваших словах есть разумность, – сказала русалка задумчиво. – Я попробую объясниться с его высочеством...

При этих ее словах из кареты выскочил Борис – взъерошенный, с царапинами на щеке и порядком взбешенный. Кажется, Яга Францевна, лишенная слухового рожка и превратившаяся из милой старушки в безумную ведьму, задала ему жару.

Теперь он быстро приближался, держа в руках тяжелый, ржавый на обухе топор. Увидев Синицу, он зло оглянулся на русалку.

– Она все еще жива?

– Ваше высочество, – сказала Наина осторожно. – Не лучше ли привезти ее вашему отцу пленницей? Тогда его величество сможет сам...

– Это он вам напел? – презрительно спросил Борис.

– В словах вашего брата есть разумность...

– В словах моего брата – предательство и трусость! – выхватив пистолет у русалки, он направил дуло в Синицу.

Путы в этот момент спали, она вскочила – и тут же раздался выстрел. Синица вздрогнула.

Нет, нет, она же свободна! Соловья не сдержать ни путами, ни стенами, ни хитрыми замками! Александра подалась вперед, ожидая, что сейчас Синица воткнет лезвие Борису в сердце и бросится прочь. Но вместо этого она взмахнула руками, покачнулась и завалилась на бок. «Зяблик...» – дернулись ее губы, прежде чем замереть. Пробитый справа синий мундир стремительно чернел кровью.

– Ты... ты... – зарычал Константин, пытаясь подняться. Борис выхватил из-за пояса русалки новый пистолет.

Как же Александра ненавидела его сейчас! Как желала ему смерти! Мерзкое, склизкое чувство затопило внезапно – с головой, так сильно, что под веками загорелось, а на язык из горла брызнуло горьким.

– Опусти! Не смей! – закричала она, сама не зная, чего пытается добиться бессмысленным криком.

Борис вдруг пошатнулся, а рука с пистолетом против воли дернулась вниз. Глаза его вытаращились, он дико оглянулся, нашел неверящим взглядом Александру – и тут же передернулся, словно сбрасывая с плеча чужую руку. Снова поднял пистолет.

Прогремел новый выстрел, Константин повалился в снег. Остекленелые глаза его уставились в небо.

Александра не смогла даже закричать, только захрипела. Не было ни слез, ни боли. Силы покинули ее, будто вылитая из бурдюка вода. Она бы упала, но Борис подошел и схватил ее за волосы. Близко-близко оказались серые глаза с болотными прожилками и тонкий шрам, стрелой рассекающий бровь и щеку.

– А вы что же, – спросил он, вглядываясь ей в лицо, – нашей, значит, болотной крови?

Схватив за эполеты, он потащил ее по снегу. Подтянул к ведру – тому самому, из которого пил Кудай, прежде чем подчиниться, – и бросил лицом вниз.

Голова ушла под воду. Холодно, липко, мерзкая болотная горечь! Отпусти, отпусти, мерзавец! Александра вскинулась, отфыркиваясь, но он снова сжал ее волосы и теперь с силой надавил, так, что не двинуться. Легкие вздулись, в глазах заполыхала боль – будто крысы грызли веки. Держи, держи дыхание, Александра, не сдавайся! Не смей открывать рот, не смей дышать носом. Только бы не превратиться в болотную тварь, только бы не стать как он, только бы не сделаться частью проклятой топи! Но как же горит за ребрами, как же разрывается грудь! Александра забилась в хватке, затрепыхалась скользкой рыбой, стараясь вырваться, но Борис все держал. Нет, нет, лучше умереть, чем принадлежать трясине. Принадлежать Борису. Руки и ноги заколотило, тело потеряло всякое чувство, кроме удушья, Александра целиком превратилась в затаенный, сдавленный вдох.

Сознание начало покрываться темнотой, как вдруг Борис дернул руку вверх. На резкий, холодный, такой чистый воздух. Воздух! Александра открыла рот, чтобы вдохнуть его, проглотить – жадно, широко, будто откусить, будто он был твердый. Но прежде чем она бы успела, крепкая рука снова окунула в воду. Обратно в жгучую черную муть, туда, где плескалось столько боли. Только не это! Не хочу, не хочу! Александра сжала зубы, мысленно закричала, завыла. Чернота опять навалилась, но вода вдруг отхлынула. Резкий ветер обжег в лицо. Он подразнил, посмеялся – и опять сменился тугой непроглядной жижей. Все смешалось, мир превратился в пытку. Больше не могу, не могу! В очередной раз уходя под воду, Александра знала, что сдастся, что сил терпеть больше не найдется.

Вот рот раскрылся, вот язык дернулся, вот ледяное прокатилось по горлу. А вот на шее вспыхнуло так, будто с каждой стороны воткнули по ножу и теперь мерно свежевали.

Когда Борис вновь вздернул ее в воздух, Александра повисла безвольно, словно кукла. Гадкая вонючая вода пошла ртом и носом, хлынула из открывшихся прорезей в шее. Все еще удерживая за волосы, Борис рассматривал ее, будто жука, забравшегося ночью ему в ботинок.

Потянувшись к шее, он коснулся трепетной мокрой кожи. Провел пальцем по самому больному месту.

– Отпусти, – прохрипела она, пытаясь разбудить прежнюю ненависть, заставившую его опустить пистолет.

– Не стоит, – сказал он почти ласково. – В тот раз я не ожидал – больше вам меня не сбить, не старайтесь.

Вздернув голову Александры выше, он еще раз задумчиво ее оглядел.

– Что он нашел в вас? – хмыкнул он. – Вы же... простушка...

– А вы... – Александра подавилась слизью, из горла вырвалось отвратительное хлюпанье. – Я много повидала здесь потустороннего... но впервые вижу настоящую нечисть.

Что ж, по крайней мере, послушной ему она не стала.

Борис рассмеялся. Посмотрел красивыми глазами на Константина, улыбнулся его губами, бесстыже показывая белые зубы. Одобрительно похлопав Александру по щеке, он отпустил ее волосы – так резко, что она упала, ударившись лбом о край ведра. В голове зашумело, мир по краю взгляда расслоился. Подняться она не смогла, только смотрела, как Борис пружинисто встает. Все еще усмехаясь, он подошел к Константину и сдернул с цепочки на груди медальон. А вместо него подвесил слуховой рожок. Рука Константина при этом дернулась, пальцы спазматически сжались.

Тяжелые капли упали с неба на щеку, еще и еще. Холодный злой дождь с силой забарабанил по коже, словно картечь.

– В телегу их, – приказал Борис. – А с этой, – кивнув на Синицу, он подобрал из снега топор и бросил русалке, – вы знаете, что делать.

Подойдя к Кудаю, он лихо вскочил в седло. Конь всхрапнул, дернул ушами, а когда наездник вонзил шпоры ему в бока, беспрекословно подчинился. Захлюпали копыта, все дальше и дальше.

То, что случилось потом, Александра не увидела, только услышала. За спиной тяжело свистнул воздух, и металл с резким хлюпаньем разрубил влажную мякоть, шкрябнув по кости.

Александра едва чувствовала, как руки подхватили ее и потащили по снегу, вздернули в воздух и бросили на мокрую солому. Раздался свист, удар хлыста, мир дернулся и затрясся мимо.

Ледяной дождь все бил по коже, заливался за шиворот, морозил затылок. А под веками горели слезы.

«Петро! Петро, ты слышишь?» – закричала она безмолвно.

Никто не ответил.

И вдруг сквозь визг колес, чавканье снега и кровавый шум в висках Александра услышала хриплый шепот.

– Саша... простите меня, Саша...

Она вывернулась, подтянулась, избегая смотреть на пробитую грудь, уткнула голову в твердое плечо. Почувствовала, как Константин прижался щекой. Как коснулся макушки.

– Он должен поплатиться, – сказала она вдруг, сама удивляясь своей решимости. Но это было правдой: она решилась. – И если расплата не может быть совершена вашей рукою, значит, будет совершена моей.

На мгновение Константин под ней окаменел. А потом его грудь тяжело поднялась – и опустилась.

Глава 10

Ландыш и трепет сердца

Лес не походил ни на что ранее встреченное в потустороннем мире: не перешептывались деревья, не мелькали между стволами чудовищные тени, не скрежетали скелеты, не фыркали огнем крылатые кони. Лес, а заодно и поблескивающее за ним озеро были самыми обыкновенными, живыми, это-то и пугало. Куда сильнее мертвецов или духов.

А еще лес был, без всякого сомнения, поздне-весенним. Над головой в изумрудных кронах перекрикивались стрижи и малиновки, под ногами сверкали ландышевые жемчужины, перед самым носом пролетел деловитый шмель.

Куда это он попал? Петр крутанулся, озираясь, но ясности не прибавилось. Проклятая шкатулка, куда она закинула? Неужели она – очередной проход в Живую Россию? Не врата, не заслонка, а на этот раз – что-то вроде оконца?

Но даже живой лес – разве не был бы он сейчас глубоко-зимним? Снежно-белым, трескуче-морозным, скрытым сугробами по пояс? Совсем эта цветастая весна не походила на то, что они оставили в усадьбе.

Да где бы он ни находился – что теперь делать? Как вернуться? Ведь там, в тайной комнате, Ягина вынуждена сражаться с предательским конвоем! И пусть в храбрости и решимости Сашкиной подруге нет равных, в грубой силе она вряд ли сравнится с шестеркой обозленных оборотней.

Еще несколько часов назад план был прост – пробудить Иверию и вернуться, но с каждой минутой, словно нарочно, пунктов в нем прибавлялось: теперь требовалось немедленно найти способ попасть обратно во дворец, спасти Ягину, пробраться к государыне, забрать Сашку, и только потом искать способ отправиться домой. И чем дальше, тем сильнее каждый из пунктов усложнялся: сейчас Петр не знал, как выполнить хотя бы первый. Как вернуться, если даже не понимаешь, откуда?

Петр кинулся в одну сторону, в другую. Есть ли здесь люди? Или нелюди? У кого спросить совета?

Среди деревьев что-то бело-воздушно мелькнуло – платье? Петр вгляделся: да, мимо, в сторону озера, и правда бежала девушка. Кружевной подол клубился у ног, волосы растрепались, соломенная шляпка, сбившись на затылок, трепетала шелковой лентой.

– Оставьте! – вскричала она, закрывая глаза ладонями. – Нет, только не вы, не хочу смотреть на вас! Не хочу вас видеть!

Петр опешил. Это она ему?

– Сударыня, – он в удивлении отступил.

Сзади захрустел валежник, и из леса вырвался дюжий, несколько медведеподобный мужчина в красной рубахе и темном кафтане. Одежда его – с золотой вышивкой и меховой опушкой – была богатой, похожей на купеческую, разве что фасона давно вышедшего из моды, будто у актера домашнего театра.

Не разбирая дороги, он рвался следом, ломая ветки и отчаянно ругаясь.

– Нет уж, постой! – зарычал он, протягивая к девушке руку. – Тебе не убежать! За посрамление мое заплатишь!

Петр дернулся наперерез, но вдруг ближайшее дерево заворочало корнями, выдернулось из земли и шагнуло в сторону. Леший! Петр узнал его: тот самый, в виде бюста с оленьими рогами, хранившийся в тайном кабинете Иверии. Петр обрадовался старику, как родному.

Мгновение постояв, трепеща от натуги листьями, лесной дух принялся молодеть, отрастил косу и сузился станом, и к моменту, когда купец выскочил на поляну, оказался той самой прекрасной девушкой – Петр не слишком разглядел беглянку, но в красоте ее не сомневался. Дождавшись преследователя, Леший сорвался с места и бросился в самую чащу. Там он и вовсе размножился, и три одинаковые девушки разбежались в разные стороны, увлекая за собой совсем обезумевшего молодца, заставляя его метаться по лесу то за одним, то за другим белым платьем.

Убедившись, что несчастный нескоро поймет, кто играет с ним в догонялки, Петр отправился к озеру.

– Сударыня, – мягко позвал он, останавливаясь на почтительном расстоянии. Не хотелось усугублять волнение девушки, ей и без этого досталось на сегодня страданий.

Девушка сидела на траве, обнимая колени. Петр теперь в деталях видел английское платье в тонкую голубую полоску, газовую косынку на шее и уложенную на траву соломенную шляпку. Наряд в своей намеренной простоте был полон изящества, но старомоден – как и у купца, словно из постановки о прошлом веке.

Услышав его голос, девушка обернулась и охнула. Петр и сам не удержался от неподобающего вскрика. Но как тут не удивиться? Ведь перед ним была Иверия! Никаких сомнений, эта девушка с бледно-васильковыми глазами и растрепавшейся косой была императрицей Потусторонней России – только совсем юной! В ее образе не виднелось и намека на привычную жесткость характера: скулы хранили девичью округлость, а памятный шрам еще не оставил отметину на подбородке; в нежном лице и мягком взгляде читалась какая-то трепетная беззащитность.

Проклятый купец! За грубые попытки удержать силой его хотелось едва не растерзать.

Торопливо поднявшись, Иверия подхватила шляпку и выставила перед собой для защиты.

– Кто вы? – спросила она, отступая к озеру.

Что за странное колдовство? Или это сон, видение? Дверь в былое?

– Вы не узнаете меня? – Петр сбился, понимая, что спрашивает глупость. А там от смущения и вовсе добавил то, что никак не походило сейчас на правду: – Государыня...

– Оставьте шутки, сударь, – Иверия нахмурилась. Она разглядывала его со странным прищуром, будто что-то искала. – Имейте благородство раскрыть ваше имя.

– Простите мне мою бесцеремонность, – поспешил исправиться Петр. – Князь Волконский, Петр Михайлович.

Все еще изучая его, Иверия сделала шаг ближе.

– Одеяние ваше... вы не здешний, – догадалась она. – Да и прочее... щеки ваши бледны... дыхание скудно... и лесной дух, мой защитник, пропустил вас без задержки... – Она еще раз окинула его с головы до ног долгим взглядом и вдруг коснулась щеки, мимолетно, но обжигая теплотою кожи. – Вы оттуда? Из потустороннего мира?

Вот это игра судьбы! Петр усмехнулся. Мог ли он предугадать, что однажды станет «потустороннее» самой императрицы?

– Так и есть, сударыня, – он проглотил «ваше величество». – Я и в самом деле прибыл оттуда.

Иверия не испугалась, наоборот, рассматривала его теперь с любопытством.

– Вас прислала матушка? – спросила она. И вдруг словно вспомнила что-то и спохватилась: лицо вспыхнуло, брови сошлись в гневе, обращенном, правда, не к нему, а к кому-то невидимому. – Обманула, послала потустороннего! – вскричала она, прижимая ладони к щекам. – Исполнила желание – но повернула все себе на радость! Своенравная матушка! Дала свободу – и тотчас взяла обратно!

– Отнюдь! – поспешил заверить Петр. – Сударыня, поверьте, с вашей матушкой я не имею удовольствия быть знакомым.

Иверия посмотрела, выпытывая правду, и нахмурилась сильнее – теперь уже обращая досаду совершенно точно к нему.

– Тогда зачем вы здесь? – она притопнула мягкой туфелькой. – Не дали мне насладиться счастьем, отняли единственную надежду на чувство.

В глазах ее заблестели слезы, и Петр устыдился, хоть и никак не мог догадаться, в чем виновен.

– Сударыня, уверяю, я не имел такого намерения, – он прижал ладонь к груди. – Я здесь не по своей воле и вряд ли по чьему-то желанию. Скорее – это неумышленная, роковая случайность.

– Случайность? И все же вы именно здесь? И знаете меня?

Петр длинно выдохнул.

– Я знаю вас, Иверия Алексеевна.

Скрывая огорчение, Иверия отвернулась. Опустилась на траву, в облако белого муслина.

– Сударыня, если бы только я мог вернуть то, что, как вы говорите, я отнял... – начал Петр и после ее кивка сел рядом. – Молю вас, расскажите.

Иверия протянула руку, пригладила кончиками пальцев хрупкие ландышевые колокольца.

– Вы назвали меня при встрече величеством... стало быть, вы осведомлены, что я наследница большого трона?

– Осведомлен.

– Стало быть, знаете и о свойствах моей ледяной силы?

– Кажется, знаю.

– А слышали ли вы, что вместе с силой я унаследовала холодное, лишенное чувства сердце?

«Это неправда!» – хотелось возразить Петру, но он вовремя спохватился, что для этой Иверии у него нет доказательств – она еще не приняла Егора как родного, не освободила Сашку, не помогла Живой России. Так что он просто посмотрел на нее со всем вниманием:

– Расскажите.

Иверия сорвала ландышевую веточку и завертела в руках.

– Матушка сокрушалась, что вместо ее теплоты я с младенчества проявляю только батюшкин холод. Страшась, что, выросшая с этой силой, я смолоду стану ледышкой, она выспросила дозволение отдать меня на воспитание живым, в доброе семейство. Напитаться их теплом, пока время не придет вернуться; пожить в их тягостях, испытать их веселье – дружбу, любовь, заботы. «Пусть солнце отогреет сердце», – так она говорила.

Петр смотрел, как нежные белые венчики в ее ладони дрожат и кивают.

– И у вас получилось?

Иверия вздохнула.

– Сначала казалось, никакому лучу не пробиться в мой ледник. Живые винили меня в холодности: что ласково не улыбаюсь, не дарю поцелуев, что мягкости от меня не дождешься. И тогда я решила учиться – примечала других, старалась подобать им в манерах – смеялась, шутила, кружилась в танцах. И удивительное дело – я и впрямь теплела... – Она подставила руку: – Проверьте, ну же.

– Я вам верю...

– Нет уж, проверьте.

Петр бережно дотронулся до кожи на запястье – она и в самом деле была человеческой, теплой. Разглядев в задравшемся рукаве бледное предплечье, покрытое крошечными белыми волосками, он поспешил отвести взгляд.

– Вы правы, сударыня.

Иверия разгладила подол и уложила руки сверху, сберегая ландыш в ладони.

– Я узнала, что такое веселье и дружба... И все же одного так и не успелось: испытать то самое чувство, о котором по вечерам шепчутся девушки, о котором поют песни, пишут тайные письма... Мне казалось, оно нагрянет само собою – но дни шли за днями, а любовь так и не являлась. А на днях предо мною предстал посыльный от матушки, сказал, что время мое здесь на исходе. Что вскорости мне следует подойти к этому озеру, сказать нужные слова, и меня встретят провожатые в потусторонний мир: я войду в свою полную силу, сяду на трон и стану Лесною царицей. Во мне все сжалось от страха – вот-вот навеки покину живых, навеки утрачу тепло, а главного так и не испытаю. И я взмолилась, упросила матушку сжалиться – помочь мне хоть однажды познать любовь. Настоящую, пламенную, земную...

Любовь? Петр едва верил своим ушам. Разве можно было, вспоминая ледяную Иверию, представить, что когда-то она мечтала о земной любви? Роняла слезы оттого, что сердце пустует? И все же сейчас перед ним сидела не императрица и самодержица Всероссийская Потусторонняя, а юная невинная душа, не закаленная властью и ответственностью за целое государство.

Невиданное доселе волнение поднялось в груди от ее рассказа, Петр понял, что сидит, не шелохнувшись, ожидая развязки.

– И что же вышло?

– Матушка дала позволенье влюбиться – лишь однажды. В первого, кого увижу.

– Кого же вы увидели? – спросил Петр, подаваясь вперед.

Иверия посмотрела на него, будто он был туговат на мысли.

– Вас! – сказала она, ткнув для верности в его сторону указательным пальцем. – Не живого, теплого сердцем и щедрого на чувство, а вас!

Петр на мгновение потерял дар речи. Мысль о том, что Иверия могла бы проникнуться к нему чувством, обожгла так внезапно и своевольно, что затылок взмок, прежде чем разум воспротивился. Влюбить ее в себя просто потому, что первый попался на глаза, – разве в этом есть заслуга?

– И что же, вы... – пробормотал он, не веря, – вы... меня...

Иверия склонила лицо и вгляделась. Близко-близко, не мигая, посмотрели на него прозрачно-голубые глаза, а теплые кончики пальцев погладили щеку. Свежий аромат малины – чистый, без примеси холода – окутал, отуманил голову. Петр застыл. На мгновение показалось – поцелует?..

– Нет, – Иверия отстранилась. – Хороши вы, Петр Михайлович: и осанка гордая, и взгляд добрый, и ресницы, – она усмехнулась, – совсем девичьи. Но смотрю на вас – и сердце не трепещет, любуюсь – а грудь не полнится. Но это и ладно: значит, встретить потустороннего мне не страшно, значит, я еще успею увидеть и полюбить живого.

Петр кивнул с облегчением и все же – не без досады.

– Зачем вам такая любовь? – спросил он, осаживая разбушевавшуюся щекотку между лопаток.

– Какая «такая»?

Петр поискал слово.

– Напускная. Внезапное чувство к тому, кого не знаешь, с кем нет родства взглядов, мыслей, с кем никогда не говорил... это и не любовь, а так – наважденье.

В лице Иверии отразилась растерянность.

– Что же делать, если это моя последняя возможность испытать заветное чувство?

– Отчего вы так говорите? Разве вам запрещается полюбить в потустороннем мире?

– Стоит мне вернуться туда – и мое сердце окончательно заледенеет. А если я все же когда-нибудь полюблю... – Иверия опустила взгляд, рассматривая траву у кромки пруда, – я растаю.

Петр не сразу понял, что означают ее слова.

– Нет, это несправедливо! – возмутился он. – Это слишком жестоко!

– Я давно смирилась. В обмен я получу мою силу... стану наследницей лесного престола. Я лишь хотела успеть – пока есть время, понимаете?

Петр кивнул. Он и в самом деле понял.

– Возможно, это и к лучшему, – сказал он. – Любовь... она далеко не всегда ландыши и сердечный трепет...

Иверия заглянула ему в лицо.

– Отчего вы говорите такое? Разве вы любили?

Будто что-то поднялось со дна болота, илисто всколыхнулось. Казалось, отболело, но нет, затянулось, заросло ряской – и гнило. А теперь со всей гадостью всплыло на поверхность.

– Любил. – Петр запустил пальцы в волосы, взъерошил. – Правда, недолго.

– Недолго? Разве если однажды полюбишь – это не навечно? Что может встать на пути такого чувства?

Петр стал смотреть, как одинокий муравей тащит на спине огромную, вдвое длиннее его самого соломинку.

– Гордость...

Иверия коснулась его ладони. Будто бы погладила, но когда она отвела руку, оказалось – оставила веточку ландыша.

– Она полюбила другого?

Петр аккуратно сжал пальцы.

– Если бы полюбила... если бы встретила достойного, того, кто смог дать ей больше счастья, если бы пришла и рассказала... я с готовностью остался бы другом, отпустил бы без дурной мысли! Но бросить ради подлеца, ради низкого, развратного человека... едва не сбежать с ним – постыдно, скрытно, под прикрытием ночи... поверить лживым речам, решиться на предательство! – Дыхание сбилось, над губой выступил пот. Петр сжал кулак – и вздрогнул. Посмотрел на пальцы, туда, где в них белело цветочное крошево. Он встряхнул и обтер руку. – Впрочем, все это в прошлом, я почти забыл.

– Забыли – но не простили. – Иверия смотрела, склонив набок голову, и глаза ее чуть блестели.

– Простить... – Петр желчно усмехнулся. – Да, да, падшую женщину следует простить, но я не могу, не могу, сколько бы ни было извинений, сколько бы ни было виноватых писем...

– Что она писала?

Петр дернул плечом.

– Не знаю, я не стал открывать. Сандра... моя сестра читала, но я запретил ей говорить об этом. – Он снова взъерошил волосы и снова пригладил. – В любви никак не защититься от разбитого сердца – даже если чувство обоюдно и развивалось со временем, позволяя узнать и привязаться друг к другу. Что же до вашего заклинания – оно и вовсе не принесет ничего, кроме страданий. Кто знает, какой человек встретится вам – а если он будет не достоин? К примеру, тот купец – отчего вы от него бежали?

Иверия отвела взгляд.

– Грубый он. Приехал в деревню, с первой встречи убеждал, что влюбился, а как отказала, рассвирепел. Хотел силой взять то, что не давала добровольно.

– Видите? А если попадется мерзавец, вроде этого купца? Поверьте, есть много вещей, которые помогут испытать искомое теплое чувство. Красота природы, волшебство истории, очарование музыки...

– Музыка... что ж, тут вы правы, – сказала она. – Есть у нас пастух... рядом с ним и правда душа светлеет. Ну вот что, спойте мне? – попросила она вдруг, ища его взгляда.

– Спеть? – смутился Петр. – Да я, право, и голоса-то не имею. Моя сестра, Александра, поет так, что обо всем забываешь, я же...

– Спойте, прошу вас. Раз любви мне не узнать, так на прощанье с сердцем хоть однажды насладиться...

В жемчужно-голубом взгляде было столько робкой просьбы, что Петр сдался. Прочистив горло и сдвинув для уверенности брови, он затянул:

Иверия сидела молча, склонив голову, слушала внимательно и не прерывала, и это придало силы голосу.

На этих словах Иверия отвернулась и спрятала лицо в ладонях. Плечи ее вздрогнули.

– Вы плачете? – в смятении Петр подался ближе. Хотел было коснуться, но не посмел. – Ваше в-в... Иверия Алексеевна, я расстроил вас? – Мысленно он обозвал себя чурбаном и болваном: надо же было выбрать про любовь! И перед кем – перед той, кто страдает от неспособности испытывать это чувство. – Сударыня, позвольте, я выберу другое – про соловья? Кажется, Сашка что-то такое пела... Или про коня? Постойте, как там... «Конь боевой с походным вьюком... у церкви ржет – кого-то ждет...»

– Остановитесь, стойте, не нужно! – запротестовала Иверия, и Петр только сейчас понял, что трясется она не от слез. Она смеется!

– Сударыня?! – спросил он, чувствуя, как молодой заливистый смех иголочкой колет в гордость.

– Простите меня, Петр Михайлович, простите, – Иверия прикрыла улыбку ладонью, но глаза все еще блестели. – Боюсь, пением вам точно не пробудить во мне сердечного трепета.

Она впервые смеялась – и Петр залюбовался. Невозможно было насмотреться на искры в лукавом взгляде, на радость смешливых морщинок, на тепло, украсившее щеки.

– По крайней мере, вы развеселились, – улыбнулся он, чувствуя, как у самого что-то тоненько дрожит в груди. – А что до любви... поверьте, она у вас обязательно будет. Может быть, не такая романическая, но она наполнит вас и подарит счастье.

– Откуда вы знаете? – удивилась Иверия. – Вам ведомо грядущее?

Петр спохватился, что сказал лишнее. Мысли заметались. Можно ли говорить о таком? Может ли он открыть, кто он и откуда? А если это все испортит, нарушит чары?

– Вот же ты! – раздалось вдруг со стороны леса. Обезумевший, багровый от исступления купец выскочил из-за деревьев и бросился навстречу. – Всю ночь ищу тебя! Довольно убеждений!

Иверия вскрикнула и закрыла лицо ладонями.

– Не хочу! – взмолилась она. – Не хочу напускной любви! Наваждения, страданий, ничего не хочу!

Петр вскочил.

– Не страшитесь, ваше величество! Я ему не позволю!

В груди бушевало пламя. Никому он не позволит украсть сердце холодной императрицы. Уж лучше пусть оно льдиной лежит в груди, чем станет игрушкой в руках того, кто не достоин. Об одном он жалел – что не имеет при себе дуэльных пистолетов.

– Сударь, – сказал он с тихой, но ощутимой угрозой, – если вы только цените свою жизнь – убирайтесь.

Лицо чужака, вспухшее и налившееся кровью, перекосилось, зубы оголились в животном рыке. Казалось, он на грани помешательства – и едва ли услышал хоть слово. Вытаращив глаза, он бросился навстречу.

– Я не шучу! – Петр повысил голос. – Убирайтесь!

Видя ослиную упертость детины, он приготовился вопреки принципам опуститься до мужицкой потасовки. Он даже сжал кулаки, намереваясь держать удар, но купец бежал на него, не думая защищаться. А подобравшись вплотную попросту пробежал насквозь, будто Петра не было вовсе! Мгновение – и вот он позади.

Но далеко не убежал. Петр едва успел обернуться, как детина застыл, глядя вверх с животным страхом.

– Демон! – крикнул он, пятясь. – Демон!

На пути у него стоял леший-хранитель. Глазницы лесного защитника горели жутким зеленым пламенем, рога с треском пускали искры, а из челюсти вырывался бурлящий дым. Если бы Петр не видел его до этого в образе гипсового бюста, он, пожалуй, малодушно мелькал бы пятками, как делал это сейчас глупый детина.

Подойдя к лешему, Петр склонил голову.

– Благодарю вас, сударь.

Леший направил на него зеленый взгляд, посверлил мгновение и зашагал прочь, тяжело переставляя ноги-корни.

Петр кинулся к берегу.

– Сударыня, можете быть уверены, он вас больше не потревожит.

Иверия обернулась.

– Я уверена, – сказала она, и в голосе ее слышалось что-то новое. Будто уверенность ее относилась не только к словам Петра, но и к чему-то другому, гораздо более значимому.

Петр встал рядом, помог ей подняться.

– Вы... решились?

Иверия кивнула. Взгляд ее снова устремился к озеру. К легкому туману, молочной пенкой покрывающему воду, к нежному колыханию рогоза, к темнеющему на той стороне лесу.

– Решилась.

Она ступила к берегу, и вода заплескалась у ног, словно приветствуя, притягивая ближе. Петр отчего-то не сомневался: озеро – то самое. Врата в потусторонний мир, через которые провел его Егор.

Иверия достала из мешочка на поясе шкатулку, собрала пальцами щепотку содержимого и бросила в воду.

– Щука, щука, покажись, щука, щука, сон свой сбрось; посмотри, что принесла я: гречку, просо и овес.

Стоило словам прозвучать, как лицо ее побелело. Сдавленно охнув, она прижала ладонь к груди, и когда Петр подставил руку, тяжело оперлась на нее. Несколько раз коротко вздохнув, она подняла голову и – о да, Петр узнал его, холодный, лишенный всякой мягкости взгляд потусторонней императрицы. В малиновый аромат впервые вмешались нотки мороза, и даже бирюза в глазах выцвела, побледнела до хрусталя.

– Мое сердце, – шепнула она, поднимая на него растерянный взгляд.

В то же мгновение поверхность озера взрезал огромный плавник. Щелкнув зубастой пастью и крутанувшись, чудовищная рыба взбила пену, подняла волны, а на берег ступила человеком. Грузным, основательным мужчиной в серебристом камзоле и с проседью в зеленоватой шевелюре. Брови его топорщились, а длинные усы развевались, словно ожившие шнурки от кивера. Никогда прежде Петр его не встречал, но вот глаза узнал: пусть выцветшие, пусть утопленные в морщинах, но это, вне всякого сомнения, были смешливые глаза Егора.

Не замечая Петра, он раскрыл объятия навстречу Иверии.

– Ну здравствуй, Иверушка, – сказал он, расцеловав ей щеки. – Помнишь дядьку Никифора, водяного царя?

Иверия смотрела в ответ внимательно, хоть и не улыбаясь.

– Мое сердце, – повторила она, прижимая руку к груди.

Водяной поднял брови.

– А что сердце? Не жалей его, душа моя, – сказал он, беря ее под локоть. – Твой отец завещал мне учить тебя быть царицей, так вот запомни первый твой урок: сердцем трона не удержишь... Ну пойдем, пойдем, там уже готовят прием в твою честь, все съехались к тебе на знакомство.

Иверия шагнула к воде вместе с ним, как вдруг обернулась.

– Спасибо вам, Петр Михайлович, – сказала она, даря ему на прощание печальную улыбку. – Желаю вам найти в себе силы для прощения. Пока сердце горячо – все возможно.

В груди сжало так, что Петр бросился к ней. Зажмурив глаза на последствия, он схватил ее за руку и торопливо заговорил:

– Ваше величество! Не знаю, что это за колдовство – сон, явь или былое – но я должен хотя бы не попытаться. Послушайте же, вы... вам и всей Потусторонней России грозит смертельная опасность! Кощей...

Удивленное лицо Иверии дрогнуло и вдруг пошло трещинами, словно утренняя наледь под солдатским ботинком. Петр сжал руки сильнее, но пальцы схватили пустоту, а потом и весь мир схлопнулся, смялся бумажным обрывком и исчез, поднимая в небо в слепом, невесомом полете. Последнее, что он запомнил, были соломенная шляпка на берегу и трепещущие на ветру разноцветные ленты.

Глава 11

Побег из столицы

Полет закончился слишком резко – шмякнул на ковер, отбил локоть, снова залепил глаза дымом. По лязганью и крикам Петр понял, что вернулся если не в тот же момент, то немногим позже: оборотни с воем наступали, а сквозь плотный туман, несколько ватно, хриплый голос рявкал приказы. Все было так же, как и до открытия волшебной шкатулки, с одним различием. Теперь Петр знал, как спасти себя и Ягину.

Рванувшись к столу, он схватил гипсового лешего за рога, вперился в пустые глазницы и крикнул:

– Спаси! Отведи оборотней! – Череп молчал, и он встряхнул проклятое полено снова. – Что ж ты за защитник! Спишь тут – а ее едва не убили!

Глазницы вспыхнули таким гневом, что руки разжались. Череп мягко ударился об пол, а поднялся... Петром. Точь-в-точь, от сапог до бирюзового цветка в петлице, и даже выражение лица – смятение, тревога – все было то же.

Коротко встретившись взглядом, леший повернулся и зашагал к двери. Рядом взвизгнула Ягина. Прежде чем броситься к ней, Петр, повинуясь минутному порыву, выхватил из секретера волшебные шкатулки и сунул в карман. Затем крепко обхватил Ягину поперек талии и затянул в укромный угол, в нишу с клаивкордами, скрытую за плотными кустами жасмина в кадках. Бедная Ягина пискнула в его хватке, но убедившись, что это он, тут же стихла. Только неглубоко, сбивчиво дышала.

Сквозь рванье дыма Петр видел, как его потусторонняя копия разделилась на двоих, троих, а там и дюжину одинаковых князей, и все они неотвратимо двигались прочь из кабинета.

– Туда!

– Нет, он там! Да куда ты!

– За ним! Не упустите!

От двери раздались выстрелы и крики, кто-то зарычал, зазвенели сабли, а потом забряцали, все дальше и дальше, шпоры. Петр постоял, замерев, убедился, что путь безопасен, и хотел было покинуть укрытие, но Ягина шарахнулась назад, прямо в него, отдавливая ногу и впиваясь углом несессера аккурат в самые ребра. «Что такое?!» – сдавленно шепнул он, а она, вытаращив глаза, зажала его рот ладонью.

Петр опешил от неожиданного рукоприкладства, однако вверившись ее интуиции, притих. Сначала ничего не было слышно, но через несколько мгновений – цок... цок... цок... – по паркету раздались мерные удары трости.

Холод пробежал по позвоночнику. Теперь было ясно, отчего в глазах Ягины отразился подобный ужас.

В кабинет неторопливо вошли. Цок... цок... Прихрамывающие шаги проскрипели, мелькая в просветах черным платьем-амазонкой, и остановились. В наступившей тишине яростно, визгливо каркнула ворона. Ягина вздрогнула. Петр притянул ее ближе, крепче обхватив руками, а сам едва верил своим ушам: Марья Моровна здесь, во дворце? В тайном кабинете императрицы? Да что же это творится?!

Трость процокала по комнате, остановилась у секретера. Зашуршали бумаги, взвизгнули ящики. Скрипнули створки – а потом досадливо хлопнули, закрываясь. Что-то качнулось и с пронзительным возмущением грохнулось на пол. Трость ударила по поверженному врагу, еще и еще. Затрещало дерево, захрустели щепки, покатились в стороны, сдаваясь, внутренности.

Чувствуя липкую струйку горячего пота за воротником, Петр сдул волосы Ягины, щекотавшие губы, и прислушался. Вот трость пошуршала, разбирая добычу, вот раздалось сдавленное проклятие, а вот она, смирившись, зацокала прочь. Дальше, дальше, к порогу, она хрустнула по обломкам двери и затихла, прокатившись монотонным эхом по коридору.

Петр разжал руки и наконец спохватился – кажется, он обошелся с Ягиной весьма по-медвежьи.

– Ягина Ивановна, вы не пострадали? – спросил он, отстраняясь. – Простите, что я... я... без позволения...

– ...спасли меня? – с усмешкой закончила Ягина, отряхивая подол помятого платья.

Выбравшись из-за зарослей жасмина, она, сильно хромая, первым делом направилась к останкам секретера. Тот лежал на ковре; с обломанными ногами, пробитой стенкой, вываленными внутренностями он смотрелся разоренным воронами трупом.

– О нет, чего я и боялась! – Ягина в отчаянии схватилась за голову. – Шкатулки не должны были попасть в дурные руки...

– Как насчет моих рук? – Петр продемонстрировал сбереженное сокровище.

Лицо Ягины мгновенно просветлело.

– Петр Михайлович! Вы спаситель!

Проверив сохранность хрустальных красавиц и найдя одну из них потемневшей и пустой, она подняла на Петра любопытный взгляд.

– Вы ее открывали?

Петр развел руками.

– Это было случайностью.

Ягина подняла шкатулку на свет, повертела в руках.

– Значит, вы пробрались туда – и вернулись? Весьма примечательно... Что же вы там увидели? Впрочем... нет, не говорите, это не мое дело.

Петр взглянул с изумлением.

– Вы хотите сказать, что сами не знаете?

– Государыня попросила меня создать сосуд, хранилище, что она туда поместила – мне неизвестно.

– Но там... прошлое?

– Нет, что вы. Перемещать людей в былое – такое мне не подвластно. Эти шкатулки – хм... что-то вроде дневников государыни, вместилище ее особых воспоминаний. Что в них и для чьих глаз они предназначаются – мне неведомо. Хоть и всегда было любопытно.

Дневники? Значит, он, хоть и не нарочно, но без позволения читал личные записи императрицы? Петр поежился.

– Вам кажется, ее величество... узнает, что я нарушил их неприкосновенность?

– Разумеется. Если бы вы наткнулись на ее дневники и оставили там свои пометки, разве она бы не узнала? Эти воспоминания до сих пор в ее голове – я лишь дала возможность увидеть их тому, кого она сама сочтет достойным. – Она подняла бровь: – Я надеюсь, вы вели себя там достойно?

– Ягина Ивановна! – возмутился Петр от одной мысли.

– Полно вам, я не серьезно. В вашем благородстве я не сомневаюсь. К тому же, если бы вы попытались повлиять на происходящее, изменить воспоминание, шкатулка выбросила бы вас наружу.

Петр умолчал, что именно это и произошло в конце его визита.

– Как защитить остальные? – спросил он, разглядывая лягушку и щуку.

Ягина подхватила несессер и бережно опустила драгоценные вещицы на дно.

– Безопаснее всего будет охранять их лично. И... да, Петр Михайлович, раз уж вы стали там свидетелем государственной тайны... я надеюсь, мне не требуется напоминать вам унести ее с собой в могилу.

Петр вспомнил встречу у пруда, мечты о любви и ленты в соломенной шляпке – все это не выглядело государственной тайной. И все же Иверия посчитала это воспоминание важным для себя – или для кого-то, – а значит, Петр сохранит его в секрете, что бы ни случилось.

– Вам не требуется напоминать об этом, Ягина Ивановна, – твердо сказал он.

– Вот и ладно, – Ягина сунула несессер под мышку. – А теперь пойдемте, нам предстоит выбраться из дворца и найти императрицу.

Сказала она это тоном весьма решительным, но сделав несколько шатких шагов, поморщилась от боли.

– Вы сможете идти? – Петр мысленно уже примеривался, как будет нести ее всю дорогу, попутно скрываясь от погони, но Ягина лишь буркнула: «Отвернитесь» и, открыв несессер, тяжело опустилась в кресло.

Петр послушался. Пока сзади раздавались странные звуки – металлическое постукивание, кожаный скрип и натужное дыхание, словно там чинили подпругу, – он прощально оглядел тайный кабинет Иверии. Оттоманку, на которой она, должно быть, лежала с книгой, заваленный корреспонденцией стол, мягкие кресла и кадки жасмина. Наконец он поднял взгляд на портрет. Удивительно, но теперь, под холодностью взгляда и снежной белизной открытых плеч он видел ту, другую Иверию. Видел искренность и наивность, смешливые морщинки, белые венчики ландыша в ладонях, соломенную шляпку, выбившиеся локоны и горечь от невозможности влюбиться... Видел девушку – юную, теплую, мечтавшую о тепле и заморозившую сердце ради своей судьбы. Ради трона.

«Если я все же полюблю, я растаю...»

Сзади щелкнул застежками несессер.

– Так-то лучше, – сказала Ягина. – Пойдемте. – Стояла она сейчас гораздо увереннее, хоть под глазами залегли глубокие тени. – Готовьтесь, легко не будет.

Петр выглянул в коридор.

– Вы думаете, вся армия – предатели?

– Нет, что вы. И все же Грибоедов скорее поверит начальнику конвоя – у нас с вами нет доказательств.

Петр в последний раз обернулся на портрет, окинул взглядом комнату – и торопливо вернулся. Подойдя к столу, он подхватил лакированный ящик с пистолетами Лонжерона и сунул под мышку. Отчего-то он не сомневался: они еще пригодятся.

В коридоре было темно и безлюдно. Мертво. Петр шел впереди, Ягина подсказывала повороты. Вдалеке слышались крики и звон шпор, но навстречу никто не попался. Вскоре они вышли на знакомую лестницу: именно здесь Петр шел за Елисеем на первую аудиенцию к императрице. Каким же самоуверенным болваном он был тогда, и как же несправедливо относился к бедной Сашке.

Сашка! Волнение немедленно поднялось, напоминая о сестре.

«Сандра? – крикнул он мысленно, на мгновение задерживаясь на ступеньке. – Сандра!»

Он прикрыл глаза, прислушался. Почему она молчит?!

«Сандра!»

Так и не дождавшись ответа, Петр ухватил Ягину за локоть. Она одна могла придать ему уверенность.

– Послушайте, то, что я услышал в сарае, – он замялся, подбирая слова, – про Сашку, про ее потустороннюю кровь... это правда?

Ягина встретила его взгляд. Мгновение она выбирала, что ответить, и в конце концов просто кивнула.

– Когда Борис пытался утопить ее в болоте... у нее проступили жабры.

Петр почувствовал, как грудь переполнилась воздухом. В голове заметались колючие, неприятные вопросы. Отчего она не призналась? Отчего держала эту тяжкую тайну? Неужели испугалась его возможного ответа? А впрочем, что бы он ответил?..

– Это защитит ее? – спросил он с надеждой.

Дождавшись нового кивка, он отпустил Ягину. Последовал за ней вверх по лестнице и только напоследок робко позвал: «Сандра?»

На удивление, ему мгновенно отозвались.

«Петро!»

«Сандра! – вскричал он от радости. И тут же упрекнул: – Отчего ты не отвечала?»

Сначала было тихо, потом послышалось неразборчивое бормотание, и только в конце в затылке заполыхало паническое: «Константин-Константин-Константин!» Петр против воли улыбнулся. Все с ней ясно.

«...что государыня?»

Петр вздохнул.

«Кажется, это будет непросто. Пробудить государыню сложнее, чем я думал. Глава конвоя, представь себе, предатель, а Иверия пропала».

«Пропала?! – мысли Сашки зазвенели смятением. – Куда пропала?»

«Не знаю, – признался Петр. – В этом деле мне не остается ничего иного, кроме как полагаться на чутье Ягины – но, должен признаться, меня это ничуть не беспокоит: я наконец понимаю твое восхищение – твоя подруга, знаешь ли, флибустьер в лучшем смысле этого слова! Что до государыни – то мы ищем, пытаемся добраться до нее как можно скорее, только потребуется время! Слышишь? Сандра, ты слышишь?»

«...поторопись, Петро! – родной голос прозвучал тише, с каждым мгновением отдаляясь. – ...нам здесь не место, пора возвращаться домой».

Петр подивился горечи в Сашкином тоне. Что заставило ее рваться назад так настойчиво? Ох, ну конечно же – «Константин-Константин-Константин»...

«Нам и в самом деле пора! – крикнул Петр, чувствуя, как связь слабеет. – Спасем их – и будем возвращаться...»

Встряхнув головой, он открыл глаза. И тут же услышал вскрик и глухие удары – там, где за поворотом только что скрылась Ягина. Прижимая к груди ящик с пистолетами, он бросился на помощь.

– Никчемная! – раздалось оттуда, подкрепляемое вороньим воплем. – Позор на мою голову!

Завернув за угол, он увидел, как Ягина вжалась в стену, закрывшись руками, а мать снова и снова замахивается тростью. Подбежав, Петр успел перехватить черную палку.

– Ваше сиятельство! – крикнул он, пытаясь выдернуть трость из цепких рук.

Захват ведьмы оказался крепче собачьих челюстей.

– Червь! – прошипела она, вперяя в Петра мутные зеленые глаза и поднимая брови, одна из которых – совершенно некстати! – топорщилась кисточкой. – Живое мясо!

Сверху с криком упал град из ножей – или так Петру показалось. Вороний клюв клацнул в висок, царапнул макушку, тюкнул над бровью. Глаз залило горячим, защипало. Петр отшатнулся, а крикливая тварь, хлопая крыльями, отлетела – и тут же упала на грудь. Вцепилась когтями в ворот.

Мертвенная тяжесть обрушилась на Петра, придавила надгробным камнем. Руки упали, колени подогнулись. Он рухнул на пол и мог только смотреть, как Марья Моровна вновь и вновь замахивается на Ягину.

– Был у нас договор? – удар. – Был? Я отдаю тебе бабку, ты мне – иглу, и больше не суешь никуда своего носа, – удар. – Таков был уговор? – удар. – А ты что?

Краем глаза Петр видел отлетевший к стене чемодан с пистолетами, но дотянуться не мог, слишком далеко. Вместо этого он сунул руку в карман. Солонка сама прыгнула в руку, легко скользнула крышка. «Обычная соль нам доставляет лишь неудобство», – так говорил Лонжерон. Что ж, сейчас и этого будет довольно.

Дождавшись, чтобы крылатая тварь открыла клюв, Петр сыпанул соль прямо туда, в раззявленное багрово-черное жерло. Ворона взвизгнула и, продолжая истошно каркать, отлетела. Надгробный камень пропал с груди, Петр вскочил. Со всего размаха он метнул горсть соли в лицо Марьи Моровны. Та закашлялась, захрипела, и когда Петр с новой силой перехватил трость, рассталась с ней без боя. Из глаз у нее брызнули слезы. Она закрыла лицо руками, остервенело чихая.

Петр подхватил ящик с пистолетами, намереваясь вооружиться, но Ягина схватила его за руку.

– Нет времени! – крикнула она, увлекая его к дверям. – Скорее, к Делиру!

– Но там войско! – крикнул Петр, вспоминая площадь перед дворцом, заполненное морем траурных мундиров.

– Это нам и нужно. – Ягина выхватила из его рук трость с набалдашником: – У нас теперь есть доказательства!

Главные двери оказались заперты, гости в возмущении и страхе толпились, стеная и возмущаясь, но охрана стояла непоколебимо. С улицы доносились громогласные приказы: «Окружить дворец! Поставить полки в оцепление! Никого не выпускать!»

Весьма умело работая локтями, Ягина поспешила к ближайшему офицеру.

– К фельдмаршалу! – закричала она не своим голосом. – Проведите нас к Грибоедову! Ради спасения государыни!

Опешив от ее напора, офицер торопливо посторонился. Петр умудрился протиснуться следом, потеряв лишь пару пуговиц.

Выбежав за двери и остановившись на пороге, Ягина выглядела обезумевшей демоницей: глаза горели, рыжие волосы полыхали на ветру, плащ развевался за спиной боевым стягом.

– Предательство! – крикнула она во всю мощь легких, высматривая в суматохе князя Грибоедова и направляясь прямиком к нему. – Кощеевы прихвостни у гроба императрицы!

В доказательство она подняла над головой трость с круглым набалдашником.

Глаза крошечного маршала едва не вылезли из орбит. Дико глянув на Ягину, потом на трость, он рявкнул приказ адъютантам. Те попрыгали с лошадей, бросаясь ко входу во дворец, на ходу вынимая шпаги.

Площадь, которую еще недавно Петр застал траурно-спящей, была вся в движении. Стройно, сохраняя порядок, ряд за рядом, полки обтекали здание дворца – гулко шлепали по слякоти солдатские сапоги, нервно ржали лошади, скрипели колеса подтягиваемых к площади пушек.

Убедившись, что приказы исполняются, Грибоедов развернул лошадь к Ягине.

– А с вами что прикажете делать, Ягина Ивановна? – спросил он, хмуря седые брови. – Хотите убедить меня, что не виновны во всей этой катавасии? Не имеете отношения к бедствию с государыней?

Петр глянул искоса на Ягину. Смущение в ее взгляде мелькнуло, но продержалось не дольше мгновения – так, что не высматривая его, можно было и не заметить.

– Не виновна, ваше сиятельство! – убежденно сказала она. – Напротив, в верности моей отечеству не приходится сомневаться: я привела живого, который один может спасти государыню. Вы помните Петра Михайловича?

Куда делся мягкий смешливый старик, танцевавший с Петром мазурку? С высоты лошадиного крупа теперь пытливым, проницательным взглядом смотрел генерал, многое повидавший в войне и политике.

– Помню, – сказал он, – да только не наведывалась ли его сестра в Мертвое царство? Не провела ли время в компании кощеева наследника, того самого, который поднял руку на государыню?

– В Мертвое царство она угодила не по своей воле, – вставил Петр. – И царевича сопровождала, только чтобы встретить меня – в планах Кощея она не замешана.

– Отпустите нас, Влас Валаамович, – взмолилась Ягина. – Вот увидите, вы спасете этим императрицу.

Грибоедов пощупал их обоих взглядом, покусал ус, щелкнул согнутым кнутом по лошадиной холке.

– Что ж...

– Ваше сиятельство! – крикнули сзади.

Послышалось возмущенное лошадиное ржание, сопровождаемое ругательствами. Четверо офицеров тянули, еле удерживая удила, сопротивляющегося Делира. Бока его дрожали, ноздри огненно раздувались, изо рта валил дым.

– Он с нами, отпустите! – сказал Петр.

Откуда ему было знать, что этими словами он все испортит?

Грибоедов вспыхнул, и лицо его снова стало хищным.

– Кощеево чудовище? – гаркнул он злобно, поворачиваясь к Ягине. – Вот, значит, как вы служите отечеству?

– Ваше сиятельство! – послышалось с другой стороны. Бряцая саблей, к маршалу подбежал взмыленный посланник в зеленой форме. – Восстание в Лиховском бастионе! Арестованные забаррикадировались внутри и противостоят охране!

– То есть... то есть как восстание?! – забурлил Грибоедов. – Кто допустил? Куда вы...

Оглушительный взрыв сотряс площадь. Главный купол дворца озарился вспышкой и рухнул внутрь, моментально затягивая здание непроглядным сизым дымом.

– Да что ж это творится?! – закричал, хватаясь за волосы, Грибоедов.

Со страшным ржанием Делир встал на дыбы и вырвался из рук застывших в потрясении офицеров.

Петр понял: сейчас или никогда. Не сговариваясь, а лишь обменявшись взглядом, они с Ягиной бросились наперерез.

– Стой! – крикнул Петр, выставляя руки и хватая уздечку. – Ну, ну... Это я, видишь? Узнаешь? Постой, постой, позволь нам...

Заслышав его голос, Делир замер. Вскинул голову и всхрапнул, пуская дым и тряся гривой.

– Знаю, знаю, ты тоже беспокоишься за хозяйку, – уговаривал Петр, вскакивая в стремена. – Скоро встретитесь, обещаю. Но сначала помоги нам. – Он подал руку Ягине, помогая ей усесться позади. – Командуйте, Ягина Ивановна.

– За ворота! – отозвалась Ягина, нервно глядя, как солдаты с усилием берутся за тяжелые железные створки. – И побыстрее.

Делир сорвался с места в полевой галоп так, что ветряной кулак с размаху ударил в лицо, выбил из груди весь воздух. Петр едва удержался, вовремя ухватившись за гриву, а потом припал к лошадиной шее, напряженно всматриваясь в приближающуюся дворцовую ограду. Успеют, должны успеть. Делир скакал так, что искры летели из-под копыт, а в ушах гудел ветер. И вот проход уже впереди, вот между коваными створками еще есть зазор, осталось совсем чуть-чуть – и они свободны! Но нет, нет, не смогут! Звенят цепи, черные ворота – огромные, в полтора человеческих роста – закрываются, ощериваются острыми наконечниками.

Петр натянул удила, осаживая Делира, но тот даже не сбавил бега, наоборот, вдруг понесся еще быстрее. Петр понял, что он задумал.

– Стой! Да стой же! – крикнул он, вжимая пятки. – Убьешься!

Не слушаясь, Делир с разбега оттолкнулся от земли и прыгнул.

Петр уже видел в мыслях, как бедный конь летит через ворота, но не в силах перемахнуть через такую высоту – конечно, не в силах, ни одна лошадь не была бы в силах! – насаживается животом на витые наконечники-копья, обрекая с собой на смерть и своих наездников...

Ягина сзади взвизгнула и прижалась к его спине. Понимая, что это бесславный конец, Петр только сильнее припал к лошадиной шее.

Глава 12

Распутье дорог

Приземление было таким резким, что Петра подкинуло в седле, словно полено, и если бы он не держался мертвой хваткой за повод, их с Ягиной выбросило бы на дорогу и непременно размозжило бы о камни. Но они все же усидели. А там – не сбавляя хода, помчались. Так, словно вся потусторонняя империя пустилась за ними в погоню.

Талый снег, чавкая, разлетался из-под копыт Делира колючими брызгами. Деревья, фонари, пустынные аллеи ночного парка – все мельтешило перед глазами, Петр едва отмечал дорогу. Поначалу он переживал за Ягину, опасался, что тряска будет ей в тягость, но вскоре понял, что беспокоится напрасно: руки ее стискивали его пояс с таким остервенением, что никакой силе не удалось бы их разъединить. А потому Петр держался вернее за поводья и позволял Делиру самому нести, лишь натягивая их на поворотах, следуя указаниям Ягины.

После парка они пронеслись по пустынным городским улицам, прогремели копытами по мостовым. Снег здесь почти растаял, так что Петра то и дело обдавало ледяной крошкой из луж, но это даже радовало – каждая капля, ударявшая в лицо, напоминала, что он еще жив, что его тело чувствует холод, боль, усталость. И странное дело – он вдруг понял, как же сильно скучал. По этому миру, где опасность – ярче, чувства – острее, а радость – пронзительнее.

Петр не заметил, как они выбрались из города. Увидел только, как по сторонам побелело – здесь, на окраине, все еще лежали рыхлые, подернутые ледяной пенкой сугробы. Воздух стал чище, морознее, можно было вдыхать полной грудью, чувствуя, как тело наполняется чудесной звеняще-хрустальной силой.

Встретив заставу с опущенной перекладиной, Петр даже не подумал сдержать Делира. Напротив, вздрагивая от азарта, он послал коня в галоп и пригнулся к самой шее. Прыжок на этот раз потребовался не такой высокий, но дыхание все равно сбилось в горле – не от страха, а от восторга. Вот они, свобода и воля, вот о чем рассказывала Сашка, признаваясь, что втайне мечтает вернуться.

Долго еще им вслед раздавались возмущенные крики охраны и даже выстрелы, но Петр теперь уверился, что с таким скакуном им и это не помеха. Так и оказалось. Не задетые ни единой пулей, они успешно преодолели еще пару застав, пролетели насквозь по крайней мере три крупных деревни и остановились лишь на рассвете, когда Ягина заколотила его по спине.

– Остановитесь, да остановитесь же!

Петр осадил Делира, и тот медленно, словно с неохотой перешел на рысцу, а потом замедлился до шага.

Петр спешился. Дышать приходилось через силу. Гонка так взбодрила, что сердце, стуча все это время в такт лошадиному ходу, с непривычки не хотело биться по-человечьи.

– Нет сил... не могу больше... – сказала Ягина как-то совсем тихо, будто гонка отняла у нее не только боевой дух, но и голос. – Помогите...

Петр насторожился. Глянув с беспокойством, он только сейчас увидел, что бок Делира с правой стороны, там, где заканчивалась юбка Ягины, измазан кровью. Лихачество как рукой сняло. Как он только мог позволить глупому мальчишескому чувству так затуманить разум! Сколько она уже страдает? Последняя застава была не менее часа назад.

– Позвольте, я осмотрю. – Петр протянул руки, и Ягина буквально скатилась ему в объятие. С беспокойством он отметил посеревшее веснушчатое лицо, холодный лоб, блестевший потом.

Скинув фрак на снег, он усадил ее спиной к плоскому камню и осторожно приподнял подол зеленого платья. Нога Ягины – ранее здоровая – была теперь над самым коленом пробита навылет. Кожа по краям раны покрылась плотным соляным налетом, кровь била крупными толчками.

– Сейчас-сейчас, – Петр сорвал с шеи платок.

– Ну разве не смешно? – прошептала, нервически улыбаясь, Ягина. Губы ее растрескались и покрылись белым налетом.

– Смешно? – растерянно отозвался Петр, оборачивая ткань над раной.

– Наполовину живая, наполовину потусторонняя... казалось бы, двойная удача... на деле же – двойная никчемность: пулей ранишь, а солью добьешь...

Не слишком вслушиваясь, Петр перевязал ей бедро, затянул торопливый узел.

– В детстве думаешь, везение... – все бормотала Ягина. – Сможешь жить в двух мирах сразу... какое там – в обоих будешь изгоем...

Стиснув зубы, Петр кинулся за несессером. Открыв тканому чудовищу пасть, он лихорадочно заметался взглядом по банкам, склянкам, неизвестным железным приборам и таинственным инструментам, в беспорядке заполняющим красно-бархатную глотку.

– Что мне сделать? – спросил он со всем возможным спокойствием, не позволяя волнению просочиться в голос. – Ягина, что мне дать вам?

Он убрал волосы с ее холодного влажного лба и сжал руку – крепко, надеясь этим возвратить в настоящее. Кажется, получилось. Ягина дернулась и перевела на него поплывший взгляд.

– Зеленую, – с явным усилием выдохнула она. – Ту, со змеем.

В недрах необъятной сумки и вправду нашлась зеленая бутылка с изогнувшейся вокруг горлышка змеиной лентой. Петр схватил ее, сорвал печать и выдернул пробку. Острый гниловатый запах ударил в нос так, что в глазах защипало.

– Держите, – он поднес горлышко к самым губам Ягины.

Она поморщилась.

– Да не сюда, на рану. А впрочем...

Придвинувшись, она хотела было сделать глоток, но вдруг остановилась. Взгляд ее на мгновение затвердел.

– Сначала послушайте, – сказала она так тихо, что Петру пришлось склониться. – Здесь поблизости придорожный камень, на нем надпись... три дороги... Так вот, нам – прямо. Слышите? Прямо. Ни в коем случае не иначе... Ни направо, ни налево – ни к медведям, ни к живой заставе нам нельзя. Прямо, запомнили?

– Запомнил, прямо, – уверил Петр. – Теперь пейте.

Ягина отпила из бутылки, откинула голову.

– Вот теперь туда, – сказала она. – Только... только прижмите.

Петр послушно придавил ей колено и опрокинул содержимое бутылька на рану. Лекарство зашипело, взбилось бело-кровавой пеной. Ягина мучительно вскрикнула, выгнулась и тут же осела. Руки ее опустились, голова безвольно упала на грудь.

Петр проверил мелкий, едва различимый пульс под челюстью, поправил повязку. Опустившись рядом, он подложил несессер Ягине под голову, а после сидел, унимая сердце, то и дело всматриваясь в бледное лицо и вслушиваясь в едва слышное дыхание.

Поднявшийся ветер немедленно обхватил бока, морозя покрытую потом кожу. Петр потянулся было обтереть взмокший лоб, но руки оказались измазаны в крови, пришлось вымыть снегом. Услышав шорох в кустах, он напряженно вскинулся, но это была лишь птица.

Нет, оставаться здесь нельзя. Ягине требуется тепло и забота, найти убежище нужно как можно скорее. Что она там говорила? Дорога прямо? Только где искать этот проклятый придорожный камень? Оглянувшись, Петр увидел только проглядывавшую сквозь снежные холмики землю и голые, обглоданные деревья, которые быстро сгущались до глухого леса. Ничего похожего на камень или указатель. Значит, требовалось отправляться на поиски – и быстрее. Несмотря на опасность оставлять Ягину одну, придется взять с собой Делира.

Но еще прежде другое. Сняв с седла ящик Лонжерона, Петр щелкнул замком. Пистолеты внутри оказались занятными – совсем небольшими, такие можно было незаметно спрятать под сюртук. Сюртука не имелось, так что Петр просто заткнул их за пояс.

Теперь он повернулся к Делиру.

– Ну вот что, друг, – сказал он, поглаживая мягкую, покрытую плотным ворсом темную шею. – Спасибо тебе за спасение, без тебя нам бы не выжить. Знаю, устал, знаю. Но если не доставить ее в тепло и сухость прямо сейчас, будет только хуже. Один я буду плутать по снегу до ночи, а с твоей помощью быстро найду дорогу. Когда доберемся до безопасного места, сможем перевести дух, я отпущу тебя к хозяйке, обещаю.

Делир выдохнул облачко горячего пара и дважды кивнул. Похлопав его благодарно по горячей шее, Петр поднялся в седло и направился по колеистой, явно давно неезженой дороге в сторону деревьев. Лес вокруг быстро сгустился и стал совсем уж мертвым: скелеты лип и берез стояли, поскрипывая ветвями; даже ели – огромные, с черными стволами и ржавыми осыпавшимися иголками – напоминали трупы. Вскоре могучие высохшие мертвяки обступили плотнее, и поляну с Ягиной стало едва видно.

Делир шел торопливо, вороша копытом холмики снега, но это оказывались кусты или муравейники. Петр то и дело оглядывался, опасаясь уезжать слишком далеко. Все это время странное, вязкое чувство потихоньку закипало в душе: оно было горячее беспокойства за Ягину, растерянности от злобной тишины мертвого леса и тревоги за Иверию – внезапно вырвавшись, оно обожгло, обрушилось ослепляющей клокочущей лавой.

«Петро!» – голос Сашки полнился нечеловеческой болью.

Превозмогая колотье в затылке, Петр попытался отозваться, но Делир вдруг заржал, поднялся на дыбы, запрокинул голову. Дернулся так резко, что Петр не удержался в седле и вязанкой дров опрокинулся, перелетел через лошадиный круп и тяжело рухнул на землю. Сугроб уберег его от переломанной шеи.

«Саша!» – крикнул он, но чад в голове мешал думать.

Отплевываясь от снега, Петр вскинулся и успел увидеть, как Делир, не выбирая дороги, промчался мимо – в ве́домом только ему направлении, туда, где страдала его хозяйка. Петр проводил его взглядом, мысленно умоляя поторопиться. Лишь бы успел. Лишь бы вовремя добрался...

– Что ж, камень прав, – сказали вдруг неподалеку по-французски. – Коня вы и в самом деле потеряли.

Петр, пошатываясь, поднялся. Голова гудела. Взгляд размывался, но он разглядел темно-гороховый сюртук, попугайно-зеленый шейный платок и высокий цилиндр. Молодой человек, одетый броско и даже с вызовом, стоял на самой кромке поляны и с любопытством смотрел вслед Делиру.

– Камень? – переспросил Петр, раздумывая, пора ли доставать пистолет или можно повременить. Что подобный франт делает здесь, посреди леса?

– Там написано: «Направо пойдешь – коня потеряешь». – Франт дернул подбородком туда, где осталась Ягина. – Пойдите прочитайте сами.

– Это невозможно, я только что оттуда, и никакого... – Петр на мгновение остановился. Задумался. А потом хлопнул себя по лбу. Ну конечно! Ведь он сам усадил Ягину спиной к проклятому камню! И даже не заметил! Только крайняя сумятица в мыслях и беспокойство за друга могли служить ему оправданием. И то слабым.

Увязая ботинками в снегу, Петр стал пробираться обратно к поляне. Снова и снова он взывал к Сашке, но соседство подозрительного типа мешало. Что-то в нем было странное, что-то, чему пока не удавалось найти названия. Прежде всего, неясно было, кто он. Ни на вурдалака, ни на оборотня он не тянул, отчего-то Петр был в этом уверен.

– Князь Волконский, – представился он, протягивая руку.

– Лефорж, – молодой человек с энтузиазмом ответил на пожатие.

– Живой?! – не удержался Петр, все еще сжимая ладонь, наполненную мягким теплом.

Молодой человек поднял брови.

– Что, простите? – уточнил он совершенно искренне, явно не имея ни малейшего понятия, где он и что вокруг творится.

– Нет, нет, это я так... – забормотал Петр. – В голове еще шумит от удара...

Ягина, кажется, говорила, что в одном из направлений – живая застава: возможно ли, что он просто заблудился и попал к потусторонним по ошибке? Пожалуй, не следовало пугать его раньше времени. Одно настораживало: если он и в самом деле француз, коим старается казаться, как же он прочитал то, что написано на камне?

– Девушка там, на поляне, – спросил Петр, меняя тему разговора, – не очнулась?

Тоненькие брови молодого человека вскинулись еще выше.

– Какая девушка?

Ледяная волна прошла по телу. Забыв обо всем, Петр бросился напролом через деревья.

– Ягина! – крикнул он, срываясь.

Выбежав на поляну, он выкрикнул имя снова, хотя уже видел, что ему никто не ответит. На снегу, у торчащего, словно толстый великаний палец, серого камня, виднелись фрак и несессер, багровели пятна крови, а вокруг в снегу таяли следы. В остальном же было пусто.

На мгновение поддавшись отчаянию, Петр схватился за волосы. Да что ж за проклятье!

– Что вы с ней сделали?! – зарычал он, хватая франта за накрахмаленный воротник.

– Помилуйте! – вскрикнул тот, от внезапности нападения переходя на чистый русский. – Я никого не трогал! Я полночи блуждаю по лесу, и когда вышел наконец к камню, здесь, кроме вас, не было ни души!

– Клянитесь!

– Даю вам слово!

Петр резко оттолкнул его и ударил кулаком по навершию камня. Позволив себе еще мгновение отчаяния, он с силой выдохнул. Прикрыл глаза, собирая мысли, а открыв – присел на корточки. Теперь, когда Ягина не закрывала камень спиной, на плоской стороне и вправду стала видна надпись. «Направо пойдешь – коня потеряешь, налево пойдешь – голову потеряешь, прямо пойдешь – женатым будешь». Вот, значит, про что говорила Ягина. Да, пожалуй, прямая дорога наилучшая из трех, всего-то – насильная женитьба, Петру не впервой. Только похоже, саму Ягину придется искать не там. Огромные медвежьи следы с глубокими отпечатками когтей топтались вокруг камня, а потом уходили направо. «Голову потеряешь». Час от часу не легче.

Петр тяжело поднялся. Попробовал позвать Сашку и после минутной тишины услышал решительное: «Жива... справлюсь...». На большее сил ни у него, ни у нее не хватило, но сейчас и этого было довольно.

Обтерев лоб, Петр повернулся к мнущемуся неподалеку лжефранцузу.

– Кто вы на самом деле? – спросил он требовательно.

Тот отвел взгляд.

– Птичкин, Сергей Пантелеевич. Студент.

– Что делаете здесь?

Студент Птичкин помялся.

– Еду к помещику Троебурову в усадьбу. Выписан учителем для дочери – математика, пение, французский.

Учитель для дочери? Медведю? Зачем оборотню живой? Да такой, который и не подозревает, где очутился? Все это, без сомнения, было ловушкой, и бедный наивный студент попался, как глупый птенчик.

– Как вы попали сюда?

– Сюда? – попугайчиком отозвался Птичкин.

– Сюда... сюда... – Петр с раздражением подыскивал слова. – В лес! Как вы попали в этот лес?

– Получил указания: проехать по главной дороге, свернуть в рощу. Проехать заставу, а там – идти, пока не наткнусь на придорожный камень.

– Французом зачем представляетесь? – строго спросил Петр.

Молодой человек вжал голову в плечи.

– Платят... больше...

Краснел он тоже по-птичьи – исключительно носом, и в другой раз Петр смягчился бы сердцем от подобного вида, сейчас же малодушие злило.

– Бумаги при себе имеете? Рекомендательные письма? Аттестат? Паспорт?

– Все, все имею, – молодой человек дрожащей рукой достал из-за пазухи пачку бумаг и замахал ими, едва ли не намереваясь взлететь. – Все исправно!

Вот ведь простак. Да оборотни его сожрут и костей не оставят. Что ж, повезло Птичкину – так уж случилось, что спасение его жизни как раз входило в Петровы планы.

– Ну вот что... – Петр помедлил, обдумывая детали. Покусывая губу, он оглядел субтильную фигуру горе-студента – жилет будет, конечно, тесноват, а брюки коротковаты, да и франтоватые цвета и пышность платка не сходились со вкусом, однако выбирать не приходилось.

– Снимайте, – велел он, берясь за собственные пуговицы.

– То есть... позвольте! – оторопел Птичкин. Он прижал бумаги к груди, заслоняясь, и как-то даже приосанился, явно намереваясь защищать свою честь до последнего.

– Послушайте, – сказал Петр терпеливо. – То, что написано на камне, и в самом деле правда. «Налево пойдешь – голову потеряешь».

– Сказки!

– Отнюдь. В той усадьбе засели... разбойники, – объяснил Петр. – Разбойники, понимаете? Они заманили вас обещанием денег, а на самом деле собираются вас же ограбить и убить.

Птичкин насупился. Кажется, Петр говорил достаточно убедительно, чтобы он не сомневался.

– И что же... мне делать? – спросил он.

– Возвращаться.

– Без денег?

– К черту деньги! Отправляйтесь именно так, как пришли, след в след. А там уезжайте подальше и никогда не вспоминайте об этом гиблом месте. Но прежде – обменяйтесь со мной одеждой и отдайте ваши бумаги.

– Это еще зачем?

– За тем, что разбойники похитили мою спутницу. Она ранена, и ей нужна помощь.

Петр посмотрел выжидательно. У него, конечно, оставался крайний аргумент в виде пистолетов, но хотелось обойтись без крови.

Птичкин вскинул взгляд. Тоненькие светлые брови его сошлись на переносице.

– Я пойду с вами! – сказал он с неожиданной твердостью.

Этого еще не хватало. Петр поглядел на горделиво выпятившего грудь воробушка.

– Этим вы сделаете только хуже, – мягко, но убедительно сказал он. – Сергей Пантелеевич, позвольте мне разобраться. Уверяю вас, я справлюсь.

С этими словами он продемонстрировал пистолеты. Птичкин посверлил их взглядом. Засопел, явно все еще не совсем смиряясь с отказом, и принялся расстегивать пуговицы. Ну наконец-то.

Спустя некоторое время Петр стоял возле камня, одергивая манжеты рубашки из-под коротких рукавов горохового сюртука, а студент бултыхался в плечах Петрова фрака.

– Это ваши.

Петр посмотрел на протянутые на ладони бриллиантовые запонки.

– Оставьте себе. – Увидев, как у студента загораются щеки, он добавил: – Считайте это платой за ваши документы. Они ведь стоили вам денег?

У бедного Птичкина теперь вспыхнули и уши. Со скорбным лицом он спрятал запонки в карман. И тут же, нащупав там что-то, достал небольшую склянку. Петр едва снова не ударил себя по лбу: живая вода! Мертвым изображать живого – такой конфуз у медведей грозил бы ему второй смертью.

– Запомните, – наставительно сказал Петр, забирая бутылку. – Отправляйтесь обратно до той самой заставы, слышите?

– Слышу.

– Ну тогда ступайте, ступайте, – поторопил Петр.

Но студент ушел не сразу.

– Князь, – торжественно сказал он, протягивая руку. – Вы – благородный человек.

– Благодарю вас, Птичкин, – хмыкнул Петр. – Удачи.

Некоторое время он смотрел, как его фрак теряется среди деревьев, а потом открыл бутылку. Живая вода пахла марципаном.

Глава 13

Медвежье гостеприимство

Оживать оказалось гораздо приятнее, чем гибнуть. Тепло возвращалось радостно и жарко, разгоняя кровь по венам и укрепляя надежду. С удовлетворением оглядев порозовевшие ладони, Петр проверил пистолеты, надежно спрятанные под сюртуком, устроил поудобнее под мышкой ягинин несессер и зашагал по снежной дороге направо.

Усадьба Урсы Кирилыча Троебурова оказалась настоящей крепостью. Главный дом, массивный и угрюмый, застыл на холме, погруженный в глубокую спячку. И все же, даже задремавший, он всем своим видом предупреждал: «Не соваться!» Стены темного кирпича мрачнели на фоне сугробов, узкие окна желтели глазами-фонарями, снежные карнизы щерились клыками-сосульками. Из труб валил дым – плотными серыми клубами, а с вершин сторожевых башен строго глядели начищенные пушки. Над центральными фронтоном красовался резной герб: медведь, ломающий ствол векового дуба.

Несмотря на окружавшие со всех сторон глухие леса, толстые деревянные ворота усадьбы оказались гостеприимно открыты. Впрочем, кого бояться, живя в подобной твердыне?

Петра завидели издалека. Охрана – пара мужиков в распахнутых курчавых тулупах и высоких шапках, с ружьями через плечо и топориками за поясом, вышла навстречу. Один был молодой, смуглый и темноволосый, второй – гораздо старше, с проседью в щетине. Выглядели они совершенными людьми – разве что мощнее обычного, да и бороды их топорщились жестким медвежьим мехом. А еще оба были косолапы.

– Учитель, что ли? – спросил молодой хмуро.

Старый толкнул его локтем.

– Этот, как тебя, дьявола, профэссёр?

– Professeur, oui, – кивнул Петр, доставая из внутреннего кармана документы.

Молодой взял бумаги и, повертев в руках, передал старику. Тот смерил Петра подозрительным взглядом, дернул массивным носом с бородавкой аккурат на самом кончике и сунул листы обратно. Махнул следовать за ним за ворота.

Внутри было людно. По чистым от снега каменным дорожкам сновали крепкие мальчишки в тулупах, молодые увальни с поджарыми собаками, краснощекие девицы с вязанками хвороста, деловитые мужики и бабы. С любопытством оглядывая Петра, они пробегали мимо, и потом еще долго слышалось хихиканье или сдавленный шепот.

Поднявшись по главным ступеням, Петр задержался на пороге, стряхивая снег с ботинок, и увидел, как охранник сказал кому-то в темноте: «Вот, Тихон Пантелеевич, новый учитель» и, почтительно поклонившись, сбежал обратно по ступеням на улицу. Как Петру показалось, с облегчением.

Названный Тихон Пантелеевич, тяжело, по-старчески шаркая туфлями, вышел на свет. В потертой камергерской ливрее с потускневшим золотым шитьем и мятом жилете он смотрелся не старым, но каким-то потасканным. Ростом он был невелик, волос, кроме бакенбардовых кисточек, не имел, а маленькие глаза, почти полностью скрытые складками пухлой желтой кожи, смотрели подозрительно. Но самым примечательным в нем было то, что голова его неестественно клонилась к правому плечу – насильно, будто медвежья лапа когда-то сдавила шею да так и не разжалась. Шрам, толстый и белесый, выныривал из жесткого воротника ливреи и тянулся до самого уха, точнее, до сморщенного лоскута, который от него остался. А еще Тихон Пантелеевич был, вне всякого сомнения, живой – от него так и пыхало злым внутренним жаром.

– Учитель, значит, – хмыкнул он, смерил Петра колючим, недоверчивым взглядом и, не отдав никаких распоряжений, зашаркал вглубь дома. – Учитель, – бубнил он, не переставая, – еще один рот, сколько ж вас, дармоедов, медом тут, что ли, намазано... Снег нанесут, всю рогожу истопчут... Комнату теперь дай, ужин неси, а этот-то – сам уж поперек себя шире... Барин добрый, барин никому отказу не даст, а они и рады...

Петр отправился следом, не в силах оторваться от перекошенной тени, трепыхавшейся по стенам безлюдного коридора до самого рабочего кабинета.

Пропустив его внутрь, Тихон кинул: «Тут стой», – и закрыл за собою двери.

В ожидании хозяина Петр осмотрелся. Все здесь было монументально, просторно, рассчитано на очень большого человека. Стены, обитые темным шелком, крупная деревянная мебель, дубовые стулья и роскошная изразцовая печь. Очевидно, граф Троебуров был заядлый охотник – по стенам висели ружья, а над столом в качестве трофеев красовались черепа. Сначала Петру показалось, человеческие – но нет, присмотревшись, он заметил, что все украшения клыкасты.

– ...и платок, говоришь, зеленый? – хохотнули раскатисто из коридора. – Ну и пентюх! Пойдем-ка посмотрим...

Петр обернулся.

Урса Кириллович Троебуров был несомненным медведем. Несмотря на человеческий облик, под толстым бархатным халатом с корольковыми пуговицами угадывалась тридцатипудовая звериная форма. Лицо его, черно-глазастое, носатое, густо-бородатое, без предупреждения переходило в шею, а та расширялась, превращаясь в плечи. Шелковый платок натягивался каждый раз, когда граф поворачивал голову, а янтарная брошка подпрыгивала, грозя отщелкнуть Петру в ухо.

– Давай сюда бумаги, – велел он по-русски, и когда Петр сделал вид, что не понимает, раздраженно скривился. – Бумаги, бумаги! Папьер! – сказал он громче, будто это могло сделать его речь яснее. – Да где же Лиза, – буркнул он и, поворотившись Тихону, приказал: – Кликни мне еще раз Лизу, сколько можно?

Не желая испытывать медвежье терпение, Петр протянул рекомендательные письма и паспорт. Троебуров уселся в кресло, изучая.

– Так-так... Мсье Лефорж, значит, Серж... учился, значит... служил тут, служил там... – Он поднес страницу к носу, принюхиваясь, гулко фыркнул. – Ну вот что, Сережа, – сказал он, сверля Петра тяжелым взглядом из-под нависших век, – не выглядишь ты что-то на двадцать. Да и роже твоей французской я тоже не очень-то верю...

Поднявшись с кресла, он подошел вплотную, так, что Петр ощутил густой селедочный дух на щеке. Серьезно, с какой-то ревизорской скрупулезностью, будто разглядывая подозрительную накладную, хозяин всматривался Петру в лицо, а там и вовсе потянулся толстым, волосатым пальцем, намереваясь пощупать, но в этот момент в комнату вошла девушка.

Петр обернулся – и едва удержался от удивленного возгласа.

Лиза! Лизавета Дмитриевна! Милая, дорогая Лиза! Да-да, перед ним, в клетчатом платье с кружевным передником и белом чепце стояла спутница в его первом путешествии по Потусторонней России, добрая и бесстрашная оборотница Лиза. Петр часто заморгал, прогоняя грозившее выдать его нежное чувство.

Увидев его, Лиза сбилась с шага – но лишь на мгновение. Лицо ее стремительно вернулось к прежнему выражению учтивого смирения.

– Вот, новый француз Маруське, раз лицейская лавчонка прикрылась, – буркнул Урса Кириллович. – Переведи. Скажи мсье Лефоржу, что бумаги у него вроде бы неплохие, но вот рожа мне его прохиндейская не по нраву.

– Так и перевести, Урса Кириллович? – кротко, но с достоинством спросила Лиза.

– Так и переведи, – ответил Троебуров, ласково теребя толстый живот.

Присев в несколько манерном реверансе, Лиза наконец посмотрела Петру в глаза.

– Граф весьма печется об образовании его единственной дочери и желал бы получить подтверждение подлинности ваших квалификаций.

Петр снова и снова разглядывал знакомые черты. Все это время он мучительно гадал о судьбе юной смелой Лизы. Научилась ли она обращаться? Смогла ли найти себе пристанище? Оправилась ли после гибели Елисея?

Очевидно, ответы на первые два вопроса он получил, ответа же на третий она – так же, как и сам Петр, – возможно, и сама не знала или спрятала глубоко в сердце.

Петр посмотрел ей в глаза, надеясь разглядеть прежнее тепло, но пока увидел только услужливое ожидание.

– Прошу вас отвечать мне исключительно по делу, – Лиза степенно сложила руки на аккуратном кружевном переднике.

Петр обернулся на Троебурова. Тот стоял, разглядывая их со всем вниманием, вслушиваясь в разговор, как это делает человек, выискивающий знакомые слова и по их наличию судящий о сказанном. Любая неосторожная реплика могла вызвать подозрение, а, значит, все вопросы следовало оставить на более позднее время.

Он посмотрел на Лизу понимающим взглядом.

– Передайте графу, что он может проэкзаменовать меня на предмет словесности, математики, латыни – чего угодно.

Петр говорил уверенно, а внутри отчаянно молился, чтобы графу не взбрело в голову проверять его искусность как учителя пения.

Лиза перевела, и Урса Кириллович несколько смутился.

– Нет уж, на этот раз обойдемся без проверок, – засопел он. – Спроси лучше, женат?

– Был помолвлен, – привычно ответил Петр после перевода, – но невеста предпочла другого.

– Помолвлен, значит, – протянул Троебуров и поднес пудовый кулак к самому Петрову носу. – Ну так скажи ему, что ежели он, скотина такая, ресницами своими бабьими хлопать будет, девок у меня портить начнет...

– Урса Кириллович! – Лиза покраснела.

Троебуров постоял еще, наблюдая, тыча своей волосатой пятерней в лицо, но убедившись, что Петр не ведет и бровью, удовлетворился.

– Скажи, вечером приступит, – сказал он, опуская кулак. – Пока же – отведи его на кухню, пусть накормят. – А потом добавил Тихону вполголоса: – Только скажи, чтобы сильно не щедрились, вон и так в собственный сюртук не влезает.

На этом аудиенция закончилась.

Выйдя из кабинета, Петр отправился вслед за Тихоном, а тот, по своему обыкновению, не переставая бубнил о дармоедах и истоптанных рогожках. Лиза шла рядом, держась все так же холодно, как вдруг у одной из дверей остановилась.

– Ты ступай, – сказала она, отвечая на вопросительный взгляд обернувшегося Тихона. – Я покажу месье Лефоржу учебную комнату и книги, а потом мы тебя догоним.

Подняв лампу, Тихон глянул на нее с таким недоверием, что даже Петр заколебался – а Лиза выдержала, не моргнув и глазом. Кажется, эти двое не в первый раз мерились силой духа, и на этот раз Лиза победила.

– Недолго, – буркнул Тихон, дважды дернув голову к плечу и страшно поведя челюстью. Повернувшись, он зашаркал дальше по коридору, продолжая вести сам с собой непрестанную беседу.

Убедившись, что он скрылся за поворотом, Лиза отворила дверь и пропустила Петра вперед – в комнату с учебным столом и стульями, конторкой, грифельной доской, книжным шкафом и плотным запахом жженого воска. И только плотно запершись, она наконец улыбнулась и посмотрела с приглушенно-радостным узнаванием.

– Петр Михайлович, – шепнула она, и глаза ее наполнились слезами. – Как я рада!

– И я, я так рад видеть вас, Лизавета Дмитриевна, – Петр с замирающим сердцем поцеловал ей руки. – Все это время я боялся... в последний раз я видел вас в зверином облике и боялся, что вы... Ах, Лиза, вы что же, способны обращаться?

Лиза зажмурилась, легонько встряхнулась – и в следующее мгновение перед ним стояла, одетая в клетчатое платье и кружевной передник, очаровательная чернобурая лисица. Даже чепчик удержался.

Петр сжал тонкую мохнатую лапу.

– Это чудесно, Лиза! – Вид ее, так естественно сочетающий человеческое и звериное, всколыхнул в памяти дорогой образ Елисея, и в горле заскреблось. Петр выдохнул сквозь покалывание в носу. – Расскажите же, что с вами случилось после того, как... мы расстались.

Поведя плечами, Лиза снова обернулась девушкой.

– Елисей всегда предупреждал, что мне нельзя в Артель, там меня приговорят к смерти, так что я вернулась в столицу – и ее величество разрешила мне остаться.

– Как же вы оказались здесь, у медведей?

– По тайному указанию государыни.

– Тайному? Что это значит?

– Государыня давно подозревала, что Волчья Артель могла задумать предательство, и боялась, что волколаки постараются перетянуть на свою сторону медведей. Требовалось убедиться, что Троебуров не изменник – а он в это время как раз объявил, что ищет камеристку для дочери. И вот, узнав, что все время нашего с вами путешествия я представлялась княжной, а ни Елисей, ни граф Лонжерон, ни даже вы меня не раскусили, она предложила мне наняться к Урсе Кирилычу – узнать, кому он предан, и пресечь, если нужно, призывы волколаков к измене.

Петр посмотрел на юную лисицу с восхищением.

– Вы что же, получается, шпионка ее величества?

Глаза у Лизы горделиво вспыхнули.

– Выходит, что так...

– И что же вам удалось выяснить?

– Что граф, хоть и вспыльчив и тяжел характером, но не предатель – посланников от артели он прогнал собаками. Однажды ночью неизвестный пробрался в хозяйский кабинет и оставил письмо, так граф разорвал бумагу и выкинул, не читая. Мне удалось восстановить написанное – письмо оказалось лично от начальника императорского конвоя. Граф Ульваров предатель, вы только представьте! И стоило мне понадеяться переправить сие письмо государыне – как пришли ужасные известия из столицы... Ах, если бы я только успела!..

Лицо ее исказилось искренней горечью.

– Не корите себя, Лиза, – попробовал утешить ее Петр. – Вы сделали все, что смогли, и выполнили вашу миссию с честью. Но отчего после новостей вы остались?

– Я уже собрала сумку, планировала бежать прошлой ночью, но охрана привезла раненую девушку, и я...

– Ягина! – воскликнул Петр. – Моя спутница! Я здесь из-за нее – вместе мы пытаемся найти ее величество и пробудить от мертвого сна.

– Ах вот оно что! – Лиза взяла его за рукав. – Меня допустили перевязать несчастную, и она все бормотала в бреду что-то про государыню, но я никак не могла поверить... Так, значит, это Ягина Ивановна, та самая изобретательница? Елисей ею восхищался...

– Прошу вас, расскажите, что с ней. Она сильно страдает? Выдержит ли переезд? Мне необходимо скорее вывезти ее отсюда.

Лиза сосредоточенно поджала губы.

– Ее держат в подвале, и дверь ее всегда заперта. Что до ее состояния – рана серьезная. Я облегчила боль порошком белладонны, но для выздоровления потребуются лекарства посильнее.

– У меня есть, – Петр продемонстрировал несессер, – нужно только, чтобы Ягина сама указала нужное средство. Вы поможете мне увидеть ее? Передать все нужное?

Лиза задумчиво перебрала оборки передника.

– Вы и в самом деле можете спасти государыню?

– Если отыщем ее.

– В таком случае я что-нибудь придумаю. Ключ от подвала хранится у Тихона – и выкрасть его будет непросто. У проклятого старика собачий нюх на вранье и собачья же верность графу.

– Этот Тихон... – Петр поморщился, вспоминая. – Откуда он здесь, среди оборотней?

– На него в лесу напал медведь – обычный, дикий. И заломал бы до смерти, если бы мимо не проходил Троебуров в своей медвежьей форме. Он отогнал зверя и принес Тихона в усадьбу. Все думали, умрет, а он выжил – только окосел. И теперь служит графу вернее гончей, выполняет любую прихоть и главенствует над живыми.

– Над живыми? – Петру вспомнились барские люди, встретившиеся по дороге – они и тогда показались ему слишком уж краснощекими. – Значит, я и правда не ошибся, здесь они повсюду? Зачем они графу?

– Здесь близко застава – путь в Живую Россию, народ частенько переходит, сам того не зная, теряется в лесу и голодает. Детей граф привечает, взрослым дает работу, стариков кормит и поит. Разве что неугодных использует для охоты – приманкой для вурдалаков.

– Для вурдалаков? – Петр припомнил клыкастые черепа на стенах.

– О да, этих Урса Кириллович ненавидит люто. Я слышала, одного недавно выловили, рыскал около заставы... – Лиза посмотрела с беспокойством. – Петр Михайлович, вам следует быть осторожным. Граф любит проверять живых, прежде чем оставить в усадьбе. Для вас, я думаю, тоже уготовано испытание. Если бы я только знала, что вам предстоит... но меня к такому не допускают. – Она помедлила, а потом добавила: – Имейте в виду, вы третий кандидат в учителя за эти дни, куда делись предыдущие – мне не ведомо. Вряд ли их просто отпустили... А вот это, обратите внимание, учебники математики, – закончила она вдруг по-французски, немедленно перейдя на отстраненный тон, коим пользовалась ранее в присутствии графа и его камергера.

– Благодарю, вас, мадмуазель, вы очень любезны, – подхватил Петр, и сам уже различая шарканье за дверью.

Вскоре в кабинет сунулся Тихон, глянул из-под нависших бровей с недоверчивым недовольством.

– Что, все показала? – спросил он презрительно и добавил под нос: «Шельма...» – Теперь скажи ему, чтобы шел за мной.

– Разве Урса Кириллович не распорядился отвести мсье Лефоржа на кухню? – забеспокоилась Лиза.

– Передумал, – хмыкнул Тихон. – Граф желает показать мусье своих гончих.

– Но мсье голоден и устал...

– После, – махнул Тихон, – успеет.

– Не беспокойтесь за меня, – шепнул Петр Лизе, передавая ей на сохранение несессер. – Главное, помогите увидеться с Ягиной.

Незаметно сжав на прощание ей руку, он отправился вслед за Тихоном.

Указывая путь масляной лампой, тот вел его темными коридорами, пока откуда-то издалека не послышался лай собак. Петр уже решил, что страхи Лизы безосновательны, а радушный хозяин и в самом деле захотел всего лишь похвастаться перед гостем своей охотничьей гордостью, как вдруг боковая дверь открылась, крепкие руки схватили его сзади и втолкнули в какое-то помещение. Хлопнула, закрываясь, дверь. Замок гулко и весело щелкнул.

Петр ухнул в полутемень и отшатнулся к стене. Глаза еще привыкали, а слух уже уловил смертельную опасность: вот в глубине железно зашевелилась цепь, вот воздух с шумом втянулся в огромные ноздри, вот в чудовищной глотке гулко пророкотал голод. Отчаянно вглядываясь, силясь заметить движение, Петр достал из-за пояса пистолет.

Отступив еще на шаг, он споткнулся обо что-то мягкое. Человек. В тонком лунном луче, проникающем сквозь узкое окно, мелькнул иссушенный труп – высосанный до капли, с развороченной шеей и плотно обтянувшей череп кожей. И он был здесь не один. Чуть дальше лежал такой же. «Имейте в виду, вы третий кандидат в учителя за эти дни...» Петр отступил еще на шаг. У стены сбоку показался рычаг, управляющий цепью, но до него было не добраться. Пистолет вернее.

Чудовище рванулось без предупреждения. Петр заметил лишь блеск железных звеньев, и тут же в лицо пахнуло гнилью. Клацнули зубы, на щеку брызнуло горячей слюной. Когтистая лапа полоснула, едва не отхватив ухо.

Вжавшись в стену, Петр вскинул пистолет и направил дуло слюнявой мерзости в разинутую пасть. Нажать на крючок – и готово. Он уже намерился вдавить палец, как вдруг чудовище дернулось, лунный свет упал на морду – и отразился в озлобленных, затянутых кровавой пленкой глазах. Петр узнал их.

– Лонжерон? – охнул он, едва веря. – Louis-August, est-ce que vous?

Чудище глянуло на него диким истерзанным взглядом. Придвинулось мордой, натягивая цепь, захлебываясь, передавливая собственную шею, а потом прохрипело:

– Tue... Tue-moi...^[6]

Дуло пистолета теперь почти касалось бугристого, изрезанного ранами лба.

– В этом нет необходимости, – заторопился Петр. – Послушайте, я вытащу вас отсюда, а там...

Лонжерон только склонил по-бычьи голову.

– Je ne peux pas le faire... – простонал он, захлебываясь слюной и старой кровью, – tue-moi... pitié...^[7]

– Оставьте! Мы выберемся, мы спасем Иверию...

– Tue-moi! – зарычал Лонжерон.

Рассвирепев, он вырвал пистолет и направил на Петра. Бахнул выстрел. С такого расстояния невозможно было промахнуться, и все же единственное, что почувствовал Петр, – жжение в мочке уха. А потом запястье, где все это время оставался дуэльный знак, заломило болью, и уже в следующее мгновение рука сама – сама, преодолевая волю! – выхватила из-за пояса второй пистолет.

Так вот в чем зачарованность этого оружия: если один пистолет выстрелил, второй должен обязательно ответить. Но нет! Что за вздор! Петр вовсе не желает убийства! И все же сопротивляться было едва ли возможно – рука неумолимо поднималась, а палец уже нащупал крючок.

– Sa Majesté... – едва слышно выдохнул Лонжерон, – est dans la cave du lycée...^[8]

Рука взметнулась к его лбу – и Петр ничего не мог с этим поделать.

Дверь с грохотом ударилась о стену.

– Выстрелил?

– Выстрелил, французская шельма!

– Неужто убил?

– Не убил, но выжил!

– Так вытаскивайте его оттуда!

Крепкие руки схватили Петра и, выбив пистолет, потянули наружу. От потрясения он даже не сопротивлялся. Только увидел, как в дверь втолкнули другого человека – субтильную фигуру в черном фраке. Прежде чем получилось сделать хоть что-то – вырваться, кинуться наперерез, просто окликнуть – звякнула цепь, раздался хрип и легкий хруст, будто птенцу свернули шею. Обернувшись, Петр увидел, как голый, истерзанный, изможденный до костей Лонжерон вонзает зубы в худую белую шею студента Птичкина.

Мимо равнодушно прошаркал Тихон. Не обращая внимания на торопливо пытающегося насытиться кровососа, он уверенным привычным движением дернул рычаг у стены. Глухо и тяжело взвизгнули цепи. Лонжерона протащило по полу и мгновенно пригвоздило обратно к стене, беспомощно распяло. Он завыл и забился, уже явно зная, что будет, – и зная, что ничего не может сделать.

Вынув из-за пояса широкий охотничий нож, Тихон подошел к трепыхающейся добыче и, деловито примерившись, распорол поперек живот. Свежая кровь хлынула на пол. Лонжерон захрипел, глаза его закатились. Тело принялось корчиться, стремительно теряя человеческий облик. Вскоре он снова обратился воющим, рвущимся, рычащим от голода зверем.

Дверь закрылась, и Петр почувствовал, как его одобрительно хлопают по плечу, а в руки суют пистолет.

– Ну молодец, молодец, – радостно рокотал граф Троебуров. – Теперь можно и кормить наглеца, веди его на кухню, Тихон. И скажи Маруське, нашелся наконец для нее достойный учитель.

Петр шел по коридору, а перед глазами все стоял обескровленный Птичкин. А потом и Лонжерон – его последний взгляд. Дикий, но наполненный такой бесконечной болью, что всяческие сомнения исчезали: пристрелить его и в самом деле было самым человечным выходом.

Глава 14

Друзья и недруги

Как может тонуть тот, кому вода с самого детства родная стихия? И все же Егор тонул, задыхался в комковато-густой горькой жиже. Дергался, но только быстрее терял силы.

Зажмурившись, он отсчитывал последние вдохи – три, два, один... И как раз когда горло бесполезно, безжизненно сжалось, ворот сзади будто подцепили. Егора вздернули, словно малька на крючок, и потянули. Выше, выше, прочь из черноты и липкого страха.

Под сомкнутые веки просочился яркий свет. Егор подавился, затрясся в кашле и упал. Почувствовал под коленями шершавые холодные камни.

– Господин Половодов? – его мягко встряхнули за плечо. – Егор?

– Я жив, жив, – прохрипел Егор и сам удивился. Он-то давно решил, что пути назад ему не будет.

– Вот и хорошо, – его погладили по голове. – Вот и ладно. А вы что же, господин Чернополк-Камышов?

Чернополк-Камышов?

– Жаба?! – Егор вскинулся, с силой моргая, чтобы вернуть зрению четкость. – Жаба, ты?..

Ответом ему был слабый стон. Бедный Вильгельм, с пепельно-серым лицом и обкусанными до крови губами, возился рядом, пытаясь подняться, но пока только бесполезно скреб руками.

Но и это оказалось не все – справа от него, прислонившись к стене, сидела Галина! Ей, кажется, было немного лучше, разве что щеки лихорадочно горели да коса разметалась, а волоски, что покороче, стояли дыбом.

Если бы Егор так не обессилел, он бы заплакал от счастья. Теперь же он только смотрел на друзей и тихо радовался, что они живы.

Обернувшись на спасителя, он благодарно улыбнулся.

– Спасибо вам, Дуб Алексеевич, – сказал он, сжимая крепкую морщинистую ладонь.

Директор ободряюще кивнул.

– Поднимайтесь, мой мальчик, поднимайтесь. Напугали же вы всех, господа, – вас целую ночь ищут. Хорошо, что я догадался проверить подвал, иначе неизвестно, сколько еще вы бы провели здесь, под пыткой, час за часом погружаясь в безумие сильнее.

– Так значит, это было всего лишь защитное заклинание? – спросили негромко рядом.

Катерина!

Егор обернулся, разглядывая тоненькую фигуру, сжимающую пустую кружку. Благодаря воде Катерина восстановилась быстрее всех: уже твердо стояла на ногах, отряхивая сюртук, и смотрела со всей ясностью.

– Защитное заклинание – и наивысшей опасности, – подтвердил директор. – Оно держало бы вас в своих путах, сводя с ума, пока окончательно не сжило бы со света.

Вильгельм встал, удерживаясь за стену.

– И кто же его оставил здесь? – он протянул руку Егору.

– Тот же, кто принес сюда вот это.

Шатко поднявшись, Егор обернулся туда, куда указывал Дуб Алексеевич, и оторопело замер. На невысоком каменном столе – совсем как в видении – стоял, драгоценно мерцая в свечных бликах, хрустальный гроб. В нем, белая и неподвижная, все еще в бальном мундирном платье, лежала...

– Тетушка! – не удержался Егор.

Первым порывом было броситься, откинуть крышку, обнять, прижаться к груди... Егор даже сделал шаг вперед, но словно споткнулся. Замер. Необъяснимый страх пригвоздил к земле, спутал ноги, выстроил на пути невидимую стену. Внезапно показалось, что там, под стеклом, лежит не родная душа, милый друг, любимая тетушка, катавшая его на запряженных метелью санях, строившая с ним ледяные замки, рисовавшая для него инеем движущиеся сказки на окнах, а чужая, страшная женщина, императрица, которая могла ради победы в войне снять перчатки...

Егор отступил. И тут же почувствовал, как его рукава робко коснулись. Он повернулся и встретил внимательный взгляд Катерины.

– Что ты теперь думаешь делать? – спросила она в своей мягкой едва слышной манере.

Невозможно, чтобы она знала его мысли, чтобы почувствовала, что у него на сердце – он и сам-то едва мог себе признаться – и все же что-то в ее тоне поддержало. Дало право на сомнение, на выбор.

– Думаю, что мне нет смысла стремиться во дворец.

Галина встала между ними и решительно взяла Егора за руку.

– Ты прав, мы должны остаться и защитить государыню.

Катерина сделала шаг к столу.

– Мертвый сон может длиться веками, – сказала она, поднимаясь на цыпочки, чтобы рассмотреть тетушкино лицо. – Сколько нам охранять ее?

– Сколько понадобится, – хмуро ответила Галина.

Егор покачал головой.

– Нет, – возразил он, глядя, как Катерина подошла еще ближе, как огладила сверкающую крышку гроба. – Для начала я хочу исполнить наш прежний план.

– Защита императрицы важнее планов, – отрезала Галина.

– Важнее того, чтобы узнать правду?

– Мы знаем правду! Мы хотели только получить ей подтверждение.

– Какую правду? – вмешался Дуб Алексеевич. – Какое подтверждение?

Подойдя к гробу, он встал так, чтобы загородить его, и Катерина послушно отступила. Вернувшись к Егору, остановилась по его левую руку. Вильгельм присоединился, замер за спиной молчаливой поддержкой.

Обведя всю компанию взглядом, Дуб Алексеевич воззрился на Егора.

– Значит, как я и догадывался, вы здесь не по ошибке. Что ж, выкладывайте, что там у вас.

Егор набрал воздуха в легкие и шумно выдохнул.

– Речь о той ночи, когда умер батюшка, – сказал он. – Кое-кто говорит... – голос упал, пришлось прочистить горло. – Кое-кто говорит... это произошло не случайно.

Дуб Алексеевич нахмурился.

– Кто говорит такое?

– Разве это важно? И говорят, и шепчутся – а думают и того больше! – в конце вышло сбивчиво, громко, с детской обидой, и Егор замолчал, стыдясь своей несдержанности. А от жалостливого взгляда Дуба Алексеевича стало и того хуже.

– Бросьте, Егор, – сказал директор. – Это вздор, выдуманный только чтобы очернить государыню. Ваш батюшка любил ее, вот и одарил на смертном одре своей силой.

– Вы там были? – спросила Катерина. – Вы видели это сами?

Дуб Алексеевич прищурился.

– Нет. Но я знаю ее величество достаточно, чтобы с полной ответственностью заявлять подобное. И подозревать в предательстве любого, кто сомневается в этом.

– Мы не сомневались, господин директор, – примирительно сказал Вильгельм. – Водолоп... Егор только хотел получить подтверждение – чтобы предъявлять любому, кто попробует оклеветать императрицу.

– Подтверждение, значит, – нахмурился Дуб Алексеевич. – И как же вы намерены были его получить?

Егор помедлил.

– Спросить того, кто был там, в той комнате, в минуту батюшкиной смерти.

Некоторое время взгляд Дуба Алексеевича метался по их лицам, пытаясь прочитать то, что ускользало, и наконец вернулся к Егору.

– Княгиня Нежитская сгинула в Лихих землях, князь Грибоедов всецело предан императрице... – он задумчиво покачал головой, пожевал усы. – Вот, значит, как... старый граф Троебуров? Но как же... ах да, через этот проход к медвежьему дому... Что же, умно. Да уж, да уж, план, надо признать, предерзкий.

– Господин директор, вы же не отпустите его? – ужаснулась Галина.

Дуб Алексеевич погладил бороду.

– Деятельность лицея приостановлена, и у меня нет полномочий задерживать великого князя.

Разочарованно поджав губы, Галина повернулась к Егору.

– Водолоп, мы не можем сейчас покинуть лицей, наш долг – твой долг! – защищать государыню.

Егор знал, что это правда, но гадкая пиявка в голове уже нашептала отговорку.

– Сохранить чистое имя государыни – мой долг не меньше. А старый граф, не ровен час, умрет и заберет это воспоминание с собой в могилу! Обещаю тебе, Галька, мы вернемся и тогда встанем стеной у гроба.

– А если государыню за это время убьют?!

Мерзкая пиявка и тут подсуетилась.

– Ты видела, какая тут защита, – ответил Егор и сам подивился, как твердо и убедительно вышло. – Да и Дуб Алексеевич... – он посмотрел на директора с надеждой.

Тот выпрямился, скрипнув стариковскими, но все еще могучими плечами, и сложил руки за спиной в полном достоинства жесте.

– Можете быть покойны, ваше высочество, я положу жизнь, защищая государыню.

Егор развел руками перед Галиной: мол, видишь.

Поглядев на него с негодованием, Галина повернулась к Вильгельму.

– Жаба, скажи хоть ты!

Вильгельм помялся.

– А я что? – дернул тот плечами. – Если Водолоп пойдет – я одного его не брошу.

– Ушам своим не верю! – воскликнула Галина. – Как вы только можете думать о том, чтобы в такую минуту покинуть государыню!

– Ты можешь остаться, – ласково сказала Катерина.

На мгновение опешив, Галина тут же сверкнула на нее глазами.

– Вот еще! – Она одернула форменный сюртук. – Нет уж, идти так вместе. Где этот лаз?

Дуб Алексеевич ничего не сказал, только покачал головой. Подойдя к стене, он отодвинул сундук, обнаруживая в полу квадрат деревянного люка, скованного цепью и запертого замком.

– Вот он. Только прежде вам придется достать ключ – я отправился бы за ним сам, но оставлять государыню без защиты слишком опасно.

Егор кивнул.

– Где он?

– В шкатулке в моем кабинете. – Достав из жилетного кармана цепочку с часами, он показал на затейливое колесико под циферблатом. – Один оборот откроет вам дверь кабинета, второй – ящик стола, третий – шкатулку. Берите. И помните: кабинет впустит только одного – того, кто его откроет.

– Тогда нам нет смысла идти вместе, – сказал Егор остальным. – Ждите здесь.

– Мы не оставим тебя, – возразил Вильгельм. – До кабинета еще нужно добраться.

– Это правда, – подтвердил Дуб Алексеевич, – вас повсюду ищут. Великого князя уже хватились гвардейцы, за вами, Галина Даниловна, прибыла пара големов, Болотное царство прислало отряд русалок. Вас же, княжна, – он повернулся к Катерине, – выискивает мадам Жеводан. Сами знаете, от ее нюха непросто скрыться.

Словно в подтверждение его слов, где-то далеко, высоко над головами, протяжно и угрюмо завыли.

В груди тоскливо потянуло от осознания, что теперь даже коридоры родного лицея – ловушка, но Егор только крепче сжал часы в ладони и твердо зашагал к выходу из подвала.

– Если придется разделиться, встречаемся здесь, у входа, – сказал он, шагая сквозь знакомый уже и совсем не такой парализующий приступ страха.

* * *

Странно было бежать по родным коридорам – теперь пустым. Не гремели каблуки, не раздавался смех, не шуршали в классах перья. Лицей казался разворошенным, словно синичкино гнездо, в котором побывала гадюка.

Егор спешил вперед под скрип паркета и далекое воронье карканье, прислушиваясь, замирал перед каждым поворотом, а сзади замирали остальные.

У кабинета географии пришлось остановиться – на лестнице послышались лихорадочные звонко-шпорные шаги.

– Спрячемся внутри! – шепнул Егор, указывая остальным идти следом.

Юркнув за порог, они скользнули за огромный гобелен, изображающий зеленым границы Живой России, а поверх – золотым – границы Потусторонней, и сгрудились, вжавшись друг в друга. Затаились. Егор чувствовал сдавленно-горячее дыхание Вильгельма на затылке, цепкие пальцы Галины на запястье, робкую близость Катерины – всем правым боком, будто там пригревало солнце. Как ни старался страх пробиться, он отступал, сдаваясь перед сплоченным натиском «Нечистого союза».

Шаги приблизились, остановились у дверей в кабинет. Едва уловимо потянуло болотом.

– Это за мной, – выдохнул в подтверждение Вильгельм.

Немного постояв, русалки отправились дальше. Вильгельм первый выглянул из-за гобелена.

– Вперед, – сказал он, выбираясь наружу. Галина выскользнула вслед за ним.

Прежде чем Егор успел сделать то же, Катерина удержала его.

– Дай мне твою перчатку, – попросила она шепотом.

– Перчатку? – удивился он, но тут же потянулся в карман и вынул одну из тех, что вручила ему Маруся. – Зачем?

Натянув перчатку на свою руку, Катерина как следует потерла ее другой, еще и еще, от запястья до самых кончиков пальцев.

– Так мадам Жеводан будет сложнее найти меня, – сказала она, пряча Марусин подарок за перекладину позади гобелена. – Свои я уже спрятала по пути, одну – в парту кабинета математики, а вторую – под статую Сирина, когда мы пробегали мимо библиотеки. Надеюсь, это немного ее задержит.

Ловко! Егор хмыкнул, восхищаясь подобной сообразительностью: видно, что морочить голову гувернантке ей не впервой.

– Ты так не хочешь с ней встречаться?

– Боюсь, если она приняла свою звериную форму, ты тоже не захочешь такой встречи.

Егор прекрасно помнил мадам Жеводан, устрашающую и в человеческом обличии, так что решил поверить на слово. Взяв Катерину за руку, он вышел из-за гобелена. Встретив нетерпеливый взгляд Галины – мол, что это вы там делали? – отчего-то покраснел.

Стоило им пробежать до лестницы, как по коридору прокатилось утробное зловещее рокотание, от которого похолодели уши и вскачь бросилось сердце. Егор окончательно поверил словам Катерины: отдалить встречу с чудовищной гувернанткой было сейчас самым жгучим его желанием.

Лихорадочно проверив карманы и так и не найдя второй Марусиной перчатки, он дернул за рукав Вильгельма и попросил поделиться. Вильгельм глянул с удивлением, но вопросов не задал – потянул за пальцы белоснежный шелк с болотным вензелем и сунул Катерине.

Но прежде чем она успела, как и в прошлый раз, отвлечь внимание своей чудовищной мадам, сверху на лестнице снова зазвенели шпоры. Совсем близко.

– Ваша светлость! – гаркнули с верхнего пролета.

Русалок было двое, высоченная седая генеральша и ее юная адъютантка – и обе выглядели исключительно серьезно.

– Бежим! – скомандовал Вильгельм, хоть погоня и дышала в самый затылок. Пролет за пролетом, перескакивая через несколько ступеней, они неслись, не слушая возмущенные оклики, надеясь успеть затеряться в оранжерее.

Они не успели. Русалки нагнали их у профессорских комнат. Дальше коридор был пустым и открытым, пришлось искать убежище за первой же незапертой дверью – судя по запаху нафталинового табака и рогатому женскому портрету на стене, это оказалась вотчина профессора Козловского.

Егор бросился к бегемотоподобному книжному шкапу и открыл створку, чтобы пропустить Катерину. Однако первой туда забралась Галина. Увидев это, Катерина на мгновение задержалась, но услышав бряцанье ботфортов, нырнула рядом. Что до бедняги Вильгельма, то он, не сумев втиснуть свои саженные ноги ни под кровать, ни в нишу за занавеской, нашел прибежище в длинном и чрезвычайно узком бельевом шифоньере, в самой гуще камзолов, шляп с перьями, шарфов и напудренных париков, которые профессор Козловский хранил в память о своем далеком придворном прошлом.

Убедившись, что друзья надежно спрятаны, Егор впрыгнул между Галиной и Катериной в книжный шкап и в последний момент прикрыл дверцу.

Кажется, удалось. В замочную скважину он видел, как русалки показались в дверях, как быстро оглядели пустую комнату и побежали дальше. Егор перевел дыхание и подался вперед, намереваясь выйти наружу, но стоило ему взяться за дверцу, как вдруг: бряц-бряц, бряц-бряц – снова послышались ботфорты. Адъютантка вернулась. Зацепилась за что-то взглядом и задумчиво остановилась.

Сердце забилось быстрее, Егор прильнул к замочной скважине. Что ее притянуло? Куда она смотрит? Что разглядывает там, на полу?

– Ваше сиятельство, – крикнула адъютантка за дверь, – здесь перчатка!

Егор почувствовал, как Галина вцепилась в его рукав, а глаза ее, когда она глянула на Катерину, вспыхнули каменной злобой. Мол, как ты могла?! Катерина в ужасе зажала рот руками, мол, это случайность! Галину это не задобрило, она подалась вперед, явно не веря. Катерина приложила руки к груди. Еще мгновение они смотрели друг на друга, одна молча обвиняя, другая молча оправдываясь, и Егор предпочел вклиниться в ссору. Выставив примирительно ладонь, он снова склонился к замочной скважине.

Тяжело дыша, раскрасневшаяся от бега генеральша вошла в комнату и подняла перчатку. На манжете ярким пятном блестел оттиск золотого листа кувшинки.

– Ваша светлость? – Она хмуро оглядела комнату, обтирая пот над верхней губой. На лице и во всей позе выражалось презрительное нетерпение: она была в бешенстве, что в ее возрасте и вопреки статусу вынуждена гоняться за своенравным мальчишкой.

Оценив вместительность книжного шкафа, она направилась прямиком к нему. Егор видел взмокшие седые волосы, прилипшие ко лбу, гневные морщины между бровями. Еще немного, и она обнаружит всех троих – а там что? Позовет гвардейцев и големов? Или... или у нее есть на этот случай и другие приказы? Например, от Бориса?.. Егор ведь узнал княгиню Алиеву – именно она распорядилась схватить его несколько месяцев назад, когда он проплывал через Болотное царство с намерением спасти Александру Михайловну от Кощея. Тоскливые дни в подводной клетке, в Борисовом плену, помнились слишком хорошо, и теперь все внутри сжималось от сухого скрипа дверной ручки, когда княгиня положила на нее пальцы.

Ба-бах! – громоподобно распахнулись дверцы бельевого шифоньера. Оттуда, словно бес из колодца, в облаке газовых шарфов и перьев вывалился князь Вильгельм Чернополк-Камышов, наследник царской крови и претендент на болотный трон сразу за царевичем Борисом. Несмотря на тревогу, Егор едва удержался от того, чтобы прыснуть: когда это Жаба успел вырядиться подобным скоморохом? На шее у него красовалось алое профессорское жабо, на плечах болтался пурпурный камзол, а голову украшал напудренный и завитый парик в серебряных бантах. В руках он грациозно держал изящную трость с рубиновой шишкой, и даже мушку над губой прилепил, балбес!

– Княгиня, какая неожиданная радость! – воскликнул он, делая широкий жест тростью, словно в первом явлении драматической пьесы. – А мы тут, знаете ли, играем с лицеистами... в прятки! – Он глянул с самым искренним выражением: – Чем обязан?

Генеральша прищурилась.

– Ваша светлость, – сказала она сквозь зубы, явно не одобряя паясничество и предчувствуя, что выполнить доверенную миссию будет непросто. – Нам приказано доставить вас в Болотный дворец, так что извольте идти с нами. Карета уже ждет... Ваша светлость?.. Ваша светлость!

Вильгельм, не обращая внимания на ее слова, уже заговаривал зубы молодой адъютантке.

– Простите мне мою неучтивость, сударыня, – улыбнулся он своей самой пленительной улыбкой. – Княжна Баламутова, если я прав?.. Окажите честь... – он потянулся за ее рукой для поцелуя.

Красная по самую двууголку, та смущенно, но не без кокетства вскинула руку ко лбу, отдавая честь.

– Я на службе, ваша светлость...

– Ах простите великодушно, – Вильгельм еще раз поклонился. – Тогда на ближайшем болотном балу – обещайте мне...

– Ваша светлость! – прервала генеральша, прищелкнув в нетерпении каблуком. – Нам нужно торопиться, с минуты на минуту здесь станет опасно находиться.

– Разумеется, княгиня, разумеется, – закивал Вильгельм. – Только я никак не могу уехать, не закончив игры. Мои друзья все еще прячутся где-то в лицее: не откажите мне любезности, помогите отыскать их?..

– Боюсь, ваша светлость, – губы генеральши натянулись, словно она из последних сил сдерживала слова покрепче, – это займет слишком много времени.

Вильгельм развел руками.

– Сожалею, в таком случае мне придется отказаться от вашего щедрого предложения, княгиня.

Генеральша втянула воздух сквозь зубы.

– Ваша светлость, – сказала она с тихой, но уловимой грозностью, – в Болотном дворце известно о знакомствах, которые вы, против здравого смысла, завели здесь. И этому решено было не препятствовать – до поры до времени. Но время пришло – и детской строптивости следует положить конец.

Улыбка исчезла с лица Вильгельма. Он выслушал молча, с упорством глядя в пол, и ничего не ответил.

– А главное, – продолжила русалка, напирая, – скоро сюда прибудут силы, от которых даже мы не будем способны защитить вас. Поэтому у меня четкий приказ: вернуть ваше высочество. Если понадобится – даже против вашей воли.

В негромком голосе ее, в сдержанных движениях, в тяжелом взгляде чувствовалось: она не шутит. Вильгельм тоже, конечно, чувствовал это. Но уже принял решение.

– Я понимаю, княгиня, – кивнул он. – Разрешите только... – встряхнув челкой, он отважно улыбнулся, – переодеться.

И прежним щедро-театральным жестом, но уже завершая представление, он метнул трость с рубиновой шишкой адъютантке, а парик, еще более грациозно, – генеральше, и пока они растерянно таращились на неожиданные дары, кинулся прочь из комнаты, обратно вверх по лестницам, перепрыгивая через ступени длинными лягушачьими ногами.

Адъютантка очнулась первой.

– Ваша светлость! – закричала она и припустила следом, прижимая сбившуюся шляпу к затылку, а саблю к бедру.

Глядя им вслед, генеральша с ненавистью отшвырнула парик.

– Будь проклят этот мальчишка! – зарычала она и бросилась в погоню.

Крики и бряцанье ботфортов отдалились, постепенно стихая.

В шкафу все молчали, выжидая, и от этой тишины с каждым мгновением внутри становилось нестерпимо теснее. Наконец Галина решительно открыла дверцу. Катерина выскочила следом.

– Она сама выпала! – голос ее звенел обидой оттого, что ей не верят. – Я не нарочно!

– Разумеется, не нарочно, – язвительно отозвалась Галина.

Егор взял Катерину за плечи.

– Разумеется, не нарочно, – сказал он, заглядывая в ее расстроенное лицо.

Почувствовав его искренность, она смягчилась, посмотрела с тревогой.

– Как же теперь Жаба?..

– Не беспокойся, – заверил Егор, – наш Жаба выбирался и не из таких переделок.

Галина холодно отвернулась.

– Скорее, – окликнула она, – нужно успеть проскочить оранжерею.

* * *

Дверь открылась не сразу, Егору пришлось навалиться и поддать ботинком. Только тогда створка со скрипом процарапала по каменному полу, и оранжерея, словно огненный змей, обдала их горячим, пряным, полупереваренным растительным духом. Егора от него всегда мутило.

Торопливо, крадучись они стали пробираться мимо африканских огненных пальм и ядовитых греческих олеандров, поющих деревьев из Персии и пятицветных грибов из Китая, индийских небесных лотосов и японской лисьей травы. Но стоило им добраться до зарослей гигантского папоротника, как по розовым плиткам под ногами прошла тяжелая каменная дрожь. Запрыгала щебенка, вверх поднялась густая мраморная пыль.

– Что это? – прошептала Катерина.

– Это за Галькой, – ответил Егор, примеряясь, сколько еще осталось до выхода и успеют ли они до того, как погоня заметит.

Катерина торопливо обернулась.

– Големы?! – во взгляде ее отразился страх.

Монолитные, гробовые шаги раздались от входа в оранжерею, дверь скрипнула-всхлипнула: кажется, ее вырвали с корнем. Катерина придушенно охнула. Взяв для приободрения ее ладонь, Егор почувствовал, как дрожат ледяные пальцы. Он хотел утешить, сказать, что они успеют, что големы глупы и обдурить их простейшее дело, как вдруг те же шаги эхом отозвались с другой стороны оранжереи.

Галина повертела головой в одну сторону, в другую, оценивая опасность, – и дернула косу.

– Если големы увидят меня, то никакие уговоры не помогут, повинуются они только теткиной воле.

– Значит, мы просто переждем, – Егор кивнул на заросли папоротника.

Среди высоких разлапистых веток с курчавыми листьями и гигантских алых бутонов спрятаться было несложно, разве что пришлось свыкнуться с приторно-пьянящим духом папоротникового цвета. Сжавшись, они смотрели сквозь плетеное решето побегов, как два великана, сойдясь с разных сторон, остановились ровно напротив.

Стало видно каменные, покрытые трещинами и обвитые малахитовыми жилами ноги-столбы, острые обломки рук. При каждом движении слышалось протяжное скрежетание, словно кусок горной породы кинули в мельничий жернов.

Егор наблюдал. Катерина сидела рядом, прижавшись плечом, а когда один из големов шагнул ближе, она, не удержавшись от всхлипа, закрыла лицо ладонями, принялась качаться и бормотать, не переставая. Что с ней? Егор коснулся ее руки, и она тут же уткнулась ему в шею. Сжала сюртук так, что швы затрещали. «Не хочу, не хочу в каменный мешок, не хочу, не хочу, не хочу!» – твердила она, и вся ее худая крошечная фигура сотряслась. Егор сжал ее, стараясь приглушить шепот.

Один из големов услышал. Обернувшись, он мгновение тяжело осматривал папоротники, будто щупал, а потом мерно задвигался, переставляя ноги-столбы ближе.

Егор обернулся на Галину. От взгляда, которым она окатила его, стало не по себе. В нем читалось не торжество, мол, «я же говорила», и не досада, мол, «опять ты не послушал», нет, это был искренний, болезненный страх за его, Егора, дальнейшую судьбу. Галина не дулась, она попросту опасалась оставлять его в компании Катерины. «Не доверяй ей, – беззвучно предупреждали ее глаза. – От нее будут беды».

Егор тряхнул головой. Вздор! Перчатка, а теперь и это – совпадение, всего-то. И все же сомнение, упавшее в глубину сердца, так и продолжало там вертеться.

Поднявшись в полный рост, Галина вышла из-за папоротников. С нарастающим напряжением Егор смотрел, как она бесстрашно встает перед преградившей путь многопудовой каменной глыбой.

– Княжна, – проскрежетал голем. – Нам приказано немедля...

– Я знаю, что вам приказано, – оборвала Галина. – Прежде чем уехать, мне необходимо забрать табель отметок и книги.

– Княжна, – насупился великан, сдвигая брови-наросты, – нам приказано немедля...

Галина вспыхнула, глаза ее грозно сверкнули.

– Вы хотите, чтобы я уехала без отметок?! – тон ее в этот момент настолько передавал приказную манеру Медной Хозяйки, что голем в нерешительности отступил.

Не утруждаясь более объяснением и не дожидаясь его ответа, Галина зашагала обратно, в сторону жилого крыла. Голем, махнув остальным, послушно затопал следом.

– Княжна... – все бубнил он, словно заведенный, – нам приказано немедля...

Егор дождался, чтобы каменная крошка на тропинке улеглась, и помог Катерине подняться. Она продолжала держаться за него, отпустив, только когда они выбрались из оранжереи и убедились, что големы исчезли.

– Я правда боюсь их, – прошептала она виновато, – больше всего на свете.

Егор не знал, что ответить. Душа полнилась сочувствием, но предупреждение Галины не давало говорить откровенно.

– Идем, – Егор потянул ее за руку по узкому коридору вдоль окон, сквозь гущу золотой пыли, танцующей в потоках янтарного света, – до директорского кабинета совсем немного.

Они едва успели добраться до лестницы, когда над ними, на этаже выше, снова гортанно зарычали. Близко. Зверь перекрыл путь и неумолимо двигался навстречу, загоняя в ловушку.

– Сюда! – позвал Егор, бросаясь к приоткрытой двери астрономического кабинета.

Внутри, как и всегда, царила кромешная темнота, едва намечая призрачные силуэты рефракторов, астрографов и силографов, и только в углу, таинственно переливаясь, светился гигантский глобус звездного неба.

– Спрячемся в нем, – Егор указал на сумеречного гиганта.

Катерина замотала головой.

– Мадам Жеводан нужно сбить со следа.

– У меня больше нет перчаток.

Мгновенно решившись, Катерина бросилась к окну, распахнула створку и, стянув с плеч сюртук, метнула его наружу. Ветер подхватил полуночно-синее полотно, закружил и отбросил далеко на дорожку, тут же занося пудрой свежего снега.

Вернувшись к глобусу, Катерина достала из-за пазухи нестерпимо пахучий цветок папоротника и, раскрошив, бросила под ноги. Сладко-перечный запах поднялся по стенам, щекоча нос и перехватывая горло.

– Вот теперь будем прятаться. – Сквозняк взметнул ее локоны, надул парусом рубашку.

С усилием откинув латунный купол, Егор впустил Катерину и втиснулся сам. Щелкнул крышкой, прижался спиной к гладкому стальному ребру-меридиану. Внутри было холодно, и увидев, как Катерина ежится, он снял свой сюртук. Она улыбнулась, влезая в длинные для нее рукава. Устроиться получилось весьма удобно: обняв колени, они сидели, соприкасаясь плечами и прислушиваясь. Мир сжался до размеров этой таинственной космической сферы, их карманной вселенной. Свет звезд из мягкой золотистой фольги ожил, пускал трепещущие блики, отражаясь от глади волос Катерины, словно от зеркала, играя в глубоких зрачках, превращая их в мерцающий космос. Сами собой в голове стали крутиться строчки:

Зверь снова зарычал – теперь ближе, на лестнице. Егор вздрогнул и сильнее прижался плечом к плечу Катерины.

– Каково это – жить с такой нянькой? – спросил он шепотом, обращая вопрос в темноту между ними, не столько ей, сколько самому себе.

Катерина помолчала, задумчиво поглаживая свои колени.

– Это... постоянно играть в кошки-мышки, – сказала она наконец. – Быть ежедневно пойманной кошкой, но с каждой игрой становиться лучшей мышкой.

Мышкой? Катерина совсем не походила на мышку, скорее на пугливого, но отчаянного котенка.

– Неужели нельзя было выбрать кого-то менее кровожадного? Она же отпугнет любого друга.

– Друзья мне не положены. А мадам... она защитит меня, что бы ни случилось. Папенька весьма печется о моей сохранности.

Услышав от нее о Кощее, Егор впервые по-настоящему представил их рядом, и вопрос прыгнул изо рта прежде, чем удалось удержать любопытную рыбку.

– Каково это – жить с ним?

Катерина дотянулась до ближайшей звезды, ее пальцы, тонкие и голубоватые в сумраке, коснулись золотой фольги.

– Это... – кружевные блики в ответ погладили ее по щекам, скользнули по носу, – это все никак не решить, кто твой отец на самом деле...

– То есть? – шепотом удивился Егор.

Катерина сорвала хрупкую звезду и разложила на ладони.

– Никак не решить, кто он: тот, кто возил тебя на себе по дворцу, изображая огненного коня, и танцевал на балу, поставив тебя на носки своих ботинок... или тот, кто отрезал голову Соловью и бросил заговоренные ядра на Лихие земли...

Слова ее ударили в такое больное место, что Егор от неожиданности втянул голову в плечи. Откуда ему было знать, что она думает и чувствует то же, что и он? Что мучается тем же сомнением, терзается тем же страхом... Но ведь она живет с этим с рождения... возможно, уже нашла ответ? Открыла то, что ему недоступно? Упершись взглядом в сгусток света в ее пальцах, он глядел, и в глазах рябило и щипало, а он все не мог оторваться.

– И что же – ты решила? – он с надеждой встретился с ней взглядом. – Решила, кто он?

Катерина не успела ответить. Протяжный, торжествующий вой пронзил звездно-зыбкую тишину, заставляя обоих вздрогнуть. Егор обернулся.

По паркету в коридоре процарапали когти. Вот они ближе, ближе... Скрипнула дверь. Клац-клац... Каждый шаг ощущался всей кожей. Клац-клац... Где-то у окна фыркнули, чихнули, тяжело, с усилием втянули воздух. Егор слушал, не шелохнувшись. Чудовище покружилось, поскребло подоконник. После с глухим стуком вспрыгнуло – и стало тихо.

Но Егор даже и теперь не мог дышать свободно. Он всем телом подался вперед, к Катерине.

– Так ты решила? – снова спросил он. – Кто он, ты решила?

В стенку глобуса с рычанием ударилось чудовищное тело. Скрежетнул и покачнулся остов. Егор растопырил руки, вцепился в стальные ребра-меридианы.

– Решила, – ответила Катерина. И вдруг приблизившись, прижалась к его щеке губами. – Ты тоже однажды решишь.

Подпорки лопнули. Гигантский шар подбросило и закружило, звезды над Егором замелькали в золотисто-слепящем вихре. Стремительная тень Катерины вывернулась, скользнула из отворившейся крышки и метнулась к подоконнику, а там – наружу. Прежде чем Егор успел кинуться за ней, через комнату, сметая приборы, промчалась рычащая, хрипящая черно-косматая зверюга. На мгновение задержавшись у глобуса, она ночной молнией сиганула в окно вслед за Катериной.

Егор подбежал к подоконнику, но увидел только тающие следы в лужах снега.

Сунув руку в карман, он проверил, что часы Дуба Алексеевича на месте, и только тогда коснулся пальцами щеки – там все еще жгуче горело.

Глава 15

Новенький

Некоторое время Егор стоял перед дверью, сжимая в руках часы, поглаживая гладкую прохладу циферблата, и все не решаясь. Кабинет директора, святилище великого Дуба Алексеевича, волшебное сердце Потустороннего лицея. Дважды он бывал внутри – и оба раза для выговора. И все же даже выслушивая строгие слова, он не мог не таращиться. Теперь же ему предстояло зайти туда одному – да еще и копаться в вещах самого директора. Благоговейный трепет ускорял сердце и ослаблял руку.

Императорских гвардейцев он не увидел, а скорее почувствовал. Сейчас, после стольких столкновений, все в нем обострилось – слух, нюх, зрение, а пуще того, предсказание опасности – так что незваных гостей он вычислил еще до того, как они выскочили из коридора, а посему успел крутануть колесико на часах в нужное положение и приставить к замку под дверной ручкой. «Клик», – щелкнуло там что-то, открываясь. Он скользнул в образовавшуюся щель и навалился, запираясь. Удары кулаков и глухие окрики: «Ваша светлость! Великий князь, отворите!» обрушились на дверь, когда он уже был по ту сторону, зачарованно ступал по бархатному мху к огромному столу из черного дерева, распустившего во все стороны цепкие корни.

Подойдя ближе, он увидел на столе знакомые вещи: коллекцию трубок на подставке, статуэтку китайского дракона, арабскую лампу, африканского идола и обломок египетского обелиска, в котором, как говорили лицеисты, если приложить к уху, можно было расслышать шепот древних мумий.

Но не мистические артефакты сейчас привлекали внимание, взгляд Егора сам собой притягивался к небольшому изображению – портрету императрицы в круглой витиеватой раме. Тетушка смотрела холодно, пронзительно – знакомое выражение. Егор глядел в голубые глаза и искал хоть намек на прежнюю теплоту, единственную искру, – но находил лишь лед. «Однажды и ты решишь...» Он вздохнул. Однажды?.. Сколько ждать, чтобы успокоить сердце?

Нет, нет, так дальше невозможно! Он узнает правду сегодня, он очистится от пиявковой гнили и снова сможет обнять тетушку без страха и подозрений.

Не медля более ни секунды, Егор повернул колесико на часах, обошел стол, чтобы отыскать нужный замок – и остановился. Замер в растерянности.

Нужный ящик был открыт. И не просто открыт, а пуст!

Что за шутки?!

Егор проверил снова, подергал другие ручки и только теперь почувствовал, что в кабинете он не один.

Но кто? Кто мог пробраться внутрь, если единственный ключ зажат сейчас у него, Егора, во вспотевших пальцах?!

Холод пробрался за воротник. Егор метнулся взглядом по кабинету. Мест, чтобы притаиться, предостаточно – и книжные шкапы, и шифоньеры, и этажерки с цветами. И все же именно за плотной бархатной портьерой чувствовалось чье-то незримое присутствие, Егор бы поклялся. Вор не мог быть другом, а значит, ничего доброго ожидать не приходилось. Придется защищаться.

Подхватив массивного китайского дракона, Егор замахнулся и бросил его в сторону портьеры – и тут же согнулся от оглушительного, какого-то зверского свиста. Уши заложило, в голове загудело, он мгновенно оглох, во рту железно брызнуло кровью. Кажется, он прокусил губу.

Что за грубая, неразборчивая, какая-то животная сила? Будто в кабаке кулаком по затылку, кто так дерется?!

Егор пошатнулся. Распрямиться не удалось, он встряхнул головой и метнул в неприятеля следующее, что попалось под руку: медную арабскую лампу. Мимо. Не дожидаясь ответа, он тут же запустил следом подставку с трубками, африканского идола, а потом и кусок обелиска – и вот эта-то каменная глыба и достигла цели: за портьерой взвыли, взбрыкнули и, запутавшись в объемной ткани, сорвали ее с петель, рухнули на пол. Егор подбежал и навалился сверху. Верткий, словно уж, противник никак не давался, а наоборот, больно ударив в колено, вывернулся из захвата и отпрыгнул. В занесенной для удара руке серебряно блеснуло.

Егор глянул и опешил. Мальчишка! Не наемник, не убийца, не скелет, а просто мальчишка не старше его самого – косматый, переполошенный, с крошечным плоским носом и блестящими раскосыми глазами, с оцарапанной щекой и вздувшейся шишкой над правой бровью.

Разглядев Егора, он тоже с удивлением отступил. Опустил оружие – это, кстати, оказалась украшенная дубовыми листьями серебряная шкатулка.

Несколько мгновений они, тяжело дыша, молчали.

Убедившись, что защищаться пока не требуется, Егор поднялся.

– Кто вы? – прохрипел он. – Вы... от Кощея?

– Вот еще! – было ему ответом. – Да чтобы я спутался с мертвечиной! Нет на свете соловья, который спутался бы с мерзким скелетом.

– Соловей! – Егор едва не хлопнул себя по лбу. Ну конечно! Как он не догадался, что свистун из Каганата? Это объясняло и полыхающее от него живое тепло. – Так кто вы?

– Зяблик, – проговорил юноша горделиво, словно ожидая, что Егор узнает имя.

Ах да, наследник Синицы.

– Что вам здесь надо?

Мальчишка дернул плечами.

– Я тоже буду теперь здесь учиться – то есть, если решу остаться, конечно. Да вот только приехал, а тут этакая дрянь творится – везде пусто, бродят русалки, каменные остолопы да разряженное лесное войско. Стал искать кого живого, так за мной погналось чудище – лохматое, слюнявое, бес знает, что такое – ну я и понял, что нужно скрываться.

– В кабинете директора?! – не удержался Егор. – Как вы вообще пробрались сюда? На замке заклинание!

Зяблик подбоченился.

– Соловья не сдержать ни путами, ни стенами, ни хитрыми замками.

– Ну допустим. Вы и ящик так открыли? А шкатулку зачем взяли?

Глаза Зяблика блеснули любопытством.

– Хитрая, не открывалась, – ухмыльнулся он, вертя в руках блестящую коробочку. – Вот я стал ее крутить-вертеть, а тут шаги. Я сунул ее в карман да и спрятался за занавеску. Думал, присмотрюсь, кто, окликну, – он глянул с упреком, ощупывая могучую шишку, – а ты сразу бах и в голову. Ну я и свистнул.

Егор потрогал языком прокушенную губу.

– Да, я, пожалуй, должен просить у вас прощения. – Он протянул руку: – Егор, великий князь, наследник Лесной империи.

Зяблик склонил голову набок и глянул пытливее, заново оценивая Егора.

– Наследник, значит... Так войско разряженное – это тебя ищут? Что ж ты не с ними?

Вспомнив о конвое, Егор прислушался: за дверью было тихо. Решили искать другой ход в кабинет? Лезть через окно? Следовало поскорее убираться.

– Я пришел за этим, – он кивнул на шкатулку. И продемонстрировал часы: – У меня и открывашка имеется.

– Умно, – хмыкнул Зяблик, глядя, как Егор прикладывает колесико к резному отверстию замочной скважины.

Внутри пискнуло, музыкально пропело, крышка откинулась. На дне, на шелковой подстилке лежал неказистый железный ключик.

– И все? – удивился Зяблик. – Что ж он отпирает?

Егор постоял, перебирая в пальцах извилистую бородку ключа. Рассказывать правду было бы опрометчиво, да и вообще следовало поскорее избавиться от непрошеного гостя. Вряд ли тот мог доложить Борису или Кощею, и все же доверия ему не было никакого.

– Послушайте, господин... Зяблик, – он прочистил горло, – сударь. Вы прибыли в лицей в самое горькое и даже роковое время. Ни уроков, ни профессоров, ни учеников, как вы видите, больше нет. Я всем сердцем верю, что это не конец, что былое счастливое время вернется, но сейчас в лицее место лишь опасности и смертельной угрозе. Скоро здесь, я полагаю, будет битва.

Он глянул на Зяблика в надежде увидеть если не страх, то, по крайней мере, сомнение, но тот, кажется, лишь сильнее воодушевился.

– Вы понимаете меня? – продолжил настаивать Егор. – Учебы сейчас не будет, вам лучше вернуться домой.

– Битва вместо учебы? Тогда я точно остаюсь! А дома? Что дома? Дома тишь да гладь, скукота!

– Но сюда скоро прибудут силы Кощея!

– Подумаешь! Что я, скелетов да мертвяков не видел? Мы их за завтраком с балкона расстреливаем.

Понимая, что отделаться от новичка будет непросто, Егор раздраженно сунул ключ в карман.

– Вы уж определитесь, дома у вас тишь да гладь или мертвяки со скелетами на завтрак.

Зяблик на мгновение задумался, осознавая промах, и простодушно рассмеялся.

– Ты мне нравишься, великий князь и наследник Лесной Империи, – он весьма панибратски хлопнул Егора по спине, – с тобой, кажется, не соскучишься. Ну вот что, не гони меня, слышишь? Не смотри, что я живой, – он плутовски подмигнул, – я тебе еще пригожусь.

Егор глянул с удивлением, услышав слова связывающего заклинания. Оно, конечно, ничего не значило, сказанное живым потустороннему, но сам жест многого стоил.

– Что ж, пусть так, – он еще раз протянул руку для пожатия. – Только не отставайте.

Подойдя к дверям, он толкнул створку, но та не поддавалась. Неужели заперто? Колесико на часах не помогло, замок молчал. Егор толкнул снова и снова.

Зяблик, присоединившись к его усилиям, подсказал:

– С той стороны не дает, шельма...

Вдвоем они навалились, ударили сильнее и таки двинули створку.

В просвете, на полу, подпирая дверь, показались бело-голубые плечи мундира и воротник с дубовыми листьями – растерзанные, в свежих, еще расползающихся алых пятнах, а выше – развороченная шея с раздробленной позвоночной костью. За первым гвардейцем лежал второй, дальше по коридору третий, четвертый – так все пятеро, на буром от крови паркете. Двое успели вынуть сабли, остальные растерянными, детскими взглядами уставились в потолок. Зверь, сотворивший такое, обладал чудовищной силой.

От густого железного запаха горло сдавило. Егор никак не мог вдохнуть, мог только моргать, вцепившись онемевшими пальцами в ледяную ручку двери.

Оттолкнув его с дороги, Зяблик протиснулся в щель и деловито подхватил лежавшего на пороге гвардейца под подмышки. Не чураясь измазать лицейский сюртук, он оттащил тело прочь, бросил, не замечая, как неестественно изогнулась шея, обтер о штаны ладони.

– Пойдем, что ли, наследник, – кивнул он неопределенно в сторону коридора. И увидев, что Егор так и не двигается, окликнул: – Наследник?

Наконец очнувшись, Егор выступил из кабинета. Постарался отыскать ботинком чистое место, но все равно попал в лужу. Дрожь прошла по телу, он отшатнулся. Ноги разъехались на скользком, он не удержался и упал. Показалось, чужая кровь везде – на руках, губах, в волосах и в горле. Он вскрикнул – и тут же застыл: прямо перед ним зарычали.

Из коридора вырвалось черное косматое месиво с окровавленной пастью и метнулось к самому горлу, оголяя в рыке желтые зубы. Егор понял, что сейчас и он будет лежать с разорванной шеей, растерянно глядя в потолок. Чудовище нависло, дохнуло железной гнилью – как вдруг отпрянуло. Резкий свист пронзил воздух острой металлической спицей, заставляя лохматую башку трястись и прижимать уши.

Егор и сам выгнулся от боли. Прикрываясь ладонями, он смог выбраться из-под многопудовой, жалобно воющей туши и отползти. А Зяблик все свистел и свистел, переставая лишь на мгновение, чтобы набрать воздуха, и снова вкладывая пальцы между губ, чтобы выдать свои убийственные истошные звуки. Щеки его надувались, лицо раскраснелось, волосы на затылке встали дыбом. Продолжая свистеть, он наступал на чудовище, и оно, не в силах поднять голову, пятилось – к директорскому кабинету. Отгадав его план, Егор подскочил к двери и распахнул ее сильнее, как раз чтобы впустить гадину, а потом запереть заговоренными часами.

Готовясь молниеносно захлопнуть дверь, он смотрел только на пятящегося зверя, поэтому заметил опасность слишком поздно.

– Осторожно! – крикнул он Зяблику, но мертвый гвардеец, тот самый, ранее подпиравший дверь, уже подвернулся ему под ноги. Зяблик споткнулся, взмахнул руками и неловко упал. Свист оборвался.

Зверь немедленно вскинул голову, глаза его мстительно загорелись. Бешеная злоба горела в лишенном всего человеческого взгляде. Тварь бросилась на Зяблика – тот все еще барахтался, запутавшись ногой в золотых гвардейских аксельбантах – и схлопнула челюсти на запястье, пытаясь отгрызть «свистящую» руку. Зяблик отчаянно закричал, забился, делая еще хуже.

Не думая, Егор выхватил из руки мертвого гвардейца саблю и бросился сверху на чудовище, вонзил клинок в жесткий мех на вздыбленной холке, куда-то над лопаткой, втолкнул изо всей силы глубже. Кудлатая голова повернулась, клацнула зубами, но он держался. Тогда зверь опрокинулся на пол, погребая его под своей тяжестью, вырывая эфес из ладони, придавливая до хруста ногу, и тут же вскочил. Егор выставил локти, защищая шею – но от боли взвыл не он, а само чудовище. И не от свиста. А от того, что к морде его прижались тоненькие девичьи руки. Они ничего не делали, лишь нежно касались, а шерсть в этом месте скукоживалась и опадала пылью, уже показалась кожа, а там и она стремительно почернела, оголяя зубы и череп.

Зверь высоко, отчаянно взвизгнул, отпрянул – а там и бросился наутек, на улицу, выбив по пути ближайшее окно.

Егор торопливо вскочил.

– Кантик!

Катерина, застыв, смотрел на свои дрожащие руки.

– Я впервые... – она запнулась и подняла на него беспомощный, полный испуга взгляд. – Впервые...

Егор шагнул навстречу и обнял ее. Себя же мысленно обвинил последними словами: как только он мог сомневаться? Подозревать в интригах? Как мог думать, что она замышляет дурное? Она уже дважды спасла его! Все сомнения Галины – вздор, больше он не собирается ее слушать.

Позади, болезненно шипя и ругаясь, поднялся Зяблик.

– Да уж, у вас не соскучишься, – пробормотал он, оглядывая окровавленную руку. Несмотря на отпечаток клыков, запястье его двигалось и пальцы сгибались.

Катерина обернулась.

– Это Зяблик, – представил Егор, – он из Соловьиного Каганата. А это Катерина...

– Я знаю, кто это, – мрачно перебил Зяблик, перетягивая укус платком. – Не знал только, что лесные наследники якшаются с кощейскими... А еще я никак не пойму – если учеба закончилась и все разъехались, отчего вы-то остались?

Егор посмотрел на ключ, размышляя. Стало быть, без объяснений не обойтись. Он коротко рассказал Зяблику о союзе «Нечистая сила», о подвале и защитных заклинаниях. И главное, о том, что путь их теперь лежит в лаз, ведущий к медвежьему дому.

– Вы все еще можете уехать, – добавил он, но Зяблик только кривовато улыбнулся.

– Да тут, кажется, начинается самое веселье.

– Тогда возвращаемся, – взяв Катерину за руку, Егор отправился обратно к оранжерее. – Надеюсь, остальные уже ждут нас.

Он оказался прав: в оранжерее они нагнали Вильгельма – он ушел он русалок, затерявшись среди мраморных амуров в танцевальном классе. А у самого входа в подвал их ожидала Галина. «Устроила взрыв из реагентов в кабинете химии», – отмахнулась она на вопрос о том, как отделалась от охраны. На их любопытство, как получилось прорваться к кабинету, Егор кивнул на Зяблика: «Неожиданная помощь». Разглядев его окровавленный сюртук, больше деталей они не попросили, только Вильгельм, достав из кармана свое крошечное шило, выцарапал под козырьком Зябликовой фуражки остроклювую птичку. «А от мадам Жеводан удалось избавиться только благодаря Катерине», – сказал Егор и впервые сам глянул на Галину с торжеством, мол, «я же говорил».

Через порог они переступали вместе, и на этот раз видения были мягче: Егор видел смутные тени, слышал неясные вороньи крики, но все прекратилось, стоило оказаться внутри подвала. Дуб Алексеевич торжественно принял часы, посмотрел на ключ в руке Егора и указал на деревянную дверцу.

– Желаю вам, чтобы сердце ваше обрело покой, мой мальчик, – только и сказал он, поцеловав его в лоб. – Ступайте, и когда придет пора возвращаться – я приготовлю для вас путь обратно. Попадете прямиком ко мне, где бы я ни был.

Поглядев в глаза каждому из друзей, Егор вставил ключ и сделал три оборота. Замок резко щелкнул.

Внутри лаза было темно и сыро, а когда Егор опустил ногу, то не нащупал почвы. Тогда он зажмурился и прыгнул.

– А что за мертвая дева лежит там и зачем ее затолкали в стеклянную коробку? – услышал он голос Зяблика, когда в ушах уже свистел ветер.

Глава 16

Лагерь Кощея

– Саша!

Александра очнулась от тяжелого забытья, больше похожего на обморок.

– Константин? – шея задеревенела, получилось лишь немного поднять голову. – Вы... вам лучше?

Константин лежал, запрокинув голову, и ловил капли дождя бледными губами. Рана в груди все еще зияла, но не кровоточила. По краям она начала затягиваться, проглядывая светлой кожей под опаленным ворсом шинели.

– Небо всегда поит щедро, – объяснил он, снова облизывая губы.

Рядом запищало, захлопало, и на воротник ему неловко спикировал Руссо. Он явно берег правое крыло, но в остальном выглядел невредимым.

Александра устало опустилась на дно телеги. Константин коснулся ее плечом.

– Я знаю, вы хотите от меня другого. Но дайте мне еще один шанс – один шанс! – умоляю.

Александра прикрыла глаза, позволяя дождю прошивать холодом каждую складку в одежде.

– Неужели вы думаете, что сможете уговорить Кощея?

– Один шанс, Саша...

Повозка остановилась.

Двое офицеров стащили их с телеги и повели через огромный военный лагерь. Бесконечные серые палатки усеивали грязно-снежную землю ровными рядами, словно только что расставленные шашки на черно-белом поле. Солдаты всех видов занимались обычными делами: чистили пушки, чинили платье, играли в карты, курили трубки, стирали в бадьях белье. Кое-где слышались бравый смех, скрипучие голоса и переливы флейты. Пахло жареным мясом, углем, раскаленным металлом, вощеной кожей, мокрой промерзлой шерстью. Александра отмечала это все краем глаза, стараясь поскорее пройти мимо, и лишь один вид заставил ее содрогнуться – неподвижные тени позади основного лагеря. Там полк за полком стояли синюшные, пустоглазые, поднявшиеся по кощеевой воле мертвецы. Вот эти не пели, не смеялись, не варили себе похлебки – стояли безмолвно, словно бумажные куклы, которые вырезал ребенок, отхватив у одного руку, у другого ногу, а третьего и вовсе оставив без головы.

Не в силах более мучить себя этим зрелищем, Александра отвернулась, но тут картина оказалась еще отвратительнее: уверенной, несколько подпрыгивающей походкой перед ней вышагивал радостный Борис. На поясе у него болталась сабля в позолоченных ножнах, а через плечо был перекинут мешок, из которого на снег мерно капало красным.

«Он поплатится, – повторяла Александра в такт падающим каплям, – я заставлю... заставлю... заставлю...»

«Сандра! – вдруг вклинился в мысли обеспокоенный голос брата. – Сандра, как ты?»

Забота его сейчас только сбивала.

«Жива, – со злостью отмахнулась Александра, – справлюсь».

И снова перевела взгляд вперед.

«Заставлю...» Кап... «Заставлю...» Кап... «Заставлю...»

Походный шатер, украшенный оскаленными черепами, стоял в центре лагеря, и именно туда направлялись болотные офицеры. «Приведите старуху, когда проснется», – кинул Борис своей адъютантке и, не обратив ни малейшего внимания на отдавшую честь охрану, нырнул за приоткрытый полог. Александру втолкнули следом, вместе с Константином.

С прошлой встречи правитель Мертвого царства не изменился: так же складками свисала с черепа кожа, так же топорщились у висков редкие бакенбарды, так же пронзительно таращились совершенно круглые, навыкате глаза. Сгорбив тощее, словно высосанное тело, Кощей стоял над разложенной на длинном столе картой и черкал карандашом то над одним, то над другим краем. По обеим сторонам от него толпились генералы – скелеты в военных шляпах, бледные вурдалаки, рогатые бесы и оборотни с волчьими мордами.

Гостей все встретили хмуро. Кощей, прищурившись, уставился на сына.

– Ô cher père couronné!^[9] – широко улыбаясь, объявил Борис и раскрыл в щедром жесте руки.

Кощей едва заметно дернул верхней губой.

– Что за мелодраматическая выходка? Ты не в театре.

– Разве это не театр военных действий? – ухмыльнулся Борис.

Ответом его шутке была угрюмая тишина. Борис только хмыкнул.

– Господа, – Кощей повернулся к своим командирам. – Нам придется прервать военный совет.

Коротко склонив головы, генералы один за другим вышли из шатра. Остался лишь молодой адъютант, который по знаку Кощея задернул полог.

– Зачем ты здесь? – на сына Кощей смотрел с усталым раздражением, словно не ожидая от этого визита ничего, кроме мигрени.

Бориса это ничуть не смутило.

– Я прибыл не просто так, а с дарами, – он поднял руку, демонстрируя мешок, – и важными гостями... – он кивнул на Константина.

Кощей, кажется, только сейчас заметил второго сына. Глянув, как с каждым вздохом рана его вздувается кровавыми пузырями, он брезгливо поморщился.

– Ну что это... Напоить! – отдал он негромкий приказ адъютанту. Тот подскочил к Константину с кружкой. – И развязать.

Напоенный и освобожденный, Константин повернулся к Александре. «Один шанс», – шепнул он, распуская ее веревки.

Кощей снова раздраженно посмотрел на Бориса.

– Отчего ты не остался в столице?

Верхняя губа у Бориса презрительно дернулась.

– Туда уже прибыла Ворониха...

– Я запретил тебе называть ее так.

– ...и я подумал, что лучше сделаю что-то полезное в другом месте. И вот, – он отстегнул наградную саблю и с шутливым поклоном протянул ее отцу. – Voilà, cher père couronné!

Кощей посмотрел на подарок с явным замешательством.

– Сабля маршала Нежитской?.. – спросил он, беря позолоченные ножны. – Откуда?

Борис горделиво открыл мешок и придвинул, чтобы отцу было лучше видно.

Кощей бросил один взгляд на содержимое – и снова уставился на сына. А потом вдруг крепко, с размаха ударил его по щеке. Борис сильно пошатнулся.

– Дур-р-рак, – с чувством бросил Кощей.

Александра не ожидала, какой искрой мстительной радости щелкнет в груди от этой сцены.

Когда Борис выпрямился, лицо его горело, а в глазах стояли слезы. Он окинул взглядом комнату, вычисляя свидетелей своего унижения.

– Отец...

– Два сына – и два дурака! – не слушая, воскликнул Кощей. – Разве что один – добрый дурак, а второй – дурак злобный! И еще не ясно, что хуже.

– Отец...

– Хорошо хоть есть дочь, трижды умнее обоих – единственная моя надежда...

– Отец! Я сделал все, что было можно! – Борис старался сохранять самообладание, но обида сквозила в каждом слове. – Я пробрался во дворец, я уверил ледяную деву, что я это он, я вонзил ей иглу...

– И даже это не смог закончить! Почему она все еще спит?

– Она... она сильная, – с мучением в голосе признался Борис. – А там появился проклятый кровосос, и я... и я...

– «И я! и я!» – с издевкой повторил Кощей. – И ты опростоволосился. Безродного вурдалака испугался, сбежал! А к соловьям потом полез какого черта?

– Но ты ведь сам писал, мне передали... – жалко оправдывался Борис. – Сабля! Ты сам хотел...

– Неужели ты думаешь, что если бы я чего хотел, меня обошла бы какая-то свистящая девка?! В гробу я видал эту саблю! – Кощей отбросил оружие под ноги сыну. – У меня доклады, что Лихие Земли час от часу растут и скоро начнут покрывать солью мои леса на севере. И остановить это может только живое тепло. Кто единственные живые во всем потустороннем мире? – Он придвинулся к сыну, схватил за эполет и встряхнул: – Кто, я тебя спрашиваю?

– Соловьи, – вздрогнув, отозвался Борис.

– Соловьи, – подтвердил Кощей. – Что прикажешь, просить их? Да Каганат всем сбродом в Смородину прыгнет, прежде чем согласится помочь Мертвому царству. А вот если убедить их, что они таким образом мне досадят, да к тому же соблазнить дармовым богатством – вот тут их за шиворот не оттащишь. И они, как миленькие, сдерживали бы мне соль до самого окончания войны, пока я не пришел бы в столицу и уже оттуда не отыскал бы время этим заняться. А ты что? Пришел, не спросивши, и все испортил!

– Отец...

– У меня императорское войско перед носом, а ты мне второй фронт открываешь! Что если, пока я тут, соль перейдет через границу?

– Земля заплачет белыми слезами! – гортанно завопили у входа в шатер. – Соляной огонь вспыхнет под ее кожей и оставит пыль от потусторонней плоти!

Все обернулись. Яга Францевна, словно одержимая, бесновалась в хватке двух русалок, брызжа слюной и вырываясь. И откуда столько силы? Русалки попытались удержать ее, но только попали под горячую руку.

– Смертельный дождь прольется, превращая в пепел тела и души! – завопила Яга Францевна, царапаясь и выдирая им волосы. – Все живое умрет, только ветер останется, взметая к небу то, что от вас осталось!..

– Гран-мама! – Константин бросился к ней, срывая с цепочки слуховую трубку, и, улучив возможность, прикрепляя ее на ухо.

Тяжелый, будто предсмертный вздох вырвался из груди старой ведьмы. Покачнувшись, она замолкла, а там и обмякла. Высвободившиеся русалки, тяжело дыша, поволокли ее к ближайшему стулу и усадили.

Мгновение все потрясенно молчали. Наконец Кощей со злобой глянул на Бориса.

– Даже старая карга понимает, к чему идет дело, а ты все выскакиваешь, словно мальчишка, по которому плачет розга.

Борис насупленно молчал и не поднимал взгляда.

– Одно утешение, – продолжал Кощей, – война будет недолгой. Теперь, когда я знаю, что Иверия спрятана в лицее, добить ее будет несложно.

– В лицее? – встрепенулся Борис. – Отец, позволь мне отправиться туда, закончить, что не успел! Я справлюсь на этот раз, обещаю!

– Ты думаешь, после всего я тебе это доверю? Нет уж, у меня есть кому поручить такое дело.

– Кому? Воронихе?!

– ...я говорил тебе не называть ее...

– В ней нет царской крови, ей не хватит силы!

– Силы, может, и не хватит, а ума – вполне. Пока ты путал мне планы, она приручала огонь, который справится со спящей ледяной девой.

– Огонь? – недоуменно поморщился Борис, и вдруг глаза его расширились. – Тугарин?! Вороних... Марья Моровна приручила Тугарина? Но это невозможно!

– Для тебя, пожалуй, и невозможно, а для того, кто на самом деле печется о нашем успехе, невозможного не бывает. Маша отправится в лицей, справляться с императрицей, а я в это время уничтожу Лесную армию.

– Позволь мне помочь хотя бы в этом, – взмолился Борис.

Кощей поджал тонкие губы, поглядел еще раз на сына.

– Отчего нет, – он отступил к карте, постучал карандашом, размышляя. – Вставай с русалками вот здесь, – он ткнул грифелем, – с левого фланга, левее армии Подельского. Подберешься с тыла, ударишь по основной батарее, если потребуется, отвлечешь на себя ледяных гусар.

Борис загорелся.

– Я не подведу, отец! Ты увидишь, я этих селедок замороженных по уши солью засыплю!

Константин ступил ближе.

– Отец, разве битва не усугубит положение Лихих Земель?

– За Лихие Земли переживаешь? – огрызнулся Борис. – Отец говорит, живое тепло может сдержать соль – вот пусть твоя охрана туда и отправляется, хоть на что-то сгодится!

– Никуда моя охрана не отправится, – холодно отозвался Константин. – К тому же Александра Михайловна более не живая, тут не о чем спорить.

Борис глянул с насмешкой.

– Думаешь, я не видел бутылку живой воды у нее под мундиром?

Константин стиснул челюсти так, что хрустнули зубы.

– Только у тебя может хватить бесстыдства заглядывать девушкам под мундиры...

– Да как ты смеешь!..

– Прекратить! – рявкнул Кощей. – Вас развести по комнатам, как в детстве?

Оба замолчали, продолжая сверлить друг друга взглядами. Александра же почувствовала, как ее изучают круглые навыкате глаза. От внимания Кощея, как и в прошлый раз, хотелось уползти, исчезнуть, спрятаться, словно от кошмара, под одеялом, но она заставила себя стоять неподвижно. Только снова и снова перебирала концы темляка, успокаивая малодушную дрожь в пальцах.

– Это она, значит, вызволила тебя из Лиховского бастиона? – спросил Кощей у Константина. Дождавшись подтверждения, он отвернулся, сложил руки за спиной. – Ну вот что, скажу только однажды, Костя: я был уверен, что Грибоедов станет использовать тебя для переговоров, а посему оставит целым.

Константин помедлил, выбирая, что ответить.

– Влас Валаамович желал показать тебе, что переговоров не будет.

– Мерзкий бородатый груздь! – процедил Кощей. – Я все войско положу, чтобы сбить с него спесивую шляпу. Они все поплатятся, Грибоедов – за то, что принудил к позорному миру, а Иверия... Иверия... – он поглядел на одного, потом на другого сына. – Эта мегера, наконец, поплатится за смерть вашей матери...

Константин вскинул на него решительный взгляд.

– Матушка жива, – сказал он твердо.

Глухо ударил стул – это Борис опрокинул его, пошатнувшись. Опешив, он глянул на Константина и впервые сделался похожим на него – не игрой, не театральной ролью, а искренне, без притворства, даже шрам побелел, сливаясь с кожей.

– Ты врешь! – вскричал он, хватаясь за медальон, отнятый у брата. – Отец, это невозможно!

– Помолчи, – отмахнулся Кощей и перевел взгляд на Константина. – Что... сие значит?

Константин потянулся за пазуху.

– У меня есть письмо, – сказал он, доставая голубую папку. – Написанное ее рукой императрице. В нем говорится, что государыня забрала ее силу и сделала живой – по ее же просьбе.

– По ее... – у Кощея дважды дернулась правая щека, будто ниточкой оттягивая губы к уху. – Что за вздор!

Он вырвал письмо из рук Константина и принялся метаться взглядом по строчкам. С каждым мгновением его дерганье становилось сильнее, охватывая и шею, и плечо, пока он наконец не скомкал бумагу и не отбросил.

Борис подхватил послание так стремительно, что оно не успел опуститься на пол. Отвернувшись, принялся читать.

– Чушь! – взревел Кощей. – Вранье! Подделка! Тебя пытаются обдурить, а ты поверил?

– Ты же видишь ее почерк.

Кощей не сдавался.

– Ее заставили написать это!

– А потом и отдать силу? Принудительно государыня взять ее не может.

Кощей принялся мерять шатер длинными шагами.

– Это... этого не может быть... Я... после того, как я перерыл потусторонний мир, я перешел и границу, я поднял мертвецов от Немана до Охотска – от нее не было и следа!

Константин не спускал с него глаз.

– И все же матушка жива – ее спрятали от тебя не в России.

– Где?

– В Живой Англии.

– Я не верю! – Кощей вырвал бумагу из рук Бориса и принялся топтать. – Не верю, не верю!

Оба брата смотрели, как письмо чернеет и рвется под его сапогом.

– Дай мне время, – сказал Константин, когда от послания остались одни обрывки, – и я докажу. Я пройду через заслонку и попрошу матушку вернуться, чтобы подтвердить невиновность императрицы.

Лицо Кощея снова задергалось, он отвернулся.

– Глупость! Даже если на мгновение предположить, что это правда, ты никогда не был среди живых и не продержишься там и часа.

Александра сделала шаг вперед.

– Он будет не один, – сказала она, доставая из кармана бутылку живой воды. – Я отправлюсь с ним и поделюсь теплом. Только прикажите дать нам лошадь.

Кощей походил взад-вперед, подергал бакенбарды, помозолил мочку уха. Наконец решившись, он остановился напротив Константина.

– Вам придется пройти через Потустороннюю Англию, я не хочу войны еще и с Обероном за нарушение их границы, пакт о невмешательстве английского флота слишком ценен. И вот еще что... – он помедлил. – Старуху я вам не дам.

– Как же мы вернемся?

Кощей натянул тонкие губы, несколько раз дернул ими, словно из последних сил удерживая лицо на месте, как вдруг не совладал с собой: схватил Константина за ворот так, что в кулаках скрипнули кости.

– А вот как, – прохрипел он, дико ворочая вытаращенными круглыми глазами. – Найди, мне ее. Найди мне мою жену и ровно в полночь надень на нее старую кожу из медальона. И если в Василисе осталось хоть что-то потустороннее, хоть капля былой силы, хоть капля любви хоть к кому-то – я услышу. Я почую. И я укажу старухе, куда открыть заслонку. Если же нет... – он засипел, по-лошадиному раздувая ноздри, – через минуту после полуночи я двигаю войско на столицу.

Сказав это, он оттолкнул сына и отвернулся, справляясь с дыханием и не желая, чтобы остальные видели его в расстроенных чувствах. Но Александра услышала и запомнила: сколько же старой злобы было в нем, сколько забродившей, черной обиды, столько протухшей любви, зараженной ненавистью, словно гангреной. Стало не по себе: что он сделает с Василисой, когда она и в самом деле вернется?

В глазах Константина отражалось ее беспокойство. Не ответив отцу, он повернулся к Борису и коротко, твердо сказал:

– Медальон.

Борис нехотя снял с шеи цепочку.

– И конь Синицы, – продолжил Константин.

– Я взял его в бою! – возмутился Борис. – Это моя награда!

– Заклинание перехода – не самая точная наука, особенно раз гран-мама остается здесь. Возможно, до нужного места нам придется добираться верхом.

– Отец!.. – начал Борис, но Кощей не повернулся. Только оттянул воротник от тощей шеи и бросил глухое:

– Дай ему все, что он скажет.

Борис опустил взгляд, смиряясь, но все же не сдержался.

– Я всегда знал, что она сбежала из-за тебя, – процедил он на прощание брату в ухо и, толкнув его в плечо, зашагал к выходу.

«Он поплатится, – снова и снова повторяла Александра, глядя ему вслед, – я заставлю...»

Прерывая ее мысли, снаружи раздался бешеный стук копыт – а там и знакомое ржание. Александра резко развернулась. Разве это возможно?! Откуда?! Едва веря своим ушам, она выскочила из шатра и увидела, как скелеты, вооруженные арканами, с криками и понуканиями окружают Делира.

– Не троньте! – Подбежав, она обхватила взмыленную лошадиную шею, прижалась. – Теперь вместе, – шепнула она, ощущая, как все мышцы мощного тела ходят ходуном. – Теперь снова вместе...

Русалки подвели Ягу Францевну. Судя по чистому взгляду, она уже пришла в себя. Константин приблизился к ней, мягко взял за морщинистые пальцы.

– Гран-мама, – сказал он. – Не могла бы ты открыть нам еще одну заслонку? В Потустороннюю Англию, к озеру Алсуотер.

Глава 17

Визиты и новости

Когда заслонку тряхнуло во второй раз, а огонь полыхнул в лицо, опаляя брови, Александра поняла: что-то идет не так.

– Константин! – крикнула она, и немедленно почувствовала прикосновение его пальцев. Но только она попыталась взяться крепче, рука выскользнула из ладони.

– Саша!

Жар слепил глаза, Александра не глядя потянулась, но наткнулась лишь на бушующее вокруг пламя. Отчаянно сжимая уздечку Делира, она шла дальше.

– Константин?

Поначалу его голос слышался издалека, словно из-за закрытой двери, а потом и вовсе пропал. Заслонка вспыхнула, с чавканьем выплевывая ее и Делира, и железно захлопнулась следом.

Александра крутанулась, но напрасно. Константина рядом не оказалось, зато воротник ей сзади расцарапывал перепуганный Руссо. «Тише, тише», – успокоила она, помогая ему перебраться за пазуху и проверяя, что темляк и сабля невредимы. Что ж, теперь можно и осмотреться.

Подняв взгляд, Александра застыла. Вместе с Делиром они стояли сейчас посреди чужой гостиной, где хозяева в таком же молчаливом удивлении разглядывали незваных визитеров.

Хозяин, пожилой мужчина в домашнем сюртуке, поправил очки и опустил газету.

– Миссис Боггарт, развейте мои сомнения: прав ли я, что посреди нашей гостиной сейчас стоит... лошадь?

Женщина, к которой он обращался, взвизгнула и, подхватив юбки, проворно вспрыгнула на кресло. Ее примеру последовали две совсем юные девицы. Александра только сейчас заметила, что за спинами у всех, включая пожилого лорда, подрагивают небольшие прозрачные крылья. Больше всего они походили на стрекозиные.

Мысли Александры заметались. Английский она понимала, но общаться на нем в свое время так и не научилась: кому нужен язык островных джентри, когда весь мир говорит на французском? Теперь же она с трудом подбирала слова.

– Dear sir... lady... – она протянула руки в дружественном жесте. – Please, I... I and me... my horse... we... Да что ж за проклятье! – Взмахнув в расстройстве руками и ощутив себя совершеннейшим варваром, она закончила на французском: – Мы попали сюда благодаря злополучной случайности и не имели ни малейшего намерения напугать вас.

Судя по тому, что леди после этих слов спустилась с кресла, ее поняли.

– Но кто же вы? – спросил лорд, откладывая газету. – И откуда?

– Позвольте представиться, – спохватилась Александра, щелкая шпорами. – Корнет Быстров, прибыл с особым поручением ее величества, императрицы Потусторонней России.

– С особым поручением ее величества? – прищурился отец семейства.

– Потусторонней России? – ахнула леди.

– Корнет? – с придыханием спросила одна из дочерей.

– Ах, мама, офицер! Офицер! – вскричала самая юная из девушек, хлопая в ладоши. Крылья ее затрепетали и вспыхнули, отражая солнечный свет и отправляя радужные блики прыгать по стенам. – Надолго вы к нам? Любите ли вы танцы?

– Перестань, Китти. – От клавикордов поднялась другая девушка, глядя на сестру с упреком. Была она явно старше – весьма приятная, со смугловатой кожей и живыми темными глазами. – Не смущай нашего гостя, ничего еще не выяснив. Вполне может статься, твои вопросы и вовсе... хм... неуместны.

Александра глянула на девушку с благодарностью. Кажется, та догадалась о ее секрете и все же давала возможность самой выбрать, открываться перед остальными или нет. Открываться ли?.. Обведя взглядом почтенное семейство, она убедилась, что ответа ее ждут с любопытством и, кажется, не будут возмущены ни одним из исходов. Мгновение Александра мысленно решала, а потом кивнула.

– Я... не мужчина, миледи.

– Не мужчина? – с разочарованием отозвалась юная красавица. Но тут же снова оживилась: – А что до вашего полка? Прибудут ли они следом?

Взгляд ее мечтательно устремился туда, где только что возникла Александра – будто девушка уже представляла, как сейчас из воздуха в ее гостиной появится целый полк гусар полным составом, с лошадьми, флейтщиком и боевым барабаном.

Александра развела руками.

– Боюсь, я здесь одна...

Лорд все это время сидел, держа газету, – словно так и не решил, стоит происшествие того, чтобы отложить чтение, или, завершив основные объяснения, можно будет спокойно к нему вернуться. После слов Александры о поручении императрицы он со вздохом сложил страницы вчетверо, сунул в ящик стола и обратился к жене.

– Миссис Боггарт, будьте любезны, прикажите Саре подать еще чая.

* * *

Вскоре все семейство было представлено Александре: лорд и леди Боггарт и их пять дочерей – Джейн, Элизабет, Мэри, Лидия и младшая Китти. Боггарты принадлежали к небогатому, но уважаемому роду английских пикси, а их небольшое имение располагалось в живописной озерной долине. Тесноватая гостиная, уютная, хоть и несколько обветшалая, отапливалась большим открытым камином, и Александру, как гостью, проводили поближе к теплу. Усаженная за стол, она проследила взглядом за дворецким, уводящим Делира на конюшню. Получив заверения, что о друге позаботятся, она наконец с радостью обратила свое внимание на кружку горячего молочного чая в старомодной фарфоровой чашке и блюдце кремовых сконов.

Кратко посвятив мистера Боггарта в обстоятельства своего бесцеремонного появления посреди их гостиной, Александра принялась рассказывать о положении дел в Потусторонней России. Мистер Боггарт оказался не слишком осведомлен – детали мертвого сна императрицы и ложного обвинения Константина были ему неизвестны. «Проклятые газетчики! – возмущался он, выслушивая подробности. – Скорее напишут о том, в каком платье принцесса Вельгунда прибыла на бал австрийского посла, чем о том, что творится в столице России. А все почему? Потому что нашему королю, видите ли, для сдерживания демонических припадков требуются регулярные переливания вампирской крови, а Валахия и ваше Мертвое Царство (он назвал это «your Tsarstvo of Death») заключили мирный пакт – ведь Кощей регулярно присылает Цепешу поднявшихся мертвецов для подавления бунтов...»

– В чем же именно состоит ваше особое поручение, если будет позволено спросить? – поинтересовался он, когда основные объяснения были закончены.

– Боюсь, я не имею права раскрывать детали. Могу только сообщить, что когда я сказала, что попала сюда одна, то выразилась не совсем точно. Вместе со мной через врата проходил принц Константин...

– Принц? – в голос спросили младшие сестры.

– Принц-консорт, супруг императрицы, – уточнил мистер Боггарт, и они вернулись к клавикордам. – Разве вы не сказали, что принц заключен под стражу?

– Был заключен, пока я не имела чести вызволить его из заточения. Мы вместе пробирались сюда, но в пути нас разлучило.

– Вы, значит, его охрана?

– Не совсем, – Александр смутилась. В самом деле, кто она Константину? – Мы... друзья.

– Друзья? – мистер Боггарт посмотрел на нее несколько насмешливо. – Разве у членов королевских семей бывают друзья, а не слуги? Не придворные? Не свита? Я вряд ли могу представить себе друзей у его величества Оберона или ее величества Маб.

– О, когда вы узнаете Константина, – сказала Александра пылко, – вы увидите, что он не похож на обычного представителя королевской семьи, в лучшем значении слова. Он честен, благороден, справедлив и имеет огромное сердце.

– Огромное сердце? Теперь я еще менее склонен считать вас друзьями, – со смешком пробормотал мистер Боггарт. И, не слушая сбивчивых оправданий Александры, спросил: – И где же он может быть сейчас, ваш благородный принц Огромное Сердце?

На это Александра не имела ответа.

– Не могу знать, – призналась она, разводя руками. – Знаю только, что если он где-то здесь, то совершенно точно отправится к озеру Алсуотер.

– Алсуотер? – переспросила с явным воодушевлением миссис Боггарт. – Это ведь в Неверфилд-парке!

– Так и есть, – задумчиво отозвался ее муж.

Брякнули клавиши клавесина.

– Ах, папа! – вскричала Китти. – Мы не можем оставить мисс Быстров в таком затруднительном положении.

– Только подумайте, мы обязаны помочь нашей гостье и отправиться туда, – подтвердила миссис Боггарт. – Разве не обязанность настоящего роялиста помочь русской короне? Тем более что там сегодня состоится званый бал...

Мистер Боггарт выпрямился и оправил сюртук.

– Что ж, вы правы, дорогая. Пожалуй, мне и правда стоит проводить мисс Быстров...

– Одному? Девушку?

Мистер Боггарт окинул Александру взглядом, задержавшись на мундире, сабле и, наконец, сапогах со шпорами, и обернулся к жене.

– Что-то мне подсказывает, что в таком совместном путешествии опасаться соседства следует мне, а не мисс Быстров.

– Я говорю не об опасности, а о приличиях, дорогой мистер Боггарт! – возмутилась его супруга. – Вам не пристало путешествовать с незнакомой девушкой, как и ей – с незнакомым женатым мужчиной. Что скажут в Неверфилд-парке?

– Вы хотите сказать, что там будут меньше судачить, если все семейство Боггартов заявится на их званый бал без приглашения?

– У нас веская причина! И кроме того, разве вам не хочется порадовать Джейн? Только представьте ее счастье снова встретиться с мистером Брауни.

Старшая из сестер при этом густо покраснела. Милое лицо ее выражало смущение, но без кокетства. Подобная искренность подкупала.

– Ну что же, решено, – сказал мистер Боггарт, тяжело приподнимаясь с кресла.

– Сейчас?! – вскричала миссис Боггарт. – Мистер Боггарт, вы невозможны! Нам нужно переодеться! Лидия, Китти, идемте скорее. Лиззи, помоги Джейн с платьем. И позаботьтесь о нашей гостье. Сара! Сара! Немедленно неси воду и папильотки!

Услышав сие, мистер Боггарт, так и не успевший полностью подняться, с облегчением уселся обратно. А уже мгновение спустя он с довольным лицом расправлял страницы газеты.

* * *

Старшие сестры Боггарт проводили Александру в свою милую девичью спальню с цветочными обоями, акварелями в рамках, кроватями под балдахинами и туалетным столиком, на котором в беспорядке лежали шкатулки, заколки, ленты, чернила и листы бумаги, а также недописанное письмо. Александра разглядывала все с интересом, к своему удивлению отмечая, что в компании старших девиц Боггарт не испытывает ни неудобства, ни смущения, их доброе и простое обхождение отгоняло все страхи.

– Вы и правда были в тюрьме? – спросила старшая Джейн, пока горничная носила из кухни горячую воду и выливала ее в большую деревянную лохань в гардеробной. – И спасли оттуда принца?

– Когда я узнала, что его высочеству угрожает смертельная опасность, я не смогла остаться в стороне.

– Вы чрезвычайно храбры, мисс Быстров.

Александра смутилась.

– Меня чаще называют безрассудной...

– Безрассудство – привилегия пылкого сердца, – сказала Элизабет. – Наша бабка по материнской линии служила на королевском фрегате, так вот она всегда говорила: «Самые яркие страницы истории пишутся чернилами безрассудства, а не бледной водой благоразумия».

Подошедшая горничная присела в книксене.

– Все готово, мисс.

– Не желаете ли переодеться после ванны? – спросила Элизабет. – Я с удовольствием поделилась бы с вами платьем.

– Благодарю, – ответила Александра. – Боюсь, в платье мне было бы слишком сложно убегать из тюрьмы. Разве что... ежели бы у вас нашлась свежая рубашка...

Быстро вымывшись куском пахучего домашнего мыла, Александра выбралась из лохани и поежилась: только теперь она почувствовала, какой стылый в комнате воздух. Вскоре суровая пожилая горничная принесла смену белья. Все было такое белое, мягкое, что Александра некоторое время гладила ткань ладонью. Одевалась она под зычное блеяние овец и хрюканье свиней в зимнем хлеву по соседству.

Стоило ей застегнуть мундир, как Руссо, все это время висевший под потолком, спланировал на плечо и, щекотливо царапаясь, снова перебрался за пазуху, под рубашку. На груди стало тепло от крошечного мохнатого тельца.

– Мы скоро найдем твоего хозяина, даю слово, – шепнула она, почесав между тонкими бархатными ушами.

Нацепив саблю, она вернулась в комнату и застала Джейн сидящей перед зеркалом. Элизабет с расческой в руках колдовала над ее волосами.

– Расскажите о мистере Брауни, – попросила Александра. – Вам кажется, он не будет против пустить нас воспользоваться его озером?

– О, мистер Брауни – самый благородный, самый приятный молодой человек. А какие у него манеры! Настоящий джентльмен. Уверена, он не будет препятствовать вашей миссии.

Нежность, с которой говорила Джейн, пусть голос ее и оставался спокойным, свидетельствовала об искреннем чувстве.

– Значит, полагаете, затруднений не возникнет?

– Если разве что вмешается злой рок, – заметила Элизабет, – или хуже, мистер Дарлинг.

– Ах, Лиззи, ты не справедлива.

– Отчего же? Мистер Брауни добр и великодушен, но слишком поддается влиянию. Если уж мистеру Дарлингу удалось отговорить его от приездов к нам...

– Нет никаких свидетельств, что мистер Дарлинг отговаривал бы мистера Брауни от чего бы то ни было.

– Однако в последний раз мистер Брауни бывал у нас в гостях два месяца назад.

– У него были дела в Лондоне!

– Джейн, ты слишком добра и веришь людям. Я лишь говорю, что из всех, кто имеет влияние на мистера Брауни в Неверфилд-парке, мистер Дарлинг – самый самовлюбленный.

– Отчего вы так говорите? – спросила Александра.

Элизабет прижала локон к затылку Джейн и ловко воткнула шпильку.

– В нашу первую встречу на балу он держался так, будто его присутствие – милость, ниспосланная округе. Смотрел на всех холодно, отказывался танцевать и отзывался о местных дамах в нелестных выражениях.

– Возможно, это лишь первое впечатление? – предположила Александра. – Когда я встретила Константина, он тоже показался мне отстраненным, даже надменным, но со временем я поняла, что это предубеждение, в действительности же...

– Он назвал меня «сносной»!

Александра стушевалась.

– Ох... Это, разумеется, непростительно.

– «Сносная», только подумайте! Словно я пережаренный ростбиф! Какая самонадеянность – возомнить себя судьей красоты и достоинств! А неприступная гордость? В озеро в своем имении он никого не пускает, балы не устраивает, на приглашения других отвечает отказом. Вот поэтому-то я и говорю: если бы ему взбрело в голову настроить своего друга против посланников Потусторонней России – хотя бы даже с единственной целью насолить нам – это не составило бы ему ни малейшего труда.

– Лиззи... – начала было Джейн, но ее сестра помахала в воздухе гребнем.

– Все готово.

Взглянув в зеркало и коснувшись локонов, мимолетно взвесив их в ладони, Джейн поднялась со стула. А Элизабет снова взмахнула гребнем – на этот раз в сторону Александры.

– Теперь ваша очередь, – сказала она, улыбаясь.

– Моя? – удивилась Александра. Что можно сделать с ее коротким, хоть и чуть отросшим, барашком?

– Садитесь.

Александра послушно села. Она почувствовала, что щеки загораются от того, как Элизабет пристально рассматривает ее в зеркало.

– Сядьте вот так... поверните голову... В вас, значит, течет озерная кровь?

Да что ж это за девушка – как она все замечает?! Александра сглотнула – жабры предательски трепыхнулись под челюстями. Говорить о таком приходилось впервые.

– Болотная, – призналась она.

– Наша бабка по материнской линии, та самая, служившая на фрегате, – из вестерских озерных никс, – буднично вставила Джейн. – Правда, Лиззи единственная, кто унаследовал немного силы.

Александра в неверии подняла взгляд. Элизабет вздернула подбородок – под челюстью и в самом деле едва заметно дрогнули тонкие, прозрачные, словно органза, кружева кожи.

– Я не знаю своей матери, – призналась Александра, – и не знакома с этой своей сутью.

Элизабет присмотрелась к ней.

– Возможно, вы из мавок?

– Мавок?

– Приходилось ли вам убеждать в чем-то живых – так, чтобы они верили?

Александра вспомнила, как представлялась мужчиной и как позже выяснилось, что весь полк прекрасно осведомлен о ее обмане.

– Не слишком-то успешно... – Она вскинулась, вспомнив недавнее происшествие с Борисом: когда он опустил пистолет по ее приказу. – Но однажды мне удалось на мгновение сломить волю потустороннего.

– Неужели? Это редкость. Вы, по всей видимости, испытывали к нему неистовую любовь... – Заметив, какую Александра состроила гримасу, она исправилась: – Или же неистовую ненависть.

Все это время Элизабет осторожно водила гребнем – не дергала, как мать в детстве, а мягко распутывала узлы. Александра чувствовала, как от этих прикосновений распускается что-то между плеч, будто и там развязываются многолетние узлы, и грудь наконец дышит полно. А еще вспомнился женский мундир: крепкие нитки под ладонью, ловкий шнурок, гладивший пальцы.

И так стало легко от нового чувства, так радостно, что она, не задумавшись, призналась:

– Возможно, это оттого, что я наполовину живая?

Мгновение в комнате молчали, и Александра испугалась, что сболтнула лишнего. Вдруг в местном обществе говорить о таком неприлично?

– Наполовину живая? – изумилась Джейн. – Разве такое бывает?

– Вам, наверное, еще нет восемнадцати? – предположила Элизабет.

Что-то в этом вопросе насторожило.

– Исполнится на днях.

– Вот завтра вам и предстоит выбрать.

– Выбрать? – переспросила Александра.

– Либо окончательно предпочесть свою живую суть, либо полностью от нее отказаться и стать навеки потусторонней.

Полностью? Окончательно? Навеки? Александра растерялась, жабры затрепетали. Сперва показалось: да что тут думать, разве выбор не очевиден? Разве отринуть ненужную сущность – не облегчение? Потустороннесть – обуза, недостаток, постыдный изъян, и наконец-то завтра она сможет от него освободиться! И все же... отчего-то эта мысль оседала тяжестью в сердце.

Словно издалека прозвучал голос Элизабет:

– Выбирайте.

Неужели?! Прямо сейчас?

Ох, нет, это Элизабет, закончив с ее волосами, открыла небольшую шкатулку.

Помотав головой, прогнав на время пугающие мысли, Александра посмотрела на шпильки, булавки и другие украшения. Блестящие и хорошенькие, словно леденцы, рука сама потянулась потрогать. И все же предстояло отказаться – разве не будет подобное глупо смотреться с мундиром? Александра уже открыла рот, как вдруг взгляд ее упал на крошечную заколку в виде клевера. Клевер, ее любимый! Тонкий стебелек и пушистая розоватая головка – именно такой, как она когда-то описывала Константину.

– Можно ли мне вот эту?

Элизабет прикрепила цветок над самым ее ухом. Александра улыбнулась, встречаясь с ней взглядом в зеркале.

– Благодарю вас, мисс Боггарт.

– Зовите меня Лиззи.

– Тогда и вы меня – Сашей.

Перед тем как выйти, Александра вспомнила то, что еще было важно спросить.

– Этот ваш мистер Дарлинг – он тоже пикси?

– Что вы, – улыбнулась Джейн. – Со времен первых войн поместья вроде Неверфилд-парка не принадлежат пикси. Мистер Дарлинг – из древнейшего рода озерных эльфов.

Глава 18

Бал живой и мертвый

Так они и отправились: Александра на Делире и закутанное в шерстяные шали семейство Боггартов на скрипучем одноконном экипаже. Зима здесь казалась холоднее, чем в российской столице, а снег лежал неровно, то оттаивая под копытами, то подворачиваясь сугробом. Колеса экипажа стенали и волновались, шлепали в колеях и подпрыгивали на ухабах.

Белая дорога вела вдоль заиндевевших изгородей, мимо молчаливых полей и утопавших в снегу лесов. Наконец гравиевая припорошенная дорожка, пропетляв между газонами огромного парка, круто взяла налево и раскрылась просторным подъездом к дому в георгианском стиле, с высокими окнами и строгим портиком с резными колоннами.

Спешиваясь, Александра обдумывала, как внятно объяснить мистеру Брауни появление на его пороге весьма примечательной компании, но оказалось, что их ждали: навстречу по ступеням спускались два невероятно длинных незнакомца, оба в строгих выходных костюмах – один в песочно-шоколадных цветах, другой – во всем черном. Сопровождала их дама – в платье с глубоким декольте, в накинутом на плечи рединготе и с вплетенным в прическу блестящим пером. Все трое отличались правильными чертами и холодными, отстраненными выражениями лиц. За плечами у каждого были сложены великолепные крылья.

Следом же за ними показался – Александра ахнула – Константин! Одетый так же в бальное, он не уступал местным лордам ни ростом, ни статью, ни даже холодностью выражения – зато завидев ее, мгновенно просветлел и кинулся вниз по ступеням.

– О, Саша, я не находил себе места! – он ласково взял ее руки в свои. – Как же я рад видеть вас в добром здравии.

– И я – вас, – Александра горячо сжала его пальцы и с облегчением отметила его жизнерадостность. Как и ей у Боггартов, ему, очевидно, предложили освежиться: выглядел он полностью здоровым и даже пах чем-то горным – разве что оставил пару царапин, когда слишком торопливо брился.

Они немного постояли, всматриваясь друг в друга, желая поговорить откровенно, но ощущая слишком много любопытных взглядов.

– Что с озером? – шепотом спросила Александра и приоткрыла воротник, чтобы Руссо мог вернуться к хозяину – тот, однако, не торопился. – Местные господа посодействуют нашему переходу?

Константин закивал.

– Все складывается как нельзя удачно, они более чем любезны. Позвольте, я вас познакомлю. – Он было повернулся, но тут же, спохватившись, склонился к уху Александры. – Как вы предпочитаете, чтобы я вас представил?

Уже второй раз за вечер Александре предоставляли этот выбор, и теперь она не сомневалась.

– Мне нет нужды здесь скрываться.

Константин понимающе улыбнулся в ответ.

– Джентльмены, мисс Брауни, – обратился он к хозяевам дома на чистейшем английском, – позвольте представить моего отважнейшего защитника и доброго друга мисс Александру Быстрову.

– Добро пожаловать в Неверфилд-парк. – Приятный молодой человек, в котором Александра определила, судя по робким взглядам Джейн, мистера Брауни, протянул ей руку.

Хмурый молодой человек, в котором безошибочно узнавался мистер Дарлинг, поприветствовал ее молчаливо. Леди же – судя по внешнему сходству, сестра мистера Брауни – удостоила и Александру, и всех вновь прибывших лишь беглого взгляда.

– Что же, prince, – обратилась она к Константину, – все складывается благополучно: ваше сопровождение отыскалось и нам не потребуется облетать всех соседей. Вам же придется ограничиться посещением Неверфилд-парка – и отказаться от удовольствия провести время в компании знаменитых местных свиней и баранов.

Взгляд и улыбка мисс Брауни оставались невинными, однако с языка сочилось слишком много медового яда.

Александра глянула на нее с возмущением. Незаслуженное оскорбление новых друзей задело. Все семейство Боггартов столпилось сейчас возле своего экипажа – старавшийся держаться с достоинством мистер Боггарт, отчаянно настроенная миссис Боггарт, их полные робкого восхищения дочери – все они ждали развязки, не смея навязываться, но глядя с такой надеждой, что рыцарское чувство в Александре требовало немедленно броситься на защиту их чести. Было бы уместно ответить изящной колкостью, но она никогда не упражнялась в ядовитости, так что, не придумав остроты, ответила прямо:

– Семья Боггартов была более чем любезна, приняв меня и проводив до Неверфилд-парка, – сказала она по-французски. – Если бы не их забота, я до сих пор блуждала бы по заснеженным полям и топям. Мне повезло попасть именно под их крышу.

– И мы несказанно благодарны и Боггартам, и их крыше, – мисс Брауни посмотрела на нее, словно на внезапно тявкнувшую комнатную собачку. – Однако в нашем зале сейчас состоится званый бал, и, боюсь, все, кого мы позвали, уже собрались. Принц, – обратилась она к Константину, – теперь вы перестанете изводить себя и наконец задержитесь на ужин?

Константин коротко поклонился.

– С радостью, мисс Брауни. Думаю, у меня есть пара часов, чтобы доставить вам удовольствие, – сказал он, улыбаясь своей сдержанной, искренней улыбкой. – Только с условием, что в вашей гостиной найдется место для уважаемого семейства, оказавшего неоценимую услугу российскому трону.

Распираемая гордостью за его ответ, Александра обернулась на мистера Боггарта. Тот усмехнулся, кивком головы признавая ее правоту.

* * *

Главная зала Неверфилд-парка сияла сотнями свечей, но ярче и прекраснее любого огня сверкали роскошные крылья всех цветов и оттенков. Впрочем, не все лорды и леди были крылаты. Среди танцующих и возле тонконогих столиков с шампанским мелькали дамы с водорослями в зеленых волосах, мужчины с оленьими рогами, создания в медвежьей и лисьей форме, морские генералы – кто с клешней, кто с щупальцем, кто с перепончатыми ушами, а также создания, дать описание которым Александра и вовсе не решалась.

Несколько неловко потоптавшись у входа, Боггарты присоединились к веселью: мистер Боггарт направился к закускам, а миссис Боггарт повела дочерей на поиски кавалеров. В случае с Джейн усилия с ее стороны не потребовались, так как мистер Брауни пригласил ее на танец, не дожидаясь оркестра.

Завидев Константина, дамы застыли в ожидании, гадая, кого он выберет, однако их ждало разочарование: почтительно, но бескомпромиссно он признался, что не танцует.

Подоспевший мистер Дарлинг и вовсе увлек его прочь от чрезмерно усердствующих музыкантов.

– Идемте, принц, индийский посол непременно хочет поговорить с вами.

Константин отправился с ним, и Александра зашагала следом, разглядывая по пути роскошную обстановку и не менее роскошных гостей. Заглядевшись на молодого джентльмена, изящно державшего собственную голову под мышкой, она влетела в чью-то могучую спину. Пострадавший обернулся, и Александра немедленно поняла, что это и есть индийский посол – сомневаться не приходилось. Отпрянув, она с удивлением рассмотрела огромную фигуру и пришла в восторг: от угольно-черных усов, закрученных так, что любой живой гусар удавился бы от зависти, от ровной пепельно-синей кожи, от сочетания парадного мундира и крупных жемчужных бус, снежного тюрбана с рубиновым камнем и темных глаз, подведенных углем и оттого еще более выразительных. Все это настолько поражало воображение, что главную деталь она заметила не сразу. И только когда пришла пора пожать послу руку, она в ужасе заметалась: которую?! Рук оказалось целых шесть! Она сунулась было к правой верхней, но та была занята бокалом, та, что ниже, держала перчатку, последняя же и вовсе пожимала чью-то другую. В полном смятении, так и замерев с вопросительно зависшей в воздухе ладонью, Александра умоляюще взглянула на посла. Лишь бы не обиделся! Ведь это непростительная оплошность! Скандал! Конфуз государственного масштаба!

К счастью, увидев ее замешательство, посол не оскорбился. Наоборот, утешительно рассмеявшись, он элегантным движением сложил пять рук за спину и протянул ей навстречу единственную нужную конечность.

Александра готова была провалиться под землю от стыда. Одно утешало: внимание посла она привлекла ненадолго. Уже в следующее мгновение он обратился к Константину.

– Итак, вы и есть тот самый русский принц? – спросил он низким грудным голосом, выговаривая английские слова необычно, словно бы округло. – Наслышан, наслышан... Это ведь вы переписывались с превеликим махараджей по поводу текстов Артхашастры?

Константин по своему обыкновению коротко улыбнулся.

– Я всего лишь дебатировал некоторые аспекты кастовых предписаний в вашем государственном трактате...

– Чудесно, чудесно! Что же, если вам угодно продолжить сии дебаты...

Судя по внимательному взгляду, Константину это было более чем угодно. Гораздо угоднее, чем сдержанно улыбаться расточаемым ему любезностям или то и дело извиняться за отказы от танцев.

Поначалу Александра прислушивалась к их разговору, но скоро ракшасы и хемачандры так перемешались у нее в голове, что уловить хоть тончайшую нить в беседе оказалось положительно невозможным. Так что, повернувшись к залу, она принялась рассматривать танцующих и внезапно поняла, что не прочь к ним присоединиться. Пусть фигуры танца были ей незнакомы, то, как они повторялись, как две линии сходились и расходились, как танцующие менялись местами, было нетрудно запомнить. Главным казалось выбрать подходящего партнера – терпеливого и снисходительного к ошибкам.

Когда музыка ненадолго смолкла, Александра шагнула было к Элизабет, но тут же спохватившись, оглянулась на Константина. Он поймал ее взгляд и, когда она кивнула в сторону залы, одобрительно улыбнулся.

«Только ни в коем случае не раскрывайте, что вы живая, – вспомнила она его наставления при входе. – Последствия могут быть катастрофическими...»

Церемониймейстер объявил новый танец, и Александра заняла место в линии напротив Элизабет. Скрипки заволновались, дамы присели, кавалеры поклонились. Следуя за остальными, Александра сделала шаг вперед и назад, ступая с носка, мягким скользящим движением. Совсем не сложно! Вот две линии сблизились, партнеры обошли друг друга спиной, а после, взявшись за руки, отправились вдоль комнаты, пока не возвратились на место, чтобы повторить все заново. И если на втором круге Александра еще сбивалась с шага и запаздывала, то на третьем прошла все фигуры без ошибок.

Гордая за свою ловкость, она обернулась на Константина, но тот был слишком увлечен разговором с послом и присоединившимся к их компании человеком с оленьими рогами. А вот кто смотрел в сторону танцующих, – так это мистер Дарлинг. Взглядом отстраненным, но цепким он снова и снова возвращался к Элизабет, словно напоминая себе, что она выглядит именно так, как он ее запомнил.

– Мистер Дарлинг поворачивает голову в вашу сторону значительно чаще, чем требовалось бы человеку, считающему девушку «сносной», – сказала Александра, когда они с Элизабет в очередной раз сблизились в танце.

– Боюсь, это ничего не значит. К остальным женщинам он равнодушен, я же привлекаю его внимание исключительно тем, что вызываю неприязнь.

Обернувшись, Александра увидела, что задумчивый взгляд мистера Дарлинга вновь устремлен на Элизабет.

– Столь часто возвращаться к тому, что вызывает неприязнь, – похвальное упорство, – хмыкнула она.

– Похвальное? Саша, дорогая, мистера Дарлинга и так слишком часто хвалят, чтобы превозносить его еще и за это.

Когда музыка закончилась, Александра с удовольствием потанцевала бы еще, но Элизабет пригласил хищного вида морской генерал с усами, более всего походившими на корабельную швабру, а саму Александру тут же взяла под локоть мисс Брауни.

– Окажите любезность, мисс Быстров, – сказала она, уводя ее от веселящихся пар. – Мои друзья жаждут узнать от вас последние вести из Потусторонней России.

Александра почувствовала холодок между лопаток.

– Да ведь я... я и не знаю ничего... – пролепетала она, но ураган с пером в прическе уже увлек ее прочь от островка уюта и компании милой Лиззи – прямиком в бушующий океан, из которого на Александру голодно смотрели кокетливые прекрасные леди и насмешливые лорды, все ожидающие ее кораблекрушения.

Стоило Александре приблизиться, как ее немедленно окружили.

– К нам так редко заезжают гости из России!

– Расскажите, расскажите!

– Правда ли, что ваша императрица вмешалась в войну живых?

Александра обрадовалась этому вопросу: в ответе она не сомневалась.

– Сущая правда, – кивнула она, на мгновение удивляясь, как естественно для нее считать Иверию «своей»: после столького времени в Потусторонней России, местная императрица стала для нее таковой едва ли не наравне с Александром. – Государыня участвовала в борьбе с французом: усилила морозы и помогла прогнать врага с нашей... то есть, с живой земли.

Сказала она это с гордостью, однако оглядев собеседников, поняла, что их суждение об этом отличается.

– Удивительно!

– Неслыханно!

– Скандально!

– Что тут удивительного, а тем более скандального? – не удержалась Александра. – Разве не естественно для потустороннего монарха протянуть в минуту тягости дружественную руку своему живому собрату?

– Естественно? – фея скрыла улыбку за веером и обратилась к остальным: – Только представьте, что принц Роланд пришел бы на помощь Бонапарте!

Раздались смешки.

– Между прочим, я слышал, корсиканский выскочка нашел в тайниках Людовика договор, заключенный еще с королевой Морриган, – сказал зубастый джентльмен в золотистом лорнете, – и даже, кажется, послал для переговоров своих адъютантов на границу с вуиврами.

– Ах, как интересно, и что же?

Молодой человек сделал паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием.

– Вуивры передавали, что наполеоновские адъютанты весьма неплохи на вкус, особенно если приправить их перцем!

Новые смешки, с еще большим энтузиазмом.

– В самом деле, в поведении русской императрицы нет ничего удивительного, – многозначительно заметила мисс Брауни. – С ее-то прошлым.

Разноцветные крылья немедленно всплеснулись в любопытстве.

– Что такое? Ах, расскажите!

– Неужели вы не знаете? Да ведь она всю юность провела с живыми. И не во дворце, а, кажется, в какой-то глухой деревне...

– В деревне? – воскликнул хор голосов. – С живыми?

– Да-да, это многое объясняет!

Александра почувствовала, как в ней закипает обида.

– Ее величество поступила благородно! Враг пробрался в сердце Живой России, грозился уничтожить самую душу!

– Вы молоды, моя дорогая, – сказал ей пожилой лорд с тюленьими усами и вместо брюк одетый в клетчатую юбку, – и еще не знаете, что помогать живым – дело пустое и неблагодарное. Именно поэтому потусторонние монархи еще на заре миров заключали пакты о невмешательстве. Да и в чем прок – поверьте, от живых нет никакой пользы!

– Никакой пользы?! – задохнулась Александра. «Ни в коем случае не раскрывайте, что вы живая, последствия могут быть катастрофическими» – только это и удерживало ее от того, чтобы раскрыть правду. – Вы, милорд, слышали о мертвом сне нашей императрицы? Возможно, вам также известно, что пробудить ее от этой напасти может только живой? Так вот, мне достоверно известно, что один из них – исключительно благородный! – прямо сейчас на пути к государыне, и он имеет непреклонное намерение спасти ее и вернуть к власти.

Полная торжества, она оглядела собрание. Кажется, ее слова и в самом деле произвели впечатление.

– Как, – воскликнул старик, – нашелся живой, который готов навечно отдать ей свое сердце?

Александра не сразу поняла, что означают его слова.

– Сердце?.. – повторила она. – То есть как это – навечно?..

– Ну как же, иначе заклинание не снять...

Отдать сердце? Навечно? Что это вообще значит? Александра все еще не могла собраться с мыслями, когда подошедший Константин коснулся ее локтя.

– Саша, вы говорили, что умеете связываться с Петром Михайловичем?

– Да, да, – растерянно ответила она, удивляясь, что и он заговаривает о брате.

– Дело в том, что озеро Неверфилд-парка имеет сообщение с Озерным краем в Живой Англии – и если не знать, к какому из входящих в него водоемов отправили мою мать, придется проверять все шестнадцать – на это у нас нет времени. Возможно, если Петр Михайлович и Ягина все еще во дворце, они могли бы поискать среди писем государыни...

Александра закивала – у нее были и свои причины вызвать Петра.

– Я спрошу, дайте время.

Отойдя в сторону от веселья, она прикрыла глаза и постаралась сосредоточиться на тонкой, звенящей нити, которая тянулась между ними. Мысленно дотрагиваясь до нее пальцем снова и снова, она надеялась, что Петр услышит.

– Петро?.. Петро?

Тишина, никто не отзывался.

– Петро! – крикнула она изо всей силы и услышала далекое, словно с другого конца света, едва уловимое: «Сашка-а-а?..»

– Послушай, ты все еще во дворце? – крикнула она, сразу переходя к делу. – Надо узнать, куда государыня отправила Василису, жену Кощея. – Напряжение в теле росло, мысли то и дело срывались, нить звенела и грозилась оборваться. – Ты все еще в столице?..

– ...погоди, – раздалось в голове, – ...не понимаю, думай четче!

Собрав последние силы, Александра направила мысль стрелой.

– Императрица! Нужно узнать, куда именно она переправила Василису! В кабинете должны быть письма...

– ...скажи, что именно нужно!

– Узнать, где искать Василису в Живой Англии! Куда ее отвезли? Куда! Куда, ты понял?

Мгновение Петро думал молча, Александра прислушивалась, но не шло ни вздоха. Наконец он глухо отозвался:

– ...это важно?

Как будто она вызывала бы его по копеечному вопросу!

– Только так есть возможность остановить Кощея!

Снова тишина – и снова ответ:

– ...жди немного. Жди, ясно?

– Жду!

Голова закружилась так, что подступила тошнота, а ноги подкосились, но Александра ждала и держалась.

– Шесть колец! – закричал Петр так неожиданно и близко, что сердце подпрыгнуло. – Герб – шесть колец, сверху вниз: три, два, одно! Слышишь?.. Сашенька...

Голос у него стал вдруг ясный, четкий, но какой-то растерянный. Да и отчего внезапно это детское «Сашенька»? Голова закружилась уже просто мучительно, нить натянулась до предела, еще немного и лопнет.

– Постой, Петро! – заторопилась Александра. – Ну вот что, ты знаешь, что для пробуждения Иверии тебе придется в нее влюбиться? Отдать ей сердце? Ягина ни о чем таком не говорила!

Ей ответили – но глухо, ничего было не разобрать.

– Сердце! – закричала Александра, напрягая горло. – Ты отдашь сердце!

В глазах вдруг почернело, а ноги окончательно подогнулись.

Понял он или нет? Ах, проклятье!

Сознание возвращалось неспешно. Открыв глаза, она увидела склонившиеся над ней обеспокоенные лица: Константин, мистер Дарлинг и Элизабет.

– Герб – шесть колец, сверху вниз: три, два, одно, – сказала она, когда губы послушались приказа.

– Граф Лонсдейл, – кивнул мистер Дарлинг. – Я знаю путь к его замку и могу дать провожатого. И все же вам лучше иметь с собой представителя водного народа, иначе путешествие может быть затруднительным.

– Отчего же?

– Путь до живого озера неблизкий, одного дыхания не хватит. Сам же я не могу отправиться с вами...

– Я из водных, – Александра оттянула воротник, демонстрируя жабры. – Только я никогда не делала подобного.

– Я могла бы научить вас, – отозвалась Элизабет.

Мистер Дарлинг глянул на нее с удивлением и кивнул.

– Значит, пора к озеру.

Распрощавшись с мистером и мисс Брауни, искренне пожелав Джейн счастья, а также горячо потряся руки с мистером Боггартом, Александра отправилась за лошадьми.

* * *

Озеро блестело гладко, звездно, начищенной серебряной монетой. У берега, под тонкой ледяной пленкой, мягко плюхались небольшие волны, но чем дальше убегала темнота, тем спокойнее становилась поверхность, а в середине и вовсе лежало черное зеркало, отражающее яркие лунные блики.

Спешившись, Александра подошла к изящным деревянным мосткам и заглянула в непроглядную темноту под ногами. Неужели возможно нырнуть туда в этакий холод и остаться живой?

Остальные присоединились. Мистер Дарлинг поднял небольшой пузатый фонарь, за мутным стеклом которого билось и мельтешило пламя.

– Это одно из самых древних потусторонних озер, многие из его обитателей живут там веками. Вряд ли вам угрожает опасность, и все же будьте осторожны. Если бы я мог, то сопроводил бы вас лично, однако это невозможно. – Он повернулся к Элизабет: – Теперь, мисс Боггарт, вам предстоит научить мисс Быстров делиться водным дыханием.

Запахнув плотнее концы вязаной шали, Элизабет подошла ближе.

– Только не торопитесь, – добавил мистер Дарлинг. – У нее может закружиться голова, раз это впервые.

Элизабет положила руки Александре на щеки и подалась вперед, но мистер Дарлинг снова вмешался:

– Я думаю, вам лучше отойти поближе к краю мостков.

Когда же они отошли, сказал вдогонку:

– И разумнее повернуться к воде, чтобы скорее добраться...

– Почему бы вам не сделать все самому, раз вы явно столь искушены в этом деле? – не сдержалась Элизабет.

Мистер Дарлинг отвел взгляд. Ослабив шейный платок, он оттянул высокий воротник: шею его изрезали старые шрамы, калеча жабры и не позволяя им раскрываться.

– Я приношу извинения за настойчивость, – сказал он, склоняя голову. – С моей стороны было опрометчиво считать, что вам понадобятся мои советы.

Взгляд Элизабет наполнился раскаянием. Не найдя, что ответить, она повернулась к Александре.

– Встаньте вот так, Саша, повернитесь к воде. Закройте глаза. Дышите.

Александра снова почувствовала ее прохладные ладони по обе стороны лица, а следом – выдох, ударившийся в губы. В груди немедленно надулось, словно туда из живота поднялся Ягинин летательный шар. Ребра заломило, мышцы шеи напряглись до предела.

– В воду! – Элизабет подтолкнула ее к мосткам. – Опустите голову в воду!

Александра пробежала по дереву, гулко стуча каблуками, бросилась на колени и с размаха окунула лицо в ледяное озеро.

Странное дело, ни влаги, ни холода она не ощутила. Наоборот, во рту и в горле стало сухо, глаза закололо. Зато когда она, не выдержав, попробовала наполнить легкие, это получилось без усилий. Вот оно, водное дыхание. Неужели она сможет и сама им делиться?

Поднявшись, Александра с удивлением ощупала сухие волосы. Отдернула руку, напоровшись на клеверовую заколку. Надо же, она совсем про нее забыла.

Обернувшись, она увидела напряженные взгляды остальных.

– Теперь попробуйте сделать то же сами, – сказала Элизабет.

Неизъяснимое волнение наполняло грудь, пока Александра шагала по деревянным мосткам, приближаясь к Константину.

– Отпустите мысли, почувствуйте отклик вашей водной сути.

Это еще как? Александра в растерянности обернулась на Элизабет, но та улыбнулась.

– Вы почувствуете, когда сделаете все верно.

Александра подошла вплотную к Константину. Так близко, что видела серебряные всполохи в зеленых глазах – мертвое наследие в зелени болота. Видела пушистость бровей и каждую ресницу. Тонкие крылья носа и сложенные в напряжении губы.

– Вы позволите? – спросила она.

Константин посмотрел на нее очень серьезно.

– Позволяю, Саша.

Она приблизила лицо, потянулась, набрала полнее грудь воздуха, выдохнула... И разочарованно опустила плечи: ничего не случилось, только Константин моргнул от ее дыхания.

– Попробуйте еще раз, – подбодрила Элизабет.

Александра вдохнула до предела, до того, что закололо под ребрами. Выдохнуть получилось так сильно, что волосы Константина всколыхнулись у лица, словно от порыва ветра, а сам он тихо рассмеялся.

– Не переживайте, – сказал он, кусая губы, чтобы вернуться к серьезности. – Если у вас не получится, я всего лишь задохнусь. Вам не составит труда оживить меня, раз уж мы и так будем в озере.

Александра усмехнулась, несмотря на досаду.

– И все же я бы предпочла плыть с живым царевичем, нежели с мертвым.

В третий раз она приготовилась вдохнуть, а Элизабет напомнила:

– Помните: делайте это вашей водной сутью!

Водная суть? Александра дважды дышала под водой – впервые в болотном плену, а второй раз под давлением Бориса – и оба раза мучительно, с болью, не по своему желанию. Теперь же хотелось попробовать сделать это добровольно.

Отвернувшись, она подошла к краю мостков и опустила пальцы в ледяную воду.

«Где же ты, моя водная суть? Пришла пора встретиться лично». Из воды на нее смотрело собственное отражение, едва мерцающее в неровном свете фонаря, знакомое с детства – и отчего-то совсем новое. Сердце забилось сильнее – но не от страха, а от нетерпеливого, почти детского ожидания чуда. «Сейчас, сейчас, подожди совсем немного...»

Она глубоко вдохнула морозный воздух, прикрыла глаза и выдохнула через жабры. Сначала пришло ощущение легкой щекотки, будто тысячи невидимых пузырьков пробежали по коже – на шее, за ушами, вдоль лопаток. Это было не больно, но совершенно необыкновенно – словно пробуждались мышцы, о которых она и не подозревала. А там проснулись звуки: журчание подземного родника, шорох водорослей, плеск рыбьих плавников и шепот подводных течений. В груди зарождалась незнакомая доселе радость – чистая, освобождающая. И отчего-то знакомая, словно старый сон, далекое воспоминание.

Как легко, как естественно – этим-то и нужно поделиться с Константином?

Поднявшись, она подошла к нему и встала напротив. Коснулась ладонями скул, приблизилась так, что почувствовала робкую прохладу его кожи. Все это время Константин смотрел внимательно, цепко, и теперь вдруг прикрыл глаза.

Александра вдохнула ему в приоткрытые губы.

– В воду! Скорее в воду! – услышала она словно сквозь сонную дымку. Распахнув веки, она увидела, как у Константина раскрылись глаза и дрожит нижняя челюсть.

Схватив его за руку, она бросилась вперед по мосткам. Верный Делир пошел следом и не вздыбился, когда она дохнула ему в морду, – только затряс ушами. Послушный Кудай и вовсе не удивился, мерно застучал копытами по настилу.

Мистер Дарлинг опустил фонарь к поверхности озера и приоткрыл дверцу: торопливое пламя вырвалось оттуда и крошечным светлячком юркнуло в воду.

– Это ваш провожатый, следуйте за его светом. Удачи вам!

– Благодарю вас, дорогая Лиззи! – крикнула Александра, прежде чем броситься в воду. – Благодарю вас, мистер Дарлинг!

Махнув им на прощание, она схватила лошадей за уздечки и прыгнула следом за Константином. Последнее, что она услышала, был голос Элизабет: «Расскажите мне, откуда у вас эти шрамы, мистер Дарлинг...»

* * *

Озеро заглотнуло Александру целиком, давя на плечи, утягивая на дно. Темнота проколола глаза, тишина вывернула уши, холод обездвижил тело. Показалось – все, смерть, но стоило как следует вдохнуть, а потом выпустить воду сквозь жабры, как туман рассеялся. Страх ушел, оставляя уверенность в своих силах. Стало даже жарко. Вдох-выдох, Александра, ты справишься. Потусторонняя кровь – это вам не шутки.

Ах, какое же восхитительное чувство! Вся тяжесть суши спала с плеч, наступила полная свобода. Малейший взмах руки, легкое движение ног – и она скользила в темноте, как тень, как сама стихия. Вода была другом, домом. Хотелось кувыркаться еще, но впереди нервно замаячил огонек-проводник, напоминая, что она здесь для дела.

Обернувшись, она увидела Константина. Тот барахтался, путаясь в одежде, очевидно, не слишком привычный к плаванию, и безуспешно пытался подобраться к Кудаю. Делир, не потерявший головы, перебирал тонкими ногами и тряс гривой. Из ноздрей у него вырывались пузыри.

Александра подплыла к Константину и помогла ему забраться в седло. Сама же, оседлав Делира, отправилась вслед за огоньком. Следовало плыть как можно быстрее, однако вокруг было столько красоты, что она все же нет-нет да и заглядывалась.

Мимо сновали огромные разноцветные рыбы: их чешуя переливалась, словно витражи в старинном соборе, а плавники трепетали бальным шелком. Водорослевые заросли величественно колыхались и светились изнутри, то приветственно расступаясь, то грозно смыкаясь, скрывая в своих лабиринтах чьи-то выпученные глаза, перепончатые лапы, любопытные щупальца и зубастые лягушачьи улыбки. Александра не знала, что за существа разглядывают их из-за водяных пологов, но не чувствовала ни беспокойства, ни угрозы, наоборот – все внутри звенело и порхало. Даже когда мимо, едва не сбив водяным потоком, промчалась кавалькада лошадей с рыбьими хвостами, она не испугалась, а лишь с восхищением посмотрела вслед удивительному стаду. Дыхание перехватывало от волшебства подводного мира – чужого, но глубоко внутри болезненно, мучительно родного.

Константин тоже завороженно глядел по сторонам. Трижды уже Александре пришлось одаривать его новым дыханием, и с каждым разом это получалось ловчее и проще, а во взгляде Константина отражалось больше восхищения. И так чудесно было проживать это приключение вместе, что когда у одного из берегов показались загадочные мраморные ступени, они оба, снедаемые любопытством, спешились и взбежали выше, до самой поверхности.

Озеро в этом месте замерзло, так что получилось лишь глянуть сквозь прозрачную ледяную корку. По ту сторону наледи из воды поднимался остров, волшебным образом не тронутый зимой, утопавший в зелени яблонь и тисов, охраняемый огромными, облаченными в полный доспех рыцарями – насколько Александра могла судить, спавшими: плечи их поникли, плащи опали, а головы в боевых шлемах с яркими плюмажами мерно покоились на навершиях грозных мечей. Зачем они здесь? Кого охраняют? – тайна сия скрывалась за плотным туманом, окутавшим остальной остров.

Подивившись на картину, они принялись спускаться по ступеням – и едва не столкнулись с роскошным фаэтоном с огромными колесами и изящными спицами, делавшими его похожим на паука-долгоножку. Запряжен он был водяными конями, а кучером и пассажиром была грациозная женщина. Светлые волосы ее и мерцающие одежды облаком окутывали тонкую и длинную, словно росток ламинарии, фигуру. Женщина натянула удила и, внимательно всмотревшись в Константина, склонила голову в приветствии. Константин ответно поклонился.

На Александру женщина не взглянула и, казалось, не заметила ее вовсе, как вдруг, уже ударив лошадей, она поднесла руку к губам, будто для прощального воздушного поцелуя, и выпустила в ее сторону струйку пузырьков, каждый из которых оказался крошечной лучистой рыбкой. Малыши юркнули в волосы, в рукава, забрались под ворот доломана. Александра захохотала, завертелась, прогоняя шалунов, захлопала себя по бокам, а потом особенно резко извернулась и – пропала.

Нет, не пропала... но изменилась! Нет, мир изменился! Сделался огромным, чужим, нестерпимо громким и ярким. Руки и ноги исчезли, тело стало гладким, кисельным. Оно извивалось, корчилось, а рот беззвучно открывался, силясь выдавить хоть слово – хоть звук! – и все безуспешно. Ужас трепыхался в горле, раздирал грудь, Александра забилась, снова крутанулась...

...и стала собой. Только к своему позору – без нитки одежды! Чакчиры, сапоги, рубашка, доломан и ментик, а главное, сабля, все в беспорядке валялось на мраморных ступенях. Ах, да что же это! Отчего же она никак не провалится сквозь землю?! Задыхаясь стыдом и смятением, она торопливо оделась, застегнулась, нацепила саблю. Обвязав темляк вокруг запястья, забралась на Делира.

Залитая краской до корней волос, она последовала за порхающим впереди светлячком-проводником, намеренно не оборачиваясь на Константина. Достаточно было вспышек-воспоминаний: вот он, оторопев, смотрит на ее превращение, вот бросается помочь, а вот, отпрянув, закрывает лицо ладонями и отворачивается, лишь бы спрятаться от ее внезапного бесчестья. И как теперь прикажете смотреть ему в глаза?! Александра решила: если только он упомянет происшедшее, она незамедлительно проткнет себя собственной саблей.

Константин, разумеется, промолчал – вовсе сделал вид, что ничего не случилось, и все же до самого конца путешествия они ни на что более не отвлекались.

* * *

Добравшись до нужного берега, светлячок дважды стукнулся о толстый слой льда на поверхности озера и испарился. Александра подплыла ближе, ударила кулаком, эфесом сабли – без толку. Константин налег плечом, несколько раз толкнулся, даже попробовал применить силу, но лед оказался слишком прочной крышкой, запершей их намертво в подводной кастрюле.

Положение спас Делир. Изловчившись, он ударил копытом, раз, другой, и лед поддался. Пошел трещинами, а после и вовсе вскрылся, давая возможность выбраться на поверхность.

Вокруг было темно, но вдалеке горел праздничными огнями высокий старинный дом. От озера к нему вились расчищенные дорожки, а на ухоженных газонах сверкал пушистый снег.

Выкарабкавшись на берег, Александра спешилась и в изнеможении опустилась на замерзшую землю. Никакой потусторонней оттепели здесь не наблюдалось, зима была в самом разгаре, и хотя мундир благодаря заклинанию остался сухим, зубы мгновенно застучали.

– Вам холодно? – спросил Константин. – Скорее, выпейте зелье.

Ах да, живая вода! Александра достала из-за пазухи бутылку и опустошила ее одним глотком.

Возвращаться к жизни оказалось гораздо приятнее, чем ее лишаться. Кровь забурлила, вскипела, согрела сердце, зажгла щеки. Волшебное чувство – будто возвращаешься домой после долгой разлуки.

А что же Константин? Ведь он здесь впервые.

– Ах, что же вы молчите! – воскликнула она, увидев его посеревшее лицо. – Берите, берите!

Она схватила его ледяные ладони, растерла пальцы и, не удовлетворившись, взяла за плечи.

– Вам теплее? – спросила она, прижимаясь щекой к его замерзшему уху. И когда он так и не ответил, настойчиво переспросила: – Теплее?

Он выпутался из ее объятия и отстранился. Щеки его горели.

– Теплее, – сказал он, избегая ее взгляда. – Пойдемте.

– Так что вы планируете делать? – спросила Александра, пока они шагали по припорошенной дорожке к дому. – Как возможно вернуть вашу мать в Потустороннюю Россию?

– Ей наверняка дали зелье забвения, чтобы начать новую жизнь было легче. Но отец говорил правду: мне всего лишь нужно будет надеть на нее медальон – и если в ней осталась хоть капля потустороннего, капля тоски по былому, к ней вернется сила, она все вспомнит.

– А после?

– А после... я уговорю ее отправиться со мной к отцу, объясниться. Убедить его снять обвинения с Иверии.

– А после?

– А после... – он помолчал. – А после она... она сможет вернуться к живым, если пожелает.

Да разве Кощей отпустит ее?.. Хмурое молчание Константина говорило, что он тоже думает именно об этом.

– Как будет – так и будет, – сказала Александра. – Главное – остановить вашего отца.

Константин кивнул, но рассеянно, будто не совсем расслышал.

Старинный дом горел огнями, перед входом толпились бессчетные коляски. Обогнув главное здание сбоку, Александра подобралась к огромным окнам, сквозь приоткрытые портьеры которых на улицу падал яркий свет.

Александра подошла ближе, с любопытством заглянула в колышущийся просвет между занавесками и тут же отшатнулась: на нее смотрели две пары внимательных глаз. Две хорошенькие светловолосые девочки в белых шелковых платьицах и персиковых лентах стояли у самого окна и обозревали сад. Увидев гостью, они не смутились, наоборот, заулыбались. И вот эти их улыбки – на удивление знакомые – удержали ее у окна: так улыбался Константин. Александра приветственно помахала, вглядываясь пытливее, и заметила теперь и темную зелень глаз, и неуловимую схожесть высокого лба и точеного носа.

Та из девочек, чтобы была посмелее, приоткрыла створку окна.

– Как вас зовут, мадмуазель? – спросила Александра по-французски.

Они засмеялись, прикрывая рты ладонями. Одна сестра немедленно зашла другой за спину. Позади скрипнул снег: Константин остановился неподалеку, не желая пугать девочек. Он разглядывал их столь же пристально, и на лице его отражалось все большее волнение.

– Как вас зовут? – спросил он по-английски.

– Я Алис, а это Вайолет, – ответила та, что посмелее, делая очень аккуратный книксен.

– Можем ли мы... увидеть вашу мать?

– Разве вы ее друзья? – спросила Алис.

– Я... знал ее, – сказал Константин. – Давно...

– Давно? О, мама будет очень рада встретить того, кто знал ее раньше. Она этого времени совсем не помнит и очень скучает.

– Так она здесь? Мы можем ее встретить?

Девочки переглянулись.

– Ей с утра было нехорошо, но Мэри сказала, что теперь лучше.

– Ваша мама болеет? – обеспокоенный, Константин шагнул ближе.

Девочки захихикали:

– Да нет же, глупый.

– Леди Алис, леди Вайолет! – послышался строгий голос. – Не стойте на сквозняке, отойдите от окна, ради бога!

– Мы идем, мисс Итен, – отозвалась бойкая Алис и на прощание шепнула Константину: – Немного подождите, она скоро.

Подобрав подолы, обе девочки побежали туда, где их ждала гувернантка.

Когда все трое удалились, Александра заглянула за портьеру. Роскошный прием в доме графа Лонсдейла был в разгаре: гремела музыка, в главной зале кружились разряженные по последней моде пары. И все же, несмотря на богатство обстановки, красоту гостей и торжество бала, резкое разочарование охватило ее. Каким же все это показалось... обычным. Скучным. Разве встретишь здесь русалку, вурдалака или синекожего шестирукого индийского посла? Разве обсудишь с кем побег из императорского бастиона, драку со скелетом? А главное – можно ли хоть кому-нибудь признаться, кто она на самом деле? Нет, нет, вернувшись, она снова будет вынуждена лгать мужчинам, прятаться от женщин, оправдываться, почему до сих пор не усата. Одна мысль об этом наполнила сердце такой тоской, что слезы навернулись на глаза.

Обернувшись, она обнаружила, что Константин стоит рядом и внимательно наблюдает за ней.

– Если вы хотите потанцевать, идите, – сказал он, по-своему поняв ее расстройство. – В такой толпе никто и не заметит лишнего мундира.

– Нет, – она покачала головой, – я не в настроении танцевать. Я и вовсе думаю, что больше никогда не буду посещать балы в живом мире.

– Отчего? – удивился Константин. – Вам это по душе. Я видел, как вы наслаждались контрдансом с мисс Боггарт. И у вас отлично получалось.

Он видел? Значит, он не все время был поглощен разговором с послом? Щеки от этой мысли потеплели.

– Оттого что люди ходят туда в поисках знакомств, в поисках романтических чувств... молодые люди ищут невест, дамы – женихов...

– А вы?

– А я?.. А мне предстоит всю жизнь притворяться...

Константин нахмурился, вгляделся в нее еще пристальнее.

– Неужели вы планируете остаться одинокой?

Александра дернула плечом.

– Я привыкла. Женщины меня сторонятся, мужчины не смотрят более чем на друга. Что же делать, если моя мечта заставляет меня жертвовать семейным счастьем, я готова.

– Это жестоко. Вы слишком жестоки к себе.

Его взгляд, внимательный и цепкий, поддевал что-то в ней, будто открывал крышку сундука, в который она сложила самое трепетное и больное – и давно забыла. А теперь, от его близости, все открылось.

– Разве? Вы думаете, если бы я бросила службу, переоделась в платье и отправилась на бал, что-то бы изменилось?

– О чем вы?

Александра сбила снежную шапку с куста шиповника.

– Вы же не думаете, что передо мной мгновенно выстроился бы полк из желающих пригласить на танец?

На лице Константина отразилось возмущение, он будто оскорбился ее словами.

– Саша, вы красавица!

Александра опешила от пылкости, с какой он сказал это.

– Вы так говорите оттого, что давно потеряли очки.

Константин засмеялся, но тут же вернулся к ней мягким взглядом.

– Я вижу вас со всей ясностью, Саша. – Немного помолчав, он добавил: – Вас задели слова Бориса? Он хотел сделать вам больно.

Александра вздохнула.

– Я и без него знаю, как смотреться в зеркало.

Из приоткрытого окна донеслись первые, едва различимые звуки вальса. Нежная мелодия окутала теплом и волнением, наполнила грудь, защекотала кончики пальцев.

Константин придвинулся к Александре и осторожно, словно спрашивая разрешения, коснулся ее руки.

– Саша... вы станцуете со мной?

Несмотря на то, что он теперь был для нее холоден, его пальцы обожгли, как если бы он стал горячее всех живых на свете. Разве можно отказаться?

Александра вложила свою ладонь в его.

Они начали двигаться – медленно, осторожно, боясь спугнуть неожиданную счастливую тайну. Звуки скрипок и клавикордов едва доносились, но все вокруг было музыкой: мягкий звон ее шпор, его взволнованное дыхание, хрустящий под ногами снег. Лунный свет пробивался сквозь переплетение голых ветвей, рассыпаясь по снегу алмазной крошкой, снежинки падали в такт, оседая на плечи и тая на ресницах. Воздух дрожал от нежного сокровенного вальса. Константин не просил, но Александра щедро делилась теплом: слишком уж красиво у него разгорались от этого щеки.

Внезапно Константин сделал широкий шаг, развернул ее кругом – и сердце ударилось так сильно, что в голове на мгновение все смешалось. Мир вспыхнул ярче, почти нестерпимо, превратился в блистательную круговерть снега и света. Грудь наполнилась таким счастьем, что Александра едва дышала. Тур, еще тур – и вот на новом вихре показалось, что ноги взбивают подол мягкого муарового шелка, что кружево мотыльком трепещет у плеч, а жемчуг холодит ключицы, что руки – в тугих перчатках до локтя, ноги – в атласных туфельках, и что ленты трепещут под грудью, фиалки дрожат в волосах, и Константин – вот так же, рядом, неотрывно смотрит и чутко, прислушиваясь, ведет ее в танце. Подхваченная движением, Александра кружилась снова и снова, будто в полете, ноги ее едва касались земли, и она бы упала, если бы не ось, удерживающая все мироздание: ладонь Константина на ее пояснице. Такая горячая, что прожигала сквозь одежду.

Александра и не заметила, как они остановились. Просто замерли друг напротив друга. Мир все кружился – полнился музыкой, плясал тенями, падал снегом – а им больше не было нужды вторить. Константин продолжал сжимать ее руку и смотрел в глаза. Выдыхал в лицо жарко, неровно. Как же хотелось запомнить все это: лунный узор на щеках, трепет во взгляде, мокрые ресницы. Александра зажмурилась, проверяя, что образ этот отпечатался под веками, и почувствовала, что дыхание Константина все ближе. Она потянулась навстречу. Так тепло, так сладко...

Но губ коснулся лишь ветер – а там рядом и вовсе похолодело. Александра раскрыла глаза, завертела головой, все еще слишком растерянная, чтобы понять, что случилось. Вот следы их танца в снегу – значит, все было? Ей не приснилось? Но тогда отчего вдруг так морозно, так одиноко? Отчего Константин хватается за голову, будто пытаясь удержать что-то внутри? Отчего болезненно стонет?

– Что я делаю! Что я делаю! – заведенно повторял он. – Я бесчестный... я... я недостойный! Я подлец!

– Константин... – начала Александра.

Он повернулся. Губы его тряслись, в глазах отражался ужас.

– Вы должны презирать меня, Саша! Я не свободен... я связан клятвой! – закричал он. – Если бы только... – он закрыл лицо руками, – Саша, если бы... если бы только...

Он никак не мог договорить, что «если бы только», но это было и не нужно. Со всей ясностью Александра поняла, что и у нее есть эти «если бы только». «Если бы только» он мог быть всегда рядом. «Если бы только» они могли жить в одном мире. «Если бы только» можно было всегда коснуться его, взглянуть в глаза, услышать голос. Ах, ради этого она снесла бы любые тяготы, даже вечное притворство! Мысли о «если бы только» вдруг так обожгли душу, что не думалось больше ни о чем, осталось только это.

– Так оставайтесь! – сказала она вдруг, сама удивляясь решительности тона. – Слышите? Оставайтесь!

– Остаться? – отозвался Константин. – Где?

– Здесь, со мной, в живом мире, оставайтесь! – Часть ее знала, что она говорит глупые, а то и постыдные вещи, но губы от этого только двигались скорее. – Оставайтесь, мы поедем в Живую Россию, мы спрячемся, я буду греть вас хоть вечность! Я не могу, не хочу без вас, я вас... я вас...

Константин слушал, и лоб его мучительно морщился, а глаза блестели.

– Саша, остановитесь! Умоляю вас, Саша! – Упав на колени, он прижал ее ладони к своим мокрым щекам, стал целовать – но тут же вскочил, отшатнулся. – Что я наделал, что я наделал...

Глядя на его сгорбленные плечи, она осознала всю бессмысленность своих «если бы только». Константин никогда не пошел бы на предательство. Никогда не нарушил бы клятву. Не оставил бы императрицу, не бросил бы Потустороннюю Россию в трудную минуту.

Справа под мундиром зацарапалось – это Руссо требовал свободы. Выбравшись, он пронзительно крикнул, цапнул кожу на прощанье и перелетел хозяину на плечо. Александра проводила его взглядом. Как же горько стало ей теперь, как же снова захотелось домой, в родную гостиную, пить чай с Петром и готовиться к отправлению на службу! Схватившись в отчаянии за голову, она почувствовала, как что-то укололо пальцы.

Клеверовая заколка.

Вспомнились вальс, близость Константина, тепло его рук и нежность взгляда – глупые мечты о том, чтобы быть вместе. Какая же она наивная дура! Вырвав заколку из волос, она бросила ее в снег и изо всей силы взмолилась о том, чтобы это мучение прекратилось.

Провидение услышало ее просьбу в ту же секунду. Словно по указке, музыка, льющаяся из окна, оборвалась, а в зале радостно зашумели. «Герцогиня! Герцогиня!» – раздалось со всех сторон.

Константин бросился к окну, Александра тоже вгляделась. По черной мраморной лестнице спускалась, держа мужа под руку, ослепительно красивая женщина. Волосы ее сверкали мелкой жемчужной росой, выпуская на плечо лишь один светлый локон. Ровная кожа смотрелась несколько бледной, под глазами залегли тени, но даже это не портило, а скорее подчеркивало хрупкую фарфоровую красоту хозяйки дома. Тонкое муслиновое платье цвета слоновой кости облегало фигуру, любовно и даже горделиво подчеркивая торжественную округлость живота. Невозможно было оторвать взгляда от ее размеренной походки, от выражения лица, наполненного терпением и вселенской любовью.

Александра обернулась на Константина. Он смотрел на мать неотрывно, едва ли даже моргая – и только жилка на виске истошно билась. Пальцы его сжимали амулет с кусочком лягушачьей кожи.

Спустившись по ступеням, герцогиня склонилась и поцеловала в лоб каждую из дочерей. Те заговорили наперебой, поднимаясь на цыпочки от нетерпения и жестикулируя, и видно было, как брови герцогини поднялись в удивлении, а потом она обернулась на окна.

Константин отшатнулся к стене, увлекая за собой и Александру, скрываясь в тени шиповника. Некоторое время было тихо, но вот окно отворилось сильнее, а там раздался голос герцогини:

– И где же он, ваш незнакомец, который знал меня раньше?

– Он был здесь, мама! – отозвалась Алис.

– Мы видели его, – подтвердила Вайолет, – правда-правда.

– Я верю, верю...

Александра видела, как женщина подслеповато щурится, подносит к лицу очки в золотой оправе, снова вглядывается в темноту сада.

Вот сейчас. Сейчас самое время. Когда она так высунулась, нет ничего легче, чем накинуть цепочку ей на шею. Мгновенно вырвать ее из этой жизни, заставить вспомнить прошлое. Вернуть ее Кощею. Александра взглянула на Константина, даже сжала его ладонь, но тут же поняла: бесполезно. Он не сделает этого. Столько детской тоски, столько любви было в его взгляде.

Оконная рама скрипнула.

– Где вы видели его, девочки?

– Здесь, мама, он был здесь.

– С ним еще была девушка в мундире.

– Девушка? В мундире? Разве такое возможно?

– В ее волосах была заколка... Да вот же она, вон там, в снегу!

Александра обмерла. Но на счастье, снега выпало уже достаточно, чтобы скрыть ее тайну.

– Ну что ты, дорогая, это всего лишь лунный зайчик.

Герцогиня еще раз вгляделась. Ветер поднял снежинки и кинул ей в лицо.

– Базилина, дорогая, стоит ли тебе стоять на сквозняке в такую погоду? – спросил герцог, подходя ближе и накидывая пелерину ей на голые плечи. – Ужин подали, можно садиться за стол.

– Иду, дорогой, – улыбнулась герцогиня. Еще раз обведя сад взглядом, она закрыла створку. А потом взяла девочек за руки и повела вглубь зала, где уже вовсю гремела мазурка.

Константин постоял некоторое время молча, а потом, сорвав с шеи медальон, бросил его на каменный портик и ударил каблуком. Еще и еще раз, и часы в зале в такт его ударам били двенадцать. Когда все стихло, Константин распрямился. Посмотрел вперед, в хрустальное зеркало озера.

– Пойдемте, – сказал он.

– Куда?

– В потусторонний лицей. Война неизбежна, и мое место сейчас подле ее величества. Вы же встретитесь там с братом и отправитесь домой – в подвале есть переход к заставе в Живую Россию.

Сил на споры не осталось, хотелось лишь убраться подальше от холода и снега, от горького одиночества и обиды. Скорбные чувства душили Александру. Подхватив из снега заколку, она шагнула к озеру, но тут же, опомнившись, отступила. Ощупала тонкие, едва заметные шрамы на шее.

– Я не смогу дать вам водное дыхание, – сказала она. – Я теперь живая.

Константин кивнул, обернулся на темноту далекого чернильно-черного леса.

– Я знаю другой способ.

Глава 19

Чугунка и ледяной эскадрон

Слякотное клацанье копыт приближалось столь решительно, что Александра натянула удила и отступила, не зная, чего ожидать от незнакомца. Всадник направлялся к ним со стороны леса, одетый в темное дорожное платье и широкополую шляпу, отпустив с правого плеча конец толстого шерстяного шарфа. Лошадь его устало дышала, снежные брызги разлетались из-под копыт.

Константин прищурился на приближающегося джентльмена, вдруг сдержанно выдохнул и спешился.

– Вы его знаете? – спросила Александра, спрыгивая и вставая рядом.

– Ее, – поправил Константин. – Да, я ее знаю.

Александра вгляделась пристальнее и, когда лошадь остановилась, позволяя человеку спешиться, с удивлением убедилась, что это и в самом деле женщина. Девушка. Одежду она, правда, носила мужскую, волосы стригла коротко, верхом сидела не по-дамски, да и в целом держалась слишком лихачески для леди, но если знать, куда смотреть – а Александра знала, – то правда выбивалась наружу.

– Ваше высочество, – сняв шляпу, девушка тряхнула волосами в небольшом и несколько насмешливом поклоне.

Константин выпрямился.

– Татьяна Даниловна, – кивнул он ответно – нарочито вежливо. – Какими судьбами?

– Из Оксфорда, – усмехнулась Татьяна, доставая из кармана трубку. – Учусь там, представьте, на докторскую степень. Эх, знали бы вы, какое это премилое предприятие, живые. Каждый день – целая энциклопедия противоречий и предрассудков, очаровательно! Теперь вот возвращаюсь.

Константин молчал, пока она зажигала спичку, пока, сжимая янтарный мундштук зубами, прикладывала огонь, пока выдыхала первый горько-приторный вишневый дым сквозь приоткрытые губы.

– Возвращаетесь? То есть вы передумали отказываться от силы?

– Давно бы уже отказалась, если бы тетка не грозила умереть и вечно преследовать меня мстительным духом. Впрочем, пока дело у меня другое. Мать прислала письмо о том, что случилось в столице. Переживает, что Галина, младшая моя, так и не вернулась из Лицея, и просит поехать и вызволить ее оттуда. Ну вот я сразу в путь. Думала взять с собой Алину, да вспомнила, как тетка грозилась вернуть ее в камень, и оставила в Оксфорде, сказала дожидаться, беречь микроскоп и книги. Ну... а вы что же? – Она посмотрела с насмешкой. – Вы разве не должны были дожидаться в Лихом Бастионе справедливого суда – коего вы, наряду с парламентом, столь ярый поборник?

Константин не смутился.

– Эта система еще слишком несовершенна, – сказал он решительно, – так что мне пришлось искать справедливости по-другому. Здесь же мы были с особым поручением... впрочем, это долгая история. Теперь ищем возможности вернуться.

Не выдержав, Александра переступила с ноги на ногу, снег скрипнул под подошвами. Она смотрела то на него, то на незнакомку и, сама того не желая, завидовала легкости их разговора, пусть и наполненного шпильками, тому прошлому, которое явно было между ними. Прошлому настолько важному, что Константин только сейчас вспомнил об этикете.

– Позвольте представить, Александра Михайловна Волконская.

На это Татьяна вскинула брови, взгляд ее немедленно потеплел.

– Ба! Да вы как-никак сестра Петра Михайловича? Вот это да! Мы с ним большие приятели, мне довелось штопать его однажды, а потом едва не заполучить в женихи, ха-ха, вот была потеха.

– Татьяна Даниловна! – наконец догадалась Александра. Ну конечно, Петро рассказывал о племяннице Хозяйки Медной горы. – Мой брат очень тепло о вас отзывался.

Она потрясла крепкую прохладную руку.

– Так значит, ему удалось спасти вас тогда, и вы теперь живы? Приятно слышать, весьма приятно. – Татьяна мимолетно погладила ее ладонь и отпустила. – Куда же вы направляетесь?

– Обратно в потусторонний мир, – сказала Александра. – Нет ли у вас в запасе водяного дыхания?

Татьяна покачала головой.

– Чего нет, того нет. – Она подняла взгляд на Константина. – Зато у меня есть пропуск на кобольдскую чугунку, станция как раз неподалеку.

Константин кивнул.

– Туда мы и держим путь.

Слово «чугунка» насторожило. Александра перевела озабоченный взгляд с Константина на Татьяну.

– Нас пустят с лошадьми?

* * *

Чугунку Александра услышала задолго до того, как увидеть. Свист сигналов, ритмичное постукивание, словно от кузни, грохот и человеческий гомон. А еще под ногами то и дело дрожала земля.

По крупным каменным ступеням они спустились под землю. Путь освещали большие светильники, пахло углем и горячим железом. Вокруг еще сильнее загрохотало, зашипело, откуда-то из стен вырывался пар.

Они остановились на площадке, похожей на причал, только внизу вместо воды блестели мелкие камни и прорезавшие их две толстые чугунные ленты. Вот это да! Вот это Петр бы подивился. Он как-то писал из Лондона, что видел там уличный аттракцион: телегу с паровым котлом, которая катает публику на всеобщую потеху, но, читая подобные строки и удивляясь, Александра и подумать не могла, что увидит сей механизм воочию, и более того – прокатится на подобном чуде!

Александра склонилась, разглядывая светящиеся полоски, как вдруг земля под ногами заходила ходуном, и она упала бы, если бы Константин не перехватил ее поперек и не дернул на себя, уберегая от красноглазого чудовища, с ревом вырвавшегося из горного тоннеля. Да уж, тут не до аттракционов – в таком гвалте никакой потехи!

Закрывшись рукой от обжигающего ветра, Александра с восхищением и ужасом смотрела на качающиеся фонари, на исходящие искрами колеса, на длинное гусеничное тело, состоящее из огромных неповоротливых вагонов. Добравшись до причала, махина зашипела, фыркнула фонтанами сизого дыма и остановилась.

Лязгнули двери, брякнулись на причал лестницы, и приезжие заторопились.

– Пойдемте, – окликнула Татьяна и направилась к человечку в синем мундире и серебряной фуражке. – У меня пропуск, – сказала она, предъявляя бумагу.

Человечек проштудировал документ, осмотрел их компанию и кивнул.

– Пропуск на двоих, – сказал он по-немецки, кусая ус и надвигая фуражку глубже на брови. Правый рукав у него был пуст и приколот к плечу булавкой. – Пройти могут только двое.

Татьяна нахмурилась.

– Мой пропуск утвержден самим начальником горной дороги.

– И он на двух пассажиров.

– Но нас трое.

– Я умею считать, фройляйн Бажоф.

– Но перед вами император-консорт Потусторонней России!

Человечек окинул Константина хмурым взглядом.

– Кобольдская чугунная дорога не делает исключений, без билета я не посадил бы и восставшего короля Артура.

Константин попробовал вмешаться.

– Господин кондуктор, в таком случае мы хотели бы приобрести третий билет.

– Боюсь, это невозможно. У меня на этой станции садится целый эскадрон, свободных мест нет.

– Мы потеснимся!

– А лошади ваши поедут на крыше?

Александра сжала уздечку, и Делир, словно ощутив ее беспокойство, ткнулся мордой в плечо, сочувственно пожевал эполет.

– Решайтесь, господа, – поторопил их человечек. – Наша остановка вот-вот закончится.

– Нас трое, – твердо сказал Константин, – и мы не можем оставить одного на перроне.

Человечек безразлично посмотрел на него и дернул плечами. А там и вовсе принялся принимать билеты у других пассажиров.

– Мы вас не оставим, – повторил Константин Александре, но чем сильнее он пытался убедить ее в этом, тем более никчемной она себя ощущала. Разве она не обуза? Разве не легче было бы им, давнишним приятелям, вдвоем ехать в чугунке, а по пути спорить и шутливо поддевать друг друга?

Александра отступила, не зная, что делать.

– Стойте, стойте, шельмы! – раздалось вдруг по-русски, сопровождаемое грохотом копыт. – Attendez-vous!^[10] Тьфу ты, haltet! Haltet an, Herr Konduktor!^[11]

Александра обернулась – и не поверила своим глазам: ведя на поводу сопротивляющихся лошадей, по лестнице торопились самые настоящие гусары! Правда, потусторонние. Александра засмотрелась на снежные султаны, сверкающие серебристые киверы, голубые с белым мундиры. Лошади их тоже были белы или серы, вся сбруя и седла – светлых тонов, с мелькающей то тут, то там, красной оторочкой или черным мехом. По спине побежали мурашки. Красавцы!

– У нас пропуска! – закричал, на ходу вытягивая из-за пазухи пачку документов, шеф полка – невысокий ротмистр с пышными усами, раскрашенными сединой почти в полоску.

Сунув бумаги кондуктору, он принялся считать полк по трепещущим султанам.

– Нестужева? Где, проклятье, Нестужева? Да чтоб ее...

– Здесь, господин ротмистр! – крикнула, спеша вниз по ступеням, девушка в такой же бело-голубой форме: одной рукой она удерживала ранец, другой – козырек кивера, то и дело грозящего сползти на самый затылок. На портупее, свисая к бедру, болтался деревянный футляр для флейты.

Александра так засмотрелась, что не успела отступить, и девушка врезалась в нее плечом.

– Не путайся под ногами, нежить скелетная! – сказала она, сердито глянув на мундир Александры.

Александра так оторопела от встречи и так не желала разочаровать флейтщицу Нестужеву в ее красивой форме, что вопреки осторожности объявила:

– Я не из скелетных!

Остановившись, девушка нахмурилась и пригляделась – даже, кажется, принюхалась – и вдруг схватила Александру за руку.

– Ваше благородие, живая, что ли? – опешила она. – Да будь я проклята, и вправду живая. Эй, постойте! Тут вот... офицер, из наших, – живая!

Гусары обернулись, те, кто уже успели зайти в железную коробку, высунули головы.

– Вы что же, живая, тоже на войну едете? – спросил кто-то.

– Еду, – подтвердила Александра, все еще краснея от щедрого титула «из наших». И тут же жалостливо развела руками. – Только не пускают.

– Как это не пускают? – возмутился присоединившийся гусар с эполетами поручика. – В бой и не пускают?!

– Говорят, мест нет...

– Иван Антонович! – крикнул поручик усатому ротмистру. – Неужели не возьмем живого гусара?

– Оставь, Белизарский, куда нам? – отмахнулся ротмистр.

– Как куда? А на место Пальнова? По пропуску все сойдется.

Александра склонилась к флейтщице Нестужевой.

– Что случилось с Пальновым?

– Дуэль, – ответила девушка тоном, который подразумевал, что Александра и сама могла бы догадаться.

Ротмистр нахмурился, покрутил роскошным полосатым усом, а потом повернулся к кондуктору.

– Эта с нами.

Не меняя выражения, кондуктор принял документ, ступил на подножку вагона и поднял руку к колокольчику.

Александра почувствовала, как в груди все трепещет, словно вздернутое на ветер знамя – такого безудержного задора она не ощущала давно... как же, с тех самых пор, как ее полк погиб от рук кощеевых скелетов.

– Как мне отблагодарить вас? – спросила она у Белизарского.

– Гусар всегда поможет гусару, разве вы не сделали бы то же? – усмехнулся тот и протянул для пожатия руку. – Лучше приходите в наш вагон, когда устанете от штабных, расскажете про свою живую службу.

* * *

Устроив всех трех лошадей в специальном отсеке, Александра вернулась туда, где на широкой скамье в переполненном вагоне обосновались Константин и Татьяна. Они подвинулись, и место освободилось рядом с Татьяной. Пришлось сесть.

– ...та же говорильня этот твой парламент, – тянула Татьяна, перекатывая янтарный чубук трубки между зубами, то и дело выдыхая на Александру терпко-вишневым. – Барин в кресле, купец на скамье, а мужик без силы пухнет.

– Это редукционистский взгляд, Тата, будьте выше. – Константин достал из-за пазухи голубую папку: – Послушайте же, вот здесь я описываю реформы...

– Полумеры все эти твои реформы, только продлевают агонию. Искусственное дыхание трупу.

– А что вы предлагаете взамен? Вы ведь не можете отрицать, что истинный прогресс достигается только через укрепление законности. Правильно составленная конституция...

– Вот опять бумажка эта твоя. Она подорожник к гангрене, а тут нужен скальпель!

– Да что ж вы все кровожадничаете! Скажите, это вы в университете нахватались идей о том, чтобы «все сломать» и на пустом месте «заново строить»? Так легко дойти и до революционного террора...

– А что? Если цель – здоровье организма, то стоит ли беспокоиться о судьбе отдельной клетки?

– «Победа, полученная насилием, превращается в преступление...»

– Да пропади он пропадом твой Руссо, реакционер, балабол и нытик...

– Тата!..

Александра слушала их, а сама то и дело оборачивалась на двери соседнего вагона, из-за которых доносились хохот, свист и крики. Когда ударили струны гитары, ее ноги сами спружинили, подкидывая с сиденья.

Оборвавшись на полуслове, Константин внимательно посмотрел на нее, а потом кивнул на железную дверь.

– Идите к ним, Саша.

Хотелось туда, к гусарам, так, что сердце рвалось. И все же легкость, с которой Константин отпускал ее – даже прогонял – колола.

– Ну так и быть, читай про твои реформы, – распорядилась Татьяна, тыкнув пальцем в папку.

Обернувшись в последний раз и увидев, как они склонились над страницей, Александра зашагала по проходу в соседний вагон.

– А вот и живая! – воскликнула Нестужева, стоило двери открыться, будто только и делала, что ждала прихода Александры.

– Проходите, садитесь, господин корнет, – гостеприимно протянул голубоглазый поручик Белизарский. – Ну, ну, Левцов, открывай-ка новую бутылку!

– Я, право, не пью, – покраснела Александра, усаживаясь на скамейку рядом со Нестужевой.

– Неужто живые не пьют? – с непритворным ужасом спросило сразу несколько голосов.

– Да нет же, пьют, пьют! – Александра замахала руками, испугавшись, что едва не возвела напраслину на сослуживцев. – И шампанское, и вино, и жженку...

– Что такое ваша жженка?

– Это когда ром льют на голову сахара и поджигают.

– О! Мы делаем то же с куском соли.

– Да разве соль вам не неприятна?

– В этом-то самая и радость!

Александра рассмеялась, узнавая настоящий гусарский характер.

Сев поудобнее на лавке, она прислушалась к разговорам и присмотрелась. Занимались здесь тем же, чем и у живых. Кто-то, разложив на колене доломан и держа в руках грубую иглу и обрезок серебряной нити, починял оторванные пуговицы или дырки, кто-то методично натирал саблю точильным бруском, кто-то вязал носок, кто-то бренчал на гитаре, кто-то негромко играл в углу в карты.

Женщин в эскадроне было трое. Кроме флейтщицы Нестужевой обнаружилась статная Ларина, поглощенная письмом, которое она писала карандашом, подложив под бумагу плоскую ташку, и хорошенькая белокурая Морозейкина, выделяющаяся удивительным смехом – в груди у нее каждый раз рассыпался мешочек медных копеек, невозможно было не заразиться. Первая была поручиком, вторая – унтер-офицером.

Нестужева тем временем открыла деревянный футляр, достала флейту и принялась чистить ее ершиком из конского волоса. Глядя на нее, Александра в который раз убеждалась: не может это быть совпадением. Флейтщица, императорский полк, да и лицом они и вправду схожи.

– Скажите, Нестужева, не Настенька ли вы? Не служит ли ваш отец в Лихом бастионе?

В глазах девушки отразилось крайнее удивление.

– Откуда вам это известно?

Александра почесала затылок, искренне надеясь, что бастионный надзиратель не слишком пострадал в учиненных ею беспорядках.

– Мы там с ним и познакомились, – сказала она неопределенно. – Хороший он у вас. И очень вами гордится, только о Настеньке своей и говорил.

Покраснев, Нестужева глянула с теплой, бережной грустью, и Александра улыбнулась. Приятно было видеть любовь отца, отраженную сейчас в ее глазах – эти двое стоили друг друга.

Последние неловкости отступали, а душа стремительно таяла в теплой компании – от знакомых, пусть и переиначенных на свой манер шуток, от добрых подтруниваний, беззлобной гордости и чистейшего, безогляднейшего безрассудства. Она почти вернулась в полк, к друзьям, с одним отличием: здесь никто и не подумал бы поднять на смех ее безусость или припугнуть балом, а главное – здесь она отзывалась не на Быстрова. Она могла гордо отзываться на Волконскую – что ей сейчас как раз и предстояло сделать, ведь пылкий Белизарский, с морозно-синими глазами, лихой волной снежных волос и чуть кривоватой из-за шрама улыбкой окликивал именно ее.

– Волконская, а Волконская? А наш Студёнко, знаете ли, имел однажды сношения с живыми.

– Неужели? – Александра улыбнулась.

– Сущая правда, а, Студёнко?

Названный Студёнко, увалень, похожий на доброго белого медведя, сейчас, правда, покрасневший по оттопыренные уши, покорно кивнул.

– Что ж там вышло? – полюбопытствовала Александра.

– А вот что, – заговорщицки склонился к ней Белизарский. – Одним вечером, пока мы стояли лагерем, наш Студёнко... ну, скажем так, приятно откушал. И так ему стало хорошо, что отправился он искать уютное место для спячки и, отыскав, возьми да и усни под кустом, прямо на своем барабане. А нас посреди ночи возьми да и атакуй неприятель. Уж мы: «Студёнко! Студёнко!» – молчит, проклятый. Не появился, негодяй, ни когда мы кликали его всем полком, ни когда снимались с лагеря, ни когда под трубы шли в атаку. И только спустя час наш Студёнко пробудился. Увидел чужие флаги, усовестился, что проспал, и забарабанил наступление так, чтобы в Мертвом царстве было слышно. Только выяснилось, что не наш это враг – это Студёнко ночью прошел случайно потустороннюю заставу и, проснувшись в темноте, поднял в атаку полк живых!

Белокурая Морозейкина залилась таким чистым медно-копеечным смехом, что Александра не могла не присоединиться. Да что там, весь вагон затрясся, захохотал, захихикал – хотя наверняка слышал эту историю не впервые.

– Вот уж, бедные, натерпелись страху! – продолжал сквозь смех Белизарский. – Посреди ночи, откуда ни возьмись, идет на них этакий Студёнко с безумным взглядом – глаза горят, лицо с перепития цвета мерзлой мертвечины, барабан громыхает, будто Илья пророк выезжает на огненной колеснице... Ох-хо, долго, небось, заснуть еще не могли после такой побудки.

– Мертвый барабанщик! – вдруг осенило Александру. Она с улыбкой глянула на вконец оробевшего Студёнко. – Мне сказывали о том случае, и не единожды – от полка к полку какие только легенды о том вашем появлении не ходят!

– Ну слышишь, Студёнко? Ты у живых знаменитость, вроде оперной певички.

– А и хорошо, – с гордостью заявила Нестужева, – пусть и по ту сторону заставы знают ледяных гусар.

Слова ее поддержали рукоплесканиями, плеснули еще содержимого в бокалы.

– Не так я представляла себе ледяных гусар, – хмыкнула Александра. – Не слишком ли вы горячи для морозной силы?

– А ты думаешь, раз ледяные – так сразу сосульки? – шутливо возмутился Белизарский. – Да у нас под глыбой льда пылает знаешь какое пламя?

– Так-таки пламя? Под глыбой льда?

– Не веришь? – Белизарский блеснул морозно-синими глазами. – А ну, Зимин, полно мучить гитару, подавай-ка сюда, пока не расстроил.

Ухватившись за гриф, украшенный франтовским бантом, Белизарский устроил гитару на коленях и, сделав лихой перебор, размашисто, как и подобает в романсе, с небольшой хрипотцой, запел:

Заслышав первые ноты, гусары принялись поднимать головы от работы. Одни кивали в такт, другие беззвучно вторили словам, третьи просто переглядывались или горделиво улыбались. Последние же строчки многие пропели в голос.

Воодушевившись поддержкой, Белизарский ударил по струнам с еще большей страстью.

«Под глыбой льда» подхватил теперь весь эскадрон, громогласно перекрывая лязг колес по чугунным рельсам. Александра без сопротивления поддалась общему веселью, отбивая ритм ногой, а на последних строчках повторяя вместе со всеми.

Необъятная радость вспыхнула в груди Александры, и когда по громогласным просьбам всего эскадрона песню заиграли еще раз, она повторила с душой, отдаваясь музыке, пропевая слова самым сердцем.

– Хорошо поешь, Волконская, – ухмыльнулся Белизарский, выдержав паузу после финальной ноты. Хитро глянув, он вдруг протянул гитару: – А играешь ли?

– Играю, – кивнула Александра, у которой пальцы уже едва не чесались.

Инструмент лег в руки привычно, волна обечайки удобно устроилась на колене. Примерившись к струнам, она подкрутила колки, взяла несколько пробных аккордов, неторопливо знакомясь, давая гитаре привыкнуть к ней так же, как сейчас привыкала она. Удовлетворившись, Александра набрала в грудь воздух – и осторожно выпустила.

Песня давно крутилась в голове – еще со времени, когда Александра сутками лежала в постели, восстанавливаясь от раны, а Петро запрещал ей выходить из комнаты. Впрочем, она и сама не рвалась наружу: ноги тряслись от малейшей прогулки, дыхания не хватало. И вот в те однообразные недели воспоминания то и дело тянули ее обратно, в Потустороннюю Россию, и выливались сначала в мелодию, а после и в слова. Слова, которыми она еще ни с кем не делилась.

Она пела, а в голове все проносились картинки прошлого: кощеево поле с поднявшимися мертвецами, глухая темница, удушье болота, нестерпимая боль от картечи, а главное – острая, пронзительная тоска по брату.

Пропев последнюю строчку, Александра грустно улыбнулась. Вспомнилось, как она когда-то вдохновленно мечтала оставить эти круги, доказывала Петру, что обязательно станет важной и заметной, получит орден из рук самого императора! – но тут же думать забыла обо всем этом, когда узнала, что в Потусторонней России беда, что Константину грозит опасность.

Что же теперь? Будет она снова стремиться к геройствам и почестям, когда вернется в мир живых, или угомонится? Взбаламутит воду или увязнет в запруде?

Она позволила последнему аккорду проплыть по вагону, коснуться каждого гусара, замершего над своим делом, и беззвучно раствориться.

– Где же сейчас твой полк, Волконская? – спросил в тишине Белизарский.

Александра протянула ему гитару.

– Погиб. Убит предательством Кощея.

– Так я и знал! – вскричал он восторженно. – Ты – та самая живая, которая сбежала из Мертвого царства, выскользнула из-под носа Воронихи и смогла отпустить души своих товарищей на волю!

– Не может быть, – возразил кто-то, – мне говорили, там был мужчина.

– Юнец!

– Нет-нет, кажется, полковник.

– Вроде какой-то князь... или барон?

– Гигант, я слышал! Исполинского роста!

Александра молчала, не зная, что и сказать: она никак не могла представить, что ее историю будут рассказывать в Потусторонней России, что солдаты будут передавать ее друг другу у костров на бивуаках.

– Так что же, – спросил Белизарский, когда все крикуны затихли. – Ты это или не ты?

Этим людям не страшно было признаться.

– Я, – только и ответила Александра.

Что тут поднялось! Шум и гам, галдеж и гогот.

– А правда, что Кощей сам ростом-то с вершок?

– А правда, что когда Ворониха гневается, то перья летят?

– А правда, что в подвале Мертвого дворца заживо замурован папаша нашего Кощея?

Словно галки, гусары накинулись с вопросами, и Александра совсем растерялась. Но только она попробовала хоть кому-то ответить, раздался протяжный и сердитый гудок чугунки.

– Станция, – поднялся ротмистр Зимин. – Собирайтесь, ребята.

Поезд и в самом деле запыхтел и замедлил ход. Александра выглянула из окна и увидела такую же площадку, какую и в начале путешествия. Там тоже сновали пассажиры, вышагивали кондукторы в синей форме, виднелись чемоданы, коробки, саквояжи...

– Что ж, Волконская, наш путь теперь на границу, – сказал Белизарский, окидывая ее новым, непривычным для нее восхищенным взглядом, – присоединиться к остальным беловоградским эскадронам. Ты что же?

– Сейчас у меня другая миссия, а дальше... – она помедлила. – А дальше я и не знаю, что со мною будет.

Опять повисла тишина, только на этот раз гусары переглядывались друг с другом, явно ведя безмолвную беседу, а потом все перевели взгляды на ротмистра. Тот устало вздохнул, а там махнул рукой: мол, бес с вами.

– Ну вот что, Волконская, – сказал Белизарский. – Когда закончишь свое дело со штабными, если захочешь – найди нас на границе. Знай, что в 3-м Беловоградском полку у тебя есть место.

С ними? Встать плечом к плечу с безрассудными, гордыми гусарами? Биться с Кощеем? Защитить Лесную Империю от проклятой мертвечины? И при этом остаться Волконской? Ох, да разве это не было бы мечтой?

Не раздумывая ни минуты, Александра кивнула.

Колеса заскрежетали, и гусары шумно повскакивали с мест. Шутливо перекрикиваясь, они натянули сапоги, надели киверы, накинули на плечи ментики, подхватили дорожные ранцы и заторопились к выходу.

Когда поезд окончательно остановился, они принялись соскакивать с железных ступеней. Александра тоже спустилась и, как и они, побежала выводить из загона Делира, Кудая и гнедую Татьяны.

– Ну прощай, Волконская! – закричали ей гусары, рассаживаясь по седлам.

Вскоре копыта звонко отбивали дробь по камням мостовой.

– 3-й Беловоградский! – отсалютовала ей Настенька Нестужева. – Мы вас ждем!

Ответно улыбнувшись, Александра отдала честь, а потом с неясным тревожным чувством проводила Настеньку взглядом.

Затылком она почувствовала приближение Константина.

– Как же мы попадем отсюда в лицей?

– Отправимся горным ходом, – объяснила Татьяна. – У меня есть свои пути.

В воздухе поплыл запах ее табака – настырный и приторный, терпко-горьковато-вишневый – и Делир с недовольством всхрапнул: ему было не по нраву.

Глава 20

Возвышенная наука геометрия

Урса Кириллович сидел напротив, все в том же барском кафтане, только теперь над воротником у него беззастенчиво красовалась исполинская медвежья голова. Развалившись за столом в кабинете, он не торопясь заправил салфетку за воротник и дернул кожаным носом, примеряясь к непомерной жареной курице, лежавшей перед ним на фарфоровом блюде.

– Ну что, понял, кто я? – спросил он, отрывая курице ногу.

Лиза перевела, и Петр помедлил, выбирая слова.

– Un métamorphe?

– Не дурак, – хмыкнул Урса Кириллович, сдирая мясо мощными клыками. – И что, останешься? Не забоишься?

Петр поднял бровь.

– Будет ли моя работа оплачена по прежней договоренности?

Урса Кириллович хохотнул.

– Не бойся, в деньгах не обижу.

– Тогда не вижу причины отказываться.

– Ну и молодец, – Урса Кириллович довольно кивнул, впрочем, выказывал ли он одобрение Петру или курице, сказать с уверенностью не получалось. – Вот держи, – он открыл ящик стола и вынул небольшой холщовый мешочек, – десять рублей тебе, авансом.

– Благодарю вас, – кивнул Петр и вдруг с волнением заметил в ящике знакомый предмет: среди костяных трубок, писчих перьев и ассигнаций там лежала мельхиоровая фляжка с орлом и гравировкой «L-A L» – инициалами Лонжерона.

– Теперь иди, – махнул Урса Кириллович и повернулся к Лизе: – Скажи ему, вечером начнет заниматься с Маруськой.

– Если вы позволите, – любезно вставила Лиза. – Я увидела у мсье в несессере лекарства. Возможно, он доктор? Не разрешите ли ему взглянуть на раненую в подвале?

– Да что с ней?

– Я поменяла повязку, но ей все хуже.

– А ну и пусть дохнет, – Урса Кириллович смачно раскусил хрящ, – какое мне дело... Я-то думал, она живая, а она так, – он сплюнул остатки кости в бронзовую вазу, – ведьма.

– И все же допускать ее мучения в доме – разве это человечно?

Урса Кирилович засопел, задергал носом.

– Вечно ты со своей человечностью... Тихон! – крикнул он за дверь.

Послышались ненавистные шаркающие шаги.

– Чего изволите, барин?

– Ну вот что, – протянул Урса Кириллович, когда камердинер, склоняя голову к плечу особенно сильно, появился на пороге. – Отведи обоих в подвал. Да смотри! – тут он сверкнул глазами сначала на Тихона, потом на Петра, и неясно было, на кого он прикрикивает больше. – Чтобы без шуток.

Петр уже выходил из комнаты, когда услышал, как Урса Кириллович добавил Тихону вполголоса: «Если что удумает – обратно его к кровососу».

Что ж, следовало быть начеку и не подавать виду, что он «что-то удумал». На первый взгляд, с таким, как Тихон, это не казалось сложным – и все же беспечность в потустороннем мире не раз оборачивалась для Петра ошибкой. Сейчас слишком многое было на кону, рисковать жизнью Ягины, Лизы и что уж, даже Лонжерона, он не собирался. Главное вызволить всех троих из этого дома, а там уж он придумает, как излечить Ягину и как преодолеть всепоглощающее желание выстрелить Лонжерону в голову – в конце концов, все предыдущее путешествие он занимался именно этим.

Вместе с Лизой они отправились по коридору и дальше – вниз по лестнице в подвал. Лиза несла таз с водой и свежие полотняные ленты, Тихон освещал дорогу лампой.

Взяв Лизу под локоть и отстав на пару шагов, Петр обратился к ней шепотом по-французски:

– Могу ли я рассчитывать на вашу помощь в спасении Ягины?

– Только скажите, Петр Михайлович, я готова.

– Здесь требуется тщательный план, дайте мне немного времени, я подготовлю.

Лиза торжественно закивала.

– Давеча я слышала, как переговаривались егеря: в лесу напали на след шныряющего зачем-то поблизости цепешского вурдалака. А значит, ночью Урса Кириллович отправится туда со сворой и будет гонять бедолагу, пока не поймает и не посадит в ту комнату, где испытывали вас. Зато утром весь дом будет отсыпаться, время для побега самое подходящее...

У Петра появилось нехорошее предчувствие.

– Но ведь в комнате-ловушке уже есть вурдалак – какая судьба ожидает его?

Взгляд Лизы, наполнившийся сожалением, был красноречивее любых слов. Петр сжал зубы. Кажется, время на неторопливые планы только что испарилось.

– В той комнате заперт Лонжерон.

– Лев Августович? – охнула Лиза, в последний момент понизив голос. Светлые брови ее сошлись в досаде. – Ох, если бы я только знала...

Петр не сомневался, что она и Лонжерону – вопреки всем опасностям – носила бы еду и одеяла.

– Раз охота означает его смерть, медлить нельзя. Придется бежать ночью.

Лиза немного подумала.

– Я могла бы выкрасть ключ от подвала, я знаю, где он хранится... А вот отпереть комнату Льва Августовича будет сложнее: Тихон не выпускает ключ из кармана.

Петр глянул вперед – на кривобокую, сгорбившуюся, словно в вечном ожидании атаки, фигуру.

– Значит, он сам мне ее и откроет, – сказал он мрачно.

Тихон меж тем остановился перед тяжелой, темного дерева дверью. Трижды повернулся ключ, скрипнули петли. На Петра дохнуло уксусом, затхлым холодом и отсыревшим сеном. Несколько свечей горели в небольшой горнице, позволяя рассмотреть в скудном свете деревянный пол, хлипкий стол и сложенный из поленьев топчан, на котором лежала больная.

– Я попросила принести одеяла, – извиняющимся тоном сказала Лиза, заходя внутрь. – Это все, что я смогла сделать.

Одеяла на кровати и вправду были навалены горой, и Ягину под ними Петр едва увидел.

– Как вы, милая? – спросила Лиза, приближаясь. – Я привела вам доктора. – Она повторила, выделяя последнее слово: – Доктора, слышите?

– Слышу, – слабым голосом отозвалась Ягина, приподнимаясь. Лицо ее осунулось и посерело, губы высохли, рыжие кудри свалялись метелкой. И все же, увидев Лизу, она попыталась улыбнуться. – Но право, я не думаю, что во всем потустороннем мире есть хотя бы один доктор...

– Добрый день, мадмуазель, – поспешил вставить Петр, приветственно склоняясь. – Позвольте представиться: Серж Лефорж, учитель, выписанный мсье Троебуровым. На удачу я также имею некоторую осведомленность в области медицины.

Сказав это, он бросил мимолетный взгляд на Тихона, пытаясь выяснить его познания во французском, однако выражение камердинера застряло между презрением и скукой. Так и не определившись и решив на всякий случай продолжать игру, Петр продемонстрировал несессер.

– Мне сообщили, что вы ранены, я мог бы осмотреть вас, если позволите.

Ягина глядела на него, будто на ангела, явившегося к ней в самую отчаянную минуту. Правда, следовало признать, не менее теплым взглядом она наградила и родной несессер.

– Мсье Лефорж, – сказала она, прижимая кружевной рукавчик ночного платья к уголку одного глаза, а потом другого, – как же я рада видеть вас. Именно такого доктора мне не доставало.

Лиза поставила на табурет у кровати таз с водой и окунула в него повязку.

– Вот, мсье Лефорж, взгляните, – она сдвинула одеяла и край ночной сорочки, обнажая больную ногу.

Петр посмотрел с беспокойством: рана и правда стала хуже. Соль сошла, крови почти не было видно, но вот кожа вокруг почернела и вздулась. Если бы Петр увидел такое в Живой России, он бы посчитал, что судьба больного решена, но здесь, с гениальными лекарствами Ягины, все обязано было завершиться по-иному.

– Надежда есть, – сказал он, кашлянув как можно увереннее. – Пожалуй, вам помогло бы... – он помедлил, разглядывая разнообразные крышки.

– Вот то серебристое? – подсказала Ягина. – И еще белые капли?

– Именно, – торжествующе подтвердил Петр, вынимая две небольшие банки. – Нанесите на повязку и закрепите. И я вас уверяю, – он взял Ягину за руку и посмотрел ей в глаза, – уже скоро вы будете в порядке... и полны сил для больших свершений. Уже сегодня ночью.

– Сегодня ночью, – она благодарно сжала его пальцы. – Вы правы, с большими свершениями нельзя медлить. Только как же... – она коротко обернулась на Тихона, – как же вы планируете... осуществить сии свершения?

Насупившись от ее взгляда, Тихон затоптался на пороге.

– Скажи ему, чтоб заканчивал, – прикрикнул он на Лизу, поднимая выше лампу. – Лекарства дал, больше нет ему нужды нюхаться с ведьмой. Пора на урок, княжна ждет.

Вот проклятый.

Петр ободряюще сжал Ягине руку.

– Я приду к вам позже, мадмуазель. Ждите.

Прихватив несессер, он развернулся и вышел в коридор. Тихон, плетясь следом, дышал ему в затылок до самой учебной комнаты, где Петр хлопнул дверью прямо перед его подозрительной рожей.

Княжны, вопреки сказанному, в комнате не оказалось. Оно и к лучшему: ожидая ученицу, Петр походил вокруг конторки, обдумывая план побега, проверил на остроту циркуль, взвесил секстант и астролябию, с торжественной мстительностью выбирая способ совладать со злобным камердинером. Остановился он на массивном бронзовом угломере – таким можно было, пожалуй, отбиться и от медведя.

Дверь позади скрипнула, и Петр, торопливо вернув угломер на место, обернулся.

Дочка Урсы Кирилловича оказалась славной, хоть и весьма насупленной девицей. Солнечно-медовые волосы ее курчавились, словно от горячих щипцов, а большие темные глаза смотрели хмуро, исподлобья. Выражением этим она была точь-в-точь Сашка в ее возрасте – та подобным же образом куксилась в то лето, когда Петр по распоряжению отца учил ее геометрии. Ничего путного из их уроков тогда не вышло: она противилась учению, он злился. Когда же он попробовал увещевать криком, получил под утро лягушек в кровать – до сих пор вспоминались отвратительное мокрое копошение под одеялом и на неделю захвативший спальню запах болота. С возмущением он пришел тогда к отцу, заявляя, что девятнадцатилетнему адъютанту Кутузова не пристало просыпаться с лягушками усердием двенадцатилетней девчонки, на что отец распорядился вдобавок к геометрии тренировать ее и в езде верхом. Петр в ужасе счел это двойным наказанием, на деле же вышло по-иному: ради скачек или новых трюков Сашка была готова на любые жертвы, даже пытки циркулем и теорией Лежандра.

Теперь же Петр лихорадочно вспоминал прошлые уроки и надеялся, что за одно занятие не успеет скомпрометировать себя перед юной ученицей. А впрочем, если все сложится успешно, завтра его здесь уже не будет, а значит, лягушек можно не бояться. Если же грядет провал... лягушки будут наименьшим из зол.

– Добрый вечер, мадмуазель, – поклонился он.

– Добрый вечер, мсье, – отозвалась она по-французски и, глянув с вызовом, представилась: – Маруся Урсовна Троебурова.

«Маг’уся Уг’совна Тг’оебугова» – так это звучало, если быть точным, и Петр сжал зубы, сдерживая улыбку, – кажется, это было проверкой, и он намеревался во что бы то ни стало выдержать ее с честью.

Удовлетворившись его серьезностью, юная княжна уселась за стол.

Некоторое время Петр молчал, собираясь с мыслями, а потом принялся расхаживать по кабинету.

– Пожалуй, мы начнем с вами с того, что обратимся к возвышенной науке геометрии. – Он прошелся от конторки до небольшой грифельной доски и обратно. – Вы, конечно, знакомы с теоремой о сумме углов треугольника?

– Пожалуй... – Маруся побарабанила по столешнице. Озабоченный взгляд ее говорил, что урок для нее – занятие постороннее и что мысли ее витают в другом месте. – Сумма, кажется, равна двум прямым углам?

– Excellent!^[12] Осталось разобраться с собственно доказательством теоремы. Давайте же обратимся к трудам мсье Лежандра – оно весьма изящно.

Княжна глянула на него исподлобья.

– Зачем доказывать то, что и так очевидно?

– Очевидность – враг строгого ума, княжна. А доказательство теоремы показывает, что геометрия – не просто свод правил. Это зеркало мироздания, помогающее нам понять мир лучше.

Маруся задумчиво повертела перо в пальцах.

– Вряд ли она поможет понять, как мне помочь Водолопу, – буркнула она, и Петр насторожился:

– Что, простите?

– Ничего, мсье, – замотала головой княжна, придвигая лист вощеной бумаги. Казалось, она предпочла бы сейчас перенестись куда угодно, лишь бы быть подальше от Петра с его треугольниками. – Вы ведь хотели обратиться к доказательству?

Петр кивнул. Подхватив линейку и мел, он принялся чертить на грифельной доске.

– Итак, возьмем, скажем, треугольник ABC. Нам необходимо доказать, что сумма его углов равна двум прямым. Для этого проводим линию параллельно... вот так отмечаем полученные углы... обратите внимание, вот эти два и эти равны как накрест лежащие при параллельных... А теперь посмотрите, эти три угла составляют развернутый угол, и сие означает...

– ...и сие означает, что они равны двум прямым. – Княжна задумчиво разглядывала чертеж на листе бумаги. – И что же, это верно для любого треугольника?

– Précisément^[13], – кивнул Петр. – В этом и есть гений Лежандра, он показал универсальность теоремы. Каким бы мы ни нарисовали треугольник, результат будет одинаков.

– Одинаков... – Она постучала пером по губам. – Неужели это правило никогда-никогда не нарушается?

Еще год назад Петр ответил бы однозначно, сейчас же не торопился.

– Доказательств у современной науки нет, и все же следует помнить: геометрия лишь описывает мир, в котором существует. Если допустить существование мира с другими правилами... – он помолчал, – геометрия бы и им подчинилась.

Маруся вскинула на него сосредоточенный взгляд.

– Мир с другими правилами? – повторила она, покусывая губы. – Да, да, это оно, другие правила, – вдруг пробормотала она и соскочила с места. – Вы правы, мсье! Тут и геометрия подчинится!

– Куда вы, княжна? – оторопел Петр. – Мсье Руссо рекомендует занятие не меньше пятидесяти минут...

– Завтра, мсье, завтра! – крикнула княжна, выбегая из учебной комнаты, словно Петр погнался за ней с линейкой.

Хмурое лицо Тихона выглянуло из-за двери.

– Урок окончен, – объяснил ему Петр и, прихватив учебник и бронзовый угломер, отправился под неотступным вниманием камердинера в отведенную ему комнату.

Только заперевшись, он наконец с облегчением выдохнул и в полном изнеможении опустился на кровать. На отдых было не более часа, так что он не озаботился даже раздеться, просто упал на подушку и немедленно провалился в видения. Снились фантасмагории: огромный медведь в ночной сорочке, Лонжерон в шаркающих камергерских туфлях, падающий на голову бронзовый угломер. Потом вдруг все смел образ рыжего мальчика со вздернутым лисьим носом – он смешно, клыкасто улыбнулся, но через мгновение развеялся, рассыпался белой пылью. И уже в самом конце в руках оказалось письмо. Он знал – по знакомой бумаге, по запаху, по увиденному на просвет почерку знал, что внутри, – ненужные ему извинения от «невесты, которая выбрала другого», но когда открыл, буквы соскочили со строчек, закружились, заплясали и истошно, закладывая уши, закричали: «Ты! Все ты виноват! Не успел вынести! Заморочил голову, а потом бросил умирать! Отдал на расправу проклятой соли!»

В страхе Петр проснулся и все никак не мог двинуться, его словно парализовало.

И вдруг: «Петро!.. – позвали его издалека, едва слышно. – Петро!..»

Голос Сашки придал сил, заставил подняться. В висках забило колоколом, по затылку стрельнули мурашки. Как же сердце обрадовалось родному голосу и даже сопровождающей его знакомой тянущей боли!

«Сандра! – Как всегда в такие минуты, под веками заклубился туман, мысли потекли густым медом. – Сандра? Как ты?»

Голос Сашки был глухим и далеким, а слова слышались обрывками, будто едва ли не с другого конца света.

«...во дворце?.. надо... подле императрицы?..»

Вот же, ни «Жив ли ты еще?», ни «Не съел ли тебя вурдалак?», ни «Не откусил ли оборотень тебе ногу?» – сразу «Надо». Да хоть бы понять, что именно ей «надо»!

«Погоди ты, погоди, не мельтеши! – Петр сел, крепко обхватил голову, стараясь удержать в ней куски Сашкиных мыслей. – Думай четче!»

«Императрица! ...узнать, куда... Василиса!»

Василиса?! Петр напряг память. Ах да, болотная царевна, жена Кощея, мать Константина и Бориса. Сашка рассказывала душещипательную историю о том, как она пропала – то ли по своей воле, то ли против – оставив только лягушачью кожу, но зачем бы сейчас тратить силы на то, чтобы говорить о давно минувшем?

«Письма... – не унималась Сашка, – в кабинете...»

«Да ты скажи, что тебе нужно! – с усилием подумал Петр. – Что именно нужно!»

«...Василису в Живой Англии! Куда ее отвезли? Куда! Куда, ты понял?»

Петр все больше запутывался, но внутренне крикнул: «Понял», лишь бы прекратить ее бормотание. Когда в голове ненадолго стихло, мысли потекли яснее. Зачем Сашке это знать? Раз уж она вызвала его, должно быть срочное, важное дело. Но как помочь? Петр не во дворце и уж тем более не в силах спросить императрицу.

И вдруг его как иглой прожгло. Не в силах? Разве? Ведь в несессере сейчас лежит вторая шкатулка Иверии – и на ней как раз изображена лягушка в короне. Это ли не знак? Только... вправе ли он снова заглядывать в дневник? Теперь уже намеренно, без всяких отговорок?

«Насколько это важно, Сандра?»

Сашка сказала что-то неразборчиво, а потом выпалила:

«...остановить Кощея!»

Петр подобрался, будто на охоте. Дольше решаться ему не потребовалось.

«Дай мне минуту», – сказал он твердо. И открыл несессер.

Глава 21

Последний долг

На этот раз Петр был готов, так что невесомый полет не вскружил голову, только мягко закачал, словно баюкая. Оказалось, это даже приятно.

Когда ноги упруго вдавились в пол, а туман вокруг прояснился, первым, что он увидел, было мертвенно-бледное, свирепое бородатое лицо. Он отшатнулся и только спустя мгновение понял, что это гипсовый леший в кабинете Иверии. Да, он и правда был в той же нише, где прятался с Ягиной от Марьи Моровны, за кадками с жасмином.

– ...и что, что хочет, – услышал он низкий, несколько влажный старческий голос совсем рядом, – твое-то какое дело?

– А такое, Никифор Ершович, что она мне в письмах рыдает – умоляет освободить, – ответил голос, который невозможно было не узнать. Это говорила Иверия.

Петр осторожно выглянул из укрытия. Боком к нему в вольтеровском кресле сидел отец Егора, водяной царь, правда, сейчас поседевший и основательно поплывший. Лицо его покрылось морщинами, а под багряным с золотой вышивкой сюртуком будто поместили самовар. Поглаживая бороду, он смотрел, как хмурая, сосредоточенная Иверия меряет комнату шагами.

Как и в прошлый раз, и в позапрошлый, и в каждую встречу – Петр засмотрелся. Прошло немало времени, и перед ним сейчас была не юная дева, а, несомненно, настоящая императрица. Не осталось в лице, в осанке, в повелительности тона ни капли наивности. И пусть взгляд был еще не льдиной, но уже и не первыми заморозками.

Приглядевшись, Петр задумался: какое сейчас время? Платье Иверии из темного атласа, с плотным корсетом и глазетовым шлейфом, а также камзол водяного, расшитый серебряными волнами, напоминали конец правления Екатерины. Что сейчас творится в Живой России? Сколько Петру? Шесть? А Сашке? Родилась она или еще рано? Отец тогда, кажется, участвовал в английских переговорах против французской республики, а вернулся... уже с младенцем.

– Послушай, Никифор Ершович, – резко сказала Иверия, прерывая его мысли. – Нехорошо это: живого своего, лаптя печного, ты привечаешь-защищаешь, а родственную кровь потустороннюю в беде бросаешь. Она ведь плачет, всю бумагу мне залила. Пишет, жизни он ей не дает, выжимает каплю за каплей.

– «Выжимает каплю за каплей»! – фыркнул водяной. – Словеса-то какие. Вечно вам, женщинам... – он сбился, заметив прищур Иверии, закончил по-другому: – Ну что значит это «выжимает»?

– Откуда мне знать? Она говорит, свободы ей не дает, в башне запирает, до детей не допускает. Ворониха над ней тучей черной висит, следит, без скелетов и шагу ступить не получается. Ну не может она в этой вечной смерти жить, не может.

– Ну, знаешь ли, замужнее дело такое.

– Так не ты ли ее туда сосватал?

Водяной прищурился.

– Что это ты изволишь говорить такое?

– Что-что, правду. Медальон тот не ты Кощея научил подарить Василисе?

– Подумаешь, медальон. Думаешь, я не знаю, что это ты подстроила, чтоб они на том балу танцевали, а потом на конях твоих метельных вдвоем катались?

Иверия на мгновение смешалась. Остановившись у камина, она долгим взглядом посмотрела на огонь.

– Я же не со злым умыслом! Он влюбился, как мальчишка, вот я и подумала – она смягчит его, пробудит в нем тепло...

– Ах, брось. Ты думала, она отговорит его откусывать у тебя Поганое озеро, разве не так? Он тогда как раз принялся пробуждать мертвяков со дна, подошел к самой твоей границе, вот ты и решила подослать к нему Василису, чтобы с ее помощью сорвать его планы. А он первым делом, сразу после свадьбы, запретил ей с тобой общаться.

Иверия все смотрела в огонь.

– А ты боялся, что Кощей зарится на твои выходы к Волге, вот и подумал, что, заполучив приданое болотной царевны, он успокоится – только он еще больше оголодал и бесов стал подстрекать на тебя огрызаться.

Водяной задумчиво покивал.

– У нас под боком чудище разевало пасть – что нам было делать? Мы кинули в него лягушку, надеясь, что оно насытится. Да только просчитались: она ему на ползуба. – Водяной посмотрел еще, положил ладони на живот, поиграл толстыми пальцами. – Я одного не понимаю, отчего она к тебе пришла?

– Оттого, что только я могу выполнить то, о чем она просит.

– Только ты? Да чего ж она просит? Заморозить Мертвое царство? – он недоуменно хмыкнул, но тут же посерьезнел. – Живая... – высказал он догадку, – она просит сделать ее живой, лишить силы... – Он сел глубже в кресло, принялся снова гладить бороду. – «Выжимает каплю за каплей», говоришь?..

Услышав в его голосе сомнения, Иверия наконец оторвалась от пламени, обернулась.

– Ну вот что, Никифор Ершович. Как ни крути, а Василисино горе – и твоя, и моя вина, а значит, и исправлять нам. Не знаю, как ты, а я увертываться не стану. Только одна не справлюсь. Помоги мне: я сделаю ее живой, ты дашь проводника, чтобы довел водными путями до назначенного места в живом мире, а там ее и след простыл – Кощей ни в жизнь не отыщет.

Водяной сидел, раздумывая, а потом покачал головой.

– Не могу я, пойми ты, не могу и не хочу войны с Кощеем.

– Отчего сразу войны?

– Ты думаешь, он такое простит? Да найдет он Василису или нет, но в тот же день на лесной границе окажется мертвое войско – и не за жену, ему ведь только повод нужен, а ты ему этот повод на блюде дашь. И ты, что же, за нее биться будешь?

Иверия снова нахмурилась.

– А если и буду?

– Ну и бейся! – досадливо бросил водяной. – Но я тебе в этом не помощник. И когда мертвое войско столицу лесную жечь будет – тоже в стороне постою.

– И у кого из нас здесь ледяное сердце...

– При чем тут сердце! Ты думаешь, мне ее не жалко? Жалко, только я серебряно-черепастые стяги над своим дворцом не хочу. И детей моих у скелетов на побегушках тоже. Были бы у тебя дети – поняла бы.

Иверия резко остановилась. Лицо ее вспыхнуло гневом, она хотела ответить, как вдруг – поймав тень или движение – уставилась туда, где Петр скрывался среди жасминов. Мгновение она молчала, тяжело выдыхая. На шее у нее, под скулой, выступило голубоватое пятно.

Замешательство ее длилось недолго. Несколько раз моргнув, она сухо спросила:

– Не дашь, значит, проводника?

Водяной покачал головой.

– Не дам. – Тяжело поднявшись, он подошел и положил руку ей на плечо. – А ты, друг мой, помнишь ли мой урок?

Иверия не подняла взгляда.

– «Сердцем трон не удержишь».

– Вот видишь. Повторяй это себе, пока не поверишь. А там – возвращайся на бал. Как-никак праздник. Скоро фейерверки.

Подождав немного, он убрал руку и неловкой, переваливающейся походкой вышел из кабинета. Двери закрылись, и Иверия отошла к письменному столу. Усевшись, она начертала на листе бумаги несколько строк и только тогда подняла взгляд.

– Я уж думала, что выдумала вас, – она изучающе посмотрела в его сторону, – Петр Михайлович.

Петр вышел из укрытия и поклонился.

– Ваше величество.

Она помедлила, разглядывая его. Поднявшись, обошла кругом, прищурилась на щетину, усмехнулась при виде горохового сюртука и попугайно-зеленого платка.

– Я долго думала, кто вы и как тогда оказались рядом. В потустороннем мире от вас нет и следа, да и в живом о вас не слышали. На призрака вы не похожи. Раньше мне казалось, одежда ваша иномирная, теперь же вижу, она, скорее, иностранная. Так что, полагаю, вы попали ко мне колдовством – здесь явно есть место заклинанию или магическому артефакту. Так что же, это правда?

Петр подивился ее проницательности.

– Правда, ваше величество.

– Откуда же вы прибыли, да еще и пробрались в мой тайный кабинет?

Петр силился отыскать способ сообщить ей это и не исчезнуть.

– Боюсь, я не могу ответить.

– Отчего?

– Это разрушило бы чары, которые позволяют мне здесь находиться.

– Ах вот оно что, вы ко мне, значит, неспроста?

– В прошлый раз – по случайности.

– А в этот раз нарочно? Зачем же?

Петр выбрал слова с осторожностью.

– Мне требуется узнать кое-что... только, боюсь, это еще не случилось, но, кажется, скоро случится. Мне остается ждать – если вы позволите остаться.

Иверия снова оглядела его.

– Позволю, Петр Михайлович, оставайтесь. – Она положила ладонь ему на грудь. – В прошлый раз вы помогли мне...

– Но я ничего не сделал, – удивился Петр. – Я ведь ни для кого, кроме вас, не видим.

Иверия поправила ему шейный платок, коснулась пальцем булавки.

– Помощь – не обязательно геройство. Вы были рядом в тяжелый момент, и за это я вам благодарна. – Она отпустила руку, вздохнула. Посмотрела долго, пытливо, а потом подошла к креслу и кивнула на брошенную там меховую пелерину. – Пойдемте, – сказала она, когда Петр накинул шубку ей на плечи.

– На бал вы, стало быть, не вернетесь?

Иверия взялась за воротник, заворачиваясь в тепло сильнее.

– Не до бала мне сейчас. Обойдусь без фейерверков.

Выйдя из кабинета, она остановила жестом конвой и отправилась дальше по коридору.

– Значит, вы поможете Василисе? – спросил Петр, стараясь не отставать от ее стремительного шага. – Как вы думаете это сделать?

– Что мне остается? Только искать способ переправить ее водой – летательных механизмов, к сожалению, в моем царстве еще никто не изобрел.

– Осталось дождаться Ягины, – усмехнулся Петр.

Слова эти выскользнули, прежде чем он успел их обдумать. Испугавшись, что шкатулка посчитает это нарушением правил, непозволительным рассказом о будущем, он принялся оглядываться – но нет, ему разрешили остаться.

– Ягина? – удивилась Иверия. – Дочь Марьи Моровны? Пять ей, кажется? Да ведь она не ходит...

Пришел черед Петра удивляться.

– Не ходит?

– Сухая нога, я слышала, – подтвердила Иверия. – Хуже, чем у всех в ее роду. Девочка с рождения не встает с постели.

Подобрав юбку, она заторопилась по темной аллее вглубь дворцового сада. Старые липы, торжественно склонив ветви под тяжестью снега, едва пропускали лунный свет, отбрасывали кружевные тени на черную бархатную ленту дорожки. Воздух стоял неподвижный, хрустально-хрупкий, и Петр вдохнул сквозь щекотку в легких.

– И все же... нет ли менее опасного способа спрятать Василису?

Иверия ответила не сразу.

– Никифор прав, если я помогу ей, скорее всего, будет война, – сказала она, проходя мимо обледенелого фонтана и украшенных роскошными снежными шапками мраморных фавнов. – Но он прав также и в том, что раньше или позже Кощей найдет повод. Он давно смотрит на Поганое озеро на нашей границе, хочет прибрать к рукам. Говорит, по закону это его земля, говорит, раз века назад там целый живой город ушел под воду, то мертвецы – его добыча. Врет, разумеется, запятые в древних трактатах в свою пользу истолковывает, но есть те, кто очень уж хотят поверить. Сколько уже висит надо мной эта туча – не легче ли дать дождю пролиться? Не ждать более, не мучиться угрозой, не бояться внезапного, выбранного им случая напасть, а сделать выбор самой? Да, возможно, мы проиграем, но если будет победа? Если вдруг удастся усмирить Кощея, избавиться от вечно взведенного над нами меча Дамокла? Если бы вы знали, Петр Михайлович, как я устала оглядываться, на каждом шагу только и думать: когда же я получу известие о том, что Кощей перешел границу – за завтраком или на вечернем приеме.

Впереди блеснула ледяная гладь озера. Избрав узкую нетоптаную дорожку, Иверия отправилась не к мосткам, а дальше, к беседке, белой лилией мерцающей в сумерках.

Когда ее каблуки застучали на каменных ступенях, в глубине беседки зашевелились. Женская фигура, скрытая огромной меховой шубой, приподнялась, откинула воротник – и Петр, узнав ее, сбился с шага. Красота Василисы, лишь усилившаяся с годами, потрясала, заставляла вглядываться еще и еще, наслаждаясь правильностью черт – изгибом ярких губ, свежестью кожи, мягкостью взгляда глубоких зеленых глаз. Даже то, что веки покраснели от недавно пролитых слез, не портило ее, а, наоборот, придавало трагической грации образу. Если Иверия была острой, словно вытесанной изо льда, то Василиса вся состояла из плавных изгибов – волны волос, тонкости стана, округлости плеч, изящности шеи.

Когда Петр смог оторваться, он заметил, что Иверия наблюдает за ним. Смутившись, он отвел взгляд.

– Что там? – спросила Василиса, глядя на Иверию полными страдания глазами. – Что он сказал?

Иверия деловито скинула пелерину, будто приготавливаясь к тяжелой физической работе.

– Что справляться нам придется самим.

Грудь Василисы заходила ходуном, из горла стали вырываться тяжелые хрипы.

– Ну что ты, что ты... – Иверия несколько растерялась. Неловко взяла ее за плечо, пригладила волосы. – Полно тебе так убиваться, слышишь? Не у одного старика проводники имеются, я найду того, кто поможет.

– Ах, что ты говоришь, Иверушка, к кому мне еще бежать? – воскликнула в полном отчаянии Василиса. – Кощея все боятся, болотная родня под ним ходит, maman страшится его хуже смерти, кроме тебя у меня никого не осталось!

– Сама говорила, есть тот, кто тебе верен.

Василиса подняла на нее заплаканное лицо.

– Фаина? – спросила она изумленно. – Так ведь она...

– А что она? Она мне должна – вот и пришла пора вернуть должок. – Предупреждая споры, Иверия спросила о другом: – Скажи лучше, кожу ты оставила, как я наказала?

– Оставила, – обреченно кивнула Василиса и послушно уселась обратно на покрытую одеялом скамейку.

– Значит, если и у живых дело плохо будет – сможешь вернуться.

Не говоря более ни слова, Иверия прошагала по мосткам и у самой воды опустилась на колено. Глянула вниз, туда, где лед сковывал озеро, но был исчеркан белыми трещинами, словно венами под глянцевой кожей. Стоило ей провести ладонью над поверхностью – как лед отступил, разошелся, оставляя чернеющую полынью, края которой все разрастались, поскрипывая и исходя тонким туманом. Бормоча неразборчиво под нос, она достала из-за пояса небольшую шкатулку, вроде той, что Петру когда-то дарил Егор, и высыпала ее содержимое в воду.

Мгновение полынья оставалась спокойной, а потом пошла рябью, вздыбилась волнами, забурлила и наконец взрезалась мощным плавником. Мелькнул в темноте серебристый рыбий бок. Кажется, крупный окунь? Прошло еще несколько секунд, и за край мостков ухватились длинные белые пальцы.

Иверия выпрямилась и отступила, наблюдая, как на деревянный настил из воды поднимается женщина – высокая и крепкая, с темной косой и военной выправкой. Одета она была в обвешанный орденами мундир, а в руках держала генеральскую двууголку с высоким плюмажем. Руки ее прижимали шляпу так крепко, что Петр не сразу заметил: мундир, застегнутый на воротнике, расходился под грудью, давая необходимую свободу выпирающему животу.

Иверия мимолетно прищурилась на эту деталь.

– Ну здравствуй, Фаина, – сказала она, распрямляя плечи.

– Ваше величество, – женщина глубоко поклонилась.

Некоторое время обе молчали.

– Ну вот что, Фаина. – Иверия сжала кулаки большими пальцами внутрь. – Годами ты верно служила нам с Василисой, тайными путями переносила наши письма, несмотря на опасность, и в уплату за высшие заслуги я выполнила твою просьбу: не препятствовала твоему выбору, против всех законов. Сколько я тебе дала? Три?

– Четыре, ваше величество, – подсказала Фаина.

– Вот, четыре года я тебе с твоим живым дала. Скрыла вашу связь, позволила ему жить среди потусторонних. На многое, – она подняла бровь, – глаза закрыла.

Женщина не глянула на свой живот, но рука с двууголкой дернулась, прижимаясь плотнее, и белый султан дрогнул.

– И я бесконечно благодарна...

– Благодарность мне твоя ни к чему, – перебила Иверия, – пришло время отплатить делом – я ведь предупреждала, что однажды это случится. Ты готова?

Фаина выдержала строгий взгляд.

– Готова, ваше величество.

– Вот и отлично. – Иверия соединила ладони, а когда разжала их, на одной лежала ледяная табличка с белыми письменами, начертанными изморозью. – Держи приказ.

Нисколько не удивившись подобному посланию, Фаина взяла его и принялась читать. Споткнувшись взглядом о строчки, она напряженно обернулась к беседке.

– «Доставить живой»? – спросила она. – Но ведь ее величество...

– Ты прочитала правильно, – отрезала Иверия.

Не задавая более вопросов, Фаина вернулась к приказу. Закончив, она передала табличку обратно – та мгновенно растаяла в руках Иверии – и торжественно кивнула.

– Все будет сделано, ваше величество.

– Отправляетесь сейчас же. Когда сила Василисы высвободится, возьми ее, и временно ни один живой не ослушается твоего приказа. Плыви в тени – я дам вам ледяной туман в подмогу, но помни, что он рассеется от света, и если Кощей уже отдал приказ мертвякам, вас сразу заметят. И Ворониха не заставит себя ждать. А там... – она тяжело вздохнула, – я ничем не смогу помочь.

– Не извольте беспокоится, государыня. Ваш приказ будет выполнен ценою жизни.

– Ты уж постарайся выжить, – отозвалась Иверия. – Выполнишь последний долг, вернешься ко мне – отпущу навечно, и тебя, и живого, и...

Они долго смотрели друг на друга. Уверившись в том, что ей было нужно, Иверия направилась в беседку.

– Вот видишь, – сказала она, помогая Василисе подняться и высвобождая ее из шубы, – все складывается лучшим образом, нечего лить слезы. Собирайся.

– Иверушка, – зашептала, неловко подбирая подол Василиса, – я не забуду, я никогда не забуду...

– Заклинание забвения поможет, – грустно улыбнулась Иверия. Она оправила Василисе платье, убрала волосы с лица. – Готова?

Обессиленная Василиса смогла лишь кивнуть.

Иверия достала из складок юбки кинжал – длинный и кривой, похожий на турецкий – и, примерившись, точным тугим движением воткнула его Василисе в сердце. Та даже не вскрикнула, просто осела, но Иверия не дала ей упасть. Подхватила, приложила руку к ране и крепко сжала. Вокруг них стал подхватываться мороз, воздух становился белее и белее, пока плотный снежный кокон не окутал две женские фигуры, окончательно скрывая, так что невозможно было разглядеть, что там, внутри, творится. Поднялся ветер. Он закружил ледяную бурю, взвихрил к небу столб густого тумана – и тут же опал. Оставил в беседке Иверию и всхлипывающую у нее на плече Василису. Волосы ее растрепались, а зеленца пропала из кожи – от нее теперь веяло живым теплом. Оглядев свои порозовевшие ладони, она расплакалась еще горше.

– У вас мало времени, – сказала Иверия, отрывая ее от себя. Взглянув на Фаину, она присовокупила: – Помни: выполнишь – отплачу. – Она помедлила. – Не тебе, так ребенку.

Коротко поклонившись, Фаина взяла Василису под руки и потянула к мосткам. У самого берега выдохнула ей в лицо, так же, как когда-то Егор – Петру, делясь водным дыханием. Василиса вскрикнула и схватилась за горло, а Фаина, не давая ей опомниться, бросилась в чернеющую глотку полыньи.

Посмотрев, как круги разошлись по озеру и стихли, Иверия опустилась на колени. Провела ладонью над поверхностью воды, еще и еще раз, и круглое стаявшее пятно затрещало, сцепилось тонким льдом и лунно заблестело. А скоро в этом мутноватом зеркале показались две плывущие фигуры: одна – в мундире, другая – в платье слоновой кости.

Они стремительно двигались в мглистой темноте, то зарываясь в песок, то прячась в водорослевых зарослях, то протискиваясь в узкие подводные пещеры – а мимо сновали подводные существа всех видов и размеров, летели кареты-раковины, маршировали отряды солдат на морских коньках, и никто не замечал двух осторожных беглянок, оставляющих после себя лишь редкое волнение ламинарии или пару быстро тающих отпечатков на мелководье.

Через некоторое время фигуры их побледнели, а образы размылись. «Подплывают к границе с Потусторонней Англией», – пояснила Иверия, с усилием стискивая края мостков. Петр и сам чувствовал, как в груди все завязывается узлами.

Две едва заметные рыбки скользнули дальше, к плотной стене красных водорослей: те сплетались, не давая прохода. Беглянки подплыли ближе, выискивая ворота, ткнулись в одну сторону, в другую. Та, что была в мундире, методично обследовала преграду, а та, что была в платье, устало отплыла – и не заметила, как на мгновение оказалась в мягко мерцающем луче лунного света. На дне, в густой пыльной мути, немедленно закопошились полусгнившие мертвяки. С нарастающей тревогой Петр следил, как трое утопленников – все еще в суворовской форме – неохотно, словно против воли, поднялись и окружили Василису. А схватив, потянули к поверхности.

Фаина почуяла их, обернулась – и ринулась в атаку. Ударила одного, другого, но третий навалился сзади и схватил за горло. Фаина повернула клинок и всадила в него из-под локтя. Он отпрянул. Застыл, щерясь, глядя белесыми глазами на блестящую саблю. Фаина бросилась к остальным, как вдруг скривилась и схватилась за живот. Замерла, не в силах превозмочь боль.

Мертвяки немедленно потянули свою добычу прочь.

Далеко увести ее они не успели: из самой гущи водорослевой стены вдруг выскочил темноволосый юноша. За плечами у него колыхались потрясающей красоты сверкающие крылья, а в руках блестел необычный, стеклянный на вид пистолет. Пуля, прошив гладь воды, попала одному из утопленников в голову, и тот немедленно упал; к остальным же юноша бросился со шпагой. Мертвяки развернулись, отвечая на внезапную атаку, кинулись на него, целясь зубами в шею, а Василиса, воспользовавшись неразберихой, вырвалась из плена.

«Уходите!» – махнул юноша Фаине, и от его жеста водорослевая завеса расступилась.

Оправившись, Фаина подхватила Василису, и вместе они нырнули сквозь открывшийся проход – едва успев, прежде чем водоросли за их спинами снова сомкнулись.

Петру отчаянно хотелось убедиться, что отважный юноша выжил, но зеркало Иверии следило лишь за беглянками. Они плыли дальше и дальше, сквозь воду мутно-зеленую, серо-коричневую, тревожно-черную, до тех пор, пока вокруг них не засияла ясная, насыщенная синева.

Фаина уверенно направилась вверх. Ударив несколько раз эфесом сабли, она взломала лед у берега и выкарабкалась, удерживаясь за покрытые инеем ветки. Выбравшись, она помогла и Василисе, а там передала ей перламутровый флакон.

Стоило Василисе выпить содержимое, как глаза ее закатились, а руки безвольно упали вдоль тела. Фаина удержала ее, осторожно опустила на снег. А там издала красивый стон, отчаянно женский и зовущий, и Петр почувствовал, как все его тело завибрировало, пошло гусиной кожей. Он даже дернулся, не в силах противиться странному, непобедимому желанию ответить, прийти на помощь нежной мольбе, но Иверия положила холодную руку ему на ладонь, и он опомнился.

– Это просто зов мавки, – пояснила она. – Не поддавайтесь.

Петр кивнул – с ладонью Иверии, сжимающей пальцы, это было несложно.

В ледяном зеркале замелькали огоньки, а вскоре раздался перестук копыт. Приближалась карета – Петр разглядел на ней герб с шестью кольцами, расположенными друг под другом: три, два, одно. Не дожидаясь, пока извозчик остановит лошадей, пассажир распахнул дверцу. Едва движение замедлилось, он выскочил наружу. Не слушая беспокойные окрики возничего и не жалея ни начищенных ботинок, ни богатого торжественного костюма, он бросился на зов Фаины. Поскользнулся, но, не замечая, продолжил бежать к воде.

У озера он не успел открыть рта: Фаина положила одну руку ему на грудь, а другой указала на спящую Василису.

– Послушай меня и запомни, – сказала она таким тяжелым, колокольным голосом, что даже у Петра волоски на затылке встали дыбом. – Женщина эта – высоких кровей. Пережила великое горе, потерялась и не помнит, что было с ней раньше. Укроешь ее у себя, представишь всем как дальнюю родственницу. Будешь боготворить ее, заботиться, никогда не спросишь, откуда она и от кого скрывается. Выполнишь любое желание, будешь обращаться, как с королевой. Повтори.

– Укрою, – принялся бормотать он, – буду боготворить... заботиться... любое желание. – Он остановился, а потом благоговейно посмотрел на спящую Василису и четко сказал, глядя ей в лицо: – Как с королевой.

Затем он осторожно, словно хрустальную, поднял ее с земли и понес прочь. Фаина смотрела им вслед.

Выждав, чтобы они уселись в карету, чтобы возница щелкнул кнутом, чтобы завертелись колеса, она попятилась к озеру. Нырнув, она попыталась обернуться: плавно забила ногами, словно хвостом, кожа ее засеребрилась, покрылась чешуей. Но тут по лицу пробежала судорога, тело изогнулось. Она снова схватилась за живот.

Этот приступ длился недолго. Пережив его, Фаина поплыла назад, так быстро, что зеркало едва поспевало, через воды темные и светлые, сквозь легко пропустившую ее водорослевую границу, рядом с которой Петр с удовлетворением увидел лишь растерзанные останки утопленников.

Убедившись, что крылатого юношу не видно, он теперь с облегчением ждал, что и миссия Фаины завершится успешно. Вот-вот она скользнет в родное течение и бросится в обратный путь – что могло воспрепятствовать ей, такой решительной и ловкой? Петр совсем недолго знал водную проводницу Василисы, но отчаянно желал ей быстрейшего возвращения и заслуженной свободы.

– Скорее же, скорее, – пробормотала рядом Иверия, так же тревожась за судьбу храброй мавки.

Словно услышав их, Фаина и в самом деле поплыла прочь от границы. Вот только не быстро, как прежде, а неуверенными рывками, словно вслепую. Первым таким движением она попала в путаные, словно волосы, стебли синих водорослей, вторым – вырвалась, ненадолго застряв ботфортом, а третьим... угодила в сеть.

В сеть?! Петр с волнением склонился к самой поверхности льда. Нет, ему не показалось, в воде распускала тонкие щупальца-тенета прочная крученая сетка – и именно в ней, не заметив, запуталась Фаина.

Обнаружив западню, она не сдалась: попробовала выбраться, выскользнуть, перерезать веревку саблей – все напрасно. А сеть неумолимо затягивались, тащила ее на поверхность, и вскоре она уже барахталась в талом снегу, тяжело дыша сквозь жабры и оглядываясь в поисках того, кто загнал ее в ловушку.

Долго искать не пришлось. Позади нее, на небольшом плоском камне, стояла женщина в черном платье-амазонке, а на плечах у нее сидело по вороне. По правую ее руку мертвец держал концы сети.

– Изволь отпустить меня, Марья, – сказала Фаина сквозь зубы. Видно было: она сдерживалась, чтобы не выдать боли.

– Нет уж, – угрюмо отозвалась Марья Моровна. – Мы слишком долго тебя искали.

– Меня? Я польщена. Только зачем тебе царский адъютант в отставке? – Она коротко зашипела от боли. – Боюсь, я сейчас не в том положении, чтобы передавать чьи-то письма...

Марья Моровна нехорошо прищурилась.

– Ты думаешь, со мной можно шутить? Думаешь, я буду сентиментальничать? Зря – здесь тебе не кадетский корпус.

Она махнула мертвецу, и тот, бросив сеть, шагнул ближе. Теперь его ясно было видно в ярком лунном свете. Голова его возле виска была проломлена, а глаза смотрели мутным, невидящим взглядом.

Из груди Фаины вырвался страшный, животный крик.

– Сережа! – взвыла она, протягивая к нему руки между веревками сети.

Мертвец продолжал стоять, а на короткий приказ Марьи Моровны послушно отступил на место.

– Не слишком-то мудро было прятать живого в Потусторонней России: найти его не составило труда. Так что если ты думаешь меня разжалобить, подумай еще раз. Приказ Кощея – вернуть супругу, чего бы это ни стоило. Ты можешь отдать мне ее добровольно, или я могу приказать ему, – она кивнула на мертвеца, – вырвать тебе жабры.

Фаина перестала биться, только смотрела на возлюбленного, и по лицу ее текли слезы.

– Ты опоздала, – прошептала она, обреченно прикрывая глаза. – Ее никогда не найти, никогда не вернуть, так и передай Кощею.

Марья Моровна шагнула ближе, скрипнув блестящим сапожком по свежему снегу.

– Вот и прекрасно, – сказала она, склоняясь. – Я буду только рада вернуться к Кощею Микитьевичу и с сожалением сообщить ему, что следов жены-предательницы не отыскалось.

В глазах Фаины блеснула отчаянная надежда.

– Тогда отпусти меня! – взмолилась она, протягивая руку сквозь сетку и задыхаясь. – Отпусти, слышишь? Ты добьешься Кощея, как всегда мечтала, твой ребенок будет на троне, а я уплыву, я скроюсь – клянусь! – я сохраню эту тайну.

Марья Моровна взяла ее ладонь, притянула ближе.

– Правда – как мертвец по весне, Фаинушка, рано или поздно всплывает.

Она выхватила нож и с силой воткнула Фаине в грудь. Удар был для верной смерти – и Фаина, как и положено умирающему, смятенно захрипела. Только это оказалось притворством. Стоило Марье Моровне отвернуться, как жертва ее ожила, выдернула клинок из груди и ударила, куда дотянулась: пригвоздила им блестящий сапожок к земле. Брызнула кровь. Марья Моровна взвыла.

Фаина отпрянула. Вывернулась из сети, перекатилась по снегу и, оставляя за собой густой бурый след, тяжело перевалилась с берега в темную ледяную воду. Ушла на глубину – и бросилась назад, к водорослевому заслону. Мертвец погнался следом, но не успел. Переплетенные стебли расступились перед ней, открыли на мгновение проход и тут же сомкнулись.

Некоторое время Фаина не двигалась – только вода вокруг нее узорно темнела от крови. Петр испугался, что все кончено, но нет. Найдя силы, она встрепенулась и медленно поплыла к поверхности озера, туда, где проглядывали бледно-мраморные блики луны.

Выбравшись на мелководье, Фаина расстегнула скрюченными пальцами мундир, но осмотреть рану не успела. Другая боль пронзила ее так, что она закричала. Лицо исказила чудовищная мука.

Не в силах смотреть, Петр вскочил. В пылу он совершенно забыл, что все это давно случилось и останется неизменно, несмотря на любые его попытки вмешаться.

– Ей нужно помочь! – вскричал он. – Бездействовать нельзя, это бесчеловечно! Ваше величество, умоляю, сжальтесь!

Иверия медленно покачала головой.

– Я не могу, – отозвалась она глухо. – Мою силу заметят – и тогда все было напрасно.

Фаина закричала еще и еще, и Петр в отчаянии схватился за волосы. Он отвернулся, принялся ходить по мосткам, но так было только хуже, хотелось малодушно заткнуть уши руками. Когда казалось, что больше вынести невозможно, крики внезапно прекратились. Некоторое время стояла тишина, а потом – Петр вздрогнул – за его спиной взорвались фейерверки. В озерном зеркале же, перекрывая новогодние залпы, заплакал ребенок.

Петр бросился к воде, снова прильнул к ледяному оконцу, вгляделся. Прибрежные кусты скрывали Фаину, но она выползла сама, сжимая в руках крошечную, словно игрушечную фигурку.

Вдали послышалось чавканье копыт – кажется, приближался всадник. Заметив мелькание за деревьями, Фаина тяжело встала на колени.

– Дай мне, дай мне немного, – прошептала она, прикасаясь губами к сморщенному красному тельцу.

Погладив ребенка, она смогла ползти – и, содрогаясь, двинулась в сторону того, кто ехал навстречу. Когда лошадь вылетела на берег озера, Фаина поднялась и издала тот самый призывный стон, которому невозможно было сопротивляться. Надолго ее не хватило – голос сорвался, и она в изнеможении рухнула на землю.

Всадник резко натянул поводья, чтобы не ударить ее копытами. Лошадь встала на дыбы, задергала головой. Всадник спрыгнул с седла.

– Где вы? – закричал он в смятении по-английски, выискивая в ночи того, кто бросился ему под копыта. – Моя лошадь понесла, я отбился от кортежа... Да где же вы?..

Услышав детский плач, он остолбенел, а потом кинулся к Фаине.

– Мисс, что с вами? – закричал он и вдруг пробормотал по-русски: – Что тут, черт побери, происходит?

Петр почувствовал, как сердце подпрыгнуло от знакомого голоса. Не веря своим ушам, он прильнул к поверхности льда, вгляделся в темные, еще совсем без проседи волосы, в аккуратные короткие бакенбарды, в карие глаза – даже сейчас они глядели строго и по-волевому, несмотря на растерянность и по-женски густые ресницы... Не оставалось никаких сомнений: человек, опустившийся на колени рядом с Фаиной, был князем Михаилом Петровичем Волконским.

Дождавшись, чтобы он приблизился, Фаина схватила его за руку, и глаза ее загорелись нехорошим потусторонним светом. Встретившись с ней взглядом, отец застыл, словно потеряв всякую волю и власть над телом.

– Возьмешь себе, – сказала она голосом, от которого дрожало все тело. – Возьмешь себе и воспитаешь как свою, – она вручила ему ребенка. – И вот это, – она сдернула с эфеса темляк и вложила ему в руку, – вот это пусть с собой носит неизменно. А про меня... про меня забудешь... ей никогда не расскажешь... Пусть будет живой, пусть до нее не доберутся ни Кощей, ни Ворониха... Теперь иди! Иди! Иди! – Толкнув его последним усилием, она упала в талый снег у самой кромки озера. – Как же воды... воды хочется...

Отец, словно во сне, сжал в кулаке темляк. Все еще удерживая младенца, он поднялся, подошел к лошади и забрался в седло. Щелкнули поводья, брызнула снежная грязь из-под копыт. Фаина проводила удаляющуюся фигуру долгим немигающим взглядом, а потом глаза ее закрылись. Образ ее, застывшей на берегу, в расстегнутом мундире и багровой рубашке, с разметавшейся вокруг головы темнотой, с блестящими от слез щеками, дрогнул, размылся, потерял ясность, а там все потухло.

Петр смотрел и смотрел, и даже когда ничего кроме черноты в обледенелости не осталось, он все не мог оторваться. Дыхание перехватывало от боли – за Фаину и ее горький конец, за сестру и тайну ее появления на свет, а еще – за отца: его, безвинного, мать до конца жизни упрекала в грехе и на даже на его смертном одре не простила мнимого порока. Думая обо всем этом, Петр не мог сдержать слезы.

Иверия провела ладонью, смазывая обледенелость, и озеро скрыло последнюю память о случившемся.

– Пойдемте, Петр Михайлович, – сказала она, отворачиваясь, – здесь слишком холодно.

Глаза ее были сухими, но в голосе дрожали непролитые чувства, и Петр мгновенно вспомнил, когда в последний раз слышал ее именно такой. Он вспомнил холм в Медных горах, разъяренную Марью Моровну и ее армию мертвяков. Он вспомнил Сашку, умирающую у него на руках, и тяжелый взгляд Иверии. Вспомнил мрачное и тихое: «Уходите. Забирайте ее и уходите».

– Государыня! – воскликнул он. Пусть даже этими словами он нарушит правила шкатулки, пусть она выкинет его, пусть на этом для него время здесь закончится – дать Иверии надежду сейчас было важнее. – Вы помните, как сказали Фаине, что если она выполнит приказ, то отплатите – если не ей, то ребенку?

Иверия посмотрела на него полным горечи взглядом.

– Так вот... вы отплатите, ваше величество. Вы ее спасете.

Он сжал кулаки, едва удерживаясь от того, чтобы коснуться ее. Так хотелось взять за руку, поцеловать в благодарности пальцы, но он не смел. Иверия сама, услышав его слова, потянулась и накрыла его ладонь. Коснулась губами лба – и холодно, и жарко.

– Вы узнали, что хотели? – спросила она, поднимаясь.

– Да, да, узнал, – Петр торопливо обтер щеки и встал рядом.

– Значит, ваше время на исходе?

– Пожалуй. – Петр огляделся, ожидая, что его вот-вот потянет прочь из видения – но пока ничего не происходило. – Вы позволите... проводить вас во дворец?

Иверия тоже оглянулась, словно проверяя, нет ли кого поблизости, и протянула руку.

– Не хочу во дворец. Посидим здесь, – она кивнула на беседку.

Петр устроил на лавке подушки, усаживая Иверию, и сам сел рядом. Она прикрыла колени шубой.

– Значит, война и в самом деле будет? – она подняла взгляд. – Да, да, я знаю, вы не можете сказать... я и не спрашиваю. И все же...

– Вам холодно? – Петр раскрыл ладонь.

Она помедлила, а потом вложила в нее свою руку. Тепла взяла самую малость, у Петра только чуть сбилось дыхание. Так они и сидели, глядя, как горизонт окрашивается бруснично-золотым и, несмотря ни на что, полным надежды рассветом.

Иверия испустила долгий вздох.

– Вы еще вернетесь?

– У меня осталась одна возможность.

– Значит, у меня впереди еще по крайней мере одно испытание, которое изменит всю мою жизнь...

– Отчего вы так решили?

– Подобное случилось уже дважды – вряд ли это совпадение. Вы появляетесь в самую тяжелую минуту, а значит, мне предстоит пережить подобное еще однажды. У вас есть предположение, что это будет?

Петр задумался. Однажды шкатулка уже простила ему неосторожные слова – возможно, позволит и на этот раз приоткрыть тайну?

– Думаю, да, – сказал он. – На третьей шкатулке изображена щука, и...

Сзади его мягко, будто по-кошачьи, взяли за ворот. Тело потянулось, потеряло тяжесть, поплыло в воздух. Петр успел прощально сжать нежную руку в своей ладони, и таинственная сила вернула его обратно.

Глава 22

НА ВОЛЮ!

Очнувшись все так же на кровати, Петр осторожно опустил затихшую шкатулку в несессер и взялся за голову – там гудело, будто вот-вот взорвется граната.

«Сандра... Сашенька...»

Разум потемнел от увиденного, мысли никак не собирались воедино. Благо, Сашка ждала и ответила немедля.

«Петро! – послышалось где-то в правом виске. – Ты узнал, Петро? Василиса?»

Петр вспомнил дорогую карету.

«Герб с шестью кольцами, расположенными друг под другом: три, два, одно, – подумал он и повторил громче: – Три, два, одно!»

«Я слышу, слышу... – Сашка помедлила, будто почувствовала мрак в его душе. А потом торопливо, как-то отчаянно-прощально, закричала. – Ты... сердце, Петро, сердце... Ягина не говорила... отдашь сердце, слышишь?..»

Да, да, сердце... Стучало оно так сильно, что грудь пылала.

Сашка, милая Сашка, неужто ты и в самом деле дочь той отчаянной мавки? Что ж, теперь ясно, откуда в тебе столько безрассудства. Он-то, дурак, пытался усмирить ершистый характер, да разве подобное наследство утихомиришь...

Петр взъерошил волосы, потер лицо, пробуя прийти в себя. Нельзя думать об этом, не время и не место. Ягина, Лиза, Лонжерон – вот о ком сейчас должны быть мысли, об их спасении, о побеге из медвежьего дома. За окном лаяли, надрываясь, собаки, раздавались отрывистые команды и щелчки кнута – верный знак начала охоты. Для Петра же – сигнал готовиться к отчаянной авантюре.

Переждав визги, суровые крики и стук копыт, он поднялся, подхватил несессер и повторно взвесил в руке бронзовый угломер. Кажется, все готово. Стоило ему застегнуть блестящие пуговицы ненавистного попугайного сюртука, как в дверь коротко постучали.

На пороге стояла Лиза – в ночном платье, чепце и накинутом на плечи пуховом платке. Оглядевшись по сторонам, она вложила в его ладонь связку ключей.

– Будьте осторожны. И постарайтесь не встретиться с Тихоном. Он всегда обходит дом ровно в полночь.

Петр проверил часы на цепочке – у него в запасе целый час.

– Идите к себе, Лизавета Дмитриевна, и собирайтесь, я же пока навещу Ягину. За вами приду в половину первого, будьте готовы.

Быстро оглядевшись, он прихватил свечу и осторожно выскользнул из комнаты. По дороге к подвалу ему не встретилось ни одной живой души.

Он боялся застать Ягину спящей, но она приподнялась, стоило ему ступить внутрь каморки.

– Как вы? – спросил он, приближаясь к кровати.

Ягина поправила ночное платье.

– Как амбарная мышь, случайно попавшая в молотилку, – ворчливо ответила она, немедленно протягивая руку за несессером и придирчиво инспектируя его содержимое.

Петр усмехнулся.

– Я рад, что чувство юмора к вам вернулось, это хороший знак – говорю вам, как доктор с однодневным опытом, – сказал он. И присовокупил уже без улыбки: – Ваша серьезность там, у камня, меня напугала.

Ягина подняла на него извиняющийся взгляд.

– Ноги – мое слабое место, – призналась она, возвращаясь к банкам и инструментам. – С увечьем сухой я еще справляюсь, но потерять здоровую было бы для меня слишком тяжким испытанием.

Вспомнив о словах Иверии, Петр осторожно кивнул на больную ногу.

– Вы и правда в детстве не ходили?

Ягина глянула на него с удивлением, но вопроса об источнике его осведомленности не задала.

– На беду мне досталось наибольшая доля семейного проклятия, – сказала она, смешивая несколько микстур в железной мензурке. – Мать и гран-мама едва хромали, я же родилась совсем калекой. До семи лет Коко приходилось катать меня на колесном стульчике.

– Что же произошло, когда вам исполнилось семь?

Ягина выпила получившееся снадобье и поежилась от отвратительного вкуса.

– Я нашла в сарае старые кузнечные инструменты.

Как уже не в первый раз, Петр не смог понять, серьезно она говорит или шутит.

Вернувшись к несессеру, Ягина достала несколько снадобий и занялась своей ногой. Звякнула металлическая крышка, запахло скипидаром и мятой. Глянув мельком, прежде чем отвернуться, Петр с радостью отметил улучшение: смертельная чернота отступила, вздутие спало. Ягина явно шла на поправку.

– Скоро вы полностью восстановитесь – благодаря вашим чудодейственным средствам... и стараниям доброй Лизаветы Дмитриевны.

Ягина снова улыбнулась.

– Ах, Лиза – милый, добрый ангел. Чистое сердце. Представьте, когда она в первый раз пришла помочь мне, то пыталась вылечить сухую ногу. Я проснулась, а она натирает ее камфорным маслом и бинтует...

Закончив с перевязкой, она щелкнула замками своего верного друга и с усилием села.

– Я слышала собак. Кажется, Троебуров уехал на охоту? Каков ваш план? Мы отправляемся немедля?

– Придется обождать, – отозвался Петр, выкладывая на поднос часы, чтобы не пропустить нужное время. – В наш список беглецов пришлось добавить еще одного: в половину двенадцатого я иду освобождать Лонжерона.

Ягина вздернула брови.

– Лев Августович здесь?! – И тут же глаза ее блеснули: – Он сказал, где спрятал императрицу?

– В потустороннем лицее.

– Ах, разумеется, мне следовало догадаться, – Ягина задумчиво потерла мочку уха. – Из дворца он прошел по древнему подвалу в лицей, спрятал там государыню, но, вложив всю силу в те самые охранные заклинания, о которых говорил нам, вернулся за кровью. Второй раз в подвал он пройти не смог – или ему не дал цепешский шпион – тогда он отправился сюда, к живой заставе. И тут-то его, ослабленного голодом, перехватили медведи... И что же, вы правда собираетесь вызволять его? Станете рисковать жизнью ради кровососа? Я слышала, в прошлом совместном путешествии между вами возникли не самые благожелательные чувства.

– Наши чувства не имеют значения, – возразил Петр. – Граф – человек чести, а значит, не заслуживает столь мучительной жизни и тем более, столь мучительной смерти.

– Да ведь он в вас стрелял! – настаивала Ягина. – Я видела в несессере, там только один пистолет.

– С кем не бывает, – с раздражением отмахнулся Петр. – Всего лишь недоразумение.

– Это недоразумение будет вам обоим многого стоить.

– Не важно, с этим мы разберемся, когда придет время. Нет, нет, мой долг вызволить графа – о том, чтобы оставить его медведям, не может быть и речи.

Ягина улыбнулась – и он только теперь понял, что подначивала она его нарочно.

– Vous est très chevaleresque^[14], Петр Михайлович, – лицо ее озарилось необычайной теплотой. – Право, с каждым часом, проведенным с вами, я убеждаюсь, что не ошиблась.

Петр смутился. Ее к нему ласковость – всего лишь благодарность... или что-то больше?

Ягина уже второй раз одаривала его этим нежным взглядом, и он испытал приступ малодушия – а не дал ли он ей ложную надежду? Вот уже несколько лет, с самого разрыва – с момента, который он заученно описывал словами «был помолвлен, но невеста предпочла другого» – он мало посещал высший свет, да и тогда был предельно осторожен в любезностях, оставаясь вежливым, но и только, не ввязываясь и не позволяя ввязывать себя ни в какой флирт, немедленно пресекая любые двусмысленности и фривольные разговоры. Но сношения с Ягиной казались ему положительно иным делом, платоническим, вроде заботы о Сашке и даже восхищения Кутузовым. Он, конечно, не мог совершенно забыть, что Ягина – дама, не мог игнорировать в ней наличие прекрасных зеленых глаз, белых плеч, обсыпанных веснушками, словно сахарной пудрой, и крошечных, почти прозрачных ушей, обрамленных рыжими волосами, – да и кисточка эта, будь она неладна! – но все это он воспринимал благостно, с братским умилением. И только сейчас он впервые подумал, что Ягина могла истолковать их связь по-иному. И имела полное право: такое близкое общение с девушкой – что они только не преодолели вместе! – накладывает определенные обязательства на мужчину. Но все, что он испытывал к Ягине, была дружба. Самонадеянно было бы предполагать ее интерес, но если все же это правда, не низость ли позволять ей укрепляться в безответном чувстве?

– Ягина Ивановна... – начал он и сразу понял, что не сможет сказать то, что нужно, и так, как подобает, и что голос его стал искусственным, будто даже механическим, на манер расстроенной музыкальной шкатулки. – Позвольте мне говорить откровенно... – Он сцепил и расцепил пальцы. – Вы, чей ум столь ясен и проницателен, разумеется, давно заметили, что ваше общество для меня перестало быть обычным соседством, я нахожу в нем искреннее удовольствие. Но я беспокоюсь, что моя дружеская привязанность могла быть истолкована вами иначе. Я... я умоляю не счесть это охлаждением, напротив, я больше всего опасаюсь потерять ваше доброе расположение – и все же, как честный человек, я должен предостеречь вас от возможного заблуждения...

Ягина слушала его внимательно, не прерывая, но при последнем его замешательстве сжалилась.

– Петя, – сказала она, протягивая ему руку. – Я благодарна за вашу обходительность, но будьте уверены: вам не о чем беспокоиться, вы не интересуете меня в подобном плане. – Она подняла бровь с кисточкой – в шутливой, но не насмешливой манере. – Право, мне даже совестно разочаровывать вас, надеюсь, ваше самолюбие не пострадало.

Петр почувствовал, что краснеет, но внутренне выдохнул с облегчением.

– Нисколько, дорогая Ягина, – он мягко пожал ее пальцы. – Я рад, что все разъяснилось.

Смерив его пытливым взглядом и убедившись, что тема исчерпана, Ягина кивнула.

– Ну коли разъяснилось, то вас не смутит помочь мне.

Повинуясь приглашающему жесту, Петр подставил ей плечо и придержал за талию, помог подняться. С его содействием Ягина сделала два неуверенных, болезненных шага. Остановившись перевести дух, она еще крепче обхватила его сзади за шею.

– Ну а теперь рассказывайте, что с вами.

– О чем вы? – Петр посмотрел с недоумением.

– Я же вижу, что-то тяжелое занимает ваши мысли. Раз уж мы теперь друзья, извольте делиться.

Первым порывом было отговориться, но взгляд Ягины хирургически вытягивал правду. Да и если подумать, кто еще в обоих мирах знает их с Сашкой так близко? С кем он смог бы поделиться? Осторожно опустив Ягину на край жесткой кровати, он сел рядом, вдохнул резкий лекарственный запах.

– Я открыл вторую шкатулку, – признался он и тут же добавил: – Это было необходимо.

Ягина посмотрела без осуждения.

– Вы снова встретили государыню?

– И узнал правду о Сашке, о ее настоящей матери.

– И что там? Ну же, не тяните!

– Вам что-то говорит имя Фаины, царской адъютантки?

– Неужели... – начала Ягина в изумлении. И тут же хмыкнула: – А впрочем, узнаю характер. Во дворце шептались, что именно Фаина Назаровна Оболотская повредила главнокомандующей ногу – до их столкновения мать едва хромала.

Петру не терпелось узнать побольше.

– Кажется, с вашей матерью они были знакомы и прежде?

– Они вместе учились в кадетском корпусе. После выпуска Оболотская вернулась служить при Болотном дворе и скоро вошла в доверие Василисы, способствовала ее дружеской переписке с Иверией. Что же до матери – она отправилась в Мертвое царство, быстро дослужилась до личной адъютантки Кощея. После свадьбы Василиса намеревалась взять Оболотскую с собой, но ей запретили – Кощею хотелось как можно скорее прервать все сношения с Лесным двором. Некоторое время Оболотская служила Иверии, говорили, что она продолжает доставлять письма подруг тайными путями, но спустя несколько лет исчезла. О дальнейшей ее судьбе я ничего не знаю – кроме того, что мать однажды вернулась с пробитой ногой и с тех пор не расстается с тростью. – Она поглядела на Петра: – Вы что же, были там, когда это случилось?

Петр передал, что видел, утаив, правда, то, как сидел с Иверией в беседке. Выслушав его, Ягина некоторое время молчала.

– Оболотские – из старых фамилий, – задумчиво проговорила она. – Кажется, всем наследством сейчас управляет престарелая бабка – мать Фаины.

Петр, впервые столкнувшись с мыслью, что у Сашки могут быть другие родственники, почувствовал, как внутри отчего-то заскреблась досада.

– Бабка, которая отреклась от своей дочери, когда та полюбила живого, – мрачно напомнил он.

– Бабка, у которой после войны не осталось других наследников, кроме, кажется, неугодной Наины, – с намеком вставила Ягина.

– Какая разница? – воскликнул Петр. – На кой сдалась ей бабка в потустороннем мире?

Ягина посмотрела на него, потирая мочку уха, и спросила странное:

– Саше уже есть восемнадцать?

Отчего-то простой вопрос отозвался нехорошим предчувствием, Петр насторожился.

– Исполнится на днях.

– Значит, в ней до сих пор течет смешанная кровь, но это ненадолго: жить на два мира может лишь наша семья. Для Саши это невозможно, в день восемнадцатилетия ей предстоит выбрать.

Петр нахмурился.

– Выбрать... что? – спросил он не слишком проницательно.

– Вернуться в Живую Россию или остаться.

– Остаться?! – Петр рассмеялся бы от подобной мысли, если бы сердце от нее не перевернулось. – Что за вздор! Отчего бы ей здесь остаться? Она живая! Ее место дома! То есть... не дома, но...

Не в силах сидеть, Петр принялся ходить по комнате. Ягина следила за ним пытливым взглядом.

– Вы совершенно правы, Петя, вам гораздо лучше знать, где ее место.

Петр застыл посреди шага. Ее шпилька – несправедливая! – возмутила. В праведном гневе он обернулся.

– Это... это совершенно другое! – возразил он. Но совесть уже зудела: другое?.. – Ну... ну допустим, – принялся рассуждать он. – Допустим, у нее здесь... бабка. Но что до службы? Что до места, которого я добился ради нее в полку Александрова? Разве не в этом ее мечта? Неужели она все бросит... ради чего? Ради мира, в котором она чужая? Ради наследства? Ради... – он ужаснулся собственной мысли, – Константина?..

Ягина отвела взгляд.

– Вы думаете, Саша из тех, кто отказался бы от мечты ради мужчины?

Петр поискал в душе ответ.

– Не знаю, я уже ничего не знаю, – признался он, опускаясь в растерянности на кровать подле Ягины. – Я не помню, чтобы Сашка думала или говорила об этом, хотя и слепой заметил бы ее чистое, искреннее чувство, но ведь... это несбыточно! Константин женат! И на ком! С императрицами не разводятся! Она ведь не забыла? И Константин – он ведь не забыл?

Ягина поджала губы.

– Даже если они забыли, я уверена, найдутся те, кто напомнит. А значит, вам не о чем беспокоиться. Что же касается выбора – просто скройте от Саши то, что узнали, и она сделается живой, даже не подозревая, что стояла на развилке.

Утаить правду? Сделать выбор за нее? Будет это благом – или предательством? Мысли заметались, Петр будто снова оказался на распутье у придорожного камня: направо пойдешь – женатым будешь, налево пойдешь – голову потеряешь...

– Я знаю одно, – решительно сказал он, – причастность вашей матери я точно скрою: не ровен час, Сашка вобьет себе в голову мысль о мести.

– В этом вы, пожалуй, правы, – торопливо согласилась Ягина. Посидев еще немного, она болезненно поморщилась: – Ах, я не Коко и не склонна брать на себя грехи родителя, и все же то, что именно моя мать оставила Сашу сиротой...

– Бросьте, Ягина, – Петр утешительно взял ее руку, – вы невиновны. У вашей матери – простите за откровенность – черная душа, у вас же – светлое сердце. Язык, правда, ядовитый, но это не преступление.

– Вы так хорошо думаете обо мне, оттого что многого не знаете, Петя, – Ягина слабо улыбнулась. – Я ведьма и могла уморить на своем веку сотни. Тысячи. И даже вас я, возможно, веду сейчас в ловушку, а вы и не догадываетесь.

Петр вгляделся, но снова не смог сказать верно – шутит она или говорит серьезно? Расспросить не получилось: прежде чем он открыл рот, Ягина кивнула на часы.

– Вам пора.

Петр рассеянно кивнул и поднялся.

– Спрячьте от меня Лонжеронов пистолет, – сказал он, подхватывая угломер. – И готовьтесь, я скоро приду за вами.

* * *

Прежде чем зайти в кабинет Урсы Кирилловича, Петр глянул на часы: без десяти двенадцать. Самое время. Он шагнул внутрь, освещая путь свечой, и, оставив дверь приоткрытой, направился к столу. Верхний ящик оказался не заперт, так что легко скользнул, стоило потянуть за бронзовую медвежью лапу.

Постойте... а где же фляжка?

Петр перебрал содержимое ящика: старые костяные трубки, писчие перья, ассигнации, туго набитые мешочки – все это не представляло ни малейшего интереса. Растерявшись, он дернул один ящик, второй, третий. Пусто! Едва он успел перейти к другой части стола, как услышал приближающиеся шаги – такие мышиные, что если не ждать, то и не заметишь. Кто бы мог подумать, что кривой шаркальщик способен на подобные фокусы.

Но он незваного гостя ждал, так что услышал. Чего он не ждал, так это того, что Тихон из мыши обратится быстроногой ланью. Вот мягкая поступь шуршала за дверью, а вот в затылок Петру что-то орлино клюнуло. Комната вспыхнула и потемнела.

Очнулся он, когда его уже тянули за ноги к комнате с запертым Лонжероном. Голова горела, в глазах плыли разноцветные круги, а главное – он не мог пошевелить и пальцем. И все же одно он видел ясно: как раскачивается, привязанная к поясу Тихона длинным шнурком, плоская мельхиоровая фляжка.

– ...говорил же я, говорил, – бубнил старик, обивая Петровым затылком каждый порожек, – неспроста кровосос пожалел, спелись они, это ж ясно... Тоже мне, учитель, рожа наглая, глаза блудливые, и пахнет ведьмой... и Лизка с ними заодно, мерзавка хвостатая, все расскажу хозяину – пусть шкуру сдерет, барышне на воротник пустит...

Так под угрюмое бормотание Тихон дотащил его до комнаты-ловушки и бросил перед порогом. Загремела связка с ключами. Пока он возился, Петр напрягал мышцы, старался вернуть владение телом, но оно валялось, словно тряпка, и не слушалось приказов. Вскоре тяжелая дверь скрипнула, и на Петра дохнуло густым, настоявшимся кроваво-гнилым смрадом.

Кряхтя, Тихон подхватил его за подмышки и потянул внутрь. Ну же! Ну же! Петр сжался, умоляя повиноваться хоть руки, хоть ноги. Время! Ему нужно немного времени! Единственным, чего он добился, было небольшое движение пяткой. Ах, да хоть бы и пяткой! Петр приспустил ботинок Птичкина – великоватый, тот легко снялся – и зацепился за порог. Почувствовав, что тело застряло, Тихон дернул. Еще и еще раз, а убедившись, что дело не идет, отправился проверить. Подошел, нагнулся.

Громоподобный медвежий рык, вдруг раздавшийся сверху, был такой мощи, что сотряслись стены. Тихон замер, пораженный.

– Кирила Потапыч! – ахнул он и торопливо склонился.

Этого мгновения Петру и недоставало. Пальцы его ожили. Он с усилием потянулся, ухватил свисающую с пояса Тихона фляжку – и ударил в злобную рожу. Получилось не сильно, это больше удивило, но выторговало время – как раз чтобы сунуть едва слушающую руку за пазуху и выдернуть заветный угломер. А там – полоснуть острой стороной линейки по шее.

Кровь щедро хлестнула из раны. Тихон замычал, покачнулся. Попробовал ударить в ответ, но азарт уже бросился Петру по венам, пробуждая от спячки. Он вскочил, схватил Тихона сзади за ворот и втолкнул вместо себя в комнату. Дернул с торжеством рычаг и выскочил наружу.

Истошный крик за дверью скоропостижно оборвался, заглушился влажным хрустом, словно там прихлопнули огромного таракана. Петр подождал и осторожно заглянул внутрь. Над трупом сгорбилась белая тощая фигура. Лонжерон обернулся, глаза его в темноте вспыхнули красным.

Стоило переступить порог, как он оказался рядом, железно сдавил горло. Петр не растерялся: поспешно сунул в свирепое лицо фляжку.

Лонжерон фыркнул, разжал пальцы. Захлебываясь, принялся пить – и с каждым глотком в полуприкрытых глазах его проступал разум. Вскоре он стал почти прежним – разве что все еще выглядел до крайности изможденным. А еще – словно потерял всякую волю к жизни. Оглядев трупы на полу, он с видом полного отчаяния застонал, упал на колени и закрыл лицо руками.

– Послушайте, Лев Августович, – Петр требовательно ухватил его за костлявый локоть. – Будете потом оплакивать свершенное, слышите? Сейчас не время. Ягина ранена, ее и Лизавету Дмитриевну требуется срочно вывезти отсюда, а там – пробираться к государыне. Мне нужно, чтобы вы обеспечили транспорт. Карету, коляску, что найдете. Мне неважно, как вы уведете ее из конюшни, как запряжете лошадей, что сделаете с охраной, но через пять минут транспорт должен быть у главного входа. Прежде, чем Урса Кириллович вернется с охоты и застанет нас врасплох. – Он дернул Лонжерона, но тот посмотрел мутно, словно в беспамятстве. – Вы поняли меня? Лев Августович, вы услышали?

– Понял, – сказал Лонжерон глухо, опуская руки. – Услышал.

Он нагнулся над Тихоном – сначала Петр подумал, что он снова примется за еду, но нет. Он потянул с мертвеца мокрую от крови одежду.

* * *

Петр бросился к комнате Лизы. На условный стук она открыла – одетая, держа в руках короткий тулупчик и небольшой чемодан. Вместе они побежали к Ягине. Та сидела на кровати, сосредоточенно сжимая несессер. Лиза помогла ей накинуть тулуп и спустить ноги на пол.

Снаружи, где-то вдалеке, залаяли собаки.

– Вернулись, – сдавленно сказала Лиза.

Петр подхватил Ягину, и они заторопились по коридору. Лиза возглавляла побег, заглядывая за повороты и подавая сигналы Петру. Наконец показался выход. Петр побежал быстрее. Как только он ступил на порог, двери распахнулись. Увидев оборотня, он отшатнулся, думая только, как уберечь Ягину. Но оборотень вместо того, чтобы наброситься, захрипел, держась за изувеченную шею, и упал на снег.

Лонжерон, взъерошенный, дикий, в черной от крови рубахе, дернул головой назад, указывая на пару бивших копытами лошадей, запряженных в массивные, заполненные рядами рубленого дерева дровни.

– Не могли найти ничего поудобнее? – не удержался Петр.

Он не ждал, что Лонжерон ответит в его теперешнем состоянии, но услышав хриплое: «Не было времени выписать церемониальную карету из Петербурга», удовлетворенно кивнул.

Сбросив несколько поленьев из середины, Петр уложил туда Ягину. Обернувшись к Лизе, он увидел удивительную сцену: пожертвовав белым кружевным платком, та перевязывала отпечатки собачьих клыков на руке Лонжерона – а тот стоял, не решаясь торопить ее, положительно растроганный заботой. Но стоило ей закончить, как он пришел в себя.

– Садитесь! – рявкнул он, вскакивая на козлы.

Петр подал руку Лизе и вскочил сам. Только он успел ухватиться за край повозки, как Лонжерон зарычал так чудовищно и резко, что лошадки взвились и кинулись со двора, будто внезапно обретя крылья.

На всех парах дровни вылетели из ворот поместья, а со стороны леса на них уже мчались всадники.

– Держи! – послышалось оттуда визгливо. – Держи их, проклятых!

Засвистели пули. С треском они врезались в дрова, разбрызгивая хищные щепки и являя в просветах бешеные морды мощногрудых черных собак и горящие глаза стегаемых всадниками лошадей. Самую же страшную картину представляли чудовищные бурые тени – исполинские медведи, мчавшиеся, словно ожившие пушечные ядра, разъяренные, неотвратимые, сметающие все на пути. Земля гудела под их ногами, будто под залпом картечи. Скоростью они не уступали лошадям, а неуклюжие дровни могли нагнать и того быстрее.

Ягина приподнялась, выискивая что-то в несессере.

– Ягина, умоляю вас, не показывайтесь! – ужаснулся Петр, когда пуля просвистела у нее над головой.

– Петя, умоляю вас, не мешайте! – отозвалась Ягина и достала небольшую стеклянную мензурку. – Лиза, подержите, вот так. – Выудив бумажный пакетик, она аккуратно развернула его, стараясь не растерять темно-серый порошок. – Теперь Лев Августович, постарайтесь вести ровнее. Я попросила ровнее! – вскинулась она, когда дровни подкинуло на сугробе. – Не дергайтесь, здесь вам не кадриль! – Лонжерон только рявкнул что-то нечленораздельное, но она не слушала, методично и с предельным вниманием высыпая содержимое пакета в мензурку. – Петя, мне сейчас нужен огонь. Петя!

Занятый тем, чтобы подкладывать новые бревна, отгораживая от выстрелов Ягину и Лизу, Петр не сразу услышал. Очнувшись от своего имени, он зашарил в несессере.

– Только не смотрите во внутреннем кармане! – предупредила она.

Петр отдернул руку: худшего момента пристрелить Лонжерона нельзя было и представить. Лихорадочно перебрав банки на дне, он нащупал коробочку серных спичек.

Помутневшая жидкость в мензурке не выглядела хоть сколько-то угрожающе, но в Ягине Петр давно не сомневался. Поэтому зажженную спичку подносил к горлышку со всей осторожностью, а опустив огонек внутрь, на всякий случай заслонил лицо локтями. И не зря. Бахнуло так, что уши заложило, а воздух позади наполнился липким, серно-вонючим дымом.

Собаки заскулили, лошади встали на дыбы, тени их потонули в тумане. Несколько прорвавшихся пуль просвистели мимо.

А впереди тем временем показалась снежная поляна с глыбой придорожного камня.

– Прямо! – крикнула, перекрывая рев пришедших в ярость медведей, Ягина. – На заставу нельзя, нас перехватят! Прямо!

Лонжерон зарычал что-то, но дернул удила, как было сказано. Дровни резко повернули, остов скрипнул, правый полоз брякнулся о придорожный камень, взрываясь щепками на надпись: «Прямо поедешь – женатым будешь».

Дорога здесь оказалась колеистой, наполненной густой холодной грязью, которая так и летела в лицо. Туман впереди сгустился, но даже сквозь него Петр различил ровный ледяной блеск реки, а за ним, далеко на холме, шпили огромной усадьбы.

– Как нам перебраться? – крикнул Петр, перекрикивая скрип полозьев.

Ягина не успела ответить: лед захрустел, вспучился, и из-под него выступило что-то острое, сверкающее. Оно принялось подниматься выше и выше. Вот уже Петр различил верхушки штыков, торчащих из кремнёвых ружей, вот показались молодые усатые лица, плечи зеленых мундиров с красными эполетами, тесаки с короткими клинками, заткнутые за пояс. Ряд за рядом из воды выступали грозные солдаты-великаны, в пару человеческих ростов, похожие друг на друга, будто штампованные монеты, и встали плотным забором на пути к дому. Вперед, гордо выпятив грудь, шагнул старый черноусый полковник с золотыми эполетами и трехцветным шарфом на талии.

– Пропустите, щучьи дети! – закричала без всякого почтения, Ягина, задрав голову. – Именем водяного царя – пропустите!

Солдаты продолжили бесстрастно стоять, и только полковник перевел на нее блеклый взгляд.

– Хозяин не принимает, – ответил он, надувая толстые рыбьи губы.

Земля затряслась под копытами и лапами погони, Ягина нервно обернулась.

– Скажите ему, это Ягина! – крикнула она с досадой. – Он передумает!

Услышав это, полковник склонил голову набок.

– Пароль, – буркнул он недобро.

– Ах да, – Ягина на мгновение смутилась, – как же...

Медведи были так близко, что Петр узнал Урсу Кириловича. Тот глядел ровно на него и скалился, будто уже примеряясь к шее.

– Скорее, умоляю!

– Да чтоб вас... – застонала Ягина, вцепляясь в волосы. И вдруг вскричала: – Ma solitude, mon hermitage, mon repos!^[15]

Великаны дрогнули от ее слов. Склонив головы, они опустили штыки и торжественно расступились. Просвет реки между ними заблестел узорчатым ледяным мостом. Стоило им вылететь на другой берег, как охрана снова сомкнулась, поднимая штыки на погоню. Дровни заскользили по хрусткому нетронутому снегу, а позади, мерно стихая, рычали и выли по-медвежьи.

Глава 22

Щучье счастье

Завидев странное здание, Петр задрал голову. Кроме как «хоромы» – откуда-то из древности – подобному трудно было подобрать название. Казалось, причудливый дворец появился здесь по волшебному желанию из всех эпох и стран, поправ владычество времени и пространства. Петр окинул взглядом многоярусные деревянные купола и скатные крыши, широкие прирубы и резные крыльца, а наряду с ними – французские окна, низенькие египетские колонны, китайские мостики, римские статуи, четырехугольные готические башни, и над всем этим гордо возвышался стройный итальянский бельведер с иголкой-флагштоком.

У главного крыльца Лонжерон остановил лошадей. Петр, стараясь унять иголки в затекших коленях, выбрался наружу и подал руку Лизе.

– Что это за место? – спросил он у Ягины.

– Владения Емельяна Ильича, пожалованные ему водяным царем еще в незапамятные времена. – Ягина повернулась к Лонжерону. – Я, право, думала, вы здесь и спрятали ее величество.

Лонжерон нахмурился. Вид у него при этом – светящиеся глаза, размазанная по подбородку кровь – стал весьма свирепый.

– Слишком предан был водяному царю, – сказал он сквозь зубы, – а на его похоронах и вовсе прилюдно обвинил государыню в убийстве. Она ему не доверяла, называла... кажется, печным валенком...

– Лаптем, – поправил Петр, не задумавшись.

– Что?

– Она называла его печным лаптем.

– Откуда вам это известно?

Петр смутился от его пристального взгляда.

– Я... слышал...

Мгновение Лонжерон смотрел в непонимании, но вот лицо его вытянулось от догадки.

– Вы открывали шкатулку с дневниками государыни? Вы были внутри?

Пришлось признаться.

– Дважды.

Потрясенный, Лонжерон опустил взгляд.

– Печной лапоть, валенок, что ж в том? – возразила тем временем Ягина. – Емельян Ильич безобиднее лягушки. А дом его недоступен ни осаде, ни воздействию силы – надежнее места не найти.

Войдя с Петровой помощью на порог, она встала ровнее, расправила плечи.

– Захар? – крикнула она в щель приоткрытой двери. – Заха-а-ар!

В прихожей зашаркали ленивые шаги. На полпути они замерли, выжидая, словно в надежде, что зовущий передумает. Но Ягина была неумолима.

– Захар, открывай! Я не уйду, тем более что я пока и ходить не в силах.

За дверью закряхтели, затоптались. На крыльцо, щурясь от солнца, вышел бледный, мятый и затхловатый, словно только что поднятый из гроба старик. Густые бакенбарды его торчали валежником, толстые сапоги были не чищены, кафтан прорвался под мышкой. Поглядев на Ягину и Петра, он привстал на цыпочки, окидывая взглядом Лизу и Лонжерона, а затем и полуразвалившиеся дровни, и низко поклонился.

– Ну, признал? – обрадовалась Ягина и принялась распоряжаться. – Теперь иди буди хозяина – ставлю свой несессер, он все еще храпит на диване, негодник! А потом отправляйся ставить самовар и топить баню. Мы голодны и грязны, как игоши!

Не выказав удивления приказному тону, Захар немедленно отправился вглубь дома.

– Что-то он сегодня больно покорный, – хмыкнула Ягина. И скомандовала, опираясь на Петра: – Все за ним!

Внутри пряничные хоромы оказались такими же застывшими во времени, разве что запустение чувствовалось сильнее. Доски на полу рассохлись и скрипели, ковры зияли проплешинами, обои пузырились и отставали от стен, потолки по углам туманились паутиной.

В комнате, куда провел их Захар, ощущалось, что когда-то убранство дома было царским; однако время нещадно съело бархатные шторы, погрызло позолоту с картин, покрыло пылью полки, стопки книг, поверхности шкафов, столов и стульев. При более пристальном взгляде выяснялось, что по крайней мере некоторые черты этого упадка рукотворны. Ручки кресел скрывались под ворохами одежды, в тарелках причудливо сохли остатки еды, в почерневших чашках чая плавали дохлые мухи.

Во всем этом беспорядке Петр не сразу разглядел хозяина, только подивился, когда свернутое на диване одеяло внезапно зашевелилось.

– Ягина! – вскричало одеяло. – Вот это неожиданность!

– Да вот, сама приехала и гостей тебе привела, – шутливым тоном отозвалась Ягина, похлопывая Петра по плечу, чтобы он помог ей приблизиться к ожившему пуховому свертку. – Петр Михайлович, князь Волконский, люби и жалуй.

Только теперь, подойдя вплотную, Петр разглядел среди тряпок человека. Он был молодой, но какой-то подвядший, словно кисточка петрушки, забытая на ночь на кухне. Русые локоны слежались, усталые глаза слезились, на пухлой щеке все еще розовел поцелуй пуховой подушки. Лицо казалось простым, почти детским, с одной занимательной чертой: выдающимся округлым подбородком, похожим на небольшую картофелину, сейчас покрытую по меньшей мере трехдневной щетиной.

Петр пожал вытянувшуюся из одеяла белую руку – она оказалась теплой.

– Вы, стало быть, живой? – воскликнул Емельян, и картофелина его дернулась немного вверх, тоже удивляясь. – Ягина, ну и спутников вы выбираете.

Словно в подтверждение этому в комнату вошел Лонжерон. Хозяин при виде его стремительно, будто под действием внезапной физической силы, втянулся обратно в одеяловый кокон. Но следующей на пороге показалась Лиза, и волшебное притяжение заставило Емельяна Ильича едва не выпрыгнуть из укрытия. Выпроставшись по плечи, он побледнел, затем покраснел, а в конце и вовсе выбрался наружу, горделиво демонстрируя нежное, бережно лелеемое тело, закутанное в выцветший персидский халат, одетый наизнанку.

– Я... я не ожидал, признаться, – залепетал он, – Ягина не предупредила... но я рад, так рад...

– Граф Лонжерон, – представила Ягина. – И Лизавета Дмитриевна.

– ...премного, премного счастлив знакомству! – сказал Емельян, осознавая свой неподобающий вид и обильно пунцовея.

Лиза очаровательно улыбнулась. Лицо ее выражало сочувствие – но совсем не обидное, не насмешливое, а такое, которое говорило: «Ну что ж с того, что неподобающий вид, главное, что человек вы, без сомнения, хороший, а все остальное неважно». Видя эту ее доброту, Емельян приобрел выражение самое умильное и, спохватившись, поцеловал ей руку – едва коснулся губами, словно боялся, нечаянно злоупотребив, разбить столь ценную и хрупкую вещицу.

– Ну и дух тут у тебя, Емельян Ильич, – проворчала тем временем Ягина. – Право, любезный друг, это ни на что не похоже. Ты бы хоть окошко отворил.

– Что вы, Ягинушка, окошко, там холод какой, – жалостливо отозвался Емельян. – А я, вы же знаете, падок на простуды... Ох, закройте, закройте! – ужаснулся он, когда Ягина потянулась к створке.

Не обращая внимания на его мольбы, Ягина все же дернула за ручку – ссохшаяся рама скрипнула и поддалась самую малость. Свежий воздух жадно ринулся в комнату, словно только и ждал, когда ему наконец позволят. Хозяин немедленно прыгнул обратно на диван и спрятался в одеяло по самую картофелину.

– Ну вот что, братец, – решительно заявила Ягина. – Мы сейчас помоемся, переоденемся и приведем себя в порядок, а ты пока распоряжайся насчет обеда.

– А дальше? – боязливо спросил Емельян. Вид у него был виноватый и беззащитный словно у ребенка, глядящего на строгую няньку.

Подтверждая это впечатление, Ягина приподняла бровь с кисточкой. Впрочем, губы ее улыбались.

– Вот за едой и решим, что дальше.

* * *

Одежда для Петра нашлась вполне приличная – штаны, рубашка, жилет и сюртук, все чистое, пусть и основательно поеденное молью. После бани он отправился в гостиную, где за столом уже сидела посвежевшая Ягина. Хозяин, побритый, причесанный и даже сменивший халат на бархатный домашний костюм, сидел неподалеку, то и дело вскидывая робкий взгляд на двери, явно ожидая появления Лизы.

Переступив порог, Петр с удивлением огляделся. Гостиная была, очевидно, одной из немногих комнат дома, где еще старались поддерживать порядок. Украшали ее с пристрастием, даже, пожалуй, излишним: с тонконогой этажеркой Людовика XIV соседствовал буфет-богатырь в псевдорусском стиле, с золотыми петушками на дверцах; цвет для стен так и не смогли выбрать, так что одни обили ядовито-синим штофом, а другие обклеили обоями с павлиньим узором; пол же и вовсе застлали не одним, а сразу двумя персидскими коврами, внахлест друг на друга! В самом же центре комнаты древним гигантом возвышалось еще более выдающееся сооружение – настоящая русская печь, словно прямиком из деревни. Формы ее были грубы и незамысловаты, а кирпичная кладка настолько стара, что пыталась стыдливо прикрыться изразцами, только сочетала их неумело и безвкусно: то имперско-золотые, с белками и орехами, то лазурно-пасторальные, с овечками и пастушками, то янтарно-малахитовые, с хрустальными ящерками; на трубе же и вовсе налепили белоснежного гипсового амура – правда личико его от копоти потемнело, делая фигурку более похожей на блаженно улыбающегося пернатого черта.

Подивившись обстановке, Петр занял место за столом – и тут же ощутил голодное беспокойство в желудке. Когда он ел в последний раз? Кажется, еще дома? Петербургский зефир сейчас вспоминался с тоскливой сентиментальностью. С тем большим огорчением воспринималось полное отсутствие угощений: стол пустовал – не было даже самовара! – однако хозяина, по всей видимости, это нисколько не смущало.

– Ну рассказывай, как ты, голубчик, – деловито интересовалась Ягина. – Чем живешь?

– Да все тем же, – вздохнул Емельян. – Сплошные заботы.

– Заботы? – фыркнула Ягина. – У тебя?

– Ну как же, вот крыша в бельведере прохудилась, охрана денег требует, ананасы прошлым летом мошка поела – легко ли?

– И то сказать, сплошной убыток... Здоровье что?

– Ах не спрашивай, все не ладно, Ягинушка. То спину ломит, то в желудке жмет. А давеча вот ячмень совсем замучил.

– За чем же дело стало? Повели, чтоб прошел, и живи себе припеваючи.

– Ох, да ведь с ним как: с одного глаза прогонишь – на другой перескочит, так никаких велений не напасешься...

– М-да, вижу, Емельян, жизнь у тебя не сахар.

– Не сахар, Ягинушка, не сахар.

– Ну так я справлю тебе лекарство, а ты...

В комнату мягко, едва слышными шагами вошла Лиза. Выглядела она, по своему обыкновению, блистательно, одета и причесана была с искренней и оттого еще более очаровывающей простотой. Емельян, увлеченный сетованиями, сперва и не заметил ее и всполошился, только увидев, как Петр поднимается в приветствии. Мгновенно преобразившись, он тоже подскочил, выпятил грудь и торжественно, с пристрастием, поклонился.

– ...так я говорю, справлю тебе лекарство от ячменя, братец, – продолжала Ягина.

Емельян метнул на нее полный возмущения взгляд.

– Что вы говорите такое, Ягина Ивановна, – сказал он, строго дернув картофелиной на подбородке, – какие еще ячмени, можно ли упоминать такое в приличном обществе, – и взяв Лизу за предложенную руку, бережно подвел к столу. – Присаживайтесь, Лизавета Дмитриевна, вот тут, у печки вам будет удобно...

Ягина только хмыкнула.

– Ну а развлекаешься чем? – спросила она, когда все снова расселись. – Тишина у тебя, только тараканов за обоями и слышно. Неужто ничего нового не навелел из музыки али из танцев?

– Как же, как же, – оживился хозяин. – Захар! Заха-а-ар! Неси нам, что из последнего навелели! Вот увидишь, Ягинушка, и даже ты удивишься... Захар, ну где ты, проклятый?..

Послышались гулкие шаги, и все обернулись. Вместо Захара в дверях обнаружился хмурый Лонжерон. При виде его Емельян сжался, вдавливая голову в шею. Картофелина его дрогнула и скрылась в воротнике, словно именно ее, свое главное сокровище, он больше всего старался спрятать от кровожадного вурдалака.

Петр же не мог сдержать улыбки. Выданная одежда была графу возмутительно не по размеру, а главное, не по характеру. Легкомысленный лимонный сюртук с позолоченными пуговицами и кричаще-алым платком в кармане совершенно не шел к мрачному выражению лица и насупленному взгляду. Петру в глаза он смотреть избегал, по-видимому, стыдясь своей недавней малодушной просьбы о смерти.

Протиснувшись мимо него без всякого почтения или страха, Захар внес в комнату расписные гусли, но играть не стал. Положил на банкетку и отправился вон.

Дождавшись, чтобы Лонжерон, игнорируя компанию за столом, прошел к окну и встал, подпирая плечом колонну, Емельян приблизился к гуслям. Стоило ему тронуть пальцем струны – и мелодия полилась. Сама, без музыканта. Играло весело, то про березку во поле, то про калинку, а в финале вдруг развернулось третьим Бранденбургским концертом Баха.

Глядя на это представление, Ягина поджала губы. Сильно хромая, она подошла ближе, разглядывая игрушку, постучала по деревяшке, прищурилась на струны.

– Ну как, нравится? – горделиво спросил хозяин.

– Впечатляет, – нехотя признала Ягина. – И все же волшебство – это дело, знаешь ли, братец, – она вздернула кисточку, – временное. Вот если бы подкрепить такое механизмом...

– Ах, временное? – Емельян подбоченился. – Посмотрим, что ты скажешь на мои угощения.

Петр с удивлением оглядел стол – положительно пустой. Неужели обещанные яства тоже явятся из гуслей?

Нет, гусли к трапезе оказались непричастны. Даже не глянув на них, Емельян подошел к столу с перекинутой через локоть расшитой скатертью. Поглядывая на всех с хитрецой, он ловким движением вскинул цветастое полотно и накрыл им столешницу. И тут же откуда ни возьмись одно за другим на столе появились блюда: гусь в яблоках, пироги, паштеты, различные сыры, хлеб, соленья, бутылки вина, десерты и даже царский самовар. Едва очутившись на скатерти, он принялся дымить. Запахло иван-чаем.

Петр, хоть и повидал чудес, а все же изумленно хмыкнул.

– Вот это волшебство! – Лиза захлопала в ладоши.

Емельян отодвинул стулья для нее и Ягины.

– Пора за стол! – объявил он с широкой улыбкой.

Петр не возражал – но взяться за вилку не успел.

– Волконский, – негромко окликнул его Лонжерон, – мне нужно говорить с вами.

Внутренне собираясь, Петр поднялся. Встал у окна, где Лонжерон уже ждал его, сложив руки за спину и выглядывая во двор в щель между бархатными шторами.

– Где пистолет? – спросил он все так же негромко, стараясь не тревожить девушек.

Петр указал взглядом на пристроенный у дивана несессер. Лонжерон прищурился и кивнул.

– Постарайтесь не приближаться к нему, пока я не провожу вас до государыни.

Петр вспомнил всепоглощающую, непреодолимую силу, что орудовала его рукой там, в комнате-ловушке Урсы Кириловича, – противиться ей было невозможно.

– Я не смогу выстрелить в воздух? А выкинуть пистолет? Уничтожить?

Лонжерон мотнул головой.

– Нет. Теперь выбора нет. Совсем скоро вы меня убьете.

Что за вздор! Петр почувствовал, что все сильнее злится: бессилие раздражало.

– Послушайте, граф, это... это глупо, – сказал он. – Я не хочу этого делать!

– Посмотрите на ваше запястье.

Петр не стал смотреть. Он и так знал, что дуэльный знак потемнел и раздался в стороны. Стоило надавить на него, и в пальцы стреляло болью.

– Чем дольше вы тянете, тем сильнее проявится заклятие, – пояснил Лонжерон. – Рискуете остаться без руки – или хуже.

– Но должно же быть что-то... мазь, лекарство, волшебный механизм – спросим у Ягины...

Лонжерон глянул ему в глаза каким-то странным, незнакомым взглядом – и вдруг положил руку на плечо. Петр опешил от дружеского жеста.

– Это вы послушайте, Волконский. Незачем и говорить об этом – что должно случиться, то случится. Главное, дайте мне время привести вас к государыне. Раз шкатулки пустили вас, значит, вы и вправду сможете пробудить ее, я теперь уверен. Так вот, я все сделаю, чтобы вы добрались к ней целым и невредимым, я раздеру за вас горло любому, но доставлю к ней в сохранности. Только... позвольте мне убедиться, что она больше не беззащитна, что очнулась, что снова полна силы, а дальше... так будет даже лучше.

Слушая подобную речь, Петр внутренне горел и возмущался – он не нуждался ни в няньке, ни в охране, он не ребенок, чтобы его «доставляли», и не дама, чтобы за него «драли горло любому», но увидев слезы, стоявшие в глазах Лонжерона, слезы, которые он явно старался не пролить, застыв и не мигая, он осекся.

– Я понял вас, граф.

– Вот и договорились. А теперь ступайте к столу, таким ароматам даже мне нелегко сопротивляться.

Стоило окинуть взглядом пир, – как тревоги и правда отступили. Глаза разбежались, желудок подпрыгивал в нетерпении, и Петр, усевшись подле Лизы, принялся за еду – разве что украдкой высыпав на тарелку остатки соли. Вкусно оказалось так, что слезы выступили от блаженства, и вот ведь удивительно: стоило взять кусок того или иного блюда на тарелку, как на его месте немедленно возникало такое же.

Остальные наслаждались не меньше: Ягина наливала себе чашку за чашкой, запивая голландский сыр и буженину, Лиза то и дело отрезала от огромной запеченной курицы хрусткие крылышки. Даже Лонжерон не удержался: приблизился к столу, втянул ноздрями соблазнительный запах и взял пирожок с края блюда.

И только тарелка хозяина оставалась пустой – сам же он с умилением смотрел на увлекшихся гостей.

– Послушай, Емельян Ильич, – сказала ему, утолив первый голод, Ягина. – Мы и в самом деле неспроста пришли к тебе. Нам... в общем, нам нужно одно твое веленье, – она как-то по-особенному выделила последнее слово.

Емельян слегка сжался, будто даже уши прижались к голове, как у собаки.

– Веленье? – переспросил он. – Зачем же?

– Что это за веления? – спросила Лиза. – Звучит невероятно интересно.

Емельян залился краской.

– Я как-то поймал в проруби щуку, а это, представьте себе, оказался морской царь. Просил отпустить, обещал выполнять желания – я и согласился. Раз его вызвал, второй, третий, вот он однажды устал отвлекаться от государственных дел и сказал: дам тебе сотню велений, пользоваться сможешь даже и после моей смерти.

– Слышал, Петя? – вставила насмешливо Ягина. – Вы с Сашей за спасение наследника престола разве что по ордену получили, а могли бы жить припеваючи.

Петр хмыкнул, не отрываясь от пирога с лисичками. В обычное время он обходил грибы стороной, но сейчас казалось, он в жизни не ел ничего вкуснее.

– Что же вы пожелали? – поинтересовалась Лиза, подцепляя вилкой новое куриное крылышко и укладывая к горстке косточек на тарелке.

Емельян покряхтел, прочищая горло.

– Хм... Первым делом я повелел справить себе новый транспорт, а также обеспечил помощь в работе...

Его речь прервал громкий хохот: Ягина едва не подавилась чаем, услышав рассказ.

– Это ты про печь, которая тебя по деревне катала, и топор, который сам дрова рубил и в дровни укладывал? – Все еще посмеиваясь, он снова потянулась к самовару. – Эх, голубчик, да ежели бы я тебе тогда не повстречалась, если бы не надоумила в Потустороннюю Россию перебраться да дом с охраной завести – где бы ты был?

– Все правда, Ягинушка, – покорно закивал Емельян, – повезло мне тогда.

Допив чай залпом, Ягина брякнула чашкой о блюдце.

– Ну вот и отплати же мне, наконец, добром. А заодно пожертвуй хоть одно веленье на полезное дело.

– Да чего ж ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты повелел нам перебраться в Потусторонний лицей – это совершенно неотложно.

– Неотложно? – жалостливо воскликнул Емельян. – Ах, да разве вы не хотите задержаться? – Он помахал торопливыми движениями в сторону стола: – Караси, мороженое, ананасы – скатерть может сделать все, что хотите!

– Не в ананасах дело, голубчик. В лицее, видишь ли, спрятана императрица, и если мы не доберемся туда вовремя, если не пробудим ее к кощеевой атаке...

– А на мой вкус, пусть и дальше спит! – визгливо прервал ее Емельян, подрагивая подбородочной картофелиной. Повернувшись к Лизе, он примирительно прижал ладони к груди. – Простите за грубость, Лизавета Дмитриевна, только нет во мне жалости к ледяной деве, ни на каплю.

Лиза посмотрела без осуждения, скорее с любопытством.

– За что же вы так обозлены на государыню?

Емельян всплеснул руками.

– Да ведь Никифор Ершович, хоть и водяной, а какой был человек! Какой царь! Какая мощь, мудрость, доброта! И как любил ее, проклятую, – доверял, учил всему, а что же она?

– Что же она?

– Извела его!

– Извела?

– Уморила! Один день был полный силы, а на другой день увял. И даже это – что ж такого, мало ли, как бывает, да только говорят... – Он склонился, понижая голос, хоть и неясно, от кого он скрывал эту новость – все гости слышали его без препятствий. – Так вот, осведомленные люди говорят, что в ночь его смерти эта женщина, – он неприязненно выделил «эта женщина», – прогнала всех, заперлась с ним одна, а когда вышла – без перчаток, заметьте! – он уже испустил последнюю силу.

Петр насилу оторвался от еды. Хотелось возразить, встать на защиту: Иверия? Хладнокровно убила отца Егора? Вздор! Нелепые выдумки.

Он уже открыл рот, как вдруг в голове вспыхнуло решительное: «Сердцем трон не удержишь...»

А после пришло и другое воспоминание – о первой встрече, когда он пришел к Иверии с письмом от Кутузова. «А чего мне стоила моя победа? Вы, князь, себе и представить не можете, какой грех я взяла на душу, как мне пришлось пожертвовать родной кровью...» Каждая деталь того вечера в личных покоях императрицы помнилась в красках – и усталый взгляд Иверии, и глубокая морщина меж бровями, и, черт возьми, голубые отсветы пламени на оголенных ключицах – а вот эта фраза забылась и вернулась только сейчас. Неужели она значила то, о чем говорит Емельян? Нет, нет, в это нельзя было поверить! Разве смогла бы Иверия после такого смотреть в глаза Егору? Трон троном, да ведь это наихудшее предательство, на такое она и ради короны не пошла бы.

Не пошла бы?..

Пока он собирал мысли, в разговор за него вступил Лонжерон.

– Все ложь, – бросил он, впрочем, тоже без особого рвения: слишком был занят неопустошаемой тарелкой лукового супа. – Водяной передал силу по доброй воле, а все слухи об убийстве... – он поморщился, вспоминая нужные слова, – n’est que mesonge^[16].

– А по мне так тут и думать нечего, – горделиво возразил Емельян, не выказывая пред ним прежнего страха. – Слишком удачно для нее сложилось – все ведь ей досталось. И лишняя сила, и водяная армия, и – по малолетию наследника – само водяное царство. Брата извела, племянника-сироту к рукам прибрала, а там уже не царицей лесной, а целой императрицей сделалась. Разве не удобно?

Некоторое время за столом все молчали – только ритмично звякали вилки.

– Что тебе одно веление? – продолжала уговаривать Ягина.

– Ну коли планы у меня на него уже имеются?

– На каждое из сотни? – усмехнулась Ягина. – Сколько их у тебя осталось? Вижу, что без дела они у тебя не лежали – на скатерти да гусли пошли, на безделушки... Одно-то можешь отдать на важное дело?

– Да какие же это безделушки! – отозвался Емельян, восторженно складывая белые пухлые ладони в перекрест на груди. – Постой же, я покажу вам. У меня и сапоги есть летающие, и статуи говорящие, и палка имеется волшебная, которая может всю зиму в парке весной обернуть... Ах, забыл, в кладовке еще ведь кукла – так поет, что заслушаешься! Заха-а-ар!

– Погоди ты с куклой, – отмахнулась Ягина. – Я же серьезно тебе говорю...

– А я вот совсем не против была бы посмотреть и на статуи, и на куклу, – вставила вдруг Лиза, поглядывая на Емельяна из-под ресниц. – Если б только я могла погостить подольше и попробовать, на что еще способна ваша скатерть... и ваши гусли...

– Так останьтесь, Лизавета Дмитриевна, – взмолился Емельян, – сделайте милость, останьтесь!

– Но ведь я все еще на службе ее величества, – мягко сказала Лиза. – Вот если бы бессмысленная война поскорее закончилась, я могла бы вернуться – и остаться от души. Мы все могли бы, не так ли? – она невинно обернулась на Ягину.

Емельян Ильич посмотрел на нее с совершенной завороженностью.

– Разумеется, разумеется! – закивал он и придвинул к ней тарелку с зефиром. – Угощайтесь, Лизавета Дмитриевна, вы только угощайтесь...

– Ну вот и ладно, – заключила торжественно Ягина. – Отправляйся, Емельян Ильич, за велением, а пока что прикажи-ка Захару подать еще чаю.

Емельян вздохнул. Взглянув влюбленно на Лизу, а после тоскливо на Ягину, он побрел прочь из гостиной.

– Ну? Что я говорила? – хмыкнула Ягина, когда за ним закрылась дверь. – Через несколько минут мы уже будем, где надо. А пока, – она потянулась, – можно выпить еще чашечку. И где там зефир? – она придвинула вазочку. – Петя, глянь, твой ведь это, точь-в-точь петербуржский. Эх, и вправду скатерть мастерица...

Наполнив блюдце сладостями, она взяла за руку Лизу и потянула к дивану.

– А вы лисица, Лизавета Дмитриевна, – ухмыльнулась она, усаживаясь рядом на подушки и протягивая угощение. – Не зря ее величество взяла вас на службу.

– Ах, будет вам, Ягина, – отвечала Лиза со смущенной улыбкой.

– «Если бы вся эта глупая война поскорее закончилась», – весьма ловко изобразила ее Ягина, – «...я могла бы вернуться»... У вас определенно талант!

– Мои таланты меркнут в сравнении с вашими, Ягина, – отозвалась Лиза. – Что это было за колдовство, там, во время погони?

– Какое же это колдовство! – возразила Ягина, и Петр впервые увидел, как она краснеет. – Всего лишь химия, на подобное способные даже живые... Вы, Лиза, уже пробовали вон те карамельные конфекты? – Она обернулась на Лонжерона, протянула и ему блюдце: – Попробуйте, граф.

Лонжерон поднял голову, словно опоминаясь от дум. Глаза его потеплели, когда он склонился, вдыхая запах. И вопреки характеру голода с видимым удовольствием положил лакомство в рот.

– Как в детстве, – сказал он, катая карамель, сухо отстукивая ею о зубы. – В канун Нового года мы вместе с Жюли всегда получали по мешочку таких же. И бежали к мосту Искусств – бросить в Сену монетку, загадать желание...

– Чего вы тогда желали? – спросила Лиза, укладывая голову на подушку.

Лонжерон мечтательно поднял брови.

– Тогда – увидеть фейерверк над Лувром.

– Чего бы вы пожелали сейчас? – спросила Лиза тише.

Лонжерон прикрыл глаза и улыбнулся.

Все это – их неспешный разговор, пыхтение самовара, тиканье часов, раскрасневшиеся щеки Лизы, блестящие глаза Ягины, смягчившееся от теплоты выражение Лонжерона – казалось уютным, едва ли не семейным. Петр попробовал было дозваться до Сашки, чтобы поделиться этим удивительным спокойствием, но мысль о сестре ускользала, словно рыбка, которую он пытался поймать голыми руками. Бросив затею, он откинулся на стуле и просто любовался. Вот это жизнь, вот так бы вечность! Послеобеденная сонливость доброй нянькой мурлыкала в уши, заботливо прикрывала веки. Отчаянно хотелось вытянуть ноги.

Зацепившись взглядом за узор на скатерти – нежный ландыш в сочных листьях – он вспомнил шляпку с разноцветными лентами, ласковый смех и мечты о любви. И вдруг со всей ясностью представил, как эта шляпка была бы рядом навечно, лежала бы на диванчике в гостиной, как в вазе всегда стоял бы пучок ландышей, а в легких бы распускался малиновый запах...

Сколько прошло времени – невозможно было сказать, да и не хотелось. Странная назойливая мысль в самом затылке все копошилась, мешала полностью отдаться лени, и Петр как мог отгонял ее подальше. Что-то там было, что-то важное, что Петр никак не мог вспомнить – подумаешь! Куда лучше смотреть, как хихикают Лиза и Ягина или как Лонжерон ласково улыбается своим мыслям и едва заметно шевелит губами.

Петр напряг слух, пытаясь разобрать, что он шепчет.

– Дома сейчас готовятся к празднику, – бормотал он, – уличные фонари обвиты еловыми ветвями... в витринах магазинов мерцают свечи... на прилавках пирамиды из марсельских апельсинов и петербуржского зефира...

Петербуржского зефира? В Париже? Что за вздор?.. Петр мысленно усмехнулся, а после встрепенулся. Мысли в голову и в самом деле лезли самые что ни есть глупые, будто чужие.

Да что это с ними со всеми? Что с ним самим? Отчего руки и ноги кисельно упали на кресло, отчего противятся движению?

С огромным усилием он поднялся. Шатко переставил ноги.

– Ягина, – сказал он, подходя ближе, – Ягина, нам пора.

– Ах, Петя... – она мечтательно улыбнулась, отправляя в рот зефирное облачко. – Что ты, куда нам? Разве нельзя после всех мытарств отдохнуть? Перевести дух? Ты расстраиваешься по пустякам.

– По пустякам?! – язык казался слишком толстым, неповоротливым, будто приметанным к гортани. – Но импреца... импертри... Иверия! Что с ней?

– А что с ней будет? Ну поспит еще немного...

Петр встряхнул головой.

– А Кощей? А битва? Лесная империя?

Все мускулы дрожали от напряжения, к шее бросился жар.

– Ну чего ты, – Ягина ласково погладила его по плечу. – Посиди, голубчик, выпей еще чаю. Съешь вот зефиру, – она откусила и протянула ему остатки, – право, тебе сделается лучше.

В отчаянии Петр обернулся в Лизе.

– Лизавета Дмитриевна!

Не сразу добившись ответа, он вгляделся в посветлевшее от приятного воспоминания лицо.

– Рыженький... – сказала она, улыбаясь. – Вы помните, какой он был рыженький мальчик? Милый добрый друг. Как защищал меня... А как страстно рассказывал про ту летательную машину...

– Лиза, милая, – повернулась к ней Ягина, – съешь вот, тебе не помешает...

Лиза послушно откусила зефир и с полным ртом продолжила бормотать: «Рыженький какой, какой добрый, заботливый...» Склоняя голову Ягине на плечо, она прикрыла глаза в теплом воспоминании.

Петр пришел в полное смятение.

– Граф! – рявкнул он на Лонжерона. – Лев Августович!

– ...улицы пахнут жареными каштанами, глинтвейном, апельсиновой коркой, – шептал тот, подняв на Петра зачарованный, блестящий взгляд. – Из салонов гремят вальсы и менуэты, из парфюмерных магазинов пахнет бергамотом, лимонной вербеной, розовым маслом... В кондитерской на углу Сент-Оноре продают пралине в золотой обертке, марципан и шоколадные шишки...

– Какие шишки! – Петр затряс его за плечи. – Очнитесь, граф, какие шишки!

– Шоколадные... – Лонжерон поднялся и ткнул ему в лицо надкусанный зефир. – Съешьте, Волконский, вы сами увидите... вы увидите...

– Съешь, Петя, – вторила ему Ягина. И даже Лиза присоединилась с заботливо-настойчивым «съешьте».

Попятившись к стене, Петр схватился за голову.

– Да вы все помешались!

– Так-то сразу и помешались, – раздалось от двери. Там стоял хозяин дома и добродушно улыбался. В руках он держал серебряный поднос, на котором поблескивала крупная, размером с яблоко, рыжеватая-прозрачная икринка. – В самом деле, Петр Михайлович, съешьте что-нибудь, вам полегчает.

Петр глянул с ненавистью.

– Что вы им подсыпали?

– Ну! Скажете тоже, «подсыпал», – шутливо оскорбился Емельян. – Русское гостеприимство, всего-то. Разве им плохо?

Сзади раздалось животное чавканье. Обернувшись, Петр увидел, как все трое – Лонжерон, Лиза, Ягина – склонились над тарелкой с зефиром и с жадностью заталкивают в рот кусок за куском, а те все не заканчиваются, тут же возникают заново.

– Отчего вы к ним не присоединитесь?

– Благодарю покорно, – процедил Петр, – к вашему гостеприимству у меня с собой была солонка. – Оглянувшись на друзей, он испытал смесь жалости и досады. – Это низко, отпустите их.

– Да ведь я их не держу.

Сражаясь со слабостью, Петр отобрал у Ягины и Лизы тарелку и кинул в угол. Ударил Лонжерона по руке, выбивая кусок зефира. Все трое посмотрели на него растерянно, с обидой. Емельян не препятствовал ему, будто зная: что бы он ни делал, изменить ничего невозможно.

– Зачем вам все это, мучиться, сбегать от оборотней, рисковать жизнью? Ягина еще слаба – не лучше ли остаться? Мой дом неприступен, никому не пробраться через водяное войско. Да и Лизавета Дмитриевна, пристало ли ей разъезжать на дровнях, с этим... – картофельный подбородок с презрением дернулся в сторону Лонжерона. – Право, Петр Михайлович, все к лучшему. Тут ничего и не поделать, смиритесь. Они счастливы!

Счастливы?! Да нет, какое уж тут счастье. Шагнув к столу, Петр ухватился за скатерть, дернул что было мочи. Чашки, блюдца, самовар – все взметнулось... и исчезло. На пол опустилась цветастая расшитая тряпка.

Емельян охнул. Мгновение длилась тишина, а там комната наполнилась горестными стонами.

– Я... это я все виновата... – Лиза уронила лицо на ладони, и плечи ее задрожали от всхлипов. – Ведь он из-за меня... из-за меня пошел в это ужасное место, в проклятую соль...

– Никогда, – простонал Лонжерон, – никогда мне больше не прижать к груди мать и бедную Жюли, не переступить порог родного дома, не стоять в тени виноградников в Тулузе...

– Я ведь их всех, всех... – зашептала, широко раскрыв глаза от ужаса, Ягина. – Всех одним махом, Петя... если бы я только могла, если бы могла расплатиться...

Петр смотрел, и сердце сжималось от сострадания.

– Вот чего стоит ваше счастье. Пьянит – да пробуждаться от него слишком тяжко. Помогите им!

Емельян развел руками.

– Дайте время, пройдет само. Ягина права: волшебство это временное. А еще безвредное, вы зря подозреваете меня в злодействе.

Петр не поддался ласковому тону: друзья не опаивают без спроса.

– Хотите сказать, это веленье вы принесли, чтобы исполнить нашу просьбу и отправить нас к императрице?

Емельян опустил взгляд на икринку на подносе. Губы его поджались, а картофелина на подбородке заволновалась. Все было ясно и без слов. Следовало немедленно убираться из этого сонно-болотного места, места, которое отгородилось от жизни и находило в этом счастье. Жизнь от подобного затворничества никуда не девалась – люди все так же гибли, мерзости совершались, зло уходило безнаказанным. А значит, укрываться тут, за спинами чудесной охраны, было низко. Пора возвращаться.

Петр оглянулся на друзей. Все трое медленно, болезненно приходили в себя: Лиза тихонько стонала, опустив голову на подушку, Ягина дрожащими пальцами терла лицо, позеленевший Лонжерон цеплялся за край стола, явно сражаясь с собственным желудком, возмущенным неподобающей человеческой пищей.

Нет, ждать более нельзя. Сколько они пробыли здесь, в пароксизме больного воображения? А вдруг уже поздно? Вдруг Марья Моровна добралась до Иверии первой? А вдруг Кощей перешел границу?

Петр с усилием бросился вперед и схватил рыжеватый шарик с подноса. Тот оказался влажным, чуть пружинистым, и нестерпимо пах рыбьим жиром.

– Немедленно отнеси нас в потусторонний лицей! – приказал он, сжимая пыльцы.

Ничего не произошло, проклятая икринка лежала на ладони неизменной и даже не думала исполнять его волю.

Воля! Ах да, это же веление!

– Велю отнести нас к императрице!

И это не помогло, с тем же успехом он мог приказать самовару или куску зефира. Злость поднялась горячей, тугой волной, кулак сжался. Да что ж такое!

Емельян смотрел на его усердие с участливым любопытством.

– Боюсь, там другие слова, князь, – произнес он вполне дружелюбно. – Да и по правде сказать, и это не поможет: веление слушается лишь моего голоса, так что сколько бы вы ни приказывали...

– Ну так я раздавлю его! – закричал Петр в приступе бессильного бешенства. Он размахнулся икринкой, намереваясь бросить об пол, под самый ботинок.

К его удивлению, Емельян от этих слов затрясся и задергал подбородком.

– Не губите, князь! – взмолился он, падая на колени. – Одна возможность счастья, последняя надежда, умоляю, не губите!

Не испытывая ни капли жалости, Петр намеревался выполнить задуманное, но его остановил оклик Ягины.

– Постой, Петя, – попросила она хрипло. И обратилась к Емельяну: – Последняя? Неужто и вправду последняя? Неужто ты девяносто девять велений спустил на тряпки да игрушки?

Емельян глянул на нее горестным, виноватым взглядом.

– Да как же ты... – Ягина поморщилась, – как Захар это допустил?

– Помер Захар давно, – сокрушенно признался Емельян. – Долголетие не успел ему пожелать, все откладывал. Тот, – он дернул головой в сторону дверей, – это ведь я ему повелел из могилы встать и мне прислуживать. Вот он и прислуживает – только человеком не сделался, ни речи, ни чувств не имеет. А мне... – он поднял взгляд на Ягину, – знала бы ты, как тошно одному, тоска такая – хоть в печку! – признался он и ударил себя в грудь пухлым белым кулачонком. – Все опостылело, все, – и гусли, и куклы, и скатерть; деревья говорящие так и вовсе вырубил бы, если б топор волшебный нашел в беспорядке.

Ягина тяжело привалилась к диванной подушке.

– И что, нас за это вечность у себя держать собрался?

– Скажешь тоже, вечность! Погостили бы, повеселились, а там и отпустил бы всех... – глаза Емельяна при этом последнем слове забегали.

Ягина тоже заметила.

– Всех? – спросила она тихо.

Емельян густо покраснел.

– Всех, кроме... – не договорив, он принялся кусать большой палец, и взгляд его, стыдливый, словно мышка, вдруг шмыгнул на Лизу.

Ягина с трудом приподняла плечи.

– Да ты что, ты что это задумал? – начала она возмущенно, но Емельян оборотился к Лизе.

– Лизавета Дмитриевна, – заговорил он, подползая к ней на коленях, путаясь в завязках домашнего костюма. – Вы самое чистое, самое доброе существо. Припадаю к вашим ногам и надеюсь, что вы составите мое счастье...

Глаза Лизы раскрылись. Отодвинуться она была не в силах, просто посмотрела на него испуганным взглядом.

Петр едва верил низости этого человека, а когда Емельян потянулся к Лизе рукой, дернулся навстречу, чтобы перехватить бесстыжую ладонь, вот только тело не послушалось. Ноги подвернулись, и он тяжело упал на попавшийся под руку стул. Сзади так же разъяренно – и так же бессильно – зарычал Лонжерон.

На счастье их, помощь и не понадобилась: Ягина, словно фурия, одной силой своей ярости не позволила – отбросила его ладонь.

– А ну не смей! – рявкнула она.

– Да я... я право ничего... – залепетал Емельян.

– Ничего? – жестко прервала Ягина. – Увидел девушку, которая по доброте человечной тебе улыбнулась, тут же опоил ее, да и решил без ее позволения...

– Ты не подумай! – Емельян замахал в ужасе руками, прижал их к груди и перевел слезящиеся глаза на Лизу. – Я ж не зверь какой! Я все честно, Лизавета Дмитриевна, я жениться... Я вот, – он указал на светящуюся икринку, – я повелю, чтобы вы меня полюбили...

Разочарование наполнило взгляд Ягины.

– Подлец, – верхняя губа ее дернулась в брезгливости. – Оскотинился ты, Емеля.

Емельян вскинулся.

– Не зови меня так!

– А как мне еще тебя звать? Емельяном Ильичом? Много чести, дурня такого именем-отчеством потчевать, ни халат персидский, ни волшебные гусли не сделали тебя умнее. Только раньше хоть безобидным дурнем был, а теперь еще и злыдень. – Она подалась ближе, заглядывая ему в лицо. – Ну приворожишь ее, неужели думаешь, тебе будет от этого счастье? Сколько ты радовался каждой новой игрушке? Через сколько забывал о ней и мечтал о новой? Что ты сделаешь, когда она наскучит тебе? Спрячешь в кладовку?

– Что ты говоришь! Она же не кукла!

– Вот именно, – убийственно проговорила Ягина. – Она человек, не игрушка! А у тебя даже не останется велений, чтобы вернуть ей свободу.

Слезы брызнули из глаз Емельяна.

– Но что ж мне делать, – вскричал он. – Коли не могу я больше один, не могу, понимаешь?

– Выходить из клетки твоей волшебной. Идти в люди, говорить с ними, с настоящими. Отправляться ко двору, быть полезным, там и найдешь свое счастье.

– Что ты! – опешил Емельян. – Кто там на меня посмотрит, из потусторонних? Ты думаешь, всякая сразу за меня выйдет?

– Да за что за тебя выходить-то? Вот скажи, за что тебя выбрать? Интерес, может, в тебе есть? Стремление у тебя имеется?

– Жена – вот мое стремление, – пробормотал растерянный Емельян.

– Дурак! Стремление – это путь, направление жизни. А жена – та, которая шла в похожем направлении, да вдруг посмотрела на тебя и решила, что вместе идти будет веселее и сподручнее. Ну а с тобой вместе – куда идти? К чему стремиться? Ты же плевок, застывший на половице.

Емельян поднял руки, чтобы по-детски заткнуть уши.

– Замолчи, Ягина! – закричал он, и в голосе его задребезжали слезы. – Грубая ты, злая, бессердечная! Твои слова – яд!

– Зато правда, – сказала Ягина, удовлетворенно отстраняясь.

Не выдержав более, Емельян разрыдался. Громко, беспомощно, вздрагивая плечами и то и дело вытирая щеки рукавом. Долгое время он никак не мог справиться с чувствами, выплакивая Ягинину правду.

Наконец он остановился. Высморкался в платок, промокнул ресницы.

– И что мне теперь делать? – спросил он тихо, сквозь горестное икание.

Ягина сложила руки на груди.

– Ну уж ты сам решай, – сказала она беспощадно. – Водяной царь покойный не нам, а тебе оставил свое наследство.

Услышав эти слова, Емельян совсем сник. В последний раз всхлипнув, он повесил голову и затих. Долгое время сидел не шелохнувшись. Петр напряженно вглядывался в сгорбленную фигуру, в теребящие завязки белые пальцы, в собирающиеся на краю картофелины новые слезы – и ждал его решения.

Ждать пришлось, кажется, вечность. И чем дольше Петр ждал, тем сильнее росла в груди тревога. А если все напрасно? Если Ягина ошиблась? Если злое намерение Емельяна пересилит, и он вот-вот повелит Лизе полюбить его навечно?!

Страх придал сил, Петр сжал кулаки, намереваясь подняться и воздействовать грубостью, но было поздно. В глухой, кисельной тишине комнаты раздалось осипшее:

– По щучьему велению... по моему хотению...

Глава 23

Лицейские фанты

– Ты же понимаешь, что нам тут не перебраться? – спросил Вильгельм, задирая голову и глядя на плотные колья забора и поблескивающие в лунном свете дула пушек.

Егор понимал, так что в ответ молчал. Да и зубы стучали от холода, открывать рот лишний раз не хотелось.

Найти от заставы дорогу к медвежьему поместью оказалось нелегко: пришлось основательно поплутать по ночному лесу, провалиться в сугроб и едва не попасться егерям-оборотням, обходившим с собаками чащу. Выйдя наконец к придорожному камню, они поежились от медвежьих следов и темнеющих вокруг талых луж крови и отправились в нужную сторону. На пути им никто не встретился, разве что однажды Катерина испуганно прошептала: «Живой!», и они, спрятавшись за деревья, и в самом деле увидели, как мимо по снегу шагает странный, по-воробьиному нахохлившийся молодой человек в черном фраке, бормоча себе под нос: «Разбойники, подумаешь, разбойники... если девушка в беде, помочь дело чести...» Вместе они проводили его взглядами. На вопрос Егора, откуда у нее такое чутье на живых, Катерина призналась: «Я с ними в детстве много играла...»

В остальном же подойти к охранному частоколу получилось незамеченными. Вильгельм – ввиду самых высоких сапог и самых длинных ног – вызвался обойти поместье кругом, через сугробы. Скоро он вернулся и сообщил о небольшой задней двери. Впятером они радостно бросились к его находке, однако – никакого везения! – дверь оказалась наглухо заперта изнутри и не поддавалась. И вот теперь они стояли по пояс в снегу, усталые и промерзшие, перед огромным, в два их роста остроконечным частоколом, и со всей ясностью понимали, что им не перебраться.

Неужто придется сдаваться охране на входе?

Стоило ему подумать о неизбежном в этом случае объяснении с Урсой Кирилловичем, от одного вида которого трепетали колени, как с той стороны двери зашуршали. Отскочить и спрятаться не было времени, дверь дернулась, а они все стояли, пятеро дундуков, и смотрели.

Нет, дундуками оказались все же четверо, потому что, когда дверь открылась, на пороге, лукаво улыбаясь, показался Зяблик.

– Это ты как? – только и смог выдавить Егор, на всякий случай заново оглядывая частокол на предмет дыр или веревок и не находя, разумеется, ни того, ни другого.

Зяблик сверкнул глазами.

– Соловья не сдержать ни путами, ни стенами... – он гордо продемонстрировал связку тонких крючков, – ни хитрыми замками.

– В лицее такое вряд ли бы одобрили, – с сомнением сказала Галина.

Егор шагнул мимо нее в двери.

– Вот и хорошо, что мы больше не в лицее.

Гуськом они просочились на задний двор усадьбы. «Шлюп-шлюп-шлюп», – отзывался талый снег под ногами. Оглядываясь и прислушиваясь, они шмыгнули мимо амбаров, сараев, кузни и конюшен, обогнули заледенелый пруд и замолкший на зиму фонтан, прокрались между дворовыми постройками. Все это время они старались держаться подальше от бесконечных загонов – но собаки все же услышали, подняли тревожный, недобрый лай.

Егор заторопился.

– Скорее, к дому, – кивнул он остальным, но Катерина удержала.

– Живой, – сказала она, как и раньше, в лесу. Все отступили под крышу ближайшего сарая и пригнулись среди старых бочек.

Живой подобрался так бесшумно, что Егор вздрогнул, когда подозрительное фырканье раздалось над самым ухом. Вспыхнула лампа, свет ее прошелся вправо и влево, выискивая жертву.

– Чего разбрехались, проклятые? – бурчал живой недовольно. – Учуяли кого? А? Иван! – крикнул он кому-то в загонах. – Выпускай Аблая, пусть поищет...

– Слушаюсь, Тихон Пантелеич, – густо отозвались оттуда.

Егор обмер. Оборотневых собак не обманешь.

Загремели петли, железно скрипнула створка, раздалась мягкая поступь. Неподалеку задышало большое, тяжелое. Оно втянуло воздух, клацнуло зубами и зарычало. Ближе, ближе...

Не зная, что еще придумать, Егор сунул руки в карманы – вдруг там осталась хотя бы конфекта? – и нащупал... перчатку.

Марусина перчатка!

Стоило огромной черной морде с обвислыми брыльями мелькнуть рядом, как он сунул перчатку прямо в блестящий нос. Псина учуяла знакомый запах, фыркнула – и попятилась.

– Тихон Пантелеич! – раздался озабоченный оклик, сопровождаемый торопливыми шагами. – Тихон Пантелеич!

– Ну чего тебе?

– Охрана докладывает, в лесу нашли следы нового кровососа!

Лампа вздернулась выше.

– Кровососа? – живой закряхтел и обернулся к загонам. – Ах вот оно что, вот чего брешете? Не терпится вам, шельмам? Ладно, ждите, будет сегодня охота. Иван! Забирай Аблая. Готовь собак.

– Слушаюсь, Тихон Пантелеич.

Повинуясь оклику, псина побежала прочь. Свет лампы прощально мазнул по бочкам и окончательно канул в темноту.

Егор сунул перчатку обратно в карман, в облегчении выдохнул.

– Вперед.

Выкарабкавшись из укрытия, они направились к барскому дому, а там встали в тени, подальше от желтых фонарей, и принялись разглядывать тусклые окна.

– И куда теперь? – поинтересовался Зяблик.

– Без Рыжей Бестии нам не справиться, – сказал Вильгельм. – Придется просить ее о помощи.

Егор нахмурился – предательство Маруси все еще гладило против чешуи.

– Она говорила, что моя авантюра чревата катастрофой.

– А я говорила, что твой план – форменное сумасшествие, – вставила Галина, – и ничего, стою здесь с тобой. У тебя есть... – она поджала губы, – умение убеждать.

Другого выбора и правда не оставалось. Егор кивнул.

– Только как понять, где искать ее комнату?

– Второй этаж, – уверенно сказала Галина, – второе окно справа.

– Почем ты знаешь?

Она еще раз окинула дом пытливым взглядом.

– Солнце садится с той стороны, а Маруся рассказывала, как забыла склянку эфира на подоконнике и та взорвалась на рассвете, помнишь? Так, теперь этажи: снизу, я полагаю, живет прислуга, сверху – покои старого князя, значит, ищем на том, что между ними. В этих комнатах уже спят, в последней за стеклом герань – Маруся же от нее чихает, вот и остается: второе справа.

Вот это она ловко! Зяблик восхищенно присвистнул, Вильгельм беззвучно хлопнул в ладоши, даже Катерина одобрительно кивнула.

– Что же, – Егор мысленно примерился к карнизам, – тогда я полез. А вы ждите сигнала.

* * *

Добравшись до нужного окна, Егор осторожно толкнул створку, и та – наконец-то удача! – оказалась незапертой. Чуть поразмыслив, впрочем, Егор засомневался: удача ли? Отчего держать окно зимней ночью открытым? Марусе жарко – или она что-то задумала? А вдруг они опоздали?..

Тихо, насколько возможно, Егор перебрался через подоконник, спрыгнул внутрь, за занавеску, и осмотрелся. Галина не ошиблась: это была комната Маруси. Но и сам Егор не ошибся: под ногами у него обнаружилась спрятанная походная сумка. Только он хотел подать знак остальным, как из коридора послышались голоса, а там дверь распахнулась.

– Ах, оставьте меня все, оставьте! – воскликнула, стремительно врываясь, взволнованная Маруся.

– Как пожелаете, барышня, – вздохнула горничная, входя за ней с подносом, – а только барин гневаться будет.

– Пусть гневается, пусть рычит, пусть хоть вурдалакам меня отдаст, мне дела нет. Не буду сегодня учиться!

– Барышня, миленькая, да ведь хороший, говорят, живой...

– Пусть он хоть сам Руссо, я спать хочу! – прервала Маруся. – Поди прочь и до утра меня не беспокой. Да унеси это все, дуреха, – она кивнула на поднос с чаем, – от одного запаха воротит.

Подхватив со столика фуражку, она злобно метнула ее к занавескам – жесткий козырек клюнул Егора аккурат в коленку. Вспыхнуло – будто от удара копытом, Егор не сдержал страдальческого шипения.

– Грызуны? – нахмурилась горничная. – Снова? Вот уж говорила Тихону... Сейчас позову, пускай ловит проклятых.

Только не это! Все, что Егор сообразил сделать, – осторожно стукнуть кулаком в подоконник: тук, тук-тук-тук, тук.

Маруся застыла.

– Нет-нет, знаешь что, Софья, – залепетала она, становясь на пути горничной, – это... это ветер – ну? Сквозняк, окно не заперла, бывает... Ты... ты ступай, ничего не надо. Пойди скорее... Нет, постой, ты... ты вот что... я озлилась на тебя – и совершенно напрасно, ты прости меня, Софья.

– Маруся Урсовна, матушка...

– Ну ступай, ступай. Ах стой: чай оставь. Вот теперь ступай поскорее.

Раздались торопливые шаги. Беззвучно открылась и закрылась дверь. Звякнула щеколда. Егор испуганно выпустил из легких воздух.

Убедившись, что дверь заперта, Маруся обернулась. Огромными, полными слез глазами она смотрела, как через подоконник в ее комнату проникают Галина, Катерина, Вильгельм и Зяблик. Губы ее дрожали, а взгляд перебегал с одного на другого, и стоило Егору выступить из-за занавески, как она не сдержалась. Плечи ее опустились, голова поникла. Из-под рыжих пружинок, закрывших лицо, раздались жалкие всхлипы.

Если Егор и держал на нее обиду в глубине сердца, то в эту секунду она испарилась.

– Бестия, миленькая! – он неловко обхватил ее руками. Она вжалась ему в плечо.

– Прости меня, Водолоп, прости, – едва различимо сквозь сдерживаемые картавые рыдания заговорила она, вся сотрясаясь.

– Ну брось, брось, – он погладил ее по спине, – я и не держу против тебя ничего, слышишь?

– Я... я ни спать, ни есть не могла. Только сидела и карты раскладывала, а там ничего не сходилось. А потом выпало: медведь со щукой. Ну я и решилась: ночью же к вам отправлюсь, я уже и сумку, видишь, собрала...

– Вижу, – хмыкнул Егор. – Хорошо, что не успела.

Шумно втянув носом воздух, Маруся отстранилась. Обтерев лицо, она снова оглядела гостей. Тепло улыбнулась Вильгельму, чмокнула Галину в щеку, приветственно пожала руку Катерине. Зяблика же она в смятенных чувствах не заметила. А вот он ее – очень. Задрав брови и открыв рот, он молча смотрел на нее и только хлопал раскосыми глазами. Когда же Егор представил его, сбился, покраснел до ушей и, насупившись, даже не подал Марусе руку.

Радость встречи быстро улеглась, и они наперебой пересказали события ночи: ужас охранных заклинаний, находку в подвале и добывание ключа. Слушая об их приключениях, Маруся обкусала от зависти все ногти.

– Что же, значит, отправимся к grand-père? – спросила она, от волнения еще сильнее картавя.

– Отправимся, – сказал Егор. – Я не уйду, пока не узнаю правду.

Маруся закивала.

– Только как бы нам заставить grand-père рассказать о той ночи? Ведь я была у него – он и в самом деле живет в своем прошлом мире, меня называл Анфисой, сестрой своей, которая умерла еще ребенком, все хотел, чтобы я сыграла ему на клавесине...

За дверью зашаркали, а после настойчиво постучали.

– Княжна! – раздался въедливый старческий голос – того самого живого, что едва не обнаружил их у загонов. – Барин совсем осерчал, зовет вас к учителю немедля.

Маруся обернулась на дверь и поморщилась.

– Ну вот что, с учителем этим от меня не отстанут, – шепнула она с досадой. – Я пойду на урок, а вы ждите. Только смотрите, чтобы вас не услышали, носа из комнаты не высовывайте. Папенька скоро отбудет на охоту, тогда и решим, как быть.

Дождавшись, чтобы гости укрылись за занавеской, она накинула на плечи платок и открыла дверь.

– Да иду я, иду, чего раскричался...

Когда дверь затворилась, Егор с облегчением выскользнул из укрытия и плюхнулся в кресло. Тепло камина, ароматы корицы и меда, мягкость подушек – все это заставляло забыть на мгновение любые угрозы, хотелось пить чай и складывать рифмы.

Оглянув комнату, он не сдержал улыбки: забавно, во всей обстановке чувствовалась нежная барышня, но нет-нет, да и проглядывала храбрая лицеистка. Темные лесные узоры на стенах то и дело перекрывались вырванными из книг листками, приколотыми булавками поверх обоев. На туалетном столике среди флакончиков с духами виднелись химические порошки, на письменном столе с откинутой крышкой теснились вперемешку сентиментальные романы в картонных переплетах и последние выпуски «Потустороннего вестника», на кроватном столбике висела индийская шаль, а сверху, зацепившись рукавом, – брошенный в чувствах лицейский сюртук. В углу же, под занавеской, валялась знаменитая фуражка – та самая, что вмещала пуд раков и пять чернокнижий, вся суть и характер Маруси. Егор подобрал ее и устроил на шелковых подушках.

Пройдясь по комнате и с интересом разглядев детали, Егор вернулся к тому, что сейчас притянуло его интерес более другого: к низкому столику у камина. Там красовался чайник в вязаном чехле, а рядом стояли блюдца с угощениями – пышные коврижки, марципановые зверушки, вазочка с вареньем и горка засахаренных вишен. Не удержавшись, он перебрался поближе, уселся на пол, подложив под себя вышитую подушку, и разломал коврижку. Она была еще теплая и пахла корицей.

Галина, отойдя к шкафу, разглядывала корешки книг, Вильгельм перебирал и нюхал флакончики на туалетном столике, Зяблик же улегся на ковер, согнул одну ногу в колене, устроил на ней другую и, достав из кармана большую блестящую монету, принялся подбрасывать ее и ловко пропускать между пальцев.

А где же Катерина?

Егор не сразу заметил ее, усевшуюся на подоконник и глядящую в темноту. Крошечная фигура ее, все еще закутанная в его сюртук, почти сливалась с заоконной ночью. Словно почувствовав его взгляд, она повернулась. В горле стало сухо, Егор сглотнул. Всё не спуская с нее глаз, он поднял половину коврижки, но Катерина с благодарной улыбкой покачала головой.

– Неужто в лицее у вас такая же скукота? – Зяблик зевнул, в очередной раз поймав монету. – Вечерами так молча и сидите?

– Отчего же, – вступился Вильгельм. – Играем.

– Во что?

– В городки или лапту, картами в фараон или на бильярдном столе в пирамиду... да хоть бы и фанты!

– В городки или лапту бесшумно не поиграешь, – протянул Зяблик. – А вот фанты – что за дело?

– Каждый пишет задание или вопрос, а потом вытягивает чужую записку. Что вытянул – исполняешь.

– Пойдет, – оживился Зяблик. – Играем!

Галина отвлеклась от раскрытой книги и взяла со стола лист бумаги.

– Только без мошенничества, – сказала она, орудуя письменным ножиком, чтобы разделить лист на равные части. При этих словах она со значением посмотрела на Егора.

– Тогда и без трансформаций, – фыркнул он, наливая себе чая. В прошлый раз ему выпало перекинуться, так оборачиваться перед друзьями рыбой – одно дело, он не против, а вот стыдливо потом одеваться за ширмой – нет уж, увольте.

Катерина, так и сидевшая на подоконнике, вдруг тихо сказала:

– Я... пожалуй, только посмотрю.

Галина глянула на нее, все еще сжимая пальцами письменный ножик.

– Вот еще, смотреть она будет, – усмехнулся Зяблик. – На скачках, что ли? Нет уж, если срамиться, то всем вместе.

Егор бросил ему предупреждающий взгляд.

– Она может не играть, если не хочет. – И добавил для Катерины: – В первый раз и вправду страшно.

Но Катерина, к его удивлению, спрыгнула с подоконника.

– Нет... он прав, я сыграю.

Разобрав карандаши, все замолчали, потянулись разбиваемые тиканьем часов секунды.

Егор долго думал, вертя в руках полученную бумажку: ничего не лезло в голову. В поисках вдохновения он быстро оглядел друзей. Галина написала мгновенно, не раздумывая, и теперь сидела, опустив записку в лежащую у нее на коленях Марусину фуражку. Вильгельм откинулся на подушки, прикрыв глаза и постукивая карандашом по губам. Зяблик пыхтел, старательно, словно с непривычки, выводя задуманные буквы. Катерина... Катерина сидела, обняв колени, устремив тревожный взгляд в камин, и в ее больших черных глазах плясали пламенные тени. Совсем как тогда, в астрономическом классе – когда они были вдвоем, и она пахла так нежно и вдруг склонилась так близко, мимолетно прижалась губами... Щека загорелась воспоминанием, Егор прижал к ней ладонь, скрывая ото всех свою жгучую тайну.

Встряхнув волосами, он вернулся к пустому листу. Что же написать? Легче всего придумалось бы дурачество, и если Жабу и Зяблика такое бы позабавило, и даже Галина разве что закатила бы глаза, то смущать Катерину не хотелось. Она и сейчас сидела, перебирая готовую записку, будто в неуверенности, то ли написала.

Еще немного помучившись, Егор черкнул первое, что пришло на ум, и отправил готовый фант в фуражку. Вскоре к нему присоединились еще две записки. Последним, облизывая вымазанные в грифеле губы, свою бумажку метким движением закинул Зяблик.

Галина как следует их перемешала и положила фуражку на столик.

Монеткой Зяблика они кинули жребий. Первому тянуть записку выпало Вильгельму. Жаба долго-долго перемешивал содержимое, словно на ощупь выбирая получше, вытянул фант, прочитал и фыркнул.

– «Изобрази индюка в брачном танце». – Он с насмешкой оглядел присутствующих: – Кто же это мог загадать? Ума не приложу!

Зяблик тоненько, ехидно свистнул и сел по-турецки.

Все затихли в ожидании. Совсем немного порозовев, Жаба поднялся, но с представлением не торопился. То он стучал бумажкой по губам, то прохаживался по комнате, то вел сам с собой безмолвный спор, разводя руками – в общем, как настоящий comédien-né^[17], подогревал зрителей, заставляя в предвкушении ерзать и кусать губы.

– Давай уже, mon cher dindon! – не выдержал Егор.

– Кто-кто? – шепотом переспросил Зяблик у Галины.

Та на мгновение оторвалась от книги.

– Dindon – индюк по-французски.

При этих словах Вильгельм наконец остановился и замер. Выпятил живот, выгнул спину. Подбородок его задрожал, шея вытянулась вперед с нелепой солидностью. Он сделал несколько неуклюжих, раскачивающихся шагов, тяжело ставя длинные ноги, вроде как примеряясь к земле. А потом вдруг весь как-то распушился. Голова его откинулась назад, руки растопырились, пальцы раскрылись, даже волосы встали дыбом. Он принялся кружиться на месте, то поводя плечами, то подрагивая всем телом, и со всей серьезностью издавал странное булькающее ворчание: «Брлы-брлы-брлы!»

Глаза его при этом округлились и наполнились такой искренне-скудоумной пустотой, а в движениях засквозило столько самодовольной важности, что по комнате прокатился первый смешок. Зяблик щурил раскосые глаза и похихикивал, глядя на Вильгельмово лицедейство. Егор чувствовал, что тоже не в силах сдержать улыбки, а вот Галина хранила над книгой чинное спокойствие. С самым же удивительным выражением лица за творящейся буффонадой следила Катерина. Что-то благоговейное было в ее взгляде – так выглядел бы человек, которому всю жизнь запрещали смеяться, а сейчас вдруг позволили, и он и хочет, да не уверен, как это сделать.

Сердце у Егора екнуло – он не мог так это оставить, да и по правде – ему ужасно любопытно было увидеть хохочущую Катерину.

Не раздумывая, он вскочил с ковра.

– Ah, mon cher dindon, doc, laisse-moi passer!^[18]

И прежде чем кто-либо опомнился, он уже встал рядом с Вильгельмом – и, хотя был немного ниже и коренастее, экспрессией мог дать фору. Он с точностью скопировал и позу с руками-крыльями, и покачивание вытянутой шеи, и деловитое «брлы-брлы» – только вместо размеренной медлительности выбрал лихую задиристость: затопал, заквохтал, отвернулся с нарочитым презрением, а потом вдруг выпятил живот и что есть силы толкнулся им в пернатого собрата, едва не сбив его с ног.

Возмущению Вильгельма не было предела! Вытаращив глаза и страшно закурлыкав, он захлопал локтями и бросился в ответную атаку – и вот уже два «индюка», покачивая шеями и раздувая щеки, закружились по комнате в соперническом танце: то отшатываясь в отвращении друг от друга, то едва не сшибаясь лбами, доказывая, кто тут лучший.

Картина эта была наполнена такой искренней глупостью и азартом, что комната сотрясалась смехом. Зяблик, красный, как рак, колотил кулаком по колену и задыхался:

– Молодцы, черти!

Строгая Галина однажды подняла взгляд от книги, уцепившись за вихляющую походку Вильгельма, второй раз – за вытянутые трубочкой губы Егора, третий – за то, как они сцепились и старались, не выходя из образа, наградить друг друга пинком пониже спины, а там она использовала книгу исключительно как ширму, пряча за нее хохот, – но трясущиеся плечи все выдавали.

Все это Егор отмечал походя, краем глаза. Жаднее всего он следил за Катериной. Долгое время она изучала поведение Вильгельма. С пытливым напряжением, с тщательностью – будто прислушиваясь к чужому языку, силясь разобрать незнакомые звуки. Когда же в круг вышел Егор, взгляд ее потеплел, плечи облегченно опустились – будто к тарабарщине вдруг прибавился переводчик. Не отрываясь, она следила за его движениями, а когда он в очередной раз налетел с неуклюжим кудахтаньем на Вильгельма, – о чудо! – вдруг рассмеялась. Сначала беззвучно, просто поймав смешок ладонью, потом громче, показывая робкую складочку над верхней губой, а там более не сдерживалась, и ее смех, неожиданный и чистый, смешался с общим весельем.

Егор торжествовал. Не переставая изображать разъяренного индюка, он поймал ее взгляд и улыбнулся – ей, только ей! – и она не смутилась, не отвернулась, ответила – ему, только ему! – а в больших черных глазах сверкнули колдовские свечные блики. В этот миг Егор чувствовал себя огромным, почти всемогущим.

Комната гудела. Зяблик, уже не владея собой, повалился на спину и хрипло кричал: «Индю-у-ук! Брлы-брлы, диндон!» Галина, забыв о книге, утирала слезы, а Егор с Вильгельмом, перейдя на совершенно бесстыдное фиглярство, устроили «битву», повалившись в кучу-малу на ковер, где и лежали, молотя друг друга подушками и задыхаясь от хохота до тех пор, пока он не превратился в икоту.

– Надеюсь, нас было не слышно за дверью, – сказала Галина, возвращаясь к книге.

Егор в удивлении обернулся: он уже и забыл, где они и что собираются сделать. Разомлевший от веселья внутренний голос шепнул: «А может, и не надо?» – и Егор не знал, что ответить.

Он знал одно: пришла его очередь тянуть бумажку.

Только глянув на свою записку, он уже догадался о ее авторстве. Ни одна другая бумажка не была согнута столь ровно, выпрямлена ногтем столь придирчиво, не просвечивала почерком столь безупречным. Так что он не удивился, увидев написанное внутри. И все же кровь немедленно бросилась к лицу.

– «Признайся в любви автору этой записки», – прочитал он насколько мог обыденным тоном.

В наступившей тишине заразительно прыснул Зяблик, даже Вильгельм сжимал губы, скрывая улыбку.

Егор перевел взгляд на Галину. Она посмотрела в ответ, а потом снова уткнулась в страницу. Даже не сомневалась в том, что он выполнит все по указке? «Только без мошенничества» – вот, значит, чего она хотела? В другой раз без труда получилось бы перевести все в шутку, а сегодня, в присутствии Катерины, глупая уловка уколола. Стараясь не выказать досады, он откусил коврижку – правда, вкуса не заметил.

– В любви, значит... – он поерзал на подушке.

С последним словом он подхватил карандаш Галины и продемонстрировал всем предмет своего признания. Ну? Кто поспорит? Чем же карандаш не автор записки?

Галина захлопнула книгу.

– Нарушаешь, – сказала она ровно. – В фанте другое.

Егор вспыхнул. Спокойная ее уверенность выводила из себя.

– А ты бы хотела, чтобы я перед тобой на колени встал?

– Я бы хотела, чтобы ты играл по правилам. – Она отложила книгу и водрузила на колени другую. – Там написано: «Признаться в любви автору записки». Я – не автор.

Егор оторопел. Кто еще мог написать такое? Сам не зная отчего, он перевел взгляд на Катерину, на ее огромные черные глаза, которые замерли на нем удивленно, почти неподвижно. Сердце забилось, а горло сухо сжалось.

– Я люблю... люблю...

Вздор! Но нет – это ведь не может быть она, невозможно! Он не мог спутать почерк Галины с чьим-то еще. Егор снова уставился в записку. «Признайся в любви автору...» И вдруг все стало ясно.

– Жаба! – вскрикнул Егор, зло сминая бумажку.

Вильгельм перестал сдерживаться и наконец расхохотался, немедленно прикрываясь рукой – и правильно, потому что в него полетел бумажный ком, а следом и недоеденная коврижка. Егор набросился бы на него, пожалуй, и с кулаками, но одновременно с досадой его вдруг окатило такое облегчение, что вместо драки захотелось обниматься.

– Ненавижу тебя, Жаба! – сказал он в сердцах, шутливо замахиваясь, но так и не опуская руки, только дожидаясь, чтобы Вильгельм, фыркая смехом, закрылся сильнее. – Но и люблю, чего уж, болотная твоя душа...

– Мой черед! – Зяблик с азартом вытянул записку. Читал он долго – так, что Егор успел подумать, не предложить ли помощь. Но нет, он справился, четко и уверенно прочитал: – «Процитируй любимого философа».

Тут уж точно не приходилось сомневаться в авторстве записки. Совесть ужалила: надо же было сорваться на ни в чем не повинной Гальке! С чего ты вообще взял, что она о тебе думает?

Он посмотрел на Галину, стараясь понять, насколько сильно она злится, но ей было не до него. Явно считая, что поставила Зяблика в затруднительное положение, она пыталась придумать, как помочь ему не потерять лица.

– Вы только прибыли в лицей, нестрашно, если вы не знаете...

Зяблик не дослушал.

– «Победа, купленная путем насилия, превращается в преступление», – сказал он, упирая ладонь в колено и уверенно глядя в глаза опешившей Гальке.

– Вы читали Руссо?

– Еще бы, – подбоченился Зяблик. – И Жана, и как бишь его, Жака.

Егор усмехнулся, удивляясь только, где это Зяблик успел повстречаться с царевичем Константином.

Следующий фант – записку, написанную так бледно, что буквы было едва разобрать – вытянула Галина.

– «Расскажи, чего больше всего боишься», – прочитала она. Ответила не сразу, некоторое время играла со страницей книги, то загибая, то снова расправляя угол.

Егор задержал дыхание, ожидая ее ответа. Признается ли, что больше всего страшится превратиться в тетку? Или отговорится простым, вроде пиявок?

Посидев еще немного, Галина решительно выдохнула.

– Боюсь тех, кто набивается в друзья, а потом темнит или даже ставит ножку, – произнесла она наконец, откладывая записку.

Егор так опешил, что не сразу нашелся. Это она про Катерину? Из-за големов? Так и не поверила? Неужели не видела настоящий страх в глазах, искренние слезы?

– Нарушаешь, – сказал Егор.

– Не понимаю, о чем ты, – Галина уже вернулась к чтению.

– Сама говорила: никакого мошенничества, отвечать честно. Не в этом твой главный страх, я же знаю.

Галина посмотрела на него тяжелым взглядом.

– Ну ладно же. – Она захлопнула книгу. – Хочешь знать, чего я боюсь больше всего? Так я скажу.

– Галька... – осторожно вмешался Вильгельм, и стало ясно, что это тема, которую они уже обсуждали и договаривались не поднимать в его присутствии.

– Говори, – отрезал Егор, чувствуя, как дрожь захлестывает все сильнее – поднимается от ладоней к плечам и дальше к шее.

Галина прищурилась.

– Боюсь я, что после сегодняшнего разговора ты по возвращении в подвал сделаешь какую-нибудь глупость.

– Какую еще глупость? – Заметив, как она бросила взгляд на его руки – голые, без перчаток – Егор оторопел. – Ты же говорила, что не сомневаешься в государыне.

– Ну я-то не сомневаюсь, а ежели старый медведь в бреду скажет тебе другое? Вот что ты тогда сделаешь?

Егор сжал зубы.

– Ежели... ежели выяснится, что та, которая растила меня как родного сына, убила моего отца, что уморила его и неправдой забрала его силу, то я... я... – кипяток слез подступил так близко, что он все не мог закончить. Да по правде, он и не знал, как.

– ...тогда он вернется в лицей и тоже снимет перчатки, – тихо сказал вместо него Зяблик. Когда все поглядели на него в оцепенении, он добавил: – Ну я бы так сделал.

– Вот этого-то я и боюсь, – сказала Галина. – Что ты станешь думать так же.

– Вздор, – возразил Вильгельм, переводя между ними беспокойный взгляд, – Водолоп никогда с этим не согласится.

Зяблик завозился на своей подушке.

– А что, разве это не справедливо? – спросил он.

– Ты только что цитировал Руссо! – накинулась на него Галина.

– А что, у Руссо зарезали отца? Или хотя бы отравили? Да Кощей меня хоть озолоти, хоть ноги целуй, а я ему смерть папаши не прощу, а как представится случай – так всажу пулю в лоб без всякой мысли. А уж если бы кто сестру тронул...

– А Катерине потом что? – рявкнул Вильгельм. – За тобой гоняться, чтобы за своего отца мстить? Ты пойми, тут круг, который потом вечность будет поливаться кровью. Кто-то должен остановиться.

– Вот пусть другие и останавливаются!

Они бы спорили еще, но Галина вмешалась. Прервав обоих, она мрачно посмотрела на Егора.

– Только имей в виду: за предательство идей союза «Нечистая сила» следует немедленное и безвозвратное исключение.

От этих слов Егор наконец смутился.

– Оставь, Галька, – сказал он, – за кого ты меня держишь?..

На этом обсуждение закончилось. Маруся скоро должна была вернуться, да и в фуражке оставался последний фант.

Егор попытался встретиться с Катериной взглядом: что она думала обо всем этом? Отчего молчала, сидела потупившись? Что сделала бы на его месте?

Она так и не смотрела на него, но когда тянула записку, руки ее дрожали, она даже не сразу смогла развернуть бумажку.

– «Спой колыбельную, которую пели тебе в детстве»...

В комнате было очень тихо, так что когда Катерина, переведя дыхание, запела, голос ее, тихий, вкрадчивый, мгновенно проник под самую кожу.

Когда ее голос смолк, комнату затопила тяжелая, густая тишина. Все избегали смотреть друг на друга и даже лишний раз двинуться, и только Зяблик, усевшись поближе к столу с едой, довольно заключил:

– А что, весело у вас. – Он отправил в рот двух марципановых медведей сразу. – Пожалуй, можно и задержаться.

В этот миг дверь распахнулась, и на пороге показалась восторженная Маруся.

– Ну что, соскучились? – спросила она, улыбаясь, но оглядев их кислые мины, наморщила нос и вздохнула. – Я смотрю, боевой дух дезертировал с поля боя? Рановато.

Глава 24

Предерзкий план и снятые перчатки

– Что там твой учитель? – спросил Вильгельм, стараясь переменить настроение.

– Глупее полена, – поморщилась Маруся. – Что с него взять – живой.

– Жаль, что ты не встретила Петра Михайловича, – посетовал Егор. – Вот уж выдающийся живой, с ним вы бы враз сделались друзьями.

– Некогда мне друзей заводить, мне и вас многовато, – отмахнулась Маруся. – Послушайте же! – торжественно объявила она. – Я вот что: я, Водолоп, придумала, как тебе объясниться с grand-père.

– Ну? – все встрепенулись.

– Возвышенная наука геометрия! – воскликнула Маруся. «Геомет’гия» в ее устах и правда звучала гордо.

– Ты это о чем? – нахмурился Егор.

– Геометрия, ну? Она описывает мир, в котором существует, но если представить мир с другими правилами, она подчинится! – Всплеснув руками, она добавила: – Я же говорила: дед живет в своем мире, а значит, нам всего-то и нужно подчиниться правилам его мира. – Продолжая тарахтеть и от этого еще усиленнее картавя, она откинула крышку у сундука у кровати и принялась там копаться. – Ты видел портреты твоего отца, когда он был ребенком? Вы же на одно лицо! Так, так, где-то здесь у меня с прошлого маскарада осталось... Ха! – С торжественным видом она извлекла на свет блестяще-лиловый с серебряными галунами сюртук самого старомодного вида, а там и парик с наиглупейшей косичкой. – Вот, надевай – пойдешь к grand-père и убедишь, что ты и есть друг его детства, водяной принц Никифор. А от друзей нехорошо таить секреты.

Егор с сомнением оглядел предложенное одеяние, обернулся на друзей: что они скажут? Никто не возражал, все с интересом ждали развязки, Вильгельм так и вовсе откинулся на подушки, словно в театральной ложе.

Воодушевленный, Егор позволил Марусе втиснуть себя в сюртук, нахлобучить на голову парик, а шею обвить кружевным жабо, словно только что стянутым с чепца трехсотлетней старушки.

– Ну? – спросил он, оглядывая в зеркало свой положительно водевильный облик.

Вильгельм крутанул пальцем в воздухе, веля повернуться.

– Если бы ты объявился в таком виде ночью у моей кровати, – признался он, окончив осмотр, – я бы немедленно рассказал тебе все мои секреты.

– Вот и прекрасно, – довольно кивнула Маруся, выходя из-за ширмы так же переодетая в маскарадное платье – с шуточным турнюром и рюшами. – Я буду изображать дедову маман, княгиню Настасью Потаповну.

Егор хмыкнул. Если прежде план казался едва ли не смертельно опасным, то сейчас все больше походил на комедию передвижного театра. Впрочем, сцена Егора никогда не пугала.

За окном залаяли и завыли собаки, послышались хриплые приказы и топот, свист, рокотание и беспорядочный стук копыт по талому снегу.

– Ну вот и охота, – Маруся потихоньку выглянула в окно. – Осталось дождаться отъезда своры.

После непродолжительного хаоса, под решительно-громогласное: «К воротам!» какофония звуков сдвинулась прочь, прокатилась по двору, перебралась за частокол, а там и вовсе стихла вдали, сменяясь придушенной тишиной зимней ночи.

– Пора.

Со всей осторожностью они выглянули за дверь. Кажется, пусто.

– Пойдем без свечи, я дорогу знаю, – шикнула Маруся, оборачиваясь направо и налево. – Держись за меня, Водолоп. Главное – не попасться Тихону.

Егор положил руку ей на плечо и обернулся. Он ждал, что следующей встанет Галина, но нет, она пропустила вперед себя Вильгельма, тот же отдал свое место растерявшейся Катерине. Так они и отправились, положив руки друг другу на плечи: Маруся, следом Егор, дальше Катерина, Вильгельм, Галина и последним Зяблик. Шли гуськом и на цыпочках, и даже дышать старались пореже.

Дом тихонько посапывал – то скрипел половицей, то вздыхал занавеской, то перешептывался непотухшими углями в камине. Егор шел следом за Марусей вверх по ступеням, а в душе его поднималась, словно по таким же ступенькам, тревога. Вот она в животе, вот тычет в легкие, вот подбирается к горлу. Каждый раз, когда Маруся останавливалась у поворота, тревога прыгала в гортань, расшатывая тянущей болью зубы.

Внезапно ладонь сжала плечо, и Егор подпрыгнул.

– Живой, – выдохнула ему в ухо Катерина.

Прихватив Марусю за локоть, Егор заставил всех вжаться в стену. Мимо и в самом деле прошел человек – осторожно, крадучись, отставляя свечу так, что лица совсем не было видно.

– Мсье Лефорж? – шепотом изумилась Маруся. И тут же возмутилась: – Чего это он крадется ночью по дому?

Егор пригляделся к смехотворному попугайному сюртуку, достойному сопернику лиловой нелепости на его собственных плечах.

– Он крадется по своим делам, мы – по своим, предлагаю не мешать друг другу.

Маруся согласилась. Дождавшись, чтобы дрожание свечи скрылось в глубине коридора, их мятежное лицейское братство двинулось дальше, пока наконец не остановилось перед массивными дверями, прорубленными, кажется, нарочно, чтобы впустить постояльца особенно внушительных размеров.

Приотворив дверь, Маруся заглянула в щелку. Вгляделась, вслушалась, а потом юркнула внутрь. Ее не было всего несколько мгновений, но Егор успел вспотеть, похолодеть и снова ощутить влагу на затылке.

Наконец Маруся вернулась.

– Идем, – поманила она, – но вдвоем. Остальные – ждите тут, иначе grand-père вас почует.

Егор осторожно вошел, оглядываясь и стараясь не оступиться. Комната старого князя была полутемной и заваленной всяческим хламом, сильно пахла пыльным мехом и касторкой.

В свете единственной лампы Егор обнаружил кровать пустой. Повинуясь шепоту Маруси, он повернулся к глубокому ушастому креслу – и на мгновение замер, впечатленный увиденным.

Прикрытое толстым стеганым одеялом, на подушках там полулежало обрюзгшее, по-медвежьи исполинское тело. Егор видал Марусиного отца, Урсу Кирилловича, на церемонии открытия лицея и, как и все, поражался величине фигуры, но в сравнении с дедом он сейчас казался медвежонком. Как это кресло под ним не лопается в щепки?

И все же, несмотря на размеры, этот великан явно стоял одной ногой на пороге гроба. Большие руки его, покрытые толстыми черными волосами и бережно уложенные поверх одеяла, пожелтели, пальцы непроизвольно скрючивались. Приоткрытые, блестящие от слюны губы посинели и неровно отвисали при каждом выдохе.

– Кирюша, – тоненько позвала Маруся, опускаясь на колени у подлокотника кресла. – Кирюша, ты спишь?

Старик бледно и влажно всхрипнул.

– А! Кто тут?

– Это я, Кирюшенька, маменька твоя.

– Маменька? – Старик с недоверием поднял веки. При взгляде на Марусю он дважды дрогнул челюстью. Все смотрел и смотрел, а потом губы его растянулись в улыбке. – Голубушка... – прошептал он. – Давно не приходила, уж как я скучал... все хотел обнять тебя... – Рука его сдвинулась, и Маруся вложила в нее свою. Он слабо сжал пальцы. И вдруг бесслезно заплакал. – Душа моя, мамушка... как же я скучал...

Егор почувствовал, как горло вдруг сжало – только на этот раз не от тревоги, а от... стыда? Еще недавно, в комнате Маруси, проделка казалась то безрассудно-рискованной, то дерзко-отважной, сейчас же стало ясно: она попросту жестока! Как только они могли придумать обмануть старика, заморочить ему голову, воспользоваться немощностью ума? Да это же не лучше, чем глумиться над ребенком!

Встретившись взглядом в Марусей, Егор увидел те же сомнения. Захотелось немедленно все отменить, он дернул подбородком в сторону двери, но она мотнула головой: поздно.

– Посмотри, кого я привела к тебе, Кирюшенька, – мягко сказала она, указывая в сторону Егора. – Помнишь дружочка своего, Никифора-водяного?

Старик с усилием повернул голову, и Егор замер под дряхлым, бесцветным взглядом. Может, все же не узнает? Вдруг память исхудала так, что лица стерлись?

Но нет, старик узнал.

– Никуша-а-а... – протянул он блаженно и тоже двинул навстречу руку.

Со смесью отвращения и жалости Егор посмотрел на эту рыхлую волосатую руку, перетянутую жилами желтую ладонь и отросшие черные когти. Сцепив зубы, он заставил себя коснуться ее.

– Здравствуй, Кирила, – сказал он, запнувшись. И замолчал в нерешительности: теперь-то что делать? Как заставить ослабевшего умом вспомнить и открыть нужную тайну?

– Никуша, – повторил старик. – Вот ведь, пришел, друг мой добрый... – Слезы пролились из его глаз, но тут же затерялись в складках кожи. – Хоть я и обыграл тебя в шахматы давеча, хоть и облапошил в штосс, а ты пришел... Пришел, хоть и помер...

Вот оно, понял Егор. Сейчас или никогда.

Он склонился.

– Расскажи мне, Кирила, друг мой добрый, – как я помер?

Старик распахнул глаза. Щетинистый подбородок его затрясся, нижняя губа отвисла, показывая подгнившие у корней зубы.

– Да ведь я... я слово дал...

Помнит! Помнит, но боится!

В груди зажглось, будто от спички. Сомнение, жалость, раскаяние – все отступило, оставляя место лишь жажде ответа. Ведь правда – вот она, у старого медведя в руке, нужно только силой разжать пальцы.

Егор глянул старику в самые глаза, вскрыл взглядом бесцветность, словно наледь.

– Но мне-то... мне-то можно?

Медведь снова пощелкал челюстью, подергался, будто пытаясь вывернуться, отползти из-под взгляда Егора, да разве такую тушу сдвинешь? Наконец он сдался.

– Были мы в-все у твоего одра, – начал он сипло, – я, Грибоедов Власушка, жена его, Варенька Нежитская, ну и она... она, конечно, дева ледяная. Война в разгаре, Кощей нас и в хвост и в гриву, без водного войска гибель. Ты все лежишь... мы уж молили-убеждали, Егорке твоему все блага мира обещали. А ты ни в какую, смотришь черным взглядом – и только хрипишь, будто хочешь что сказать, но не можешь. Бьемся час, два, все впустую. Ты упертый, ясно же: век еще так пролежишь – и ни солдата не дашь. И тогда она и говорит...

Он замолчал, уставившись в темноту, – кого он там видел? Ну говори же, говори, что тебя! Пришлось сжать как следует ладонь, приводя в чувство.

– Что она сказала?

Старик сглотнул, острый кадык проступил на мгновение сквозь опару шеи.

– Она сказала нам: «Подите все прочь, оставьте меня с Никифором Ершовичем вдвоем, мы с ним потолкуем». И посмотрела так, что все вышли. И я вышел... – Он с горечью зажмурился. – Знал, что случится, знал, что цареубийство на душу беру, что друга моего сейчас изведут и обессилят, а вышел. И дверь за собою закрыл. А там...

Он задохнулся всхлипом, все тело затрепетало, посылая волны под одеялом.

В горло поднялся такой комок, что Егор не мог выдавить ни слова. Маруся заметила и спросила сама:

– Что, Кирюшенька, там случилось?

Старик перевел на нее испуганный взгляд.

– Сила там зимняя пошла, такая сила, что полдворца заледенело, дверь залепилась снегом. Я тогда словно проснулся от дурмана, бросился – а туда и не пробиться... А уж когда она вышла, так все и стало ясно: забыла ведь проклятая надеть перчатки... – Он вернул блестящий взгляд на Егора. – Вот как оно все свершилось. Прости меня... прости, подлеца, – лицо его исказилось сначала виной, но уже через мгновение помрачнело до злобы. После паузы он заговорил снова, и с каждым словом голос креп и наполнялся свирепой силой. – Зверь я, без совести и чести! Бросил тебя, отдал ледяной мерзавке на расправу, предал доброго друга, позволил сгубить, отнять силу – а она убила! Убила! Убила! – Кулак его сжимался все сильнее и на последнем слове ударил о подлокотник. – Так теперь и ты убей! – зарычал он, скидывая одеяло и подставляя Егору огромную ввалившуюся грудь. – За тем ведь пришел? Давай же, давай, забирай грешную душу!..

Он поднялся во весь свой великанский рост. Покачнулся, вытянул губы и вдруг взревел так, что дом целиком, от пола до труб, содрогнулся. И если начал он свой оглушающий рев человеком, то закончил – разъяренным трехсотпудовым медведем. Усталым, старым, с проплешинами в черной шкуре, но все еще отчаянно могучим. Размахнувшись в слепой, неистовой ярости, он махнул лапой в одну сторону – кресло ударилось в стену, разлетелось в щепки; махнул в другую – в воздух взметнулся стол у кровати.

И тут он уперся взглядом в Егора.

– Беги! Беги! – послышался надрывный голос Маруси.

Когда он обернулся, Маруси рядом уже не было, на ее месте оказалась молодая рыжая медведица. Встав на пути великана, она поднялась на задние лапы, вытянулась и высоко, но внушительно заревела.

Егор метнулся между ними взглядом – медведица была черному исполину едва по пояс! Нельзя ее оставить, нельзя! Он дернулся вперед, но его схватили сзади за воротник и дернули за двери.

– Бежим! – ударилось в уши.

Егор обернулся – и ничего не увидел. Перед глазами все расплылось, мир потерял звук, свет и краски, словно в мутном тумане. Когда его потянули за руку, он послушно передвинул ноги, сначала по коврам и доскам, по лестницам и паркету, и, наконец, сапоги захлюпали по снегу. Вокруг ненадолго стало светлее, потом снова стемнело; рядом громко дышал Вильгельм, что-то говорила Галина, тонко свистел Зяблик.

Дорога все не кончалась, и Егору казалось, он вечность бежит вот так, и будет бежать еще вечность в темноте и душной хмари – но тут он споткнулся и рухнул, вляпался носом прямо в снежную крошку.

– Водолоп, ты живой? – спросили его четыре обеспокоенных голоса.

Егор сел, обтер лицо колючим снегом. Холод прочистил голову, изгнав чад и оставив одну ясную мысль. Он поднялся.

– Мне нужно обратно в лицей, – сказал он глухо.

– Да, да, – закивал Вильгельм, – директору понадобится помощь.

– Я вижу фонари, – сказала Галина. – Там должна быть застава. Скорее!

– Живой! – шепнула Катерина. И тут же отступила: – Много живых, оттуда, от заставы! Это погоня!

Даже Галина больше не сомневалась в чутье Катерины, а ее испуганный голос заставил повиноваться и того охотнее. Вместе они бросились прочь, скрываясь среди густой хвои. Ни копыт, ни лая не было слышно, но стоило им остановиться, как настойчивый шепот повторял: «Живые!» – и они бежали дальше.

Сколько они плутали по лесу, Егор не имел никакого понимания. Ноги все больше леденели, и дышать вскоре стало больно. Лицо пылало от холода, губы ссохлись до бумаги. Так что когда сбоку яростно затрещал валежник, он не нашел сил бежать или скрываться. Остальные тоже встали рядом, выжидая.

Между деревьями сверкнуло белым. Егор пригляделся – это были не всадники и не собаки, нет, это шла девочка в огромных сапогах и меховом шлафроке поверх ночной сорочки.

– Бестия? – опешила Галина.

– Сколько можно от меня бегать?! – возмутилась Маруся, задыхаясь.

– М-мы? – Вильгельм с трудом ворочал посиневшими губами. – Мы не от тебя бегаем, а от живых.

– Каких живых? Папенька с егерями отвернули у придорожного камня, наши дворовые успокаивают grand-père, в этой стороне леса никого и нет, только я за вами, как собачка, гоняюсь – по следам еле отыскала.

Вильгельм обернулся на Катерину.

– Но ведь ты говорила...

Катерина не выдержала их вопросительных взглядов, опустила голову. Но голос ее, когда она заговорила, звучал решительно.

– Вам нельзя возвращаться в лицей.

Она обняла себя за плечи. Пальцы ее, белые-белые, ярко светились на фоне рукава Егорова сюртука.

– Почему это? – процедила Галина.

Катерина молчала. Егор ждал ответа.

– Почему? – повторил он.

Катерина посмотрела ему в глаза.

– Потому что туда уже прилетела maman.

– Марья Моровна? – пораженно прошептала Маруся. – Она узнала, что государыня там? Откуда?

Галина дернула подбородком на Катерину:

– Она ей и рассказала.

– Как?!

– Ворона, – прищурившись, сказал Зяблик. – Я еще когда подъезжал к лицею, приметил, что в небе кружится эта крылатая гадость. Вот они через ворону и общаются.

– Это правда? – спросил Егор, сам вспоминая вороньи крики в коридоре лицея.

Катерина перевела взгляд между ними.

– Послушайте, я... я...

– Это правда?

– Пожалуйста, Водолоп, ты сердишься, я знаю. Я виновата. Я и правда отправила maman записку, но с тех пор – клянусь! – я ничего ей не писала. Вороны прилетали, но я их прогоняла – не рассказала, где вы и что думаете делать. – Она снова пометалась между ними взглядом. – Я больше не хочу домой, не хочу в Мертвый дворец, я хочу с вами – «Нечистый союз», бал, фанты... глобус! Водолоп, миленький, это правда!

Он все молчал, и она стала хлопать себя по карманам.

– Послушай, в лицей тебе нельзя, но у меня есть расчет координат папенькиного лагеря на границе, мы пройдем через заставу... нет, нет, это слишком опасно... Вот что! У меня есть расчеты императорского дворца! Возьми, слышишь, – она протянула бумажку, – отправляйся туда, под гвардейскую защиту...

– Расчеты дворца? – перебил Егор. – Откуда?

Катерина осеклась, поняв, что выдала лишнее, замолчала.

– Оттуда, что она знала о планах нападения на государыню, – сказала за нее Галина, – и имела указания пробраться к гробу, чтобы забрать себе силу.

К горлу подступил пиявковый яд, подошел к самой кромке, едва удерживаясь от того, чтобы затопить по макушку.

– А со мной подружилась, чтобы был кто-то, кто подаст тебе воду после охранных заклинаний?

Катерина болезненно скривилась.

– Я не знала тебя... я не знала всех вас... Я солгала, я ошиблась, но я хочу доказать, что мне можно верить!

Верить? Егор едва не рассмеялся. Нет уж, теперь даже самые трепетные воспоминания покрылись копотью предательства.

– Уходите, Катерина, – сказал он, зло отирая щеку от неважного теперь поцелуя. Яд заколыхался, то и дело ударяясь брызгами в нёбо. – И вот что, за предательство я исключаю вас из союза «Нечистая сила». – Раз уж он единолично принял ее, значит, и исключить может без спроса. Впрочем, вряд ли кто-то бы оспорил. – Оставьте нас и немедленно уходите.

Губы Катерины задрожали, глаза набухли слезами. Стянув сюртук с плеч, она протянула ему, но он не взял: это было бы слишком мелочно.

– Оставьте себе.

Она прижала сюртук к груди.

– Прошу вас, по крайней мере прислушайтесь: воздержитесь от возвращения в лицей, вам туда никак нельзя.

– Вас не должно заботить, куда я отправлюсь.

– Но там сейчас смертельно опасно!

– Тем сильнее мне нужно туда – защитить государыню.

– Но maman летит туда на огненном змее!

Глаза ее, огромные, испуганные, смотрели так искренне, так призывно – совсем как в астрономическом классе, и Егор вдруг разозлился на себя: как он мог поверить? Как мог поддаться, открыть перед ней душу? В то время как она помогала Воронихе?

– Убирайтесь в лагерь вашего отца, Катерина Кощеевна, – процедил он, и почувствовал, как яд наконец пролился на губы. – Отправляйтесь к вашим мертвякам и гнили и ждите: скоро я приду с моей армией, прогоню вас с моих земель и отправлю обратно в ваше гнилое царство!

Сжав кулаки, он мрачно глянул на остальных.

– Я отправляюсь в лицей. Можете идти со мной или оставаться, мне дела нет. Но имейте в виду: жалеть никого из нас Ворониха не будет.

Сказав это, он зашагал в ту сторону, куда указала Маруся. Холода он больше не ощущал: внутри все горело. Он упрямо месил снег, перебирался через поваленные деревья, уворачивался от хвойных лап, и вот, наконец, впереди замаячили фонари, а в их свете показалась черно-белая перегородка заставы.

На мгновение он обернулся – и увидел их: Вильгельма, Галину, Марусю, Зяблика. Верные друзья, стуча зубами и ежась от мороза, неуклонно шагали следом. Сердце благодарно сжалось, особенно от вида Галины – как же он был несправедлив, какой же он был дурень! Захотелось обнять их, взять за руки, перейти волшебную границу вместе. Нет, нельзя давать яду пролиться – он только этого и ждет. Но Егор будет нести его так бережно, так осторожно, что пусть отрава и подступила к самой грани, ни за что не затопит.

Дожидаясь, Егор сунул руки для тепла в карман штанов – и вдруг застыл. Ощупал то, что там обнаружил, вытянул наружу.

Перчатка.

Руки задрожали.

«Забыла ведь, проклятая, надеть перчатки...»

«Убила! Убила!»

«Так теперь и ты убей!»

Отрава внутри вспыхнула так, что потемнело в глазах, а в голове загудело. Егор развернулся. Не дожидаясь остальных и не обращая внимание на встревоженного сторожа, он бросился вперед, перемахнул через перекладину, в голове повторяя координаты, переданные Дубом Алексеевичем, – а опустившись, уперся каблуками в паркетный пол. И тут же пригнулся, когда здание лицея над ним содрогнулось, а с потолка повалил дым, посыпалась мраморная крошка. Горький смрад полыхнул в горло, продирая до самых легких.

– Она уже здесь, – шепнула появившаяся рядом Галина.

Стены зарокотали, пошли трещинами – и в них проступили, прорастая из-под пола, мощные черные змеистые корни.

– Дуб Алексеевич! – воскликнул Вильгельм сквозь кашель.

Егор обернулся. Дуб Алексеевич стоял в центре торжественной залы, напротив богато украшенной елки. Ноги его, широко расставленные, проросли в пол, а от рук тянулись, опоясывая комнату, тугие гибкие ветки. Лицо потемнело и совсем сморщилось, глаза смотрели отрешенно. Последние человеческие черты исчезали, все более являя природную форму.

– Ему нужна сила, – сказала Маруся, – скорее!

Вильгельм подбежал и первым схватился за рукав директорского мундира. Тут же упал на колени, мучительно вскрикнув – но не оторвал ладоней. Галина присоединилась к нему, с другой стороны подбежали Маруся и Зяблик.

Егор знал, что должен сейчас стоять там, вместе с ними, отдавать силу Дубу Алексеевичу. Но сквозь толщу яда он уже ничего не видел. В мыслях стучало одно: «Убила! Убила!»

Здание снова сотряслось. Запахло горелым деревом, сверху раздался оглушительный звериный звук – что-то между воем и рыком. Все подняли головы к потолку.

И в этот момент – когда никто не смотрел на него – Егор... попятился. Еще и еще, шаг... шаг... вот он уже у порога... вот за порогом...

Очутившись за пределами залы, Егор развернулся и побежал.

В коридоре уже тоже было дымно, он не глядя перебирал ногами – бежал, спотыкался, падал. Дыхание обжигало, стискивало грудь, складывало пополам острой резью. А вот ноги несли – сами, пока тело не бросилось с размаху в скрытые охранными заклинаниями двери. Рассудок снова заметался, но одна мысль – главная, заполнившая всю его сущность: «Убила, убила!..» – осталась. Не поддалась даже заклинаниям страха. Егор сейчас сам был страхом.

Подвал открылся, впуская его. Не разбирая дороги, он кинулся туда, где на столе голубовато мерцал ледяной гроб. Вот же она, вот! Руки тряслись, когда он приложился обеими ладонями к крышке. Мороз пронзил, пригвоздил, обжег острыми снежными иглами. Егор понял, что оставит там кожу с ладоней. И пусть! Пусть берет, отца забрала – так пусть забирает еще что хочет! Егор в ответ за это заберет все, что есть у нее, не оставит ни капли. Зарычав, он надавил всем телом. Стиснул зубы и принялся толкать. Крышка сопротивлялась, скрежетала, но он не отступал. Еще, еще немного – и она грохнулась на пол, разлетелась на осколки. Один ужалил, впиваясь под самым глазом. Егор только дернул головой и тут же забыл, отчего по щеке бежит горячая струйка.

Он не хотел смотреть на государыню, твердил себе, что это не нужно, но стоило склониться, как взгляд сам притянулся, с тоской заскользил по родным чертам – побелевшим волосам, морщинкам в уголках закрытых глаз, сложенным на груди ладоням... Застонав, Егор опустил голову, уткнулся лбом в морозные пальцы.

Но разве не так же он оплакивал бездвижное, опустошенное тело отца? Не так же лежал на его замершей груди? Не так же молился, чтобы он очнулся и обнял, защитил?

И кто лишил его опоры, кто оставил в дважды сиротой? Кто украл отцову силу, оставив его беззащитным? Она, все она! Притворялась родной, гладила по голове, говорила, что любит, а сама? Сама?!

Злые слезы обожгли глаза, Егор снова застонал. Никто больше не придет, не погладит, не скажет, что делать. Нет больше рядом с ним взрослых и сильных, он теперь один. И решения должен принимать сам. Даже такие, от которых подгибаются колени.

Набрав в грудь воздух, он поднял над гробом окровавленные ладони.

Глава 25

Гроб хрустальный

Петр отфыркнул снег, обтер лицо рукавом, с усилием поднялся на четвереньки: никак он не ожидал, что волшебное веление переместит его лицом в сугроб, да еще в подобной позе.

– Поднимайся, Петя, – охнула рядом Ягина. – Да помоги мне.

Петр оглянулся. Вместо лицея они, кажется, оказались в окружающем его парке: фонари высвечивали глянец расчищенных аллей, белизну статуй и припорошенность изящных скамеек. Впереди, за деревьями, мелькало светлое здание с колоннами и куполом, но больше деталей было не разглядеть.

– Отчего мы не внутри? – спросил он, подхватив Ягину под руки и осторожно поставив на ноги. – Емельян приказывал велению «в потусторонний лицей», я слышал.

– Охрана не пустила, – ответила Ягина, подбирая несессер с клумбы. – Но это хорошо – это значит, что Иверия не беззащитна.

– Скорее. – Лонжерон тоже уже был на ногах и помогал подняться Лизе. – Нужно попасть в подвал, пока не поздно.

Он припустил по дорожке, и Петр, поддерживая Ягину, направился следом, как вдруг услышал истошное:

– Петро!

Сашка?! Да, это был голос сестры, и Петр уже приготовился посылать ответную мысль, но тут же с удивлением понял, что крик звучит снаружи. Обернувшись, он и в самом деле увидел Сашку – она спрыгивала с Делира, хоть тот и не успел окончательно остановиться.

– Петро! – закричала она, мельтеша сапогами по снегу.

– Сандра!

Объятие получилось тесным, едва не удушающим. Петр с удивлением отметил, как Сашка повзрослела – какой была сильной, красивой, как уверенно обращалась, как по-незнакомому пахла – отчего он увидел это только сейчас? Давно она такая или это просто он, по своему обыкновению в обращении с сестрой, не видел ничего дальше собственного носа? Сашка-Сашка... Хотелось подержать, поделиться теплом еще, но времени не было, пришлось отступить. А на сестру уже накинулась Ягина – обхватила ее, а потом принялась знакомить с Лизой. Петр тем временем радостно пожал руку Татьяне и обменялся кивками с Константином.

В ситуации более расположенной к разговорам он так о многом бы расспросил сестру и остальных, но разъяренный чудовищный крик в небе заставил всех вздрогнуть. Петр вскинул голову: там, то ныряя в черноту, то спускаясь ниже, кружилась огромная многоглаво-крылатая тень.

– Что это? – опешил Петр, чувствуя, как волосы поднимаются дыбом.

– Марья Моровна, – глухо сказал Константин.

Ягина охнула.

– Она нашла способ приручить змея?

Издав новый истошный вопль, чудовище сложило крылья и ринулось вниз. Зависнув над крышей лицея, оно изогнуло многочисленные шеи, раскрыло пасти. И немедленно из этих пастей тугими струями вырвалось кошмарное, неистовое пламя.

Неужели опоздали?!

Петр застыл, ожидая, что здание немедленно осыплется пеплом. Но за мгновение до того, как огонь коснулся крыши, из земли выстрелили толстые извилистые корни. Они вздернулись в воздух, закрутились. Толстые крепкие жгуты оплели лестницы, колонны, крышу, окутали здание коконом живой могучей силы так плотно, что оно полностью скрылось из вида.

– Это ваших рук дело? Ваши охранные заклинания? – пораженно спросил Петр у застывшего неподалеку Лонжерона, но тот покачал головой.

– Это сила Дуба Алексеевича, директора лицея, – подсказал Константин. С беспокойством глянув на переплетение корней, он добавил: – Сколько же он отдал?..

Ягина смотрела с похожей тревогой.

– Надолго его не хватит.

Огонь, ударившись в защиту, отразился, плеснул обратно в воздух. Змей отлетел, страшно зарычал и в бешенстве обрушился на здание с новым зарядом. Пламя опять отразилось, но в этот раз некоторые из корней занялись. С шипением рыжие сполохи заплясали, побежали вниз, а жгуты извивались от боли, но держались.

– Как нам попасть внутрь? – охнула Лиза.

– Туда, – указала Татьяна. – Скорее!

Среди извивающихся корней и в самом деле образовалась небольшая щель, а в ней блестело приотворенное окно.

– Скорее, пока не закрылось!

Оставив лошадей, они побежали. Лонжерон добрался первым и подставил руки, Петр присоединился. Оттолкнувшись от них, Сашка на ходу подскочила и зацепилась за подоконник. Лихо оседлав его, она подала руку Татьяне, Ягине и Лизе. Лонжерон и Константин подтянулись следом. Петр забрался последним, то и дело оглядываясь и проверяя небо. Стоило ему спрыгнуть на пол, как корни сомкнулись, скрывая лазейку.

Внутри было темно и пусто. Петра затопило странное чувство брошенности: люди сорвались отсюда, не подумав собраться. А еще с каждым мгновением становилось жарче. Вот под потолком затрещало, от угловой колонны стал сочиться дым.

В соседней комнате послышались возня и крики, Петр бросился туда. За дверью оказалась торжественная зала, все еще празднично украшенная, с готовыми для бала клавикордами и накрытыми столами. В центре от пола до потолка рос огромный раскидистый дуб, пускающий во все стороны корни и ветви, а вокруг него суетились дети.

– Галя! – крикнула Татьяна и обхватила высокую тоненькую девочку с длинной каштановой косой.

Сашка окликнула Зябликом забавного мальчишку с раскосыми глазами, Петр же узнал рыже-курчавую Марусю.

Все они были бледны и едва держались на ногах, но не отпускали ствола могучего дуба. Константин, Лиза, Ягина, даже Сашка – все тут же присоединились. Петр тоже приложил ладонь к морщинистой коре – вдруг его тепло поможет?

Что-то гулко ударилось сверху, словно граната. Вздрогнули стены, хрустально звякнули люстры. Вокруг зашипело, заскрипело, здание наполнилось особым, предсмертным звуком. Потолок пошел трещинами, сыпанул штукатуркой, словно снегом, и задышал густым удушливым дымом.

– Скорее, Волконский, – Лонжерон схватил Петра за руку. – Государыня в подвале!

Ягина встала на его пути.

– Граф, постойте! – Она глянула Петру в глаза – и взгляд ее был полон раскаяния. – Ну вот что, Петя, насчет сердца...

Петр взял ее руку.

– Я знаю, знаю, – сказал он. – И боюсь, опасаться этого мне поздно.

Ягина отчаянно сжала его ладонь.

– Петя, ты... – не подобрав слов, она крепко обняла его. – Иди, она ждет. И помни, твой поцелуй должен быть такой силы...

Петр подумал, что ослышался.

– Мой что? – переспросил он.

Все волнение слетело с лица Ягины.

– Поцелуй! – повторила она, будто непонятливому ребенку. – А ты думал, ты ей заутреннюю должен спеть?

– Да она... она же спит! Без ее позволения...

– Вы издеваетесь, Волконский?! – рявкнул рядом Лонжерон.

Петр крутанулся к нему.

– Вы бы сделали это?

Лонжерон смотрел на него широко раскрытыми глазами, тяжело дышал и молчал. Было видно, что он сейчас только осознал: он бы сделал. Если бы только ему предоставилась возможность – он сделал бы это. Более того, он, кажется, не раз уже представлял подобное в своих мечтах и только в эту минуту наконец впервые задумался, какая это мерзость. И осознав, пришел в ужас.

Ягина засопела.

– Ну вот что, Петя, – она яростно дернула застежки на несессере. – Раз уж тебе нужно наивысшее дозволение – иди и добейся его. И без него не возвращайся.

С этими словами она вручила ему шкатулку в виде серо-изумрудной острозубой щуки.

* * *

На этот раз Петр всецело отдался полету. Получить передышку от грохота, жара, дыма, зная, что вернется он в тот же миг, в который покинул реальность, показалось подарком, так что он запрокинул голову, раскинул руки и позволил волшебству нести себя на невесомых бережных крыльях туда, куда сочтет нужным. Опустившись на ноги, он, наученный опытом, отступил в тень и только тогда осмотрелся.

Комната была ему незнакома, но оглядев инкрустированные жемчужными и лазурными волнами стены, люстры в виде диковинных раковин, прозрачный пол, под которыми сновали разноцветные рыбки, он заключил, что воспоминание привело его прямиком в водяной дворец. Более того, в личные покои царя Никифора Ершовича.

Сам морской царь лежал, укрытый тяжелым одеялом, на кровати под балдахином и редко, с бульканьем дышал. Лицо его посерело, гордые усы обвисли. Глаза были полуприкрыты опухшими, влажными веками, помутневший взгляд неподвижно уставился в стену – туда, где висел портрет улыбающегося мальчика в кружевном детском платьице, держащего в руке расписную деревянную свистульку.

Вокруг кровати стояли трое: насупленный князь Грибоедов, огромный тучный старик, имевший близкое сходство с Урсой Кирилловичем, и статная дама в мундирном платье и с косой, обвитой вокруг головы en diadem^[19].

– Ваше величество, – говорил Грибоедов негромко, склоняя ухо к самым усам. – Одно слово – и вы спасете Потустороннюю Россию. Шепните, мы услышим.

Старик молчал.

– Да что же делать, – напряженно рыкнул медвежий князь и тоже склонился к водяному. – Никуша, не ровен час Кощей прорвет защиту.

– Если озеро не восстанет, – добавила дама, – там прямая дорога на столицу, слышишь?

Ответа все не было, единственное, что изменилось – водяной закрыл глаза.

В тишине прозвучал спокойный голос:

– Оставьте нас, господа.

Петр только сейчас заметил: у окна стояла Иверия. Темное платье сливалось со шторами, и даже свечи словно боялись ее, пряча лицо в тени.

– Иверия Алексеевна... – начала дама, но так и не произнесла больше ни слова.

Остальные даже и не раскрыли ртов. И все продолжали стоять.

Иверии пришлось повысить голос:

– Уходите!

Один за другим они вышли. На самом пороге Грибоедов обернулся, в растерянности глянув сначала на Иверию, потом на старика-водяного, и прикрыл за собою дверь.

Петр замер, не в силах двинуться. Следовало позвать ее, окликнуть, дать знать, что он здесь, но вместо этого он смотрел и не мог издать ни звука. Неужели она сделает это? Неужели все слухи правда?

Отступив от окна, Иверия подошла к кровати. Грудь ее часто поднималась, руки в высоких белых перчатках дрожали.

– Послушай, Никифор... Кощей и правда подобрался слишком близко, – сказала она уверенно и сухо несмотря на то, что щеки ее блестели. – Если раньше я думала, что он обкусает границу и успокоится, то теперь ясно: у него аппетит такой, что ни Поганое озеро, ни столица не насытит. А это значит, рано или поздно он подберется и к тебе. Ты думаешь ждать? Думаешь, отсидишься? Ты же и учил меня: смотреть вперед, просчитывать план врага заранее – отчего ты сам-то не видишь? Ты учил меня... – она запнулась, подавилась словами. – Ты учил меня... – повторила она, и взгляд ее смягчился, наполнился слезами. Взяв старика за руку, она прильнула к ней лбом и, замолкая, когда перехватывало горло, зашептала: – Ты провел меня в этот мир, ты сажал на трон, ты надевал венец, ты учил всему и давал защиту, ты был мне отцом и другом... Так помоги же в последний раз – и я обещаю, я стану императрицей по твоим урокам – буду править рассудком, а не сердцем, освобожу наши земли, прогоню Кощея и заставлю заключить такой мир, что он взвоет от позора. Сделаю Егора наследником, научу его всему, что знаю от тебя, оставлю ему такие владения, каких не было еще ни у одного правителя Потусторонней России, сделаю императором – обещаю, слышишь? Только помоги мне!

Водяной не двигался – лишь при последних ее словах неловко дернул усом. Иверия прильнула, жадно вслушиваясь, готовясь ловить любой звук, напряженно вглядываясь в бугристое, опухшее лицо, выискивая малейший знак, – но напрасно.

– Глупый старик! – вскрикнула она тогда с отчаянием, отбрасывая его руку. – Ты думаешь, защитишь этим свое царство? Спасешь Егора? Сохранишь ему наследство? Что ты ему сохранишь – мертвых лягушек?! – Выдохнув несколько раз, чтобы возвратить себе холодность мысли, она распрямила плечи. – Ну вот что, – сказала она совершенно ровно и, взявшись за перчатку, с силой потянула белоснежный шелк с пальцев, – сам же твердил: «Сердцем трон не удержишь...»

Скинув и другую, она простерла над умирающим оголенные руки. Пальцы ее напряглись, словно готовясь вонзиться во вздрагивающую старческую грудь, воздух в ладонях сгустился, затрещал, стал стрелять ледяными искрами. Холод брызнул во все углы комнаты. Стены побелели, по полу побежала изморозь, рыбки под ногами застыли, скованные льдом. Иверия глубоко вдохнула. Все ее тело сжалось в пружину, подалось вперед, она страшно закричала сквозь сжатые зубы...

...и так и застыла, не в силах опустить руки.

Водяной открыл глаза. Рот его округлился, губы по-рыбьи надулись, он прерывисто сказал:

– Выучила урок... вот и молодец... я свой долг перед отцом твоим выполнил... теперь... пора мне...

С этими словами он взял ее руки и прижал к своей груди.

Комната ослепительно вспыхнула – в ней что-то лопнуло, сметая с ног невидимой волной. Беззвучный взрыв заложил уши, забил нос, заставил закрыться руками и пригнуться, а потом недвижно плавать в этой непроницаемой, подводной тишине.

Когда все улеглось, Иверия отшатнулась. Ноги ее подкосились, и Петр бросился, подхватил ее, прежде чем она бы упала.

Обернувшись и увидев его, она вскрикнула. А потом, поглядев с яростной, едва ли не звериной злостью, ударила его по щеке.

– Как вы могли! – закричала она, замахиваясь снова и не заботясь о том, чтобы отирать струящиеся по щекам слезы. – Как вы могли стоять здесь... как могли позволить мне... – Она ударила его еще и еще раз. – Я бы убила его! Убила!

– Но не убили... – прошептал Петр, перехватывая ее руки и целуя ладони. – Не убили, не убили...

Она вырвала руки, будто чтобы снова ударить, но вместо этого вдруг упала ему на плечо и зарыдала, сотрясаясь всем телом. Петр прижался щекой к ее волосам, осторожно накрыл вздрагивающие плечи. Дважды она затихала, но дважды снова ударялась в слезы.

Выплакав все, что накопилось, Иверия отстранилась. Оправилась, вытерла лицо платком и, вздохнув, обернулась к кровати – туда, где недвижно лежал водяной. Руки его, как и прежде, покоились на груди, но вот лицо изменилось: облегченно разгладилось и будто даже помолодело.

Иверия подошла, поцеловала бледный лоб и сжала пальцы.

– Прощай, мой строгий учитель.

По стенам побежали капли, лед на потолке треснул и отступил, выпуская из плена люстры-ракушки, обледеневший пол тоже принялся стремительно таять. Петр с радостью отметил мелькание вернувшихся к жизни рыбок.

Отойдя к дивану, Иверия сделала ему знак приблизиться. Усадила рядом, но заговорила не сразу.

– Вы здесь в последний раз? – спросила она наконец.

– Думаю, что так.

Она еще помолчала.

– Говорите, что вам на этот раз нужно.

Петр все смотрел, как под ногами игриво снуют юркие разноцветные рыбки. Зеленая, красная, золотая, снова зеленая, а вот там, под листом лилии, прячется, мелькая то одним, то другим боком, самая заметная – белоснежная. Петр все ждал, чтобы она показалась целиком, хотелось увидеть красавицу во всем блеске.

– Я... государыня, я пришел, чтобы просить вас... – рыбка не желала выплывать, царственно скрывая красоту за тонким лилейным блюдцем, – я пришел просить вашего разрешения... – ну вылезай же, упрямая! – вашего разрешения... – ах вот она – жемчужные бока, хрустальные плавники, пышный хвост, словно рюши: у Петра даже перехватило горло, – ...разрешения поцеловать вас.

Иверия так и замерла с платком у кончика носа.

– Сейчас? Здесь? – только и спросила она.

– Нет, – заторопился Петр, понимая неудачность выбранных слов. – Там, – он неопределенно дернул головой, – тогда. Только не подумайте, что я задумал непристойность, – добавил он, увидев ее нахмуренные брови, – это... это...

– Я догадываюсь, – прервала его Иверия. В задумчивости она сцепила и расцепила пальцы. – Мертвый сон – вот, значит, до чего дошло... Это Кощей усыпил меня? Нет, нет, не говорите, я не хочу, чтобы вы слишком рано исчезли. Что ж... я так понимаю, дело это срочное?

– Чрезвычайно, – подтвердил Петр. – От него зависит судьба всей Потусторонней России.

– Судьба всей России? – охнула Иверия. – Отчего же вы медлите?

– Но я... я не мог без вашего позволения...

– Петр Михайлович! Ваше рыцарство похвально, однако, уверяю вас, один самовольный поцелуй был бы вам прощен, когда на кону – спасение отечества. – Изящные белые пальцы ее снова сошлись и снова расстались. – К тому же, от вас здесь потребуется гораздо большая жертва... вы же знаете об условии, необходимом для снятия заклинания?

– Вы про сердце? Боюсь, это условие я выполнил на опережение, так что ваше беспокойство напрасно.

Взгляд Иверии отразил сразу столько чувств – она, кажется, все не могла выбрать. То принимала с благосклонностью, то, укалывая его самолюбие, жалела, в конце же просто прикрыла глаза.

– В таком случае, Петр Михайлович, знайте, что вы имеете наивысшее дозволение поцеловать меня.

Она сжала ему руку.

– Только вы вот что... когда пробудите меня, то... побыстрее отойдите, обещаете?

* * *

Первое, что Петр увидел, вернувшись, были выжидательные взгляды Ягины и Лонжерона.

– Получили?

Петр не успел ответить: сверху рухнула тяжелая хрустальная люстра, а из пролома в потолке рванулся столб пламени.

– Сандра, выведи детей! – крикнул Петр.

– Мы никуда не пойдем! – возмутился мальчик с болотными глазами. – Мы не бросим Егора!

– Егора? – Петр вгляделся в задымленную комнату. – Великий князь здесь?

Сестра Татьяны растерянно огляделась, как вдруг подняла что-то с пола: это была грязная и мятая перчатка.

– Он у государыни! – вскричала она, и глаза ее округлились. – Он уверен, что она убила его отца! Он задумал плохое!..

Не помня себя, Петр бросился вслед за Лонжероном – через занявшиеся пламенем коридоры и свинцовую серость, а потом вниз по ступеням. У самого входа в подвал Лонжерон остановился.

– Стойте, я сниму охранное заклинание!

Но Петр не мог более ждать. Со всей силы он рванулся внутрь, думая только о том, как бы успеть, как бы не позволить худшему случиться.

Что-то черное, злое, извивающееся попыталось задержать его на пороге, но ведомый ужасом за Егора и Иверию, он только отмахнулся. И тут же оказался в темном душном подвале, у самого горба. Гортань стиснуло едким кашлем, он едва смог крикнуть:

– Егор, стойте!

Глава 26

Высочайшее императорское дозволение

У гроба было пусто. Снежно светясь, он покоился на камне, словно ларец с сокровищем, и едва слышно дрожал хрустальным звоном.

– Егор! – крикнул Петр, бросаясь от угла к углу, и разглядел мальчишку на полу за гробом, у самого подножья камня. Закрыв голову руками, Егор сжался в комок и громко плакал.

– Не смог... – захлебывался он, – я не смог...

Петр подбежал, схватил его за плечи.

– И она не смогла. – Петр обнял его, а потом легонько встряхнул. – Я был там, слышите? Я видел, она невиновна!

Егор поднял на него огромные, блестящие глаза, но времени на разъяснения не было. Подвал наполнился жаром, так что передав все еще всхлипывающего Егора на попечение остальных, проникших теперь в комнату, Петр поднялся.

Иверия лежала в гробу спокойная и еще более ледяная, чем обычно. Кожа ее, белая и сверкающе-глянцевая, обтянула высокий лоб и будто истончилась на скулах. Посиневшие губы сжались, ресницы слиплись от инея. Хотелось немедленно согреть ее, вдохнуть тепло, вернуть блеск в глаза, улыбку.

– Отойдите, – сказал он остальным. – Она сказала, если все получится... лучше не стоять рядом.

Петр склонился. Он вычеркнул из сознания все – всхлипы Егора, поторапливания Ягины, тяжелый неотрывный взгляд Лонжерона. Оставил только Иверию – и каждое их общее воспоминание. Когда это случилось впервые? Да, да, не было смысла отрицать, в тот день, когда он впервые шагнул в ее кабинет, все и началось: при входе письмо Кутузова жгло ему сердце, а при выходе – грудь жгла сама Иверия. Глядя на нее сейчас, вспоминая запах малины, низкий голос, Петр чувствовал столько огня, что мог бы растопить целую зиму. Лишь бы этого хватило, чтобы пробудить императрицу...

Нет, не императрицу, не холодную государыню, которая говорила ему забыть о сестре и отказывалась помочь в войне, а другую. Живую, сердечную Иверию. Ту, которая устало сидела в кресле, читая письмо императора Александра. Ту, которая открылась ему в своей ранимой, беззащитной любви к Егору. Ту, которая, понимая последствия, отпустила их с Сашкой. Ту, юную и наивную, которая смеялась над его пением и любила ландыши. Ту, которая спасла подругу от тирана. Ту, которая не смогла убить водяного царя. Ту, которая плакала у него на плече и сжимала ему руку.

Ту, которая дала ему высочайшее императорское дозволение.

Теперь она лежала здесь, в ледяных оковах – прекрасная и спокойная, но застывшая. А ведь всем она нужна была живая.

И Петру она была нужна. Теперь в этом было совсем легко признаться.

Он прикрыл глаза и склонился. И прижался губами к ее губам.

Раздался грохот, сверху повалилось что-то огромное, объятое пламенем. Петр сгорбился, закрывая Иверию – но она резко его оттолкнула. Петр упал. Воздух взметнулся, взвизгнул, бросил в лицо ледяные осколки, вокруг хрустально зазвенело – и комната взорвалась безупречно-белым. Когда глаза открылись, он увидел, как при выдохе изо рта вырывается облачко пара.

«Очнулась! Очнулась!» – вот и все, что он мог думать. И только смотрел, как Иверия, приподнявшись на камне, вскидывает руки к почерневшему от огня потолку – и с ладоней у нее срывается сверкающий ледяной поток, яростный и смертельный. Он пробил все перегородки, смёл все преграды и выстрелил вверх. В зияющей дыре трех этажей показалось черное звездное небо.

Некоторое время ничего не происходило, а потом оттуда, с высоты, рухнул огромный обледенелый шар. Со свистом крутясь, он стремительно опустился и грохнулся, заткнув пробоину в потолке. Только теперь стало ясно, что это гигантская змеиная голова. Петр сглотнул, разглядывая вертикально-зрачковый глаз, уставившийся на него снежным бельмом.

– Помогите мне, Петр Михайлович, – послышался хрипловатый со сна голос Иверии.

Вскочив, Петр подал ей руку, помог выбраться из гроба, а когда она пошатнулась, поддержал под локоть.

– Возьмите, ваше величество, – сказал он с убеждением в голосе, – возьмите.

Она глянула с благодарностью и взяла тепла. Немного, но сама немедленно распрямилась.

Увидев Егора, она застыла, словно в нерешительности, но он бросился к ней, обхватил руками. И тогда она окончательно растаяла. Обняла его крепче и принялась коротко и часто целовать светлые кудри.

Так и не отпуская Егора, она обвела взглядом присутствующих. Остановившись на Константине, подозвала его жестом. Он подошел и поклонился.

– Простите меня, ваше величество, – сказал он, не поднимая взгляда.

– За что?

– Я стал причиной вашего бедствия, пусть и сам того не желая. – Он вскинулся и твердо продолжил: – Клянусь, я никогда не причинил бы вам зла.

Она коснулась его щеки.

– Я знаю. Тогда уж и вы меня простите – я слишком поздно узнала Бориса.

Следующим она нашла взглядом Петра.

– Спасибо вам, Петр Михайлович. – Она протянула ему руку. – Ваша помощь Потусторонней России неоценима.

Петр смутился.

– Я сделал все, что мог, ваше величество, но я никогда бы не справился в одиночку. Мы все, присутствующие здесь, причастны к вашему спасению. И все же... – он обернулся, – есть один, кто сделал невозможное. Тот, кто вызволил вас из рук предателей, укрыл в лицее и вложил всю свою силу в вашу защиту.

Иверия повернулась к Лонжерону.

– Уверяю вас, Лев Августович, я найду способ вознаградить вас.

Лонжерон склонил голову.

– Моя высшая награда – видеть вас в безопасности, государыня, – сказал он. А когда она отвернулась, нашел усталым взглядом Петра. «Уже скоро, Волконский, – говорил этот взгляд, – вы помните? Готовьтесь».

Остальные тем временем осторожно, озираясь и прислушиваясь, все еще не совсем веря в то, что угроза миновала, поднимались, отряхивались от пепла и снега. С опаской смотрели вверх – на застрявшую голову огненного гиганта и расходящиеся от нее трещины.

– Нам лучше покинуть это место, – выразила всеобщее желание Ягина, и один за другим они отправились прочь из подвала.

Поравнявшись с Иверией, Петр зашагал рядом.

– Я знаю, что было бы для графа наилучшей наградой, – сказал он вполголоса.

Иверия взяла его под руку.

– И что же?

– Если бы вы... хм... если бы вы отпустили его. Вернули бы в живой мир, как сделали это с Василисой.

Иверия вскинула брови, глянула на него, проверяя, шутка ли это, но Петр смотрел серьезно. Тогда Иверия отвернулась.

– Вы сами говорили, граф спас меня. Такая верность – редкость, разбрасываться подобным не пристало, – она выпустила его руку. – Вы же не думаете, что это последнее предательство? Нет, граф останется подле меня.

Она прибавила шагу.

В торжественной зале все остановились. С болью в сердцах они смотрели на замерший посреди разрухи огромный дуб – черный и высохший от основания до кроны. Безжизненный. Иверия подошла, коснулась узловатой коры.

– Вся его сила ушла в борьбу со змеем, в мою защиту, – сказала она с благодарностью в голосе. – Пора доказать, что его жертва была не напрасной. – Она повернулась к Лонжерону: – Граф, мы немедленно отправляемся на границу.

– Я поеду с вами! – объявил Егор, явно уже готовясь заявлять, что он не ребенок, и отстаивать свое право сопровождать императрицу в битву. Но она посмотрела на него со всей серьезностью.

– Для вас для всех, – она обвела взглядом детей, – а также для Лизаветы Дмитриевны и Татьяны Даниловны у меня особое, совершенно тайное задание, я расскажу вам позже. Что до остальных... – Она значительно посмотрела на Петра. – Вы и ваша сестра оказали Лесной империи неоценимую услугу, Петр Михайлович, и я обещаю, Потусторонняя Россия этого не забудет. Я найду время и случай наградить вас. Сейчас же – ваш подвиг закончен, вы заслужили вернуться домой. Уверена, там вас ждут дела, события здесь больше не ваша тревога. Скажите слово – и я прикажу конвою сопроводить вас обоих к ближайшим вратам.

Петр коротко посмотрел на Сашку, обменялся с ней понимающим взглядом.

– Государыня, – сказал он, – ни я, ни Саша не сможем уйти, не убедившись в победе Потусторонней России. Позвольте нам остаться и помочь, насколько позволит наша живая сила.

Иверия торжественно кивнула.

– В таком случае оставайтесь.

Шагнув ей навстречу, Сашка глубоко поклонилась.

– Ваше величество, разрешите мне сражаться за Лесную Империю.

Петр прикусил губу, подавляя порыв возмутиться. Она уже столько раз сражалась без его позволения – вмешиваться сейчас было бы смехотворно.

– Ваша просьба будет исполнена, Александра Михайловна, – веско сказала Иверия. – Вы многократно спасли моего супруга и доказали право служить в потустороннем войске. В какой же полк вы хотите быть назначенной?

– 3-й Беловоградский, – не задумавшись ответила Сашка.

– Отлично, я напишу бумагу, чтобы вам выдали мундир.

– Благодарю вас, ваше величество, только... – Сашка сбилась и покраснела. Но тут же вскинулась и продолжила уверенно, как прежде: – Только можно ли указать, чтобы мундир был женский?..

Глава 27

Расплата

Вестовая пушка тревожно бухнула, приказывая готовиться к атаке. Александра сжала окоченевшими пальцами кисточку-темляк на эфесе сабли. Она сидела верхом в третьем ряду своего эскадрона и то и дело украдкой снимала с уздечки другую руку, чтобы спрятать в рукав сине-белого с меховой оторочкой доломана, но теплее от этого не становилось.

– Третий раз бьют, а мы все без дела, – цыкнул справа Белизарский. – Что ж, хоть мороз наконец знатный. Помрем – так славными сосульками.

С пробуждением Иверии зима окрепла, воздух аж звенел, но роптать никто здесь и не думал. Александра обернулась – глаза у всего полка горели ровным синим пламенем. Вот лопоухий барабанщик Студёнко и добрая флейтщица Нестужева, вот хмурая Ларина и смешливая Морозейкина, вот сосредоточенный ротмистр Зимин и остальные – те, кто успел надломить с ней хлеб и спеть под гитару, а по гусарским меркам это означает полное побратимство.

Белизарский встретился с ней взглядом и подмигнул.

– Что, мерзнешь, Волконская? Поделиться теплом?

Отовсюду раздались смешки.

– Разговорчики! – прикрикнул ротмистр, и снова воцарилась напряженная, щелкающая далекой картечью и гремящая взрывами тишина.

Александра подняла голову, выискивая Петра взглядом. Вот он, на холме, среди императорской свиты. Так им и не удалось перекинуться словом перед тем, как снова расстаться.

При виде бело-синих стягов сердце стукнуло сильнее – где-то там, среди адъютантов и охраны, должен быть и Константин. Все время, пока они ехали на чугунке, пока были бок о бок в подвале, она запрещала себе думать о нем; когда же готовилась к бою, голова сама полнилась другим. А вот теперь, как всегда перед битвой, в тот беспредельный, нескончаемый миг ожидания, когда заботы о бренном уже ушли, а сабля все еще в ножнах, мысли сами возвращались к самому острому, больному. И вот они-то и кололи, они-то и жалили, терзали недавним воспоминанием – как углядела его издалека, перед самым отъездом в полк, как смотрела тайно, исподтишка, словно это было запрещено, словно воровала на память образ: Константин подле Иверии – верхом, в темно-синем императорском мундире, с золотыми эполетами и голубой лентой, как и подобает принцу-консорту.

Ох, снова сердце заныло. Глупая, зачем мучаешь себя тем, что недоступно? Он там, а ты здесь. И выживешь ты или погибнешь, ты больше его не увидишь...

И пусть. Пожалуй, это и к лучшему. Зачем бередить рану, которой не суждено затянуться? Как шрамы на груди, которые, как говорила Ягина, никогда не сойдут, так и это больное место в ее сердце навечно. Память, оставленная ей Потусторонней Россией. По правде сказать, Александра не жалела – сколько бы в ней ни было горя, еще больше в ней было счастья.

В очередной раз она провела ладонью по доломану. Даже через перчатку почувствовала незнакомую прежде свободу: ласковый изгиб белого шнура, плотный шов, скромный сбор под грудью. За такие минуты она и была благодарна – этому месту и этим людям. И за них она сейчас готовилась бороться до последней искры. А уж если заодно получится отомстить тому, кто причинил столько зла, столько горя...

Проклятый Борис! Волна гнева поднялась от одного имени. Александра сжала кулаки, вспоминая бедного Зяблика. Как он рыдал, узнав о судьбе Синицы и всего Соловьиного Каганата, как смешливое лицо его исказилось от горя, как потухли искры в глазах. О, с той минуты Александра беспрестанно мечтала встретить Бориса на поле боя и заставить его заплатить за эти слезы. Теперь, соединяя живую и потустороннюю силу, Александра знала: она не уступит болотному царевичу, заставит его пожалеть о том, что он сделал с Синицей и как посягнул на жизнь Иверии. От одной этой мысли сердце заходилось, а пальцы стискивали темляк сильнее.

Только время шло, а приказа выдвигаться все не приходило. Вот уже рассвет, царапаясь о вершины елей, раскровил небо, вот из-за зубьев леса показалось злое холодное солнце, вот упали первые тени на мертвенную синеву свежего снега.

Между резервом и главной свалкой поднялась серым кошачьим пузом дымная завеса. В ней то и дело вспыхивали желто-красные блохи, тянуло порохом и гарью, но разобрать ход битвы Александра не могла. Что там делается? Чье мелькает знамя? Как она ни приглядывалась – все без толку. Только и слышались глухие пушечные залпы, резкий треск картечи, истерический визг пролетавших над головой ядер.

Делир фыркнул, затряс ушами. Александра погладила горячую напряженную шею. «Уже скоро, друг, – шепнула она, – осталось немного».

И снова потянулись минуты, и снова напряжение прочным туманом окутало эскадрон, разве что чуть проседая от ядра или гранаты.

– Тоже мне, императорский полк, – проворчала, не сдержавшись, Александра. – Ежели бы я знала, что вас отправят в резерв, так не просила бы меня принимать.

Белизарский кинул на нее косой взгляд.

– Ежели бы мы знали, что из-за тебя нас отправят в резерв, так и принимать бы не стали.

Александра задохнулась от мысли. А если правда? Неужели ее и в самом деле распорядились беречь?

«Петро!» — разъяренно подумала она, посылая зов к брату. Еще и еще она кричала, напрягая разум, вызывая свою потустороннюю сущность, но мысли отчего-то сбивались. Находили не Петра, а что-то иное. Что-то странное – эхо приглушенных шагов, скрипа колес, произнесенных шепотом приказов. Откуда это? Александра огляделась. Эскадрон стоял недвижно, выжидая команды, а за ближайшим редколесьем нетронутым полотном лежал свежезастеленный снег. И вот оттуда-то, из-за деревьев, и доносились звуки, а еще – затхлый запах болота.

Как она узнала? Мгновение понадобилось ей, чтобы понять: виной этому чутью – жабры. Именно волнением в шее она сейчас ощущает, что враг близко, потому что это особенный враг – тот, с которым она, по злой шутке судьбы, делит предков.

Ощупав шею под челюстью, она и в самом деле обнаружила вместо тонких шрамов подрагивающую кожу. Но как это случилось? Она ведь не пила зелий – и даже к воде не приближалась... Впрочем, сейчас гадать не было смысла. Гораздо важнее убедиться в верности чутья – на кону стояло слишком много.

Прикрыв глаза, она всецело отдалась своей потусторонней сути, выпустила ее без препятствий и тут же, словно наяву, увидела их: вражеская колонна осторожно обходила правый фланг основной позиции, нацеливаясь в тыл – прямиком на их артиллерийскую батарею!

Александру окатило холодным ведром страха, а сразу следом – кипящим ведром ярости. Не обращая внимания на обеспокоенные окрики: «Ты спятила, Волконская?!», она развернула Делира. Ударила коленями, направляя прямиком к Зимину.

– Господин ротмистр! – обратилась она, едва сдерживая дыхание. – Осмелюсь доложить! Чувствую рядом движение. Пехота с орудиями, идут скрытной колонной, огибают нас справа через лес, держат курс к фланговым батареям. Полагаю, намереваются ударить в тыл, изменить ход битвы.

– «Чувствуешь»? – поморщился Зимин. – Что это, бес тебя бери, значит?

Решительно дернув воротник доломана, Александра задрала голову, демонстрируя шею. Рядом присвистнули.

– Вот тебе и живая, – хмыкнул Белизарский, подъехавший на переполох.

Ротмистр только досадливо цокнул.

– Поручик, – сказал он, передавая трубу, – что ты видишь?

Белизарский поднес трубу к глазам и долгое время вглядывался туда, куда указывала Александра.

– Ничего, – сказал он наконец, встречаясь с ней извиняющимся взглядом.

– Но они там! – взмолилась Александра.

Отчего же они не видят? Она еще раз всмотрелась своим новым чувством, убеждаясь, что не ошиблась, – и, внезапно разглядев новую деталь, вскричала:

– На них белые накидки!

– Накидки? – нахмурился Белизарский, снова поднимая трубу.

На этот раз он всматривался дольше. Так долго, что, казалось, застыл, превратившись в мраморную скульптуру. Но нет. По-собачьи вдруг напрягшись, он воскликнул:

– Вижу движение! Вижу! Ах ты, Волконская, ну даешь... Иван Андреевич, какие будут распоряжения? Осмелюсь предложить: если позволите, эскадрон может двинуться наперерез – и мы упремся им прямиком в лоб вон в том пролеске.

Ротмистр Зимин снова цокнул.

– Наш приказ стоять на месте.

Александра не сдержалась.

– Да ведь они через четверть часа выйдут к нашему флангу! Стоит им добраться и настроить орудия, как батарея захлебнется перекрестным огнем, резервы придут в расстройство... А мы тут, как пеньки...

– Господин корнет! – рявкнул ротмистр, в негодовании даже приподнимаясь в седле. – Вы предлагаете мне нарушить диспозицию? Атаковать на свой страх и риск? Без приказа? Возможно, в Живой России за такое дают медальки, но спешу вас уверить, здесь за самоуправство награждают трибуналом!

Медальки?! Александра стиснула уздечку так, что кожа скрипнула.

– Ваше благородие, – сказала она, усилием воли унимая дрожание подбородка. – Полугода не прошло, как я безропотно приняла смерть на поле боя вместе со своим полком, и считаю, что сим доказала чистоту побуждений, медальки мне без надобности. Что же касается атаки на свой страх и риск... – Она коротко обернулась на подлесок. – Там, во главе неприятельской колонны, царевич Борис, я чувствую со всей ясностью. Именно он пробрался в столицу, проник во дворец и воткнул смертельную иглу государыне в сердце. Как ему это удалось? Неужели никто из охраны не заметил? Или, возможно, заметил, но смолчал, «не имея на это приказа»? Никто не захотел поступать на свой страх и риск, дозволяя этим свершиться гнуснейшему преступлению, а Кощею открывая путь к лесной границе. Теперь тот же самый Борис пытается воткнуть смертельную иглу в сердце императорской армии – неужто императорский полк будет ждать в резерве?

С каждым ее словом ротмистр мрачнел, а в конце глянул так черно, что Александра не удивилась бы приказу о немедленном расстреле. И едва сдержала облегчение, услышав вместо этого:

– Эскадрону правое плечо вперед! Колонной по три! Готовься к атаке!

Александра тронула Делира.

– Молодец, Волконская, – сказал с усмешкой Белизарский, прежде чем направить своего коня во главу колонны. – Отомстить за зло, причиненное государыне? За такое и разжалованным быть не зазорно... – Он оглянулся на эскадрон: – Да и что трибунал? До него ведь еще дожить нужно.

Едва Александра успела занять свое место, как: «Бам-бара-бам, бам-бара-бам!» – призывно зачастил барабанный ритм. Она обернулась на Студёнко – и едва ли узнала его. Вместо добродушно-нелепого увальня военный ритм теперь отбивал сосредоточенный, непреклонный воин. А вот Нестужева осталась прежней: ее «ти-ти-ти-ру-ти-ти-ти» – сигнал строиться в колонну – звучал как она сама: вдохновляюще, пронзительно и почти игриво.

Эскадрон немедленно ожил, шеренги сомкнулись в глубокую колонну. Копыта забили по снегу, в тревожном предвкушении заржали кони.

– С места – марш! Марш!

Хрустально-морозный воздух взорвался новыми сигналами: «Бара-бара-бам, бара-бара-бам!» и обвивающими их «Ту-ту-ру-ту, ту-ту-ру-ту!», приказывая выдвигаться. Колонна тронулась, начиная с шага и постепенно переходя на бодрую рысь. Шли молча. Строго держась своего ряда, справа от коня Белизарского, слева от лошади Лариной, Делир глухо утюжил копытами снег, сдавленно дышал, пока Александра торопливо заряжала пистолеты. Два выстрела у нее, два шанса. Как и остальным в эскадроне, ей выдали оружие с особыми, ледяными пулями. И пусть морозной силы у нее нет, пуля есть пуля: вогнать ее в лоб Борису она сможет.

Вот эскадрон подобрался к пролеску, вот бесшумно просочился между деревьев, вот выскочил на прогалину – а вот русалки его заметили.

– Разомкнуться! – гаркнул ротмистр. – В лаву! – и музыкальные инструменты, намучившись тишиной, со всей страстью бросились на подмогу.

– Ба-буру-буру-бам! – загудел, поддерживая, барабан.

– Тири-тири-ру-у-у-у! – поддакнула ему трелью флейта.

Земля задрожала под копытами, колонна развернулась в широкую линию, надвигаясь на неприятеля плотной стеной. Не смея выбиться из строя, Александра мысленно подгоняла барабан: бей, бей, Студёнко, друг милый, скорее, скорее, пока в болотном полку паника и неразбериха – подскочить, смести, рассеять трусов – заставить бросить орудия. Сколько у них там пушек? Кажется, три? Все крашено белым, отсюда и не разобрать.

Вот четыреста шагов до болотных... вот и триста...

– В атаку! – громыхнул барабан, упоенно сбрасывая последние барьеры.

– В атаку! – взвизгнула флейта, кровожадно напоминая о мести.

Строй немедленно уплотнился, колонна теперь надвигалась единым телом, чудовищем о сотне лошадиных ног, тяжелых копыт, хищных глаз, наполненных благородным гневом.

Ноздря в ноздрю с лошадьми Белизарского и Лариной, Делир сорвался в полевой галоп. Александра привстала в стременах, превращаясь в пружину. Наконец-то полет, наконец-то она вернулась в свою стихию! Всем существом она чувствовала свое сильное, молодое тело, страсть в сердце, пламень крови по жилам – вот оно! Вот свобода, вот воля! Разве может что-то сравниться с этим горячим, пьянящим чувством?

На мгновение она встретилась взглядом с Белизарским и без слов убедилась: он понимает. Тот же жар был в морозно-голубых глазах, та же уверенность в праведности дела.

– За государыню! – гаркнул он, салютуя пистолетом.

– За государыню! – отозвались десятки глоток.

– Фш-ш-ш-бух! – ответила им далекая неприятельская пушка.

Впереди густо заревело и схлопнулось. Желто-бело вспыхнуло. Повалил дым, пахнуло горячим железом. Злобно завизжала-заскрежетала разлетающаяся картечь, пронизывая воздух, обдавая раскаленным ветром – ох, только бы мимо. Выскочив из клубов дыма, Александра огляделась – и обнаружила, что Ларина больше не скачет справа.

«Что трибунал? До него ведь еще дожить нужно...»

Грудь на мгновение стиснуло, но Александра не позволила. Запретила себе оборачиваться на распростертые в снегу тела – картечь по меньшей мере троих смела одним махом. Смотреть сейчас нужно только вперед – пока глаза еще смотрят.

Уперевшись взглядом в снующего впереди неприятеля, она сомкнула строй с Морозейкиной, скрывая дыру в колонне.

– Фш-ш-ш-бух! – отозвалась другая пушка. Снова загудело, снова вспыхнуло и вдобавок мстительно хлестнуло, горячо лизнуло щеку. Сорная крошка забила по лицу, заслезила глаза, пригнула к шее Делира.

На этот раз, когда дым остался позади, смыкать строй пришлось без Морозейкиной. А еще без грохота барабана.

Да будьте вы прокляты, русалочье племя! На мгновение теряя рассудительность, Александра выхватила из-за пояса пистолет, прицелилась в сторону третьего орудия, в бомбардира с зарядом в руках, выстрелила – осечка. Ах чтоб тебя! Осталось ведь всего ничего: вражьи артиллеристы и перезарядить не успеют, как эскадрон врежется в отряд болотной пехоты и обратит их в бегство. Твердо намеренная задержать хоть на минуту выстрел последней пушки, Александра вскинула второй пистолет, снова целясь в бомбардира – но тут же опустила оружие. Зачем тратить пулю, если из-под не замеченных ранее белых попон сейчас показались десятки пушек и лафетов? Полноценная артиллерия – вот как они планировали смести тыловые батареи, пехота была лишь для отвода глаз. Если бы таким ударить по пушкам, лесной армии конец. Значит, отвлечь на себя смертоносность картечного дождя – правильное дело. Даже если оно означает конец ледяным гусарам.

Словно в подтверждение ее мыслей, бухнуло снова, взрывая снег прямо под копытами. Делир в страхе заржал, вкопался на полном ходу, встал в свечку, Александра едва удержалась. Насилу уговорившись опуститься, он принялся кружить, пятиться, отказывался бежать вперед, отскакивал, снова и снова пугаясь.

Колонна тем временем приблизилась на пистолетный выстрел. Засвистели пули, западала у пушек прислуга...

Грохот в этот момент произошел такой, что, показалось, сама земля должна была расколоться на части. С десяток единорогов выпалили в одно время, заполняя поляну плотным обжигающим дымом, заглотившим обезумевших лошадей и потерявших всяческие ориентиры всадников, рассыпая остатки колонны, оборачивая стройную атаку хаосом и кровью. Всюду кричали, стонали, молили, вот в снегу лежит Белизарский, вот ротмистр Зимин – и над всем этим чисто, почти ангельски, взвивается мелодия флейты.

Именно заслышав ее, Делир наконец опомнился. Поддавшись приказу, поскакал галопом, вперед, вперед, пока тоненько и пронзительно вела его флейта. А поверх этого уже слышались неприятельские: «Пли!» – громоподобный рев рвал воздух, вздыбливал до неба снежную кашу. Ш-ш-ш-бух!.. Секунду уши накрывала полная тишина. Александра затрясла головой и вскоре услышала цокот копыт, лязг лафетов, крики... и больше ничего. Флейта замолкла.

Смертный холод пробежал по телу. Александра заметалась взглядом, ища в дыму хоть кого-то – и вдруг увидела. Увидела! Там, среди деревьев, справа от основного неприятельского каре, окруженный русалками, стоял... Борис. Неподалеку от резни – на таком расстоянии, чтобы кровь не запачкала ботфортов – он рассматривал учиненное зверство.

Ярость опалила, как взрывом. «Он расплатится, она его заставит...» Такой шанс она не упустит.

Не больше сотни шагов было между ними: Александра видела белую горностаевую шубу, песцовую шапку, а главное, родное лицо, перечеркнутое по щеке шрамом.

Немного, до верного выстрела осталось всего ничего – и Александра не промахнется.

Словно почувствовав ее взгляд, Борис обернулся – и не узнал ее. Еще бы, в таком-то мундире. И только вглядевшись повторно, толкнув плечом русалку и получив подтверждение, он понял, кто скачет ему навстречу. И тут же поднял пистолет.

Пуля оцарапала плечо – там немедленно зажглось соленой болью. Но Александра отмахнулась: важно сейчас было только одно. Как можно быстрее подобраться ближе, так, чтобы четко видеть мишенную точку между бровями.

Борис же не жалел пуль. Промахнувшись в первый раз, он протянул руку, и Наина Назаровна вложила в нее новый пистолет. Теперь Борис прицелился с большей прилежностью. Но Александра пригнулась и пуля угодила в кивер, немного выше козырька. Голову дернуло назад – так, что, казалось, шея не выдержит и лопнет. Но нет, дело ограничилось хрустом и гудением в затылке.

Выпрямившись, она потянулась к поясу. Между ними шагов полсотни. Вот теперь пора, теперь она сможет. Она уже различала, как он вздергивает подбородок, как прищуривает левый глаз, как целится. Только сейчас они целились оба. И Александра знала: пусть даже он выстрелит первым, пусть пуля пробьет сердце, она ответит. И ничто – ничто – не помешает ей попасть в цель.

Вскинув пистолет, прислушавшись к лошадиному ходу, она привстала в стременах и приноровилась так, чтобы наверняка. Прижала крючок пальцем – как вдруг грохнул третий выстрел Бориса. Он пришелся странно: Александра услышала глухой звук пули, вошедшей в мясо, треск рвущихся жил, но ничего не почувствовала. И все же рука дернулась так, что собственный выстрел ушел в небо. Отчего это?! Что случилось? Только когда земля снова споткнулась у нее перед глазами и стала заваливаться на бок, она поняла: попало в Делира.

Нет, нет, верный друг, только не ты! Едва успев выпутать ногу из стремени, она упала. Снег залепил лицо, набился в рот. Повернув голову, она увидела бьющееся в судороге могучее лошадиное тело. Александра зарычала и уткнулась лицом в снег, лишь бы не видеть. Только лучше от этого не стало.

Голова гудела, оставляя одну мысль: вставай, вставай, поднимайся! Закончи дело – нельзя, чтобы вся эта боль была напрасной.

Тело ощущалось холодным, мокрым, неповоротливым – тюленьим. Кивер стал тяжелым, словно ядро, Александра отстегнула ремешок. Ветер обжег взмокшие волосы. Слепо нащупав в снежной крошке эфес сабли, она встала на ноги. Обнажив клинок, побежала.

– Борис Кощеевич, я вызываю вас! – крикнула она, останавливаясь в нескольких шагах от него и двух его русалок.

– Вы – меня? – развеселился Борис. – Не смешите.

Александра только склонила голову, глядя на него исподлобья.

– Если у вас осталась хоть капля чести, в чем я, впрочем, сомневаюсь, вы достанете сейчас вашу саблю.

От этих слов Бориса посерьезнел.

– Как вам будет угодно. – Он скинул шубу, оставаясь в мундире, и вытащил саблю. – Защищайтесь.

Александра ринулась в атаку. Удар ее был не из учебников, не отточенный выверенный выпад, это был удар ярости. Всей мощью плеча и спины, всем напряжением шеи, всей громкостью глотки – хотелось разрубить голову, перерезать ухмылку. Не победить – уничтожить. Сабля с воем рассекла морозный воздух.

И Борис... поймал ее. Одним движением. Ее клинок, летевший с такой силой, что, казалось, должен распороть все на своем пути, споткнулся о его сталь с коротким, жалким стоном. Лезвия сошлись под углом, сцепились так резко, что Александра едва устояла.

Сильный, проклятие, какой же сильный. Держит легко, грациозно, словно играясь. Рука Александры от напряжения онемела, пальцы свело, эфес дрогнул. Нет, бороться с таким в лоб нельзя. Самоубийство.

Она вывернулась, с трудом освободилась из ловушки. Отпрыгнув, дернула рукой, стряхивая боль из запястья и локтя, и тут же замахнулась снова. Умнее. Обманно нацелилась в грудь, но в самом конце, развернув кисть, бритвенно рванулась к шее. Получилось! Лезвие чиркнуло по жабрам – неглубоко, но на ворот мундира брызнуло красным.

Борис глянул с раздражением. Дернул губами, отер царапину и ударил сам. И не просто ударил, а накинулся вихрем. Еще и еще раз, точно, ураганно, заставляя пятиться, задыхаться, терять опору. Александра едва успевала подставить клинок, отразить атаку то справа, то слева, то сверху, то сбоку – проклятый царевич казался шестируким. Силы таяли под нескончаемым натиском, но даже отступая, она так и не подпустила клинок близко: чужая сабля звенела у уха, но еще ни разу не коснулась.

Об одном она не догадалась: Борис наступал с расчетом. Вот, снова отразив его удар, она шатко отступила, как вдруг – скользко! – под ногами оказалась обледенелость. Каблук подвернулся, и Борису стоило только толкнуть – даже не саблей, а ладонью! – как она упала.

Твердый лежалый снег обжег взмокший затылок, из груди вышел весь воздух. Едва опомнившись, она взметнула клинок, защищаясь, но Борис не атаковал. Стоял и смотрел на нее, опустив саблю. Будто теперь точно знал исход дуэли.

Ну уж нет! Вскочив, Александра снова замахнулась. На этот раз сделала короткий отчаянный выпад, но Борис увернулся. Едва заметно двинувшись в сторону, уходя от клинка, он рукой снова ударил в грудь. И она снова упала. На этот раз набок, лбом об лед, неловко вывернув руку.

– Поднимайтесь.

Поднимайся...

Сжав зубы, Александра встала. Едва держась, подняла саблю. Миг – и все повторилось: шаг, замах, уворот – толчок. Позорное приземление в снег и лед.

На этот раз в голове все сотряслось так, что стало ясно: она больше не встанет.

– Поднимайтесь, ну? Поднимайтесь, поднимайтесь! Или хотите, чтобы я зарезал вас, как поросенка?

Не дождавшись ответа, Борис приблизился. Носком сапога выбил из ослабевшей руки эфес сабли. Присмотревшись, опустился рядом на колено. Навис, примеряясь клинком вниз, чтобы воткнуть ровно в грудь...

«Ну давай же, ближе», – мысленно уговаривала Александра – а сама распутывала кольца темляка с запястья.

Еще, еще немного...

Вот он собрался ударить – и Александра хлестнула. Длинный конец с кисточкой попал по щеке, повторяя старый шрам, обжигая ресницы и бровь, заставляя отшатнуться. Борис зарычал раненым зверем.

Скорее, скорее, дотянуться до сабли, пока он ослеп от боли! Александра рванулась, но Борис был быстрее. Он набросился с яростью, ударил, а когда она упала, воткнул саблю в ладонь, пригвождая к земле. Александра закричала, выпуская темляк из обессиленных пальцев.

Ну вот и все. Больше вывертов не осталось. Заглушая боль, Александра уткнулась в снег – он охладил горевший лоб, вернул способность видеть правду. И первая же мысль была полной презрения к себе. О чем она думала, бросаясь против потустороннего царевича? Против сына Кощея? Неужели считала, что и правда имеет шанс на победу? Глупая, глупая!..

Борис опустился рядом, склонился. Александра ясно видела серые глаза с зеленью по краю – они смотрели с сухой злобой.

– Вы зря не отправились домой, – процедил он. – В вас слишком много живого, среди потусторонних вам не место.

С этими словами он приложил ладонь к ее шее и сдавил. Александра захрипела, забилась – никогда еще жизнь так стремительно не испарялась из тела. Ни одна пуля, ни один удар сабли не могли сравниться с тем, как Борис вырывал из нее тепло. Ноги отнялись, грудь опустела – совсем как тогда, когда он окунал ее в воду в соловьином лагере.

В соловьином лагере! Ведь она ему тогда приказала – и он послушал.

Значит, послушает снова.

– Отпусти! – прохрипела она. Он не повел и бровью.

Как же это получилось тогда? Как ей удалось, пусть и на мгновение, подчинить его волю?

«Это возможно только если вы испытываете к нему столь сильную ненависть...»

Ненависть... ненависть...

Где оно, то самое чувство? Александра попыталась снова открыться своей потусторонней сути – найти в ней гневную силу, жажду мести, ненависть, ярость! Но все, что в ней отыскалось сейчас, было... горечью. Перед глазами возник дрожащий от боли Делир... мертвый Белизарский... распростертые в снегу Студёнко, Ларина, ротмистр Зимин... юная Настенька Нестужева, отцова гордость, до последнего не бросившая своей флейты... трупы с отверстыми, потускневшими очами...

Александра зажмурилась, и по вискам покатились горячая влага.

– Отпусти-и-и, – взмолилась она.

– Ваши слезы не разжалобят меня, – прошипел Борис, склоняясь ближе, кривя губы в знакомой уже презрительной улыбке. Какой она была фальшивой, будто налепленной поверх бумажной куклы.

Но был же, был же тот единственный раз, когда он показался настоящим, без этой глупой маски. В миг, когда Константин рассказал о том, что их мать жива – сколько затаенного горя проступило в лице маленького отверженного ребенка.

Александра вспомнила его и вот ему-то в глаза и посмотрела. Нашла его взглядом, под обидой и злобой, под завистью и ревностью, под одиночеством и нелюбовью, и ровно, почти ласково сказала:

– Отпусти.

Что-то изменилось в лице Бориса. Он будто впервые по-настоящему ее увидел.

– Ваше высочество, – послышался встревоженный голос Наины Назаровны.

Борис не откликнулся. Так и продолжал смотреть на Александру, а потом – судорожно выдохнув – разжал пальцы.

Рядом закричали, раздался выстрел. Еще и еще один.

– Ваше высочество!

Теперь Борис обернулся.

– Ах вот оно что, – только и сказал он.

Из-за его плеча Александра увидела, что там. На снегу темнели обугленные трупы русалок, а последняя трепыхалась, на глазах превращаясь в пепел.

Константина, державшего ее за волосы, Александра едва узнала. Безоружный, он был страшнее любого солдата. Синий императорский мундир, простреленный в десятке мест, смотрелся черным, лицо же исказило безумие. В глазах плескалась ярость: отбросив русалку, он даже не взглянул на нее, а немедленно бросился на Бориса.

Прогремел выстрел – это ударила Наина Назаровна. Пуля угодила в голову над бровью, Константин отшатнулся, из раны хлестнула кровь, но даже это его не остановило. Оголив зубы, он рванулся к ней, с силой ударил ладонями по голове, поднимая облака пепла. Страшно взвыв, она упала, заскребла руками по снегу.

Окоченев от увиденного, Александра забыла о Борисе – и он забыл о ней, в оцепенении глядя на брата. И только теперь вспомнил. Обернувшись и черпанув напоследок силы, он выдернул саблю из ее ладони и поднялся.

– Убирайся, ты безоружен! – крикнул он.

Константин не услышал. Он бросился на брата, встретил удар лезвия голой рукой, толкнулся всем телом, и оба рухнули на землю. По-звериному скрючив пальцы, Константин навалился, заливая Бориса своей кровью, и прижал ладони к лицу.

Борис закричал.

Александра смотрела, словно в самом страшном кошмаре. Сейчас она не могла различить братьев – и не потому, что Борис, как раньше, представлялся Константином, а потому что Константин сделался Борисом. Александра взглянула в его подернутые тиной безжалостные глаза, и вид этот оказался больнее смерти.

Нет, только не Константин! Если он убьет Бориса, то больше никогда не будет прежним. Исчезнет, на его месте появится сын Кощея, а этого не должно случиться! Она не допустит! Пожалуйста, она научится договариваться, с мыслями о дипломации будет засыпать и просыпаться, она повесит саблю на стену, если нужно, – лишь бы только вернулся он, прежний Константин, умный, добрый, искренний, в очках и с голубой папкой под мышкой.

– Костя! – позвала она, с усилием поднимаясь на колени. Ноги дрожали, едва слушаясь. – Костя!

Шатаясь, она приблизилась, обхватила его сзади за плечи.

– Костя! – крикнула она, сжимая его так крепко, как только могла. – Остановись, отпусти его!

Она умоляла, но он не слышал. Неужели нет ничего, что спасло бы его страдающую душу?!

«Это возможно только если вы испытываете к нему столь сильную любовь...»

Да разве бывает сильнее?

Прижавшись к нему, обхватив руками так, как давно хотела, она мягко коснулась виска губами.

– Отпусти, – шепнула она – так, как если бы шептала другие слова, которые на самом деле были в сердце. – Отпусти, Костя...

Он разжал руки и испуганно, отрывисто вдохнув, отпрянул. Диким взглядом посмотрел на черные от пепла и крови ладони, на обугленное лицо Бориса, обернулся на Александру – и тут же глаза его закатились. С коротким стоном он рухнул на землю.

Александра содрогнулась. Игла все еще у Иверии, и стоит ему сейчас умереть – восстановления не будет. Вода! Где достать воды! У нее нет с собой и капли!

«Дура! – рассердилась она на себя. – Раскрой глаза – вода-то вокруг, только бы тепла хватило!»

– Пей, Костя, – просила она, сгребая снег и растапливая его в ладони. – Пей! – Капля за каплей, она выжимала тонкие ручейки ему в приоткрытый рот и молилась, чтобы было не поздно. – Живи, только живи...

Раны не затягивались, сколько бы она ни старалась. Казалось, прошли годы, века, она все топила снег ему на посиневшие губы, а он продолжал смотреть в небо мертвым взглядом.

Вконец обессиленная, Александра упала ему на грудь, уткнулась лбом в ледяные пуговицы мундира. Когда вдали послышались шум копыт и бряцание сабель, она не стала поднимать головы, только крепче сжала усталые веки. Свои или враги – какая теперь, право, разница?

Глава 28

Новый неприятель

– Возьмите, ваше величество, возьмите еще.

Иверия, все еще изможденная, глянула искоса и благодарно коснулась его руки, но от тепла отказалась.

– Вы, Петр Михайлович, не бутылка, чтобы к вам все время прикладываться.

Морозный воздух, густой от пушечного дыма и пара, выдыхаемого тысячами глоток, колол легкие. На возвышении, именуемом Ящеровым камнем, расположилась императорская свита: штабс-капитаны и адъютанты, с десяток ледяных гвардейцев в серебристо-белых мундирах, а еще они втроем – Петр, Лонжерон и Константин. Неподалеку застыла Ягина – мешаться с военными ей явно не хотелось, но и отдаляться от гущи событий в силу характера никак не представлялось ей возможным.

Иверия стояла, призрачно-белая от усталости – все силы она истратила на то, чтобы восстановить зиму: укрепить мороз, остудить воздух до хруста, укрыть землю свежим снежным одеялом – и теперь, сжимая зрительную трубу, но так и не поднося ее к глазам, она хищно, по-ястребиному глядела с холма вниз, туда, где, насколько хватало взгляда, клубилось, ревело и умирало поле брани. Сколько часов уже идет битва?

– Возьмите не для себя, – сказал Лонжерон. – Ваши солдаты изнемогают. Напоминание о том, что вы очнулись и находитесь при войске, будет чудодейственным для их боевого духа.

Иверия снова охватила взглядом поле битвы и обернулась. Петр кивнул.

– В таком случае – приготовьтесь, – сказала она, беря его руку.

Прикрыв глаза, она запрокинула голову и простерла вперед ладонь в белой перчатке. Тепло так резко покинуло тело, что Петр зашатался, а носом у него пошла кровь. Но он не пожалел: из ладони Иверии вырвался столб ослепительно-белого света, холодный и чистый; он взметнулся к небу, гулко взорвался и осыпался на поле боя мерцающим колючим снегом.

По всему фронту, от ледяных полков до лесных, от водяных до медвежьих, от леших до ведьминских – прокатился единый могучий вопль. Волна воодушевления ощутилась всем телом, будто восторг этот был электрическим: передался по воздуху и наполнил легкие зарядом. Атака ожила с удвоенной силой.

Иверия отпустила его, и Петр затряс онемевшей рукой – он не чувствовал пальцев.

– Возьмите, Волконский, – Лонжерон протянул свой носовой платок.

Петр с благодарностью принял его и обтер кровь с лица.

Подняв к глазу длинную подзорную трубу, он заскользил взглядом по дымному полю. План кощеевской атаки уже развернулся, массы войск растеклись по заснеженному полотну под ногами. Лонжерон подсказывал ему расположение сил: вот на правом фланге движется Лесная дивизия Холмского. 1-й и 2-й Лешие полки, рассыпавшись цепью, идут к опушке леса, где засели скелеты-егеря, полк Черных Стрелков под командованием генерала Мордана, завязывается перестрелка – но урону мало, так что генерал Бороздин ведет своих медведей в штыки. Они вламываются в лес, сминая скелетов, отбивают знамя. Но вот, увидев отбившихся холмцев, на них ведет своих мертвецов генерал Навь. Не чувствуя ни боли, ни страха, они идут нестройною, кипучею гущею и наваливаются с тыла.

В центре развертывается канонада небывалой силы: тяжелые кощейские мортиры громят лесные гвардейские каре. Ледяные кирасы Лейб-Зимнего полка выдерживают удары, но потери растут. А с правого фланга Кощей уже высылает отряд цепешских уланов. Вот несутся с гиканьем вурдалаки в черных доломанах с кровавыми отворотами, только ударить им не удается – подоспевшие великаны, воины Емельяна Ильича, в последний момент решившего присоединиться к силам императрицы, врезаются в них сбоку неумолимым тараном. Завязывается свирепая свалка.

А вот далеко на левом фланге, на самой границе с Лихими землями, на ключевой высоте Безымянного кургана, стоит сам фельдмаршал Грибоедов, управляя огнем 12-футовых единорогов с хладнокровием ветерана. Сквозь плотный дым, окутывающий позицию, видно, как мечутся у орудий люди, как сверкают дула, как выплевываются и летят в неприятеля то огненные, то ледяные заряды. Прикрывает их Невгородский пехотный полк генерала Карачукина, то и дело отбивая отчаянные попытки мертвецов и вурдалаков подобраться к батарее.

– Зачем фельдмаршал расположился в такой близости к отраве? – спросила вдруг Ягина, вперившись в ту сторону зрительной трубой. – Это неосмотрительно.

– Весьма мудрая позиция, – возразил Лонжерон. – Тыл прикрыт, Кощей может атаковать только в лоб, что с артиллерией – самоубийство.

– Но ведь если кто-то нападет с той стороны...

– Со стороны соли? – усмехнулся Лонжерон.

Ягина не ответила, только продолжала разглядывать яростную сшибку. Петр же тем временем позволил себе повернуть зрительную трубу туда, где стоял в глубоком резерве 3-й Беловоградский полк. Снежно-голубые доломаны все так же виднелись перед небольшой рощей – вот среди них, вроде бы, показалось легкое возмущение, но что именно там творилось, разобрать было невозможно.

Петр только собрался вторично испросить позволения отправить Сашкин эскадрон в дело – в первый раз Иверия отказала, объявив ему, что имеет твердое намерение отправить их обоих домой живыми, – но увидел Ягину: выражение полного смятения на ее лице, расширившиеся глаза и приоткрытые губы, и забеспокоился.

– Что там? – прошептала она. – Петя, взгляни... Там, позади батареи Грибоедова, со стороны Лихих земель... Ты видишь? Ваше величество, граф, вы видите?

Вслед за остальными Петр перевел трубу, вгляделся. Первые мгновения он не различал ничего, что могло бы внушить бесстрашной Ягине такой ужас, но вот в сизом тумане, пожравшем когда-то сотни тысяч потусторонних жизней, там, где отравленная земля переливалась ядовитым перламутром, и в самом деле что-то блеснуло – празднично, будто обернутые серебряной фольгой конфеты.

– Вы видите их? – спросила Ягина, сбивчиво дыша. – Вы тоже видите их?

– Вижу... – сдавленно ответил Лонжерон.

Петр вгляделся. Неясные тени, маячившие в соляной завесе, казались призраками, хрустальными фантомами, но чем ближе они выступали из белой пелены, тем яснее различались фигуры: воины в мундирах и шапках, со штыками и саблями. Все до единого белые и сверкающие, мертвенно-блестящие – будто вылепленные из соли.

– Что это?!

Ответом Петру была тишина. Весь курган онемел, лихорадочно вглядываясь в наступление неизвестных солдат. Наконец Иверия опустила зрительную трубу.

– Соль земли, – сказала она глухо. – Самая древняя потусторонняя сила, спавшая столько веков, что многие стали сомневаться, может ли она проснуться.

– Отчего она проснулась?

Иверия молчала, только сжимала кулаки большими пальцами внутрь.

– От заклинания Кощея, – ответил за нее Лонжерон. – Лишь его злой разум способен был выдумать и воплотить подобную смертельную силу: не пожалеть ни своих, ни чужих, лишь бы создать перевес на поле боя.

– Батарея Власа Валаамовича, расположенная в такой близости от границы, докончила дело, – добавил Константин.

Все замолчали, но одна мысль витала в воздухе: эта сила пришла погубить все на своем пути. Еще немного – и не останется ничего.

– Смотрите! Там, среди соляных, это полковник Бурановский! – вдруг воскликнул Лонжерон. – Повязка на глазу, вы видите? Бурановский и его полк ледяных кирасиров – у них даже знамя!

– А справа егеря Росомахина, – добавила Иверия с волнением. – И дальше... Нежитская!..

– Я вижу генералов отца, – вставил Константин. – Соль подняла всех, кто пал при заклинании...

Петр не мог оторвать взгляда от вышагивающих ряд за рядом из тумана солдат. Грубо вырезанные лица их были безжизненны, в тускло мерцающих глазах не отражалось ни единого чувства. Они казались механизмами, вроде сконструированных Ягиной.

– Они примут вашу сторону? – спросил Петр. – Ваши павшие воины станут подмогой в битве?

– Соль земли – не разум, а слепая, древняя ярость, – покачал головой Константин, – боль мира, переполненного смертью и разрушением, восставшая против любого, кто встанет на пути. Солдаты лишь оболочка, суть в них – возмущение первородного гнева.

– Гран-мама чувствовала пробуждение этой силы, – прошептала Ягина, – она предупреждала...

Петр снова поднял трубу на леденящую картину. Белые воины шли плотно, могучей волной. И куда бы они ни ступили, снег под каблуками шипел, исходил паром, а потом обращался солью. Каждый удар такого сапога простирал власть Лихих земель, навсегда делая место не принадлежащим ни Лесной империи, ни Мертвому царству. Оставляя его выжженным, гиблым. Ничьим.

Генерал Карачукин первым заметил нового неприятеля и немедленно выстроил свой полк стройным каре, преграждая путь к холму. Солдаты выставили ружья, дождались команды – пли! – раздался дружный залп. Взмыл дым, пули ударили во вражеские шеренги и... ничего. Кристаллы соли осыпались, словно иней с ветки, но ни один воин не упал и даже не дрогнул.

Тогда Карачукин скомандовал штыковую, и солдаты бросились в атаку с отчаянным бесстрашием. И тут началось что-то не поддающееся разуму: соляные воины не сражались. Они просто шли. Штыки вонзались в их тела, ломались о кристаллы, застревали, не причиняя им вреда, только мгновенно покрываясь белым налетом. Если такой воин и замахивался, то оружие его, неотделимое от руки, опускалось с неотвратимостью камнепада. Там, где они касались потустороннего, будь то офицер, ткнувший шпагой, или рядовой с поднятой пикой, плоть не рвалась, не истекала кровью – она каменела. Солдат застывал, его мундир, оружие, кожа – все покрывалось мертвенно-белой лоснящейся коркой, а уже в следующее мгновение рассыпалось крошкой под соляным ботфортом.

Потрясенный, Петр смотрел, как сокрушительная соляная волна захлестнула пехотинцев. Смела всех, испарила людей и животных, смяла оружие, скрыла все под плотным кристальным слоем, оставив после себя клубы блестяще-переливчатой пыли. Сам генерал Карачукин принял удар, пытаясь собрать у знамени остатки полка. Он успел ударить соляную глыбу саблей, но тут же повалился и рассеялся песком. А на земле уже затягивалось белой коркой упавшее знамя.

– Пусти меня, Костя! – раздался вдруг отчаянный крик Ягины.

Петр обернулся. Константин удерживал рыдающую, объятую истерическим припадком Ягину, но она вырвалась и бросилась вниз с кургана. Петр едва успел перехватить ее на склоне.

– Отпусти, Петя, мне нужно туда! – голос ее срывался, все тело дрожало.

– Ты с ума сошла? В тебе потусторонняя кровь, ты рассыплешься!

– И пусть! – она попыталась сбросить его руки. – Я виновата, мне и рассыпаться вместе с ними!

Он только крепче сжал ее.

– Да что ты такое говоришь?

– Я! Это ведь я создала то заклинание, Петя! – она подняла на него безумные, полные слез глаза. – Это я, я их всех убила!

– Ягина!

– Я, правда, все я! Кощей пообещал отпустить гран-мама, сказал, бери, что хочешь – лабораторию, средства, материалы, только соедини мне соль с взрывным заклинанием, и я... я...

– Что ты? – возмутился Петр. – Ты направляла удар? Ты произносила слова? Ты отдала команду?

– Нет, но я... я...

– Перестань истязать себя! Ты зажгла фитиль – но это он выбрал поднести его к пушке!

Он встряхнул ее за плечи, и она обмякла, только нервически содрогалась. Приступ, кажется, прошел, оставляя бессилие. Петр усадил ее на торчащую из снега корягу.

– Ты не знала, что он сделает с заклинанием.

Она опустила голову, продолжая тихо плакать.

– Знала, что не фейерверки...

Грохнул пушечный залп – такой мощный, что земля под ногами сотряслась. Петр с тревогой глянул вверх.

– Послушай, – начал он, разрываясь между ней и тем, что творилось на поле боя.

Ягина, похлопала его по руке.

– Ты иди, иди, Петя...

– Ягина...

– Все прошло, я справлюсь. Обещаю.

Он сжал напоследок ей плечи и бросился к остальным.

Только он взобрался на вершину кургана, как Константин, обративший зрительную трубу в сторону резерва, издал нечеловеческий, яростный рык. Заслышав это, Руссо выпорхнул из его кармана и с отчаянным писком закружился над головой, ткнулся в лицо, вцепился в волосы, но Константин смахнул его в снег – и бешеным галопом бросился вниз по холму.

Петр в страхе обернулся туда. Что-то с Сашкой?

«Сандра!»

Он едва не кинулся вслед за Константином, но Иверия схватила его за рукав. Раздался новый пушечный залп, мощнее прежнего. Это артиллеристы Грибоедова развернули орудия и били по наступающему врагу. Безжизненные кристаллы подошли совсем близко, еще немного – и от батареи останется лишь пыль.

– Я постараюсь сдержать соль, – сказала Иверия отрывисто, сжимая его локоть, – а вы спасите мне Власа Валаамовича. Он не отступит, не бросит орудия, но если я сейчас ударю, то заморожу весь полк. Возьмите Метель, он довезет вас в секунды. – Увидев, как Петр метнулся взглядом в сторону резерва, она добавила: – Я отправлю отряд спасти вашу сестру, даю вам слово.

В ее слове Петр не сомневался. Торопливо кивнув, он принял от адъютанта уздечку.

Метель был не просто конем, он был сгустком морозного ветра, хрустальной пыли. Белоснежный, без единого пятнышка, он стоял перед Петром и грациозно гнул тонкую шею. Петр вскочил в седло, и Метель рванул с места.

Ветер взвыл в ушах, в лицо ударила ледяная крошка. Ясность ума, верность тела, надежда на спасение – все слилось воедино. Они мчались через поле ураганом, скользили по снегу, едва отмечая жестокие бои со всех сторон: миссия их имела слишком большую важность. Нельзя было опоздать. Что бы ни творилось вокруг – главное вовремя добраться до Грибоедова, остановить ненужные смерти.

Они не успели. Каким бы волшебным ни был Метель, он не мог обогнать время. К тому моменту, как они добрались до Безымянного холма, у батареи царил хаос. Скрип, лязг, грохот орудий, крики ужаса и боли. Один соляной воин крушил передок ближайшей пушки, другой схватил артиллериста в разорванном мундире и швырнул его – тот еще в воздухе рассыпался солью. Сквозь вопли и скрежет пробивался хриплый голос Грибоедова:

– Не робеть! – кричал он, размахивая шпагой. – Картечью в упор! Пли-и-и!

Выпрыгнув из седла, Петр, едва помня себя, бросился к нему сквозь стену наступающих – соляные воины пропустили его, не причинив вреда.

– Сто-о-ой! – зарычал он из самой глубины легких. – Отступать! Приказ императрицы!

Грибоедов – всклокоченный, черный от копоти, с обгоревшим с одной стороны усом – замер. Дикий взгляд его метнулся от Петра к неприятелю, уничтожающему батарею, к умирающим солдатам. Он, кажется, мало что понимал сейчас, и только слово «императрица» пробилось сквозь туман битвы.

Набрав в грудь воздуха, он гаркнул:

– Орудия на передки!

– Приказано оставить! – крикнул Петр.

– Бросить орудия? Невозможно!

– Государыня сейчас ударит морозом, и от вас не останется ничего! Спасайте людей!

Грибоедов горестно оглядел полуразрушенную батарею.

– Оставить орудия! Отступать! Живо!

Услышав приказ, артиллеристы, бледные под слоем копоти, побросали тесаки, банники, шпицы и ядра и кинулись вниз по холму, сквозь небольшой зазор, оставленный солью.

Они уже выбрались за пределы ловушки, но Грибоедов вдруг остановился, как вкопанный. Взгляд его впился в одну из наступающих хрустально-белых фигур: в соляном образе угадывались немолодые, но благородные черты, коса en diadem и строгое мундирное платье.

– Варенька... – прошептал он, и слезы брызнули на закопченные щеки.

Завороженный, он сделал шаг ближе, но Петр перехватил его руку.

– Удержитесь, Влас Валаамович. Это не она.

Старый фельдмаршал отступил на шаг – и в этот момент в небе застонало и завыло. Ледяная глыба с гудением пронеслась и ударила в снег на самой границе с солью. Хищно воткнувшись, она брызнула осколками – Петр едва успел прикрыться. Они с Грибоедовым попятились, и вовремя: сверху уже летела новая многопудовая громада. Завывая, она упала рядом с первой. За ней рухнули и другие, еще и еще, и вот уже весь воздух дрожал и крошился, повсюду металась ледяная шрапнель, трещала земля, проседая под непомерной ношей.

Вскоре перед неприятелем выстроилась непреодолимая стена. Солдаты ударились в нее, стали напирать, наваливаясь всей многолюдной силой. Петр видел сквозь прозрачную преграду их искаженные фигуры, застывшие лица, потухшие глаза и слипшиеся губы. Сначала казалось, они напрасно упорствуют, им не пройти, но вот лед под соляным натиском зашипел, запузырился, пошел паром. Принялся неторопливо таять.

Снова поднялась снежная буря, снова прошла волна мороза, укрепляя стену – Иверия ударила стужей. Так яростно, что стоять близко было невозможно – легкие горели, на глазах выступали слезы. Петр никогда еще не видел столько древней, исполинской мощи. Настоящего потустороннего духа, воплощенной стихии. Разве может что-то быть сильнее?..

Оказалось – может. Еще более древняя, более исполинская – первозданная сущность. Уже спустя мгновение соль принялась неспешно разъедать преграду, подтапливая в лужи.

Петр с тревогой обернулся в сторону Ящерова кургана.

– Государыне понадобится мое тепло.

Он помог Грибоедову забраться на Метель, вскочил в седло сам и уже натянул уздечку, как вдруг увидел щупальца зеленого дыма, стелющиеся по снегу. Десятки, сотни клубящихся щупалец ядовито шипели, подтягиваясь к барьеру.

Метель в страхе отпрыгнул от угрозы.

– Это еще что?

– Мертвая сила, – сказал Грибоедов. – Сила Кощея...

Смерть проползла мимо них, не тронув, подобралась к самой стене – и влилась в нее. Не сражаясь, но словно бы помогая. Щупальца проникли в лед, затянули плотной зеленой дымкой – и зимняя защита, соединившись с мертвой, окрепла. Замедлила вражеский ход, подарила время.

– Скорее, – Грибоедов кивнул в сторону кургана. – Кажется, будут переговоры.

Глава 29

Великая соляная сила

– Не изволит пить, ваше величество, как мы ни старались.

– То есть как это не изволит?

– Взгляните сами...

Константин выглядел ужасно. Мундир его, истерзанный пулями, был черен от крови, голова пробита, волосы слиплись. На окружающих он не поднимал головы, на свое имя не отзывался, на поднесенную воду не смотрел.

Иверия повернулась к Лонжерону.

– Что с его иглой?

Тот достал из внутреннего кармана часы, щелчком открыл золотую крышку.

– Полагаю, Лизавета Дмитриевна и Татьяна Даниловна с великим князем и его лицейскими друзьями уже прошли горным путем и сейчас садятся на кобольдскую чугунку. Вряд ли с вашим особым приказом и пропусками их могли задержать.

– Значит, к вечеру они будут в порту, у прохода в Буян?

– Полагаю, что так.

– Что ж, пятьсот верст пройдено, нет повода волноваться.

Обтерев руки, словно омыв их под невидимой струей воды, она вернулась к Константину.

– Ваше высочество, вы нужны мне. Нам с вашим отцом следует немедленно прийти к согласию, сложить оружие перед лицом общей угрозы, и никто кроме вас не сможет посодействовать в этом – без вашего миротворчества мы погрязнем в старых склоках, накинемся друг на друга, как игоши.

Константин молчал.

Постучав нетерпеливо носком сапога по снегу, Иверия шагнула ближе. Склонилась над его неподвижной фигурой.

– Константин Кощеевич, я знаю, война претит вам. «Победа, достигнутая путем насилия, превращается в преступление», я помню, я читала вашу папку, так помогите победить новую напасть союзно, без кровопролития. Помогите сохранить жизни, а после – договориться о мире...

От этих слов голова Константина дернулась – но тут же снова поникла.

Иверия присела на корточки, взяла его за подбородок, заглянула в безжизненные, залитые кровью глаза.

– Вы и правда хотите умереть навечно? Напрасно. Потусторонняя Россия нуждается в вас, вы не имеете права сдаваться. У вас чистые помыслы и благородная душа, которая болит за судьбу Отечества. Что до нас с вашим отцом... нас уже не исправить. Мы взращены другими уроками и не знаем пути, кроме силы. Ваше же учение пусть направит других – молодых, тех, кто не заледенел сердцем, кто может выбрать другой путь, тех, кто жаждет перемен и только и ждет ваших наставлений... Я предлагаю вам стать директором Потустороннего лицея и напутствовать наследников всех российских царств, чтобы вашими идеями и вашим примером дать шанс будущему Потусторонней России. В вашей воле принять сие назначение или отказаться.

Мертвенное, изуродованное лицо Константина не изменилось – и только кадык вдруг нервно дернулся, точно в попытке сглотнуть.

– Дайте ему воды, – сказала Иверия, поднимаясь.

* * *

Петру пришлось пригнуться, чтобы не удариться о притолоку избы, выбранной для переговоров. За несколько мгновений в крохотную развалюху на пересечении границ набилось столько представителей древней потусторонней магии, что воздух звенел и едва проходил в горло.

Кощей сидел на рассохшемся стуле, закинув ногу на ногу, и играл крохотной золотой табакеркой. Рядом на чурбачке сидела Марья Моровна, и выглядела она еще более устрашающе, чем обычно: половина лица ее посинела и не двигалась, левая рука висела плетью.

Иверия прошла мимо, не удостоив их взгляда, и опустилась на небольшую лавку. Сразу за ней, согнувшись в три погибели, вошел Лонжерон и встал за ее правым плечом. Петр занял место слева. Грибоедов, прихрамывая, встал у полуразвалившейся печки.

Затем вошел Константин. Несколько нервно оглядываясь, он остановился во главе стола, то и дело одергивая рукав истерзанного мундира.

Самой последней внутрь скользнула Ягина – ее не хотели пускать, но еще до начала переговоров она вцепилась в Петра и умоляла замолвить слово перед императрицей – и снова расстройство ее ощущалось столь резко, что невозможно было не выполнить просьбу. Ни на кого не глядя, она встала у мутного окна и привалилась к раме.

– Ваше Величество, Ваше Императорское Величество, высокие договаривающиеся стороны, – твердо начал Константин. – Мы собрались перед общей угрозой, перед верной смертью. Пришло время оставить взаимную неприязнь и остановить кровопролитие. Предлагаю начать с...

– ...начать с того, – оборвал его Кощей, презрительно глядя на Грибоедова, – что поставить ключевую батарею у самых Лихих земель, тревожить соль, – это верх стратегического слабоумия.

– Ваше величество, – укорил его Константин. – Мы здесь собрались...

Старик Грибоедов задохнулся.

– Нет уж, ваше величество, – сказал он дрожащим от волнения голосом, – боюсь, верх стратегического, как вы изволили выразиться, слабоумия – это ударить по своим и чужим лихим заклинанием! – Кажется, встреча с женой напрочь вывела его из душевного равновесия. – Извести тысячи! Пробудить древнего духа!

– Мне доподлинно известно, что в подвалах лесного дворца также проводились эксперименты с соляной материей, – фыркнул Кощей. – Дело было за малым: лишь за тем, кто научится заключать ее в заклинание первым. Я и стал первым.

– Как возможно! – вскипел Грибоедов. – Государыня никогда бы не...

– Оставьте, Влас Валаамович, – отрезала Иверия, – это дело минувшее. А Кощей Микитьевич желает говорить о настоящем.

– Ну и отлично! Я скажу о настоящем! И стратегическое слабоумие в нем – насылать мертвый сон на ту, у кого есть живые, готовые прийти ей на помощь.

Кощей откинулся на скрипнувшем стуле.

– Я не имею отношения к поступкам наследника Болотного царства, Борис действовал исключительно по своей воле.

Лонжерон оголил зубы.

– Ваша главнокомандующая напала на лицей, пока там скрывалась императрица...

– Оттуда не выпускали нашу дочь! Марья посчитала, что Катерину взяли в заложницы.

– Вы перешли границу Лесной империи!..

– Я лишь хотел взять то, что мне принадлежит!

– Никогда Поганое озеро вам не принадлежало! – не сдержалась Иверия.

– Ваши величества, послушайте... – взмолился Константин.

– Слушать тебя? – рявкнул в ответ Кощей, бросая табакерку на стол. – Лживого мальчишку и предателя!

– Отец!

– Что, скажешь, не предатель? Не лгун? Где Василиса?

Константин побледнел под его напором.

– Она ничего не вспомнила... медальон оказался бессилен...

– Врешь! Не верю!

Иверия подалась вперед.

– Конечно, не верите! Без веры, что я убила Василису, ваша война уже не великая месть, а так, грязная стычка ради бесполезного клочка земли.

– Вот и отдайте озеро, раз оно вам бесполезно!

Константин сжал в отчаянии кулаки.

– Нам сейчас следует говорить вовсе не об этом! – Петр впервые слышал, чтобы он повысил голос. – Мы собрались не для пересмотра старых границ или перечисления взаимных обид. Мы собрались у края бездны! Я умоляю вас открыть глаза, посмотреть не друг на друга, а на то, что вокруг! То, что стоит там, на поле, – не новая армия, с которой можно справиться, не неприятель, с которым можно договориться, это смерть Потусторонней России! Скоро барьер падет, и все станет пылью, частью бесконечной, бездушной соляной пустыни. Споры – роскошь лучших времен, теперь все силы должны быть брошены на спасение Мертвого царства, Лесной империи – всего Отечества. – Он перевел дыхание, оглядел присутствующих, убеждаясь, что ему внимают. – И если только нам удастся остановить эту угрозу, придет время для нового мира. Мира, в котором Лихие земли станут нейтральной полосой, монументом погибшим и напоминанием выжившим. Мира, в котором будет создан союз потусторонних царств – вроде того, о котором ходят сейчас разговоры в Живой России, для поддержания незыблемости границ и предупреждения новых столкновений. Мира, наследники которого учатся вместе, постигая дипломацию, и, возможно, именно Егор и Катерина в будущем смогут объединиться, чтобы... Впрочем, это все вопросы для завтра – если оно наступит. Сегодня же я предлагаю начать с того, чтобы выяснить, как возможно умилостивить древнего духа и заставить его заснуть снова. Для этого, – он повернулся к Кощею, – нам придется потревожить гран-мама.

Кощей окатил его мрачным взглядом и кивнул.

Когда в дом завели Ягу Францевну, Ягина бросилась к ней, отбила ее у офицеров и усадила на топчан.

Заметив Марью Моровну, старуха прищурилась.

– Ах вот ты где, Марька. Сколько можно звать тебя, сделай мне кофий!

– Не смей приказывать мне, полоумная, – огрызнулась главнокомандующая. – Я, чай, не девчонка больше, угодничать перед тобой не собираюсь, наугодничалась. Ягинкой командуй.

Старуха ядовито улыбнулась.

– Ягинушка – кошечка ласковая, ум у ней ясный и руки золотые. Ты же – ворона бесполезная, на лопату бы тебя – да и в печку!

– Ведьма! – Марья Моровна вскочила, сжимая кулаки.

Ягина встала у нее на пути.

– Мама!

Обращение это так поразило главнокомандующую, что она замолчала. Растерянно поглядев на Ягину, а потом обведя взглядом и избу, словно только сейчас вспомнив, что при сцене присутствуют другие, она снова опустилась на чурбачок.

Ягина, выдохнув, обратилась к Яге Францевне.

– Гран-мама, – сказала она, заглядывая в побелевшие глаза, – расскажи, что сможет успокоить эту соляную силу?

Стоило ей снять слуховой рожок, как старуха взорвалась животным лаем.

– Гнев матери-земли! Он пожрет все, от него нигде не скрыться! Вы покрыли ядом ее священное лоно, и теперь она отплатит тем же: родит вам соляных детей – много! много! Их поцелуй – иссушающая язва, их кожа – мертвое море, их удар – агония смерти! Не огнем, а белой смертью он сплавит ваши души...

– Сколько можно, это мы все знаем! – рыкнул Кощей. – Пусть скажет, что нам с этим делать!

Яга Францевна вдруг глянула исподлобья – так ясно, будто осознавала, что говорила.

– Чтобы усмирить мать, нужно отдать ей потерянное дитя. Дитя живой, жаркой крови, оно выдавит отраву из священного лона. Красная река омоет соленые раны, теплые нити залатают треснутую кожу, горячая любовь согреет высохшее сердце. Дитя вернется в колыбель земли – само, по своему зову – и мать смягчится. И забудет о детях соленой смерти...

Договорив так, она осела, голова ее упала на грудь, хриплое дыхание стихло.

Некоторое время все молчали, переглядывались.

– Что сие значит? – выразил общее замешательство Грибоедов.

– Что тут понимать, – проворчал Кощей, – нужна мощная сила. Жертва от живого, принесенная добровольно.

Повисла тишина.

– Вы хвастались живыми друзьями, готовыми ради вас на многое, – сухо заметил Кощей. – Вот и проверим, так ли это. Где там девица, которой лишь бы погеройствовать?

– Об Александре Михайловне и думать забудьте! – вспыхнул Константин.

Петр мысленно обрадовался, что Сашку задержал доктор – ее сейчас было бы не удержать.

– Как будет угодно, – Кощей поднес табакерку к кончику длинного носа. – Тогда придется пожертвовать вот этим.

Петр увидел устремленный на него костлявый старческий палец. Всерьез задуматься о жертве он не успел: Иверия покачала головой.

– Оставьте, Петр Михайлович. Мы найдем другой выход.

Кощей прищурился.

– Не такой уж у нас большой выбор, – процедил он. – Если не эти двое, кто еще?

– Разве в главнокомандующей не течет живая кровь?

Марья Моровна встрепенулась.

– Как и в Ягинке! – отозвалась она, с трудом раскрывая обмороженные губы. – Пусть исправляет то, что натворила!

Петр обернулся к окну.

– Постойте, где Ягина?

Затылок у него пробило холодом. «Если бы я только могла расплатиться...» – так она говорила у Емельяна?

Снова внутри поднялась та болезненная вина, что мучила со дня смерти Елисея. Снова Лихие земли грозят поглотить его друга, снова проклятая соль хочет забрать добрую юную душу...

Но нет, на этот раз все будет по-другому. На этот раз Петр не позволит.

Не говоря ни слова, он бросился наружу.

– Петр Михайлович! – понеслось ему вслед, но он не остановился.

Задыхаясь, он пробежал вдоль расступившихся, замерших в нерешительности полков. Он бежал и бежал, пока вместо снега под ногами не захрустела соль.

– Ягина! – крикнул он, маневрируя между соляными столбами.

Вокруг становилось светлее, ярче – вскоре вперед стало трудно смотреть. Глаза слезились, в горле пересохло. Путь вперед давался все с большим трудом, ноги потяжелели. С каждым шагом он утопал в соляном песке.

Наконец вдали, на ослепительно-белом горизонте он увидел тоненький темный росчерк, – словно замер под небесной увеличительной лупой муравейчик.

– Ягина! – Петр бросился вперед что есть сил.

Она услышала. Обернувшись, она неловко вскинула руки, потянулась навстречу, но тут же, будто пойманная на крючок, дернулась вперед – туда, в бесконечную белизну.

– Ягина! – Петр схватил ее за пояс и рванул на себя. – Не смейте!

Она сдавленно ахнула.

– Отпусти, Петя, – шепнула она еле слышно.

Петр не разжимал рук, но чувствовал, как из нее уходит жизнь. Сколько бы он ни тянул, как бы крепко ни держал, она становилась легче, прозрачнее.

– Не отдам! – крикнул он. – Не отдам ее, ясно тебе, проклятая! Меня возьми, а ее оставь!

На плечо ему легла ладонь, и он вздрогнул.

– Яга Францевна?!

Старуха улыбнулась и клюнула Ягину в лоб сморщенными губами.

– Унеси ее, – сказала она Петру, а сама медленно, но с каким-то невообразимым достоинством шагнула к свету.

Шатаясь, Петр попятился. Подхватил ослабленную Ягину, прижал, согревая, и бросился назад. Дальше и дальше, пока ботинки не скользнули на подмерзшем хрустком льду. Едва выбравшись на снег, он пошатнулся, но его удержали крепкие руки.

– Отдайте, – Лонжерон взял Ягину и осторожно опустил на свой мундир. – Как вам помочь? – спросил он, придвигая несессер.

Услышав шаги, Петр поднял голову и увидел, как к ним приближаются высшие потусторонние лица.

– Что там? – спросила Иверия, вглядываясь в туман.

Петр обернулся. Белая завеса за его спиной то и дело вспыхивала ослепительным светом.

– Она не справляется, надо больше тепла, – сказал Кощей с досадой. – Иди!

В первый момент Петру показалось, он говорит это ему, но нет – он обращался к Марье Моровне.

Та тоже не сразу поверила.

– Ваше величество! – отшатнулась она. – Я не выживу в этой соли!

– Зато спасешь Мертвое царство. Иди! – повторил он сквозь зубы и толкнул ее под локоть.

– Нет, нет, Катя! Я не могу ее оставить!

Кощей поглядел ей в глаза.

– Пойдешь – вот тебе мое слово, сегодня же подпишу указ о назначении ее моей наследницей.

Несколько мгновений Марья Моровна стояла, не двигаясь, только ворона на ее плече, горько каркнув, хлопнула крыльями и поднялась в воздух.

Цок... Марья Моровна переставила трость в сторону тумана. Цок... цок... На мгновение остановившись перед солью, она вдохнула полной грудью и зашагала ровнее, и вскоре черное платье-амазонка полностью скрылось за белесыми парами.

Петр повернулся к Иверии.

– Этого будет недостаточно, – сказал он. – Я пойду с ними, только и я сейчас отдал Ягине почти все, что имел.

– И что вы предлагаете?

– Оживите его, – Петр указал на Лонжерона. – Возможно, вместе мы сможем остановить уничтожение Потусторонней России.

Взгляд Иверии затвердел.

– Послушайте, это уж... – начала она жестко, но при этом снег под ее ногами зашипел, покрылся солевой коркой, и ей пришлось отпрыгнуть. Отряхнув побелевший подол платья, она посмотрела на Лонжерона. – Вы в самом деле так хотите покинуть Потустороннюю Россию? Да ведь это ненадолго, возможно, вы уйдете туда и больше не вернетесь!

Лонжерон молчал – но в глазах его отражалось столько надежды, что сомнений не оставалось.

– Что же... Сначала вашему потустороннему телу требуется умереть, граф.

– Это будет нетрудно устроить. – Лонжерон распахнул шире несессер и поднялся. – Волконский?

Петр внутренне усмехнулся. Все это время он мучился, что выстрелом своим оборвет жизнь, а вот же – оказывается, он ее подарит.

Стоило потайному отделению открыться, как рука Петра перестала ему повиноваться. Сама дернулась во внутренность Ягининого монстра, сама выхватила пистолет, сама вскинула его и, едва дав ему прицелиться, дернула крючок. Раздался выстрел.

Лонжерон покачнулся, прижимая ладонь к пробитому сердцу, но сверкающий поток чистого света не дал ему упасть. Как это было тогда, с Василисой, поднялся ледяной вихрь, окутал их обоих, а когда снежная пелена спала, Лонжерон был уже другим. Глаза его блестели, на щеках играл лихорадочный румянец. Он хватал воздух ртом, и все прижимал ладонь к груди, словно никак не мог поверить.

Петр взял его за плечо.

– Нам нужно идти, – сказал он.

Лонжерон немедленно посерьезнел.

– Конечно. Ведите.

Бок о бок они кинулись в завесу тумана. Петр бежал уже знакомой дорогой, между соляными столпами туда, к самому яркому, болезненному свету. Вот впереди показалась Яга Францевна. Она стояла, простирая руки вверх, внезапно огромная, заполонившая собой больше, чем можно представить. У самых ног ее лежала Марья Моровна – кажется, без сознания, а за юбку цеплялся, отчаянно мяукая, облезлый черный кот. Петр бросился к старой ведьме, схватил ее за плечо. С другой стороны Лонжерон сделал то же.

Яга Францевна черпала, не стесняясь – дочь она, видимо, так и опустошила. Петр расставил ноги упрямее, чтобы держаться. Воздух вокруг сгущался, соль царапала нос и горло, губы потрескались и покрылись коркой. Ресницы потяжелели.

Тепло стремительно ускользало: отнялись один за другим пальцы, ослабели руки, подогнулись колени... Вот Петр уже не мог вдохнуть, не мог мыслить. Белизна над ним колыхнулась и, задрав голову, он увидел далекие очертания фигуры – плавные и текучие, словно нарисованные молоком на бумаге. Сначала образ показался женским, но потом стал мужчиной, ребенком, старухой, а там и вовсе начал перенимать звериные формы. Источая неземное сияние, фигура приблизилась, становясь исполинской, заполняющей горизонт, обдала нестерпимым жаром и подняла руку.

Яга Францевна потянулась навстречу. Они соприкоснулись. Петр зажмурился.

Марево вокруг упруго схлопнулось, мир с утробным гулом вогнулся. Раздался визг и натужный кошачий рев, а потом воздух вспыхнул ослепительно белым.

Глава 30

Обед высочайшего стола и душевные фейерверки

Главная зала императорского дворца выглядела весьма празднично, несмотря на то что стены после взрыва кое-где почернели, роскошные люстры растеряли хрустальные подвески, а крышу восстановили лишь частично, то тут, то там скрепленная деревянными балками, наспех занавешенными торжественной голубой драпировкой. И все же хвойные лапы на подоконниках, миндальные печенья в серебряных корзинках и красные ленты на гардинах напоминали, что обед высочайшего стола сегодня накрыт по совершенно особому случаю.

Александра согнула и разогнула пальцы в тонких лайковых перчатках, стараясь прогнать тревогу. В присутствии высочайших военных чинов, титулованной знати и даже царских фамилий сама себе она казалась дворовой собачкой, случайно затесавшейся среди борзых. И даже вычищенный бело-голубой мундир с новехонькими поручицкими эполетами и императорской снежной звездой не придавал уверенности.

– Ну и запах! Горелое дерево, вареная говядина и порох – не то дворец, не то бивуак, – проворчала Ягина, с усилием опираясь на ее локоть. – Я удивляюсь, что в сигарных комнатах не разместили лошадей – только конских ароматов и не хватает для полноты картины.

Вот уж у кого следовало учиться ходить по чужим дворцам королевой и не вести бровью ни на чин, ни на титул.

Александра глянула искоса.

– Да разве успели бы в этакой суматохе все починить, вычистить да надушить лавандой? Что до еды – то, я слышала, ее нарочно уподобили солдатской пище, воздать благодарность войскам, поддержавшим императрицу.

Ягина плотнее укутала плечи шелковым шарфом.

– Вместо того, чтобы угощать царей солдатским обедом, лучше бы угостили солдат – царским, вот это я понимаю, была бы благодарность.

Александра хмыкнула, но, признаться по правде, и сама не отказалась бы увидеть на длинном столе, накрытом белой скатертью, что-то поизысканнее парного мяса, гречки и ржаного хлеба. Ни тебе трюфелей, ни устриц, даже вместо дорогого вина – квас и простая мадера... впрочем, это лишь значит, что сей императорский обед предназначается не для того, чтобы объедаться.

Усадив Ягину за стол, Александра устроилась рядом. Пришлось тесниться – комната ломилась от гостей. Многие были знакомы – Татьяна с матерью и теткой, Лонжерон, Егор и их лицейские друзья; остальных шепотом указала Ягина – фельдмаршала Грибоедова и высших генералов, громадного медвежьего князя, представителей от бесов, волчью артель, высшую аристократию из леших, водяных, придворных, дипломатов в иностранных мундирах. Александра смотрела с восхищением на пестрое собрание потусторонних гостей – и с гордостью отмечала почетное место, которое занимал среди них Петр.

Двери открылись, вошла сама государыня, и все встали. Повисла тишина.

Обведя присутствующих взглядом, словно мысленно проводя перекличку, Иверия подошла, мерно взбивая подол мундирного платья, и заняла стул в центре. Александра загляделась. Под привычной холодной красотой сейчас проступала усталость: темнотой под глазами, складками у губ, венами на белой коже. Сидевший по ее правую руку Грибоедов предложил вина, но она покачала головой и приняла бокал воды из рук подоспевшего адъютанта.

– Ваше императорское величество! Господа! – Негромкий голос фельдмаршала заполнил зал, заставляя замолчать даже вилки, стучавшие ранее о тарелки. – Позвольте поднять первый тост в сей Новый год...

Тишина стала абсолютной. Слышно было, как трещат свечи.

– За Государыню-Императрицу и за мир, который вернулся в Потустороннюю Россию!

– Ура! – отозвались гости.

Иверия кивнула Грибоедову и подняла свой бокал.

– Благодарю, Влас Валаамович. Благодарю вас всех, верных сынов и дочерей Потусторонней России, вы вынесли на плечах своих победу, – говоря это, она снова обвела гостей взглядом. – Настоящую же хвалу пусть воздаст вам тот, кто обладает лучшим, чем я, красноречием.

Скрипнул стул, со своего места вскочил Егор. Пряча большие пальцы в кулаках, он вытянулся, вздернул подбородок и звонко, искренне продекламировал:

– Ура-а-а! – взревела комната, сотрясаясь. И Петро кричал, и Константин, и даже Ягина. Загремели сапоги, зазвенели бокалы.

Александра тоже вскочила, стукнув коленкой о ножку стола, и тоже закричала «ура», вытягиваясь до горячей дрожи между лопаток. В этот миг не важны были простота еды на столе или дыры в потолке, прикрытые голубой шторой – главное, быть здесь, с этими людьми, в этом мире, делить с ними радости и печали, а главное – свободу. Хотелось насладиться в полной мере – ведь осталась только ночь, на рассвете все это придется навсегда оставить. Вернувшись домой, Александра снимет женскую форму, заслуженную медаль и клеверовую заколку, спрячет на дно сундука и будет до конца своих дней хранить как самую заветную тайну.

После тостов начались разговоры. Гости разбрелись – где-то обсуждали восстановление дворца, где-то – укрепление границ, где-то – новую постановку «Волшебной флейты» в потустороннем Париже.

Взяв Александру под руку, Ягина отвела ее к дверям небольшого зимнего балкона, похожего на волшебную хрустальную шкатулку. Внутри, среди пышной зелени кадочных жасминов, стояли изящный диванчик и кресла. Усадив Ягину, Александра встала у стеклянной стены, привалилась плечом к раме и в трепетании фонарей разглядывала суету у пруда, где велись последние приготовления к праздничным фейерверкам. Рабочие в тулупах носили ящики и тюки, разводили костры, протягивали фитильные дорожки. Александра так загляделась, что Ягине пришлось окликнуть ее повторно.

– Я спрашиваю, Саша, что за кошка пробежала между вами с Коко? Отчего вы весь вечер избегаете смотреть на него?

Уши вспыхнули, будто от печки.

– Избегаю? – буркнула Александра. – Вовсе нет. И не было никакой кошки. Напротив, мы расстаемся друзьями.

– Ах вот в чем проблема, – протянула Ягина, – «друзьями»...

Намеки ее и колкости так разбередили рану, что Александра вспылила.

– Я не знаю, на что вы намекаете, но между нами никогда ничего и не было!

Кисточка на правой брови вздернулась вверх.

– А Коко об этом знает? Потому что он-то весь вечер не сводит с вас взгляда...

Вздор, не может быть!

– Да он же говорит с Татьяной.

Александра украдкой глянула в его сторону – и тут же с волнением отвернулась. Константин и в самом деле смотрел на нее, даже когда отвечал Татьяне.

– Саша, – тон Ягины смягчился, – вам обязательно нужно поговорить с ним.

У пруда теперь производились пробные фейерверочные залпы. Отовсюду игрушечно пыхало: «Бах! Бах!» – словно крошечные пушечные заряды. Так же ярко, так же громко – только не смертоносно.

– Какой в этом прок? Чем могут помочь разговоры?

Ягина хотела что-то сказать, но передумала.

– Ах, как это все... – Она поежилась, плотнее закуталась в полы изумрудного шарфа. – Ну а что же вы решили с вашей судьбою? Вернетесь к живым или останетесь здесь?

– Разве здесь есть для меня место?

– Что вы, Саша, я знаю наверное – вот эта милая звездочка откроет вам двери в любой полк, какой только захотите.

Александра взглянула на грудь, где красовался снежный знак на лазурном фоне, и в груди знакомо потянуло. Сколько бы таких блестяшек она отдала, чтобы гусары 3-го Беловоградского полка вернулись с той битвы...

Ягина по-своему поняла ее молчание.

– Не торопитесь, у вас еще есть время решиться.

– Есть ли? Боюсь, этого никто не знает. Точное время моего рождения неизвестно...

– За чем дело стало? Спросим у Пети.

Александра встревоженно обернулась.

– У Пети? Моего брата Пети? – переспросила она, будто заинтересованных в ней Петров было бесконечно много. – Нет, это невозможно, я ведь так ему и не...

Она осеклась, увидев, как старший брат, гордо вышагивая в прекрасном черном фраке, решительно направляется к их балкону.

– О чем это вы шепчетесь? – спросил он, останавливаясь у густо облепленного цветами жасмина.

Внутри все сжалось. Александра смотрела на него и с тревогой чувствовала, как под воротником от этого еще сильнее трепещет то, что она больше всего хотела бы сохранить от него в тайне.

Вместо нее заговорила Ягина.

– Саша никак не может решить, которой крови послушаться. Время еще есть, но хотелось бы знать точнее. Так во сколько, ты говорил, ей придется сделать выбор?

Петр посмотрел ей в глаза.

– В полночь, Сандра. Ты родилась ровно в полночь.

Ноги превратились в студень, Александра так и рухнула на диван.

– Откуда ты знаешь?

Петр сел рядом, взял ее руку.

– Я был там. Я видел.

Он рассказал ей о шкатулках государыни, как побывал в них и как в одной увидел ее мать, Фаину Оболотскую. Как она сопровождала Василису, как попала в западню, как сражалась. И как погибла, оставив младенца в руках проезжавшего мимо живого русского князя.

Когда он закончил, Александра сняла с сабли темляк и перебрала кисточку в пальцах. Отерла ею слезы.

«Фаина Оболотская... Фаина Оболотская...» – повторяла она, стараясь запомнить незнакомое, но такое родное теперь имя.

– Отчего ты молчала? – спросил Петр. – Когда только вернулась с твоей раной, отчего не доверилась?

Александра помотала головой, не умея сразу признаться.

– Я и так всю жизнь была тебе сестрой лишь наполовину, – сказала она, предчувствуя новые слезы, – а оказалось, что даже не живая, а потусторонняя. Хотелось сохранить хоть немного нашей связи. Только и это было, получается, напрасно? Теперь выясняется, что же – мы и вовсе разной крови?

– Сандра... – Петр посмотрел с такой нежностью, что в груди у нее распустился тугой жесткий узел, завязанный там с тех пор, как она впервые услышала от кузенов слово «приживалка».

Позволяя наконец слезам пролиться, она бросилась ему в объятия.

– Сандра, – повторил он ей в макушку. – Мы с тобой в чужом мире нашли способ передавать друг другу мысли – что может вернее доказывать, что мы родные? Как бы ни были мы далеко, нити между нами так крепки, что стоит потянуть, и другой услышит. Пусть даже... пусть даже мы будем в разных мирах, – закончил он, и Александра отстранилась.

– Ты правда думаешь, мое место здесь?

Петр на мгновение задумался.

– Я думаю, ты сама решишь, где твое место. – Он вздохнул. – Но послушай, Сандра, раз уж мы заговорили о выборах... Мне тоже нужно кое-что спросить у тебя... то письмо... ну, ты понимаешь... оно еще сохранилось?

Александра взглянула на его хмурое, растерянное лицо и мгновенно поняла. И замерла в надежде. Неужели он нашел в своей душе силы простить? Неужели сможет перелистнуть страницу с «был помолвлен, но невеста предпочла другого» вместо того, чтобы вечность носить с собой в потайном кармане?

– Оно дома, – шепнула она доверительно, – в моем секретере. Ты прочитаешь? Ты напишешь?

– Вот доберусь до дома и посмотрим, – сказал он. И добавил вполголоса: – Пока сердце горячо – все возможно...

– О, Петро, прочитай! Тебе непременно нужно сбросить эту ношу...

Петр глянул на нее исподлобья.

– Тогда уж и ты сбрось свою – поговори с Константином.

Александра не сдержала стона.

– И ты туда же!

– Больно смотреть на вас, как вы оба мучаетесь, но притворяетесь, что вам нет друг до друга дела.

– Вот и я говорю о том же, – поддакнула Ягина и вдруг вскинула голову: – О, легок на помине.

Волна ледяного страха окатила Александру – а потом опалила. На дрожащих ногах она поднялась и обернулась.

Константин подошел, кивнул Петру и Ягине и встал, заложив руки за спину.

– Александра Михайловна, – сказал он, избегая ее взгляда, – могу ли я просить вас о разговоре? Я всего лишь передам вам письмо, это не займет много времени, обещаю.

Дышать стало сложно, так что Александра только кивнула. С нарастающим страхом она проводила взглядом Петра и Ягину, у которых совершенно неотложно возникла нужда переговорить с Лонжероном, и повернулась к Константину.

* * *

Отдав Ягину на попечение Татьяны, оказавшейся ее давнишней приятельницей, о чем свидетельствовали их обращения друг к другу: «Тата, дорогая» и «мой добрый друг Яджи», Петр отправился на поиски Лонжерона. Дойти, однако, не успел, по дороге его сначала остановила с любезностями графиня Арахнеева, следом с извинениями Емельян Ильич, потом с благодарностью старик Грибоедов. В конце его и вовсе звонко окликнули:

– Петр Михайлович, а не поговорить ли нам о возвышенной науке геометрии?..

Петр усмехнулся, оборачиваясь к Егору. С радостью оглядел светлые вихры и ребячью улыбку: вид его в слезах и отчаянии там, у гроба Иверии, разрывал сердце. Сейчас же мальчик стоял, весь сияющий, в новеньком мундирчике со звездой и безупречно белоснежных перчатках, окруженный друзьями. Юная Галина горделиво и уверенно держала его под руку, а рядом стояли длинный худой Вильгельм, забавный Зяблик и медно-курчавая Маруся.

К ней Петр и обратился.

– Приношу свои извинения за вынужденный обман, сударыня, – сказал он, смиренно склоняя голову. – Надеюсь, ваш новый учитель геометрии принесет меньше хлопот и больше пользы.

Егор ухмыльнулся.

– Зачем ей учитель, если лицей скоро будет восстановлен? Мы говорили с Константином Кощеевичем, у него множество планов: создать лицейский парламент, потешный кабинет министров...

– Будем писать собственную конституцию, – вставила Галина.

– Да-да! – подтвердил Егор. – А еще мы с «Нечистой силой» – это наш тайный союз, впрочем, теперь не такой уж тайный – собираемся издавать газету...

– Это радостно слышать, – улыбнулся Петр, оглядывая бравую компанию. – Поистине, будущее Потусторонней России в надежных руках.

Пожав каждому руку, Петр отправился к столу, где заметил Лонжерона.

– Что, граф, наслаждаетесь человеческой пищей?

Возвращение к жизни не изменило графа. Вначале он был надменным и живым, далее сделался надменным и мертвым – теперь же вернулся в свое изначальное состояние. Так что, услышав Петра, он только усмехнулся.

– Вы называете это человеческой пищей? – он кивнул на ржаной хлеб и тарелки каши. – Нет уж, Волконский, человеческой пищей я буду наслаждаться, когда вернусь домой и попробую круассаны в булочной около Пале-Рояля или закажу устрицы у старика Шампаньо, пока что я лишь тренирую челюсти – с таким же успехом мог бы жевать подошву. – Отставив пустой бокал, он поднялся. – Впрочем, если отбросить шутки... Я благодарен вам, Волконский. То, что вы сделали...

– Будет вам, граф, – перебил Петр, не желая показать смущение, – не то я подумаю, что вы окончательно размякли. – Он качнулся на пятках. – Что же вы, вернетесь домой? На службу?

Лонжерон с готовностью сменил тему разговора.

– Домой – да, теперь, когда проклятый корсиканец вот-вот будет низвергнут, моя страна свободна. Но, боюсь, к военному делу я совсем охладел, заделаюсь фермером... или виноделом. Так что, если когда-нибудь вы будете проездом – заглядывайте в гости.

– Русская армия вот-вот перейдет Неман и отправится в Европу, так что если меня вызовут в штаб, наша встреча произойдет быстрее, чем вы думаете.

Лонжерон рассмеялся.

– Войско Александра в Париже? Хотел бы я посмотреть на это. Впрочем, если и так, я буду рад принять вас в своем винограднике под Тулузой и почту за честь представить сестре и матери.

Петр протянул руку, и Лонжерон пожал ее с жаром.

– Я искренне надеюсь, вы найдете их в добром здравии, граф, – сказала Иверия, приблизившись в своем бархатном платье и мягких туфлях совершенно бесшумно.

– Государыня, – Лонжерон поклонился едва не в пояс.

– Я пришла снова поблагодарить вас за службу, пожелать вам удачи и, – она вынула из кармана юбки небольшой пузырек, – предложить вам вот это.

– Зелье забвения? – удивился Петр, вспоминая, как видел подобную склянку раньше в руках у Василисы.

– Именно, – подтвердила Иверия. – Выпьете и проснетесь, словно от долгого сна. Что же было здесь – забудется навечно.

– Благодарю вас, ваше величество, – со всей серьезностью отвечал Лонжерон. – И все же я не могу принять сей дар. Мне не о чем жалеть и нечего стыдиться.

Внезапно глаза его расширились, а голова втянулась в шею: очевидно, прямо сейчас граф вспоминал единственное постыдное событие из всего времени в Потусторонней России и теперь зелье забвения не казалось ему таким уж никчемным подарком. Петр надеялся, он вскоре простит себя за мимолетную слабость.

Иверия не заметила его смятения.

– Прощайте, граф, и... постарайтесь подольше не умирать.

Лонжерон снова поклонился.

– А вы, ваше величество, – он окинул Петра косым взглядом, – постарайтесь не растаять.

Иверии не понравились его слова, она поджала губы.

– Готовьтесь к возвращению домой, граф, – сказала она и отвернулась. – Пойдемте, Петр Михайлович, – она принялась выглядывать кого-то в зале. – Помогите мне найти Константина. Он так же мало интересуется приемами, как и я, и, полагаю, с радостью согласится обменять светские беседы на обсуждение планов восстановления лицея. Если желаете, вы можете к нам присоединиться. Я, право, до сих пор корю себя, что не уделила должного внимания его голубой папке... Да где же он? Вы не видите? Петр Михайлович?

– Никак нет, – отозвался Петр с всевозможной искренностью. И все же она что-то услышала своим совиным слухом. Прищурилась. Вгляделась в тот балкон, в сторону которого он всеми силами избегал смотреть.

– Ах, вот же! – посветлела она. Сделала шаг, другой, и вдруг остановилась. – Что это значит? – спросила она тихо, будто обращаясь даже не к нему.

– Это... я уверяю вас, государыня, – заверил Петр, – это совершенно безобидно...

– Как давно это началось? – прервала она голосом окрепшим и похолодевшим.

Петру стало не по себе.

– Я... я вас уверяю...

Она снова не дослушала.

– Ах, оставьте.

Лед в ее глазах окончательно застыл, и она зашагала к балкону.

Опасаясь худшего, Петр ринулся следом.

Двое стояли там в полумраке – не слишком близко, и все же отпрыгнули, когда Иверия рассеяла их молчаливую темноту клинком бального света. Константин отвернулся, скрывая лицо в тени жасмина, Сашка отступила, пряча за спину исписанную мелким аккуратным почерком бумагу.

Иверия остановилась между ними.

– Что там? – спросила она, указывая на письмо, и требовательно протянула руку. – Я хочу видеть, отдайте.

Константин шагнул в свет.

– Ваше величество, – сказал он, с усилием сдерживая голос, – это личное письмо, и при всем уважении...

– При всем уважении, я хочу видеть письмо, которое вы написали другой женщине. Вы ведь не откажете в этом законной супруге?

Лицо Константина, и так белое, стало мертвенно-серым. За сжатыми губами гулко хрустнули зубы.

– Государыня... – попробовал вмешаться Петр.

Но Иверия не слушала.

– Давайте, Александра Михайловна, давайте!

Сашка смахнула рукавом слезу с подбородка и протянула письмо. Пальцы ее дрожали.

Раскрыв бумагу, Иверия принялась читать. Петр встал между ней и Сашкой, надеясь перевести на себя хоть немного императорского гнева. Стараясь не смотреть, он все же выхватил несколько искренних, отчаянно влюбленных строчек. «...вы, Саша, – взмах клинка, трепет султана, вихрь настоящей, полной жизни, я же – тень у трона... заклинаю вас только об одном: будьте счастливы, пусть солнце целует ваши щеки, пусть ветер гладит ваши волосы, пусть любовь согревает ваше сердце – любите, Саша, обязательно любите; я же пронесу мое чувство к вам до конца моих дней – оно будет моей самой светлой и самой черной, самой тяжелой и самой легкой, самой безответной заветной тайной...»

Прочитав, Иверия сложила бумагу вдвое, четверо, сдавила в жалкую восьмушку.

– Тень у трона, значит, – пробормотала она, очерчивая ногтем бумажный край.

– Ваше величество, – начал было Константин, делая шаг навстречу, но она движением руки остановила его. Ладонь ее заискрилась.

– Помните ли вы клятву, что вы дали на нашей свадьбе, Константин Кощеевич? – спросила она своим обычным холодным тоном.

Константин метнул отчаянный, болезненный взгляд на Сашку.

– Ваше величество... – снова попробовал он, но Иверия снова его остановила.

– Помните ли вы вашу клятву?

Константин сдался, опустил голову. Плечи его поникли.

– Я поклялся быть вашим супругом до гроба... – Лицо его исказилось, он в мучении схватился за волосы. – И поверьте, ваше величество, я никогда не...

– «Быть со мной до гроба», – задумчиво повторила она. – Что ж... можно только представить, каким было ваше горе – увидеть меня в гробу и понять, что сия клятва исполнена столь скоропостижно.

Константин, кажется, онемел. Петр тоже не мог вымолвить ни слова. Повисла тишина.

Первой очнулась Сашка. Ахнув, она вытаращилась и зажала ладонями рот.

Иверия сжала пальцы, сминая записку.

– Приношу вам свои соболезнования в связи со столь ранним статусом вдовца.

Константин опустил руки, оторопело глядя на нее.

– Вы... отпускаете меня, ваше величество? – прошептал он.

– Я лишь говорю, что если клятву требовалось нести до смерти, разве кто-то посмеет возражать, раз уж оная смерть свершилась?

– Ваше величество! – Константин упал перед ней на колени, схватил ее руки, принялся целовать, и все твердил единственные слова, на которые сейчас был способен. – Ваше величество, ваше величество!..

– Полно вам, полно, – сказала Иверия несколько с досадой. – Потрудитесь не выглядеть столь облегченным.

– Да, да, виноват. – Константин вскочил, обтер щеки. Все это время он не глядел на Сашку, но теперь, однажды подняв взгляд, уже так и не отрывался.

– Да, вот еще, – Иверия со строгостью посмотрела на него. – Я надеюсь, у вас хватит человечности оплакивать вашу супругу по крайней мере до завтра.

Услышав это, Константин опустил голову. Встав перед Иверией, он торжественно поклонился. А потом длинными, несколько шаткими шагами покинул балкон – и саму главную залу.

Иверия постояла немного, сжимая записку, снова и снова выравнивая сгибы. Наконец решившись, она протянула ее Сашке.

– Это ваше. Берегите.

Схватив заветный клочок бумаги, Сашка прижала его к груди и тут же, глубоко поклонившись, выбежала с балкона.

Петр проводил ее взглядом, а потом оглянулся на Иверию. Стоило им остаться вдвоем, как она поникла. Плечи ее опустились. Словно ледяной стержень, державший спину все это время гордо и прямо, подтаял.

– Проводите меня, – сказала она. – Ваш долг развлечь меня по дороге до кабинета, раз уж собеседника вы меня лишили.

– Я? – шутливо изумился Петр, присоединяясь к ней и шаг в шаг отправляясь вон из залы. – Я лишил вас?

Выбравшись в коридор, оба пошли неспешно.

– Не делайте вид, что не убеждали меня там помиловать их – этим вашим взглядом... с этими вашими ресницами...

Петр улыбнулся, качая головой.

– Я вряд ли мог оказать на вас влияние: здесь – как и в шкатулках: вы сами уже все решили. Моя роль – лишь вовремя подставить плечо. Но... разве вы жалеете?

Иверия кинула на него косой взгляд.

– «Мне не о чем жалеть и нечего стыдиться», – так, кажется, сказал граф. И все же... – она замолчала.

– Развейте сомнения, ваше величество. Вы поступили по сердцу.

Иверия вздохнула.

– Сердцем трон не удержишь...

В который раз Петр слышал эту фразу – и каждый раз внутренне возмущался, теперь же наконец не сдержался.

– Иверия Алексеевна! – сказал он, едва скрывая волнение. – Если сердцем трон не удержишь... то к бесам такой трон! Вы корите себя за то, что не всегда правите расчетом – да ведь если бы вы следовали только заветам водяного, если бы никогда не слушались сердца – разве смог бы Егор удержаться там, в подвале лицея? Спас бы вас так самоотверженно Лонжерон? Защитил бы вас Дуб Алексеевич ценой своей жизни? Разве смог бы я, – он проглотил «полюбить вас», – пробудить вас?

Иверия выслушала его, не прерывая, а когда он закончил, нажала на завиток лепнины на стене.

– Проходите.

Дверь открылась, пропуская Петра в уже знакомый потайной кабинет императрицы. Все здесь было теперь на месте – пол в чистоте, кровать и диваны в подушках, ящики и столы в идеальном порядке, даже бюст лесного защитника стоял где и прежде, глядя на Петра со своим обычным недоверием. Пустовало лишь одно место – где раньше стоял секретер, скрывающий памятные шкатулки.

– Мне жаль бедолагу, – признался Петр, – ваш тайный секретер, сконструированный по плану Ягины – он был так красив. Марья Моровна разнесла его в щепки.

Иверия тоже задержалась взглядом за пустоту.

– Вам удалось спасти шкатулки – это главное. Мне бы не хотелось, чтобы мои дневники попались ведьме в руки.

На кофейном столике у камина оказалась бутылка вина и два бокала. Петр наблюдал, как Иверия наполнила один, потом другой.

– Кому вы их оставляли?

– Егору. – Иверия протянула ему один из бокалов. – Я знала, что после моей смерти многие станут шептать ему неправду, или вывернутую наизнанку правду, вознося меня или порицая, навязывая ему, что обо мне думать и что помнить. – Она подошла к окну, встала, обхватив себя рукой. – Мне же хотелось, чтобы он увидел все сам, своими глазами. И сам вынес мне приговор... каким бы он ни был.

Петр встал рядом.

– Мне совестно, что я лишил его этого права. Возможно, Ягина смогла бы воссоздать свой проект, сделать новые шкатулки?

Иверия покачала головой.

– В этом нет нужды. После всего, что случилось, я не хочу ждать смерти. Лучше говорить с ним сегодня, рассказать правду и готовиться к заслуженному вердикту.

В глазах ее читалась тревога, и Петр поспешил утешить.

– Уверен, его приговор не будет строгим. И по крайней мере освободит его от необходимости рисковать жизнью в поисках правды – вроде того чтобы лезть на рожон к медведям.

Иверия хмыкнула.

– Мне понадобилось много дипломации и меда, чтобы смягчить гнев Урсы Кирилловича – и на вас, и на Егора.

Она отпила вина и, вдруг вспомнив что-то, опустила бокал на подоконник.

– Постойте... – Отойдя к столу, она принялась перебирать содержимое верхнего ящика и вскоре достала небольшую коробку. – Вот оно!

В коробке оказался необычный орден. На лазурной шелковой ленте с длинной заколкой крепилась серебряная подвеска с инкрустацией из бриллиантов и белой финифти. Лучи подвески простирались в стороны, напоминая замысловатый узор снежного кристалла.

– Это вам моя личная благодарность. Подойдите.

Петр шагнул ближе и подставил правую сторону пиджака. Иверия действовала со всей осторожностью, но грудь все же кольнуло, Петр вздрогнул.

– Простите.

Иверия приложила ладонь ему на грудь, туда, где был теперь приколот ее знак, и вдруг замерла, а глубокая морщина ранила ее меж бровей. Она прикрыл глаза, глубоко вдохнула, а потом медленно, словно через силу, опустила руку.

– Государыня...

Иверия повернулась к окну, подняла свой бокал и выпила залпом.

– Все покидают меня, – сказала она. – Вы довольны? Благодаря вам я отпустила и самого верного своего соратника, и законного супруга. Вы не думаете, что было справедливым мне потребовать от вас занять их место?

Сердце Петра сжалось.

– Так прикажите мне, ваше величество! Скажите только слово, и я...

– Нет, Петр Михайлович. В том-то и издевка судьбы: вы единственный, кому оставаться нельзя.

– Почему же?

– Будьте милосердны, не заставляйте меня говорить это вслух.

Грудная клетка расширилась – фрак, казалось, вот-вот треснет. Дышать было совершенно невозможно. В уши так ударила кровь, что он едва расслышал:

– Нет, на рассвете вы уедете и никогда больше не вернетесь в Потустороннюю Россию.

Следовало ужаснуться: «Никогда?!», но близость Иверии – ее белая шея над мундирным воротником, шрам на скуле, выбившиеся локоны на затылке, темные от вина губы – вытеснили из головы все, оставив лишь волнующее и немыслимое: «На рассвете?!»

– Хотите еще вина, князь? – спросила Иверия, снова отворачиваясь к окну. – Я велю принести новую бутылку.

Петр сложил руки за спиной, выпрямляясь.

– Государыня, я приму ваше предложение и трезвым.

Иверия обернулась, обжигая льдом во взгляде. Замерла близко-близко, обдавая прохладой. Какой же знакомой теперь была эта морозная малина, как же хотелось ее вдыхать, задохнуться.

Придвинувшись непридворно близко, Петр вгляделся в дымно-голубые глаза и увидел в них тот самый блеск – и смешливой девушки, жаждущей любви, и мятущейся молодой женщины, и строгой императрицы. Все они были частью ее, Петр глядел и не мог оторваться. И под фраком – там, где она приколола свой знак – нестерпимо, неистово пламенело.

Он склонился с поцелуем.

В конце концов, у него на то было наивысшее императорское дозволение.

* * *

Теплое лошадиное дыхание ударилось в волосы, и Александра зажмурилась. Прижалась сильнее. Погладила шею, прислушалась, как в мощной груди ровно бьется сердце.

– Родной, – шепнула она, глотая слезы, – спасибо тебе. Спасибо, что не оставил... Кормить тебя обещаю белым овсом, копыта натирать березовым дегтем... ах да, и сахарная морковка!

Делир шумно выдохнул, отвернув голову, чтобы не обжечь ей макушку. Осторожно повел перевязанной ногой, завозил копытом по сену. Ах, бедный, бедный! В порыве нежности Александра дотянулась и стала целовать теплое, тоненькое, трепетное ухо, еще, еще, еще...

– Так и знал, что найду вас здесь.

В висках застучало от этих мягких шагов, от спокойного голоса. Поцеловав друга в ухо в последний раз, Александра подняла взгляд.

– Как он? – Константин присел на корточки, снял перчатку и бережно погладил морду.

– Ранение не опасно, скоро пойдет на поправку.

– Я рад это слышать. Что ваша рука?

Александра глянула на перевязанную ладонь. Попыталась согнуть, но зашипела от боли. Рано.

– Вы, дайте догадаюсь, снова были у Бориса?

– Был.

– Что он?

Константин погладил покатый лоб, прошелся между ушами.

– Доктор говорит, восстановится. Но останутся шрамы.

– По крайней мере, вас теперь точно будет не спутать.

Константин опустил голову, позволил волосам скрыть лицо. Воротник его фрака задергался, оттуда высунулся Руссо. Цепляясь коготками, он пробрался к затылку, размял крылья и взлетел к потолку. Сделав круг под крышей, он зацепился за балку и повис вверх ногами ровно над Делиром. Делир фыркнул.

– Скоро будут фейерверки, – сказал Константин. – Егор как-то показал мне место, откуда их особенно хорошо видно.

Александра кивнула, вкладывая свою руку в его.

– Ведите.

Они поспешили прочь из конюшен, обратно во дворец через задние ворота, вверх по мраморным лестницам, по каменным, а потом по приставным и деревянным – до самого чердака. На крышу пришлось взбираться по узким железным ступеням.

Вид отсюда и вправду открывался прекрасный – на внутренний двор, набережную в белом кружеве перил и пруд – освещенный золотыми каплями фонарей по краю и мирозданно-черный внутри.

– Сюда, – позвал Константин. – Здесь теплее.

У огромной выкрашенной зеленым трубы снег стаял, и они, усевшись на его фрачный пиджак, прислонились спинами к теплой кирпичной кладке.

– Во сколько будут фейерверки?

– В полночь.

В полночь... Знакомый страх взбрыкнул в груди, и рука сама потянулась за темляком.

Константин посмотрел, как она перебирает шнурок.

– Что вы решили? Останетесь или...

Александра покачала головой. Как на такое можно решиться?

– Не знаю, – сказала она откровенно. – Я совсем запуталась, что мне делать. Где мое место...

Константин придвинулся.

– Саша, неужели вы еще не видите, что где бы вы ни остались, вы и сделаете место вашим? Если вы боитесь не найти себе применение, то не сомневайтесь, любой полк почтет за честь принять в свои ряды гусара, особо отмеченного императрицей. Если же так случится, что вы рассмотрите иную судьбу кроме регулярной армии, знайте, что лицей сейчас набирает почетный караул, вы бы там пригодились – говорю вам как директор.

Александра посмотрела ему в глаза, стараясь выискать настоящее значение этих слов.

– Только как директор?

Константин застыл.

– Если вы про письмо, – он заколебался, – то каждое слово в нем чистейшая правда.

– Тогда отчего вы не говорите?..

– Оттого, что я... – он поднял виноватый взгляд. – Я боюсь, что недостоин вас, Саша.

Александра потянулась ладонью.

– Так ведь и я думаю, что недостойна вас, Костя. Мне все больше кажется, в этом и есть главный смысл: идти вместе – и каждый день становиться достойнее друг друга.

Константин сжал ее пальцы.

– Тогда, Саша... составите ли вы... вы мое...

– Костя... – шепнула она – и подалась вперед. Он потянулся навстречу.

Воздух позади засвистел и тут же оглушительно бухнул. Осветился, зашипел, распался на искры.

На мгновение замерев, Александра выхватила белый шнурок темляка, сжала в кулаке и обвила вокруг шеи.

Секунду ничего не происходило, а потом из горла вырвался крик, тело согнулось от боли – а распрямилось легким, опустошенным. Александра словно вылетела из старой оболочки и взмыла в небо. И оттуда, из лазурной вышины, она увидела внизу сверкающую реку. Длинную, словно жизнь. Где-то она бежала ровно, неторопливым чередом, в других же местах вода кружилась и прыгала на камни, в одних была горно-прозрачной, в других цвела и мутнела, кое-где торжественно и волшебно стояли запруды. Сама же Александра металась по ветру легким листом – таким крошечным, что и не заметишь. Она летела в самую стремнину, и ясно было, что любой водоворот затянет ее, закружит, проглотит и выплюнет – и понесет дальше, куда вздумается, а ей останется плыть, осознавая, что она лишь мгновенный блик на поверхности вечности... но и неотъемлемая часть ее, и этим утешить душу.

Неизвестность опоясала, высосала силу, Александра поняла, что падает, но крепкие руки обхватили ее и прижали. «Я удержу, – шептал Константин, обнимая вернее, – я удержу тебя».

Александра улыбнулась и отпустила последние страхи.

Она знала: он удержит.

Эпилог

Незваные гости и печенье со сливками

Первое письмо было написано на голубой вензельной бумаге ровным почерком без единой помарки и пахло розовым цветом, второе – нацарапано по-французски на небеленом листке, строчки шли вдоль, поперек, квадратом по краям и даже треугольником в нижних углах, едва вмещая последнюю точку.

Первое Петр открыл сразу и прочитал с легкой улыбкой. А прочитав, опустил в ящик стола, к другим таким же, голубым и ароматным: их теперь было четыре. Помнится, когда такое письмо впервые пришло в ответ на его прощение, он срывал печать с предубеждением: что может занимать его в откровениях, написанных на подобной бумаге? – но остальные уже вскрывал с нетерпением и читал с удовольствием: маленькие радости и заботы юной девицы и ее простоватого, но в целом доброго семейства ненадолго отвлекали от собственных тяжелых дум, так что теперь он был даже благодарен судьбе за эту странную, но исцеляющую близость. Наконец-то статус его с «был помолвлен, но невеста предпочла другого» сменился на «расстался с невестой, но сохранил с ней дружбу». А кроме того, именно под чтение одного из этих писем мать – он всегда читал их вслух у ее изголовья – ненадолго пришла в себя, и Петр, задыхаясь, успел рассказать, что имел неоспоримые свидетельства отцовской невиновности. Тяжело выдохнув, она простила мужа – и ушла с чистым сердцем.

Второе письмо, с французским почтовым штампом, он ждал дольше, так что теперь не торопился. Читал долго, с расстановкой, а закончив – немедленно вернулся к началу. Удовлетворился он, только проглотив его трижды. А после, со вздохом проверив левое запястье и убедившись, что от дуэльного знака там остался лишь едва заметный белесый шрам, он еще долгое время сидел и со смешанным, рассеянным чувством разглядывал свой кабинет: дубовый стол, книжный шкаф, этажерку для газет, овальные портреты отца и матери на стене, гравюру с профилем императора Александра... Вот ведь, ни капли чудесности. Ни тебе бюста лешего, ни секретера с волшебными шкатулками, ни наполненной кровью фляги. Пока в том мире Петр скрывался от оборотней, стрелялся с кровососами и испрашивал императрицу о поцелуе, здесь все оставалось прежним – будто и не было никогда заслонок, рискованных побегов, свистящих пуль и соли на губах.

Впрочем, это было не совсем правдой. Если хорошенько приглядеться, следы потустороннести обнаружить было возможно: в секретной шкатулке – наградной знак императрицы, в шкафу – черный фрак особого кроя и золотые запонки в виде изумрудных орехов, а теперь главное – вот это неказистое письмо на небеленой бумаге. Ведь как иначе объяснить, что граф Луи-Огюст Лонжерон, объявленный погибшим еще восемь лет назад под Аустерлицем и оплаканный сестрой и матерью, внезапно вернулся им на радость домой, живой и невредимый, разве что совсем передумавший служить какому бы то ни было монарху, а вместо этого занявшийся фамильными виноградниками под Тулузой?

Грустно улыбнувшись, Петр прикрыл глаза и попробовал дозваться до Сашки. Снова и снова он мысленно тянулся, называл имя – но в голове было тихо и пусто. В силу ли полной теперь Сашкиной потустороннести, или совершеннолетия, или их нахождения в разных мирах – но он ее больше не слышал. Иногда ощущал тяжесть в груди, будто кто-то натягивал привязанную там нитку, но голоса не шло. Он уже смирился.

Бережно сложив письмо, Петр спрятал его в ящик секретера.

В кабинет едва слышно вошел Федор – ступал тяжело, важно и даже вызывающе держа плечи в ливрее, и отчего-то от этой беспричинной ершистости, от хмурости бровей, от ворчливого выражения, Петр ощутил необъяснимую радость. В груди вскинулось бурляще-пьянящее чувство.

– Что там? – спросил он, и голос нетерпеливо осекся.

– Гости изволили, – буркнул Федор, явно не ожидая от приехавших ничего хорошего.

Ноги сами подкинули со стула.

– Чаю! – крикнул Петр, не дослушав, и бросился к дверям.

Скрытая меховой накидкой и капором, девушка в прихожей топала сапогами, стряхивая липкий весенний снег, и подергивала плечами. Когда из-под капора мелькнули промокшие рыжие кудри, Петр радостно раскрыл руки.

– Ягина!

Прохладные губы трижды клюнули его в щеки. От нее пахло морозом, техническим маслом и чем-то безошибочно потусторонним.

– Ах, Петя, боюсь, мы снова попортили твой сарай, – сказала она со смешливым блеском в глазах.

Петр все никак не мог насмотреться на милый образ – зеленые глаза с чертовщинкой, веснушчатый нос, раскрасневшиеся щеки и бровь с кисточкой.

– Как! – обрадовался он. – Ты таки научилась открывать заслонки?

– Да нет же, это все он! – С этими словами она подняла корзинку, в которой возлежал, словно египетский фараон, невозмутимый Баюн. – Вот кому досталась сила гран-мама, так что он теперь умеет открывать кошачьи лазы. Это, конечно, не самое удобное средство перемещения...

– Кому как, – усмехнулись рядом, и Петр только сейчас заметил глянцевую черно-бурую шубку скользнувшей у его ног крупной лисицы.

– Лизавета Дмитриевна, как я рад! – Не совсем уверенный, как поприветствовать ее в таком виде, он протянул ладонь и улыбнулся, когда она грациозно дотронулась лапой. – Проходите, я приказал подать чаю...

Не договорив, Петр оборвался на полуслове. Потому что в коридор шагнул еще один гость – в длинном черном сюртуке с меховым воротником, присыпанным рыхлым весенним снегом.

– Петр Михайлович, – кивнул Константин со своей обычной серьезностью.

– Ваше высочество, – Петр пожал его руку.

– Я больше не царевич, так что лучше без титулов.

Чай подали в приемной, там же, где, казалось, совсем недавно они с Сашкой получили от известия, полностью изменившие их жизни.

– Ты больше не угощаешь гостей зефиром? – усмехнулась Ягина, усаживаясь на диван и укладывая на пол кошачью корзинку.

– По правде сказать, смотреть на него не могу, – признался Петр. – На этот раз только печенье и сливки.

Лиза подняла нос и забавно, по-лисьи затрещала смехом.

Так их и застал бедный Федор, вошедший с подносом. Впрочем, Петру показалось, что большее расстройство его происходило не столько от того, что лисица смеялась, сколько от того, что ее лапы оставляли снежно-мокрые отпечатки на шелковой диванной обивке.

Решив не испытывать более старика, Петр отослал его и сам взялся за чайник.

– Так что там, какие новости? – спросил он, наполняя четыре чашки. – Надеюсь, ничего подобного вашей прошлой газете?

– О нет, – заверила Ягина. – Все идет своим чередом. Дворец восстановлен, лицей открывается через месяц.

– Что Кощей?

– После подписания нового мирного договора отбыл в Мертвое царство, и все это время от него ни слуху ни духу. Надолго ли? Увидим. Но пока он даже согласился восстановить Катерину в лицее – хотя, кажется, не все учащиеся этому рады. Что до Поганого озера, то его решено было поделить, и теперь через него в воде будут строить стену.

– Стена? – фыркнул Петр. – В озере?

– Представь себе. Проектом занимается Медное царство – Хозяйка своего не упустит, ты же знаешь. Можно только представить, сколько там льется силы...

– А что насчет судьбы царевича Бориса?

Ягина бросила короткий взгляд на Константина.

– Коко проявил чудеса дипломации и выбил для него у государыни изгнание вместо казни. – Она звякнула чашкой о блюдце и добавила сливок. – М-да, вот так. Грибоедов получил новый орден, 3-й Беловоградский полк – памятную стелу, медведи – кусок волчьих земель, и даже Емельян удостоился медальки. Так что все довольны, все при звездах...

– А ты? – спросил Петр.

Ягина помешала чай.

– А что я? Мне звезды не нужны.

– Это правда, – закивала Лиза. – Государыня предлагала Ягине перейти на службу, так она отказалась.

– Я вольная птица, – заявила Ягина и понизила голос, – без гран-мама уж точно... – Она вздохнула. – Ну, Петя, теперь твой черед – делись новостями.

– Да я что... Разбираю долги, подсчитываю убытки, изыскиваю средства для восстановления нашего московского пепелища... Ну и... – он многозначительно указал на черный цвет домашнего костюма.

– Ох, Петр Михайлович... – Лиза посмотрела с сочувствием.

– Давно? – спросила Ягина.

– Две недели назад, – ответил Петр. И добавил, глянув на ее легкомысленное лимонное платье: – Ты, я смотрю, свой траур уже завершила?

– Гран-мама всегда говорила, что не хочет, чтобы я долго носила по ней черный.

– Что на этот счет говорила Марья Моровна?

Ягина вздернула брови.

– А что Марья Моровна? Зачем в этом вопросе чтить тех, кто еще не умер?

– Что значит, не умер? – опешил Петр. – Я своими глазами видел...

– Не знаю, что ты там видел, а только когда Зяблик с уцелевшими соловьями отправился в Лихие земли, никого, кроме гран-мама, они там не нашли.

– То есть... – Петр понизил голос, будто опасаясь, что сестра услышит, – она жива? Ты же понимаешь, что Саше нельзя знать об этом?

Лиза потянулась мордочкой ближе.

– Вы считаете, Александра Михайловна задумается над местью?

– Вобьет себе в голову! – воскликнул Петр. – Ни капли не сомневаюсь.

Лиза и Ягина переглянулись.

– Ты знаешь, Петя, – начала задумчиво Ягина, – Саша сильно переменилась. Стала рассудительнее, взрослее... ты бы удивился.

Это не слишком успокоило.

– Отчего же она не приехала с вами?

– Из-за соловьев! – ответила Лиза.

– Соловьев?

Ягина заколебалась.

– Выяснилось, что во время нападения Бориса на соловьиный лагерь старый Сыч успел спрятать от него ключ, который отпирает пещеру с несметным сокровищем, соловьиным наследством. И вот Саша с Зябликом, Егором и всем их лицейским союзом отправились на поиски в тоннели Тугарина змея.

– «Стала рассудительнее, взрослее», как же, – только и хмыкнул Петр.

– Есть и другая причина, почему Саша не приехала, – сказал вдруг Константин, складывая за спину руки. – Дело в том, что мне нужно переговорить с вами с глазу на глаз.

Петр уже понял, о чем пойдет речь. Отойдя к окну, он на мгновение обернулся. Ягина намазывала печенье взбитыми сливками и подавала на блюдечке Лизе, и обе делали вид, что не слушают их.

– Говорите.

Константин был так смертельно бледен, что Петр даже испугался, не дать ли ему напиться.

– Вы, наверное, уже догадались... Я пришел просить у вас руки Александры Михайловны.

Петр едва сдержал смешок.

– Я давно убедился, что не вправе направлять ее руку.

– И все же ей важно знать, что вы, единственная оставшаяся у нее семья, одобряете ее выбор.

– Единственная семья? Ягина, кажется, упоминала болотную бабку.

– Саша не захотела сношений с теми, кто отрекся от ее матери в трудную минуту, и отказалась от титула и денег.

Петр, кажется, именно это и предсказывал? Впрочем, неважно. Единственное, что сейчас важно, так это то, что Сандра, его маленькая забавная Сашка, не только повзрослела, но и сделала это, не подстраиваясь ни под кого и не изменяя себе – а еще умудрилась найти того, который полюбит ее именно за это.

– Ну вот что, – сказал он, внезапно чувствуя сухость в горле. – Вы только... только не смейте заставлять ее менять платье, слышите? То есть не платье, а, наоборот, мундир... Опять же... если она однажды и в самом деле захочет платье, то тоже не смейте заставлять... и вообще, это вовсе не про платье, вы понимаете?

Константин посмотрел со всей серьезностью.

– Я понимаю, Петр Михайлович.

– Вот и ладно, – Петр постарался унять глупый румянец. – Значит, ничто не стоит между мной и моим одобрением. Я желаю вам счастья.

Он протянул руку. Константин пожал ее крепко, с решительным чувством, а потом с явным облегчением уселся за стол.

– А что, Петя, – подала голос Ягина, отскребая от креманки остатки сливок. – Слышно ли что от графа?

– Да вот его письмо, – Петр продемонстрировал бумагу, также опускаясь рядом, – зовет в гости.

– Поезжай, Петя, обязательно поезжай – только не сразу. Во французские виноградники ты еще успеешь, а я скоро вернусь за тобой – отвезти на свадьбу.

– На свадьбу? – удивился Петр. – Да ведь государыня говорила, что путь в Потустороннюю Россию мне заказан.

Ягина поднялась, отряхнула юбку.

– Вот почему празднество решено перенести в Потустороннюю Англию.

– Англию! – ахнул Петр.

– Один из местных лордов, мистер Дарлинг, любезно предоставил свое поместье, – объяснил Константин.

– Тогда для меня будет честью быть там.

Они посидели еще. Ягина рассказывала о своих экспериментах с заслонками – пока еще не слишком успешных, Константин делился планом расширения лицея и открытия его дверей для наследников других потусторонних государств, Лиза намекала на новое тайное задание от императрицы. Петр задавал и задавал вопросы – ему все было интересно, хотелось знать все детали, любые новости родного, но теперь недоступного для него мира.

Они говорили так долго, что самовар опустел, угощения закончились, а расставаться все не хотелось. Но вот наконец Ягина засобиралась.

– Я провожу вас, – сказал Петр и распорядился принести редингот.

Выйдя вслед за гостями во двор, он отправился в сторону сарая. Здание и вправду снова покосилось: в стене у самой земли было выбито несколько досок, открывая небрежную полукруглую дырку.

Петр пожал руку Константину. Тот, спохватившись, потянулся за пазуху и извлек оттуда небольшую папку в голубом переплете.

– Вот, – сказал он. – Я хотел отдать вам – вдруг вы найдете в Живой России кого-то, кому эти мысли покажутся интересными?

Петр благодарно кивнул.

– Мы пойдем внутрь, а ты оставайся, – сказала Ягина. – Баюн еще не всегда умеет точно рассчитать силу.

Они обнялись.

– Ах да, – добавила она негромко, – вот что, Петя. Меня просили передать.

С замиранием сердца Петр почувствовал запах морозной малины. Он принял конверт и немедленно сложил в карман.

Гости скрылись за дверью сарая. Некоторое время там было тихо, раздавались только приглушенные уговоры и недовольное кошачье мяуканье. А потом что-то треснуло, зашипело, сарай изнутри осветился и подпрыгнул. Ударившись о землю, он хрустнул и завалился набок. А потом снова потух, будто задутая свечка.

Петр вздохнул.

Прикрыв глаза, он позвал Сашку. В голове оставалось тихо, но в сердце ласково, тонкой золотой ниточкой потянуло.

Карман жгло так, что вопреки намерению подождать до дома, он вынул конверт и раскрыл его.

На ладонь выпала сухая веточка ландыша.

Петр вдохнул сладковато-пряную весеннюю теплоту. А потом поднял голову к небу.

Оттуда, из морозной, тревожно-потусторонней черноты, ему на лицо мерно падали блестящие снежинки.