Дженнифер Торн

Диавола

Твоя плоть и кровь

В этом году традиционный семейный отдых Пэйсов начался для Анны со лжи. Только так и следовало поступить, и ни малейшей вины Анна за собой не чувствовала.

Бенни, желавший поддержать всегдашний образ неразлучных близнецов, предложил встретиться в пятницу и вместе лететь во Флоренцию из Ньюарка, выбрав его как компромисс между Нью-Йорком и Филадельфией, но в этом случае Анне пришлось бы почти все девять часов полета терпеть соседство нового бойфренда Бенни, а у нее, помимо естественного человеческого стремления избегать пыток, были планы получше.

Поэтому она придумала отговорку – дескать, один из клиентов в последнюю минуту назначил на вечер пятницы встречу, как назло, дико важную, это агентство – сплошная головная боль, ох, ей в самом деле нужен отпуск, – и Бенни закатил глаза, досадуя вместе с сестрой, а не на нее, в том-то и разница.

Рано утром в четверг Анна прилетела во Флоренцию и остановилась в крошечной, снятой через «Эйрбиэнби» квартирке неподалеку от площади Санта-Кроче.

Всю вторую половину дня она просидела на хлипком полукруглом балкончике, уложив на голые ноги альбом для эскизов и стараясь поймать настроение пейзажа. Когда же от выпитого вина линии утратили четкость, Анна отложила альбом и вышла на улицу – просто пройтись.

La passeggiata – «прогулка» на итальянском. Анне нравилось все: людской поток, свобода, окружающая разноголосица и красота везде, куда ни кинь взгляд.

В пятницу прилетали остальные члены семейства, и, хотя флорентийский аэропорт расположен в нескольких милях от центра города, проснувшись, Анна мгновенно почувствовала прибытие родни, точно наткнулась в списке дел на пункт, выполнение которого долго оттягивала, точно кто-то невидимый похлопал ее по плечу: «Эй, о нас не забыла? Это мы, твоя плоть и кровь! Тебе что, вообще все равно?»

Мать и отец летели из Огайо с пересадкой в лондонском Гатвике; их самолет приземлился в 07:28 по центральноевропейскому летнему времени – расписание Анне было выслано.

В аэропорту они дождутся Бенни и его Нового Парня, с которым еще не имели удовольствия познакомиться, и все вместе на арендованных машинах двинутся на юг, в средневековую деревушку Монтеперсо, притулившуюся на вершине холма в долине Кьянти. Примерно тогда же в деревню пригремит Николь со своим балаганом. Радостное воссоединение почти полного состава семьи Пэйсов случится где-то к обеду. Анна сомневалась, что родственничкам будет сильно ее не хватать, что бы они там ни говорили ей после.

Пятницу она посвятила музеям: Академия изящных искусств, галерея Уффици. Molto bene^[1]. Ошеломительно – в лучшем смысле слова.

Из осторожности Анна не стала сообщать семье время прибытия своего несуществующего рейса, благодаря чему субботним утром успела насладиться кофе с бриошью и еще одной прогулкой. После этого она перекинула через плечо сумку и распрощалась с Флоренцией. Прыгнув в поезд, идущий на юг, Анна доехала до ближайшего к Монтеперсо городка, на привокзальной парковке уселась на бордюр и вызвала такси.

Водитель, молодой парень с шапкой спутанных кудрей и жидкими усиками, немного говорил по-английски.

– Вам точно надо на виллу «Таккола»^[2]? – спросил он, на выезде из города круто свернув вправо и подрезав другой автомобиль. – Я могу отвезти вас... куда захотите.

– Мне начинать волноваться? – спросила Анна.

За окном, словно почтовые открытки, одна прелестнее другой, проносились пейзажи: поджарые кипарисы и приземистые оливы, аккуратные ряды виноградников на холмах, живописные руины, деревеньки, тысячу, а то и больше лет жмущиеся к темным бокам гор. Изредка гармонию нарушали приметы нынешнего времени – широкая спутниковая тарелка на крыше дома или забор, обклеенный рекламой летнего парка аттракционов.

Анна знала, что мозг отфильтрует все эти образы позже. Люди склонны запоминать только приятные моменты отдыха, и она – не исключение.

– Нет-нет, шучу, – ответил водитель, но изучил ее внимательным взглядом в зеркале заднего вида, и у Анны мелькнула смутная мысль, не следует ли ей опасаться его самого.

Воображение нарисовало картину: таксист, компания местных дружков, вторая машина где-нибудь на грунтовке, все только и поджидают одинокую девушку.

– Где вы живете? – спросила она на итальянском. – Dove abita?

Водитель перевел взгляд на дорогу, и очень вовремя: такси чудом успело увернуться от потока встречных автомобилей, двигавшихся по самой середине узкого серпантина.

У Анны глухо заколотилось сердце. В кровь хлынул адреналин; она прикусила губу.

– Неподалеку от того места, куда везу вас, – отозвался водитель, тоже на итальянском.

Анна выпрямилась на сиденье.

– И как у вас тут можно повеселиться?

– Весело тому, кто сам весел, – сказал таксист, или, по крайней мере, так поняла его ответ Анна. Вообще-то, произношение у нее было куда лучше, чем собственно познания в итальянском.

– В точку, – заметила она. На английском.

Впереди Анна разглядела небольшой деревянный указатель, сильно заросший сорной травой, из-за чего надпись было не разобрать. Справа от указателя тянулась узкая проселочная дорога. Водитель повернул так резко, что Анна едва не завалилась набок. Вновь откинувшись на спинку, она услышала, как таксист хихикнул себе под нос.

Они миновали поле, посреди которого пасся крупный облезлый козел, привязанный к колышку, а рядом с колышком валялся наполовину спущенный футбольный мяч. Из высоких травяных зарослей за спиной козла вышел рыжий кот. Он потянулся и лениво потрусил за автомобилем. Вывернув шею, Анна какое-то время следила за котом через заднее стекло.

Когда она повернулась обратно, они уже были на месте.

Вилла «Таккола».

– Я могу приехать, свозить вас куда-нибудь, – начал было водитель, но Анна поспешно выскользнула из машины, бросив:

– Grazie mille, arrivederci^[3].

Она перекинула сумку через плечо и прошла через чугунные ворота.

Мотор позади нее еще целую минуту тарахтел на холостом ходу, затем, хрустя шинами по гравию, такси скрылось за поворотом, оставив ее в одиночестве. «Если пойду гулять, положу в карман камень», – подумала Анна, хоть и знала, что ничего такого делать не станет.

Справа, сразу за воротами, стояли два неприлично огромных арендованных кроссовера – знак, что вся семейка в сборе, однако на пути к дому Анне вдруг показалось, будто, кроме нее, здесь никого нет. Странное ощущение. В воздухе висела какая-то настороженность. Все словно застыло, но не в покое, а, пожалуй... как в янтаре. Яростно стрекотали невидимые сверчки. Бурая ящерица на залитых солнцем каменных плитах двора лежала так неподвижно, что выглядела мертвой, и дернулась, только когда Анна подошла ближе. Дом и подъездную дорожку ровным кольцом окружал участок земли, внутри которого не росли даже сорняки. Ухоженный гравий? Нет. Пыльная земля да сухие былинки, торчащие там и сям. Небо сияло лазурью, день выдался жарким, и зной все усиливался. Ни малейшего ветерка.

Анна замедлила шаг, позволила атмосфере этого места окутать ее облаком. Свет и тень, уединенность. Что-то еще, что Анна пока не могла описать. Она бы охотно вытащила альбом и, скрестив ноги, уселась бы прямо тут, во дворе перед домом, чтобы перенести на бумагу свое первое впечатление об этой пятисотлетней вилле – лучи предвечернего солнца на плоской светло-коричневой каменной кладке фасада, острые, похожие на зубы тени, – если бы не боялась быть застигнутой. Кто-нибудь из родственничков ее увидит, оскорбится, расскажет остальным, и агрессивный настрой на всю неделю задан.

Нет, не в этот раз. Анна ждала отпуска, с нетерпением его предвкушала.

Она сняла с плеча сумку, огляделась, сделала мысленную зарисовку, отметив слегка истертую от времени линию черепичной крыши, квадратную башню, элегантно возвышавшуюся над западной стеной. Высоко в башне располагалось единственное окно, задернутые шторы не позволяли заглянуть внутрь, и все же, когда Анна приложила ладонь козырьком ко лбу и напрягла зрение, плотная ткань шевельнулась, точно кто-то следил за двором, а потом спрятался, юркнув прочь от окна.

Ну, привет, девчонки. Анна не удивилась, что башней завладели племянницы. Будь она самой младшей в семье и попади в башню первой, тоже застолбила бы себе там комнату. В любом случае ее уже увидели. Пора заглянуть на огонек.

Анна постучала в парадную дверь. Прислушалась, не звучат ли шаги. Внезапно что-то шмыгнуло у нее под ногами, и она чуть не споткнулась. Рыжий кот. Она чуть не наступила на бедняжку! Да, точно, кот, вон и признаки соответствующие. Он прошел за ней от самого поля, чтобы поздороваться, потершись спинкой о ее щиколотки, но, как выяснилось, вездесущие бродячие коты в Италии ничем не отличались от своих американских соплеменников: едва Анна наклонилась и протянула руку, зверек увернулся, мгновенно потеряв интерес к гостье.

Анна открыла дверь.

Взгляд выхватил старину прежде современности, все обыденное осталось вне фокуса. Глазам предстали закопченные потолочные балки, каменные стены, ветхий гобелен с вытканным на нем пасторальным пейзажем: хоровод нимф, с чьих сплетенных пальцев свисают грозди винограда.

Анна миновала большой длинный вестибюль, превращенный в гостиную. Справа, через широкую арку, располагалась кухня; темноватый коридор слева, очевидно, вел в спальни. Ступеньки в глубине гостиной спускались к просторному, светлому помещению – современной пристройке?

– Э-эй! – ни к кому не обращаясь, воскликнула Анна, в основном из чувства долга: ее постоянно обвиняли, что она подкрадывается тайком.

Голос слабым эхом отразился от стен. Нет ответа. Вилла была погружена в тишину, если не считать тихого монотонного гула, похожего на жужжание не то насекомых, не то электричества.

«Здесь кто-то есть, – подумала Анна. – И он прислушивается».

Она медленно повернулась, обводя взглядом растрескавшиеся деревянные половицы в вестибюле, камни в арочном своде, коричневую глиняную плитку на полу и стенах кухни. На одной из длинных потолочных балок виднелась выбоина, словно в какой-то момент пятивекового прошлого от нее откололи кусок. Несколько предметов обстановки выглядели такими же древними, как балки, но остальное, подозревала Анна, было приобретено за одну поездку в магазин товаров для дома: бежевая секционная мебель в гостиной, громоздкий и скучный журнальный столик, плоский телевизор над огромным раскрытым зевом камина. Под потолком в кухне висели пучки засушенных трав, корзины с фруктами, связки корнеплодов; на рейке над обеденным столом, протянувшимся через проем арки, болтались кастрюли и сковороды, однако Анне все это показалось слишком искусственным – скорее «а-ля Италия» из диснеевского парка будущего, нежели аутентичная итальянская кухня.

И все же было в вилле «Таккола» что-то особенное. В ее стенах ощущался эффект пентименто, точно художник скрыл неудачные фрагменты полотна под новым слоем. Прежний сюжет, но в ином стиле. Прошлые ошибки замазаны свежей краской. Какие же ошибки совершались в этом месте?..

Анна заглянула в первую по коридору спальню – крохотная, безупречно чистая, по-спартански голая, к скошенной стене придвинута узкая односпальная кровать. Самое то для нее, подумала Анна и кинула на пол сумку, обозначив свои права.

С бессмысленным любопытством включила и выключила свет в ванной – ну, ванная и ванная, – после на цыпочках прокралась через гостиную, опасаясь нарушить безмолвие, и устремила взгляд на то, что действительно оказалось более современной частью виллы.

Новодел, однако весьма хорошо продуманный, признала Анна. Сквозь стеклянную стену высотой в два этажа открывался потрясающий вид: те же холмы с ровными рядками виноградников, вдалеке над сбившимися в кучку домами возвышается церковная колокольня, и совсем рядом – бледно-голубой квадрат бассейна, в воде и у бортика копошатся малюсенькие яркие фигурки.

Вот они где.

Анна сбежала по ступенькам в пристройку, заметив справа несколько распахнутых дверей спален, а в высокой стеклянной стене – дверь на задний двор, где на веревках сушилась одежда. Проходя через зону отдыха, заваленную книжками, игрушками и гаджетами племянниц, Анна краем глаза уловила движение и, оглянувшись, успела заметить, что одна из дверей, ведущих в спальни, с щелчком закрылась.

Анна испуганно охнула, но тут же фыркнула: какой радушный прием! И это ее считают букой? Хотя, возможно, кто-то просто переодевается и не хочет светить голым задом. Боже, если Анна случайно увидит зятя нагишом, попрекам от сестрицы не будет конца.

Огибая журнальный столик, Анна заметила длинный хвост, серый и лохматый, и поспешно отскочила назад, чтобы его обладатель, кем бы он ни был, не пробежал по ее ногам. Затаив дыхание, она вытянула шею и отчего-то встревожилась даже больше: перед ней лежало нечто не живое и не мертвое. Опоссум. Мягкая игрушка. Неодушевленный предмет? Анна тряхнула головой и прошла мимо, оставив игрушку валяться под столиком.

Снаружи непонятный монотонный гул звучал втрое сильнее, сливаясь с ритмичным пением сверчков. Или не сверчков, а цикад? А может, это лягушки? Ничего-то она не знает. Слишком долго живет в городе.

Мощеная тропинка привела Анну к длинному деревянному столу, предназначенному для трапез на свежем воздухе. Не обращая на нее ни малейшего внимания, на столе, точно меховая шкурка, растянулся тощий черно-белый кот. Анна двинулась дальше и обнаружила выложенный плитняком внутренний дворик с глиняной печью и шезлонгами, развернутыми для наилучшего обзора. От раскаленных плит с земли поднимались волны жара. Анне пришло в голову, что на этих камнях вполне можно испечь пиццу.

Чтобы лучше видеть открывшуюся панораму, Анна заслонила глаза от солнца. Вилла была просто огромной, намного больше любого жилья, которое Пэйсы когда-либо снимали на отдыхе. И обошлась наверняка недешево.

«Тут и заблудиться немудрено», – подумала Анна.

Пока она спускалась по тропинке к бассейну, до ее слуха доносился плеск воды, звонкие крики Мии и Уэйверли и односложные возгласы их отца, похожие на взрыкивания огра. У самой калитки, скрытой в тени олив, она услышала резкий голос Николь: «Не брызгайте в эту сторону, будьте так добры!» Рука Анны на щеколде замерла.

Последний шанс. Еще не поздно сбежать, выдать очередную ложь – сказать, что рейс отменили, – задержаться во Флоренции, уехать в... Да куда угодно. Но кому-то в доме – и это не племянницы – известно, что Анна здесь. Выходит, она волей-неволей заселилась на виллу «Таккола».

Анна лязгнула калиткой, чтобы объявить о своем прибытии. Никто на нее не посмотрел. Девочки в бассейне, катавшиеся на руках у Джастина, словно на ярмарочной карусели, глядели в другую сторону. Отец, щурясь сквозь стекла очков, читал книгу под названием «Ударный отряд 2» – в мягкой обложке с большим красным стикером «Скидка 10%». Мать и сестра были заняты разговором – невероятно важным, судя по морщинам на лбу Николь. Впрочем, может, в последнее время сестра постоянно так выглядела. Анна не виделась с ней добрых семь месяцев.

– Я приехала, – сообщила Анна и, когда к ней никто не повернулся, склонилась над матерью и обвила рукой ее плечо.

Мать вскрикнула, но Анна все равно поцеловала ее в щеку. Николь, схватившись за сердце, отпрянула, как если бы ее толкнули.

– Ох, сумасшедшая! – засмеялась мать, обмахиваясь ладонями. – Ну зачем так подкрадываться!

Анна обменялась с сестрой полувоздушным поцелуем, легко коснувшись щекой ее щеки, как всегда делала Николь, затем обернулась к отцу, который аккуратно положил раскрытую книгу на колено корешком вверх и только потом, наклонив голову набок, заговорил с дочерью.

– Как долетела? – спросил он тоном таможенного инспектора.

– Спасибо, хорошо, – ответила Анна.

Вот и вся беседа.

– Девочки, поздоровайтесь с тетей Анной! – приказала Николь.

– Привет, тетя Анна! – послушно крикнула Уэйверли, уплывая к дальнему бортику.

Всего семь лет, а уже такая задерганная, посочувствовала Анна.

– Прыгай в бассейн, Анна! – завопила малышка Мия, в свои пять еще полная жизнерадостности.

– Дайте ей сперва устроиться, – сказал Джастин, усаживая Мию к себе на бедро.

– Шутишь? Я сейчас умру от жары. – Анна скинула сандалии, подхватила подол платья и вошла в мелкую зону бассейна.

Уэйверли развернулась и удивленно вздернула бровки:

– А купальник ты привезла?

– Конечно. – Анна неторопливо прошлась по кругу, чувствуя, как ледяная вода обнимает ее бедра.

– Милая, почему бы тебе не надеть его, чтобы не мочить такое красивое платье? – предложила мать.

Сама по себе мысль была неплоха, однако во взгляде матери Анна прочла кое-что другое, а улыбка сестры в один миг сделалась натянутой. Анна вдруг отчетливо вспомнила прошлое Рождество. Николь тогда напилась, зажала Анну в туалете и велела прекратить подкатывать к ее мужу, что было, простите, нелепо. Джастин довольно мил и девять лет назад, на свадьбе, пожалуй, даже тянул на привлекательность, но расплылся в мужика с пивным животом еще до того, как обзавелся детьми. Если раньше он и обладал каким-никаким обаянием, при помощи которого завоевал Николь, то теперь либо безнадежно его растерял, либо использовал строго по будням, с девяти до пяти, на должности главы отдела продаж. Без обид, есть те, кому по душе типаж простого парня из Огайо, но только не Анне, о чем она не преминула сообщить сестре, хотя Николь отреагировала на ее слова совсем не так, как Анна надеялась.

Она вышла из бассейна, не поздоровавшись с Джастином. Он не расстроился.

Анна заметила еще одну кошку, серую. Проскользнув под воротами, та направилась прямиком к ней и принялась тереться о ее мокрые ноги.

– Не брызгайся! – крикнула Уэйверли младшей сестренке. Мия, в нарукавниках с персонажами из мультика «Энканто», затихла. – Ты пугаешь киску!

Животина явно требовала внимания, поэтому Анна протянула руку и приласкала ее. Шерсть была грязной и, очевидно, кишела блохами. Анна легонько почесала мохнатую спинку, кошка выгнулась дугой и замурчала.

– Здесь много кисок, – проворковала Мия, – это так здорово!

– Мне тоже нравится, – сказала Анна.

Кошка уже куда-то шмыгнула и исчезла, словно и не было.

– Ты любишь кошек? – удивленно спросила Уэйверли. Она держалась на воде у бортика, уложив подбородок на худенькие загорелые руки.

– Конечно, люблю, – ответила Анна.

– Тогда почему не заведешь свою?

– Не приставай к тете, – простонал Джастин, но слова племянницы нисколько не вывели Анну из равновесия. Мия просто спросила, а не упрекнула ее.

Анна уселась на бортик и задумчиво поболтала ногами в воде.

– Мне кажется, можно просто любить кого-то, не желая им обладать, – заметила она.

– Анна и домашние питомцы – не лучшее сочетание, – отпустила замечание Николь, не особо потрудившись понизить голос.

Анна прожгла сестру глазами. Николь выдержала ее взгляд: «А что, я не права?»

– Выглядишь отдохнувшей, – обратилась к Анне мать, как всегда не замечая сгустившихся туч. – Удалось поспать в самолете?

– Еще бы, – фыркнула Николь, закинув ноги на шезлонг. – Без детей-то. Сплошное блаженство.

Анна успела увидеть недовольную гримасу на лице Уэйверли, прежде чем тоненькая фигурка оттолкнулась от бортика и нырнула в воду.

– Небось выпила вина, посмотрела киношку, откинулась в кресле и задрыхла? – не унималась Николь.

– Вместо кино читала книгу, а в общем – да, примерно так. – Анна будто в преступлении созналась.

Вообще-то про книгу она тоже соврала. Шесть часов подряд Анна смотрела дерьмовые реалити-шоу.

– Ненавижу тебя. – Николь прикрыла глаза. – Я до сих пор никакая после полета. Ночной рейс, а эти двое ни на минуту глаз не сомкнули.

– Всю ночь не спали? – Анна со смехом плеснула водой в племянниц. Девчушки тоненько захихикали. – Ах вы, маленькие негодницы!

– Папочка спал! – сообщила Мия, подгребая к Джастину.

– Давайте уже забудем про это, – пробормотал он и подмигнул дочке.

– А Бенни с дружком от меня прячутся или как? – осведомилась Анна, вновь обратив взгляд на виллу.

С этого ракурса дом смотрелся гораздо менее элегантно. Большая стеклянная пристройка заслоняла старинную архитектуру, и выглядело это так, будто ампутированную конечность заменили неудачным протезом. По сравнению с самой виллой современная часть была слишком приземистой, к тому же лучи послеобеденного солнца, отражавшиеся от всего этого обилия стекла, резали глаз. В противоположность слепящему новострою, древняя каменная башня казалась угрожающе черной и напоминала огромную тень чего-то невидимого.

Интересно, как попасть в эту башню? Лестницы в доме Анна что-то не видела.

– Уехали в Пизу, – сообщила мать. – Кристоферу очень хотелось там побывать, он и настоял.

– Ты его видела? – проворчал отец Анне, не высовывая носа из книжки. – Кристофер! Не Крис. Только полное имя. Кристофер.

– Кто же тогда в доме? – спросила Анна.

– Сейчас никого, – улыбнулась мать. – Мальчики вернутся часам к шести. Бенни просто не терпится с тобой повидаться! Он бы не поехал в такую даль на машине, но Кристофер и слышать не хотел отказа!

То есть никто не шевелил шторы и не хлопал дверями. Анна уже собралась схохмить насчет дома с привидениями – шутка так и просилась на язык, – но передумала, не желая напугать племянниц, и вместо этого сказала отцу:

– Да, видела. Бенни привозил его в город, мы вместе ужинали.

– Когда? – спросила мать.

– С месяц назад, – пожала плечами Анна.

– Ты не говорила.

Анна промолчала. Повисла пауза, которую заполнил все тот же раздражающий монотонный гул.

– Бенни выглядит счастливым, – произнесла Николь.

Анна чувствовала, как глаза сестры под темными стеклами солнцезащитных очков буравят ее насквозь. Этот жгучий взгляд означал: «Не вздумай испортить брату отпуск». Можно подумать, Анна настолько могущественна. И зловредна. Проглотив с полдюжины колкостей, она остановилась на нейтральном:

– Да, действительно.

Николь откинулась в шезлонге. Невозмутимость сестры вынудила ее заткнуться, и уже одно это стало для Анны наградой.

Мия подплыла к болтающимся ногам Анны и вскинула руки.

– Хочешь на сушу, Мимс? – спросила Анна.

Стуча зубами, малышка кивнула. Анна вытащила ее из воды и усадила к себе на колени, отчего платье сразу промокло. Анна ничего не имела против – влажная ткань приятно холодила, однако мать недовольно нахмурилась:

– Иди и переоденься в купальник!

– Вот увидишь, она прямо в платье нырнет, – страдальчески прибавила Николь, и Анна почувствовала, как силы покидают ее, как во время кофеиновой ломки.

– Отличная мысль. – Анна усадила Мию на бортик и задорно ей подмигнула. – Сейчас вернусь.

«Сейчас вернусь» – еще одна ложь, призванная сохранить мир, пережить следующий час и после него другой. По сути, название игры на ближайшие девять дней.

Ступать осторожно. Остаться в живых.

Анна надела сандалии и двинулась вверх по дорожке из камней.

– Как чудесно, – проговорила мать у нее за спиной. – Вся семья в сборе.

Родные люди

Анна специально двинулась к дому самым дальним путем, чтобы рассмотреть виллу с разных сторон. План оказался не самым удачным: трава местами была по колено и в ней скрывались муравейники и сосновые иголки, однако в конце концов Анна пришла к той длинной дугообразной границе, где цветущий луг резко сменялся кольцом мертвой земли, на который она обратила внимание еще по приезде, и где из растрескавшейся почвы торчали иссохшие стебли. Это кольцо окружало дом со всех сторон, точно из-под фундамента виллы растекался по земле какой-то яд. К тому времени, как Анна добралась до подъездной дорожки, ее щиколотки покрылись не только царапинами, но и волдырями от укусов. Рыжие муравьи забрались в обувь и ползали по пальцам. Сняв сандалии, Анна бросила их у ворот и шаркала босыми подошвами по горячим каменным плитам до самого дома, так что из всей компании с ней осталось с полдесятка обожженных муравьиных трупиков. В полумраке вестибюля от ее влажного платья исходили волны пара.

Должно быть, дорога отняла больше времени, чем Анна предполагала, потому что сестра и племянницы уже были дома. Раздевшись в пристройке, девочки отдали мокрые купальники Джастину, чтобы тот повесил их на просушку. Николь возилась на кухне – готовила детям перекус.

Уэйверли не мешкая натянула трусики и сарафан, а Мия бегала в чем мать родила и радостно вопила: «Я голенькая! Я голенькая!»

– Это точно, – улыбнулась ей Анна.

– Чего? – высунулась из кухни Николь. – Ты что-то сказала?

Анна покачала головой и уселась за стол. На глаза ей попалась муха, которая кружила у открытого окна и никак не могла вылететь наружу.

– Странно. – Николь достала из буфета хлебцы, виноград, сыр. – Будешь?

– Само собой.

Николь закатила глаза, но взяла еще одну тарелку и наложила сестре еды.

– В этом доме такие странные звуковые эффекты... вроде эха, – заметила она. – Мне постоянно чудятся голоса, хотя я знаю, что в доме никого. А еще слышу шаги в пустых комнатах.

Анна сжевала несколько виноградин, вспомнила закрывшуюся дверь в спальню. Хотела что-то сказать, но передумала.

– У тебя потихоньку едет крыша, Ник, – произнесла она, помолчав. – Наконец-то ты станешь такой же, как все мы.

– Ха-ха. Очень смешно. Уверена, дело в акустике. Глиняная плитка, вот это все. – Николь не стала развивать свою теорию и вместо этого позвала дочерей: – Девочки! Идите кушать!

Она плюхнулась за стол рядом с Анной, явно утомившись приготовлением нехитрой закуски. Анна испытала дурацкое желание чмокнуть сестру в щеку. Николь жалобно посмотрела на нее:

– Как думаешь, для вина еще слишком рано?

– Ни хрена, ты же в отпуске.

Николь улыбнулась, но тут же строго сузила глаза:

– Будь любезна, в ближайшую неделю следи за языком.

– Наливай на двоих. Скажешь, это я тебя соблазнила.

Николь не сдержала улыбки. К тому времени, когда девочки прибежали из пристройки за едой, сестры уже перешли в гостиную с бокалами «Кьянти Руфина».

Анна больше наблюдала, чем слушала. Любила смотреть, как Николь пьянеет. Как правило, в состоянии легкого подшофе сестра была прелестна. Все происходило очень быстро, и, позволив себе расслабиться, Ник делалась куда более человечной. Прошлое Рождество стало заметным исключением – может, потому и врезалось в память Анны.

Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы выйти из задумчивости и сообразить, что Николь задала вопрос.

– Твоя важная встреча, – повторила сестра. – Как все прошло?

– А, ты об этом. Сплошной дурдом. – Не так уж она и солгала: то же самое можно было сказать о любом совещании в агентстве в любой день за последние десять лет, что Анна там проработала.

– И кто же заказчик? Или его нельзя называть?

Анна вспомнила последнее крупное совещание.

– «Милтон фудс». Запускаем рекламную кампанию хот-догов. Вообще, мы уже чуть не полвека с ними работаем, но теперь наша задача – снова побудить людей есть больше мяса.

– В милтоновских сосисках полно консервантов, – поморщилась Николь, – вот почему мы их не покупаем. Мало ли, вдруг поможет в разработке рекламы.

Не поможет.

– Спасибо. Да, нам важно это знать.

На совещаниях Анна практически всегда молчала. От нее требовалось только творить, ее присутствие было, так сказать, уловкой фирмы, и она это знала. Ни на кого не глядя, Анна сидела в углу с графическим планшетом и в реальном времени делала эскизы к проектам печатной и медийной рекламы, которые обсуждались в данный момент. Компания «Уэнделл, Рук, Силвер» имела репутацию старинного и очень солидного рекламного агентства. Никого из старой гвардии в партнерах уже не было, хотя Анне порой казалось, что призраки основателей до сих пор следят за работой персонала, стоя за плечом, и готовы вышвырнуть из окошка тридцать четвертого этажа любого, кто посмеет нарушить традиции. За своим столом Анна работала в цифровом формате – занималась визуализацией, макетами, раскадровкой видеорекламы, но в зале совещаний руководство стремилось впечатлить клиентуру ностальгической атмосферой олдскульного агентства. Слава богу, Анну хотя бы не заставляли одеваться в стиле секретарши из 1960-х. Ладно, работа есть работа. Анна – профессионал своего дела и имеет кучу плюшек. А что еще надо?

– Как попасть в башню? – спросила она.

Николь лукаво приподняла брови. Она встала, пытаясь принять эффектную позу, нетвердой походкой подошла к стене с гобеленом и, словно ассистентка фокусника, откинула ткань:

– Та-дам-м!

За вытканными нимфами обнаружилась дубовая дверь, расположенная чуть ниже уровня пола. Толстая. Древняя и изъеденная временем. Внимание Анны привлекла замочная скважина под заржавелой дверной ручкой. Скважину обрамляла декоративная отделка с каким-то узором, от старости покрывшимся пятнами и больше похожим на плесень.

– Понятно, – рассмеялась Анна. – Тайный проход. И кто же застолбил башню?

– Никто, – раздался голос у нее за спиной. – Подниматься запрещено.

Анна сползла по спинке дивана, тут же позабыв о башне.

Бенни в два широких шага преодолел расстояние между ними, однако обнял сестру с осторожностью.

– Я весь потный, ко мне лучше не прижиматься.

– Да плевать мне. – Анна поцеловала брата в скользкую щеку и сморщилась: действительно фу.

Бенни засмеялся, в уголках глаз разбежались морщинки.

– Я предупреждал!

Анна обтерла лицо тыльной стороной ладони, чтобы поздороваться с бойфрендом Бенни и... что? Обнять его? Расцеловать в обе щеки, как при первой встрече? Бенни целых десять минут давился беззвучным смехом при виде нескрываемого ужаса, в который его парень поверг Анну, дважды за вечер потянувшись к ней с поцелуями.

На этот раз Кристофер-а-не-Крис ограничился сдержанным рукопожатием.

– Приятно вновь видеть тебя, Анна.

Она коротко сжала его пальцы и, прибавив голосу густоты, ответила таким же манером:

– И мне, Кристофер.

Николь за ее спиной хрюкнула, подавив смешок, но быстро замаскировала промах:

– Кто-нибудь хочет вина? Анна уговорила меня начать пораньше.

– Я на всех дурно влияю, – пожала плечами Анна. – Поэтому вы меня сюда и позвали, верно?

– Боже, нет! – Бенни ей подмигнул. – Просто ты здесь единственная, кто владеет итальянским. Ники, налей мне, пожалуйста.

– В Пизе страшное столпотворение, – изрек Кристофер.

– Все жаждут посмотреть на падающую башню. – Анна покосилась на Кристофера и увидела то же, что месяц назад: элегантный блондин с точеной фигурой. Будь он актером, идеально подошел бы на роль нациста.

– И она впечатляет, – сказал Кристофер, по ошибке приняв внимание Анны за интерес к теме. – Мы сделали фото. – Он протянул ей свой мобильный.

– Спасибо, я уже видела, – покачала головой Анна.

– Бывала в Пизе?

– Нет. Но... Как думаешь, не могла я видеть фотографию Пизанской башни где-то еще?

Бенни прошел мимо Анны с улыбкой и бокалом кьянти.

– Расслабься, – шепнул он ей.

Куда уж сильнее расслабляться, подумала Анна, разве что в обморок хлопнуться. Вежливо улыбнувшись Кристоферу, она мягко проскользнула мимо него и вернулась на кухню к сестре и племянницам.

Мия крепко прижимала к себе серую хвостатую зверюгу. Девочка ела и притворялась, что кормит своего питомца.

– Кто это у тебя? – отважилась спросить Анна.

– Блоссом^[4], – с любовью проговорила Мия.

– Рифмуется с «опоссум», – пробурчала Уэйверли, бросив хмурый взгляд на мягкую игрушку.

Анна повернулась к Николь – та качнула головой и шепотом сообщила:

– Это из Музея естественной истории. Она сама выбрала.

– Выглядит... реалистично, – заметила Анна.

– Угу.

– Страшилище богомерзкое, – объявила Уэйверли.

Анна закашлялась, пряча смех.

– Шикарная лексика, Уэйвс.

Николь вспыхнула – скорее от смущения, нежели от гордости, – и покачала головой:

– Эти словечки из нее так и сыплются...

К компании присоединилась мать, только что после душа. Увидев бокалы, она слегка нахмурилась.

– Не рановато?

Анна протянула ей бокал красного.

– Вливайся.

– Если я начну пить сейчас, то к семи вечера усну, – возразила мать, однако бокал взяла.

– Можно мне посмотреть Ютьюб? – спросила Уэйверли, выскользнув из-за стола.

Николь сжала губы в ниточку и долго молчала.

– Можно, – наконец произнесла она, и обе девчушки, захватив Блоссома, радостно понеслись в пристройку, шустро перебирая ножками и на ходу успев затеять ссору из-за того, кому первой выбирать видео.

Анна налила себе холодного просекко, сходила к воротам за сандалиями, а затем лениво проплелась через дом и пристройку мимо племянниц, вышла на задний двор и по мощеной дорожке направилась к обеденному столу, над которым теперь простерлась длинная тень двух кипарисов.

На миг все вокруг погрузилось в мерцающую тишину – насекомые и цветочная пыльца беззвучно парили в лучах летнего солнца, а потом послышался хруст гравия: мать и Николь вслед за Анной подошли к столу, обсуждая планы на предстоящую неделю.

– И как вы тут развлекались? – полюбопытствовала Анна, когда все трое сели за стол.

– Да почти никак, – ответила мать. Анне послышалась в ее тоне легкая брюзгливость. – Съездили в городок за продуктами, прогулялись по деревне, хотя ничего интересного не увидели. У них была сиеста, или как тут это называют.

И мать, и сестра одновременно посмотрели на Анну.

– Понятия не имею, как тут это называют, – качнула головой она.

– В общем, мы решили, что не будем особо разгуливать без твоей помощи в качестве переводчика. Жаль, что тебе пришлось задержаться, но теперь, к счастью, ты с нами.

Есть же приложения, подумала Анна. Буквально вбиваешь фразу, и программа переводит и озвучивает ее на итальянском.

– В деревне мы заглянули в церквушку, – сказала Николь.

– Красивая? – поинтересовалась Анна. – Памятник архитектуры?

Она произнесла это с комической напыщенностью, чтобы Николь не подумала, будто сестра ставит под сомнение ее познания в искусстве. На подобное Николь всегда реагировала болезненно.

– Не знаю. – Николь прищурилась. – Я, по правде говоря, не поняла, на что надо было смотреть.

Неожиданная честность, хотя, опять же, Николь допивает уже третий бокал, и значит, стоит ожидать чего угодно.

– В церкви очень симпатичная квадратная колокольня, – вставила мать. – Это романский стиль?

– Похоже на то. Надо посмотреть.

Анна прикинула расстояние. Долго ли идти до Монтеперсо пешком? Дорога узкая, а понятие «полоса движения» здешние водители толкуют весьма вольно. Да и обочина местами заканчивается крутым обрывом. Чтобы добраться до деревни без риска для жизни, Анне придется ловить попутку.

– А как тут по ночам?

Николь и мать испуганно переглянулись. Заинтригованная, Анна подалась вперед. Николь медленно моргнула, тогда как мать с видимым усилием изобразила живость:

– Очень уютно. Такая тишина кругом. А ночное небо – это что-то невероятное! Сама увидишь.

Поймав взгляд сестры, Николь приоткрыла рот, будто собралась что-то сказать, но вместо этого встала, упершись руками в стол, и нетвердо побрела вверх по дорожке.

– Займусь-ка я ужином. На чужой кухне всегда больше времени уходит на готовку.

– Давай помогу, – вздохнула мать, поднимаясь из-за стола.

– Ты и так оплатила всю эту поездку. Мам, я сама, правда. – Николь остановилась, ласково потрепала мать по волосам и усадила обратно.

– Разве мы не поужинаем в деревне? – спросила Анна, посмотрев вслед сестре.

– Девочки скоро проголодаются, – ответила мать, глядя на удаляющуюся Николь. – Мы не знали, когда кто вернется, поэтому сегодня решили остаться дома.

– Что ж, домашний ужин – это здорово, – соврала Анна. – Великолепная идея!

Произнося эти слова, она ощутила, как внутри узлом скручивается страх. И пугала ее не только перспектива давиться стряпней Николь. Остаться дома. Замуровать себя в этих стенах.

Анне не терпелось выйти, выбраться из дома, хотя бы на ужин. Избавиться от одиночества. Она хочет быть с родней, но...

Она перевела взгляд на виллу. С этой стороны окон в башне не было. Эта сторона... Несмотря на яркий солнечный свет и роскошный вид на холмы, с этого угла башня вызывала у Анны тревогу. Нет, там должно быть окно, она просто не видит. Может, на каком-то этапе шестисотлетней истории башни его заложили. Только непонятно, с чего вдруг кому-то понадобилось убрать источник естественного освещения.

Как тут по ночам? Сама увидишь.

Невидимый ключ

Ужинали на воздухе – всей большой воссоединившейся семьей.

Анна украдкой взглянула на брата. Бенни принял душ и к ужину надел льняную рубашку, которой она у него прежде не видела. Такую скорее выбрал бы Кристофер, а не сам Бенни. За прошедший месяц брат похудел, черты лица заострились.

Для близнецов Анна и Бенни с самого детства были не слишком похожи. Бенни рефлекторно заводился с полуоборота, когда кто-то заговаривал об их растущем несходстве. «Мы – близнецы! Мы одинаковые!» Он крепко обнимал сестру за талию, словно желая срастись с ней воедино. Анна же всегда считала глупостью обижаться на тот факт, что они с братом – отдельные уникальные личности, особенно теперь, когда стало окончательно ясно, что из них двоих внешне более привлекателен Бенни. Он был не так красив, как Николь, до сих пор не утратившая сияния супермодели девяностых, но уступал ей совсем немного. Из всей семьи только Анна была болезненно бледной и угловатой, независимо от того, насколько хорошо питалась и как много занималась спортом. Николь шутила, что Бенни еще в материнской утробе отобрал у сестры ее долю нутриентов. На собственную внешность Анне чаще всего было плевать, а вот Бенни действительно не помешало бы чуточку поправиться.

На матери была все та же шляпа с огромными полями, в которой она сидела у бассейна, голову Николь покрывала такая же, только поменьше, отчего мать и дочь выглядели как хористки в любительской постановке мюзикла «Хелло, Долли!». У отца уже обгорела шея – по линии воротника тянулась темно-красная полоса. Сколько бы раз на дню мать ни напоминала ему про лосьон от загара, к концу отпуска он превратится в ходячую свеклу.

Племянницы сидели под оливой, по-турецки скрестив ноги, и умилялись черной кошке, которая ходила туда-сюда между ними и позволяла гладить себя по выгнутой спинке. Когда Николь вынесла еду, а Джастин – напитки, кошка вильнула хвостом и удрала, напоследок метнув на сборище взрослых взгляд, полный негодования.

Николь приготовила огромную кастрюлю пасты со свежими овощами с местного рынка, однако в ее исполнении даже это блюдо на вкус напоминало разогретый в микроволновке полуфабрикат. Пока Джастин стоя боролся с бутылкой кьянти, пытаясь вытащить пробку, Анна уловила какое-то движение за стеклянной стеной виллы. Все обитатели дома во дворе, так что, должно быть, это случайное отражение. Птица пролетела. Нет, что-то покрупнее птицы. Тучка проплыла? Едва ли. Вечером, как и днем, на небе не было ни облачка, а кроме того, в ракурсах и перспективе Анна разбиралась. Тень находилась внутри дома.

Анна прислушалась к себе – смутное беспокойство пронизало ее с головы до пят, – затем снова переключила внимание на стол. Все молча сосредоточились на трапезе.

– Надеюсь, неплохо получилось, – произнесла Николь.

– Угу, нормально, – отозвалась Анна.

Она запила проглоченное щедрой порцией вина, оторвала глаза от тарелки и только тогда поймала на себе возмущенные взгляды половины сидящих за столом.

– Очень вкусно, Николь, ты у нас настоящий шеф-повар, – похвалила мать.

– Рада, что хотя бы тебе понравилось! – Пить Николь закончила час назад, и по мере протрезвления настроение у нее все больше портилось.

– Жаль, Джош не приехал, – брякнул Джастин.

К облегчению Анны, все гневные взоры обратились на него.

– Они больше не вместе. – Николь удалось вложить в эти слова и сочувствие, и воодушевление, и ярость. – Джей, я тебе говорила! – Она посмотрела на Анну, словно говоря: «Что поделаешь, мужья такие мужья».

– Знаю, – спокойно пожал плечами Джастин. – Я имел в виду, жаль, что вы разбежались. Было бы славно, если бы он тоже приехал.

– Хватит уже, – прошипела Николь.

– Да, я помню, вы с ним ладили. – Анна потянулась через стол за хлебом.

– Мы все с ним ладили, – вставила мать. – Он был таким душкой. То есть и сейчас душка. Он ведь не умер!

– Нет, насколько мне известно, – подтвердила Анна.

– А по-моему, отличный вариант.

– Отличный вариант – то, что я с ним порвала? – не поняла Анна.

– Нет, я всегда считал, что Джош для тебя – отличный вариант. – Для пущей убедительности отец подался вперед и навис над столом.

– Четыре года, – вздохнула мать, – мы-то думали, вы пойдете к алтарю, ан нет.

– Вы про дядю Джоша? – полюбопытствовала Уэйверли, желая встрять во взрослый разговор.

– Да, и речь о том, что мы с дядей Джошем расстались, – сказала Анна. – Несколько месяцев назад. Мои глубочайшие извинения всем присутствующим.

– У-у-у, он нам нравился, – протянула Уэйверли, но тут же пожала плечами: – Ну и ладно.

– Вот именно, – усмехнулась Анна. – Ну и ладно.

Николь зыркнула на нее, потом на Уэйверли и помрачнела еще сильнее.

– У-ух! – ни с того ни с сего тоненько вскрикнула мать.

Дрожа, она обхватила себя за голые предплечья. Все уставились на нее.

– Что-то зазнобило, – прощебетала она. – Ешьте, ешьте, не волнуйтесь!

Никто особенно не разволновался, однако Анна все же понаблюдала за матерью, пока той не стало лучше и она, выпрямив спину, не сделала глоток вина.

– Мам, ты как? – нахмурилась Анна.

– Все прекрасно! – Миссис Пэйс хрипло рассмеялась. – Просто... старею. Хотя странно. Мда.

– Так почему вы с Джошем не вместе? – заученно спросил Джастин, словно перед этим долго и тщательно репетировал вопрос в голове.

Заметив, что Кристофер отодвинул тарелку, Николь повернулась к нему:

– Что-то не так с пастой?

– Нет, просто... – Кристофер криво улыбнулся и с заговорщицким видом посмотрел на Бенни. – Все овощи я съел. Я на кетодиете. Уже две недели без углеводов.

Анну мало что могло удивить, но на этот раз у нее отвисла челюсть. Какой дурак садится на кетодиету за две недели до поездки в Италию? Кристофер-а-не-Крис, вот какой.

Джастин все еще ждал ответа на свой вопрос. Анна набрала полную грудь воздуха.

– Ну, мы... Наверное, нам просто хотелось разного. – Она схватилась за бокал. Тот оказался пуст, но Анна все равно поднесла его к губам.

– И чего же хочешь ты? – поддела Николь. – Это типа наша самая большая семейная тайна, да?

– Завладеть припрятанным золотом дядюшки Оги, – поднял палец Бенни.

– Не считая дядюшкиного золота, которого, кстати, не существовало в природе, – огрызнулась Николь. – Серьезно, Анна, к чему ты стремишься? О чем мечтаешь на самом деле?

О том, чтобы ее уже оставили в покое? О том, чтобы избавиться от пожизненного ощущения, будто она, как морской корабль, со всех сторон обрастает ракушками, которые с каждым днем растут и колются все больнее? Анна улыбнулась:

– Интересный вопрос. Надо подумать.

Николь покачала головой, а Бенни ободряюще похлопал Анну по колену. Он – самый чуткий из них троих, брат-близнец, он бы никогда о таком не спросил... Только вот спрашивал, и не раз, но не прилюдно.

– Я – всё! – Мия победно вытянулась, словно ожидая награды.

– И я, – прибавила Уэйверли, с меньшим торжеством в голосе. – Можно посмотреть мультики на айпаде?

– Нет, – отрубила Николь, заглушив Джастиново «да», и обратила на мужа испепеляющий взор. Анна уловила продолжение давнего конфликта. – Какой смысл привозить их в Тоскану, если они целыми днями будут сидеть, уткнув носы в экран?

– Не целыми днями, – вяло возразил Джастин и вернулся к трапезе, понимая, как догадалась Анна, что уже проиграл этот раунд.

– У детей должна быть вовлеченность! Они тоже должны все как следует прочувствовать.

Анна не сдержала любопытства:

– И что конкретно они, по-твоему, должны прочувствовать?

– Кстати да, Николь, что? Стоит поразмыслить, – подхватил Джастин.

Мия и Уэйверли все еще дожидались отмашки, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Мия нагнулась и почесала лодыжку, и, как в случае с заразительной зевотой, Анна вдруг тоже ощутила зуд в щиколотке. Опустив глаза, она увидела целый рой комаров, пирующих под столом на ее голых икрах. Анна дернула ногой, сгоняя кровососов. Без толку.

– Что конкретно? Поясню. – Николь тяжко вздохнула. – Местную еду, пейзажи, море, небо, живопись, архитектуру, искусство, культуру, другие языки – все то, за чем люди ездят в отпуск. Понимаешь, Джастин? Никаких айпадов.

– Так чем нам заняться? – понуро спросила Уэйверли.

– Почитайте книжку. – Николь отвернулась. Вопрос – ответ, дискуссия окончена.

– И непременно итальянскую! – крикнул Джастин вслед дочерям.

Анна засмеялась. Он снова наполнил ее бокал.

На другом конце стола Кристофер вещал о финансах. Бедные родители – они всего лишь любезно поинтересовались сферой его деятельности и теперь сидели, бессмысленно таращась. Отец беспрестанно покашливал, а мать застыла, как будто отчаянно старалась не моргать. Кристофер занимался банковскими инвестициями. Анна еще в их прошлую встречу обратила внимание, что он любит с апломбом поговорить о своей работе так, словно все вокруг начинают свой день с инвестиционной аналитики и вообще понимают заумь, которую он несет. И как Бенни его терпит?

Тем не менее Анна видела: ее брат счастлив. По-настоящему. Должно быть, Бенни и Кристофера объединяло нечто большее, чем географическая близость, внешняя привлекательность и взаимное влечение. А может, кому-то достаточно и этого. Бенни всегда терпеть не мог оставаться один. В детстве он хвостиком таскался за Анной, упрашивая сестру поиграть. В те ночи, когда Анна не позволяла ему спать рядом с собой, у Бенни случались кошмары, а виновата оказывалась она.

Исчерпав новости финансов, Кристофер повернулся к Анне:

– Какую комнату ты заняла?

– Свободную.

– Надо было приезжать первой, если хотела выбирать, – вмешалась мать.

– Мне нравится моя комната. Я бы так и так ее выбрала.

Анна услыхала за спиной смех племянниц, но, когда обернулась, девочек не обнаружила. Николь права: акустика на вилле странная. Эта мысль опять вызвала у Анны ассоциацию с пентименто: правда, закрашенная чем-то утешительным, логичным, неверным.

– Есть еще одна спальня, – сказал Кристофер, вырвав Анну из задумчивости. Вот о чем ему в действительности хотелось поговорить. Вопрос о комнате в его представлении служил плавной подводкой к теме. – В башне тоже есть комната. Не считаете это странным?

– Комнату в башне? – поддразнил Бенни. – А ты что ожидал увидеть – зернохранилище?

Он, согнувшись, поскреб щиколотки. Анна снова взбрыкнула, отгоняя комаров, но этим, кажется, только сильнее их раззадорила. Она подтянула ноги и села, скрестив их так, что ее колено уперлось в бедро Бенни. В ответ на прикосновение он улыбнулся.

– Почему она заперта? – не унимался Кристофер.

Отец опустил вилку.

– Когда мы сдавали квартиру на Хилтон-Хед-Айленде, то держали свои... ну, не драгоценности, а...

– Личные вещи, – подсказала мать.

– ...личные вещи в отдельном шкафу под замком. По-моему, это нормально.

– Да, но вы говорите про шкаф, – возразил Кристофер, – а я – про лучшую комнату на всей вилле.

– С чего ты взял? – Бенни явно был очарован возбужденным настроем Кристофера, блеском в его глазах. С Джошем у Анны никогда такого не было.

– Там – самая высокая точка, лучший вид из окна.

Кристофер, не оборачиваясь, взмахнул рукой, а если бы обернулся, то мог бы увидеть, что на той стороне дома, откуда открывались самые лучшие виды, окон нет. Анна, потрудившаяся посмотреть назад, различила едва заметный контур – проем несуществующего окна. Она неуверенно прищурилась.

– А зачем тогда такой затейливый ключ? – спросил у Бенни Кристофер. – Ну правда же, согласись, ключ весьма необычный.

– Ключ? – заинтересовалась Анна. – Необычный?

– По приезде нас встретил сторож, – пояснила мать.

– Смотритель, – поправил отец.

– Приятный пожилой итальянец, – добавила мать.

– Пожилой, – повторил Бенни, а затем шепнул на ухо Анне: – Да он моложе их обоих.

– Вилла ему не принадлежит. Хозяин вроде бы какой-то британец, а этот местный старик просто приглядывает за домом, и он велел не отпирать эту дверь. – Мать подалась вперед, точно делясь сплетнями в разгар церковной службы. – Он еще так строго говорил... Правда, мы с трудом разобрали, что он пытался сказать. Ох, Анна, нам чертовски тебя не хватало. Он почти не говорил по-английски.

– Что удивительно, – сказал отец.

– Ну да, удивительно, – повторила Анна.

Бенни встретился с ней взглядом. Он все еще старался не прыснуть со смеху.

– Я думал, у нас будет agriturismo^[5]. – Кристофер откуда-то извлек упаковку вяленой говядины и принялся вскрывать ее на глазах у изумленной Николь. – Крестьяне приходят готовить нам завтрак и все такое.

Бенни поперхнулся вином:

– Крестьяне?

– Местные, я имел в виду местных. – От смеха не удержался даже сам Кристофер. – Да ладно тебе!

– Ну, мы тоже так предполагали, – смутилась мать. – Но ошиблись. И ничего страшного! Зато без посторонних, верно? А если понадобится, мы всегда можем вызвать смотрителя. Он оставил свой номер.

– Не вернется он, – заключил отец. – Вылетел отсюда, как будто на самолет опаздывал.

– Старик улетел? – нахмурилась Николь.

– Да нет же! – Мать постучала по столу. – Он живет в той деревушке, как ее... Монти-Перстень?

– Монтеперсо, – поправила Анна.

Все, кроме Кристофера, насмешливо фыркнули.

– Что? – Анна повела плечами, пожалуй, чуть нервно. – Так произносится название.

– Есть у нас один коллега, которого никто не выносит, – подал голос Джастин. – Всякий раз, когда мы собираемся поесть пиццы, он сообщает всем, что правильно говорить пиццéрия. Еще и официанток учит! Жутко меня бесит.

Анна встала, сделала глубокий вдох через нос и начала собирать пустые тарелки. Комары вились за ней кровожадным шлейфом.

– Вы платили за агротуризм? – обратился к отцу Кристофер. – Тогда следует предъявить жалобу. Потребовать компенсацию. Хотя бы частичную.

– Кристофер, не совсем понимаю, чем ты расстроен, – резко проговорила Анна, смяв целлофановую упаковку от вяленой говядины. – Вряд ли местная кухня совместима с кетодиетой.

Мать проводила Анну сияющей улыбкой:

– Кстати, да!

Анна поднялась на виллу – в руках стопка тарелок, ножка пустого бокала зажата между пальцами, миазмы семейного общения влажным полотенцем липнут к коже. Сгрузив посуду на кухонный стол, она прикинула, не открыть ли еще бутылку кьянти, но осознала, что алкоголя ей сейчас не хочется.

Анна обернулась и замерла. На каменном полу в вестибюле растеклась темно-красная лужица. Кто-то пролил вино. Уже насвинячили. Анна схватила со стола охапку бумажных полотенец, но, когда повернулась обратно, пятно исчезло. Игра света и тени. Слишком много здесь таких фокусов. Анна мысленно представила то место, где ей померещилось пролитое вино, и красная лужица в ее воображении стала расти и расползаться во все стороны.

В пристройке Уэйверли и Мия в обход запрета смотрели мультики на айпаде. Плечом к плечу, щека к щеке, девчушки глядели в экран, не замечая Анны. Внезапно Уэйверли подняла глаза и поняла, что их застукали. Анна улыбнулась. Жестом показала, будто закрывает рот на невидимый замок. Уэйверли улыбнулась в ответ, теснее прижалась к сестренке.

На лестнице занималась физкультурой ящерица. Вот кто съест комаров, подумала Анна – и не стала ее трогать. Перешагнув через ящерицу, она спустилась по ступенькам, взяла книгу по флорентийской архитектуре и удалилась в свою комнату-келью.

Закрыв дверь, Анна прижалась к ней ладонями. Ощутила шероховатость старых сосновых досок, словно желая убедиться: дверь настоящая. Она вдруг осознала, что в этом доме не доверяет ничему, даже стенам.

И уж точно не людям.

Что ее тревожило

Анна проснулась. В одежде, на коленях распластана толстая книга, голова прижата к деревянному изголовью, шея согнута крючком. Горит прикроватная лампа. Анна ее погасила. В коридоре, сразу за дверью, эхом разнеслось сдавленное хихиканье.

Анна понятия не имела, который час, но предполагала, что на ней сказывается смена часовых поясов. Она потерла затекшую шею, прислушалась к беготне племянниц, топоту детских ножек по деревянным половицам. У двери одна из девочек шикнула на другую. Хихикая, они зашептались:

– Не буди ее!

– Захочу и разбужу.

– Тс-с-с!

Кто из них кто, Анна разобрать не могла – шепотом все детские голоса звучали одинаково. Она встала, чтобы переодеться в ночную футболку, и девочки за дверью затихли. Когда она на цыпочках вышла из комнаты за стаканом воды, темный коридор был пуст. Ни следа племянниц.

Несколько секунд Анна стояла не шелохнувшись, ища причину охватившего ее смутного беспокойства, как будто, определив источник, вздохнула бы легче. Наконец она осторожно двинулась вперед, стараясь не натыкаться на мебель, с трудом различимую в тусклом свете луны, что проникал в дом через окна пристройки. К ее удивлению, кто-то придвинул к стене с гобеленом стул – видимо, желая удержать Кристофера от попытки взломать дверь в башню.

Сгустившиеся вокруг гобелена тени позабавили Анну меньше – казалось, с потолка что-то свисает. Что-то, похожее на фигуру. Болтается у стены. Но только если прищуриться. Лучше не прищуриваться, решила Анна. Странные звуки, странные тени. Пускай это и не дом с привидениями, но странностей в нем до хрена.

Вернувшись к себе, Анна обнаружила, что в комнате стало немного прохладнее. Не так душно. Она подумала было открыть дверь на проветривание, но сделала выбор в пользу окна. К тому же ставни удержат снаружи хотя бы часть насекомых.

Когда Анна закрывала двустворчатые ставни, что-то вновь привлекло ее внимание. Не тени – огоньки. У нее мелькнула первая, детски-радостная мысль: светлячки. Яркие точки то перемещались, то зависали в воздухе, – но нет, это были не светляки, для этого их траектория была слишком прямолинейной. Огни не блуждали, а двигались целенаправленно. Карманные фонарики, догадалась Анна. А мерцают потому, что их заслоняет высокая трава. Пятна света замерли, уткнулись в землю, и, прежде чем фонарики окончательно погасли, Анна вроде бы различила в поле четыре силуэта.

Затаив дыхание, она продолжала наблюдать. В комнате царила темнота, прикроватная лампа не горела, и все же Анна чувствовала на себе ответный взгляд. Все вокруг, и внутри, и снаружи, было погружено во мрак. Анна напрягла слух, стараясь дышать как можно медленнее. До нее донесся хруст травы под ногами – сказать, сколько было этих ног, она бы не смогла. Пение цикад волнообразно затихало по мере того, как кто-то проходил мимо. Шагал прочь от виллы.

Когда стрекот насекомых обрел прежнюю громкость и превратился в обычный ровный гул, заглушающий прочие звуки, Анна поняла, что ночные гости, кем бы они ни были, ушли. Неожиданно на нее навалилась страшная усталость.

Прежде чем лечь в постель, Анна еще раз проверила дверную задвижку и подергала дверь, убеждаясь, что та надежно заперта. Зная, что защищена со всех сторон, она спокойно положила голову на подушку.

Уже почти отключившись, на зыбкой границе между явью и сном Анна вдруг поняла, чем встревожил ее шепот племянниц в коридоре.

Девочки болтали на итальянском.

В тебе есть тьма

Анна открыла глаза. Комнату заливал яркий дневной свет. У окна стоял какой-то человек. Упираясь руками в оконную раму, он смотрел в окно. Незнакомец оглянулся, но, погруженный в задумчивость, Анну не увидел.

Это был молодой – очень молодой – мужчина, прекрасный, точно мраморное изваяние. Шапка медово-золотистых кудрей, мускулистая шея и все такое. Прямо кумир подростков. Юноша произнес что-то на итальянском – слишком быстро, Анна не успела разобрать. И проснулась.

Было светло, но не так, как во сне. Комнату наполнял ясный утренний свет, дымчатый и нежный. Духота сменилась настоящей жарой, воздух напоминал обжигающий суп. Щиколотки зудели, как будто под кожей что-то копошилось.

Анна оделась и почистила зубы, размышляя о сновидении. Фантазии о сексуальных итальянских юнцах на третий день заграничного отдыха – скверный признак, который свидетельствует, что вынужденное воздержание она в этот раз переносит не лучшим образом. Флирт разной степени тяжести не может тянуться без конца. Рано или поздно Анне понадобится реальная разрядка. Но не сейчас, позже.

Все уже встали и кучками по двое-трое расположились либо в гостиной, либо за кухонным столом, где уплетали завтрак – у каждого свой. Увидев Анну, мать встала.

– Доброе утро, – сказала она. – Как спалось? В твоей комнате не холодно? Если что, есть запасные одеяла.

Анна недоуменно похлопала глазами:

– Холодно? Нет. Ты замерзла?

– Просто заледенела! – Мать театрально поежилась. – Бр-р-р! Конечно, под утро стало теплее...

– Может, поменяемся комнатами? – предложил Джастин, однако Николь тут же на него шикнула. – У нас такой проблемы не было.

Шея у Анны побаливала. Она на ходу ее потерла.

– Чем тебя покормить? – спросила мать, направляясь на кухню.

Анна, которой послышалось «Чем тебя полечить?», смутилась и после паузы пробормотала:

– Ничего не нужно, спасибо. А кофе у нас есть?

Подмигнув, Бенни протянул ей чашку кофе, крепкого, черного и сладкого, как она любила.

– Caffe nero con zucchero,^[6] – выговорил он.

– Недурно, – похвалила Анна. – Только первый звук произноси почетче.

Она благодарно ткнулась в брата плечом и сделала глоток. Идеальная температура: напиток горячий, но в меру, не настолько, чтобы ошпарить язык. Бенни хорошо знает предпочтения сестры.

– Zucchero, – старательно повторил он.

– Молодчина.

– Есть вчерашний хлеб, – не отставала мать. – И фрукты.

– Мы купили прикольные итальянские хлопья! – Уэйверли продемонстрировала Анне коробку рисовых хлопьев неизвестной марки.

– Здорово, – ответила Анна, затем посмотрела на мать. – Я не голодна.

– Ты совсем отощала, – проворчал отец со своего места на углу стола.

Анна только сейчас его заметила. Он читал новую книгу – мемуары сенатора, собравшегося выдвигаться на пост президента.

– Просто не люблю завтракать. А в остальном питаюсь нормально. – Анна направилась к выходу на задний двор.

Николь преградила ей путь, сунув под нос лист бумаги.

– Останься, надо определиться с планами. Мы все дожидались тебя и уже везде опаздываем.

Анна бросила взгляд на стену – часы показывали девять тридцать. Она взяла у сестры бумагу: расписание. В печатном виде. Перевернула лист – ну точно, двусторонняя печать, одинарный интервал, мелкий шрифт. Почасовая программа мероприятий на каждый день отдыха.

– Ого!

– Не начинай, – прошипела Николь. Повернувшись к остальным членам семьи, она хлопнула в ладоши: – Так, внимание!

Отец громко засопел; все, кроме Кристофера, умолкли. Бенни ткнул его в бок и, склонившись к нему, шепнул на ухо что-то, от чего Кристофер фыркнул.

– В общем, тут и так все понятно, – сказала Николь, усевшись на спинку дивана. – Раз в два дня выезжаем на экскурсии, следующее воскресенье – запасной день, чтобы наверстать упущенное. Два дня во Флоренции, одна поездка с детьми, другая – без.

– Без нас? – возмутилась Уэйверли. – Мы что, останемся тут совсем одни?

– Бабуля с дедулей отвезут вас в аквапарк, – объявила мать.

Для девочек новость оказалась сюрпризом. Для их деда, судя по всему, тоже. Он медленно отложил книгу.

– В итальянский аквапарк, – чирикнула мать. – Будет очень интересно!

– У тебя тут написано, что ужин в половину шестого, – сказал Кристофер, двумя пальцами держа свой экземпляр распечатки.

– Только в дни поездок с детьми. – Улыбка Николь дрогнула. – К шести они проголодаются, а заказ приносят не сразу. Поэтому садимся в полшестого.

Анна поймала взгляд Бенни, и оба поджали губы, сдерживая смех. Когда Анна снова повернулась к сестре, та буравила ее взглядом.

– Да, Анна? Желаешь что-то поменять?

– Нет. – Анна кашлянула. – Все супер. Проблем со столиками не будет, если, конечно, нам повезет найти ресторан, который открывался бы так рано. Отличный план, отличная работа!

Бенни уткнул лицо в локоть.

– Так, ладно, – гнула свое Николь. – Сегодня на очереди Лукка. Старинный город, но, думаю, там наверняка полно мест, где можно отдохнуть и развлечься, так что будет весело...

Бенни бочком подошел к Анне и шепнул:

– Надо отсюда сваливать.

– Жестко плюсую.

– Когда будешь готова?

Анна задумчиво сдвинула брови.

– Уже.

Бенни покосился на нее с недоверием.

Анна сунула ноги в сандалии, схватила сумку, валявшуюся у кровати, и вернулась в гостиную, где дети спорили со своей матерью насчет того, сколько раз в день им позволено есть мороженое.

– Мы на отдыхе, – напомнил Джастин. Он слушал перепалку с зажмуренными глазами.

Кристофер и Бенни стояли у входной двери. Анна проскользнула мимо них, шепнув брату на ухо:

– Давай ты.

– Еще чего, твоя очередь!

– Я и так в семье паршивая овца и всегда ею буду, так что действуй.

Бенни встал лицом к родне и объявил:

– Мы сгоняем на дегустацию вина, скоро вернемся! – Повернувшись к Анне и Кристоферу, он скомандовал: – Бежим!

Анна, кажется, успела расслышать слабое «Это что, шутка?», а в следующее мгновение все трое уже прыгнули в машину и рванули по длинной грунтовой дороге.

Чем сильнее они отдалялись от дома, тем легче дышалось Анне. Напряжение постепенно ее отпускало. В какой степени оно было связано с семьей и в какой – непосредственно с виллой, она не знала, чувствовала лишь, что ее тянет прочь. Вперед, вперед. Не оглядываться. Своими ощущениями она делиться не стала.

Козел, привязанный к колышку, был на месте, а вот футбольный мяч исчез, как будто козел его слопал. Пыль, поднятая автомобилем, окутывала пейзаж туманной дымкой.

– Мы едем в какое-то конкретное место? – с заднего сиденья осведомилась Анна. – Или просто удираем?

Бенни издал нервный смешок.

– Мы решили съездить на виноградники по другую сторону долины, те, что видны с заднего двора. – Он свернул и повел машину вверх по склону.

– Неплохой план, – оценила Анна.

– С заднего двора. – Кристофер взлохматил волосы Бенни. – Ты говоришь, как парень из Огайо.

– Кристофер, а ты где рос? – спросила Анна. Не то чтобы для нее это имело значение, просто стало любопытно, как называют задний двор там, откуда он родом.

– Всех мест и не перечислишь, – отозвался Кристофер, положив конец расспросам.

Дорога на виноградники лежала через Монтеперсо. Безлюдная деревня напоминала селение-призрак, и только возле местной tabaccheria^[7], прислонясь к стене под огромной вывеской «Бар», молча курили четверо местных мужчин неопределенного возраста. Все они хмуро уставились на приближающееся авто.

Бенни дружелюбно помахал компании. Никто из четверых не отреагировал, даже позы не переменил. Когда Анна посмотрела в стекло заднего вида, они все еще глядели вслед машине, а один показывал на нее пальцем.

– Пьют с утра пораньше, – заметил Кристофер. – Хм. Какой сегодня день недели?

– Воскресенье. – Бенни робко улыбнулся. – А мы едем на дегустацию вина, так что...

– Слово «бар» здесь обозначает не то, что вы подумали, – не удержавшись, сообщила Анна. – Ничего крепче эспрессо они употреблять не будут. И вообще, по уровню алкоголизма Италия занимает одно из последних мест в мире.

– Сомневаюсь, – покачал головой Кристофер.

– Окей, как скажешь. – Анна отвернулась к окну.

Ближе к центру деревни на пути им попался ресторан с уютным двориком, украшенным гирляндами из огоньков, при дневном свете совсем тусклых, и продуктовый магазин – вроде он работал, хотя покупателей видно не было. Миновав небольшую площадь, очевидно, служившую местом воскресной торговли, путешественники наконец добрались до церкви, о которой упоминала миссис Пэйс. Сооружение выглядело грубовато – массивная приземистая конструкция, ничего общего с великолепными постройками из вчерашнего альбома по архитектуре, – но колокольня действительно принадлежала к романскому стилю, и в башне имелось окно-розетка с изящным ломбардским переплетом, выполненным так мастерски, что даже через стекло автомобиля Анна почувствовала: было время, когда эта деревушка, притулившаяся на горном склоне, процветала. Кто-то не пожалел денег и отстроил церковь, посмотреть на которую приходили за много миль.

Воскресным утром в церкви должны были служить мессу, однако поблизости стояло всего две-три машины, а внутри не наблюдалось никаких признаков жизни. Проводив церковь взглядом, Анна решила, что вернется сюда и осмотрит все более внимательно. Например, в базарный день, когда все остальные будут заняты покупками.

На выезде из Монтеперсо Анна задалась вопросом, где же местные фермы. В деревне было на удивление засушливо, и все поля и склоны холмов, пригодные для выращивания винограда, выглядели абсолютно заброшенными. Наверное, дело в палящем солнце и качестве почвы, предположила Анна – дальше этого ее познания в сельском хозяйстве не простирались. Дома, в Нью-Йорке, она даже комнатных растений не держала.

За Монтеперсо дорога начала петлять и, разок нырнув под гору, опять побежала вверх через южные холмы. По эту сторону маленькой долины зелени было больше, деревья выглядели бодрее, кое-где под окнами плоских беленых домиков, стоявших вплотную к обочине, мелькали ящики с цветами. Вскоре туристы увидели указатель на виноградник. Двигаясь по стрелкам, Бенни выехал на гладкую асфальтированную дорогу, которая тянулась перпендикулярно аккуратным рядам виноградных лоз.

Напряженные плечи Кристофера, сидевшего впереди, заметно расслабились. Любит во всем порядок, догадалась Анна. Как и ее брат. Графики, дороги с твердым покрытием, цифры, линованную бумагу. Но выйдя из машины, Кристофер повернулся к ней и сказал:

– Сделай заказ на всех, не хочу мучиться с языковым барьером.

Ответа он не ждал, и Анна подумала: «Нет, ему нравится не порядок. Привык все контролировать».

Бенни через витринное стекло всмотрелся в интерьер дегустационного зала.

– Черт, кажется, мы первые. Что, слишком рано? Да еще и в воскресенье. Нас примут за нехристей.

– Они открылись? – спросила Анна.

– Да, только что.

– Если открылись, значит, не рано. – Она придержала дверь, пропуская своих спутников, затем вошла и направилась к прилавку.

Девушка за стойкой немного удивилась, словно в десять утра не ожидала увидеть посетителей. Впрочем, удивление она быстро скрыла, а итальянского Анны вполне хватило для того, чтобы заказать столик – в тенечке и с живописным видом. Дегустационный набор: два вида красного вина, два – белого и просекко.

Анне слегка польстил тот факт, что им принесли две дегустационные карты на английском и одну, для нее, на итальянском, хотя ей все равно пришлось подглядеть в карту Бенни – убедиться, что она не ошиблась с переводом.

Сначала попробовали просекко – сладкое, «с ярким фруктовым букетом». Анне понравилось, она не привередничала. Бенни сделал всего пару глотков, а Кристофер пригубил и поморщился.

– Девчачье вино, – заявил он.

– Ни хрена себе, девчачье! – фыркнула Анна. – Шутишь?

– Тебе нравится?

– Да.

Кристофер пожал плечами, оставшись при своем мнении, но тем не менее выпил все до дна и к тому времени, как Анна осушила свой бокал, расправился и с порцией Бенни. Вооружившись карандашиком, Бенни сделал пометки в своей дегустационной карте.

– В Напе^[8] такое заведение было бы забито под завязку, – отметил Кристофер. – Печально.

– Что печального? – спросил Бенни. – Уверен, попозже и тут будет много народу.

– Много по местным меркам. Весь этот регион испытывает экономическую депрессию. Я испытываю здесь экономическую депрессию.

Анна усомнилась в словах Кристофера, но в это время подали первое белое вино. Поблагодарив девушку и перекинувшись с той парой слов на итальянском, она задалась вопросом, флиртует ли с ней молоденькая итальянка, или в голову просто ударило вино и радость от успехов в качестве переводчика.

На этот раз Кристофер вино одобрил. Анна сказала бы, что оно сухое, или, может быть, «с дубовым привкусом», но Кристофер, покатав напиток по нёбу, выдал:

– Слишком терпкое. Не плохо, но и не супер. В сравнении с совиньон блан из Напы слабенько, но ящик взять надо.

– Ящик? – Бенни поперхнулся. – Парой бутылок не обойдемся?

– Анна, спроси, где у них туалет, – велел Кристофер.

– Да, мой господин. – Анна встала, с удивлением обнаружив, что нетвердо держится на ногах – видимо, сказались два бокала вина, выпитые с утра практически на голодный желудок, – сама нашла месторасположение уборных и показала Кристоферу, куда идти.

Бенни едва притронулся ко второму бокалу.

– Не пьешь? – спросила Анна.

– Я за рулем, – грустно сказал Бенни. – И уже чуть-чуть опьянел. Довольно крепкое вино, да?

Анне тоже так показалось, хотя с чего вдруг, она и сама не понимала.

– Я тогда выпью?

Бенни подвинул к ней свой бокал.

– Оставь немного Кристоферу.

– У вас все хорошо? – брякнула Анна и оглянулась через плечо. – Тебя теперь одного и не застанешь, поэтому выкладывай все секреты сейчас.

– Да. – Бенни дернул подбородком. – Все замечательно.

– Ну и отлично! – Анна сделала несколько глотков и, не забыв о Кристофере, отставила недопитый бокал в сторону.

– А у тебя как дела? – в свою очередь поинтересовался Бенни. – Ты мне так и не рассказала, что стряслось у вас с Джошем.

В озабоченном взгляде Бенни мелькнуло что-то угрюмое. Анна предпочла этого не заметить. Она снова обернулась, проверяя, не идет ли Кристофер.

– Ладно, расскажу буквально в двух словах, и это строго между нами, договорились? – Она умолкла, ожидая, пока Бенни посмотрит ей в глаза, затем повторила с нажимом: – Между нами.

– Да, само собой. – Казалось, его потрясло уже одно то, что сестра вообще согласилась ответить на вопрос.

– Так, говорю быстро, повторять не буду. – Анна подалась вперед. – В общем, в феврале я забеременела, сделала аборт и только потом сообщила об этом Джошу. Знала, что он будет долго мяться с решением, поэтому сама все решила и сама разобралась. Но когда Джош об этом узнал, то ужасно разозлился, буквально рвал и метал.

Бенни медленно откинулся на спинку стула. Анна опять оглянулась – Кристофера в поле зрения не было. Она допила остатки вина из бокала Бенни и продолжила:

– Он сорвался на меня, высказал все, что, по-видимому, скопилось в нем за годы, но, честно говоря, звучало это нелепо. В какой-то момент он вскочил с дивана – мы были у него – и шарахнулся от меня, как будто испугался, и такой говорит: «Анна, в тебе есть тьма». Ей-богу, так и сказал! Я расхохоталась – ну как тут не расхохотаться, верно? Сколько драмы! И так на него похоже. Вот и все. Я совершила непростительный поступок. То есть непростителен был не аборт, а мой смех! И знаешь что? У меня просто камень с души свалился. Наверное, мне уже давно хотелось посмеяться над Джошем.

Анна почесала щиколотку. На ногте осталась кровь.

Усевшись на свое место, Кристофер похлопал Бенни по колену.

– Все в порядке, Бен? Животик не болит?

Анна, возбужденная пересказом истории своего разрыва, чуть снова не рассмеялась, услышав, как один взрослый мужчина называет желудок другого взрослого мужчины «животиком», однако в этот момент девушка принесла белое вино второго вида, сопроводив подачу коротким пояснением. Анна постаралась перевести ее слова как можно точнее и была вознаграждена одобрительным molto bene и игривым подмигиванием, после чего решила, что молодая итальянка определенно с ней флиртует.

И это вовсе не самонадеянное предположение. В Анне действительно было нечто такое – необъяснимая притягательность, искупавшая недостатки внешности. Анна в достаточной мере любила себя и радовалась тому, что люди к ней тянутся, однако была не настолько эгоистична, чтобы копаться в причинах этого явления.

Какие бы таинственные силы ей ни помогали, проблем с поиском сексуальных партнеров Анна никогда не имела. Просто после Джоша ей ничего не хотелось. Секс с ним стал до того унылым, что даже сейчас мысль о новом свидании вгоняла ее в тоску: усилий много, а результат того не стоит.

Тем не менее флиртовать ей по-прежнему нравилось, и поиска потенциальных любовников Анна не прекращала, только теперь он превратился в безобидную забаву. Анна будет и дальше строить из себя кокетливую монахиню – столько, сколько получится. Сегодняшний сон, однако, не способствовал этому намерению, поэтому твердо обещать она ничего не могла. Хотя нет, не на семейном отдыхе. Этот урок она усвоила накрепко.

– Так когда ждать? – Язык у Кристофера немного заплетался.

Бенни растерянно обернулся, но взгляд Кристофера был прикован к Анне. Она пожала плечами, готовая к любому повороту:

– Ждать чего?

– Когда рванет.

Вино во рту у Анны превратилось в уксус. Она сумела удержать на лице расслабленную отпускную улыбку.

– У меня рванет? По моей вине произойдет катастрофа?

Кристофер с ухмылкой растянулся на стуле.

– Бенни сказал, шансы пятьдесят на пятьдесят.

– Я такого не говорил, – возразил Бенни. Едва слышно.

– Сказал, если случится какое-нибудь дерьмо, то со стопроцентной вероятностью это будет твоей заслугой.

Анна допила вино.

– Пятьдесят на пятьдесят – как-то многовато.

– Я совсем, совсем не то говорил, – пробормотал Бенни, пряча глаза и тем самым лишь подтверждая, что бойфренд процитировал его почти дословно.

– Не терпится посмотреть, что же ты отколешь! – Кристофер поднял тост. – Часть турпакета. Вилла, бассейн, развлечения – так ты мне это преподнес, милый, и не отпирайся.

– Сделаю все возможное, чтобы ты не зря потратился на перелет, – пообещала Анна тоже чуть заплетающимся языком. Подняв свой – опустевший – бокал, она чокнулась с Кристофером. Стекло клацнуло о стекло, и от этого звука у нее заныли зубы. – Не хотелось бы разочаровывать публику.

– Анна... – вмешался Бенни.

Она взглянула на брата. Продолжение будет? Нет, очевидно, это все, что Бенни хотел сказать. Он посмотрел поверх ее головы на приближающуюся официантку и с энтузиазмом переключился на следующую подачу вина. Анна не удивилась. Извиняться прямым текстом – признавать эпизодические нарушения святости – не в характере Бенни.

Тему потенциальной катастрофы на время замяли, и финальная часть дегустации прошла в унылом алкогольном тумане. Если верить Кристоферу, оба сорта красного обладали сложным вкусом, хотя и не таким многогранным, как калифорнийский зинфандель. Жара постепенно усиливалась, ветерок прилег вздремнуть – как там по-итальянски будет «сиеста», un riposo? – а Кристофер взялся развлекать компанию историями о том, как подростком проводил летние каникулы в Монтоке. К тому времени, когда все трое, нагруженные бутылками, уселись в машину, его рассказы благополучно выветрились из памяти Анны.

Кристофер, казалось, даже не захмелел – в конце концов, дегустационные порции были небольшими, – а вот Анне с ее скромным весом, да еще не евшей с утра, вино непривычно ударило в голову. На обратном пути Италия, точно сменяющиеся узоры калейдоскопа, мелькала у нее перед глазами, вызывая тошноту.

Подъехав к вилле, Анна непроизвольно вскинула глаза на башню – шевельнутся ли снова шторы в окне? Нет. Шторы исчезли. Как и само окно. Остался лишь прямоугольный контур. С этой стороны окно тоже было заложено кирпичом. Но ведь Анна его видела! Точно видела. Она пошатнулась – оттого, что слишком долго смотрела вверх, закружилась голова. Несколько раз моргнула, чтобы восстановить четкость зрения. Поняла, что пора подкрепиться.

Все десять бутылок, купленных на винодельне, Кристофер унес к себе в комнату, видимо, желая припрятать их в своем драконьем логове.

– Когда будем выезжать в Лукку? – спросил Бенни, уперев руки в кухонный стол, за которым Анна готовила себе сэндвич.

Только закончив нарезать помидор, она сообразила, что брат обращается к ней. Она опустила нож.

– Хочешь с ними встретиться?

– Ну да. – Бенни недовольно прищурился. – И город посмотреть.

– Езжайте вдвоем. – Анна доделала сэндвич, откусила кусок и с набитым ртом добавила: – Я сегодня побуду дома. Займусь подготовкой катастрофы.

– В самом деле, Анна! – Бенни устало потер висок. – Уже сейчас начинаешь?

– Что я начинаю?

Она выбрала в вазе нектарин – такой, как нужно, идеально спелый. Вонзила зубы в мякоть и почувствовала, как по подбородку побежали струйки сока.

– Это семейная поездка, – сказал Бенни. – И я знаю...

– Двенадцать лет прошло! – Анна с резким стуком опустила тарелку на стол. – Слышать больше не могу об этом!

Бенни вздрогнул, как от пощечины.

Из спальни вышел Кристофер, переодевшийся в свежую тенниску.

– Ну что, едем? – осведомился он.

– Развлекайтесь, голубки. Встретимся перед ужином или около того. – Анна запихала в рот остатки сэндвича и, прихватив альбом по архитектуре, двинулась через пристройку. – Вечером у нас по плану ristorante^[9] в Монтеперсо, так? – уточнила она у Бенни.

Но он уже ушел.

Задний двор раскалился на жаре. Кипя от злости, Анна села. Они никогда не простят ей того случая на Хилтон-Хед-Айленде. А, собственно, что такого ужасного она натворила? Пошла выпить с сестрой. Пофлиртовала с девушкой за барной стойкой. Проводила сестру до дома, вернулась в бар, дождалась, пока барменша закончит работу, и вместе с новой подружкой отправилась в ее квартирку у моря. Провела там ночь. И что?

Ну хорошо, Анна признавала, что не до конца все продумала. Следовало иметь в виду, что, как бы подробно она ни изложила сестре свой план на остаток вечера и ночь, с утра та будет маяться похмельем и ни черта не вспомнит. Следовало иметь в виду, что Николь – страшная ретроградка, а мать, как губка, впитывает и распространяет панику. Что это вполне в их духе – объявить Анну в розыск и поставить на уши весь гребаный курорт. И что никогда не стоит надеяться на Бенни.

А когда ближе к вечеру она возвратилась домой и обнаружила у бассейна не только всю семейку Пэйсов, бьющихся в коллективной истерике, но и спасателей вместе с добровольной поисковой командой, ей, пожалуй, не следовало радостно сообщать: «Все в порядке! Я была с девчонкой из гавайского бара!»

Вскоре отец продал ту квартиру.

Слушайте, ей тогда было двадцать два. Разве этим все не объясняется? Нет, даже сейчас родственнички поглядывают на нее с опаской, как будто в тридцать четыре Анна по-прежнему только и ищет обходные пути, чтобы опозорить семью.

Кто дал им право так с ней обращаться? Осуждать ее. Анна с такой силой вцепилась в каменную балюстраду, что едва не сорвала ногти. Бесконечные мелкие нападки и унижения, которым она подвергалась всю жизнь, гудели в груди, точно растревоженный улей. Она испытывала непреодолимое желание что-нибудь расколотить, испортить. Испортить жизнь им, им всем, свершить заслуженную месть, нанести...

Со стороны переднего двора донесся хруст колес по гравию – арендованный автомобиль Бенни выехал с виллы. Звук заставил Анну отшатнуться от балюстрады. Она опустила взгляд на покрасневшие кончики пальцев и изумленно хохотнула. Ярость, охватившая ее минутой раньше, улетучилась, словно воздух из сдувшегося шарика.

Что это было? Это точно не она, не Анна. Или, во всяком случае, не та ее часть, которую она привыкла отождествлять с собой. Она вздрогнула, от озноба застучали зубы. Потом прошло и это.

Анна села на солнышке. Закрыла глаза, уняла колотящееся сердце и прислушалась к многоголосию звуков, сливающихся в песнь отрешения. Стрекот сверчков, лягушачье кваканье, шум ветра, редкие крики птиц, ее собственное дыхание и стук сердца. Ладно, пускай на вилле есть свои странности. Необъяснимые периоды холода, чудны́е звуки, движение там, где двигаться нечему, но, когда глядишь на этот великолепный пейзаж, эту первозданную чистоту, разве важны такие мелочи? Анну окружает покой. Отдых и нега. Здесь и сейчас, пока все остальные глазеют на достопримечательности.

По ее мнению, понятия «отдых» и «семья» прямо противоположны. Отдых требует безучастности. Чтобы отдыхать, необходимо отринуть повседневную суету. И потому Анна наслаждалась одиночеством, пока могла. Закинув ногу на ногу, она сквозь темные очки любовалась прекрасным видом и старательно гнала от себя коварную мысль о том, что если кроме тебя в доме есть кто-то еще, то одиночеством это уже не назовешь.

Пентименто

Анна вздремнула, поплавала, немного почитала, беря на заметку интересные места, которые хотела бы посетить в среду, во время поездки во Флоренцию, хотя, конечно, командовать парадом ей никто не даст. Она потянулась, ощутила мягкое прикосновение солнца к бледным бедрам, подумала, что надо бы нанести лосьон от загара, но поленилась. С холмов порой доносилось урчание сельскохозяйственной техники; издали, с дороги, – рокот случайного грузовика. Один раз Анна отчетливо расслышала за спиной произнесенное шепотом «Сальве!». Предположила, что на виллу неожиданно заглянул кто-то из местных, но – нет, видимо, это просто отголоски эха, гулявшего по долине. А в затылок вдруг дохнуло теплым ветерком. Да, лучше думать, что это ветерок.

Анна приложила ко лбу ладонь и, обернувшись, устремила взгляд поверх зарослей, однако никаких соседских домов, не говоря уже о людях, не обнаружила. За задним двором открывался крутой склон, растеррасированный, как на виноградниках, но совершенно голый. Даже сорняки почти не росли, лишь кое-где торчали чахлые кустики. Анна с трудом заставила себя оторваться от этого зрелища.

Когда выносить жару и назойливых насекомых даже в тени у бассейна стало невозможно, она двинулась назад на виллу. Взять другую книгу и немного охладиться. Перекусить. Выпить сока. Или чего-то покрепче. Она же в отпуске. Будет отдыхать и расслабляться на полную катушку, черт возьми.

Она ощутила это, едва открыла заднюю дверь. Нечто. Невыразимое. Бесформенное. Парализующее. Такое сильное, что она застыла, как будто приросла к месту.

Пару лет назад в стене ее квартиры сдохла крыса. Сейчас Анна испытывала ровно то же чувство, как тогда, обоняя запах разложения. Она осторожно принюхалась, но вони не было, пахло деревом и пылью, а еще слабо веяло солнцезащитным спреем, которым брызгались девочки.

И все же ноги не несли Анну в дом. Инстинкт велел ей даже не дышать. Она шагнула назад, лихорадочно пытаясь отыскать рациональное объяснение своим ощущениям, и тут сверху раздался звук. Негромкий, но долгий. Повторяющийся.

– Все хорошо, – вслух произнесла Анна, вспоминая мем. Вообразить себя собакой с чашкой кофе посреди горящего дома было до того нелепо, что у нее появились силы сделать первый шаг, затем второй, и вот уже она поднимается по ступенькам из пристройки в старую часть виллы, любопытство пересиливает страх.

Звук не исчез, а, наоборот, стал громче. Странный, царапающий.

Что-то скреблось в стене.

Что-то явно покрупнее крысы.

Анна пригнулась, заковыляла на полусогнутых, пытаясь определить источник шума, и наконец добралась до гобелена. До двери в башню.

Вот оно снова: шкряб, шкряб.

Из-за двери.

А ведь сегодня ей не попалось на глаза ни одной кошки, вдруг поняла Анна. В горле пересохло. Она сглотнула. Может, какая-нибудь кошка ухитрилась забраться в башню и там застряла?

Шкрябанье продолжалось где-то на уровне пола, делаясь все более неистовым.

Пот уже лил с Анны градом. Она вытерла лоб рукой, заодно размазав комара, потом откинула гобелен. Завеса упала ей на голову, накрыла пеленой.

Царапанье прекратилось.

Внизу хлопнула межкомнатная дверь. Анна вздрогнула, вцепилась в ткань, стремясь сохранить равновесие.

– Кто там? – крикнула она.

Прекрасно зная, что никого там нет.

Не обращая внимания на внезапный дикий озноб, Анна стукнула в дверь – раз, другой.

– Киска? Ты застряла? – Какая глупость. Неужели она ждала, что животное мяукнет в ответ – дескать, да? – Gatto? Sei qui?^[10]

В Италии с кошками надо говорить на итальянском. Черт, она совсем рехнулась.

Анна стукнула еще раз, затем выпрямилась и позволила гобелену соскользнуть на место. Ей в лицо равнодушно смотрели нимфы. Она двинулась вниз, намереваясь хотя бы разгадать загадку самозахлопывающейся двери, однако все двери были открыты, как и минуту назад. Анна вошла в спальню родителей и подергала дверную ручку, отчего-то уверенная, что хлопнула именно эта дверь. В комнате было холодно, но не везде, а местами, и пока Анна переминалась с ноги на ногу между родительскими чемоданами и, вытянув руки, искала, откуда дует ледяной воздух, участок холода словно бы уменьшился в размерах, окруженный подступающим со всех сторон теплом.

Дом был погружен в тишину.

Тошнотворное чувство не проходило. Анна взбежала по лестнице, налила себе полный стакан воды, расплескав лишнее между пальцами, метнулась к себе в комнату, выхватила из сумки альбом и поспешила обратно к бассейну.

Развернула шезлонг лицом к вилле и принялась рисовать – самым обычным простым карандашом НВ, сдерживая дрожь в пальцах. Она была слишком взбудоражена и потому не стала терять время на поиски более подходящего набора угольных карандашей, запрятанного в недрах дорожной сумки. Ей хотелось поскорее сбежать из дома, выскочить за дверь, рассмотреть виллу с небольшого расстояния, и теперь, оказавшись снаружи, Анна более или менее успокоилась, и ее страх сменился опасливым восхищением. Она взялась за работу.

Набросок вышел причудливым. Анна не собиралась ничего выдумывать, но по мере того, как рисунок обретал контуры, она обнаружила, что изобразить современную пристройку не поднимается рука, а как только ты позволяешь себе отступить от реальности, все правила отменяются. На южной стене башни Анна нарисовала окно – не для того, чтобы через него могли выбираться кошки, а чтобы визуально расширить внутреннее пространство. У окна – силуэт женщины с длинными волосами, которые разбросаны по плечам и окутывают ее вуалью. Анна решила не рисовать дорожку, ведущую к бассейну, стерла ворота и растения в горшках, добавила небольшое, с сумрачной линией крыши, строение слева – там, где сейчас росли кустарники и каменные сосны, – пририсовала у стены большое колесо от телеги.

Анна отвела руку с наброском, сравнила картинку с действительностью. Нарисованная вилла смотрелась вполне естественно. Выглядела списанной с натуры, и этому не мешали ни стеклянная пристройка, ни яркие детские одежки, развешанные на веревке, ни электрические провода.

Сочтя эскиз композиционно правильным и завершенным, Анна сделала то, что и всегда: вырвала лист из альбома, сложила в несколько раз, превратив в маленький прямоугольник, и направилась в дом, чтобы выбросить в мусорную корзину.

Сейчас на вилле ничто не вызывало подозрений, однако Анна все равно предпочла действовать быстро. Прихватила банку limonata^[11], туристический путеводитель и ринулась назад к бассейну.

Она едва не споткнулась и коротко охнула: на поверхности воды покачивались два тела. Лицами вниз.

Анна моргнула, и они исчезли. На воде темнели тени от древесных крон.

Анна шумно выдохнула и в буквальном смысле отмахнулась от видения, весь путь до бассейна встряхивая руками и ногами.

Она даже сумела расслабиться. Чуть-чуть.

Но сосредоточиться на чтении не получалось.

Вместо этого Анна изобразила бассейн – вид сверху.

А после дорисовала кое-что еще.

Кто тут монстр

Тогда вся компания возвратилась – впереди с боевым кличем «Анна, бежим купаться!», обжигая босые ступни, неслись одетые в купальники девочки, – жуть, которой веяло и от самой виллы, и от бассейна, рассеялась без следа, и Анна почувствовала себя совершеннейшей идиоткой из-за того, что так перетрусила.

С каких пор ей страшно находиться одной где бы то ни было?

Ну, по крайней мере, она рада, что все благополучно вернулись домой. Бенни будет приятно это услышать.

Анна немного поплескалась вместе с племянницами, дав их родителям передышку.

– Покажи водяного монстра! – приказала Мия.

Уэйверли, однако, сочла образ Анны неубедительным и без конца требовала рычать погрознее, так что в конце концов Анна взмолилась:

– Давайте я лучше буду Зеленозубой Дженни?

Девочки пожелали знать, кто такая Зеленозубая Дженни, и, цепляясь за бортик бассейна кончиками пальцев, выслушали краткое описание: длинные космы из водорослей, болотного цвета кожа, «утащу-уволоку-детишек-на-дно» – вот это все.

– Это тетя из моего сна! – пискнула Мия.

– У Мии кошмары, – с важным видом, демонстрируя свою взрослость, объяснила Анне Уэйверли. – Постоянно будит меня среди ночи.

– Ох. – Анна уже пожалела о своей задумке, однако Мия пришлепала к ней, схватила за плечо и крикнула прямо в ухо:

– Давай! Показывай Зеленозубую Дженни!

Что Анна и сделала. Закрыла лицо волосами, вытянула руки и начала охоту. К тому времени, когда Джастин, рыча ровно так, как требовалось, плюхнулся в бассейн, чтобы сменить Анну в роли монстра, девчушки визжали как резаные. Анна, в свою очередь, испытывала легкое чувство вины, но по большей части развлекалась. Выйдя из воды, она завернулась в полотенце и прошла вверх по дорожке мимо Николь, которая сидела на заднем дворике и покрывала солнцезащитным кремом свои неприлично стройные ноги.

Дверь в родительскую спальню была закрыта, однако Анна слышала, как отец ходит по комнате, топоча, будто носорог. Ах, все как в старые добрые.

Анна поднялась по ступенькам пристройки.

Кристофер неподвижно стоял перед дверью в башню и, уронив руки по бокам, таращился на гобелен. На лице – ни испуга, ни любопытства, взгляд совершенно пустой. Анна встала у него за спиной.

– Ты что-нибудь слышал?

Она почти ожидала, что он подскочит на месте, как делали все члены ее семьи, когда она обращалась к ним, возникнув словно из ниоткуда, но Кристофер лишь медленно, по-совиному, повернул голову в ее сторону.

– Нет. А что?

Может, мягко намекнуть, что он, вообще-то, стоит и пялится на дверь, как законченный псих? Анна хотела рассказать ему о скрежете кошачьих когтей, который недавно доносился изнутри, но в таком случае чокнутой выглядела бы уже она сама, поэтому Анна моргнула, глубокомысленно заметила: «Да так, пустяки» – и пошла на кухню перекусить.

– Ты не отвечала на звонки, дорогуша, – вместо приветствия произнесла мать, занятая мытьем посуды.

– Я отключила телефон. – Анна вымыла горсть клубники, уселась на стол, подтянув к груди коленки, и съела ягоды.

Мать уперла мокрые руки в бедра.

– Переживала, что роуминг слишком дорогой? С финансами сейчас совсем туго? Не стесняйся, говори как есть, я не собираюсь тебя попрекать. Послушай, милая, мы оплатим роуминг, только скажи, сколько это стоит, и мы переведем тебе деньги. В самом деле, гораздо удобнее, когда ты на связи.

Обычно Анна ловила волны сменяющегося настроения родных не хуже профессиональной серфингистки, но сейчас стихия ей не подчинялась.

– Зачем?

Мать вздернула брови и заговорила медленно, точно учительница:

– Мы рассчитывали, что ты забронируешь нам столик на вечер в этом, опять забыла, как его... Монти-Перстне.

Бенни прошмыгнул на кухню и взял из вазы с фруктами нектарин.

– Можно не бронировать столик, если мы будем придерживаться спецраспорядка Николь с ранним ужином, – сказала Анна. – И спасибо, что предложила, мам, это очень мило, но включать мобильный я не буду. На отдыхе приятно побыть без связи.

– Вот и правильно! – крикнул из гостиной отец. – У всех уже настоящая зависимость от этих чертовых гаджетов!

Анна улыбнулась, выражая поддержку отцу, хотя, скорее всего, он просто обрадовался, что раскошеливаться не придется.

– Ноут привезла? – требовательно спросил Кристофер из арочного проема.

– Нет.

– Тогда как ты решаешь рабочие вопросы?

Анна фыркнула и повернулась к брату:

– Хочешь сказать, ты решаешь рабочие вопросы?

Бенни пожал плечами:

– Ну, я взрослый человек, у меня есть работа.

– Ага, в школе. В разгар летних каникул.

– Да, сейчас каникулы, но все равно за день я получаю не меньше пяти писем от руководства.

– И что? Не открывай их.

Бенни закатил глаза, бросил в мусорную корзину косточку от нектарина и вышел с кухни как раз в тот момент, когда Николь прогрохотала вверх по ступенькам и влетела в гостиную. Ее лицо облепили пряди мокрых волос.

«Вот кому подходит роль Зеленозубой Дженни», – подумала Анна и расправила плечи, приготовившись к нагоняю: «Да как ты посмела рассказывать эти свои сказки для извращенцев! У детей будет психологическая травма!»

Николь, однако, прошла мимо, раскинув руки и ощупью пытаясь нашарить столешницу, и у Анны побежали мурашки: что-то явно было не так. Николь молча схватила стопку салфеток и прижала их ко лбу.

– Что с тобой, милая? – Мать отвлеклась от вытирания тарелок.

Из-под волос Николь на кафельный пол капали алые капли. Анна вскочила:

– Что случилось? Дай посмотрю.

Николь раздраженно отмахнулась. Мать, встревожившись, отложила полотенце, и в это мгновение на кухню прибежала Уэйверли. Бледная как полотно, с рук, ног и туловища на пол стекает вода. Николь отшвырнула салфетки и вытянула палец в сторону дочери:

– Я что тебе сказала? Ты наказана! Марш в свою комнату. Немедленно!

Воспользовавшись моментом, Анна взяла сестру за подбородок и осмотрела ее лицо.

– Черт...

Бровь Николь оказалась рассечена надвое, рана сильно кровоточила, кожа вокруг нее распухла – над глазом будто сидел слизняк – и уже наливалась всеми оттенками лилового.

– Я тут ни при чем! – крикнула Уэйверли. – Это не я!

– Думаешь, я не могу отличить, когда меня хватают детские руки? И это была не Мия, потому что она плавала в бассейне. Грош цена твоим оправданиям. – Николь явно испытывала шок – голос звучал бесцветно, руки тряслись. Она схватила комок пропитанных кровью салфеток и, морщась, снова прижала его ко лбу. – Вытри воду, которую ты тут налила, пока кто-нибудь еще не расшиб голову, а потом отправляйся в комнату и сиди там, пока не надумаешь извиниться.

– Я тебя не толкала! – топнула ногой Уэйверли. Из глаз ручьем брызнули слезы.

«Плачет от обиды, а не от чувства вины», – подумала Анна.

Словно бы прочитав мысли Анны, девочка обратила на нее умоляющий взгляд:

– Я не виновата. Ты веришь мне, тетя Анна?

– Прекращай хныкать и попроси у мамы прощения, – вмешалась мать, старательно изображая строгость. Она встала между Уэйверли и Анной, таким образом физически помешав им объединиться в союз. – Скажи: «Мамочка, прости меня».

Уэйверли надменно вздернула подбородок и, не говоря ни слова, покинула кухню. Николь сидела неподвижно, как изваяние, пока внизу не хлопнула дверь, а потом обмякла.

– Не понимаю, что в нее вселилось. Я спокойно стою возле бассейна, разговариваю с Мией, и тут этот толчок сзади! Треснулась башкой о лесенку. Нет, правда, что за хрень!

– Боюсь, придется накладывать швы, милая, – заметила мать.

– Рана не такая глубокая. – Николь повернулась к Анне. – Или все совсем плохо?

Анна, однако, продолжала смотреть туда, где недавно стояла Уэйверли. Ей было хорошо знакомо это чувство – негодование несправедливо обвиненного, – и потому она безошибочно узнавала его в других. Анна немедленно пожалела, что не встала на защиту племянницы.

Уэйверли не толкала свою мать. Вероятно, Николь поскользнулась, а вину свалила на Уэйверли – от неловкости или в припадке гнева, хотя Анна и в этом сомневалась. «И тут этот толчок сзади!» Хм-м.

Анне вспомнился смех за спиной. Рисунок бассейна, похороненный в мусорной корзине.

Два тела в воде, лицами вниз. Уже распухшие. Нарисованные как будто по памяти.

Итальянская кровь

– Отвезем тебя к врачу, – сказала мать, вернув Анну к действительности. – Анна, будь добра, посмотри, где у них ближайшая...

– Нет! – в панике воскликнула Николь. – Нет, нет, нет. Сегодня вечером у нас ужин в деревне.

Анне потребовалось несколько секунд, чтобы обнаружить логическую связь: посещение врача не входило в священный распорядок. Николь перевела взгляд на стенные часы и ахнула:

– Никому не пришло в голову напомнить мне о времени?

Претензия показалась Анне до того нелепой, что она просто уселась обратно за стол и молча дождалась реакции матери:

– Ох, ну надо же!

Семнадцать двадцать пять. Время ужина. Если верить расписанию.

– Сейчас приведу себя в порядок и поедем. – Николь торопливо вышла, чуть не поскользнувшись на лужице, натекшей с Уэйверли. – Уэйверли! – рявкнула она. – Сию минуту вернись и вытри за собой, иначе всю неделю никакого Ютьюба!

Анна улизнула с поля боя к себе, переоделась из бикини обратно в сарафан, который носила с утра, убрала волосы в подобие пучка, сунула ноги в сандалии, плеснула на лицо водой, а потом четверть часа просидела на диване в гостиной, пока остальные члены семьи носились мимо нее и перекрикивались из комнат. Если на вилле и гуляли странные звуки, то сейчас их полностью заглушали живые голоса.

Анна поджала под себя ноги. Если есть живые, то есть и мертвые. Это в них все дело?

Она положила на колени плюшевую диванную подушку. Маленький мягкий щит.

Николь вошла в гостиную, рассматривая себя через фронтальную камеру телефона. Она заклеила бровь толстым слоем пластыря, а вокруг нанесла матирующий макияж, отчего весь лоб выглядел уродливо-бугристым. Николь суетливо прикрыла эту часть лица челкой и удовлетворенно выпрямилась.

– Лучше бы тебе все-таки съездить к врачу, – мягко произнес Бенни, шагая через гостиную и на ходу застегивая льняную рубашку. – Мало ли, вдруг сотрясение. – Он взглянул на Анну, ища поддержки.

– Я согласна с Бенни, – сказала та.

Бенни насупился, почему-то недовольный ее формулировкой.

– У меня все в порядке, – рассмеялась Николь. – Вы двое хуже мамы.

При упоминании «их двоих» Бенни просветлел лицом и послал Анне заговорщическую улыбку. Она с усилием ответила тем же.

Бац!

Анна вскочила с дивана и одновременно с Бенни и Николь оглянулась на стол. Упал декоративный котелок, подвешенный под потолком. Некоторое время он вибрировал, катаясь по деревянному полу, потом остановился и затих. Крюк, с которого он сорвался, а также соседние кастрюли и сковородки медленно покачивались. Николь посмотрела на Анну широко распахнутыми глазами. Анна собралась что-то сказать...

– Господи, ну что еще? – поднимаясь по лестнице, вопросила мать. В каждом ее шаге слышался упрек.

Николь моргнула. Пожала плечами. Поправила прическу.

– Котелок сорвался с крюка. Наверное, криво висел.

– Батюшки! – хохотнула мать. – А я перепугалась.

– Мы тоже, – пробормотал Бенни, но, когда Анна бросила на него многозначительный взгляд – Ты тоже понял, что тут творится? – он уже небрежно водворил котелок на место и направился в свою комнату проверить, как там Кристофер.

Всё опять в норме. Анна уже заметила: что бы ни случилось, природный инстинкт требует привести все в порядок, расставить мебель по местам, вернуть привычную обстановку. Однако, пока другие члены семьи заканчивали приготовления к семейному выходу, Анна сидела на подлокотнике дивана и зорко следила за кастрюлями и сковородками, висящими под потолком. Наконец ровно в шесть пятнадцать все собрались у входной двери и вышли за порог. Легкий шорох шагов – это Пэйсы двинулись в путь.

Анна вздохнула полной грудью.

На этот раз она села в машину к родителям – на несколько минут избавила себя от общения с Кристофером. Бенни состроил обиженную мину, когда Анна проигнорировала его автомобиль. Ничего, переживет. В ресторане она сядет рядом с ним. Боже, терпение с ее братцем нужно адское.

– Это же?.. Ох, забыла, как его... – Мать вытянула шею и прищурилась, глядя на автомобиль, припаркованный чуть впереди, перед выездом на шоссе.

– Вряд ли, – отозвался отец, но все же сбросил скорость.

Это был старый «фиат», еще восьмидесятых годов, улиточно-серый. Такая же древняя и потрепанная жизнью старуха в драном халате стояла у задней дверцы и с кем-то разговаривала. Присмотревшись, Анна заметила под мышкой у старухи извивающийся черный хвост и сообразила, что происходит. В руках эта старая оборванка держала целую охапку котов и кошек с виллы; наполовину уговорами, наполовину силой она заталкивала их в машину.

– Боже правый, – пробормотала Анна, – она ворует кошек.

– Может, они ее собственные, – здраво предположила мать, однако Анна покачала головой:

– Это бродячие кошки. В Италии так принято – они предпочитают свободу. – Она нахмурилась. Это зрелище – беспомощно дергающиеся в руках старухи животные – отчего-то встревожило ее сильнее, чем упавший котелок.

Мать опустила стекло и, когда их авто медленно проезжало мимо «фиата», помахала рукой:

– Здравствуйте! – После велела Анне: – Солнышко, поздоровайся на итальянском.

Старуха прекрасно поняла смысл и на английском. Она застыла, изучая чужаков, затем мрачно кивнула, и в этот момент мохнатый рыжий комок вывернулся из хватки, прошмыгнул у нее между ног и помчался прочь. Анна с трудом удержалась от смеха. Беги, котик, беги!

Старуха выругалась себе под нос, но, услыхав сдавленную усмешку Анны, вскинула глаза. Уставившись прямо на нее, подняла руку в странном жесте, немного похожем на приветствие серферов: указательный палец и мизинец выставлены, а остальные прижаты к ладони. Это выглядело бы дружелюбно, если бы в следующую секунду старуха не сплюнула на землю.

Отец вырулил на шоссе, два других автомобиля двигались следом. Мать подняла стекло, Анна оторвала взгляд от незнакомки. В груди нарастало дурное предчувствие. Что это за жест – итальянский аналог «среднего пальца»? И кто его показал – похитительница котов! Анна понадеялась, что девочки не видели, как старуха утащила их пушистых друзей.

Николь, в свою очередь, являла собой одну сплошную улыбку, в которой проглядывала неловкость: по прибытии в ресторан выяснилось, что заведение только-только открылось и зал совершенно пуст. Тем не менее, когда Анна, взяв на себя роль переводчика, осведомилась о свободном столике, молодой мужчина с бородкой поздоровался и спросил на итальянском:

– У вас забронировано?

– Не было телефона. – Анна дернула плечом, рассчитывая, что объяснение бородача устроит.

Устроило. Мужчина улыбнулся.

Кровь в жилах Анны побежала быстрее, как перед катанием на экстремальном аттракционе. Шикарная улыбка.

– Сюда, пожалуйста, – обратился он к остальным на английском.

Он провел их в боковой внутренний дворик. Бледно-желтые лампочки на подвесных гирляндах уже горели, однако их свет тонул в роскошном сиянии вечернего солнца. Каменные стены пестрели винтажными плакатами с рекламой итальянской газировки. Анна пожалела, что не взяла с собой альбом – ее начальство оторвало бы эти зарисовки с руками, – но усилием воли выбросила из головы мысли о работе. Вместо этого она принялась наблюдать за матерью, которая смотрела по сторонам и оценивала реакцию близких: все ли так же довольны, как она сама. То был один из редких моментов, когда представление матери о поездке в Италию полностью совпало с реальностью – оплетенные соломой бутылки, мотороллеры «Веспа», само это заведение.

Анне, надо признать, ресторанчик тоже пришелся по душе. Было что-то умиротворяющее в его обыденности. Такой мог существовать в любой тосканской деревне, в любом десятилетии за последние полвека. Здесь всё как на ладони, просто и бесхитростно.

Но, пожалуй, больше всего ресторан понравился девочкам, в основном потому, что они увидели в меню пиццу. Едва Анна села за стол рядом с Бенни, племянницы наперебой стали просить ее заказать выбранные блюда.

– Вот сами и сделайте заказ, – предложила она. Девочки ошеломленно замерли. – По моему сигналу вы должны сказать: Margherita pizza per favore^[12]. Давайте порепетируем.

Девочки попробовали повторить фразу. Вышло что-то неразборчивое.

– Замечательно! – похвалила Анна.

– Ты образцовая тетушка, – сказал Бенни, не глядя на сестру. Его голос прозвучал неожиданно мрачно.

– Ага, – отозвалась Анна, пробегая глазами меню.

Вернулся молодой официант. Он направился прямиком к Анне, щегольски присел перед ней на корточки – рукава закатаны, мускулистые предплечья опираются на стол – и приготовился принять заказ на напитки. Анне понадобилось добрых пять минут, чтобы выслушать пожелания каждого, озвучить их на итальянском и убедиться, что ее поняли верно, поэтому на ноги смазливый итальянец поднялся с очаровательной неуклюжестью. Возможно, он и не так молод, как кажется.

– Нам нужна еще минутка, чтобы определиться с блюдами, – с виноватой улыбкой сказала Анна на итальянском. – Я позову вас, когда мы будем готовы сделать заказ.

Официант понимающе подмигнул и тут же снова опустился на корточки.

– Вы итальянка? – спросил он. Анна вспыхнула и непонимающе смотрела на него, пока он не поправился: – Нет, американка, конечно, но корни... В семье есть итальянская кровь?

Сообразив, о чем речь, она засмеялась:

– А-а, нет. По крайней мере, мне об этом неизвестно. Вот моя семья. – Она обвела рукой стол, указывая на румяные англосаксонские лица.

– В самом деле? – сдвинул брови официант.

В ресторан вошли новые посетители – пожилая чета, очевидно, из числа постоянных клиентов. Супруги помахали официанту в знак приветствия.

– Un momento!^[13] – извинился он и побежал усаживать их за столик, оставив Анну гадать, кем, черт возьми, он видел ее за этим столом, если не членом семьи. Подружкой Бенни? Гидом-экскурсоводом?

– А вы мило болтали. – Николь покосилась на Анну, отчего пластырь на лбу сморщился. – Не вздумай снова устроить нам Хилтон-Хед.

Анна медленно выдохнула через нос, мечтая лишь, чтобы наконец уже подали вино.

– Николь! – изобразила потрясение мать.

Николь пожала плечами – сама невинность. Бенни закашлялся в салфетку и отвернулся, зато его приятель так и подался вперед, весь обратившись во внимание. Анна не сомневалась, что Кристофер непременно зацепится за отсылку к Хилтон-Хед-Айленду – что это за семейный отдых Пэйсов, если в первый же день ей не припомнят Тот Случай? – однако вместо этого он осведомился:

– Как ты выучила итальянский?

В устах любого другого человека этот вопрос прозвучал бы как дружелюбное начало беседы, но Кристофер всегда и обо всем спрашивал так, будто вел допрос. Что было тому причиной – голос? Отсутствие модуляций? И еще эта его причесочка. Этот пробор.

– Через «Дуолинго».

Кристофер фыркнул.

– А серьезно?

– Это правда, – подтвердил Бенни. – В прошлом году к нашей поездке в Долину Луары Анна таким же образом выучила французский.

– Ты учила язык в старших классах, – обличил ее Кристофер.

Анна озадаченно рассмеялась:

– Какой из них? Французский?

– В школе она учила испанский, – сообщил Бенни.

– Невозможно овладеть иностранным языком через приложение, – упирался Кристофер.

– Для Анны – возможно.

– Говорят, «Дуолинго» – хорошая штука, – встряла Николь. – Правда, лично я не пробовала.

Джастин метнул на жену быстрый взгляд и спрятал усмешку.

– Тетя Анна учит меня итальянскому! – похвасталась Уэйверли, пиля ножом стол.

– И меня тоже! – не потерпела несправедливости Мия.

Уэйверли закатила глаза. Николь отняла у нее нож и убрала его на дальний край стола, испепеляя Анну глазами, словно та, помимо итальянского, учила ее дочь плохим манерам.

Молодой официант принес вино трех разных сортов, а для девочек – апельсиновый лимонад в стеклянных бутылках с торчащими из горлышка яркими полосатыми соломинками.

– Вообще-то Кристофер прав, – признала Анна и бросила на официанта откровенно кокетливый взгляд. А почему бы и нет? – Grazie mille^[14]. – Она снова повернулась к столу. – На самом деле я не владею итальянским. Как и французским. То есть не владею свободно.

– Ой, да прекрати, – укорила ее мать с другого конца стола, затем обратилась к Кристоферу: – Еще она говорит на немецком, а в старшей школе победила на олимпиаде по испанскому.

– Самая светлая голова в семье, – пробормотал отец. Всякая гордость, некогда сквозившая в этих словах, давно померкла. Теперь похвала звучала скорее осуждающе.

– Две тысячи триста девяносто баллов на отборочном тестировании. Из двух тысяч четырехсот. – Мать продолжала светиться от гордости. Ты моя хорошая.

– Не может быть. – Кристофер одним глотком осушил половину бокала, который наполнил красавчик-официант. – Максимальный балл – тысяча шестьсот.

Он торжествующе выпрямился, словно выиграл матч-пойнт в каком-то воображаемом турнире у себя в голове.

Анна не отказала себе в удовольствии пояснить:

– Видишь ли, ты слишком молод и не застал то время, но был короткий период, когда результаты по английскому суммировали с баллами по остальным предметам, так что максимальный балл составлял... – Пожав плечами, она умолкла.

Кристофер рывком повернулся к Бенни:

– А у тебя сколько?

Бенни неторопливо покрутил вино в бокале.

– Две триста.

Кристофер выглядел оскорбленным. Он снова посмотрел на Анну:

– В каком колледже ты училась?

Тут он рассчитывал ее обскакать и, хоть пока этого не знал, был близок к победе.

Вернулся официант с кувшином воды. Он уже развернулся, чтобы уйти, но Анна легким прикосновением задержала его, тронув кончиками пальцев золотистую поросль на загорелой руке, и предложила сидящим за столом сделать заказ.

Девочкам пришлось подсказать, как произносится per favore^[15], зато, когда красавчик-официант задорно им подмигнул, оценив старания, обе захихикали, как сумасшедшие. Николь и отец попросили Анну перевести название каждого ингредиента, а потом поменять состав заказанных ими чертовых блюд, что Анна и сделала с извинениями на итальянском.

Красавчик мило отшутился в ответ и скрылся на кухне.

– Так что насчет колледжа? – Кристофер буравил Анну взглядом. – Где ты училась?

– В Гарварде, – сказала она.

Кристофер разочарованно нахмурился, но зря – Анна еще не договорила.

– А потом в Род-Айлендской школе дизайна. А потом нигде.

До Кристофера не сразу, но дошло.

– У тебя нет диплома?

– Нет. Бросила учебу.

– Ты вполне можешь восстановиться. – Мать потянулась через стол к ладони Анны, но расстояние было слишком велико. – Тебе всего тридцать четыре!

– Спасибо, но – нет, мам, – сказала Анна. – Мне и так нормально.

– Мы угрохали кучу денег на твое образование, – проворчал отец. – Могла бы уже и потрудиться ради диплома.

– Я, например, училась в университете штата Огайо, – вставила Николь, потягивая просекко. – И моя учеба обошлась в восемь раз дешевле Гарварда.

– Ты отказалась от поступления в Гарвард? – бесстрастно поинтересовался у жены Джастин. – Ты мне не говорила.

Николь прожгла его взглядом. Джастин невозмутимо достал из стоявшего на полу «папского» рюкзака бумагу и цветные карандаши для дочек.

Под восхищенные охи и ахи Пэйсов подали еду. Особенный восторг вызвала пицца – Анна тоже ее заказала, благоразумно присоединившись к племянницам. Она предпочла пиццу с анчоусами, непотрошеными, с головками и всем прочим. Вытащила из расплавленного сыра одну рыбку и закинула в рот, наслаждаясь солоноватым вкусом и хрустящей текстурой. Бенни брезгливо наморщил нос и слегка отодвинулся.

– Это вкусно, попробуй! Ну давай же, слабак! – Анна сунула брату под нос другую рыбку, и Бенни наконец-то рассмеялся. Она облегченно выдохнула.

– Все хорошо? – по-английски спросил официант, через некоторое время подойдя к столу Пэйсов.

Дворик постепенно заполнялся. Официант положил ладонь с широко расставленными пальцами на спину Анны. Она не возражала. Сколько займет путь от Монтеперсо до виллы, если добираться пешком? – опять прикинула она. Или, может быть, утром он подбросит ее на машине?

Не вздумай снова устроить нам Хилтон-Хед.

– Molto bene, – ответила Уэйверли, чрезвычайно довольная собой.

Николь изумленно уставилась на дочь.

– Где вы остановились? – любезно спросил официант.

– На вилле «Таккола», – сообщила мать.

Молодой итальянец замер и быстро убрал руку со спины Анны. Ему словно плюнули в лицо.

Анна подняла глаза: он по-прежнему улыбался, но теперь его улыбка выглядела приклеенной. Анна готова была поклясться, что лампочки на гирлянде позади него разом потускнели. Мать уловила беспокойство официанта.

– Знаете, где это? – Ее улыбка дрогнула.

– Да, – сказал он, потом смутился и затараторил на итальянском, обращаясь к Анне: – Мой дядя, он смотритель виллы. Иногда он берет меня с собой, я помогаю ему... навести порядок.

Анна еще не успела перевести семье сказанное, а официант уже исчез. Народу в заведении прибавилось, и все же Анна догадывалась, что необходимость рассадить посетителей – лишь предлог побыстрее закончить разговор. Более того – сбежать от них. Как будто они больны и кашляют, а он не желает заразиться.

Кристофер перегнулся через Бенни и посмотрел Анне в глаза:

– Когда придет, спроси его о башне.

– С чего тебе так далась эта башня? – фыркнула Николь.

Анна порадовалась, что вопрос заинтересовал не только ее.

– У меня есть теория, – заявил Кристофер, и Бенни, откинувшись на спинку, закрыл глаза, словно мучился головной болью. Значит, уже слышал «теорию». – В башне находится хозяйская спальня, это лучшая комната во всем доме, но ее открывают только для больших групп или за дополнительную плату. Если дело в деньгах, беру расходы на себя. Буду рад внести свою лепту. Просто спроси его, сколько это стоит.

Кровь отхлынула от лица матери и одновременно прихлынула к лицу отца. Непростая ситуация.

– По-моему, это просто кладовка, – вставила Анна, бросив взгляд на отца в надежде, что тот верно истолкует безмолвный призыв успокоиться. – Но я, конечно, спрошу.

Бенни что-то зашептал на ухо Кристоферу, накрыв ладонью его запястье. Кристофер отрицательно мотнул головой.

Не дожидаясь, пока обстановка накалится до предела, Анна встала из-за столика и направилась в уборную. По дороге с вялым интересом окинула взглядом внутренний зал ресторана – не мелькнет ли красавец-официант, – но тут чьи-то мозолистые пальцы взяли ее за локоть, и она, вздрогнув, обернулась.

– Mi scusi^[16]. – Это был старик, который вместе с женой сидел за соседним столиком. Чета покидала ресторан. Шаркая, супруги медленно прошли мимо Анны к выходу.

Официант выскользнул из кухни – специально, чтобы попрощаться со стариками. Ясно, что это постоянные клиенты. Из местных.

Плечи Анны уже начали расслабляться, однако она вновь встала как вкопанная, когда пожилая итальянка неожиданно оглянулась через плечо и посмотрела на нее печальными белесыми глазами. Женщина перекрестилась, что-то шепнула мужу, покачала головой и двинулась своей дорогой.

Анна ждала, прислонившись к стене, пока официант не обернулся к ней. На его лице застыла натянутая улыбка.

– Башня, – сказала Анна. – La torre.

Он опасливо огляделся по сторонам. Вздохнул.

– Мне не следует ничего говорить.

Анна оторопела. Может, она неправильно его поняла?

– Вы не можете? – Нет, он выразился иначе. – Или... – Что он имел в виду – «не следует»? – ...вам нельзя? Простите, я не очень хорошо говорю по-итальянски.

Признание заставило Анну смутиться еще сильнее. Сейчас она показывала собственную слабость. Грудь, лицо обдало жаром. Анна часто-часто заморгала.

Официант разглядывал ее с новым интересом. Он облизнул губы, вытянув шею, заглянул через плечо Анны в зал, потом жестом велел следовать за ним вглубь коридора, ведущего к уборным. В коридоре он прислонился к стене, приблизил губы к лицу Анны – еще чуть-чуть, и он бы мог ее поцеловать, – опустил подбородок и жарко зашептал ей на ухо:

– Башня. Не открывай ее.

Прежде чем Анна сумела унять сердцебиение и правильно выстроить следующий вопрос, официант скороговоркой выдал целую речь на итальянском, из которой она разбирала лишь отдельные слова. Наконец он сбавил темп настолько, что Анне удалось его понять:

– La chiave?

Ключ.

– Мой дядя должен был его кому-то отдать, – с нажимом произнес официант. – Ты его взяла?

Очевидно, его интересовали конкретно ее действия. Она мотнула головой.

– Нет. Я приехала позже всех.

Он кивнул.

– Следи за остальными. Не открывайте ту дверь.

Теперь Анна не сомневалась, что фраза молодого итальянца звучала как «Мне нельзя ничего говорить». Нельзя ее предупреждать.

Безумие какое-то. Может, он над ней подшучивает, заигрывает таким нелепым образом? У них в итальянской глубинке так принято?

Когда же Анна подняла подбородок и осторожно приоткрыла губы, ее собеседник оттолкнулся от стены и пошел прочь, явно стремясь закончить общение.

– Там привидения? – крикнула она ему в спину.

Правильно ли она подобрала эквивалент? Анна сомневалась. Spiriti может означать духов. А как надо было сказать? Fantomi? Fantasmi?

На секунду он притормозил. Обернулся.

– Molti.

Он произнес это самым обычным тоном. Не в качестве предостережения, а едва ли не с удивлением. Как будто это понятно и дураку.

Анна воспользовалась уборной. Постояла у раковины, плеснула водой на лицо и затылок, встревоженная больше, чем полагалось бы.

Molti. Много. Вот оно что.

Когда она вышла, ресторан был заполнен до отказа, счет оплачен, со стола убрано, а Пэйсы ожидали Анну на тротуаре. Сбитая с толку, она растерянно схватилась за стену. Неужели прошло так много времени? Возвращаться на виллу «Таккола» что-то не хотелось.

– Давайте прогуляемся, – предложила Анна семье.

Солнце уже село, но улица еще купалась в густом оранжевом свете сумеречного неба.

– Вернемся утром, когда откроется рынок, – сказала Николь. – Девочкам пора в постель.

– Не хочу в постель, – заявила Уэйверли, тогда как Мия на руках Джастина уже дремала.

– Зато я хочу, – пробормотала Николь. – Голова раскалывается. – Она провела кончиками пальцев по лбу. Кровоподтек уже выступал из-под краешков пластыря.

– Завтра базарный день? – поинтересовался Бенни, вытаскивая из кармана ключи от машины.

– Да, я видела объявление. – Николь с усилием заморгала и повела всех на другую сторону улицы, где они припарковались.

– Мы могли бы разделиться, – робко предложила Анна. В основном самой себе.

Разумеется, они этого не сделали. И она тоже осталась вместе со всеми. Села в машину к родителям и принялась дышать, свыкаясь с плещущейся в груди тревогой, пока не убедила себя, что до утра как-нибудь протянет.

Не открывай

Анна уже хотела бросить попытки читать на итальянском книгу о виноделии, взятую с журнального столика, и погасить свет, когда снаружи, прямо под окном, послышался хруст шагов.

Значит, они ей не померещились – люди на поле. Лучи фонариков.

Пальцы крепче стиснули переплет, словно книга могла послужить орудием самозащиты. А почему бы и нет? Она увесистая. Такой хорошо приложить кому-нибудь по затылку или по лбу – синяк будет, как у Николь. Сражайся, беги или замри. Что ж, Анна определилась со стратегией. Она, мать вашу, будет сражаться.

Анна нехотя встала с кровати, подошла к окну и осторожно выглянула. До ее слуха донесся шепот. Шептались двое. Мужчины. Слов Анна разобрать не могла, однако, судя по ритму, говорившие спорили.

С нехарактерными для итальянского интонациями.

Это не грабители. Анна отложила книгу. Глухо зарычала себе под нос. Она догадалась, что именно происходит, хотя в голове это по-прежнему не укладывалось. Сунула ноги в шлепанцы, на цыпочках вышла из комнаты, покинула дом и бесшумно скользнула за угол во флигель, где были установлены стиральные машины, а также хранились принадлежности для уборки, запасы туалетной бумаги и ключи от виллы.

– Зай, я просто посмотрю, и все, что тут такого. – Кристофер уже даже не шептал.

– Ладно, – согласился Бенни. – Но только быстро. Одним глазком.

Оба выдохнули, придя к согласию, а потом круто развернулись и подскочили от неожиданности, когда луч фонарика в айфоне Бенни выхватил из темноты фигуру Анны.

– Твою налево, Анна! Я уж решил, ты призрак!

– Минуту назад я приняла вас за призраков! – Или за местных таксистов с фонариками, задумавших ограбить богатеньких американских туристов. Или еще кого похуже. – То есть вы пробрались сюда, чтобы открыть единственную дверь, которую нас просили не открывать? Да еще посреди ночи? Серьезно?

Бенни озадаченно посмотрел на сестру:

– Анна, сейчас только половина десятого.

– Значит, под покровом темноты. Вы хотя бы знаете, какой ключ подходит к этому замку, или собираетесь тыкать все подряд?

За спинами Бенни и Кристофера Анна смутно различила на стене ряд крючков, на которых висели связки ключей самых разнообразных размеров. Над каждой имелась подпись на итальянском, и черта с два Анна переведет Кристоферу эти подписи.

Кристофер, однако, в ее услугах не нуждался.

– Вот этот. – Он вытянул руку и продемонстрировал ей массивный черный ключ во всю ладонь.

– Кто бы сомневался, – пробормотала Анна.

Ключ был красивый, резной, с затейливыми бородками и длинной шейкой. Головку украшал орнамент в форме виноградной лозы и силуэт птицы – кажется, галки. Taccola – это же «галка» по-итальянски. Единственный глаз птицы, обращенный к зрителю, был отполирован сильнее, чем сам ключ, и от этого как будто поблескивал.

Анне захотелось дотронуться до птицы, но она сдержалась.

– Мне его дал смотритель, – продолжал Кристофер. – Буквально в руку вложил. С чего бы ему так делать, если дверь нельзя открывать? Где логика?

– Вложил тебе в руку.

Анна припомнила обрывки фраз из торопливой речи официанта, которые ей удалось понять. Он настойчиво спрашивал, кто именно взял ключ. Следи за остальными.

Она подошла ближе. Кристофер сжал ключ в руке, будто опасался, что Анна его выхватит.

– Мне кажется, в башне заперли кошку, – брякнула Анна.

И моментально стало легче. Она и сама не подозревала, как сильно были натянуты ее нервы еще с обеда.

– Ох, – огорчился Бенни. – Паршиво, если так.

– Тем более надо открыть. – Кристофер двинулся к выходу, Анна и Бенни гуськом последовали за ним.

– А потом сразу же запрем обратно, – прошипел Бенни, хотя его никто не слушал.

Бенни до чертиков ненавидел нарушать правила. Ни на полшага не переступал границы пешеходной зебры, а если полосок на асфальте не было, переходил дорогу строго под прямым углом.

Анна по большей части исходила из принципа, что все относительно, и, руководствуясь здравым смыслом и внутренним ощущением правильности, вполне допускала смягчение правил, однако в эту минуту понимала, что действует на грани фола. Физически ощущала, что они вот-вот совершат нечто дурное, однако сила инерции тянула ее вперед.

Однажды в детстве она забралась на дерево и, почувствовав под рукой сухую ветку, отчетливо осознала: «Если я залезу на эту ветку, она обломится», но не остановилась и грохнулась на спину с четырехметровой высоты. Сейчас ситуация в точности повторялась: Анна понимала, что следует остановиться, но будто бы со стороны отстраненно наблюдала, как ее тело продолжает двигаться, отказываясь подчиняться голосу собственного рассудка или кому-то еще.

«Башня, – сказал официант. – Не открывай ее». Теперь Анна воспринимала эти слова как вызов.

В доме не было слышно ничего, кроме громкого ночного пения цикад, перемежающегося звуками отцовского храпа. Все трое – Анна, ее брат и Кристофер – сбились в кучку под гобеленом. Анна чувствовала себя нелепо, как будто они разыгрывали сцену из «Скуби-Ду».

Кристофер вставил ключ в замочную скважину и провернул его. Резко, почти злобно. Испустив при этом вздох, похожий на шипение, с которым открывается бутылка газировки.

– Погоди, погоди, – Бенни завозился со своим телефоном. Выставил в настройках фонарика максимальную яркость, бросил взгляд на Анну и сказал: – Ну, давай.

Кристофер толкнул дверь. Сначала Анне в ноздри ударил запах. Затхлость, пыль веков, тлен гробницы фараона. А потом она ощутила тяжесть.

Воздух в башне был как будто живым. Готовым действовать.

Анна чувствовала, как что-то невидимое давит ей на плечи и макушку, хочет расплющить грудную клетку.

«Окей, это была плохая идея, надо отсюда сваливать», – подумала она, но Бенни уже взбирался по каменным ступеням крутой винтовой лестницы вслед за Кристофером, подсвечивая себе телефоном, поэтому Анне ничего не оставалось, кроме как пойти за братом.

На середине пути Бенни вскрикнул и замахал руками, что-то стряхивая с лица. Кристофер даже не обернулся, и Анна рванулась вперед, чтобы уберечь брата от падения. Он повернулся к ней:

– Паутина. В рот набилась.

Анна хотела над ним посмеяться, но в горле отчего-то пересохло.

Короче, они посмотрят, что там наверху, спустятся обратно и сразу же запрут эту дверь.

Когда Бенни добрался до верха, Кристофер забрал у него телефон и обвел помещение лучом фонарика. Анне, у которой внезапно закружилась голова, пришлось опереться рукой о холодную каменную стену.

Внутри оказалось пусто. Просто комната в виде куба. Равномерно грязная, если не считать паутины по углам. Мебель отсутствует. Ни припрятанных сокровищ, ни личных вещей. Ни занавесок, ни окон, только глухие стены.

Свет фонарика упал на лицо Кристофера, и Анна отшатнулась, едва удержавшись на верхней ступеньке. Кристофер кипел от злости: он в самом деле ожидал найти клад.

– Все еще хочешь сменить спальню, зай? – спросил Бенни. – Лучшая комната на вилле.

Кристофер молча протиснулся мимо Анны и зашагал вниз.

Бенни сглотнул, жалея о неудачной попытке пошутить, и посмотрел на сестру:

– И кошки нет.

– Какое облегчение.

Облегчение, да. Но лишь отчасти. В башне что-то скребло когтями, Анна это знала. А теперь, изнемогая от тяжкого духа этого места, знала наверняка. Но прежде чем Бенни начал спускаться, она коснулась его руки:

– Одолжишь на минутку?

Взяв у Бенни айфон, она направила луч света на противоположную стену. И обнаружила, что искала, и именно там, где рассчитывала найти: заложенный камнем высокий проем некогда существовавшего здесь окна или, может быть, даже балкона. Проем венчал замковый камень с затейливым рельефом, необычным для внутренней отделки: гроздья винограда и вьющиеся по краям лозы.

Анна перевела луч на другую стену, ту, где вчера вообразила шторы и движение. Фонарик погас. Анна коснулась задней крышки айфона – бесполезно.

– Уходим, – в темноте прошептал Бенни.

– Ага. – Анна осторожно двинулась вниз, ориентируясь на звук шагов Бенни и стараясь не оступиться на разбитых краях ступеней. Никаких перил или освещения. И ремонта, видимо, ни разу не было. Интересно, давно ли башня необитаема?

Тем не менее у Анны создалось впечатление, что в башне отнюдь не пусто. Да, она под замком и без мебели, но не пустует.

Как только Анна вышла, Бенни бесшумно затворил дверь, чтобы не разбудить остальных, и повернул в замке ключ. Щелк. Вот и все.

Теперь, когда дверь снова была надежно заперта, Анна смутно надеялась, что владевшее ею напряжение рассеется, а непонятное чувство гадливости ослабнет, однако понемногу отпускать ее стало только после того, как они с Бенни вышли из дома и направились к флигелю – повесить на место ключ.

– Почему нам велели туда не заходить? – Анна не обращала свой вопрос к брату, а пыталась накоротко замкнуть мысль, по кругу вращавшуюся в голове.

– Потому что башня старая и ветхая. – Бенни повесил ключ на крючок без подписи. Несколько раз сжал и разжал кулак, словно у него болела ладонь. – Внутри может быть опасно – вдруг что обрушится.

– Не такая уж она и ветхая, – возразила Анна на обратном пути. – Ее могли бы привести в порядок. Вставить окна, сделать особой фишкой. Лучшей комнатой на вилле.

– Мне там не понравилось, – бесцветно сказал Бенни. – А тебе?

Анна подняла глаза. Башня вызывала у нее отторжение даже отсюда.

Кристофер с нетипичной для него предусмотрительностью вынес на задний двор бутылку вина и три бокала. Анна немного посидела с парнями, потягивая вино, болтая о работе, Нью-Йорке, братовой собаке – о чем угодно, только не о вилле.

Ей полегчало. Она легла в постель незадолго до полуночи (что было куда естественнее, чем укладываться в половине десятого), навеселе в той степени, как полагается в отпуске, и наконец-то достаточно расслабившись, чтобы уснуть.

* * *

Крик раздался перед самым рассветом.

Треугольник

Анне опять снился тот молодой бог – прелестный итальянский юноша. Свободная льняная сорочка, шапка золотых кудрей, взор устремлен на залитую солнцем дорожку. На шее поблескивают капли пота, кончики волос потемнели от влаги. Сам того не сознавая, юноша нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

Несмотря на эту совершенную красоту, Анну к нему не влекло, она не испытывала ничего, кроме острой жалости и бессильного отчаяния – желания оттащить мальчика от окна.

А потом из-за стены донесся пронзительный вопль, и юноша отвернулся от окна. Ужас исказил его прекрасные черты, и Анна проснулась – резко, рывком подскочив в кровати.

Кричал Бенни. Анна мгновенно узнала этот панический страх, порожденный ночным кошмаром. Сколько лет Бенни прибегал из своей комнаты в комнату сестры, чтобы та его успокоила. Но сегодня не прибежал. Сегодня его взялся успокаивать Кристофер – если, конечно, это можно так назвать.

– Ну все, все, – доносилось из-за стены. – Дыши. Да что вообще стряслось?

Крики Бенни перешли в монотонное бормотание:

– Господи. Господи. Господи.

Анна услышала шаркающие шаги, дверь спальни открылась, и кто-то, вероятно, Бенни, спотыкаясь, пробрел через гостиную к парадной двери.

Она обнаружила брата за чугунными воротами. Бенни нервно ходил туда-сюда, Кристофера поблизости не было. Скорее всего, остался в кровати. Задрых.

– Поранишь ступни, – сказала Анна, указывая на гравий.

– Не хочу возвращаться за обувью, – сказал Бенни. Волосы у него взмокли от пота. Поймав взгляд сестры, он выдохнул: – Во всяком случае, сейчас.

Анну тоже не тянуло обратно в дом, однако меньше всего ей сейчас было нужно умножение собственных страхов, поэтому она взяла себя в руки и изобразила невозмутимого психоаналитика:

– Хочешь поговорить об этом?

– Я видел фигуру.

– Треугольник? Пятиугольник? – Сил на улыбку у Анны не было, но подпустить в голос презрительной насмешливости она могла. – А может, пентаграмму?

– Это была человеческая фигура. Темная фигура. Появилась и исчезла, но не полностью. – Бенни нервно сглотнул. – Она как бы растаяла, но не до конца.

Анна стиснула кулаки, борясь с подступающей паникой.

– Продолжай.

– Я думал, это сон, а потом оно село на кровать и... и типа склонилось надо мной. – Бенни с трудом сдерживал слезы. – Я протянул руку, хотел его потрогать, а оно придвинулось ко мне. Навалилось. Я не мог дышать, оно как будто давило на меня всем своим весом, и мне было страшно, Анна... Меня словно душила тяжелая... туча? Не знаю, как это описать. Хрень какая-то.

Анна помолчала, ожидая, пока брат переведет дыхание. Казалось, та же темная туча окружает их и сейчас. Слушает каждое слово. Именно это с ними и творится, так ведь? Вокруг них что-то определенно происходило. Но Бенни нуждался в другом: выговориться и хорошо выспаться.

– Ты же понимаешь, что, скорее всего, это и был сон, – предложила версию Анна. – Просто очень яркий.

– Понимаю.

– Бен, тебя до сих пор мучают кошмары?

– Нет. – Он покачал головой. – С самого детства не было.

– Это все башня. – Анна положила руку ему на плечо. Ладонь вспотела. – Дурацкая башня всех нас пугает. Останешься ночевать на воздухе? Хочешь, принесу тебе подушку и одеяло? Может, теплого молока?

Бенни шутливо пихнул ее в бок.

– Да ладно, ты и так помогла.

Они вместе вошли в дом – Анна впереди, напряженная, как струна.

– Все хорошо, – шепнула она брату. – Да? Ложись в постель к дружку. – Она ущипнула его за руку. – А если это повторится, завтра на рынке в Монтеперсо купим полыни и выкурим из дома всю чертовщину к хренам!

Какого дьявола, Анна!

С утра все бегали как угорелые, благодаря чему и сумели уложиться в строгие рамки понедельничного расписания Николь. К девяти сорока пяти семейство уже позавтракало и в полном составе выстроилось у двери, готовое ехать на рынок, который открывался в десять. В какой мере такая расторопность объяснялась боязнью разгневать Николь, а в какой – страхом перед чем-то иным, Анна не знала, но лично она не нуждалась в дополнительных стимулах, чтобы убраться с этой гребаной виллы на целый день.

На залитом солнцем дворе мать отвела Николь в сторонку и разгладила края пластыря у нее на лбу, подправив таким образом затвердевшую маскировочную конструкцию. Николь стояла, послушно опустив голову, словно ребенок во время сеанса аквагрима на детском празднике. По завершении манипуляции Анна все так же явственно видела выступавшую из-под пластыря багровую шишку, однако свои наблюдения благоразумно оставила при себе.

В надежде – конечно, несбыточной – порисовать она взяла с собой объемистую сумку с альбомом и карандашами. Вдруг да улучит минутку, воспользовавшись общей суматохой, – вот как сейчас, когда Николь отчаянно пыталась усадить детей в автокресла, а Уэйверли возмущалась:

– Соседи! Ты что, не знаешь слова «соседи»?

– Я взрослая и знаю это слово, а ты будь повежливее, когда разговариваешь с мамой. Я просто не понимаю, о чем ты.

Николь наконец пристегнула последний ремень и захлопнула заднюю дверцу. Уэйверли мигом опустила стекло.

– Можно, мы поиграем с соседями, если встретим их, когда вернемся?

– Я хочу поиграть с итальянскими детками! – подхватила Мия.

– Да, можно, отличная идея. – Усевшись на переднее пассажирское сиденье, Николь повернула голову к мужу: – Ты видел этих итальянских деток? – Она согнула пальцы, изображая кавычки.

Продолжая насвистывать, Джастин завел мотор.

Анна задумывалась о соседях во время поездки в Монтеперсо с Бенни и Кристофером. Кажется, вокруг виллы на километр ни души.

I ragazzi^[17]. Возможно, здесь и вправду есть дети, просто им очень скучно. Унылое захолустье, что поделать. Может, в базарный день они носятся по рыночной площади, и встреча с маленькими американками с виллы на холме им в радость. Тоскана – странный регион в плане демографии. Еще во Флоренции Анна недоумевала, куда подевалась вся детвора. Нет, туристов с детьми она видела, а вот местных ребятишек – ни разу. Может, они круглый год сидят на уроках в школе? А может, Анна слишком привыкла к постоянному мельтешению детворы всех возрастов в Нью-Йорке. Тем не менее она почему-то ожидала увидеть в Италии больше жизни. Как минимум больше зверюшек. Для такого идиллического уголка разнообразие видов довольно скудное, хотя, возможно, она просто не там ищет.

Сегодня даже кошек не было, в чем, как предполагала Анна, следовало винить ту странную старуху, похитительницу котов. Попрятались и ящерицы. Зато насекомых в избытке. Козел тоже на месте, стоит посреди поля, позабытый-позаброшенный. Правда, кто-то позаботился о нем и сделал привязь подлиннее.

У козла есть хозяева. Может, «соседи»?

Бенни, сидевший за рулем, позевывал, Кристофер листал ленту в телефоне и не поднимал глаз. Они свернули направо, к центру Монтеперсо.

– Боюсь, сразу не припаркуемся, – пробормотал Бенни. – Как бы не перекрыли дорогу по случаю базарного дня.

Дорогу не перекрыли. Незачем было перекрывать. Деревня спала глубоким сном. Улицы словно вымерли. Даже возле бара никто не курил, в окнах заведения было темно, дверь наглухо заперта.

Чуть поодаль, рядом с арендованным автомобилем, беспокойно ходила взад-вперед Николь. Из водительского окошка показалась рука Джастина, протянувшая ей мобильник. Бенни припарковался сзади и с коротким «Ну что ж» хрустнул ручным тормозом. Анна вышла из машины.

– Наверное, мы перепутали день? – сказала она.

Николь отняла трубку от уха.

– Все планы насмарку. Какого дьявола, Анна!

– Ого. – Анна приподняла брови. – Так, ладно. Из вежливости я сказала «мы», но по факту имела в виду тебя. Ты перепутала день. Расписание на эту неделю составляла не я, но, пожалуйста, можешь винить меня, если тебе так хочется.

– Ты тоже могла бы поучаствовать! – огрызнулась Николь.

Неимоверным усилием воли Анна сдержалась и просто двинулась прочь. За ее спиной Бенни, глядя на дисплей телефона, проговорил:

– Базарный день завтра, Ник.

– Вторничный рынок? – возразила Николь. – Там написано «понедельник»!

Анна прислонилась к отцовской машине и, щурясь, посмотрела на другую сторону улицы, где на фонарном столбе висело объявление о работе рынка. MARTEDÌ ALLE 10. Вторник, 10:00. Она заколебалась, прикидывая, стоит ли сообщить правильный перевод и опять вызвать на себя гнев Николь, в данную минуту обращенный на Бенни.

– И вовсе я не напутала, – кудахтала Николь, для пущей убедительности размахивая руками. – С чего вы взяли, будто я что-то напутала? Я – единственная, кто хоть как-то...

– Ты же не пошла к врачу с этим... сотрясением. – Бенни с улыбкой поморщился, чтобы смягчить колкость.

Он поймал взгляд сестры и в ужасе вытаращил глаза. Анна прикусила губу, сдерживая смех. Их мимика не укрылась от Николь.

– Знаете что? – Она круто развернулась. – Да идите вы все в жопу!

Мать закрыла ладонями уши Мии и, возведя глаза к небу, укоризненно поцокала языком.

– Говори, – сказал Анне брат. – Что там написано?

– Martedì. – Анна потерла глаза. Снова повернулась к семье. – Вторник.

– Уверена, сегодня тоже есть торговля, – настаивала мать, но, заметив, как скептически переглянулись близнецы, уточнила: – Где-нибудь в другом месте. Неподалеку отсюда. Анна, солнышко, сходи, поспрашивай.

– Поспрашивай, – глухо повторила Анна, но мать уже принялась утешать Николь, а Бенни – успокаивать Кристофера, который тоже пришел в раздражение, поэтому Анна смирилась со своей участью, вскинула ладони и усмехнулась себе под нос: – Поспрашивай, ага.

Она побрела по безлюдной улице, слушая, как на церковной крыше воркуют голуби. Чем дальше она уходила от родных, тем больше прояснялась ее голова.

Сегодня от Монтеперсо веяло каким-то жутковатым уютом, точно кто-то нажал на паузу специально ради Анны, предоставив ей возможность изучить деревню, не утруждая себя общением с ее обитателями. Запертый ristorante выглядел так, будто не работал уже лет двадцать. Несмотря на жару, ставни во всех домах были закрыты. Может, это, наоборот, помогало сохранять внутри прохладу? Анна не знала. Сегодня было облачно и солнце не палило, как вчера, однако пасмурный день лишь усиливал общую атмосферу сонного царства, словно в этот день лавочку прикрыли даже небеса.

Сзади до Анны долетал шум ссоры.

– Не надо меня спрашивать! Не спрашивайте меня! Это же я – та идиотка, которая все перепутала! – бушевала Николь. – Завтра по расписанию Сиена, но, если вам так угодно, езжайте на рынок в Монтеперсо, я и одна съезжу в Сиену!

Неудивительно, что все ставни забраны. Местные почуяли приближение американцев. И наблюдали за ними. В окне второго этажа одного из домов, стоявших вдоль улицы, Анна заметила два силуэта. Отвернувшись от нее, фигуры смотрели на дорогу – туда, где скандалили Пэйсы. Анна не видела, но чувствовала, что есть и другие глаза, другие наблюдатели, которые следят и за ее семьей, и, несомненно, за ней самой. Она предпочла не выискивать их взглядом.

«Походи, поспрашивай». В этой деревне открыто только одно заведение.

Высокая церковная дверь легко открылась и с легким шорохом закрылась за Анной, поглотив все звуки, кроме звука ее собственного дыхания и стука шагов, эхом отдававшихся в полумраке.

Церковь оказалась маленькой, но просторной и похожей на пещеру – типичный романский стиль, разве что неф чуть шире, а своды пониже, чем в других церквях, где бывала Анна. Все скромно, как полагается в Италии, и все же отделка и убранство выглядят намного богаче по сравнению с унылым аскетизмом церкви в Огайо, которую ее заставляли посещать в детстве. Внутри тоже было пусто и безлюдно, однако в воздухе висел слабый, узнаваемый запах ладана. Закрыв глаза, Анна втянула его ноздрями. Вчера здесь все-таки служили мессу.

– Ciao?^[18] – окликнула пустоту Анна. Ей ответило лишь эхо. Значит, и тут ничего не светит, кроме короткой передышки.

По обе стороны от узких проходов располагались боковые нефы с деревянными алтарями, уставленными десятками свечей, стену над каждым из двух алтарей украшала большая фреска. Анна узнала «Оплакивание Христа» и «Благовещение», но тусклый свет, в котором сливались цвета, не позволял оценить изображения.

Горела одна-единственная свечка – свидетельство, что в Монтеперсо этим утром кто-то все-таки бодрствовал. Анна знала, что свечи предназначаются для молитв и пожертвований, но ей хотелось рассмотреть фрески, к тому же вокруг никого не было, поэтому она взяла горящую свечу и от нее зажгла остальные, все пять десятков с одной стороны и столько же – с другой.

Отступив назад, она выдохнула, медленно и шумно, словно погрузилась в горячую ванну. О да! Именно так по замыслу художника должно было выглядеть это место. Море колышущихся огоньков оживило «Пьету». Глядя на Марию, которая прижимала к груди мертвого Христа, Анна почти слышала ее дыхание.

Боттичелли? Похоже, но нет. Тогда, может быть, Якопо дель Селлайо?^[19] Он учился вместе с Боттичелли, а потом застрял в роли Сальери и всю жизнь пытался превзойти гений своего Моцарта.

Как бы то ни было, Селлайо в миллион раз талантливей, чем она, с усмешкой признала Анна, но это не лучшая пьета из тех, что она видела; впрочем, ей попадались и откровенно уродливые. Все дело в том, как передан образ Иисуса, в выражении его лица. Он как будто еще не умер, не избавился от мук, не обрел вечную жизнь, его черты искажены болью и страхом, Мария же словно бы пытается его поднять. Сильная, тревожная картина. Анне, честно говоря, не понравилось. Чересчур реалистично.

«Благовещение», по ее мнению, тоже нечто из ряда вон – определение, конечно, не из высокой искусствоведческой терминологии, но зато подходящее. Прежде всего, Анна раньше не видела Марию с таким оттенком волос, ядовито-желтым цветом «Гаторейда». Необычное решение. И еще: в женщине на фреске было что-то знакомое и вместе с тем неправильное. Скорее всего, Анна встречала это лицо на другом полотне, и оно ей запомнилось, – художники эпохи Возрождения имели привычку передавать друг другу одних и тех же моделей, светских львиц – дочерей богатых отцов или модных куртизанок, – посредством холста и кисти превращаемых из блудниц в непорочных дев.

На непорочную деву эта Мария как-то не тянула. Вот Гавриил спускается с небес и сообщает, что пирожок уже в печи, а пекарь – сам Господь, но библейского благоговения она явно не испытывает. Напротив, она ухмыляется, взгляд надменный, словно для нее это не новость и она сама же все и устроила.

Анна быстро прошлась по остальной части церкви. Обнаружила пару надгробий с интересными резными скульптурами, но ничего столь же любопытного, как фрески. Она уже двигалась к выходу, когда пламя свечи выхватило из темноты несколько могильных плит, вмурованных в пол. Она присела на корточки и всмотрелась.

Шесть надгробных камней, на всех одна фамилия – де Феличибус. Все скончались в 1505 году. Некоторые плиты были украшены резными розами, и на них интервал между датой рождения и датой смерти был совсем коротким. Видимо, в тот год свирепствовала чума.

И только выпрямившись, Анна заметила оплетающий могилы узорный орнамент: виноградная гроздь и вьющиеся меж плитами лозы. В правом верхнем углу – птица. Галка. Taccola. Точно такая же, как на ключе, Анна в этом не сомневалась.

Сзади лязгнула дверь. Схватившись за грудь, Анна резко обернулась.

В церковь на цыпочках вошел Бенни – плечи зажаты, весь напряжен. Ему с детства было не по себе в храмах, даже в самых красивых. Тем не менее, приезжая в Огайо, он всякий раз вместе с матерью шел на службу.

– Мы едем не пойми куда на поиски понедельничного рынка, – сказал Бенни. – Это ты все тут зажгла? – Он указал на свечи и покачал головой. – Ох, Анна.

– Иди-ка взгляни. – Она жестом подозвала Бенни и показала на надгробные плиты, стараясь на них не наступать. – Думаю, они жили на вилле.

– На нашей вилле? – Бенни провел пятерней по волосам. – Между прочим, за каждую зажженную свечу положено класть монетку в банку для пожертвований. Это католическая церковь, Анна, тут забесплатно не молятся.

Он шутливо толкнул сестру бедром.

– Ладно. – Она пихнула его в ответ. – У тебя есть евро?

Бенни фыркнул.

– Есть двадцатка, но я ее не отдам. Просто погаси свечи и идем отсюда. Ты в моей команде. Тот, кто первым найдет рынок, звонит остальным, и я хочу выиграть.

Анна решила, что гасить свечи – как-то неловко. Выходя, она оглянулась, напоследок еще раз полюбовавшись мерцанием огоньков. Этому месту необходим свет, сказала она себе с блаженной улыбкой, однако тут же помрачнела, представив, как свечи догорают до конца, деревянные столы вспыхивают от случайной искры, пламя перекидывается на фрески и напрочь сжигает ядовито-желтые волосы этой вульгарной Марии.

Как мило, что ты помогла

Победа досталась не им. Рынок нашли родители – с оживленной торговлей, оркестром, а главное, с детской площадкой, и всего в двадцати минутах езды к западу.

Анна настояла на покупке продуктов для сегодняшнего домашнего ужина. Взявшись за руки с Николь, они двинулись от прилавка к прилавку, выбирая цукини, помидоры, чеснок, свежую форель, руколу, симпатичные малютки-тортеллини, слепленные прямо на глазах у покупателей. В противоположность сонному царству Монтеперсо, здесь кипела жизнь, и, хотя Анне удалось затащить сестру на дегустацию вина, где Николь сменила вечно недовольную мину на улыбку «я-такая-непослушная-девочка», ей самой больше всего хотелось сбежать и потеряться. А что, она могла бы. Раствориться в толпе, исчезнуть. Игры в жанре «поиск предметов» никогда не были коньком Пэйсов.

Она не сбежала, а вместе со всеми села за длинный стол и вяло поковыряла свою поркетту – из-за жары есть не хотелось, – а потом предпочла сесть в машину к родителям, чтобы на обратном пути не слушать, как Кристофер по телефону «решает рабочие вопросы». Мать всю дорогу вещала о проблемах со здоровьем, свалившихся на их соседку Мириам, – довольно пустяковых, надо сказать, – и необходимость вовремя реагировать междометиями на этот взволнованный рассказ стала для Анны пыткой нового, а потому отчасти приятного сорта.

Они вернулись на виллу первыми. Все покупки тоже приехали вместе с ними. Анна пристроила на бедре бумажный пакет с продуктами и взяла протянутый отцом ключ от парадной двери, но, взявшись за ручку, отчего-то заколебалась.

Внезапная тяжесть на сердце. Внутреннее сопротивление.

Анна открыла дверь, шагнула вперед и натолкнулась на плотную стену из мух. Мать вскрикнула и уронила пакет, персики раскатились по полу.

– Ну что ты стоишь, Линда! – рявкнул отец.

Он ринулся в дом, энергично размахивая руками. Метод оказался на удивление эффективным: по крайней мере, отец расчистил себе путь.

Теперь к ощущению, что между стенами кто-то сдох, добавилась немилосердная вонь. Тарелки с хлопьями, приготовленными на завтрак детям, по-прежнему стояли на столе – в спешке их забыли убрать. Анна опустила свою ношу на кухонный остров, повернулась к столу и скривилась, борясь с приступом тошноты. Молоко в хлопьях не то что скисло, а уже прогоркло, тарелки затянула зеленая плесень. В гуще рисовых хлопьев копошились опарыши.

Зажав нос тыльной стороной ладони, Анна выбежала на крыльцо и стала ждать снаружи, глядя, как отец распахивает ставни во всех комнатах и с криками «Кыш! Кыш!» разгоняет мух.

Когда Николь вышла из машины, Анна кивнула на окно кухни:

– Прости, сестренка, но посуду я за тобой мыть не буду.

Николь скрылась в доме. Анна закусила ноготь. Тишина, а потом:

– Какого хера!

Джастин вскинул брови и дернулся вперед, словно хотел удержать дочек подальше от того места, где звучит нецензурная брань, но те уже побежали в противоположную сторону, за чугунные ворота.

– Можно мы поиграем с соседями? – крикнула Уэйверли.

– Конечно, повеселитесь как следует! – отозвался Джастин, затем с заговорщицким видом посмотрел на Анну: – Здесь ведь нет никаких соседей, так? Странные у меня дети.

Возвращаться в дом Анна не хотела, поэтому обошла его стороной, шагая по тропинке, протоптанной девочками в сухой траве. Граница, отделявшая мертвую землю от сочной зелени, казалось, отодвинулась от дома со времени приезда Пэйсов. Возможно, причина действительно в каком-то загрязнении почвы. Или заражении?

Понурив плечи, девочки смотрели на соседнее поле.

– Они вернутся, – с надеждой произнесла Уэйверли, потом заметила Анну и оживилась: – Научи нас итальянским словам, чтобы мы могли с ними разговаривать!

– Что значит buongiorno^[20], знаете? – спросила Анна, с прищуром обводя глазами поле.

Мия закатила глаза:

– Si^[21].

Анна фыркнула.

– Прошу прощения. Тогда переходим на второй уровень. Если хотите представиться, нужно сказать: ми кьямо Мия, ми кьямо Уэйверли.

Девочки повторили. Анна начала обучать их другим фразам, но, видя поскучневшие детские глазки, отпустила племянниц на свободу и отважилась вернуться на виллу за альбомом.

Внутри было чисто, осталось лишь с полдесятка мух, которых отец с великодушной помощью Джастина выгонял в открытые окна, однако Анна предпочла не задерживаться в доме. Взяв в холодильнике банку лимонада, она вышла на заднее крыльцо и устремила взгляд на бассейн, возле которого разбили лагерь Бенни и Кристофер.

Не успела она усесться на крыльцо и открыть банку, как в дверной проем выглянула мать.

– Как мило, что ты помогла, – прошипела она. – Ты вообще заметила нашу небольшую проблемку с насекомыми?

Анна недоуменно заморгала, а из двери вышел Джастин.

– Бенни тоже отчитали?

– Нет, конечно, – насмешливо улыбнулся Джастин. – Он – золотце, а ты... нет.

Джастин поставил у ног корзину с выстиранным бельем и принялся его развешивать. Анна, улыбаясь, отхлебнула лимонад. Откровенность зятя невольно ее восхитила.

– Все мы тут слегка избалованы, – заметил Джастин. – А как иначе? Каждый год – дорогой отдых, финансовая поддержка, даже если ты предпочитаешь ею не пользоваться... – Он оперся локтем о стену, любуясь видом. – Иногда я просто заставляю себя прикусить язык. Когда в прошлом году мы ужинали у ваших родителей и они пригласили нас в путешествие по Италии, я возьми и брякни: «А знаете, куда бы мне хотелось съездить? В Германию, на Октоберфест». Можно подумать, у меня есть право голоса! – Он подмигнул Анне. – Никуда не денешься.

Она усмехнулась, не отнимая от губ банки, и впервые – ей-богу, впервые за все эти годы – представила, каково это – переспать с мужем сестры. Эта рыжевато-коричневая поросль на груди, это мягкое брюшко, которым Джастин трется о ее живот, совершая толчки...

К счастью, в это время Николь в бикини продефилировала к бассейну, позволив Анне очнуться от нелепой фантазии. Анна потерла глаза, удивляясь самой себе. Греза выбила ее из колеи. Она заставила себя переключить внимание на альбом и не заметила, как ушел Джастин.

Сегодня Анна по памяти рисовала Благовещение с церковной фрески. Но не всю сцену, а только Деву Марию. Ее торжествующий взгляд.

Мысленно воспроизведя образ, Анна перенесла его на бумагу: тонкий правильный нос, мягко изогнутые губы, красивый округлый подбородок, широко посаженные глаза, стрельчатые арки бровей. Длинные локоны убраны сзади по флорентийской моде – всё как на картине.

На лице – спокойная уверенность в себе.

Раскрасить волосы желтым офисным маркером, и вот вам та самая Мария.

Анна возненавидела свой рисунок. Вместо того чтобы, по обыкновению, аккуратно сложить листок, она разорвала его надвое, располовинив лицо, и швырнула в мусорную корзину.

Мусор

За ужином мать достала из-под стола изуродованный портрет и, положив его перед собой, разгладила, точно улику в суде. За ним последовали другие – все рисунки, сделанные Анной за последние дни: экзотичная вилла «Таккола», площадь Синьории, эскиз бассейна с видом на виноградники, набросок соседнего поля – этот, кстати, получился странным, не таким, как Анна задумывала. Рисунок с утопленниками в бассейне мать не нашла или, если нашла, не стала показывать.

– Догадайтесь, где я это обнаружила. А ты молчи. – Она, не глядя, жестом предостерегла Анну. – Попробуйте предположить, откуда я извлекла эти произведения искусства.

Бенни обмакнул кусочек хлеба в чашку с оливковым маслом.

– Из мусорки.

Анна рассмеялась:

– Как ты понял?

– Вон, к листку прилип обрывок банановой кожуры.

– Из мусорки! – с нажимом повторила мать. Теперь она испепеляла взглядом Анну. – Ты могла бы их продать! Прекрасные эскизы!

Нет, продать она их не могла.

– Спасибо, мам.

– Не мамкай. Это крик о помощи?

– Анна не позовет на помощь, даже если будет заперта в горящем здании, – фыркнула Николь.

– Это верно, – признала Анна и, поймав потрясенный взгляд Бенни, добавила: – При пожаре пламя ревет очень громко, меня все равно никто не услышит. Лучше не тратить зря кислород, а попытаться найти...

– У тебя талант, – произнесла мать громче, – который ты зарываешь в землю, и я не понимаю почему.

Анна протянула руку над рисунками и обмакнула в масло свой ломтик хлеба.

– Каким образом я зарываю его в землю?

Мать выдернула эскизы из-под дорожки масляных капель.

– Я переживаю, трачу нервы, а зачем? Анне мать не нужна! И никогда не была нужна. Анна считает, от матери никакой пользы. Все, я умываю руки!

Во время этой тирады брови всех членов семьи медленно поползли вверх.

– Линда, не надо так волноваться, – негромко проговорил отец, склонившись к жене. На виске у него пульсировала голубая жилка. – Давайте просто мирно поужинаем.

Мать, недовольно хмыкнув, откинулась на спинку стула. Анна – тоже. Слава богу, отец избавил ее от обязательной процедуры жарких заверений: «Мамочка, ты мне так нужна, так нужна! Я всегда буду нуждаться в тебе, позволь мне это доказать!..»

– В какой технике ты работаешь? – выпалил вдруг Кристофер. – В основном.

Анна хотела его проигнорировать, но передумала:

– Я рисую. В основном.

– И как нам в этом убедиться, если за последние пятнадцать лет мы не видели ни одной твоей работы? – Мать разгладила смятые листы. От ее пальцев на бумаге остались пятна. Анне было все равно. – Я сохраню эти рисунки. Ты могла бы на них заработать, но... Я заберу их домой и оформлю в красивые рамки.

Анна перегнулась через отца и клюнула мать в щеку. Мать мотнула головой, обиженно сопя.

– Ты где-нибудь выставляешься? – спросил Кристофер.

Бенни со смехом встряхнул его за плечо.

– Зай, ты не просекаешь. Анна уничтожает все свои произведения.

– Не все, – возразила Анна в тот момент, когда Джастин подал форель и пасту. – Мои рекламные ролики «Тако-Локо» работают до сих пор.

– Отличная реклама, – прогудел отец.

– Ты нашла применение своему таланту, – сказал Бенни, – но весьма косвенное.

– Да отстаньте вы от нее, – неожиданно встала на сторону сестры Николь. Анна удивленно подняла глаза. – Она ведь не голодающая художница.

Язык у Николь слегка заплетался. Сегодня она весь день сочетала вино с обезболивающими. Ушиб на лбу налился такой яркой синевой, что теперь выглядел почти красиво.

– У Анны штатная должность в крутом рекламном агентстве, приличная зарплата и полный набор плюшек. Классно, правда же? Особенно учитывая наши опасения, что она вырастет и станет серийной убийцей. – Николь налила себе еще вина. – Хотя, мало ли, что мешает ей быть серийной убийцей сейчас? В свободное от работы время.

– Анна, в каком агентстве ты работаешь? – осведомился Кристофер.

– «Уэнделл, Рук, Силвер», – ответил за нее Бенни.

– Это топовое агентство? – Кристофер нахмурился. – По рейтингам на первом месте «Грей, Саатчи...»

– Давайте уже попробуем, – Анна передала по кругу блюдо с форелью, – эту великолепную рыбу. И выберем тему поинтереснее.

– Кстати! – Николь перегнулась через стол и взяла пустой сестрин бокал. – Анна, завтра вечером мы вшестером едем на ужин для пар. – Наполнив бокал почти до краев, она протянула его Анне.

– Что такое «ужин для пар»? – наморщила носик Уэйверли.

– Это такой ужин, на который положено приходить со своей половинкой, – пояснила Анна. Она сделала несколько больших глотков, облизнула губы, посмотрела на Николь: – И ты хочешь оставить меня в няньках.

– Ну, поскольку ты приехала без... Да.

– С чего это ты так решила? – возмутилась Анна. – Вот еще! Я еду на ужин вместе со всеми. Имею полное право. Наймешь няньку из местных.

Николь побледнела как мел. Открыла рот.

– Разумеется, я посижу с детьми. – Анна улыбнулась, держа у рта вилку с кусочком рыбы. – А вы отдохните, обсудите общие для пар проблемы. Мы с девчонками прекрасно проведем время – будем говорить о противных мальчишках-вонючках.

Уэйверли высоко выставила ладошку в жесте «дай пять», и Анна с удовольствием на него ответила, а Мия сползла на стуле, хихикая как сумасшедшая:

– Мальчишки-вонючки, мальчишки-вонючки! Папа, ты тоже вонючка!

– Душ мне бы не помешал, – признал Джастин.

– Почему ты изобразила их такими? – Глядя на эскиз с виноградниками, Бенни провел по краю листа кончиком пальца. – Лозы как будто...

– Погибли, – подхватила Анна. – Высохли. Не знаю почему. Может, год неурожайный.

Она порадовалась, когда Николь перевела разговор на завтрашние планы, которых было немало. Ни к чему всем знать о скрытом смысле пейзажа, о том, что виделось в нем Анне. Гниль. Отрава.

Бенни отложил рисунок в сторону, и Анна незаметно убрала его с глаз долой, пока никто не разглядел между рядами виноградника труп старухи, чья кровь струйками растекалась по земле и, словно щупальца, проникала глубоко в почву.

Гниль, отрава

В восемь девочки уже лежали в кроватях, и, обдумывая варианты вечерних развлечений, Анна предстала перед выбором: 1) остаться в компании матери и сестры, слушать сплетни об их скучных немолодых друзьях из Огайо и кормить комаров, поскольку от свечи с эфирным маслом лемонграсса, которую Николь купила на рынке, толку ноль; 2) присоединиться к Бенни и Кристоферу, рискуя поссориться с обоими, если Кристофер сочтет, что не обязан делиться с ней вином из личного запаса; 3) постучаться к Джастину и спросить разрешения вместе с ним посмотреть какой-нибудь боевичок на его ноутбуке.

В итоге Анна остановилась на четвертом варианте и, последовав примеру отца, в девять часов, как только солнце полностью зашло, отправилась в постель. Глупо, по-детски, но этот изнуряющий зной и крики Николь ей вслед: «Не забудь, Анна, завтра ты сидишь с девочками, а утром мы едем в Сиену, и чтоб без опозданий, слышишь?» – отчего-то изменили настрой Анны, так что она уже мечтала поскорее забыться сладким сном.

Свет в ее комнате не горел, однако она разглядела тучу жирных мух, с жужжанием метавшихся туда-сюда. Вооружившись альбомом, Анна принялась размахивать им, подгоняя насекомых к раскрытому окну. Она успела избавиться только от одной мухи – другие на лету слепо вреза́лись ей в затылок, – как вдруг заметила в высокой траве лучи света, и альбом выпал из ее руки.

Она стиснула зубы. Переобулась в кроссовки.

Снаружи в вечерней непрохладе до Анны долетали голоса матери и сестры, которые щебетали на заднем дворе, словно птицы, слетевшиеся к кормушке. Стрекотали ночные насекомые. А еще Анна слышала шаги и тихое бормотание, определенно на итальянском. Затем раздался более резкий звук – кто-то предостерегающе зашипел. Лучи фонариков погасли – раз, два, три. Анна ускорила шаг, побежала. Боже, помоги ей.

Глаза привыкли к сумраку. Трое. Мужчины. Силуэты смутно различимы в последнем свете дня. Фигуры склонены. Что-то сыплют на землю из мешка. Заметив Анну, все трое развернулись и дали деру.

– Эй! – Она замахала рукой. – Это не... Non va bene!^[22]

Анна бросилась за ними: миновала подъездную дорожку, вылетела в поле, где не было ни одной живой травинки, и остановилась, только когда добежала до того места, где топтались незваные гости. Отдуваясь, она сыпала ругательствами. Вот там они ломились через высокие заросли, вот тут стояли – прямо тут, на разделительной линии, на границе растущего пустыря. В том, что пустырь отвоевывает у поля все большую территорию, Анна не сомневалась: круг мертвой, не пригодной для обработки земли стал намного шире, чем в день ее приезда.

Анна сглотнула слюну и набрала полную грудь воздуха, намереваясь продолжить погоню, но, услыхав рокот мотора и хруст гравия, поняла, что изображать из себя преследовательницу бессмысленно.

Вместо этого она наклонилась посмотреть, что рассыпали чужаки. Полоса какого-то крупного полупрозрачно-белесого песка. Возможно, успей они довершить свое дело, получился бы круг, опоясывающий виллу. Это и есть вещество, которое убивает растительность, – какая-то химия? Определить, что это, в темноте невозможно, нужна проверка, и все же Анна готова была поклясться, что это... соль.

Она покачала головой. Возвратилась в дом. Мать и Николь тоже вернулись с заднего двора – Анна слышала, как Николь плещется в ванной.

Анна по очереди обошла все окна, закрыла ставни, щелкнула задвижками. Заперла стеклянную заднюю дверь. Трижды проверила парадную дверь. Выгнала всех мух, но засыпала все равно мучительно долго. А потом, спустя несколько душных часов, ее разбудил чей-то стон.

От испуга Анна зажала рот ладонью и лишь позже поняла, что происходит за стеной. Господи, как будто кто-то воет от боли. Теперь понятно.

Анна накрыла голову подушкой, однако сквозь нее пробились другие звуки: стукнула о стену дверь комнаты Бенни, а в следующее мгновение из коридора донесся громкий шепот:

– Анна! У тебя все хорошо?

Плохо соображая, Анна села в кровати, затем поплелась к двери.

За порогом стоял Бенни в трусах-боксерах.

– Это не ты стонала? – В его заспанных глазах читалась тревога.

– Нет, конечно.

– Но ты слышала? – Бенни оглянулся, при этом развернул только корпус, а ноги словно приросли к полу. – Я решил, у тебя живот прихватило или что-то вроде того.

– Слышала, да. Думала, это...

Анна предпочла не озвучивать свое предположение. Умолчала и о мужиках в поле. Ничего не сказала про соль или какую там еще дрянь они рассыпали вокруг всей виллы. Он такой чувствительный, ее брат. Она должна оберегать его от потрясений.

Оба помолчали, прислушиваясь. Ничего. Из пристройки долетали слабые отзвуки отцовского храпа.

– Мы вчера забыли купить полынь, – пробормотал Бенни. – Я имею в виду, чтобы окурить тут все. Эта вилла определенно... – Он сглотнул.

– Определенно... что? – Анна не желала быть той, кто произнесет это вслух.

Бенни, видимо, тоже. Он несколько раз сжал и разжал пальцы, точно у него вспотели ладони.

– Не хочу говорить о доме, пока мы внутри.

– Что ж, разумно.

Тишина какая-то вязкая, подумалось Анне. Наполненная. Звук затаенности. Пауза перед тем, как кто-то разразится хохотом.

Анна встряхнула брата за плечи.

– Ложись спать, Бенни. Единственное, чего нам действительно стоит бояться, – это гнев Николь. Если мы выбьемся из ее графика, она нас в клочки разорвет.

Чего следует опасаться

Девиз этого утра: быстрота и тщательность. Всем не терпится убраться из дома. Дети одеты, завтрак съеден, остатки пищи утилизированы (умница, Николь!), посуда вымыта и вытерта насухо, Джастин уже в водительском кресле, двигатель мерно урчит на холостом ходу.

Отец в их с матерью авто повернул ключ ровно в тот момент, когда Анна, в шортах и легкой майке, прыгнула в машину к Бенни и Кристоферу и хлопнула дверцей. Всё!

– Нам необязательно ехать за ними, – обратился к Бенни Кристофер. – У меня есть навигатор.

– Помнишь, что она говорила насчет въезда в зону с перегруженным движением, или как там это называется? – ответил Бенни. – Может, лучше держаться вместе?

Радость Анны по поводу того, что сегодня рулить взялся Кристофер, почти сразу испарилась. Он летел по грунтовке с такой скоростью, что на повороте к шоссе напугал даже козла; тот был все так же привязан к колышку и с каждым днем выглядел все более меланхоличным. «Тем, кто на итальянских дорогах уделывает самих итальянцев, вообще нельзя выдавать права», – подумала Анна.

На автостраде они дважды чудом избежали смертельной аварии, хотя, справедливости ради, нужно отметить, что лишь в одном из двух случаев вина лежала на Кристофере. Сам он даже не заметил, что был на волосок от гибели, и продолжал увлеченно рассказывать о какой-то квартире в Майами, которую хотел приобрести в качестве инвестиционной недвижимости.

Анна вполглаза поглядывала на соседние полосы – не мелькнут ли номера двух арендованных кроссоверов – и все равно удивленно выпрямилась, когда слева их обошел отцовский автомобиль. Мать энергично махала и вроде бы даже пыталась опустить стекло, однако Анна и Бенни, не сговариваясь, сделали вид, что ее не заметили.

На подъезде к Сиене два других автомобиля из семейного каравана Пэйсов свернули на большую парковку у подножия холма, но Кристофер не последовал их примеру и продолжил движение.

– Не понимаю, зачем оставлять машины так далеко, если впереди есть еще одна парковка. – Он смотрел не на дорогу, а на экран навигатора и, перестраиваясь в соседнюю полосу, едва не зацепил мопед.

– Возможно, она как раз в этой зоне, – сказал Бенни.

– В какой еще зоне?

– В той самой! Въезд на перегруженные участки дорог платный.

У городских ворот Анна заметила дорожный знак: большой красный круг с надписью: ZONA TRAFFICO LIMITATO^[23]. Наклонившись к переднему сиденью, она вытянула руку:

– Смотри, ты прямо туда и едешь. Может... Так, ладно, знак видишь? А надпись?

Кристофер не повернул головы и даже не притормозил.

– Какой знак?

– Ну... тот. – Анна большим пальцем показала себе за спину.

Они миновали высокие городские ворота. Пешеходы смотрели им вслед с легким беспокойством. Дорога, узкая и очень, очень старая, предназначалась для запряженных мулами телег. Все повороты вели к домам.

– Погоди, так что там было написано? – не останавливаясь, спросил Кристофер.

– Что за въезд тебе придется заплатить типа пятьсот евро.

Размера платы Анна не знала, брякнула наугад, просто чтобы посмотреть на реакцию Кристофера, но такого уж точно не ожидала:

– Блядь!!!

Кристофер ударил по тормозам. Все дернулись вперед и удержались на сиденьях только благодаря пристегнутым ремням.

– А что, если... Так, я сейчас просто развернусь. До того, как мне выпишут квитанцию.

Кристофер начал разворачиваться, выбрав для маневра самый узкий участок. Местные автомобильчики, которым он перекрыл проезд, возмущенно сигналили, а Кристофер так бешено матерился, что Анне от смеха пришлось закрыть лицо ладонями.

– Там наверняка есть камера, да? – По лбу Кристофера, с обеих сторон от косого пробора, струился пот. – Штраф придет мне по почте. Через три месяца. Именно тогда, когда я забуду про него думать.

– Скорее всего, – сказала Анна, а Бенни одновременно с ней произнес:

– Сильно сомневаюсь.

– Анна, – прорычал Кристофер, – там есть камера? Есть или... Черт, вон она.

Да, под знаком висела большая камера видеонаблюдения, и да, дорожная полиция свяжется с автопрокатом, и с безмозглых turisti^[24] стрясут денежки.

– Не переживай. – Бенни погладил Кристофера по руке. – Ничего страшного. Встанем, где...

– Хрена с два! Я еду назад. – Кристофер вырулил за ворота. Уличный музыкант, мимо которого они проехали во второй раз, помахал им рукой, наслаждаясь зрелищем. – На хер Сиену. Ноги моей там не будет.

– Можно тогда высадить меня? Где-нибудь на обочине? – Анна умоляюще посмотрела на брата. – Нет?

Бенни ее проигнорировал.

– Я все оплачу. Зай, ты не виноват. Если пришлют штраф, я заплачу. Давай уже припаркуемся.

– Бенни. – Терпение Анны иссякло. – Ты сидишь на окладе учителя!

Он обернулся и прожег ее гневным взглядом:

– Да, я оплачу штраф. И наш обед. И на обратном пути поведу сам. А вы можете выпить вина.

На часах было без четверти десять, но в прошлый раз, как отметила про себя Анна, это их не остановило. А что, с учетом обстоятельств – неплохая мысль.

Они проехали мимо остальных членов семьи, шагающих вверх по тротуару. Бенни помахал из окна. Николь жестом спросила: «Какого черта?» – Анна пожала плечами.

Она планировала заплатить за парковку, раз уж Кристофер подвез ее до Сиены, но здешние правила требовали поместить оплаченную квитанцию на лобовое стекло, а Анне совершенно не хотелось возвращаться к машине и потом пешком идти до города в компании Бенни и Кристофера, поэтому она выскочила из авто, крикнула через плечо: «Пойду догоню наших!» – и заторопилась прочь, подальше от счастливой парочки.

Холмистая местность давала приятную возможность размять ноги. Анна порадовалась своей удобной одежде. Интересно, каково сейчас Николь, обутой в шпильки на ремешках?

Объемная сумка оттягивала плечо. Анна набрала слишком много принадлежностей для рисования, которыми, скорее всего, не воспользуется, и все же ей нравилось иметь под рукой весь свой реквизит. Случались, и нередко, моменты, когда она спрашивала себя: «Зачем я здесь?» – когда окружающие считали себя вправе обсуждать самую цель ее существования. «Анна, к чему ты стремишься? О чем мечтаешь? Ну прямо семейная тайна!» Но, доставая из сумки альбом, пастельные и угольные карандаши, она чувствовала, что входит в роль. Роль одиночки. Роль, для которой необходимы сосредоточенность и покой. Вот вам и ответ. Уходите. К тому же Анна любила искусство само по себе. Искусство доставляет ей радость, и этого достаточно.

Мать стояла у городских ворот, маясь ожиданием. Ворота Туфи – средневековые, кирпичные, с тремя арками и характерными зубчатыми навершиями – первый шанс зарисовать Сиену. Мать, однако, не пропустила Анну за ворота.

– Давай дождемся твоего брата.

Забавно, что мать не упомянула спутника Бенни, отметила Анна.

– Они пойдут за вином и после присоединятся к нам, – сказала Анна, почти не солгав.

– Вино – так рано? – качнула головой мать.

Анна пожала плечами:

– Они на отдыхе.

– Бенни заслужил отдых, он так много работает. – Мать вздохнула. – Что поделаешь...

Анна взглянула на нее, недоумевая, к чему конкретно относится это «что поделаешь», но как только они вошли в город через узкую западную арку, открывшийся перед ними вид оборвал последнюю нить разговора.

Анна обожала сказочное ощущение новой локации, восхитительного шага в неизвестное. Приятный трепет. Во всяком случае, приятный для нее. То же чувство, догадывалась она, побуждает американцев за границей вести себя более шумно. Взять хотя бы ее семью. Пэйсы стараются замаскировать дезориентированность чем-то родным и знакомым – своим языком, собственными голосами. Анна, в свою очередь, предпочитает молчать, упиваться контрастами, быть вырванной из привычной среды и наслаждаться смятением. А как иначе впитать атмосферу, эстетику, искусство, культуру и яркую реальность нового места? Особенно такого, как это.

Анна двинулась вперед, все зашагали следом.

Зеленые ставни, бледно-желтая кирпичная кладка. Лабиринты проулков, один из которых тянется до самого горизонта, ведет мимо дворика, где эхо разносит пение одинокой скрипки.

– Долго еще мы будем идти? – хнычет Мия.

Вытянутые церковные башни цвета охры, лента дороги огибает поросшее кустарником поле. Николь отпрыгивает на обочину, уворачиваясь от мопеда, хватается за пятку, спрашивает, нет ли у кого пластыря. Мать достает из сумочки пластырь. Пот течет по спине Анны, собирается в поясничных ямках. Надо было свернуть, это неверная дорога, бурчат сзади ее родственники, глядя в телефоны, но Анна идет вперед, поднимается по темной-претемной лестнице, все следуют за ней и выходят именно туда, куда нужно: на Соборную площадь, Пьяцца-дель-Дуомо.

Кафедральный собор. Какое великолепие. Первым порывом Анны было унизиться, рухнуть на колени прямо тут, на раскаленной брусчатке. Рука уже скользнула в сумку, нашаривая угольный карандаш, но мать крепко взяла Анну за локоть.

– Ты должна рассказать нам, что это за сооружение, – засмеялась она.

И Анна подчинилась. Провела всю компанию внутрь и, как положено экскурсоводу, показала мозаичный пол, витражи, «Маэсту»^[25], алтарь Пикколомини^[26].

– Симпатично, – оценивал отец абсолютно все, на что указывала Анна.

Каждый предмет искусства словно бы тускнел и съеживался от ее заученного описания. Год создания, автор – те же сведения, которые можно прочесть на табличке, но – нет, семья желала, чтобы их озвучила Анна, чтобы объяснила, почему им важно это видеть. И давай покороче, Анна, девочкам уже скучно.

Первая возможность порисовать представилась после обеда, на Пьяцца-дель-Кампо, когда Николь наконец уступила дочерям, с утра выпрашивавшим мороженое. Связаться с Бенни и Кристофером по-прежнему не удавалось, что очень тревожило мать, но в предвкушении мороженого успокоилась даже она.

Они расселись на ступеньках фонтана. Джастин принес целый ворох разноцветных рожков и креманок, эффектно пристроив их на сгибе локтя.

– Анна, точно не хочешь? – Джастин подбородком указал себе за плечо, намекая, что готов сбегать за мороженым еще раз.

Закусив кончик карандаша, она прищурилась, разглядывая невозможно высокую башню Торре-дель-Манджа^[27].

– Я попозже сама куплю, – сказала она, потом прибавила: – Но все равно спасибо.

С благодарностью она немного запоздала: Джастин уже ушел раздавать угощение и ее не слышал.

– Не обляпай платье! – рявкнула Николь.

Анна замерла, решив, что слова адресованы ей, но секунду спустя сообразила, что на ней не платье, а майка с шортами, и что она не ест мороженое.

– Ты взял салфетки? – еще резче спросила Николь у Джастина. Он протянул ей стопку салфеток, она протиснулась мимо него, буркнув: – Пойду принесу еще.

В череде жарких недель эта выдалась особенно жаркой. Мороженое таяло быстро, девочки едва успевали его слизывать. Так же быстро плыл и грим на лбу Николь.

Анна посмотрела на племянниц, на башню, на альбом, и ей стало смешно. Девочки, одетые в лучшие платьица – белые, в цветочек, – были в миллисекундах от того, чтобы безнадежно испачкать свои наряды, но в последний миг к ним подлетела Николь с целым мешком салфеток. Она принялась лихорадочно обтирать размякшие рожки, успев обезвредить и лимонно-желтые потеки на запястье Мии, и малиновое пятно на мордашке Уэйверли.

– Держите мороженое подальше от себя, – велела детям Николь. Ее собственная порция в креманке, оставленной на ступеньках, превратилась в суп. – Подальше, Уэйверли, я же сказала, подальше! Как ты только додумался купить им рожки! – упрекнула она мужа.

Джастин невозмутимо поглощал свое мороженое.

– М-м-м, Ник, попробуй вот это, фисташковое. Вкуснятина!

– Зачем нужно было наряжать девочек в платья? – не удержалась Анна.

– Мы в Италии, в Италии все носят платья! Ты тоже, кстати! – Николь взмахнула рукой в сторону Анны и растерянно заморгала. – Черт, я была уверена, что на тебе платье.

Анна осторожно почесала щиколотки – точки на месте укусов распухли и превратились в двухсантиметровые язвы, как оспины при ветрянке. И зудели так же сильно.

– Мамочка, почему та тетя машет мне рукой? – спросила Мия, когда Николь, вновь вооружившись охапкой скомканных салфеток, устроила второй раунд обтирания.

Анна оглянулась и увидела компанию пожилых итальянок, сидевших на складных стульях. Женщины и в самом деле махали Уэйверли и Мии – ах, голубушки, – широко улыбались и шевелили пальцами. На всех платья в цветочек длиной чуть ниже колена, волосы повязаны косынками, в руках бумажные веера. Как с картинки сошли.

– Buongiorno, – поздоровалась Уэйверли, к их вящему восторгу.

Старухи в самом деле ей зааплодировали.

– Не разговаривай с ними, – зашипела Николь, затем повернулась к Анне: – Чего они на нас пялятся?

– Итальянские бабушки любят детей, – ответила та. – Просто обожают. Сперва откармливают, а потом запекают в пироге. Это флорентийский деликатес.

– Прекрати, Анна, ты напугаешь девочек! – Мать так сильно шлепнула ее по руке, что карандаш выскользнул из пальцев и испачкал набросок.

Анне понравилась эта случайная линия. Она создавала интересный эффект затенения, который можно было удачно обыграть.

Девочки хихикали, однако Николь согнала их со ступенек, шепча:

– Не машите этим женщинам.

– Да ладно тебе, нужно быть вежливыми, – сказала Анна. – В Риме веди себя как римлянин, и все такое.

– Анна, мы не в Риме, а в Сиене, – пошутил Джастин, вставая, чтобы отнести мусор в ближайший бак. – Уже набралась?

– Даже не начинала, – пробормотала она и поймала улыбку Джастина.

«Осторожно, – сказала она себе, – иначе Николь обвинит тебя в попытке увести у нее мужа».

Анна посидела еще немного, заканчивая рисунок, после чего вынесла ему приговор и отправила в урну. Покидая площадь, она улыбнулась пожилым дамам, и, когда одна из них дружески подмигнула ей в ответ, Анна ощутила удовлетворение и даже некую гордость. Да, вот так ведут себя правильные туристы. А потом кто-то положил ладонь ей на предплечье, и она обернулась, не успев стереть с лица тревогу.

Одна из итальянок, не та, что подмигивала, что-то совала ей в руку. Анна непроизвольно прижала локтем сумку, как если бы шайка грабителей покушалась на ее кошелек. Она не могла отвести глаз от взгляда женщины, невероятно настойчивого и пронизывающего, и поняла, что ей в ладонь вложили какой-то предмет, только когда это уже произошло.

– Ты это бери, – на ломаном английском сказала женщина. – Да.

Украшение. Кулон без цепочки, красный... перец? С виду что-то знакомое. Анна покачала головой, попыталась вернуть безделушку.

– Да. – Старая женщина кивнула и, намереваясь усесться на место, жестом велела Анне уходить.

Анна ощутила желание забрать вещицу. Отчего-то это казалось важным, но потом она вспомнила, как вчера за ужином Николь перечисляла, «чего следует опасаться в Италии». Где-то в соцсетях сестра прочитала, что принимать «подарки», предложенные незнакомцами, ни в коем случае нельзя, так как потом с вас могут потребовать деньги или обвинить в краже. Анна положила кулон на землю к ногам старухи.

– Grazie, ma no^[28].

Не глядя на нее, женщина зло зашипела, подняла с земли кулон и вернулась к разговору с товарками. Анна отошла на несколько шагов и оглянулась: старухи смотрели ей вслед, неодобрительно качали головами и что-то бормотали.

Членов своей семьи, в том числе заметно повеселевших Бенни и Кристофера, Анна нашла у башни Торре-дель-Манджа. Задрав головы, все рассматривали башню и переговаривались между собой. Отец, погруженный в задумчивость, стоял, засунув руки в карманы. Когда Анна подошла ближе, он сказал:

– Я взял нам два билета на башню. Давай поднимемся на смотровую площадку.

Анна огляделась по сторонам: он действительно обращается к ней?

– Давай.

Впрочем, удивляться не стоило. Из троих отпрысков семейства Пэйс она тоже выбрала бы в спутники себя, если бы решила подняться на высокую часовую башню, однако психологически это все равно нелегко. Общение один на один с отцом. Ее ждет разговор? Порция нравоучений? Задушевное... что?

Они предъявили билеты, и Анна собралась с духом. Сперва они поднимались по винтовой деревянной лестнице, затем внутри стало просторнее, а деревянные ступеньки сменились железными, и это наверняка придало бы Анне уверенности, не будь они решетчатыми и оттого просвечивающими насквозь. Посмотрев под ноги, Анна увидела пустоту и где-то далеко внизу – землю. Если она оступится, если в приступе головокружения качнется влево и не удержит равновесия, туда и полетит. Шея набекрень, песенка спета, чудесный отпуск.

Отец шагал впереди, молча, упорно и размеренно, словно робот. Анна не отрывала взгляда от его широких плеч и, подлаживаясь под его темп, двигалась вверх, круг за кругом, пока наконец они не оказались на крыше и весь город не раскинулся перед ними как на ладони.

У нее закружилась голова – по-другому, по-новому. Парапет хоть и был высоким, но не создавал ощущения безопасности. Даже здесь, на площадке, достаточно споткнуться – и привет. Даже конструкция башни казалась какой-то ненадежной, точно ее могло пошатнуть порывом ветра.

Анна стояла рядом с отцом и напряженно ждала неминуемого разговора. Что это будет – совет по работе, сожаления по поводу ее разрыва с партнером? «Выше голову, детка». Или: «Тебе лучше вернуться домой, в Огайо». Или: «В нашей семье ты всегда была чужой. Уходи».

Отец смотрел на Сиену. Анна представила: начинается землетрясение, по городским стенам бегут трещины, башня слегка оседает, а затем медленно падает, увлекая Анну за собой, и Анна летит вниз, на брусчатку, алой жар-птицей.

Отец повернулся к Анне:

– Ну что, спускаемся?

Она подняла глаза:

– Да.

Так вот почему он позвал с собой только ее. Предположил, и не ошибся, что из всех троих детей лишь Анна не будет донимать его болтовней.

Корничелло, вспомнила Анна, осторожно двигаясь по головокружительному спиральному спуску. Вот как называется амулет, который совала ей в руку старая итальянка. Защита от дурного глаза.

На залитой солнцем площади Анна взглянула туда, где сидели старухи, но их уже не было – ушли, забрав свои складные стулья.

– Фотографировали? – спросила мать.

– Нет, – сказал отец.

– Я без телефона, – сказала Анна.

Мать закатила глаза:

– Два сапога пара.

Анна покосилась на отца. После этих слов, теплых и снисходительно-нежных, им полагалось как минимум обменяться заговорщицким взглядом – если честно, Анна ждала, что отец задорно ей подмигнет или, например, похлопает по плечу, – однако он прошел мимо нее своей обычной походкой сонного медведя, и момент был утрачен. Они очень похожи, Анна и ее отец, но зачастую это им только мешает. Они – как одноименные полюса магнитов, которые вечно отталкиваются.

Уэйверли задержалась позади остальных, дождалась Анну и зашагала с ней в ногу.

– Можно мне приехать к тебе в Нью-Йорк?

– Твоя мама ненавидит Нью-Йорк, – ответила Анна. – Но если мы вместе попробуем ее уговорить...

– Я имела в виду, что хочу приехать к тебе одна, – осторожно, пробуя почву, уточнила Уэйверли.

– А-а, ясно. – Анна улыбнулась. – А как насчет Мии?

Уэйверли ненадолго задумалась.

– Ну, возьму ее с собой в следующий раз. Когда она подрастет.

Анна кивнула.

– Думаю, это можно устроить.

Уэйверли на ходу подпрыгнула, победно выбросив в воздух кулак. Анна от души расхохоталась. При этих звуках Николь, шедшая в пяти метрах впереди, вздрогнула, обернулась и недобро, исподлобья посмотрела на сестру.

Il malocchio, внезапно осознала Анна. Зависть. Дурной глаз. Жаль, ей не подарили корничелло сразу после рождения.

Как на корабле

В обратный путь караван из трех авто двинулся сразу после трех часов дня, хотя Анна с удовольствием задержалась бы в Сиене подольше, заглянула бы в Палаццо Пубблико. Она подумывала изучить расписание автобусов, но мобильного у нее с собой не было, а остальные уже решили ехать домой, так что – вот. Они же на семейном отдыхе.

Поскольку утром Анна выходила с виллы последней и ключ от входной двери лежал у нее в сумке, по возвращении она же первой вошла в дом. Николь позади нее что-то крикнула девочкам, но они проигнорировали мать и помчались по дорожке к полю искать «соседей». Бенни читал какое-то сообщение, которое Кристофер показывал ему на своем телефоне. Мать увлеченно рассуждала о том, как лучше нарядиться для вечернего выхода в ресторан. Отец, как мальчишка, пинал дворовую плитку. Анна застыла в дверях; сердце заколотилось нарастающей барабанной дробью.

Она сглотнула.

Закрыла входную дверь и снова заперла ее на ключ, чтобы никто не вошел в дом прежде нее.

Тут нужен отец. Анна оглянулась на Бенни – может, и его помощь пригодится? Нет, Бенни не вариант, за ним сразу увяжется Кристофер. Анна взяла отца за локоть:

– Пап, у нас проблема. Идем.

Он повернулся к матери и Николь. Анна крепче сжала отцовский локоть, покачала головой и шепнула:

– Пока только мы. Возможно, придется вызывать полицию.

Мать бросила на них раздраженный взгляд. Отец вскинул ладонь:

– Милая, постой здесь минутку.

Все состроили недовольные гримасы, но, прежде чем кто-нибудь успел возразить вслух, отец последовал за Анной к входу на виллу.

Они переступили порог. Анна заперла дверь изнутри. Отец глухо крякнул. Анна знала этот звук, более выразительный, чем: «Я тебя не слушаю». Это кряканье означало: «Ни хрена себе! Не знаю, что и сказать».

В гостиной все было вверх дном. Тот, кто навел беспорядок, сделал это очень методично, отчего зрелище вызывало еще большую тревогу. Опрокинутые стулья аккуратно разложены вокруг стола, как тела погибших мгновенной смертью. Все шкафчики распахнуты, ящики выдвинуты, холодильник тоже открыт настежь. Все содержимое на месте.

– Эй, кто здесь? – крикнул отец.

Анна позади него замерла, прислушиваясь.

Ни звука в ответ.

В нервной тишине они обошли дом, по очереди осматривая комнаты. Постели разворошены, но белье скорее просто сдернуто – одеяла и простыни скатаны в белые, как тесто, валики в изножье каждого матраса. Дверцы шкафов открыты под одним и тем же углом, ящики в комодах выдвинуты ровно наполовину.

– Служба уборки? – тихо произнес отец.

Анна пожала плечами:

– Вряд ли. Возле дома нет чужих машин, да и принадлежностей для уборки не видно.

И пахнет вокруг совсем не чистотой. По правде говоря, воняет просто отвратительно. Ну и пристройка. В пристройке все книги сняты с полок и лежат на полу стопками кирпичиков.

Анна встала на верхней ступеньке и расфокусировала взгляд – на случай, если в мозаичном узоре книг крылось зашифрованное послание. От напряжения в висках застучало.

– Ограбление? – высказала догадку она.

Отец до выхода на пенсию работал менеджером в автосалоне и к полиции отношения не имел, зато на протяжении тридцати лет возглавлял местный добровольческий патруль, а значит, опыта имел больше, чем дочь. Он стащил с головы бейсболку и поскреб макушку.

– Возможно, хотя я так не думаю. Нет следов взлома. На всякий случай проверь личные вещи. Выглядит почти как... – Отец умолк, не договорив, и, качая головой, направился в свою спальню.

– Почти как что?

– Почти как на корабле. – Он изобразил руками волну. – Когда судно сталкивается с волной и все двери распахиваются.

Землетрясение? – предположила Анна. Да ну, бессмыслица. Логического объяснения не находилось.

– Гаджеты на месте. – Она взяла с дивана айпад племянниц, потом кинула его обратно.

– Мамины украшения тоже целы, – послышалось из родительской спальни. – Странно, что грабители их не забрали.

Отец встал в дверном проеме, и несколько секунд они с Анной непонимающе смотрели друг на друга.

– Пап, прошлой ночью я кое-кого видела за окнами, – сказала Анна.

Он заморгал.

– Возле дома?

– Не совсем, – признала она. – На подъездной дороге. Я заметила их фонарики, а когда направилась к ним, они убежали.

– Когда ты сделала... что? – Отец побагровел. – Анна, детка, пора бы уже научиться думать, прежде чем...

– Все обошлось. – Анна перебила его, прежде чем он начал читать ей нотации. – Я видела их и раньше, поэтому решила выяснить, в чем дело. Они чем-то посыпали землю.

Чем-то, похожим на... соль? Понимаю, звучит бредово.

– Гм. – Отец набрал полную грудь воздуха, медленно раздувая ноздри. – Может, это садовники. Обрабатывали землю пестицидами. Лужайке точно не помешал бы уход.

– В темноте?

Что-то с грохотом врезалось в стеклянную дверь. Отец отпрыгнул назад, Анна налетела на журнальный столик, схватилась за коленку и увидела разъяренную Николь: сестра стояла на заднем дворе и дергала плечами, как ненормальная.

– Ладно, – пробормотала Анна, открывая дверь, – хочешь войти – пожалуйста.

– Какого хрена, Анна? – злобно зашипела Николь.

– Только давай без истерики, – шепнула ей Анна.

Джастин маячил перед виллой, дожидаясь возвращения девочек, а Николь – конечно же, в самой настоящей истерике, – ревя, точно сирена воздушной тревоги, умоляла, чтобы отец вызвал полицию:

– Как их тут называют? Полисия? Это черт знает что такое!

– Солнышко, проверь, не пропало ли чего, – спокойно произнес отец. – Согласен, ситуация очень неприятная, но вроде бы из дома ничего не вынесли. Пожалуй, не стоит поднимать шум.

– Я не поднимаю шум, я реагирую на бардак! – прорычала Николь, как будто оправдываясь. Есть на что реагировать, мысленно согласилась Анна. – Что здесь вообще творится?

– Я лишь имел в виду, что не нужно портить отдых. Мы приложили немало усилий, чтобы его организовать. И вбухали кучу денег.

Отец хмуро оглядел книги, ковром устилавшие пол. Выхватив из одной стопки книгу в мягкой обложке, он потопал вверх по ступенькам, очевидно, приняв решение. Игнорировать все странное и необъяснимое. Делать вид, что ничего такого не происходило. Сохранять только приятные воспоминания.

Так ли уж он неправ? Важно ли, что у дома есть своя чудинка? Зато он стоит посреди Тосканы, вокруг – неописуемой красоты пейзажи, и до конца отпуска остались считаные дни. Разумеется, вся семья храбро перетерпит мелкие неприятности. Правда, Николь сейчас отнюдь не выглядела храброй.

– Хочешь отменить поход на ужин для пар? – Анна изобразила притворный испуг. Чутье подсказывало, что маневр поможет оттащить сестру от края.

– Нет! – Лицо Николь исказил еще больший ужас. – Ни в коем случае! В этом ресторане до конца недели ни одного свободного столика, и отзывы великолепные. Журнал «Отдых и путешествия» отдал ему первое место в рейтинге, и мы не... – Она посмотрела в окно на дочерей. – Папа прав. Давайте разложим все по местам, а разбирательство оставим до завтра. Здесь вы с девочками в безопасности. Ты же со мной согласна?

Анна поняла, что ответа на этот вопрос сестра не ждет.

Она обошла виллу, закрыла все ставни, подняла опрокинутые стулья, потом вместе с братом принялась возвращать книги на полки. Бенни, судя по всему, застал лишь заключительную часть уборки.

– Что тут, черт побери, произошло? – вполголоса обратился он к Анне.

– Понятия не имею.

– Ты же последняя утром выходила.

Анна фыркнула и подняла с пола последнюю стопку книг.

– Это и есть твоя теория? Значит, это я быстренько устроила кавардак перед отъездом в Сиену? И зачем? Чтобы всех напугать, или...

– Отец сказал, на виллу никто не вламывался. Второй ключ есть только у смотрителя. А в доме, кроме нас, никого.

Брат и сестра встретились глазами.

– Уверен? – Анна изогнула бровь.

Бенни легонько шлепнул ее по руке.

– Завали. Это был сон, понятно? Та... темная фигура. Ну или что-то еще. Просто сон, ты сама сказала.

– Я сказала: «Скорее всего, это был сон». – Анна пристально посмотрела на брата. – А не «просто сон».

– Пытаешься меня напугать? – Он нервно хохотнул. Покрутил руками перед Анной, изображая, будто кого-то душит.

– Да ничего я не делаю, Бен, клянусь. Стала бы я заморачиваться со всем этим! Когда я на отдыхе, я на отдыхе.

Наконец они перестали сверлить друг друга глазами и оглядели комнату. Чисто, аккуратно, неестественно. Так же, как с утра. Из своей спальни выглянула повеселевшая Николь:

– Короче, я в душ, через сорок пять минут выезжаем в ресторан, передайте остальным, спасибо!

Она захлопнула дверь прежде, чем Бенни успел открыть рот, развеяв их страхи лучше всякой полыни.

Домашний девичник

Выстроившись на крыльце, словно мини-семейство фон Трапп^[29], Анна и девочки помахали трем отъезжающим парам. Затем Анна повернулась к племянницам:

– Схожу закину вещи в стирку, и начнем нашу отвязную вечеринку великолепных одиночек.

– Стиральная машинка в отдельном домике? – отчего-то пришла в восторг Мия. – Можно нам с тобой?

Анна рассмеялась.

– Конечно, можно. Прачечный отряд, за мной! Обуйтесь, чтобы гравий не исколол ваши пяточки.

Грязных вещей набралось немного – платье, пара футболок, трусики и бюстгальтеры. Пока Анна собирала вещи, девочки, надев шлепанцы, с нетерпением ждали ее снаружи, словно поход в постирочную был главным событием всей поездки, а потом все трое весело промаршировали за угол, во флигель, приспособленный для хозяйственных нужд.

Мия сразу обнаружила надувного крокодила – в свое время Анне такие тоже нравились.

– О, игрушки для бассейна?

– Надую для вас крокодильчика, – пообещала Анна, загружая вещи в барабан стиральной машинки.

Уэйверли игрушки не интересовали. Она вглядывалась в заросли за территорией виллы.

– Высматриваешь друзей? – улыбнулась Анна.

– Ragazzi, – проговорила Уэйверли себе под нос.

– Ты быстро схватываешь новые слова, – заметила Анна. Она добавила гель для стирки и включила машинку.

– Мы говорили им, что мы из Америки, но они нас не поняли, – пожаловалась Мия.

Анна выпрямилась.

– Вы с ними разговаривали?

Девочки посмотрели на нее с недоумением. До этой минуты Анна полагала, что племянницы не лгут, а просто фантазируют – выдумали себе воображаемых итальянских друзей, – но теперь засомневалась: а вдруг? Нет ничего невероятного в том, что местные детишки прибегают к вилле, заинтересовавшись появлением иностранцев. Может, это они и размахивали фонариками и посыпали землю солью.

– Расскажите мне о них, – попросила Анна, облокотившись на жужжащую машинку. – Как они выглядят? Ваши ровесники или...

– Их трое. – Уэйверли обошла флигель, рассеянно изучая полки. – Два мальчика и девочка. Разного возраста. Девочка, наверное, классе в шестом.

– Они странно одеты, – вставила Мия.

– Мия, невежливо так говорить! – одернула сестру Уэйверли. Мия смущенно потупилась. – Мне кажется, им одиноко.

– В самом деле? – Анна оглянулась.

Уэйверли пожала плечами:

– Им просто ужасно скучно. Как будто они очень редко встречают новых знакомых.

«Уверена, что они живые?» – Анна не произнесла этого вслух.

– Хотите, надую крокодила? – Она прошла вглубь помещения и встала на цыпочки, чтобы достать игрушку с верхней полки.

– Ух ты! – восхитилась Уэйверли у нее за спиной.

Анна в панике обернулась и увидела, как Уэйверли тянется за ключом от башни.

– Не трогай! – рявкнула она.

Рука племянницы застыла в сантиметре от ключа.

– Почему? – Уэйверли вытаращила глаза.

Анна выдохнула. Моргнула. Красивый ключ – старинный, необычный, с птицей. Понятное дело, Уэйверли захотелось его потрогать.

– Не знаю, – сказала Анна.

Уэйверли расплылась в улыбке, осторожно вытянула указательный пальчик и – буп! – дотронулась до ключа.

Анна со смехом покачала головой:

– Я бы сделала то же самое. Идемте.

Сбросив крокодила с верхней полки при помощи ручки от метлы, она повела девочек из флигеля, на ходу надувая резиновую игрушку.

– Мамочка говорит, я похожа на тебя, – сообщила Анне шедшая позади Уэйверли. – Но она так говорит, только когда на меня злится.

– Мамочка ни разу не говорила, что я похожа на тетю Анну, – надула губки Мия.

– Думаю, вы очень на меня похожи, – весело сказала Анна в паузах между вдохами-выдохами и подмигнула Мии: – Обе.

Мия просияла. Анна плотно заткнула резиновый клапан и вручила полутораметрового надувного крокодила девочке.

– Что будем есть на ужин? – На обратном пути Анна решила сменить тему. – Уверена, от пиццы вас уже тошнит. Фу, пицца, такая невкусная, такая полезная.

Племянницы возмущенно запищали. Анна всплеснула руками:

– Ладно, уговорили! Пускай будет пицца.

Как выяснилось, они оставили входную дверь нараспашку. Анна вроде бы ее закрывала, разве нет?

Мия вприпрыжку поскакала к дому и вдруг остановилась, как лошадь, завидевшая на дороге змею. Анна с тревогой посмотрела на малышку:

– Все в порядке?

Мия замотала головой. Губы у нее побелели.

– Я тоже не хочу заходить, – прошептала Уэйверли. – Там прячется что-то плохое.

Да. В доме таилось что-то скверное. Оно как будто дышало. Ждало.

Анна на секунду задумалась, глядя на племянниц, потом объявила:

– Давайте лучше поплаваем.

Они обогнули дом, стащили с веревок полотенца и купальники, хихикая, переоделись прямо у бассейна и принялись плескаться. Девочки весело барахтались, плавали, оседлав крокодила, и совершенно позабыли все свои страхи.

Наконец они проголодались. Анна понимала: нужно как-то заманить детей обратно в дом, нельзя оставлять их у воды без присмотра.

– Возвращаемся! – бодро объявила она. – Время ужинать.

Троица прошла через задний двор. Несмотря на жаркую погоду, у Уэйверли, завернутой в полотенце, громко стучали зубы.

– Это дом с привидениями? – спросила она.

Анна посмотрела в широко распахнутые, полные ожидания глазенки племянниц.

– Да. Скорее всего.

Девочки переглянулись. Не удивленно, а будто в подтверждение собственной догадки.

– Но знаете что? – Анна сурово сдвинула брови. – Я гораздо круче привидений. Они при мне и носа высунуть не смеют!

Она открыла стеклянную дверь в пристройку. Отступив назад, девочки следили, как тетя Анна по-хозяйски вошла внутрь.

– Э-эй, привидения! – крикнула она. Уэйверли за ее спиной восхищенно ахнула. – Хватит уже пытаться нас напугать! Вы просто кучка... – Анна повернулась к Мии. – Как их пообиднее обозвать? Ну, скорей!

– Говняшек? – предложила Мия и в ужасе зажала рот ладонями.

– В самый раз! – одобрила Анна и крикнула вглубь виллы: – Вы просто кучка говняшек! Невидимых говняных говняшек! Отправляйтесь спать в свои темные углы и больше нас не доставайте, противные какахи!

Девочек ее тирада привела в неописуемый восторг. Взявшись за руки и продолжая хихикать, они вошли в дом. Анна заперла дверь изнутри. Что ж, пока все нормально.

По правде говоря, она уже знала это, когда переступила порог. Почувствуй она тот же тяжкий, болезненный ужас, то же незримое присутствие чего-то недоброго, что и несколькими часами раньше, у нее не нашлось бы храбрости разыграть свою маленькую комедию. Но детям об этом знать не обязательно.

Пока Анна готовила пиццу, Уэйверли и Мия смотрели ролики на Ютьюбе – да, черт побери! – а потом они все вместе поужинали. Сразу после еды девочки надели пижамы и улеглись под одеяла, если и не в положенное время, то где-то около того.

Когда Анна погасила свет, Уэйверли приподнялась на локтях.

– Тетя Анна, что в тебе такого плохого? – спросила она. – Не понимаю.

Анна помедлила, сдерживая улыбку, затем села в изножье кровати.

– Имеешь в виду, почему все говорят, что я какая-то не такая?

Уэйверли смущенно кивнула.

– Видишь ли... – Анна улыбнулась. – Лично я понятия не имею, но если ты это выяснишь, то, будь добра, объясни и мне, хорошо?

– Мамочка говорила, ты убиваешь зверюшек! – пискнула Мия.

Анна растерянно заморгала.

– В смысле, для развлечения?

– Нет. – Уэйверли сердито покосилась на сестру: – Фу, Мия. – Она легла, не отрывая взгляда от Анны. – Она сказала... в детстве... ты убила морскую свинку.

– Она рассказала вам про Гуса. – На лице Анны появилась изумленная усмешка. – Надо же.

– Не нам, а папочке. Мы уже должны были спать, но случайно услышали, и тогда мамочка притворилась, что говорила про что-то другое.

– Взрослые порой так делают, – коротко кивнула Анна. Этот разговор следовало поскорее свернуть. – Послушайте, на самом деле плохих людей нет. Просто мы все стараемся быть самими собой. Каждый из нас не похож на других, и это, – Анна повернулась к Мии, – прекрасно, поэтому будьте собой и не смотрите на остальных. А теперь заканчиваем болтать и спим.

Анна с шутливой строгостью наставила на племянниц палец, и те довольно захихикали.

– Спокойной ночи, девчонки!

Анна закрыла дверь, и ей пришло в голову, что это один из тех идиллических моментов, после которых ей, наверное, полагалось бы пожалеть о неверном жизненном выборе. Джош определенно бы сделал такой вывод. Анна, ты хорошая тетушка, искренне привязанная и преданная этим крошкам, которые тебя любят, прислушиваются к твоим словам и в какой-то мере являются твоей частичкой. Так почему бы не стать матерью?

Впрочем, эмоции, нахлынувшие на Анну, быстро улетучились. Да, ей нравится роль тетки, а еще нравится, что, как только мама и папа этих очаровательных девчушек вернутся со своего неприлично затянувшегося ужина, вся родительская ответственность вновь переляжет с плеч Анны на их плечи. Сколько там перемен блюд упоминала Николь?

Ну, и та история с Гусом, школьным питомцем. Анна впервые ощутила эту самую ответственность за чужую жизнь и смерть, успела почувствовать и силу, и давление, и все это за головокружительно короткие восемнадцать часов. Начало и конец, в очень коротком цикле.

«Сомневаюсь, что Анна и домашние питомцы – удачное сочетание».

Анна фыркнула себе под нос.

Она дважды проверила замки на стеклянной двери, ведущей на задний двор, и на дубовой входной, налила бокал красного монтепульчано и отнесла его к себе в комнату. Ей начала нравиться эта узкая кровать, тесные стены. Монашеская келья – то что надо. Вот если бы еще капельку свежего воздуха...

Итальянцы ненавидят кондиционеры, считают, от них можно заболеть. Вредный воздух. Colpo d'aria.^[30] Причем слово «вредный» не обязательно подразумевало болезнь, полагала Анна. Просто что-то нехорошее. Несоответствующее.

Она со смутным сожалением вспомнила об амулете-корничелло. Та старуха явно была убеждена, что Анне он понадобится. Поступила по-доброму, так ведь? А Анна струсила, смалодушничала. Типичная turista.

Она сидела у раскрытого окна, слушая пение цикад, струнный оркестр тосканской глубинки, как вдруг все звуки смолкли, точно кто-то нажал кнопку на дистанционном пульте. В ту же секунду Анна почувствовала это.

На виллу надвигалась свинцовая тяжесть. Пространство вокруг Анны съеживалось, смыкалось, к ней подкрадывалось нечто опасное, наделенное сознанием. Воздух словно бы полнился какой-то массой, скорее биологического, чем химического происхождения.

Анна не могла пошевелиться. Боялась даже дышать – а что, собственно, она сейчас вдохнет? Она просто взяла себя в руки и потому оказалась более или менее готова к послышавшемуся затем дробному звуку шагов. Кто-то взбежал по ступенькам и теперь спешил по коридору к ней. Только бы ноги этого кого-то были ногами реального, живого человека.

Дверь распахнулась, в комнату влетела рыдающая Уэйверли. Анна отступила от окна. Уэйверли обхватила ее за талию и, подвывая, уткнулась лицом ей в живот.

– Что стряслось? – Какое-то время Анна просто гладила девочку по волосам, стараясь унять собственное сердцебиение. – Ох, боже мой.

Давящая атмосфера никак не рассеивалась. Дышалось тяжело.

– Ш-ш-ш. Расскажи мне, что случилось. Приснился плохой сон?

– Я не спала! – обиженно вскинулась Уэйверли. – Я ее видела! Я видела страшилу.

Ладони Анны, обнимавшие головку племянницы, онемели.

– Я видела З-зеленозубую Д-дженни, только она была не зеленая, а вся желтая, и она на меня навалилась. Не давала мне встать с... с кровати. – Речь Уэйверли перешла в судорожную икоту.

– Ясно. Похоже на ночной кошмар, милая. – Анна отчетливо сознавала, что лжет, хотя то, о чем она говорила, было вполне вероятным. – У твоего дяди Бенни в детстве случались такие же кошмары. Наверное, это я тебя напугала, показала тебе страшную Дженни, когда мы играли в бассейне.

– Но я ее видела! Все, кроме лица, у нее не... – Уэйверли запнулась, хватая ртом воздух.

Анна присела на корточки, чтобы ее глаза были вровень с глазами ребенка.

– Так, так, детка, дыши глубже. Все хорошо, я рядом, ты же помнишь, какая я крутая? Ты под моей защитой. Теперь постарайся успокоить тело. Вы в школе делаете медитации?

Уэйверли кивнула.

– Вот ее сейчас и сделай. Как в школе. – Анна оглянулась на дверной проем. – А где Мия? Она не просыпалась?

Уэйверли мотнула головой.

– Ее не было в комнате.

Анна выпрямилась, напрягла слух. Ничего. Только сердце стучит в груди.

– Где она?

– Я не...

Анна прошла мимо Уэйверли к двери, пересекла гулкую гостиную, спустилась по лестнице и шепотом выдавила:

– Мия? Ты в туалете?

Открыла дверь. Темно. Пусто.

– Мия? – повторила она громче. Пускай даже она разбудит малышку, главное – ее найти.

Анна на цыпочках прокралась в комнату девочек. На обеих кроватях никого не было, но Анна все равно откинула одеяло на постели Мии, словно та могла спрятаться, свернувшись клубочком в уголке.

Босые ступни Анны наступили на что-то мягкое и, кажется, живое. Глухо охнув, она отскочила назад. Чертова игрушка. Блоссом. Анна подняла игрушечного опоссума с пола и швырнула на кровать, мысленно проклиная Николь: какого черта сестрица до сих пор не вернулась?

Уэйверли – слезы высохли, глаза на пол-лица – обошла дом вместе с Анной, проверяя все возможные и невозможные места. Они искали Мию в пустых комнатах и шкафах, заглядывали под столы.

А потом Анна вспомнила про задний двор. И бассейн.

И трупы, плавающие лицом вниз.

Она оперлась рукой о шершавую стену и постаралась подавить панику.

– Мия случайно не ходит во сне? – спросила она Уэйверли. Почти просипела – так сильно сдавило горло.

Уэйверли кивнула:

– Ходит, и часто.

Перед глазами у Анны все поплыло.

– Ладно, – сказала (или подумала, что сказала) она и нетвердой походкой направилась к стеклянной двери, той, что вела на задний двор, к бассейну – темной смертельной ловушке для маленькой девочки без надувных нарукавников, – и во внешний мир, полный угроз: мужчин с фонариками, похитительниц котов...

Стоп, защелка. Дверь заперта. Она, Анна, ее и заперла. С этой стороны Мия выйти не могла.

В груди разлилась волна облегчения. Чертыхаясь себе под нос, Анна неожиданно услышала какие-то звуки из гостиной. Стук. Уэйверли уже взлетела по ступенькам.

– Анна! – пискнула она, тыча пальцем в гобелен.

Стук перешел в царапанье. Громкое, отчаянное.

Анна рванула гобелен, оттолкнув вытканных нимф в сторону.

– Мия!

Из-за старинной толстой двери донеслось приглушенное хныканье:

– Не знаю, как я сюда попала. Я не могу выбраться! Помогите!

– Не плачь, солнышко! Сейчас мы тебя вытащим!

Анна налегла на ручку, потянула дверь на себя. Заперто.

Невероятно. Может, вчера вечером они как-то криво ее закрыли? В любом случае там не было крючка, который мог бы упасть и запереть дверь изнутри. Глупость какая-то. Анна тянула и тянула, пока не распухли ладони.

– Жди здесь, – велела она Уэйверли, которая от страха так ослабела, что едва сумела кивнуть.

Анна отперла входную дверь и босиком побежала по гравию. Острые камушки впивались в кожу, но вот она добралась до флигеля и принялась шарить в темноте в поисках этого дурацкого железного ключа.

Она крепко сжала металлический стержень, чувствуя, как по руке поднялась волна омерзения, и ринулась обратно, охая от боли в пораненных ступнях.

Мия колотила в дверь еще неистовее, глухая ко всем уговорам сестры, пытавшейся ее успокоить. Когда она не стучала, то скребла древесину маленькими ноготками. Именно этот звук два дня назад Анна приняла за царапанье застрявшей кошки.

Она вставила ключ в замочную скважину, повернула его, яростно стиснув фигурку птицы, и рванула дверь на себя. Мия пробкой вылетела наружу и схватилась за ногу Анны, как за фонарный столб во время наводнения. Анна вновь заперла дверь, аккуратно отцепила от себя Мию, сказала:

– Посиди на диване. Я сейчас.

Сама не зная почему, она метнулась во флигель, чтобы вернуть ключ на место, как будто это действие могло все исправить. Привести в норму.

Тяжело дыша, она двинулась к дому. На дороге, меж деревьев, замелькали тусклые огни. Не фонарики – автомобильные фары.

Мия успокоилась на удивление быстро и уже препиралась с сестрой.

– Не знаю, как. Проснулась – а я уже там. Мне страшно, Уэйверли. Не дразни меня, когда мне страшно.

Уэйверли жестом подозвала Анну и, усадив рядом с собой, зашептала ей на ухо:

– Не рассказывай Мие про желтую тетю.

Анна кивнула и ответила тоже шепотом:

– Верная мысль.

– О чем вы там шепчетесь? – жалобно воскликнула Мия.

– Я прошу Анну ничего не говорить маме, – повысив голос, соврала Уэйверли, затем с серьезным видом повернулась к Анне: – Правда, не говори. Она рассердится.

Снаружи донеслось урчание моторов и хруст шин по гравию.

– Мы должны все рассказать вашей маме, – произнесла Анна, глядя на племянниц.

Мия взяла Уэйверли за руку. Сестринская солидарность.

– Пожалуйста, не надо, – взмолилась Уэйверли. – Она обвинит меня, ты же знаешь. У нее всегда я во всем виновата! Просто решит, что я обманываю, что это я заперла дверь, или...

Хлопнула автомобильная дверца, за ней вторая. Застучали приближающиеся шаги. Анна вспомнила, как Николь взбесилась из-за выдвинутых ящиков, как обвинила дочь в том, что та столкнула ее в бассейн. Входная дверь распахнулась, послышались оживленные разговоры, смех – народ вернулся домой после хорошо проведенного вечера.

Первым вошел Кристофер. Он мгновенно повернул голову в сторону Анны и девочек, почуяв напряжение, как акула чует запах крови, и его самодовольная физиономия расплылась в ухмылке, исполненной неприкрытого злорадства. Когда рванет? Не сегодня, мудак.

Следом за Бенни появилась Николь. Стоило ей увидеть в гостиной детей, как улыбка на ее лице превратилась в окаменевшую маску.

– До сих пор не спят! Какая прелесть. Анна, разве я не говорила, во сколько нужно их уложить?

– Мы просто заигрались, – с такой же искусственной улыбкой ответила Анна. – Ну, так сколько было блюд?

Николь застыла на месте, остальные столпились позади нее.

– Двенадцать.

Мия и Уэйверли с побелевшими губами посмотрели на Анну. В их глазах стояла мольба.

– Двенадцать! – Анна показала сестре поднятые большие пальцы и небрежно прошла мимо Кристофера. – Вот это вы молодцы. Ладно, я спать. Всем сладких снов.

* * *

Ей снова снился тот юноша у окна – пальцы распластаны, ладони опираются на оконную раму. На этот раз его плечи вздрагивали. Льняная рубаха на спине потемнела от пота, и когда он обернулся, то посмотрел Анне прямо в глаза. «È qui»^[31], – сказал он, и изо рта у него хлынула кровь.

Флорентийка

Анна села в кровати и сорвала с себя насквозь промокшую от пота футболку. Ощущение враждебного присутствия рассеялось, но в комнате стоял такой жуткий холод, что больше всего на свете ей хотелось спрятать влажное, потное тело под одеялом и, стуча зубами, снова погрузиться в забытье.

Она поступила иначе. Сквозь ставни пробивался первый, пока еще дымчато-тусклый утренний свет. Скоро Николь всех разбудит – не дай им бог опоздать на поезд до Флоренции отправлением в восемь ноль шесть. Анна выскользнула в коридор, торопясь первой успеть в душ.

Отличная ванная – современная, с хорошей сантехникой. В душе приятное дополнение: режим «тропический дождь». Анне действительно удалось расслабиться, смыть все плохое под струями горячей воды. Мыслями она вернулась к повседневности – вспомнила душ в своей нью-йоркской квартире: температура скачет, напор то увеличивается, то падает. Не заняться ли поисками нового жилья? Шампунь, который Анна привезла с собой, пах пинаколадой. Мыльная пена распушилась между пальцами, заскользила вниз по шее.

Анна зажмурилась, наслаждаясь чувством очищения: вода все унесет, все пройдет, ничто не постоянно. Внезапно воздух дрогнул. Анна открыла глаза. Свет не мигал, но стал заметно тусклее. В то же мгновение ей показалось, будто она находится в движущемся лифте. И рядом кто-то еще. Кто-то или что-то ехало в этом лифте вместе с ней.

Анна оперлась рукой о кафельную стену. В глазах дьявольски щипало от шампуня, а нужно было еще нанести на волосы бальзам, и она, мать вашу, это сделала, нанесла и выждала целую минуту, прежде чем ополоснуть, затем побрила подмышки и ноги, промыла ранки на ступнях – порезы от гравия, по которому бегала во флигель за ключом, и все это время она не отрывала взгляда от края душевой занавески. Стиснув зубы, ждала: сейчас что-то сюда ворвется. Схватит. Утащит.

Выключив воду, Анна помедлила еще немного, дожидаясь, пока стечет вода. Нагота делала ее уязвимой, словно бы кожа была не толще папиросной бумаги.

Из коридора донесся бодрый призыв Николь ко всем членам семьи поторопиться со сборами. Звонкий голос сестры вернул Анне ощущение нормальности. Воспользовавшись этим светлым промежутком, она выскочила из ванны и завернулась в полотенце.

Так-то лучше. Теперь она в броне.

От горячей воды комнату заволокло паром. Вытяжной вентилятор Анна включать не стала – ей не нравилось его агрессивное жужжание. Она наскоро вытерлась и нанесла на лицо увлажняющий лосьон, а когда подняла глаза на запотевшее зеркало, то увидела сзади нечто.

Анна выронила флакон. Схватилась за раковину.

Взгляда не отвела.

Размытая фигура. Так близко, что может цапнуть ее за шею.

Сантиметра на три выше Анны.

Волосы скорее желтые, чем белокурые, прямые, свисают длинными прядями.

Пятном в тумане – мутный контур платья, тоже желтого.

У Анны перехватило дыхание. Дрожащими пальцами сжимая гладкий бортик раковины, она не сводила глаз с отражения. Она остро сознавала, что тень за ее плечом не дышит, и храбрости это не прибавляло. Казалось, сущность чего-то ждет.

– Мой ход, что ли? – пробормотала Анна.

Одним резким движением она провела ладонью по зеркальной глади, стерев конденсат. В зеркале отражалась только она сама, похожая на привидение. Или на утопленницу.

Анна открыла дверь и шагнула назад в отпускную реальность. Полный дом живых людей, которые готовятся к выходу; девочки с визгом спасаются бегством, хотя все, что им грозит, – это необходимость намазаться солнцезащитным кремом.

Кристофер стоял в коридоре, держа в руках украшенную монограммой косметичку с туалетными принадлежностями, и буквально притопывал от нетерпения. Явный пример реального поведения реального человека в реальной жизни.

– Удачной помывки, – бросила Анна, проскользнув мимо него в своем банном полотенце.

Она оделась, натянула на саднящие ступни носки, сунула ноги в кроссовки. Налила себе кофе и обвела взглядом семью. Веселые, беззаботные, оживленно болтают. В кои-то веки мать не приставала к Анне с едой. Никто не заметил, как тряслись ее руки, обхватившие кружку с кофе.

Она могла бы им рассказать. Предупредить всю семью. Но в графике Николь нет пункта «Прослушивание историй о призраках». А если бы и был, Анна не решилась бы говорить об этом здесь, на вилле «Таккола». Нет, сегодня у них по плану Флоренция. Во Флоренции хорошо, безопасно. Сосредоточившись на этой мысли, Анна допила кофе, а тут уже и время подошло валить подальше с чертовой виллы.

Николь спешно дописывала инструкцию по посещению аквапарка: что должны делать бабушка с дедушкой, чтобы внучки не утонули, не обгорели на солнце и не свернули себе шеи. Отец зачитывал список, заглядывая ей через плечо, словно это был свод правил поведения в зоне боевых действий. После этого компания, не обремененная детьми, втиснулась в один из трех автомобилей и за десять минут до отхода поезда выгрузилась на вокзале.

Порывшись в сумке, Анна нашла проездной, купленный на прошлой неделе. Убедилась, что Бенни на нее не смотрит, смяла билет, выбросила в урну и купила в автомате новый. Джастин запутался в подсказках на итальянском, поэтому Анна помогла ему разобраться с покупкой билетов, пока Николь недовольно взирала на них с платформы.

Анна видела: сестру прямо-таки распирает от злости, и дело, кажется, вовсе не в том, чего, конечно же, не могло произойти на прошлое Рождество, и не в том, что вчера Анна вовремя не уложила детей спать. Головная боль тоже вряд ли была главной причиной, хотя учитывать этот фактор стоило. Наверное, девочки все же рассказали своей маме о ночном приключении с башней. Если так, то Николь наверняка в ярости, что Анна ничего не сказала ей сама. А может, у сестрицы крутит живот от месячных, и она бесится, что Анна не проявила сочувствия и не синхронизировала свой цикл с ее. Вариантов так много, что голова кругом. Лучше не задумываться об этом, стоя на краю платформы, решила Анна. Да и вообще, ну его.

Правда, тогда придется подумать о чем-то другом. Анна вспомнила прошлую ночь. Сегодняшнее утро. Царапанье, комната на верху башни, ванная, запотевшее зеркало, желтое нечто за спиной...

Подъехала электричка. Анна отпрыгнула назад, проморгалась, потом вместе с остальными вошла в вагон.

Всю дорогу на север Анна стояла, прислонившись к поручню, и вслушивалась в убаюкивающее смешение языков. Бенни то и дело дергал ее – сообщал, сколько впереди остановок, точно она сама не в состоянии была прочесть текст на электронном табло, либо, как сейчас, интересовался, что именно она хотела бы посмотреть во Флоренции.

– Да все подряд, – лениво проговорила Анна.

Николь оторвала взгляд от зеркальца в пудренице, фыркнула, затем вернулась к своему занятию и тщательно запудрила шишку на лбу.

Внимание Анны привлекла девушка в дальнем конце вагона, которая сидела, поставив на сиденье одну ногу. Лицо сердечком, короткие волосы, видавший виды здоровенный рюкзак – типичная путешественница по Европе, но отчего-то невероятно милая. Девчонка-сорванец, свободная душа. Анна не сразу поняла, что колющая боль у нее в груди – не столько влечение, сколько зависть. От этого открытия смутное беспокойство, терзавшее Анну, превратилось в самую настоящую тоску, которая разлилась по рукам и ногам и угнездилась в животе.

Она упустила этот шанс – возможность объехать мир в одиночку. Анна редко ощущала свой возраст – по факту она молода, – но от короткого взгляда на эту девушку и эту жизнь через толстое стекло окна, для нее уже закрывшегося, у нее вдруг возникло чувство, что она – древняя старуха и пора со всем этим завязывать. Если бы завтра Анна с утра переняла стиль одежды и образ жизни этой девушки, окружающие попросту приняли бы ее за бездомную бродяжку. Никто бы ее не понял.

Бенни проинформировал, что им выходить на следующей. Анна задумчиво посмотрела на брата с сестрой и их партнеров. Прикинула. И сошла с электрички вместе со всеми.

Первым пунктом назначения была галерея Уффици. Через piazzale^[32] змеилась очередь из туристов, но Николь гордо прошествовала к входу, размахивая распечаткой, которую извлекла из сумочки. Мать заказала им индивидуальную экскурсию, что определенно было и мудрым решением, и добрым жестом. Когда Анна приходила сюда в прошлую пятницу, ей пришлось простоять в очереди почти два часа.

Она взглянула на листок, который экскурсовод вернула Николь. Шесть билетов. Видимо, мать рассчитывала, что с ними поедет и Джош. Анна уже хотела предложить позвать шестым кого-нибудь из очереди – почему бы не ту девушку с большим рюкзаком? – но людской поток протолкнул их внутрь, и выбрать везунчика она не успела.

Сегодня она не взяла с собой альбом. Знала, что в отсутствие жизнерадостного хаоса, который создают племянницы, в центре нежелательного внимания будет именно она, а значит, должна вести себя как все. «Анна, не отставай. Может, хватит нас игнорировать? Это семейный отпуск». В пятницу она сделала – и выбросила – несколько эскизов, но только сейчас заметила новые ракурсы, увидела, как свет скользит вдоль фасадов и падает на колонны, как тени создают эффект движения, вдыхают жизнь в статуи...

– Анна, – шепнул Бенни. Он ждал за дверями и теперь протягивал ей наушники. – Просто побудь с нами, ладно? Родители заплатили за это кучу денег.

Экскурсовод, итальянка лет под сорок, на нелепо высоких каблуках и в полной боевой раскраске, напоминала риелторшу, вознамерившуюся уломать их на покупку всего здания.

Надев наушники, Анна слушала, как экскурсовод на английском с густым итальянским акцентом рассказывает о династии Медичи, об их покровительстве искусствам и возведении дворца Уффици. Гид явно полагала, что раз они американцы, то ровным счетом ничего не знают.

Галерея представляла собой настоящую машину времени, путешествие от Античности к позднему Ренессансу: слишком много знаковых работ, чтобы оценить их за одно посещение. Экскурсовод, видимо, придерживалась такого же мнения, поскольку после короткой остановки в зале Джотто галопом провела их по Первому коридору с его шахматным полом, прыгая от статуи к статуе, от двери к двери. Сколько всего интересного они пропускали...

Анна ходила, задрав голову, и разглядывала гротескные изображения дружелюбных бесенят на потолке: языческие традиции тайком находили обратный путь, прокрадывались повсюду. Демонов во Флоренции не счесть, нужно только приглядеться.

– Давайте пройдем сюда, – услышала Анна в наушниках и вздрогнула, сообразив, что экскурсовод окликает ее уже из зала Боттичелли.

Выходит, все остальное Раннее Возрождение они пропустили. А как же «Битва при Сан-Романо»?^[33] Как же фра Филиппо Липпи? Не найдя в себе сил на полноценный бунт, Анна ограничилась мысленным осуждением. Очень жестким.

Когда она присоединилась к своей группе и встала перед «Рождением Венеры», Джастин, склонив голову набок, шепнул: «Спалилась!» – чем вызвал у нее невольный смех.

Картина была безусловным шедевром, сокровищем, назвать которое просто «классической работой» не поворачивался язык, однако Анна изучила полотно так досконально, что смотрела на него как на постер в комнате какого-нибудь студента худфака, привычный глазу и оттого не вызывающий отклика. Когда экскурсовод начала разжевывать, что символизируют собой аллегорические фигуры, Анна убрала звук в наушниках и снова потихоньку отдалилась от остальных, чтобы полюбоваться менее эффектными произведениями, которые пропустила неделю назад.

Пейзажи. Библейские сюжеты. А еще – спрятанный за квадратным дверным проемом, прямо над электрической розеткой и огнетушителем, – небольшой портрет. Анна заметила его еще в прошлый раз и остановилась перед ним в основном из жалости к незавидному месторасположению.

Сейчас, однако, ее взгляд как будто приклеился к картине. Анна не смогла бы сойти с места, даже если бы захотела.

Имени дамы не указано; ни по описанию, ни по деталям пейзажа не угадать Монтеперсо, глухую деревушку в пятидесяти километрах от центра флорентийской культуры. Но Анна узнала эту женщину.

Та же модель, что на фреске с Мадонной в деревенской церкви. Не страдающая Мария с «Пьеты», а та, самодовольная, ожидающая, когда Господь заронит жизнь в ее чрево.

У женщины на портрете ярко-желтые волосы. Ненатуральный цвет. Неаполитанский желтый – так называется этот оттенок, если вы рисуете по дереву, а не подбираете краску для волос. На большинстве женских портретов той эпохи художники изображали модель в профиль, эта же повернута в три четверти. Она смотрит на зрителя искоса, на губах играет та же надменная улыбка. Ее красота свернута тугими кольцами, от неподвижной позы исходит опасность змеи перед стремительным броском.

А может быть, Анне все это кажется лишь потому, что в прошлый раз она видела эту флорентийку сегодня утром. Прямо у себя за спиной. Видела эти длинные желтые пряди, проступающие сквозь туман запотевшего зеркала.

Это она. Та сущность на вилле. Анна чувствовала это нутром.

Ей показалось, будто по картине пробежала рябь – по лицу, по улыбке, как будто портрет давал понять: я знаю, что ты знаешь.

Чьи-то пальцы схватили ее за руку. Вздрогнув, Анна отбила нападение, резко стряхнула их с себя. Бенни попятился, в глазах всколыхнулась обида. Наклонившись к уху сестры, он прошипел:

– Мы переходим в следующий зал. Если, конечно, ты вообще с нами.

Анна заколебалась: не рассказать ли брату о портрете, о сделанном ею открытии, о сегодняшнем случае в ванной? Но Бенни на нее дуется, а переключаться на выяснение отношений сейчас не время. Нет, лучше она поговорит с ним позже, когда пара бокалов вина сделают его добрее.

– Ага, – пробормотала Анна, отворачиваясь от брата. Она не хотела надолго отрывать взгляд от флорентийки. Мало ли – вдруг вылезет из рамы?

– Она обязательно поведет вас в зал Леонардо. Я присоединюсь к вам у «Благовещения»^[34].

Она затылком чувствовала, как Бенни сверлит ее взглядом, как окаменел его подбородок. Наконец, покачав головой, брат удалился.

Анна заново сосредоточилась, фиксируя в памяти текст на табличке, блеклый пейзаж за обтянутыми дорогой тканью плечами женщины. Запомнила белое платье, изящные дуги тонких, выщипанных по моде бровей, льдисто-голубые глаза, хвастливую усмешку. Флорентийка с большой буквы, не просто одна из тысяч горожанок. Возможно, именно поэтому автор не назвал ее имени. Или, наоборот, несмотря на всю самоуверенность этой женщины, все сведения о ней канули в Лету... С этой мыслью Анна и ушла.

Она не ошиблась: экскурсанты все еще торчали перед «Благовещением». Не самое великое произведение Леонардо, как всем известно, однако гиды неизменно водят туристов к наиболее крупным полотнам, чтобы члены группы могли удобно встать вокруг. Анна снова увеличила громкость в наушниках; экскурсовод как раз закончила рассказывать последний исторический анекдот:

– Если вам кажется, что мраморный стол в доме Богородицы смотрится немного странно, то вам не кажется! Леонардо написал этот стол в виде саркофага Пьеро Подагрика, правителя Флоренции из рода Медичи^[35]. Считается, что саркофаг изображен на картине как знак уважения к роду Медичи либо как своеобразное memento mori – напоминание о том, что все мы, э-э-э, когда-нибудь умрем!

Экскурсовод расплылась в улыбке, Анна вежливо улыбнулась в ответ, остальные оживленно зашептались, и группа двинулась в следующие залы. Джастин смеялся над прозвищем «Подагрик», Николь делала вид, что они не вместе.

Анна вытерла влажные ладони о юбку.

Бенни обогнал ее справа, на ходу задев плечом.

– Я смотрю, ты хорошо знаешь, где тут что, – злобным шепотом бросил он.

Анна остановилась, сделала глубокий вдох.

Так, ладно. Он ее раскусил. Догадался, что она побывала во Флоренции с коротким соло-визитом. От Бенни ничего не скроешь. Как правило, Анна и не пыталась, но в этот раз – знаете что? Она даже рада, что всех обманула. Зато провела два дня в покое. Бенни сердился не из-за того, что Анна соврала, – брата уязвило, что она не позвала его с собой.

«Анна, я хочу с тобой поиграть!» Некоторые вещи не меняются.

До конца экскурсии Анна не отходила от группы, отключив звук в наушниках и послушно смеясь вместе с остальными. Взгляд ее лихорадочно метался, почти не задерживаясь ни на одном экспонате. Она поняла, что ищет ее – эту сущность, эти неестественно-желтые волосы, эту кичливую улыбку. Ни в одном другом зале Анна не обнаружила ту, которую искала, и, наверное, могла бы вздохнуть с облегчением, если бы только взгляд ее не выхватывал самые мрачные детали полотен во всей галерее: мертвые черные глаза персонажей «Алтарного образа Спедалинго»^[36], нож в груди Святой Юстины^[37], деловитую сосредоточенность Юдифи, отсекающей голову Олоферну^[38]. Анну заново потрясла эта картина – темная кровь брызжет фонтаном, а Юдифь предусмотрительно отстраняется, чтобы капли не попали ей на платье.

Не считая этого, ну и того, что Бенни вслед за Николь перестал с ней разговаривать, Анна провела последний час вполне приятно. Почти можно было представить, будто она пришла в галерею одна.

Возле кафе экскурсия завершилась аплодисментами и неловкими перешептываниями по поводу чаевых. Не дождавшись конца совещания, экскурсовод удалилась, а туристы вышли из галереи и вновь оказались на улицах Флоренции, где их встретила стая шумно вспорхнувших голубей.

– Где будем обедать, дорогая? – осведомился Джастин у жены.

На лице Николь мелькнула паника.

– Я ничего не бронировала. Подумала, будем действовать спонтанно!

Плановая спонтанность. При других обстоятельствах Анна и Бенни обязательно бы переглянулись, но поскольку Бенни усердно делал вид, что не замечает сестру, ей пришлось адресовать свою многозначительную улыбку какому-то японцу позади него.

Импровизация не задалась. Видимо, в глубине души Николь знала, что так и будет, а потому нарочно внесла этот пункт в расписание, дабы все убедились в важности планирования и до конца путешествия сверяли каждый свой шаг с распечаткой. В отсутствие заказанного столика на поиски открытых ristoranti ушло сорок пять минут. Они бродили по улицам, широким и узким, читали отзывы в мобильниках, приходили в одно заведение за другим, ждали, пока Кристофер изучит меню и в итоге неизбежно состроит гримасу: «Нет, не годится». В конце концов Джастин потерял терпение, встал посреди дороги и заявил:

– В общем, так. Я хочу жрать. У этого кафе миллион прекрасных отзывов на «Трипэдвайзоре». Давайте уже зайдем и возьмем по тарелке чертовой пасты.

Кафе «с миллионом прекрасных отзывов» оказалось большим унылым пространством – пластиковые растения, на стенах сплошь картины с Помпеями, ламинированное меню полностью на английском, – но к этому времени даже Кристофер так проголодался, что не стал спорить.

С Анной никто не разговаривал. Она бы не удивилась, если бы ее вообще вычеркнули из компании и заказали столик на четверых, однако ее спутники просто сели, не обращая на нее внимания. Правда, как только к ним подошел официант, все вновь посмотрели на Анну в расчете, что она возьмет инициативу в свои руки. Что она и сделала.

Беседа за столом вращалась вокруг поданных блюд и напитков. Анна первой управилась со своей pici all'aglione^[39] и, извинившись, сказала, что отлучится в уборную – надо же, Бенни удостоил ее взглядом! – но вместо этого вышла на улицу.

Боже, почему она не курит? Изумительное оправдание, чтобы вырваться на волю, пускай и вредное для здоровья. Может, на этой неделе и она вступит в ряды курильщиков. Вон сколько итальянцев с сигаретой она видела перед баром в Монтеперсо, в том числе и молодых, хорошо осведомленных о рисках.

Анна вспомнила водителя такси, его буйную шевелюру и попытки флиртовать, в которых ей чудилось что-то неуловимо опасное. Знаком ли он с тем сексуальным официантом из ресторана в Монтеперсо? Они примерно одних лет, возможно, росли вместе. Оба знали о вилле. О вилле «Таккола» знали, кажется, вообще все.

Вернувшись в кафе, Анна попросила чек и заранее оплатила свою часть обеда, чтобы потом не пришлось рассыпаться в благодарностях за то, что не дали ей умереть от голода.

На улице Николь обнаружила, что забыла на столике свои солнцезащитные очки от «Диор». Анна любезно сходила за ними. Николь немедленно водрузила их на нос и даже выдавила из себя приглушенное:

– Ох, слава богу, спасибо.

Поскольку эмбарго на общение с ней было снято, Анна отважилась произнести еще одну реплику:

– Как там девочки после вчерашнего? В порядке?

Лицо Николь напряглось, смущение уступило место досаде:

– Нет. Да. Нормально. – Николь раздраженно вздохнула. – Я так понимаю, ты имеешь в виду ваши поздние посиделки, но проявлять пассивную агрессию не обязательно. Я даже не разозлилась. Знала, чем все кончится, когда оставляла девочек на тебя.

То есть ни про запертую дверь, ни про хождение Мии во сне Николь до сих пор не знает. Анна улыбнулась:

– Дальше по плану Дуомо?

– Угу.

– Сгораю от нетерпения.

Анна пошла впереди остальных. Дорогу она знала.

Лучше просить прощения

Анна решила не осматривать собор изнутри, а получше изучить его архитектуру снаружи, и уже собралась улизнуть, но тут краем глаза заметила назревающую драму. Николь шагала прочь от входа, крепко стиснув кулаки, чтобы не расплакаться.

Анна пересекла площадь и подошла к сестре.

– Что случилось? В собор не пускают?

– Мои плечи, – выдохнула Николь. – Боже.

Анна отдернула руки, но на этот раз Николь, судя по виду, больно не было.

– Табличка, – пробормотала Николь. – В Дуомо нельзя входить с голыми плечами. Как я могла не...

– Ник... – попыталась вмешаться Анна.

– Я не догадалась взять с собой кофту. Конечно, зачем она мне в тридцатиградусную жару? А я так хотела побывать внутри!

– Наплюй на табличку, – твердо сказала Анна.

Николь начала подталкивать Анну в сторону собора:

– У тебя короткий рукав, тебе можно, давай, иди. Я приду сюда еще раз с девочками, если будут хорошо себя вести. Не знаю, может, в воскресенье, если останется время, хотя я не планировала...

– А где Джастин?

Николь дернула плечами:

– Уже там! Вошел и на меня даже не оглянулся!

«Идем со мной, погуляем вокруг собора, – чуть не предложила Анна. – Полюбуемся фасадами, колокольней Джотто, увидим все самое красивое, и совершенно бесплатно». Вслух же она вздохнула:

– М-да, глупо вышло.

Она хотела взять сестру за руку, но Николь шарахнулась в сторону, поэтому Анна схватила ее за поясок платья и буквально силой потащила через площадь, не обращая внимания на жалобные протесты и игнорируя турагентов, которые зазывно махали руками и пытались всучить им визитки.

Когда сестры встали в хвосте небольшой очереди, Анна скользнула глазами по табличке с предупреждением о католическом дресс-коде: на перечеркнутых пиктограммах были изображены запрещенные типы одежды, под ними забавно-категоричное: «Нет!»

У входа, предназначенного для добропорядочных посетителей, Анна обвила рукой плечи Николь и решительно направилась вперед. Стоявший в теньке охранник вытянул шею, пристально рассматривая обеих. Анна спокойно встретила его взгляд и напустила на себя максимально безразличный вид. Холодное равнодушие: ну, попробуй что-нибудь скажи. Руку со спины и плеч Николь она не сдвинула ни на сантиметр. Охранник нахмурился, но отступил, предпочтя закрыть глаза на нарушение правил. Из этого полузахвата Анна выпустила сестру только через десять шагов.

– Лучше просить прощения, чем разрешения, – сказала она. – У Бога.

Она перекрестилась – разве что с капелькой ехидцы. Мало ли, церковь-то громадная, святое место.

Николь молча шла рядом, разглядывая мозаичные полы, знаменитые часы Паоло Уччелло^[40], великолепную роспись купола. Шаги сестер отдавались громким, гулким эхом.

Акустика в церквях всегда усиливает впечатление, подумала Анна. Ей действительно казалось, будто кто-то здесь прислушивается к каждому ее вздоху, ждет малейшей оплошности. Отвернувшись от сестры, она устремила взгляд вверх, на сцены Страшного суда – глаза тотчас выхватили крылатого демона, что пожирал корчащегося грешника, – и в этот момент Николь шепнула:

– Я рада, что не пропустила это зрелище. Спасибо.

Анна сочла, что ответ не нужен. В конце концов, она не сделала ничего особенного, просто вытащила Николь из ее собственной кучи дерьма. Но шлюзы уже открылись: Николь сжала дрогнувшие губы, а потом влажным шепотом дунула сестре в ухо:

– Бенни рассказал мне про твой аборт.

Смех Анны взрывом раскатился по церкви. Туристы заоглядывались.

– Что, прости? – Анна не понизила голос. – Да ты, на хер, издеваешься?

Теперь уже Николь схватила Анну за запястье и поволокла к скамьям, чтобы поговорить сидя и, по идее, без посторонних, но поскольку она выбрала место в непосредственной близости от изображения Данте^[41] и статуи Давида, они оказались как раз на линии огня, под обстрелом бесконечно щелкающих фотокамер. Николь, однако, это не смутило.

– Анна, мне так больно, – сказала она, и из ее глаз ручьем хлынули слезы. Николь приложила ладонь к груди, лицо исказилось, шишка на лбу налилась кровью. – Просто...

К горлу Анны подкатила едкая желчь.

– Тебе больно из-за того, что я сделала аборт?

– Из-за того, что ты мне не сказала. – Николь поморщилась, словно ей пришлось озвучить очевидное. – Ты не пришла ко мне, не захотела сперва все обдумать, не спросила моего совета. Я же твоя сестра.

Анна за всю жизнь не помнила ни одного случая, когда она обратилась бы к Николь за советом. И обдумывать тут было нечего: решение простое, конкретное и быстрое.

– Ты же знаешь, через что я прошла – сколько было попыток, потом ЭКО с обеими девочками. Как долго мы старались, а ты – хоп, и забеременела! И отказалась от такого подарка судьбы! – Теперь голос Николь казался чересчур громким даже Анне.

Анна оглянулась, нет ли сзади туристов, священников или монахинь, не метнул ли в нее Господь сияющее огненное копье. Если бы тот крылатый демон прямо сейчас спикировал из-под купола, чтобы заживо ее сожрать, она бы, наверное, не сопротивлялась.

– Считаешь, надо было оставить ребенка, – спокойно произнесла она.

– Я этого не говорю.

– Мне следовало стать матерью, вот о чем ты говоришь. Ведь дети – это дар небес.

Теперь уже Николь покрутила головой по сторонам.

– Потише, пожалуйста.

Анна снова засмеялась:

– Ты сама затеяла этот разговор!

– Только потому, что ты никогда бы его не начала.

– Не начала бы. И именно потому, что для тебя это жутко больная мозоль.

– Не делай из меня гиперчувствительную идиотку, – прошипела Николь. – Это важный вопрос, очень важный. Любого здесь спроси.

– Прямо здесь – в католической церкви?

Николь пожала плечами. На них обращали любопытные взгляды – и местные, и туристы. Анне захотелось поймать сестру на слове и провести среди посетителей опрос об их отношении к абортам, просто поглядеть, взорвется ли у Николь мозг. Вместо этого она склонила голову набок и поинтересовалась:

– Ник, по-твоему, из меня вышла бы хорошая мать?

Николь удивленно заморгала.

– Боже, нет! Ты слишком повернута на себе.

Вообще-то мало что в мире интересовало Анну меньше, чем она сама, и, вероятно, как раз поэтому она легко согласилась с мнением сестры. Не стала спорить, промолчала. Проследила за эмоциями Николь: та что-то для себя решила, и ее выражение смягчилось.

– Мне жаль только... – выдохнула она, – что ты ко мне не пришла.

Анна ощутила за спиной движение и, обернувшись, вовремя увидела Кристофера и Бенни, идущих по нефу. Во взгляде Бенни мелькнула паника: он заметил сестер – Анна сидит с каменным лицом, Николь сейчас расплачется.

На глазах у Анны брат вслед за Кристофером двинулся к алтарной части собора; его шея медленно, предательски наливалась краской. Анна повернулась к Николь и печально, как в фильмах про сестер, протянула к ней руки.

– Прости меня, – сказала она.

Николь просияла от счастья и сцепила пальцы с пальцами Анны.

– Я тебя прощаю!

Анна покинула собор с ощущением, что вышла из больницы, где ей ампутировали какую-то жизненно важную часть тела. Бенни поравнялся с ней по пути в Баптистерий. Над площадью разливался колокольный звон.

– Мне слишком тяжело было держать это в себе, – проговорил Бенни тонким и жалобным, как у ребенка, голосом. – Зачем ты вообще мне рассказала!

– Ты прав. Круто. – Анна равнодушно посмотрела на брата. – Впредь я этой ошибки не повторю.

Да, нам конец!

В Галерее Академии Бенни сфотографировал Кристофера у четырехметровой статуи Давида. Кристофер повторил позу скульптуры вплоть до выражения лица, причем без намека на иронию. Анна прошла мимо и принялась бродить по залам, медленно дыша, вслушиваясь в эхо шагов по каменному полу. В этом царстве прохлады, мрамора и мужественности – Микеланджело при всем своем гении никогда не проявлял интереса к женским формам – Анна чувствовала себя на безопасном расстоянии от флорентийки с портрета, словно бы стены галереи защищали ее от темной энергии. Как в бункере.

Из-за затянувшихся поисков кафе времени на посещение этого святого для туристов места осталось мало – только зайти и выйти, пока музей не закрылся. Никого, кроме Анны, это особенно не расстроило. Джастин во весь голос заявил, что «объелся искусством», на что Николь тяжко вздохнула, изобразив из себя многострадальную жену, хотя Анна видела, что взгляд сестры тоже потускнел.

От мысли о возвращении на виллу сердце у Анны застучало громче. Она поняла, что боится. Глупость какая. Вонзив ногти в подушечки ладоней, она двинулась к выходу, обгоняя остальных. Знала, что те послушно потянутся за ней.

Ресторан, где Николь забронировала столик на вечер, оказался великолепен – прямо-таки триумф умного планирования. Когда их усадили на terrazza^[42] с видом на Пьяцца-делла-Репубблика, даже Кристофер, нахмурив брови, пробормотал:

– Неплохо.

– Рекомендация Рика Стивза^[43]? – поддразнила сестру Анна.

– Энтони Бурдена^[44], да будет тебе известно, – надменно сообщила Николь.

– О-о, классика, – засмеялся Бенни.

Он нарочно сел подальше от Анны, зато Николь – воплощение любящей сестры – плюхнулась рядом, и в кои-то веки эта близость Анну порадовала.

После нескольких глотков вина Николь сделалась милой и по-девичьи прелестной, но стоило ей заметить, как Джастин наполняет свой бокал, как ее взор снова посуровел:

– Ты же за рулем!

– Только от вокзала до виллы, – растерянно заморгал Джастин, – через несколько часов.

Кристофер, как обычно, в своем репертуаре, заказал для себя и Бенни отдельную бутылку монтепульчано, которую сразу же отставил на свой край стола. К тому времени, как подали еду, они уже высосали большую ее часть и напоминали худосочных щенков, жаждущих получить свою долю материнского молока.

Анна ничего не имела против. Все развеселились, упиваясь свободой от детей, хотя нет, дело было не в детях. Скорее голову кружила свобода от родителей – спонсоров этой поездки, чье общество, честно говоря, угнетало, поскольку любое приятное впечатление отягощала необходимость выразить им благодарность и восторг соответствующих масштабов. Сейчас все это можно было отринуть. Они пили слишком много и слишком быстро, как расшалившиеся подростки, и даже Бенни настолько увлекся, что на время забыл о своей обиде на Анну за два дня, проведенные во Флоренции без него.

Компания неторопливо насладилась основными блюдами, заказала десерты и кофе, и только когда принесли чек, веселье стало выдыхаться. Разговоры понемногу сошли на нет, плечи поникли. Захмелевшая Николь вслух произнесла то, о чем думал каждый:

– Не хочу туда возвращаться. – Шокированная собственной откровенностью, она схватила Анну за руку. – Я не имею в виду девочек! Я скучаю по ним каждую минуту, когда их нет рядом.

– Ясно, – кивнула Анна, не зная, что еще сказать, чтобы Николь отпустила ее запястье.

Николь убрала руку и допила свой капучино. Медленно.

– Просто тот... – Она замялась.

– Тот дом, – подсказала Анна.

Николь поставила чашку на блюдце и обратилась ко всем сразу:

– В нем творится что-то неладное, да? Какой-то он...

– Заколдованный, – подал голос Бенни. Лицо его сделалось пепельно-серым. – На этой гребаной вилле обитает нечисть. Призрак.

Кристофер только что отлучился в уборную. Смог бы Бенни высказаться так же прямо при нем?

– Ну, призрак – это уж чересчур. – Джастин нахмурился, и его лоб стал похож на стиральную доску. Как ни странно, Джастину это шло. – Может, что-то не то с фэншуем или вроде того.

– Значит, в фэншуй ты веришь, а в призраков – нет? – вскинулся Бенни с непривычной язвительностью.

Что было тому причиной – ссора с сестрой-близнецом, алкоголь, постоянное присутствие Кристофера, призрак или что-то другое, – Анна сказать затруднялась.

Она подняла глаза и обнаружила, что все ждут от нее ответа.

– Что?

– Поучаствуешь в дискуссии? – улыбнулся Джастин. – Есть мнение?

– У меня? – Анна сложила салфетку вчетверо, положила на стол. – Да, на вилле обитает призрак.

– Хм-м. – Джастин погрустнел. Должно быть, рассчитывал, что она поддержит его версию.

Николь, в свою очередь, резко отодвинулась на стуле, глядя на Анну как на незнакомку, которая вдруг подсела к ним за столик.

– Ты веришь в призраков?

Пожав плечами, Анна, наоборот, придвинулась ближе к столу, чтобы Кристофер мог пройти на свое место. Николь оскорбленно фыркнула.

– Я думала, ты у нас нигилистка.

– Нигилизм... означает другое. – Анне не хотелось показаться снобкой, но, господи, как надоело себя принижать. – В том смысле, который подразумеваешь ты, я тоже не нигилистка, но... нет. Нельзя сказать, что я верю или не верю. Было бы смехотворной самонадеянностью утверждать, что чего-то не может быть в принципе, что человеку известны все тайны Вселенной. Нам вообще ни одной тайны не известно, мы не знаем даже, существует ли Вселенная в том виде, в котором мы ее представляем. Нам никогда не обрести достаточных познаний, чтобы делать столь безапелляционные утверждения, как «я не верю...»

– Я не верю в призраков, – заявил Кристофер.

Джастин поперхнулся своей («Давай, милый, протрезвляйся, тебе скоро за руль!») минералкой. Расправив плечи, Кристофер начал собственную просветительскую лекцию:

– Это не более чем суеверия вкупе с предвзятостью подтверждения. Мы убеждаем себя, будто видели или слышали то, чего нет, поскольку обладаем информацией, что подобное происходило в этом месте и раньше, тогда как в действительности имеем дело с оптической иллюзией, галлюцинацией или сном. Людям нравится думать о каких-то там доказательствах существования души, хотя на самом деле человеческий организм – всего лишь набор возбужденных нейронов, и когда мы умираем, наступает конец – да, нам конец! И не надо плести чушь насчет того, что «энергия не исчезает, а только преобразуется», потому что преобразуется она в нечто, даже отдаленно не обладающее сознанием. После смерти ничего нет, и да, я понимаю, звучит удручающе, но кто-то должен об этом сказать.

За столом воцарилась тишина. Анна встала, чтобы подозвать официанта.

– Так что, разделим чек?

* * *

По дороге на вокзал Николь впала в сентиментальность и поначалу вела себя даже мило – держала Анну под руку, приваливалась к ее плечу и, шагая по неровным улицам, пьяно стукалась ногами о ноги сестры, – а потом устроила допрос:

– Анна, а как ты проводишь свободное время? У тебя есть друзья?

– Да, сестричка, – засмеялась Анна, – у меня есть друзья.

– Но не из Огайо. – Николь искоса метнула на нее торжествующий взгляд, отчего порез на лбу натянулся, заставив ее болезненно скривиться. – Все постоянно о тебе спрашивают, ведь в соцсетях тебя нет. Пару недель назад я была на предрожденчике, и Кира Шерман сказала мне, что вы уже несколько лет не общались. А ведь она была твоей лучшей подругой!

– М-м-м.

– Ну, одной из самых близких.

– Думаю, Кира согласится, что в последнее время у нас с ней мало общего. Сколько у нее детей?

– Я о другом тебя спрашиваю – с кем ты проводишь время в Нью-Йорке?

Николь не так-то просто сбить с толку. Да, она пьяна, но хватка у нее бульдожья.

– Я дружу с коллегами, – сказала Анна и отчасти не солгала.

– Эти не считаются, – авторитетно заявила Николь, хотя вот уже восемь лет как не работала. – У мамы, например, есть подруги, с которыми она общается всю жизнь. Они вместе играют в гольф, посещают книжный клуб, вместе отдыхают на выходных. Анна, меня волнует, что, когда ты состаришься...

– Серьезно?

– Что ты будешь делать, если в старости останешься... Черт, мне так тяжело об этом говорить. – И ничуть ей не тяжело. – Совсем одна?

– Ники. – Анна остановилась и крепче стиснула пальцы сестры. – Ну конечно же, я перееду к тебе.

Подождав, пока Николь справится с охватившим ее ужасом, Анна наконец расхохоталась и ткнула сестру локтем в бок.

– З-зараза, – пробурчала Николь и с облегчением рассмеялась, но руку отпустила, и Анна вздохнула свободнее.

Она полагала, что задушевные сестринские беседы на сегодня окончены, и, возможно, так бы оно и случилось, если бы в электричке между ними не повисла тягостная тишина, которую Николь в силу характера сочла нужным заполнить. Если бы на стене вагона не было рекламного постера с изображением девушки в бледно-голубом платье с открытыми плечами. Едва взгляд Анны упал на картинку, как она поняла, что сейчас скажет Николь.

– Анна, смотри, такое же платье, как у тебя на выпускном.

Вообще не такое, разве что цвет похож. Анна рассеянно улыбнулась, кивнула и устремила взгляд в окно.

– Кристофер, ты слыхал историю про выпускной? – спросила Николь уже громче.

– О да, – скучным голосом проговорил Джастин. – История про выпускной.

Николь шлепнула мужа тыльной стороной ладони. Кристофер жадно подался вперед, учуяв запах скандала.

Анна продолжала смотреть в темное окно; в этом разговоре она участвовать не собиралась. Тем не менее в глубине души ей было любопытно узнать, какую версию событий публике представят сегодня.

– В общем. – Николь откинулась на спинку соседнего кресла. – Когда Анна училась в девятом классе, а я в двенадцатом, она пришла на мой выпускной.

– Тебя послушать, так она будто вместо тебя пришла, – встрял Бенни. – Как в фильме «Одинокая белая женщина»^[45].

– Ну типа.

– Эй, ты же там была! – Бенни выпрямился. – Тебя выбрали королевой бала!

Анна чувствовала, что брат смотрит на нее, ожидая реакции – теплого взгляда, благодарности, произнесенной одними губами, – но ее сковывало внутреннее напряжение. Потому что далее последовало...

– Да-да, и куда же подевался мой парень, пока мне на голову надевали корону? Говорили, что...

Анна резко повернула голову:

– Он не был твоим парнем. Он просто был твоим спутником на балу. Я не отсасывала ему в женском туалете. Я никому вообще не отсасывала. Я не видела, как тебя чествовали, потому что меняла тампон, и понятия не имею, куда подевался Джефф Лоуренс. Может, ему стало скучно и он ушел. Может, ему отсосала Эрика Эллис, а потом они оба испугались, что ты узнаешь, и свалили все на меня. Я, блядь, не знаю, что там произошло, но, по-моему, Николь, тебе давно пора об этом забыть.

Джастин медленно зааплодировал, но под испепеляющим взглядом Николь положил руки на колени.

Пожалуй, с Эрикой Эллис Анна хватила лишку. Эрика – до сих пор лучшая подруга Николь. И все равно извиняться Анна не будет. В глазах Бенни, однако, стояла мольба, и Анна поняла, что затягивать конфликт нельзя. Она уже набрала в грудь воздуха, но тут Николь звонко и фальшиво рассмеялась.

– Анна, не надо так бурно реагировать! – Она потрогала края пластыря на лбу – этот жест почти превратился у Николь в нервный тик. – Если кто и не хочет забыть, то как раз ты, а я просто шучу. Короче, вот и вся история про выпускной.

Далеко не вся, хотя Николь это не волновало. Было еще пятно крови от месячных, которое Анна весь вечер скрывала. Ботан-старшеклассник, который пригласил ее на бал, а потом по пути домой в лимузине пытался лапать за грудь. Слухи о минете, которые преследовали Анну до конца учебы в старшей школе и которым поверила даже Кира Шерман. Анна могла бы рассказать больше, чтобы Кристофер посмаковал каждую подробность, но в вагоне вновь сгустилась тишина, и ее обволакивающая тяжесть Анне была приятна.

Комплекс близнеца

От вокзала ехали на машине так же молча, как под конец поездки на электричке, только теперь к этому молчанию примешивались усталость, напряженность в отношениях и немалый страх. Николь то и дело подавала голос с переднего сиденья, говоря о житейских, бытовых вещах: по возвращении, пока не кончились распродажи, надо будет купить девочкам новую одежду для школы; в субботу, когда они снова посетят Флоренцию, детей обязательно следует приобщить к искусству. Джастин почти не реагировал на реплики жены, в лучшем случае мычал что-то нечленораздельное. В конце концов они просто уставились в черноту за окнами – все, кроме Бенни, который уснул, склонив голову Анне на плечо, и Кристофера, во мраке злобно косившегося на Анну, точно это она подстроила так, чтобы ее брат отрубился в этой позе.

Козел не спал. Когда они проезжали мимо, животное возбужденно ходило взад-вперед, натягивая веревку. Там, где веревка натирала кожу, шерсть выпала, и на шее образовалась красная круговая проплешина.

В доме было тихо. На кухне горел свет – судя по всему, мать оставила его зажженным, чтобы они не спотыкались в темноте. Кристофер сходил к себе в комнату за вином и сразу направился на задний двор, Бенни тем временем ополоснул бокалы. Анна собиралась быстренько пожелать обоим спокойной ночи и оставить их наедине, но Бенни безмолвно протянул ей бокал – буквально ткнул в нее этой оливковой ветвью – и жестом пригласил составить им компанию.

Когда она вслед за братом вышла на задний двор и притворила за собой стеклянную дверь, Кристофер обернулся и язвительно фыркнул. В окне Анна увидела, как дверь в спальню Джастина и Николь закрылась, свет погас.

Кристофер налил себе вина, наполнил бокал Бенни, а затем поставил бутылку на стол, продолжая обнимать ее пальцами.

– А твое вино где? – ухмыльнулся он Анне.

Он думает, что пришла ее очередь взывать к брату о помощи: вот сейчас она обратит на Бенни умоляющий взор. Анна не сделала Кристоферу такого одолжения и улыбнулась в ответ:

– Закончилось.

Бенни начал лить вино в ее бокал, но Кристофер, продолжая сверлить Анну глазами, вырвал у него бутылку. Часть напитка пролилась на стол.

– Это я купил, и я не ваш папочка.

– У-у-у, даже так, – пробормотала себе под нос Анна.

– Что мое – не твое. В реальной жизни все работает иначе, не так, как внутри дурацкого крохотного пузыря, в котором ты обитаешь. Я не позволю тебе воровать на моем выпускном, ясно?

Ошарашенная, Анна засмеялась – как тут не засмеяться? цитата недели! – и встала из-за стола.

– Пойду-ка я спать.

– Подожди. – Бенни легко коснулся ее талии.

– Я не хочу вина, – сказала Анна. – Все нормально.

Вина она и вправду не хотела. Честное слово. Хотела, чтобы между нею и Бенни все снова наладилось, а ситуация этому не способствовала.

– Великая королева Анна говорит, все нормально! – осклабился Кристофер, упершись руками в стол. Когда он успел так надраться? В электричке вроде бы выглядел нормально – хотя, возможно, лишь на фоне Николь. – Признайтесь, ваше величество, чего вы на самом деле желаете. Чтобы я убрался, верно? Вижу, как тебя корежит, не скроешь.

Бенни с тревогой переводил взгляд с одной на другого:

– Кристофер...

– Мечтаешь, чтобы я свалил? Потому что не играю по правилам вашей семейки? – Кристофер поднялся на ноги. Ему явно хотелось приблизиться к Анне, встать нос к носу, но сделать это не позволял разделявший их стол. – Потому что не склоняюсь перед тобой, как остальные?

– Не прими за оскорбление... – Анна отступила назад, осторожно, словно шла по канату. – Ты сейчас воюешь сам с собой.

Бенни погладил Кристофера по плечу:

– Да, зай, тебе лучше успокоиться...

Кристофер отбросил его руку.

– Я спокоен. Плевать, я не воспринимаю ее отношение на свой счет. Дело не во мне. – Он подавил отрыжку. – Дело в Анне, в ее гребаном... комплексе близнеца. Так?

Бенни сокрушенно покачал головой, ни на кого не глядя.

– Хочешь постоянно держать его в своих острых коготках, да? Я прав? Не выносишь, когда он прислушивается к кому-то помимо тебя!

Кристофер наконец оторвал взгляд от Анны, уселся на свой стул и шумно отхлебнул вина. Анна была настолько потрясена, что упустила этот маленький шанс на спасение, а Кристофер уже продолжал:

– Вот почему он переехал в Филадельфию. Ты же в курсе, верно? Сбежал от тебя.

Анна перевела глаза на брата. Бенни демонстративно цедил вино побелевшими губами и глядел в сторону, словно завороженный открывавшейся перед ним угольно-черной темнотой.

Она вспомнила ночь семилетней давности, почти такую же тяжелую, как эта. Еще на той квартире в шумном Ист-Виллидже, которую близнецы делили на двоих. Жуткая ссора без криков, практически без разговоров. Бенни с таким же бледным лицом и поджатыми губами так же цедил вино. Анна посоветовала ему принять предложение о работе.

Школа лучше, оплата выше. Кроме того, будем честны, он всегда терпеть не мог Нью-Йорк и переехал туда только ради того, чтобы быть рядом с ней. Когда он попросил ее вместе с ним перебраться в Пенсильванию, она засмеялась, уверенная, что брат шутит, и вдруг увидела, как его пронзает боль и как он эту боль прячет, хоронит глубоко внутри, точно гладкий круглый камень.

Теперь ясно, что эта боль еще не прошла.

– Прямо в цель, – сказала Анна Кристоферу. – Ты прав. Пора мне прекращать липнуть к брату. Засим позвольте откланяться. Спокойной ночи.

Анна рассчитывала поставить на этом точку, однако последнее слово, разумеется, должно было остаться за Кристофером.

– Спокойной ночи! – фальшиво-бодрым тоном крикнул он ей в спину. А затем, когда она уже открыла раздвижную стеклянную дверь, даже не понизив голос, прибавил: – Сука.

Бенни вскочил из-за стола. В ту же секунду. Толкнул бойфренда в грудь.

– Что ты, мать твою, сказал?

Кристофер, казалось, и сам слегка удивился брошенному им слову.

– Извинись перед моей сестрой. Немедленно. Иначе, клянусь Богом... – Руки у Бенни тряслись.

Как и у Анны. Она вытянула их по бокам и, не моргая, застыла.

– Извини. – Кристофер пришел в себя и ухмыльнулся еще гаже. – Немного переборщил.

Анна закатила глаза, быстро, пока никто не увидел, что в них собираются колючие слезы, отвернулась, хлопнула дверью чуть сильнее, чем нужно, отрешилась от всех звуков – продолжающейся ссоры на заднем дворе, отцовского храпа, приглушенного ворчания и шарканья в комнате Николь – и пошла в ванную чистить зубы.

По сравнению с местом, которое она только что покинула, атмосфера на вилле была нейтральной, созерцательной, такой же бесстрастной, какой притворялась сама Анна. Кристофер действительно ее уязвил, вот в чем штука. Сильно уязвил. На то, чтобы сделать вид, будто это не так, у Анны ушли все душевные силы.

Она подумала было принять душ, смыть с себя всю эту мерзость, но поняла, что слишком взвинчена ожиданием другой бури. Сквозь гнев на Кристофера Анна ощущала приближение иной угрозы. Ее как будто загоняли в дом, словно овцу – в стойло. Как будто здесь она и должна была очутиться.

И конечно же, когда Анна чистила зубы, это явилось опять. Анна вновь почувствовала, как дрогнул воздух, как на плечи опустилась невидимая тяжесть. Она глухо зарычала сквозь мятную пену и продолжила процедуру. Внезапно погас свет. Щелк – и все. Анна сплюнула примерно туда, где находилась чаша раковины.

– Очень смешно.

Слова дались ей труднее, чем хотелось бы. Страх удавкой сжимал горло. Нащупав кран, Анна в полной темноте прополоскала рот, вымыла щетку, провела ладонью по губам, вернула щетку и пасту в косметичку. Не спешить, не трястись, не бежать. Черта с два она побежит. Скрипнув зубами, Анна протянула руку к выключателю, зажмурилась от яркого света и повернулась к зеркалу – убедиться, что вокруг рта не осталось пасты. Оно стояло сзади.

Неясный силуэт, лица не видно, желтое платье, желтые волосы – длинные, сальные сосульки. Прямо у Анны за плечом.

Анна двинулась к выходу. Медленно. Типа все в порядке, она никуда не спешит, ей ничуть не страшно. Осторожный шаг, другой. На кухню. Перед сном нужно выпить стакан воды, решила она. Отличная мысль. Не допускайте обезвоживания.

Анна чувствовала: оно движется следом. Включила воду и почуяла, как оно встало позади нее возле мойки. Кожей ощутила его дыхание. Жаркий, влажный воздух, который вдруг сгустился. Жирный слизняк прополз вверх по шее Анны к уху.

Оно ее лизнуло.

Анна подавила вскрик, но швырнула стакан с водой в мойку и рванулась вперед и вбок, так резко, что налетела на стол. Боль в бедре заставила ее опуститься на одно колено, из глаз брызнули слезы. К тому времени, как она сумела подняться, – прошло всего секунд десять, а то и меньше, – тяжесть в воздухе рассеялась.

Анна расправила плечи, вгляделась в свое отражение в хромированном кране и только после этого повернулась. Она знала, что Флорентийки уже нет рядом, но все равно дрожала – а вдруг ошиблась?

– Черт. – Анна заново наполнила стакан, сжимая его трясущейся рукой. – Да, надо отдать тебе должное: пугать ты умеешь.

Она осушила стакан, потом схватила охапку бумажных полотенец и принялась тереть шею с таким остервенением, что чуть не содрала кожу.

Четверг

Ночью вернулись комары – невидимые, громкие, голодные. В перерыве между сериями шлепков по ушам Анне удалось отключиться, и ей немедленно явился во сне тот молодой итальянец у окна.

Юноша. Совсем мальчик.

На этот раз, повернувшись к ней, он ничего не сказал. Просто молча шагнул в открытую дверь. Анна пошла за ним, но двигалась не то чтобы по своей воле, а будто бы ехала в вагончике аттракциона в парке развлечений. Еще и одетая в платье.

Оно казалось тяжелым – плотная, неприятно влажная ткань сковывала и липла к телу, точно куски сырого бекона в жару.

Наряд определенно был праздничный. Вилла полнилась... развеселой публикой, иначе и не скажешь.

Дети, взрослые, мужчина с ярко-розовыми волосами, дряхлый старик, кто-то отплясывает без музыки, кто-то падает, одни пьют, другие запихивают в рот темные, расползающиеся от гнили персики, плесневелый хлеб, кишащее червями мясо, и все, абсолютно все, включая Анну, в стельку пьяны.

Вилла казалась и небольшой, и огромной, как дворец, – стоило моргнуть, как размеры менялись. Все кружились в бесконечном, вызывающем дурноту вихре, и вращение это все ускорялось, пока фигуры не слились в одно цветное пятно, как в детском спинарте^[46]. Перед взором Анны мелькали знакомые и незнакомые люди: вот красивая брюнетка, вон отец, а вон там Джастин, которого все хлещет и хлещет по лицу Николь.

Тошнота в желудке Анны то утихала, то нарастала, пульсируя в такт беззвучному ритму, но зажмуриться или остановиться было невозможно. Анна вытерла измазанное жиром лицо, опустила глаза и увидела, что прижимает к груди сырую куриную тушку, баюкает ее, как куклу. Звонко хохоча, мимо пробежал ребенок. Направлялся он к Уэйверли и Мии. Уэйверли с мольбой посмотрела на нее, но круговерть уже уносила Анну дальше, туда, где на каменных плитах распростерся Кристофер. Он лежал, извиваясь в экстазе, а Бенни топтался по его груди и лил ему на лицо красное вино. Пролитое растекалось вокруг Кристофера темной лужей.

Анна смутно понимала, что должна это прекратить, но внезапно обнаружила, что сжимает чью-то руку. Она кружилась в танце с прекрасным юношей, тем самым, что стоял у окна.

– Что происходит? – обратилась к нему Анна.

Ответить он не мог: изо рта у него текла кровь.

Проваленный тест

Солнечный свет разбудил Анну, как пощечина. Ставни в комнате открыты, окно распахнуто настежь, хотя вчера она его закрывала в тщетной попытке сдержать натиск комаров. Анна села в постели, потянулась и начала яростно чесаться. Стащив с себя футболку, обнаружила, что красные точки равномерно усеивают все тело и что комары добрались даже до тех участков, которые, по идее, прикрывала простыня. Веки – и те искусаны. Мелкие твари. Видимо, она расчесывала кожу и ночью – одеваясь, Анна заметила на внутренней стороне руки глубокую царапину. Учитывая, что ногти она всегда стригла коротко, нужно было изрядно постараться, чтобы так пораниться и даже не проснуться.

Анна выглянула в окно и сразу вспомнила свой сон. Картина, всплывшая в памяти, была такой яркой, что к горлу подкатила желчь, едкая, жгучая, с привкусом красного вина. Боже. Вчера она не на шутку перебрала. На бедре расцвел синяк от злополучного удара о стол. Анна решила, что обдумает все только после того, как опорожнит мочевой пузырь, почистит зубы и уйдет из этой проклятой ванной целой и невредимой.

Когда она вышла к завтраку, атмосфера в столовой была хмурая – впрочем, типичная для семейства Пэйсов, когда отдельные тучи скверного настроения собирались вместе, формируя полноценную область низкого давления. Центром циклона сегодня был Бенни. Он стоял, прислонясь поясницей к столу, а мать и Николь что-то ему говорили и, щадя его чувства, делали это так тихо, что Анна не могла разобрать ни слова, если не считать приглушенного возгласа отца, отгородившегося от всех книжкой: «Давайте постараемся, чтобы это не испортило нам поездку».

– Доброе утро, – отважилась поздороваться Анна, хотя приветствие прозвучало скорее как вопрос.

Бенни приподнял голову и вперил в нее взгляд. Глаза – две ямы, наполненные зловонной черной жижей. Анну словно отбросило во вчерашний сон, в мутный цветной водоворот, но лишь на миг, потому что в следующую секунду Бенни оттолкнул ободряющую материнскую руку и стремительно вышел.

– Какого хрена? – пробормотала Анна, растерянно глядя ему вслед.

– Выбирай выражения, – одернула мать, проходя мимо нее на кухню. – Ради всего святого, в этом доме дети!

Упомянутые дети резвились в пристройке.

Анна повернулась к Николь, деловито очищавшей тарелки от остатков еды: может, хотя бы она объяснит, в чем дело? Сестра, однако, с угрюмой решимостью избегала зрительного контакта, поэтому Анна плюхнулась в свободное кресло и стала сверлить глазами отца. Прошла целая минута, если не больше, прежде чем он посмотрел на нее из-под книги.

– Кристофер уехал.

– Уехал? Куда? – Сощурившись, Анна посмотрела во фронтальное окно: арендованный кроссовер стоял на месте.

Отец невнятно хмыкнул.

– Полагаю, между ними все кончено, – высказался он и демонстративно перевернул страницу.

Анна поняла, что исчерпала отцовское терпение, и встала, решив оставить его в покое. Проходившая мимо Николь бросила:

– Доедай все, что найдешь на кухне. Там, правда, немного. Все испортилось. Покрылось плесенью.

– Даже не знаю, что сказать. Мистика какая-то! – виновато откликнулась мать. Любую жалобу она принимала на свой счет, как будто именно ее обвиняли в том, что она нарочно выключила холодильник посреди ночи и вся еда протухла.

– Так что там с Кристофером? – тихо спросила сестру Анна.

Николь испытующе посмотрела на нее, склонив голову набок:

– Это ты мне скажи. – Она затопала вниз по лестнице. – А ну-ка, не хнычем, юная леди!

Последние слова относились к Уэйверли, которая расплакалась из-за того, что не могла найти свой купальник с лампасами.

– Он оставил записку.

Анна обернулась: развалясь на диване, Джастин просматривал новости в телефоне. Умеет же человек слиться с мебелью! Анна пожалела, что не владеет этим искусством. Джастин постучал пальцем по журнальному столику, и Анна увидела сложенный вдвое листок нелинованной бумаги. Сердце у нее екнуло еще до того, как она развернула записку.

Листок плотный и шершавый. Вырван из ее альбома для рисования. Кристофер был краток:

Анна перечитывала записку уже в третий раз – ей не давало покоя что-то важное, что-то еще помимо вины за разрыв, которую Кристофер возложил на нее в качестве прощального подарка, – когда рука Николь, появившись из ниоткуда, выхватила у нее листок.

– Это адресовано Бенни, – прошипела Николь. – Вряд ли ему понравится, что ты суешь нос в его личные дела.

Анна перевела взгляд на сестру. Николь переоделась в бикини и шлепанцы. Розовый маникюр потускнел и облупился – со вчерашнего дня она грызла ногти. Рана на лбу, однако, выглядела получше.

– Какое у нас на сегодня расписание? – Анна отступила на более безопасную почву. – С учетом... всего.

Судя по выражению лица, Николь сильно сомневалась в целесообразности ответа, но все-таки снизошла:

– Все по плану, – со вздохом проговорила она. – День отдыха. Завтра едем в Сан-Джиминьяно.

Джастин отложил телефон, выпрямил спину и, склонив голову, покосился на жену:

– Уверена?

– Что значит «уверена»? – Николь сложила прощальное послание Кристофера в миниатюрный треугольник и кинула обратно на журнальный столик.

– По графику поездка в Сан-что-то-там-яно запланирована на пятницу.

– Все верно, едем в пятницу. Завтра.

Перепрыгивая сразу через две ступеньки, снизу прибежали девочки, одетые в купальники с героями мультиков Диснея, розовый и сиреневый.

– Да, дорогая, только пятница – сегодня. – В доказательство Джастин предъявил экран своего мобильника.

Николь уже отвернулась, а дисплей через секунду погас, но Анна успела разглядеть цифры и буквы. Девятое августа, пятница. Она готова поклясться, что сегодня четверг. Потому что вчера совершенно точно была среда. Они ездили во Флоренцию. По программе на Флоренцию отводилась среда, а дни экскурсий чередуются с днями на вилле, и, значит, сегодня все отдыхают дома. Анна оторопело повернулась к Николь, намереваясь встать на сторону сестры в этом споре, однако та, опустившись на одно колено, уже возилась с девочками.

– Хватит расчесывать эти укусы! Сколько раз я тебе...

– Я их не расчесываю! – запротестовала Уэйверли, однако алые полоски на животе говорили об обратном, хотя укусов, насколько Анна разглядела, там было немного.

Николь принялась осматривать Мию. Две длинные царапины сзади на голенях, тонкие, но глубокие. И не только у нее.

– Хм-м. Николь... – Анна потянулась к сестре.

Джастин вскочил первым, задев журнальный столик.

– У тебя порезы, милая. На спине.

Через всю спину Николь тянулись три красные полосы, точно кто-то провел по коже трехрогими садовыми вилами. Джастин осторожно дотронулся до одной из царапин; Николь зашипела от боли, шлепнула мужа по руке и помчалась вниз, к зеркалу.

– Когда мы ездили во Флоренцию? – спросила Анна Джастина. У нее сдавило горло.

– Вчера. В среду. – Он опустил глаза – Мия дергала его за руку.

– Но вчера был четверг? – Анна нервно рассмеялась. – Что-то не сходится.

– Не сходится. – Джастин сощурился, как будто слова давались ему с трудом. – Я... Погоди, Мия, дай сообразить... Во Флоренции мы были в среду.

– Тогда какой день недели был вчера? – Анна снова рассмеялась, теперь от растерянности. – Что мы делали вчера?

Джастин просто таращился на нее, молча и бессмысленно. Уэйверли застонала от нетерпения:

– Папочка, пойдем уже в бассейн, ну пожа-а-алуйста.

Дети сегодня капризничали сильнее обычного.

– Угу. – Джастин вдруг вышел из ступора и сгреб со столика флакон с солнцезащитным лосьоном. – Ваша мама сказала, сегодня у нас день отдыха. Кто я такой, чтобы ей перечить? Ну-ка, стройтесь мазаться, сами знаете правила!

Внизу хлопнула дверь родительской спальни. Девочки вздрогнули.

– Боб? – Мать обернулась.

Отец по-прежнему сидел за столом на кухне. Он равнодушно оторвался от книжки, и в эту минуту Николь рысью примчалась обратно наверх, размахивая собственным мобильником, словно горячей кочергой. Экран телефона светился.

– Сегодня пятница! – Николь выглядела так, будто ей влепили пощечину.

Джастин перевел взгляд на жену:

– Не понимаю, почему это столь важно.

Анна с досадой развела руками:

– Потому что вчера была...

– Господи, нам уже давно полагалось выехать. – Николь обнаженными руками притянула к себе обеих дочерей. – Народ, собираемся в Сан-Джиминьяно! То есть никаких купальников.

Анна схватила Николь за руку:

– Я тоже думала, что сегодня четверг. Была уверена.

– У меня в голове туман. – Николь поежилась, голая кожа покрылась мурашками. Она стряхнула руку сестры. – Это все сотрясение. Наверное. Все, пора одеваться. Девочки, быстренько, быстренько!

Ей почти удалось подтолкнуть расстроенную Уэйверли к лестнице, как вдруг Мия с громким воем повалилась на пол.

– Я хочу купаться, вы говорили, мы будем купаться! Я хочу в бассейн! Так нечестно! – вопила она.

– Нам действительно так нужно туда ехать? – с кривой улыбкой осведомился Джастин.

– На вилле мы сегодня не останемся. Дома мы сидели вчера.

Да нет же! Анна подозревала, что, если попытается повторить это еще раз, то заорет на весь дом.

– Не хочу терять... – Николь облизнула губы, возвращая на место улыбку. – Ладно, можете не снимать купальники, пойдем на пляж. Девочки, как вам такой вариант? Хотите увидеть Средиземное море?

Анна помнила, как еще недавно Николь объясняла, почему ее план не предусматривал посещение пляжа: оказывается, она наслышана, что итальянские пляжи кишат ворами и торговцами, которые дерут с туристов втридорога, и вообще это сплошной стресс, зря потраченный день. А сегодня – послушать Николь, так у причала чуть ли не яхта ждет. А что, Анна запрыгнула бы на борт первой.

Она хотела надавить на сестру насчет вчерашнего дня – ей казалось, что здравый смысл куда-то ускользает, и уж если остался последний оплот рассудительности, то это Николь, – но в глазах у той неожиданно заблестели слезы.

Джастин тоже это заметил.

– Давай на минутку выйдем, – предложил он, и Николь, сжав пальцами переносицу, послушно вышла за ним во двор перед домом.

Уэйверли и Мия беспокойно переглядывались.

– Уэйверли, ты помнишь вчерашний день? – Анна присела на корточки, заставила себя сохранять ровный тон. – Чем мы занимались?

– Вы ездили во Флоренцию, а мы – в аквапарк, – без запинки ответила Уэйверли, хотя выглядела слегка пришибленной. – У меня голова болит.

– И у меня, – пожаловалась Мия. Личико у нее действительно позеленело.

Анна, однако, торжествующе выпрямилась и уже хотела броситься за Бенни и матерью, чтобы заручиться их голосами и доказать ошибку с днем недели, но Мия вдруг продолжила:

– Тетя Анна, я помню, что было вчера. Мы играли в «Уно», и я выиграла один раз, а ты – много раз, а Бенни притворялся, что сердится, но потом он тебя обыграл, и тогда мы стали смотреть мультики на айпаде, а потом плавали в бассейне, и ты показывала Синезубую Дженни.

– Зеленозубую, – поправила Уэйверли, хоть и ошиблась. Взгляд ее прояснился. Она потянула сестренку за руку: – Идем поищем котика.

– Кто-то пришел и забрал всех кошек, – пробормотала Анна, вспомнив старуху в рыдване. Когда это было? Несколько дней назад? Несколько лет?

– Не всех, – через плечо бросила Уэйверли. – Мы пойдем искать домашнюю киску, ту, которая скребется в двери.

По спине Анны пробежал холодок. Вслед за девочками она пошла вниз.

Дверь в комнату родителей хлопнула еще раз. Сама по себе.

Уэйверли не обратила на это внимания.

– Киска! – Сидя на коленках в темноте – ставни в их с Мией спальне были закрыты, – Уэйверли вытянула руки и принялась шарить под кроватью.

Анна сдержала порыв ворваться в комнату и вытащить племянницу из-под кровати.

– Киска, ты там?

По коридору прошел Бенни: прижимая к груди ноутбук, он направлялся на задний двор. Угадав его приближение, из кухни выскочила мать:

– Сыночек, может, все-таки что-нибудь приготовить? Чего бы тебе хотелось? Тост будешь?

– Тост? Да, буду, – пробормотал Бенни.

Анна подозревала, что он не голоден, просто хочет отделаться от матери. Вид у него был печальный, сердитый, немного уязвленный. Ни следа растерянности или страха.

Весь оставшийся суточный запас душевных сил Анна употребила на то, чтобы не позволить себе в буквальном смысле прижать брата к стенке и заставить признать, что вокруг творится какая-то жуткая херня. Вместо этого Анна неловко шагнула ему навстречу и с выражением смутного раскаяния проговорила:

– Ты как, нормально?

– Ты всерьез спрашиваешь меня об этом прямо сейчас? – Бенни метнул хмурый взгляд ей за спину.

– Хочешь поговорить?

Он быстро перевел глаза на нее – слишком быстро, поэтому притворяться, будто вопрос задан от чистого сердца, не имело смысла.

– Не стоит беспокоиться, – усмехнулся Бенни.

Он оставил ноутбук на столе и побрел прочь, к бассейну, а она уже собиралась крикнуть ему вслед, что прямо сейчас много чего происходит, и то, что его засранец-бойфренд убрался, не попрощавшись, далеко не самое главное, но в этот момент на логотипе макбука Бенни блеснул луч солнца.

Анна села за стол, взялась кончиками пальцев за края прямоугольника и открыла крышку. Пароль не изменился: Loumax2. Комбинация из их вторых имен. Дата в верхнем углу: 09 августа, пятница.

Из двери высунулась головка Уэйверли.

– Как по-итальянски будет «киска»?

– Gatto, – сипло выдавила Анна – в горле пересохло. Прокашлявшись, она повторила: – Gatto. У вас в комнате холодно? Если замерзнете, не сидите там, ладно?

Девочки не ответили. Они уже вовсю звали киску на звонком, мелодичном итальянском.

– Будьте осторожны, – тихо сказала Анна, проведя рукой по вспотевшим волосам.

Она порадовалась тому, что вышла на задний двор. Делать это в доме ей не хотелось. Даже столик, за которым она сидела, находился в опасной близости от виллы, однако Анне требовался вай-фай.

– Кто-нибудь желает кофе? – крикнула мать, и, когда никто не откликнулся, Анна пробормотала: «Да, конечно» – и набрала в строке поиска: Монтеперсо. Вилла «Таккола».

На первой странице с результатами поисковик ожидаемо выдал адреса сайтов по аренде жилья, ссылки на фото и отзывы, но последняя ссылка оказалась любопытной. Сайт молодой блогерки из Британии под ником LucyLife. Анна сразу поняла, что это описание виллы будет отличаться от восторженных отзывов на других сайтах. Во-первых, текст был опубликован более десяти лет назад – древняя страничка, сделанная на WordPress, с постами о путешествиях в разные локации, экзотические и не очень, и упором на секреты туристической халявы, лайфхаки для экономных и так далее. Пост о вилле «Таккола» был верхним. То есть последним.

Мать поставила перед ней чашку кофе и двинулась вниз, к бассейну, держа в руках тарелку с тостом для Бенни. Анна уставилась на чашку. Взялась за ручку, но передумала. LucyLife. По всей вероятности, блогерка переехала в инстаграм^[47] или тикток, что там сейчас популярно у молодежи.

Анна пригубила кофе. Горячий, черный, горький. Обжигающий.

Она крутила страницу вниз, пока не наткнулась на фото девушки. Люси Монтроз. Стоит, наклонив голову набок, так что недлинные голубые волосы спадают на одно плечо. «Непоседа из Манчестера».

Так, теперь, собственно, к публикации. Вилла «Таккола». Дом на фото выглядит куда более обветшалым. Пристройки пока нет. Сзади – открытая деревянная веранда, крутые ступеньки ведут к старому, затянутому тиной пруду.

Должно быть, Люси побывала на вилле еще до того, как та досталась нынешнему владельцу, догадалась Анна. Девушка сняла ее за бесценок, провела здесь несколько дней, а позже поделилась впечатлениями в своем блоге.

Сам по себе отзыв был позитивным – общие описания Тосканы, итальянской еды – и не очень умело написанным.

Анна нетерпеливо прокрутила страницу вниз и увидела встроенное изображение – фотокадр из фильма девяностых о дружелюбном привидении по имени Каспер. Ниже Люси упоминала своих «итальянских соседей по дому». Анна наобум предположила, что блогерка делила расходы с другими туристами, но эта мысль сразу же показалась ей притянутой за уши. Глупой и не соответствующей действительности.

Совершенно ясно, что Люси писала о призраках.

Очевидно, соседство призраков не слишком пугало Люси, скорее, она находила в этом своеобразное очарование. Анна залпом выпила свой кофе, досадуя на блогерку, сумевшую утереть ей нос. Она уже хотела закрыть страницу, потом все же решила дочитать сумбурный пост до конца. Откуда у этой девицы так много подписчиков? Анна, можно сказать, набрела на реликвию – текст, созданный на заре эры инфлюенсеров.

Дверь в башню.

Манит к себе.

И на этом все.

Анна тщетно нажимала на все ссылки подряд в поисках следующего поста с итогами вылазки в башню. Ничего. И на боковой панели тоже. Анна снова прокрутила страницу вниз, до раздела «Комментарии». Бездумно выбрала фильтр «Новые».

Анне показалось, будто по ней кто-то ползает. В этот раз только показалось. Она закрыла страницу, не желая читать всё более пошлые комментарии, и набрала в поиске имя девушки, вопреки всему надеясь найти ее аккаунт в тиктоке. Вместо этого нашла короткий некролог. Похороны в родном Манчестере, причина смерти не указана, дата – спустя несколько недель после публикации того самого поста, в котором она писала, что собирается войти в башню.

Анна набрала комбинацию: Люси Монтроз + Монтеперсо.

Поисковик выдал результаты на итальянском: новости, местный полицейский отчет. Ссылка на отчет вела на несуществующую страницу, но из описания в поисковике удалось выяснить главное. Карьера и жизнь популярной тревел-блогерки оборвались на вилле «Таккола».

Вторая страница с результатами поиска по одному клику погрузила Анну в мир паранормального: сайты и блоги с невероятно уродливым, просто кровь из глаз, дизайном пестрели историями о печально знаменитых призраках деревни Монтеперсо. Также упоминалась легенда о проклятой вилле – ну, знаете, той старой вилле на холме, где обитает кровожадный призрак, La Dama Bianca – Белая Дама, как называют ее местные, – который год за годом забирает человеческие жизни. Доказательств, разумеется, никаких, как тут докажешь. Возможно, это лишь симпатичное местечко, куда люди приезжают, чтобы покончить с собой, вроде того японского леса^[48]. Воронка отрицательной энергии. Пересечение силовых линий энергетического поля Земли. В сети было множество различных теорий. Подкастов, блин.

И несколько полицейских отчетов.

– Что ты смотришь? – Дыхание Уэйверли пощекотало плечо Анны.

Она захлопнула ноутбук и обернулась. Перед ней стояли обе племянницы, Мия прижимала к груди рыжего кота.

– Он был в доме? – недоверчиво спросила Анна.

– Он скребся в дверь башни. – Уэйверли с подозрением покосилась на закрытый ноут.

– Снаружи или изнутри? – У Анны участился пульс.

Кот посмотрел на нее и моргнул. Она моргнула в ответ.

– Изнутри. – Мия чмокнула кота в макушку. – Мы спасли тебя, дружок. Ты мой...

Кот стремительно вывернулся и убежал к стене, которой был обнесен задний двор. Запрыгнув на стену, он принялся вылизывать заднюю лапу в попытке восстановить попранное достоинство.

– Разве дверь в башню не была заперта? – не отставала Анна. – Каким образом вы...

Мия, однако, уже ускакала к отцу, вышедшему на задний двор с объявлением: «Народ, новый план!» – тогда как Уэйверли по-прежнему не сводила глаз с ноутбука. Затем она медленно перевела взор на Анну.

– Она умерла? Та девушка?

Придумать подходящий для ребенка ответ Анна не успела: на задний двор вышла Николь в сопровождении Мии. Она встала рядом с Джастином, словно почетный караул, и улыбнулась детям, как улыбаются восковые фигуры. Руки плотно скрещены на груди, костяшки побелели, но пальцы все равно дрожат. Заметив это, Анна вдруг испытала прежде незнакомое, яростное желание броситься к сестре, крепко ее обнять, вместе приготовиться к нападению.

– Нам всем лучше выйти из дома, – сказала она Николь, и взгляд ее говорил: «Ник, чутье тебе верно подсказывает. С этой виллой все херово».

Но Николь смотрела в другую сторону, а Бенни, который поднимался по ступенькам с пустой тарелкой в руках, остановился, сочтя, что Анна обращается к нему. Она посмотрела на Бенни:

– Нам нельзя тут оставаться. – Сейчас она мыслила, как объятый ужасом пещерный человек. – Уходим. Я кое-что нашла. Я объясню, только... Короче, не здесь. Идемте.

Она не могла рассказать брату, зачем полезла в интернет, что именно обнаружила, какую дурноту вызывал у нее стоящий позади дом и какую дикую панику она испытывала при мысли о том, чтобы снова войти туда хотя бы просто за обувью. Попросить племянниц сбегать за сандалиями? Неужели она до такой степени трусит? Есть ли значимая разница между трусостью и благоразумием?

Оно знает, что она знает. Она чувствует, как оно на нее смотрит. Побуждает зайти.

– Бенни, не принесешь мне какую-нибудь обувь? – попросила Анна.

Не глядя на нее, Бенни молча вошел в дом. Руки по бокам, кулаки стиснуты – он как будто собирался с духом, прежде чем переступить порог. Бенни тоже ощущал опасность, хотя и не знал того, что было известно Анне. Тем не менее он видел ее – Белую Даму. Узнать, что живешь в доме с привидениями, уже паршиво, но увидеть призрака куда хуже. А самое худшее – понимать, чем это грозит.

– Анна, я схожу, – пробормотал Джастин, бросив на нее сочувственный взгляд.

– Спасибо, – поблагодарила она.

Уэйверли все так же, не мигая, смотрела на Анну. Даже под слоем летнего загара было заметно, что кровь отхлынула от лица девочки.

– Идем, Уэйвс, – через плечо позвал ее Джастин. – Давай-давай, не отставай.

– Иди, – тихо проговорила Анна.

Уэйверли сглотнула и вошла в дом, со стиснутыми кулаками и побелевшими костяшками пальцев – в точности как у ее матери.

Анна намеревалась дождаться своего заказа здесь же, на заднем дворе, но не выдержала. Чувствовала, что находится слишком близко от дома. Вай-фай больше не нужен, нужно уйти, и подальше. Прошагать с заднего двора до подъездной дорожки значило бы исколоть голые ступни об острые сосновые иголки, поэтому Анна поспешила к бассейну, надеясь, что Джастину не составит труда ее отыскать.

Она присела на краешек садового кресла и стала смотреть, как белый свет утреннего солнца скользит по поверхности бассейна. Казалось, тени обретают форму, сгущаются во что-то цельное, и видеть, во что они превратятся, Анна не желала. Плавающие трупы? Что-то другое? Не доверяя собственному зрению, она зажмурилась, прижала пальцы к пульсирующим вискам и стала дышать. То есть попыталась. Вдох. Выдох.

Она за пределами виллы, она в безопасности, она...

Анна спиной ощутила чье-то присутствие.

Этому не предшествовали никакие звуки – не было ни стука шагов, ни иных шумов или шорохов, возвещавших о том, что Джастин принес ей обувь, только движение воздуха.

Трепеща, Анна обернулась... и чуть не расхохоталась в голос. На краю небольшой рощицы, обрамлявшей участок, стояли трое итальянских детей. Две девочки и мальчик, смуглые, диковатые, точно такие, какими их описывали Мия и Уэйверли. Соседи!

Анна невесело взмахнула рукой, и младшая из девочек с застенчивой улыбкой помахала в ответ. Старшая девочка что-то пролопотала – кажется, задала вопрос, но Анна не разобрала местный говор. Для детской речи и региональных диалектов ее итальянского не хватало. Девочка повторила вопрос, указывая на дом. Догадавшись, о чем ее спрашивают, Анна ответила на простом, кондовом итальянском, которому обучали в «Дуолинго»:

– Вы ищете девочек из Америки? Они во дворе за углом. Если хотите поиграть до нашего отъезда, у вас есть немного времени.

Она улыбнулась.

Все трое продолжали вопросительно глядеть на Анну. Видимо, с догадкой она ошиблась. Мальчик помотал головой и опять показал на виллу. Анна проследила за его вытянутым вверх пальцем. Башня.

Она вновь посмотрела на детей, вспомнив, как Уэйверли отчитывала сестренку за то, что та посмеялась над их внешним видом. Надо признать, Мия была права. Троица как будто сошла с тосканской открытки, изображавшей сельскую идиллию: вся одежда из натурального льна, босые ноги. У этих ragazzi из Монтеперсо, что день-деньской носятся по округе, подошвы давно загрубели, им сосновые иголки нипочем.

Хотя нет.

Теперь Анна видела на детских ножках кровь, но не на подошвах – кровоточили лунки ногтей.

Господи. Паника захлестнула Анну быстрой волной; мышцы окаменели, кожа сделалась холодной и липкой. Тело среагировало гораздо быстрее мозга. Резкое падение давления. Абсолютный вакуум. Безнадежность.

Смерть. Вот что это. Смерть разлилась в воздухе так густо, что ее можно было вдохнуть.

Анна сползла с кресла, судорожно цепляясь за металлический каркас, и вперила взгляд в детей, словно это могло ее спасти.

Крови стало больше. Дети тянули к ней руки, но их израненные ступни словно приросли к земле на краю сумрачной рощи. Теперь кровь струйками бежала из детских носиков, текла из глаз, а потом хлынула изо ртов, как у юноши из сновидения. Все трое были похожи на него. Его брат и сестры. Наверное, Анна спит и видит все это во сне. Она понимала, что нужно закричать и проснуться, но когда попыталась крикнуть, из перехваченного спазмом горла не вырвалось ни звука.

Дети выглядели скорее печальными, чем испуганными, но их обреченность приводила Анну в ужас, и она сама не знала, чего хочет больше, помочь им или окончательно добить – заколоть, задушить, прогнать.

– Вот ты где! Господи.

Она вздрогнула. Голос Джастина вернул ее в действительность, и этого оказалось достаточно. Дети исчезли, как и не было. Джастин окинул взглядом Анну, которая сидела на каменной площадке бассейна, подтянув колени к груди, но вопросов задавать не стал.

– Мы тебя потеряли.

У нее потек нос. Она вытерла его тыльной стороной ладони и посмотрела: не кровь, просто сопли.

– Уже думали, тебя слопал дом. – Джастин улыбнулся, давая понять, что пошутил. Подбодрил самого себя.

Анна взяла протянутые сандалии.

– Пока еще нет, – без улыбки ответила она.

Расползающееся пятно

На протяжении следующего часа способность произносить слова на каком-либо языке у Анны отсутствовала. Вся психическая энергия уходила на то, чтобы держать руки в карманах или под собой, скрывая дрожь, дышать так, чтобы не стучали зубы, фокусировать зрачки остекленевших глаз ровно настолько, чтобы вовремя отворачиваться, избегая многозначительных взглядов матери. Создавать иллюзию нормальности. Пятница на отдыхе в Тоскане. Как мило.

В итоге они все же отправились в Сан-Джиминьяно. Пообедали в ресторане. Весьма колоритном – с точки зрения и современности, и аутентичности. Осыпающиеся стены, расположен на высоте, со всех сторон – живописные горные пейзажи. Все были на взводе, поэтому никто не упрекал Анну за молчание. Она заказала сэндвич-панини, но сумела запихнуть в себя всего пару кусочков, опасаясь, что ее стошнит. Впрочем, это не помешало ей заказать бокал вина, а после него и второй, побольше.

– Можем заглянуть в Вольтерру на ночной рынок. – За обедом Николь не вылезала из телефона, постоянно что-то скроллила и набирала, искала новые развлечения и места – любые, кроме виллы «Таккола». – Или махнем в Чинкве-Терре?^[49] Проедемся немного?

– Ники, вернемся лучше домой, – сказала ничего не подозревавшая мать. – Сегодня моя очередь готовить ужин, и я выбрала прекрасную свежую...

– Нет! – выпалила Николь.

Мать испуганно откинулась на спинку кресла.

Николь сглотнула. Джастин положил ладонь ей на плечо, и она задышала.

– Мам, мы еще много где не были. Нам осталось провести в Италии каких-то пару дней. Но ты, если хочешь, возвращайся. Не обязательно ехать с нами.

Лицо матери обиженно вытянулось:

– Ну, если вы так...

Стиснув ножку винного бокала, Анна категорично заявила:

– Никто не поедет обратно в тот дом.

Все взгляды обратились на нее. Можно подумать, она ляпнула что-то несуразное, а не озвучила самое здравое на данный момент решение. Отец отложил вилку.

– Пояснить не хочешь?

Он не просто спросил, он бросил вызов. С отцом почти всегда так. Этот его вопрос означал: «Готова увидеть, как сильно я могу разозлиться?» Анна была готова всегда.

– Эта вилла – плохое место. Нам нельзя там оставаться.

Я считаю, мы должны быстро собрать вещи и куда-нибудь переехать.

Отец побагровел, сделавшись похожим на красного монстра из «Луни Тюнз», но его опередила мать:

– Не знаю, Анна, зачем ты баламутишь воду, – раздраженно бросила она. – Я уже давно не пытаюсь понять твои мотивы – очень давно, бог свидетель! Отличная вилла, просто замечательная. – Теперь она обращалась ко всем за столом, и тон ее мгновенно потеплел: – Там мило и чисто, и кровати удобные. Вам не кажется, что...

Внутри у Анны все вскипело, полыхнувший гнев пробудил дремлющие участки мозга.

– Мам, ты хоть смотрела, что это за место? Читала о нем где-нибудь еще, кроме сайта по найму жилья?

– Все отзывы были прекрасные, и лично я...

– А я нашла информацию. Сегодня утром. Это дом с привидениями. И очень известный в округе. На вилле обитает призрак, La Dama Bianca, в переводе с итальянского – Белая...

Теперь уже Николь вскочила из-за стола и рявкнула:

– Тихо!

Ее зрачки превратились в крохотные точки. Встав позади Мии, она закрыла ладонями уши девочки, в то время как Уэйверли с нездоровым восторгом на лице переводила взгляд с Анны на Николь и обратно.

– Не смей пугать детей, – прошипела Николь, глядя на сестру. – И меня.

Она по очереди взяла дочерей за руки, вытащила из-за стола и повела прочь.

– Мы куда? – спотыкаясь на ходу, спросила Уэйверли.

– Домой, – отрезала Николь. – На виллу.

– Мы потеряли! Целый! День! – крикнула Анна, так резко развернувшись в кресле, что заныли ребра. – Никто не помнит, как прошел четверг! Вам не кажется, что это немножечко странно?

– Я помню. – Мать стукнула по столу ладонью, как если бы шлепнула непослушного ребенка. – Николь приготовила чудесную пасту. Она...

Когда Анна встала, забрала сумочку и двинулась к выходу, на лице матери промелькнуло замешательство. Вот они – первые звоночки деменции, если, конечно, все Пэйсы не страдают ею уже сейчас.

Анна посмотрела на брата. Бенни сидел с каменным лицом и по-прежнему избегал ее взгляда.

– Забудь о Кристофере, – быстро заговорила Анна. – Хотя бы на минутку. Можешь повесить на меня все что угодно, но только потом, когда приедем из поездки. Возвращаться на виллу – ошибка, и ты это знаешь! Ты сам видел...

– Просто. – Бенни отодвинул свое кресло от стола. – Прекрати.

Когда он вслед за остальными членами семьи пересек пустеющую террасу, Анна устало потерла лоб – у нее разыгралась головная боль. Подумав, она потянулась за своим бокалом, остатками большой порции заказанного кьянти, но при этом нечаянно задела локтем недопитый бокал Бенни. Бокал опрокинулся, стукнувшись о тарелку для хлеба. Красное вино выплеснулось на белую скатерть.

Анна припомнила, как Кристофер, ухмыляясь над своим бокалом, жаждал увидеть обещанную Бенни катастрофу. Задержись он всего на один день, и его желание исполнилось бы. Анна опустила взгляд на расползающееся пятно. И вспомнила другое, виденное ею во сне: то пятно растекалось слишком быстро и оттого было ненастоящим; ширясь, оно рисовало на белой ткани бордовые узоры, впитывалось в швы между каменными плитами.

Анна вспомнила другого Кристофера, который уже не ухмылялся и ничего не говорил.

Только хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Сами видите, как красиво

Выехали на двух машинах, поэтому Анне пришлось делить заднее сиденье родительского автомобиля с Бенни, который всю дорогу сидел, отвернувшись к окну. Мать без умолку стрекотала о том, как они проведут оставшиеся два дня, – впереди еще так много интересного, а по возвращении в Огайо они обязательно напишут самые положительные отзывы о вилле и поставят ей пять звезд.

Анна смотрела в окно, пока не стала узнавать окрестности – обратную дорогу, поворот к центральной площади Монтеперсо. Они не свернут, а поедут прямо, вверх по холму, к вилле. В животе у Анны екнуло. Взявшись за дверную ручку, Анна подалась вперед:

– Пап, пожалуйста, высади меня в Монтеперсо.

Отец не ответил. Молча оставил поворот позади, как будто не слышал просьбы.

– Папа... останови машину, пожалуйста. – Она выдавила улыбку. С трудом. – Мне нужно выполнить одно поручение.

Бенни повернул голову и посмотрел на нее. Отец прибавил газу. Сердце Анны затрепыхалось, как муха, тонущая в стакане воды.

– Черт побери, папа, просто останови машину. Мне надо выйти!

– Тебе не удастся испортить наш отпуск, юная леди, – проскрежетал отец. – Ты хоть представляешь, во сколько нам обошлась эта поездка? Вряд ли. Я приехал сюда, чтобы приятно провести время в кругу семьи. Отдохнуть. Отдохнуть и расслабиться, а не трепать нервы. Поэтому сейчас ты сядешь на место, закроешь рот на замок и будешь наслаждаться жизнью. И чтобы до конца недели – ни слова.

Точка.

Анна села на место. Закрыла рот на замок.

Молчал и Бенни. Не встал на ее защиту, не упрекнул. Просто не проронил ни слова.

Она безмолвно кипела, пока автомобиль не свернул на длинную грунтовку, ведущую к вилле, и не проехал мимо столба, возле которого на привязи пасся козел.

Отец чертыхнулся и втопил в пол педаль тормоза.

Анна вытянула шею. Посреди дороги спокойно дрых рыжий кот. Все-таки не совсем домашний. Кот проснулся, медленно встал и потянулся, определенно не желая замечать машину и тем более уходить с дороги.

Grazie mille.

Анна выскочила из салона и хлопнула дверцей.

– Анна, какого хрена? – крикнул Бенни. А, значит, вовсе не проглотил язык?

Анна не ответила. Дорогу в Монтеперсо она знает. Было бы здорово, если бы вместо сандалий на ремешках Джастин с утра принес ей кроссовки, но сойдет и так. Она пойдет туда, куда собиралась, и это определенно не гребаная вилла «Таккола».

Сказать, на какой тяге она двигалась по дороге в Монтеперсо, ручной или электрической, Анна бы затруднилась, однако шагала все быстрее и быстрее, а после и вовсе перешла на бег. Она трусила вдоль поросшей кустарником обочины, шарахаясь и спотыкаясь, когда мимо летели яркие автомобили, проносившиеся так близко, что гудело в ушах. В сандалии то и дело попадали мелкие камушки, острые травяные стебли царапали искусанные щиколотки, что, как ни странно, ощущалось приятной сменой зуду. И жара, господи, как же донимала жара. Пот струился между лопаток, собирался в горячую лужицу на пояснице, однако Анна не сбавляла темп и остановилась, только когда добежала до поворота на деревню, расстояние до которого оказалось гораздо больше, чем виделось из окна автомобиля.

Тяжело дыша, уперла руки в колени. Черт. Из-за угла, с дороги, ведущей с севера на юг, вывернула еще одна машина. Анна демонстративно ее не замечала, пока не увидела, что та задним ходом движется к ней. Анна выпрямилась, стерла со лба пот, понимая, что выглядит сейчас как помешанная.

А, то самое такси, что привезло ее на виллу. «Вам точно надо на виллу „Таккола“?» – спросил тогда водитель. Теперь же он опустил стекло, улыбнулся Анне, как старой знакомой, и произнес на английском:

– Куда вы идете? Я отвезу. Бесплатно. Денег не надо, бесплатно.

Ремешки сандалий больно врезались в кожу. Она оперлась ладонями о крышу автомобиля, пытаясь унять колющую боль в боку. Подмышки воняли потом.

– Знаете, где живет смотритель? – спросила она. – Человек, который приглядывает за виллой «Таккола».

Таксист улыбнулся, но глаза его слегка затуманились – он мысленно переводил фразу. Когда Анна попыталась выстроить тот же вопрос на итальянском, таксист ее перебил:

– Mi dispiace, no^[50]. Я старался вспомнить, но – нет, не знаю. Джанни знает! Хотите, отвезу вас к нему?

Все это выглядело крайне подозрительно: незнакомый молодой мужчина обещает отвезти ее к другому незнакомому мужчине, да еще и денег не берет, – но настолько безобиднее всего, с чем Анна столкнулась на этой неделе, что она ни секунды не медля уселась на переднее пассажирское сиденье.

– Grazie, – поблагодарила она и, едва машина тронулась, высунула голову в открытое окно, жмурясь от удовольствия, словно собака.

– Дом не слишком понравился, да? – смущенно хохотнул таксист. – La Dama Bianca? Вы ее видели?

Анна так быстро втянула голову в салон, что ударилась о потолок.

– Знаете о Белой Даме? – спросила она по-итальянски. – Видели ее?

– Я? Нет, – на итальянском ответил водитель, будто на миг забыл, что рядом с ним американка. – Но мой кузен клянется, что видел. В детстве, еще до перестройки виллы, мы подговаривали друг друга пойти туда, пошвыряться камнями в башню. Он говорит, что видел ее в башне, но как? Там нет окон. Он все время привирает, мой кузен. Но ее многие видели, и если видели, то... – Таксист покачал головой, затем приветственно помахал мужчинам, торчавшим перед табачной лавкой. – Беда.

Мужчины, по обыкновению хмурые, помахали ему в ответ.

Он начал насвистывать, но неожиданно оборвал мелодию и продолжил:

– Понимаете, все это было очень давно, когда вилла никому не принадлежала и стояла запертая. А сейчас там хорошо, да?

Анна беспомощно рассмеялась. Что она могла ответить?

– Потом появился новый хозяин. Не британец, а тот, что был до него, генуэзец. Он отремонтировал виллу, все красиво сделал. Вам понравилась новая часть дома? Я тоже работал несколько недель на стройке. Мы все работали. Все.

– Вообще все? Все жители Монтеперсо?

– Да, да. Вилла «Таккола» очень важна для деревни. Лучше отдавать туристов.

Анна молчала. Водитель сглотнул, дернув кадыком.

– Я имел в виду привлекать туристов, – сухо поправился он. – Туристы – важная часть экономики. По всей Италии.

– Certo, – сказала Анна. «Конечно». – Значит, вы Белую Даму никогда не видели.

Он остановил машину перед рестораном и затянул стояночный тормоз, после чего откинулся на спинку и положил руку на подголовник сиденья Анны.

– Нет. Я сам ничего не видел, только слышал рассказы.

Если находиться на вилле слишком долго, всякое может привидеться. И во время строительства было много мелких странностей. То все ломается, то инструменты всю ночь стучат. – Его кудрявая шевелюра взмокла. – Но ничего серьезного не случалось, пока он не умер.

Пальцы Анны застыли над кнопкой ремня безопасности.

– Умер?

– Ну да. Хозяин. Генуэзец.

– От чего он умер?

Водитель вздернул брови:

– Вы хотите знать?

Вопрос его удивил. Когда она ответила кивком, он вздохнул, потом положил ладони себе на горло, изобразил удушение и свесил голову набок. Вышел из образа, рассмеялся. Анна не улыбнулась. Таксист поскреб затылок и сгорбился, видимо, сообразив, что не способствует развитию местного туризма.

– После этого стало лучше. Долгое время все было тихо. И в деревне жизнь наладилась. Сами видите, как у нас красиво. Вам нравится Монтеперсо?

Что на это ответить? Анна предпочла бы, чтобы обитатель этих мест подтвердил ее страхи, посоветовал: «Уносите отсюда ноги, покуда живы», а он говорил совсем другое. Отчего она так хотела это услышать? Нуждалась в доказательствах собственной правоты? Она может покинуть виллу в любой момент, собрать вещи и уехать, но остальные-то никуда не двинутся, только будут ругать ее последними словами.

И дело не только в этом. Анна обязана уберечь от опасности всех, ведь речь о ее семье. Со всех сторон твердят, что семья – это главное. И хотя семейка Пэйсов в собирательном значении вызывала у Анны лишь зубовный скрежет, при мысли о каждом из них по отдельности, особенно о племянницах, решимость ее росла. Как минимум, она должна разобраться в происходящем.

Поерзав на сиденье, водитель снова перешел на английский:

– Хорошо, повидайтесь с Джанни. Он вам поможет.

– Он здесь? – Анна отстегнула ремень безопасности.

– Il ristorante, si^[51], он хозяин. Идите, скажите, Пьетро велел кланяться.

В смятении Анна выбралась из машины. Кудрявый таксист по имени Пьетро ей подмигнул, отсалютовал на прощание, включил магнитолу и был таков. Если у него и имелись скрытые мотивы, то Анна их не разгадала.

Ресторан еще не работал – сегодня, очевидно, он открывался только вечером, однако сквозь темное оконное стекло Анна разглядела внутри какое-то движение. Она постучала, отступила на шаг и подождала. Дверь открыл симпатичный официант, который обслуживал Пэйсов в прошлый раз. Ну разумеется. Племянник смотрителя. При виде Анны он вопросительно улыбнулся.

– Джанни? – уточнила она.

Он оперся загорелой рукой о дверной косяк, весь – сплошное очарование.

– Si, bella?^[52]

Анна с сожалением наблюдала, как он медленно припоминает тот вечер, ее, американку с виллы «Таккола». Лицо его потемнело, широкие плечи будто ссутулились.

– Есть проблема, – произнес он на английском. С утвердительной, а не вопросительной интонацией.

Анна ответила на итальянском:

– Мне нужно поговорить с твоим дядей. Пожалуйста.

Таинство покаяния

Смотритель жил на южной окраине деревни, на извилистой улочке с живописным видом на долину, который, однако, портили оживленное шоссе и серый шлакобетонный супермаркет. Аккуратный домик смотрителя был выкрашен в коричневато-розовый цвет, в приоконных ящиках буйно цвели красные и розовые пионы. Такой дом, подумалось Анне, вполне годится для сдачи внаем туристам. Может, не доискиваться ответов, а просто попросить разрешения пожить здесь до конца недели?

Она спряталась за спиной Джанни, когда тот постучал в дверь. Долгое время изнутри не доносилось ни звука. Джанни напрягся. Обутый в мягкие спортивные туфли, он постоял, неловко переминаясь с ноги на ногу. Анна оглянулась. Мимо медленно проехал автомобиль с опущенным стеклом. За рулем сидел один из мужчин, куривших возле табачной лавки. Поймав взгляд Анны, он прибавил газу.

А потом дверь открылась.

Человек, появившийся в дверном проеме, был одного роста с Джанни, но худым и жилистым, с мрачным лицом. Даже когда он обнял племянника, это суровое выражение не смягчилось, а значит, скорее всего, было постоянным, одинаковым и в хорошие, и в плохие дни.

Джанни заговорил с дядей на итальянском, так быстро и тихо, что Анна не могла разобрать ни единого слова. Старик нахмурился еще сильнее. Наконец, вытянув шею, он посмотрел через плечо племянника и обвел Анну долгим взглядом, в котором сквозила некая уважительность. Его прищуренные глаза на миг встретились с ее глазами, затем он кивнул, развернулся и скрылся в доме. Пропустив Анну вперед, Джанни вошел следом, затворил входную дверь и уселся у входа, как охранник в музее.

Внутри оказалось неожиданно темно – южные окна затеняла пергола, густо заросшая вьющимися растениями, – однако чисто и на удивление современно. Подобный интерьер можно было встретить в любом кондоминиуме для пожилых, и, вероятно, именно поэтому так бросались в глаза отдельные элементы декора: красные перчики-корничелло над каждой дверью; гирлянды из чеснока и букетики засушенных трав, разложенные на подоконниках, а под ними – стеклянные голубые глаза на ниточках; настенное украшение – металлическое дерево, перевернутое кроной вниз, и еще одно в виде руки, оканчивающейся грубо вырезанным кулаком. Картины в рамках – аляповатые изображения Христа и папы римского – соседствовали с многочисленными распятиями. Рядом с маленьким плоскоэкранным телевизором стояла стеклянная банка, в которой виднелось нечто похожее на клочок шерсти и клык.

Анна заметила неясное движение в темном углу, что-то шевельнулось и на диване. От страха у Анны перехватило дух, однако в следующее мгновение она поняла, что перед ней лениво потягиваются кошки. Причем знакомые. Четыре, нет, пять. И как минимум три сидели у нее на коленях на заднем дворе виллы «Таккола», когда она только приехала. Так вот куда они все подевались. Может быть, та старуха – жена хозяина дома? Он присматривает за виллой, она – за кошками. И не крадет их, а спасает.

Старик жестом пригласил Анну за небольшой круглый обеденный стол и одновременно обратился к племяннику, выдав короткую пулеметную очередь слов на итальянском. Джанни взял одну из белых свечей, лежавших на подоконнике, зажег ее и поставил в центре стола. Анна встревожилась, не собирается ли он устроить спиритический сеанс, но все-таки больше было похоже, что пламя свечи используется как оберег. Старик перекрестился, набрал полную грудь воздуха и заговорил. На итальянском, с сильным местным выговором.

Очевидно, Джанни предупредил дядю, что Анна понимает по-итальянски – должно быть, тогда в ресторане ее акцент звучал убедительно, – и теперь она не решалась прервать монолог смотрителя и попросить его изъясняться медленнее или проще. Английского он не знал. Анна вспомнила, как жаловались на это ее родственники. А сейчас она видела, что стесняет старика: явилась в его дом, в его убежище, защищенное со всех сторон, и нарушила эту защиту.

Смотритель оживился, стал активнее жестикулировать, тембр его голоса сделался низким и мелодичным, как у рассказчика, и все же казалось, что необходимость говорить причиняет ему физическую боль. Анна завороженно слушала, наблюдая за игрой света и тени на худом морщинистом лице старика, и почти не дышала, боясь пропустить хоть одно понятное слово. Впервые за всю поездку она пожалела об отсутствии телефона, с помощью которого могла бы перевести или записать разговор. Что ж, нет так нет, придется положиться на память. Кошки терлись о ноги Анны, то запрыгивали к ней на колени, то спрыгивали обратно на пол. Она ощущала себя как во сне: вот сейчас проснется, и сновидение водой утечет меж пальцев, лишь усилив ее растерянность и ощущение угрозы. Анна цеплялась за нить повествования, когда та не ускользала, что-то понимала совершенно четко, а чего-то не понимала вовсе, и, пока она про себя запоминала ключевое слово, все последующие улетали в пустоту. Кроме того, отдельные выражения попросту казались лишенными смысла. Например, старик все повторял: dobbiamo nutrire – «мы должны кормить», «вынуждены кормить». Фраза имела отношение к питанию, но как это вязалось со всем остальным, Анна хоть убей не могла взять в толк.

Наконец смотритель откинулся на спинку стула. Сумрак еще больше сгустился. Наполовину сгоревшая свеча с одного бока оплыла сильнее и закапала воском стол. Анна, потная и усталая, чувствовала себя опустошенной; поясница приклеилась к деревянному стулу. Старик кивнул.

– Mi dispiace, – произнес он и потянулся к ее рукам. – Perdona, perdona^[53].

– No, no. Grazie. – Анна с жаром стиснула его пальцы.

«Вы не виноваты», – хотела сказать она, но сомневалась, что это действительно так, да и нужных слов на итальянском подобрать бы не сумела. Все, что она когда-то учила, как будто выветрилось из головы, а для нее сейчас было важно сохранить в памяти то немногое, о чем говорил смотритель. Насколько она его поняла.

Почувствовав, что встреча подошла к концу, она выпустила его сухие руки и встала. Повернулась туда, где сидел Джанни, однако тот исчез. Скорее всего, потихоньку вернулся в ресторан, пока дядя разговаривал с гостьей. Наверное, им уже пора открываться, предположила Анна. Даже как-то странно думать о такой нормальной, позитивной, нацеленной на радость жизни штуке, как ресторан. Ты приходишь туда, чтобы поесть и поддержать силы, насладиться общением, потом выходишь и живешь дальше.

В ресторанах тебя кормят.

А как насчет виллы «Таккола»? Белая Дама. Ее тоже нужно кормить?

Dobbiamo nutrire – мы должны кормить... дом?

Прихрамывая, смотритель проковылял в тесную кухню и, бормоча себе под нос, принялся рыться в шкафчиках. Анна решила уйти не прощаясь, просто закрыть дверь и самостоятельно найти обратную дорогу на виллу.

Больше идти было некуда, а еще Анне вдруг отчего-то захотелось снова там очутиться. Либо собрать вещи, распихать всю родню по машинам и убраться прочь, либо вступить в противостояние, но прежде всего – найти лист бумаги и записать все услышанное.

Безмолвно шевеля губами, Анна прошла через деревню – а, ресторан закрыт, она ошиблась, – перешла на другую сторону улицы и двинулась по дороге на виллу, спиной чувствуя на себе взгляды курильщиков, собравшихся возле бара. Оказавшись за пределами слышимости, она начала произносить итальянские слова вслух. Несмотря на жару, кожа ее покрылась мурашками, однако Анна упорно повторяла фразы, чтобы они не вылетели из головы.

Когда ты рядом

Анна шла вверх по заросшей травой обочине. Мошкара и мухи следовали за ней, точно свита, кусали за влажную шею, впивались в кожу под коленями. Перед подъездной грунтовкой Анна заметила нечто, чего там раньше не было. Нечто, преграждавшее путь. Дорожный барьер, запрещающий знак. Две красно-белые горизонтальные рейки, похожие на рождественские леденцы, и треугольник с изображением человечка с лопатой; надпись: LAVORI STRADALI^[55].

Прищурившись, Анна посмотрела сквозь знойное марево на длинную дорогу и увидела фургон, припаркованный чуть дальше. Двое рабочих устанавливали дополнительные ограждения, вешали дополнительные знаки.

Перекрывали дорогу в обе стороны.

Но ведь дорожные работы на участке между Монтеперсо и этим местом не велись. Никаких lavori stradali.

– Эй! – крикнула Анна. – Che cosa sta facendo?^[56]

Рабочие повернули головы в ее сторону и замерли, точно лесные олени. Потом вернулись к своему занятию, а когда закончили, вскочили в фургон и, взвизгнув шинами, укатили прочь еще до того, как Анна успела дойти до грунтовки.

Она, подбоченясь, проводила их взглядом, затем двинулась дальше и свернула направо.

Козел, щипавший короткую жесткую траву, оторвался от своей трапезы и посмотрел на Анну. Хорошо, что он ест, порадовалась она, а то ребра так и выпирают под шкурой.

По пыльной грунтовке сновали ящерицы.

Жужжание насекомых сделалось громче. Слева, в высокой траве, Анна разглядела рыжее пятно, над которым крохотной грозовой тучей вился рой мух. «Нет», – попыталась произнести Анна, но горло перехватило. Нет, она должна убедиться собственными глазами.

Она медленно шагнула вперед, зажимая нос тыльной стороной ладони. Так и есть. Рыжий кот. Точнее, некогда – рыжий кот, а теперь – падаль. Серая ворона, сидевшая на ветке неподалеку, сердито каркнула, требуя, чтобы Анна поскорее убралась. Из живота кошачьего трупика торчали внутренности, половину из них уже склевали птицы, кожа вокруг почернела, в отверстии копошились черви.

Ясно было, что зверек мертв по меньшей мере несколько дней. Но ведь не далее как сегодня утром Уэйверли освободила его из башни и таскала на руках, целуя в макушку. И не далее как вчера из реальности выпали целые сутки.

Анна долго смотрела на кота, потом углубилась в заросли нарвать с деревьев листьев и накрыть труп, чтобы он не попался на глаза девочкам. И только повернув назад – от жары закружилась голова, и Анна решила, что листьев собрано достаточно, – она вдруг заметила кое-что еще, полускрытое травой и определенно чуждое этим местам.

Нечто прямоугольное и черное.

Чемодан. Колеса висели в воздухе, точно маленькие мертвые ножки.

С трудом преодолевая охвативший ее глухой ужас, Анна приблизилась к находке и увидела, что чемодан облепили осы: они заползали внутрь, опускались к земле и взмывали вверх, соперничая друг с другом за то, что находилось внутри.

Анна вдруг осознала, что не дышит.

Поместится ли в чемодан тело? Целиком – едва ли, по частям – возможно.

Как бы то ни было, это чемодан Кристофера. Дорогой, фирменный, новехонький. Брошен в траве посреди поля.

Анна осмотрелась в поисках достаточно длинной палки. Нашла; стиснув зубы, поддела и откинула крышку. Из раззявленной пасти чемодана на свободу вырвалась туча крылатых насекомых. Анна закрыла лицо ладонями, ожидая, пока они разлетятся. Опасливо подобралась ближе, выглядывая из-под руки.

Ее чуть не вырвало. Внутри, в озерце густо-красной жидкости, виднелись иззубренные осколки, на поверхности красных лужиц плавали дохлые насекомые, нашедшие на пиру свою смерть.

Не кровь и плоть. Вино.

Кристоферовы запасы, разлетевшиеся вдребезги.

Должно быть, покидая виллу, он разбил бутылки и решил бросить их здесь вместе с чемоданом.

Анна и хотела бы рассмеяться от облегчения, но с трудом могла представить Кристофера, который топает прочь на рассвете или даже сквозь ночной мрак и так небрежно волочит за собой дорогущий новый чемодан на колесиках, что разбивает все стекло. А дальше? Дошел до конца грунтовки и поймал машину? Вызвал такси?

Чтобы расколотить бутылки, он должен был бежать. Мчаться со всех ног.

Может быть, Анна поговорит с Бенни. Интересно, что он думает по этому поводу. А может, и не поговорит.

Ступая медленно и осторожно, Анна обратила внимание на границу, отделявшую зеленую траву от жухлой, потрескивавшей у нее под ногами. Сегодня эта граница находилась ближе к дому, чем в ту ночь, когда здесь рыскали местные с фонариками, как будто участок зараженной земли не увеличился, а съежился. Впрочем, трудно судить. Анна даже не была уверена, происходит ли это все на самом деле.

Когда Анна подошла к воротам, все они – живые – ужинали в саду за задним двором. До нее доносились их голоса, смех, металлический звон вилок о тарелки, глухой стук винных бутылок о стол. Во всяком случае, они не в доме, а снаружи, где безопаснее.

Но безопаснее ли? Анна вспомнила Николь и ее падение в бассейн. Причем случилось это еще до того, как они открыли треклятую башню. У входной двери Анна помедлила.

Дрожащей рукой потянулась к дверной ручке, сжала кулак, разжала, решительно надавила и шагнула за порог.

И сразу испытала невероятное омерзение, словно очутилась на какой-то отвратительной помойке, но к этому она уже почти привыкла. Возможно, вилла «Таккола» и есть своего рода отстойник. Скотобойня. Сопротивляясь давлению волн, которые дом вырабатывал, подобно пищеварительным сокам, Анна судорожно открывала один ящик за другим в поисках бумаги, карандаша, хоть каких-нибудь письменных принадлежностей. Удача улыбнулась ей, только когда она спустилась в пристройку, где племянницы оставили свои раскраски и наборы для творчества. Анна обнаружила лист плотного розового картона и оранжевый маркер. Ладно, сойдет. Она почти не отреагировала на короткие и отрывистые, как стаккато, хлопки двух дверей – разве что машинально вздрогнула – и через раздвижные стеклянные двери скользнула на задний двор. Миазмы невидимой мерзости ощущались здесь заметно слабее. Отсюда ей было видно всех членов семьи, их головы, знакомые жесты. Ее не искали, поэтому она сосредоточилась на первоочередной задаче.

Анна перенесла на бумагу слова и фразы смотрителя приблизительно в том порядке, в каком он их произносил. Получилось нечто довольно связное. Конечно, она могла напутать и с переводом, и с толкованием, и все это просто выдумка. Наверняка ее восприятие отчасти искажено, однако всё лучше, чем жалкие крохи информации, выуженные из интернета сегодня утром. Лучше, чем «Ошибка 404. Страница не найдена».

Итак, демон-призрак зовется Белой Дамой. Богатая женщина, явно не из Монтеперсо. Флорентийка. Была как-то связана с семьей, которая жила на вилле, семьей виноделов. Полюбила одного из них. Полюбила страстно, до умопомрачения. Юношу, что являлся Анне во сне? Что-то произошло с виноградниками – весь урожай погиб, пораженный какой-то заразой, потом стряслась беда пострашнее – отравление. Да, старик точно произнес слово «яд». Все умерли. Она, флорентийка, умерла здесь, на вилле.

А до этого всех отравила. Или других отравила не она? Яд погубил не только семью виноделов, но впоследствии и «всех живых», i vivi. Что-то про галлюцинации. Призраков много, но Белая Дама страшнее всех. Кто умер в доме, навечно остается в доме. Священники попытались очистить виллу от злых духов, провели в башне обряд экзорцизма, но не помогло. Не избавило от демоницы полностью. Так, еще ключ. Смотритель без конца извинялся, упоминая ключ. И дом. Дескать, дом необходимо кормить. Если не кормить, зараза будет шириться. Так уже случалось. Чем дольше на вилле никого нет, тем быстрее растет мертвая зона вокруг нее. Когда вилла пустовала, гниль расползлась по всему холму, затронула долину. Окрестных жителей преследовал неурожай, болезни. Многие умирали. Некоторые просто пропадали без следа. Сейчас за мертвой зоной наблюдают. Ночью приходят к вилле, сыплют соль или что там еще. Следят, чтобы смерть не распространялась дальше il capro^[57]. Бедный, бедный козел.

– Так ты не умерла. – Мимо Анны пронесся Бенни. Он направлялся в дом.

Она перечитала свои записи. Оранжевое на розовом – не самая удачная идея. Как будто написано кровью.

Бенни с бутылкой просекко вышел из пристройки и задержался на верхней ступеньке лестницы.

– Если ты хотела привлечь внимание, то твой ход не сработал. Мы прекрасно проводим день, и знаешь что? Без тебя гораздо лучше. Спокойнее.

– Ясно, – кивнула Анна.

– Где ты была? – Казалось, Бенни заставил себя задать этот вопрос. – Чем занималась все это время?

– Искала ответы. – Она подняла глаза и жестом подозвала брата. – Дай сюда. Мне надо.

Бенни закатил глаза, однако Анна видела, что его дурное настроение понемногу рассеивается. Он уселся рядом и протянул ей бутылку. Анна отхлебнула прямо из горла, так что шипучая жидкость потекла по подбородку, потом вернула бутылку брату. Он сделал более аккуратный глоток, но тоже из горлышка, вроде как проявил солидарность. Это вселяло надежду.

– Я ходила к смотрителю, – сообщила Анна. – Вот, взгляни.

Бенни склонился над листком, исписанным кровавыми итальянскими словами и конспирологической теорией Анны, выведенной между строк.

– Это что?

– Правда об этом месте. И заключается она в том, что да, здесь обитает гребаный призрак, и вся деревня в курсе.

Они все в этом участвуют. Нас крупно подставили. Нам надо сваливать, Бен.

– Кому это «нам»? Мы теперь – мы, да, Анна? – Выпитый алкоголь подчеркнул обиду в голосе.

– Я имею в виду нас всех. Если честно, даже к лучшему, что Кристофер уехал. По крайней мере, не надо еще и за него беспокоиться.

Не успела Анна произнести эти слова, как горло обожгло подкатившей желчью. Ложь, грязная ложь. Сейчас самое время сказать, что она нашла чемодан с бутылками и что почерк брата она знает как свой собственный, но со всем этим лучше разбираться, находясь в безопасном месте. Сначала главное: уехать отсюда. Она примирительно улыбнулась:

– Мы-то, конечно, еще пару ночей продержимся, но мне больно думать, что Мии и Уэйверли тоже придется это терпеть.

– Ты у нас такая заботливая тетушка, – состроил гримасу Бенни.

– Блин, ты можешь заткнуться и послушать? – взорвалась Анна. – Хотя бы минуту!

Бенни испуганно кивнул. Переведя дух, Анна продолжила:

– Давай предложим на оставшееся время снять жилье во Флоренции. Или в Болонье, где угодно, главное, чтобы звучало заманчиво. И сказать это должен ты. Меня они не послушают.

– Я тоже тебя больше не слушаю. Хватит. – Бенни встал и посмотрел на Анну сверху вниз. – Знаешь, такое ощущение, что призраки обитают на вилле, только когда здесь ты. Как думаешь, почему?

Он легко сбежал по ступенькам, прихватив с собой бутылку. Ладно, допустим, его бросил бойфренд, он страдает и бесится, но вино-то зачем забирать?

Боже, иногда ее брат ведет себя как полный засранец!

Значит, на помощь Бенни рассчитывать нельзя. Вариантов остается немного. Она могла бы прямо сейчас собрать вещи, позвонить приятелю-таксисту, забронировать жилье через интернет, а родственнички пускай сами о себе позаботятся. И, кстати, не исключено, что Бенни прав: возможно, без нее на вилле спокойнее.

Но Анна уже видит перед собой уязвленную мать – та буквально разбухает от обиды, как губка от грязной воды, – представляет, сколько обвинений на нее посыплется. Если она уедет, все будут за нее переживать, и она испортит всем окончание поездки, и вопреки воле ей придется выслушивать, какая она плохая. Эту выходку ей будут припоминать на каждом семейном сборище до скончания дней. Как случай с Гусом, как Хилтон-Хед. «Помните, что Анна вытворила в Тоскане?» – с мрачной язвительностью станут повторять они, и каждый новичок, вхожий в семейный круг Пэйсов, с улыбочкой попросит поведать ему эту историю, и Анна в который раз будет стойко выдерживать нападки, точно каменный утес, о который бьются набегающие волны.

Конечно, историй об испорченном по вине Анны отдыхе не будет, если кроме нее домой никто не вернется. Если она спасет свою шкуру, а на вилле случится трагедия. И тогда вечно казнить Анну будут уже не родственники, а она сама.

Но чего она добьется, если вместе со всеми останется на тонущем корабле? Разве что воочию увидит происходящее. А может, все-таки уехать, и, глядя на нее, они скорее примут верное решение?

Итак, компромисс. Она дождется утра. Позавтракает с семьей, еще раз предупредит об опасности и уедет во Флоренцию. Или сразу улетит в Нью-Йорк. Очарование Италии померкло, она соскучилась по своей кровати, дерьмовым телешоу, вонючему магазинчику за углом и сладострастным стонам придурочных соседей за стеной.

Анна вернулась в свою комнатку-келью и затворила дверь. Долго спать она не собиралась, уснуть бы вообще. Она была до того на взводе, что буквально ощетинивалась от любого, даже самого обычного шума: вот семья вернулась в дом, захлопали двери спален, полилась вода в душе, Бенни щелкнул выключателем; а вот ночные звуки: ухает сова, на душной улице мяукает кошка, стрекочут цикады, сверчки или кто там еще, громко, очень громко и ритмично. Анна не стала гасить ночник, а чтобы насекомые не летели на свет, закрыла ставни, хотя это не помогло. Мотыльки трепыхались под потолком, комары садились Анне на руки и успевали вдоволь насытиться, прежде чем она превращала их в маленькие кровавые кляксы. Она по-турецки села в кровати – настороженная, сна ни в одном глазу – и принялась самозабвенно рисовать. Милые уличные сценки, забавные зарисовки, дети с подтаявшим мороженым в руках – все это вызовет уйму восторга у ее работодателей. В какой-то момент Анну сморил сон.

А разбудила тишина. Сверчки и цикады смолкли.

Свет горит, Анна в той же уличной одежде, на кровати разбросаны листки с эскизами.

Не в ее привычках вырывать листы из альбома. Во всяком случае, до тех пор, пока она не решит уничтожить тот или иной рисунок. Вид этих листов отчего-то встревожил Анну больше, чем свинцовая тяжесть, которой налился воздух в комнате.

Она выпрямилась, собрала все эскизы в стопку и вложила в альбом.

И тогда началось.

Заключительная серия

На этот раз звук донесся из кухни – тихий мучительный стон.

Ночник на прикроватной тумбочке мигнул.

Анна стукнула по плафону, больше разозлившись, чем испугавшись, но затем стон сделался громче, и страх возобладал.

По кухне кто-то ходил. Оттуда слышался медленный скрип отодвигаемых от стола стульев. Бенни? Нет, не он: за стеной раздался глухой стук и сдавленный возглас – это Бенни упал с кровати.

Анна привстала на коленях, вцепившись в одеяло и выставив его перед собой, точно щит.

Теперь где-то рядом, и внутри, и снаружи дома, бубнил низкий мужской голос.

Незнакомый. Истовый. Молитвы?

Да, католические литании на латыни вперемешку с боязливым итальянским.

Звучало это все вполне реально, так что Анна побоялась выглянуть в коридор, хоть и нашла в себе мужество подняться, встать рядом с кроватью и крепко взяться за дверную ручку, чтобы ту не повернули снаружи.

Деревянный пол сотрясли шаги. Спотыкаясь, он или оно брело по коридору, приближалось. Стон перешел в булькающие рвотные позывы, которые перемежались всхлипами.

Температура в комнате заметно упала; Анна обливалась потом, тупо сознавая, что пот этот холодный. Внезапное движение заставило ее обернуться. Все чувства вытеснил слепой ужас.

Оконные ставни начали медленно отворяться сами по себе, одна чуть шире другой.

– Нет! – Анна настежь распахнула дверь, предпочтя Угрозу № 1 риску оказаться в тесном замкнутом пространстве нос к носу с призраком, который ко всему прочему способен двигать предметы. – Нет, нет, нет!

Верный выбор. Едва она шагнула из комнаты, как стон прекратился.

В сумраке коридора Анна с надеждой смотрела на дверь Бенни, ожидая, что брат вот-вот выйдет узнать, что происходит. Ее ожидания не оправдались. Слишком напуган? Слишком умен? Если и умен, то не слишком, раз вчера не уехал.

– Бенни? – шепотом позвала Анна.

Наверное, он ее не услышал. Зато услышал кто-то другой. Или что-то.

Анна отлепила влажную футболку от скользкого живота, потерла голые ляжки и зябко поежилась. Она по-прежнему мерзла. Что, если улизнуть из дома на задний двор и переночевать, свернувшись калачиком, в шезлонге? И черт с ними, с комарами. Пускай грызут ее до утра, а там она попрощается с семьей, может, даже бросит: «А я ведь предупреждала!» – и свалит отсюда. Она уже прокралась через гостиную к пристройке, как вдруг деревянные половицы опять задрожали. Опять шаги, и не в такт ее шагам.

Что-то двигалось за ней по пятам.

Анна ускорила темп, почти побежала, но, увидев на верхней ступеньке пристройки чей-то силуэт, охнула и остановилась.

Маленькая, темная фигурка. Ребенок. Тихие подвывания. О нет. Судорожный всхлип. Не то хмык, не то кряк. Снова всхлип и кряк. Икота, наконец сообразила Анна. Мгновением позже она узнала и фигуру: пошатываясь, навстречу ей брела Уэйверли. Анна бросилась к племяннице, присела на одно колено, инстинктивно осмотрела, ощупала – не поранилась ли? Уэйверли захихикала.

– Кто это так шумел? – спросила она и потерла кулачками глаза. – Ик.

– Не я. – Анна с трудом удерживалась в своей позе.

– Тут как-то не так. Ик. И мне... тоже как-то не так.

Анна ей верила. Уэйверли и разговаривала «как-то не так». Не так, как обычно говорят дети, разбуженные посреди ночи. Правда, нельзя сказать, чтобы у Анны в отношении детей имелся большой опыт. Она бы поклялась, что племянница пьяна, не будь это невозможно.

– Мы... э-э... Ох. Это... – Уэйверли наморщила лобик. – Я уже проснулась?

– Не совсем. – Анна встала и обняла девочку за плечо, чтобы ту не шатало при ходьбе.

«Вот и все, – с ожесточением подумала она. – На сегодня хватит. Рациональное объяснение найдено, всё снова в норме, расходимся по кроватям. С нас достаточно».

Однако дышать становилось все труднее. Aria cattiva^[58], миазмы. Дурной воздух, невыносимо тяжелый. Анне начало казаться, что их с племянницей опутывает невидимой сетью. Не доходя до лестницы, Уэйверли остановилась и высунула язык.

– У меня в ротике странный вкус, – сказала она. – Бе-е. Ой, тетя Анна, ты такая красивая. И почему мамочка говорит, что ты некрасивая? Ты о-о-очень красивая. Обожаю тебя.

Анна почти улыбнулась. И улыбнулась бы, если бы не почувствовала, как за спиной ухмыляется сущность. Она, Белая Дама. Стоит и скалит зубы. Анна была в этом уверена.

– Милая, идем, я уложу тебя в кроватку.

– Анна, – Уэйверли подергала ее за руку, – а знаешь, я помню.

Она медленно подняла расширенные от страха глаза, из которых уже были готовы брызнуть слезы.

У Анны пересохло во рту.

– Что... что ты помнишь?

Уэйверли замотала головой, уголки ее губ скорбно опустились.

– Они не хотят знать. Она нарочно нас запутывает, но никто и так не хочет знать. Это нельзя просто взять и увидеть, поэтому они притворяются, что все хорошо и нормально, но все не хорошо, Анна, не хорошо!

Громко, судорожно икнув, Уэйверли застонала и привалилась к Анне. Та болезненно поморщилась: поиск ответов придется отложить, благополучие ребенка важнее.

– Все, спать. Поговорим завтра. Обещаю.

Анна посмотрела на верх лестницы и увидела себя и головку Уэйверли, отраженных в стекле, под которым на стене висела гравюра. А еще в стекле отражалась она, флорентийка, ровно там, где Анна и предполагала, – за ее правым плечом. Лица не видно из-за головы Анны, плети желтых волос так близко, что Анна едва ли не ощущает их прикосновение.

– Ну, быстренько, – сказала Анна племяннице. – Идем.

Дверь в комнату девочек со скрипом приоткрылась.

– Мамочка? – В гостиную на заплетающихся ногах приковыляла Мия. К груди она прижимала своего дурацкого опоссума. – Где мамочка? Я хочу к мамочке, мне нехорошо.

До слуха Анны донеслось торопливое топ-топ-топ со стороны комнаты Николь. Через несколько секунд в дверь влетела сама Николь, измученная, но в полной боевой готовности.

– Так, девочки, что здесь...

Мию стошнило ей на ноги.

Анна шлепнула по выключателю. На миг зажмурилась от яркого света, как и Николь, затем глаза обеих привыкли к освещению – и сестры увидели, чем рвет малышку. Жидкостью, только жидкостью. Темно-красного цвета.

– О-ох, – простонала Уэйверли. – Жуть, жуть, жуть!

Николь тихо вскрикнула и придержала Мию за плечи, поскольку ту вырвало во второй раз.

– Боже, боже, боже, позвоните девять-один-один, кто-нибудь, помогите ей, боже, Анна, сделай что-нибудь, ради всего святого!

Анна, словно приросшая к месту, мотнула головой. Она крепко сжимала ладошку Уэйверли. Все как в ее сне, в точности как в том сне, когда мальчика и других детей рвало кровью.

Дверь родительской спальни начала открываться, и Анна уже хотела позвать на помощь, но дверь опять захлопнулась, с силой, и Анне оставалось лишь крепче стиснуть руку племянницы.

– Господь всемогущий, – пробормотала мать из комнаты. – Вы там... – Она пробормотала что-то неразборчивое. – У вас там все в порядке?

– Как здесь вызвать службу спасения? – окликнул Анну Джастин.

Она повернула голову: Джастин стоял сбоку от Мии с мобильным телефоном в руке.

Черт, Анна забыла номер. А, вот:

– Один-один-два.

Николь подняла взгляд – на мужа в одних боксерах, на Анну в футболке и трусиках, – и ее лицо окаменело. Анна сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться и не заорать на сестру. «Тебя сейчас это волнует? Серьезно?» И тогда, вдохнув, она почувствовала его – запах. Моргнула. Вытянула руку в сторону Джастина, словно патрульный на дороге.

– Погоди. – Она присела на корточки возле бордовой лужи и снова принюхалась. – Хорошая новость, плохая новость. Это не кровь.

Николь притянула к носу бледное личико Мии, вдохнула и изумленно отпрянула:

– Какого хрена?!

– Мамочка, не ругайся, – пролепетала Мия. Ее зубы начали выстукивать дробь.

Из-за закрытой двери снова раздался голос матери:

– Что у вас там вообще происходит? Никак не могу... Дорогой, может, ты попробуешь? Давай-ка вставай с кровати и...

Уэйверли на другом конце комнаты ойкнула:

– Нет, только не... – Слова выплеснулись из нее на каменный пол вместе с фонтаном рвоты. Ярко-красной. Вино и ничего более.

Джастин выронил телефон, подбежал к дочери и отвел вбок ее длинные черные волосы.

– Девочки, вы что, пили? – заверещала Николь. – Детям нельзя спиртное! Боже правый!

– Мы не пили! – огрызнулась Уэйверли. – Ты никогда не...

Ее вновь стошнило.

Поворачиваясь к ней, Анна успела заметить в стеклянной стене пристройки их общее отражение. Персонажей на семейном портрете было слишком много. Три лишних ребенка, трое лишних мужчин – не Бенни, не отец, а третий и вовсе до ужаса похож на Кристофера, – две какие-то женщины. Еще сколько-то народу взирало на все это сверху. Одна женщина стояла в паре сантиметров от Анны – платье обвисло, лица не различить, руки медленно поднимаются...

Анна обернулась и ударила ладонью по воздуху.

– Нам всем нужно выйти из дома, – сказала она.

Николь остервенело вытирала ротик Мии туалетной бумагой.

– Анна, ты опять за свое? Господи, неужели ты не видишь, что...

Дверь спальни Николь с грохотом захлопнулась. Мать и отец забарабанили в свою.

– Мы заперты! – жалобно воскликнула мать.

– Нет, Линда, я уверен, кто-то ее держит. – Судя по голосу, отец был скорее зол, чем испуган. – Эй, дети, отпускайте уже! – Он снова заколотил в дверь, безрезультатно. Повысил голос: – Считаю до пяти!

Дверь в комнату девочек распахнулась настежь, ударившись о стену. Николь взвизгнула.

Все это время Анна не сводила глаз с огромной стеклянной стены, в которой видела себя и остальных. В одно мгновение в стекле отражались только живые, в следующее – уже не только они.

Белая Дама стояла за спиной у Мии, ее желтые волосы закрывали лицо ребенка, точно занавесь.

Анна протиснулась мимо Николь, подхватила Мию под мышки и потащила прочь. Джастин проделал то же самое с Уэйверли; тяжело дыша, он поволок старшую дочку к двери на задний двор.

Пронесшись через всю комнату, перед стеклянной дверью вырос стул – слабая преграда, заставившая, однако, всех броситься наверх, вглубь дома. Парадная дверь была открыта и подперта чемоданом Бенни. В его арендованном авто горели фары, двигатель был уже заведен.

Анна усадила Мию к себе на бедро и подбородком кивнула на дверь:

– Туда.

Николь без слов подбежала к ней, забрала малышку и вслед за Джастином выскочила вон. Анна побежала назад, к комнате родителей. Мать с отцом все еще препирались – она плакала, он требовал успокоиться.

– Я вас вызволю, – пообещала Анна и окинула взглядом дверную раму.

Старинная, незнакомой конструкции. Фигурные дверные петли на острых стержнях. Просто так их не вытащить.

Дверь в комнату Николь захлопнулась, открылась настежь, снова захлопнулась.

– Анна, прекрати сейчас же! – заревел отец.

Анна беспомощно засмеялась:

– Прекратила бы, мать твою, если бы могла, пап!

– Не смей выражаться при...

Бенни схватил Анну за руку и потащил за собой. Он был полностью одет и спокоен как удав.

– Я разберусь, – сказал он. – Иди во двор и займись остальными.

Бенни ловко снял дверные петли – видимо, сделать это все же было просто, – и, спеша через гостиную, Анна услышала хлопок, с которым плотно прижатая дверь вышла из рамы. Кто-то больно дернул ее за волосы, она лишь отмахнулась и, тяжело дыша, выскочила на крыльцо.

– Вы как? – спросила она.

Джастин, который кругами ходил вокруг своей плачущей семьи, пожал плечами, словно говоря: «Сама видишь, херово».

– Бенни сможет забрать наши вещи? – еле слышно спросила Николь. Сидя на гравии, она прижимала к себе девочек. – Или ты? Анна, сходишь в дом?

Анна чуть не рассмеялась ей в лицо взрывным «ха!», но в этот момент Мия жалобно захныкала:

– Там остался мой Блоссом! Он один, и ему страшно, страшно, страшно... – Внезапно малышка вздрогнула, лицо покрылось пятнами.

– Солнышко, дыши, – срывающимся от паники голосом проговорила Николь.

Мия натужилась и изрыгнула темно-красную жидкость. Опустившись на корточки, Анна заглянула племяннице в глаза:

– Я принесу твоего опоссума. Не переживай. Постарайся расслабиться.

Она выпрямилась. Мимо нее прошел Бенни, выведший во двор мать. Анна случайно задела брата плечом, и тот сдавленно вскрикнул от боли. Анна встала у него на пути, потянулась к правой руке, которую он прикрывал левой. Бенни раздраженно отдернул руку:

– Все нормально. Не лезь.

– Бенни, прекрати вести себя как мелкий говнюк! Дай посмотреть. – Анна снова схватила его за руку, он уже не сопротивлялся.

Из ладони у него торчал ржавый стержень дверной петли. Как братец умудрился?

– Все нормально, – слабым голосом повторил Бенни и, прежде чем Анна успела его остановить, отчаянным рывком выдернул острие.

Послышался короткий чавкающий звук. Бенни побледнел и согнулся пополам. Анна повела его к подъездной дорожке.

– Джастин, бери машину Бенни и вези его в травмпункт. Николь, ты с девочками поезжай следом. А мама...

Мать стояла к ним спиной, закрыв лицо ладонями, и что-то бормотала себе под нос. Анна мягко положила руку ей на плечо.

– Садись в машину. Я схожу за папой.

Взгляд матери немного прояснился, она кивнула. Николь вывела девочек за чугунные ворота вслед за матерью и оглянулась на Анну:

– Мы не можем бросить здесь вещи – одежду, паспорта...

– Заберу я твои гребаные вещи! – прорычала Анна. – Вали уже!

Перед тем как перешагнуть порог виллы, Анна набрала полную грудь воздуха и задержала дыхание. Как будто это могло чем-то помочь.

Белая Дама мелькала позади нее во всех зеркальных поверхностях. Анна заставляла себя не трусить, не отводить взгляда, однако при виде этой фигуры, этой мертвенной бледности, этой волглой, гнилостной желтизны ей казалось, что ее вот-вот тоже стошнит вином, поэтому она просто сосредоточилась на главном.

Прежде всего, черт возьми, она зайдет к себе в комнату.

Дорожная сумка и так уже почти собрана.

Анна влезла в джинсы и кроссовки, схватила распухший от эскизов альбом, сумку на ремне и метнулась в ванную, где, не зажигая света, одним махом сгребла в сумку все туалетные принадлежности. На этот раз посмотреть в зеркало ей не хватило смелости, и да, она чувствовала себя трусихой, но ведь ей предстояло обойти весь дом.

Комната Бенни была пуста – должно быть, он собрался заранее. Возможно, сразу после ухода Кристофера.

Через парадную дверь Анна швырнула сумку во двор к ногам Николь, отчего та шарахнулась в сторону, словно в нее бросили гранату.

Из-за ворот доносился стихающий рокот мотора – Джастин увозил Бенни в больницу.

Снова набрать побольше воздуха – и обратно на поле боя.

Отец все еще был внизу, в их с матерью спальне, где методично раскладывал вещи по чемоданам, каждую на свое место. Двигался он медленно, как улитка, будто и не замечал хлопающих по всей вилле дверей.

Лицо его было белым как мел.

– Папа, – вполголоса позвала Анна.

Дверь в комнату валялась на полу и подрагивала, точно кто-то до сих пор удерживал ее с противоположной стороны, не давая открыть.

Отец как следует прочистил горло и продолжил укладывать вещи. Аккуратно. Тщательно.

Анна шагнула в комнату и накрыла ладонью его руку. Он даже не остановился, прошел мимо, словно ее тут не было, выдвинул следующий ящик. Анна открыла шкаф, быстро сорвала с вешалок платья матери, скомкала в кучу, запихала в чемодан. Готово. Отец посмотрел на нее и опять прокашлялся.

– Я не... – Он не договорил.

Анна кивнула:

– Пап, бери вещи и уходим, разберемся потом, когда будем подальше отсюда.

Ее слова как будто вдохнули в него жизнь.

Анна переместилась в комнату Николь. Рядом со сложенной одеждой громоздилась куча грязной. Анна распихала то и другое по сумкам и вытолкала их в коридор, потом заглянула в общий санузел и комнату девочек, где было очень холодно и висел сладковатый запах – неужели их начало тошнить еще здесь? Особого беспорядка не наблюдалось, хотя, в общем-то, плевать на беспорядок, Анна просто собрала детские игрушки, одежду, раскраски, фломастеры, главный волшебный гаджет – айпад, а вот опоссума нигде не было. Кажется, Мия держала его в руках, когда вышла в гостиную. Сейчас, однако, его не оказалось и там – только лужи винной рвоты, выбитая дверь и опрокинутые стулья.

Поколебавшись, Анна стиснула зубы, тихо выругалась и опустилась на четвереньки. Ну конечно, вон он, Блоссом, под кроватью Мии, забился в самый дальний угол, как если бы ожил и решил спрятаться.

Не надо было туда лезть, не надо, Анна это знала, но ведь Мия так любит этого дурацкого мехового зверя... Анна легла на живот и заползла в темный карман под кроватью. Вывернув шею, наклонила голову набок и, насколько могла, вытянула руку. Кончики пальцев едва доставали до опоссумова хвоста. Кровать над ней скрипнула, просела под чьим-то весом. Анна продвинулась вперед еще на сантиметр и наконец достала чертову игрушку.

В ту самую секунду, когда она стиснула мохнатый хвост, кто-то ровно таким же образом ухватил ее саму: холодные, влажные пальцы сомкнулись на ее щиколотке. Она брыкнулась, но чужая рука лишь глубже забралась в штанину джинсов, достав до внутренней стороны бедра. Пальцы скрючились, ногти заскребли по коже. А потом ее лизнули.

Липкий язык скользнул по подъему ноги.

Анна изо всех сил лягнулась, но попала в пустоту; толкнувшись, вылетела из-под кровати, встала в полный рост – и наваждение исчезло. Она сунула Блоссома в детский чемоданчик Мии и бросилась к выходу.

Дверь захлопнулась у нее перед носом. Взвыв от отчаяния, Анна дернула дверную ручку... и не встретила сопротивления.

Растерянная, она с облегчением распахнула дверь и рванулась наружу, вон, прочь из дома. Все необходимое удалось вынести. Хотелось бы надеяться, что все.

Во дворе отец шумно захлопнул багажник кроссовера.

Все еще на автопилоте, в полной прострации. Джастин и Бенни давно уехали. Сразу за воротами Николь ждала, когда Анна подойдет и передаст ей багаж. Двигатель работает на холостом ходу, девочки пристегнуты ремнями, головки устало клонятся на грудь, подбородки вымазаны темно-красным – засохшей рвотой.

Стоя по ту сторону чугунных ворот, Анна бросила взгляд на виллу.

Что это вообще было? Цирк какой-то, ей-богу.

Может, дом просто хотел, чтобы они убрались? Что ж, игра окончена, твоя взяла, мы сматываем удочки.

Покончив с загрузкой багажа, Николь вцепилась в Анну, горячо поцеловала ее в щеку и прыгнула за руль. Анна подняла с земли свою сумку, которую так и не успела застегнуть на молнию, и вдруг заметила сверху какой-то предмет.

Нечто, ей не принадлежащее. Темное. Металлическое.

Сверлящий взгляд галочьего глаза-бусинки.

Анна разразилась громким сардоническим смехом. Двумя пальцами осторожно вытащила из сумки ключ от башни и показала его вилле, точно выставленный средний палец:

– Зачетная! Попытка!

Она почувствовала, как окутывавшие ее темные миазмы рассеиваются, тают в ночи, не причиняя вреда. Анна присела в реверансе – сама не знала зачем, просто сочла уместным, – прицелилась в безоконную башню и с размаха швырнула в нее ключ. Срикошетив от каменной кладки, тот упал в высокую траву. Анна вжикнула молнией и отнесла сумку на заднее сиденье тарахтевшей родительской машины.

Дисплей мобильного подсвечивал лицо матери голубым.

– Ох, батюшки, отсюда до травмпункта целых пять миль. Ну и бардак, Боб, ну и бардак!

– Ты тут ни при чем, – бесцветно отозвался отец, выруливая на подъездную дорожку.

Мать слегка склонила голову набок, словно призывая Анну возразить. Анна вывернулась на сиденье и посмотрела в заднее окно. Никто их не преследовал. Вилла была такой же, какой они ее оставили: светится изнутри, точно фонарь, двери либо настежь, либо снесены, повсюду шрапнелью разбросаны осколки стекла, на полу – винная рвота.

Тем не менее интуиция подсказывала Анне, что залоговый взнос им все же вернут.

В конце грунтовки образовалась пробка. Первым стоял автомобиль Бенни. Фары кроссовера Николь освещали Джастина, который стоял посреди дороги, уперев руки в бока. Увидев машину тестя с тещей, он повернулся лицом к каравану и демонстративно развел руками.

– Боже, – тоненько простонала мать, – ну что еще?

Анна выскочила из машины и побежала к выезду с грунтовки. Молча взялась за дорожные знаки, извещавшие о запрете проезда, оттащила их на обочину и пинком отправила в заросший травой кювет. Джастин вытаращился на нее в изумлении.

– Ненастоящие, – бросила она.

Джастин кивнул, удовлетворившись объяснением, убрал с дороги оставшиеся преграды и жестом пригласил всех следовать за ним.

Анна вернулась в машину к родителям.

– Все в порядке, едем, – сказала она, хлопнув дверцей. Вопросов ей не задавали.

Проезжая поворот на деревушку, Анна с трудом подавила желание плюнуть в окно.

Arrivederci^[59], Монтеперсо. Спасибо за гостеприимство, чтоб тебе сгореть.

Тосканская больница на рассвете

Пэйсы собрались вместе на парковке pronto soccorso^[60] при большой больнице, расположенной вблизи автострады. Везде горел свет, однако, судя по всему, этой ночью они были единственными посетителями.

Пригнувшись на заднем сиденье, Анна надела бюстгальтер и сменила футболку, затем провела расческой по волосам. Сочтя свой вид достаточно презентабельным, вышла из машины и потянулась.

Джастин сидел на тротуаре перед травмпунктом и курил. Анна подошла к нему, улыбнулась – впервые за сутки.

– Где взял?

– У прохожего. – Джастин пожал плечами.

Анна уселась рядом и выжидающе смотрела на зятя, пока тот не протянул сигарету ей.

– Спасибо. – Она глубоко затянулась, услышала, как стоявшая неподалеку мать укоризненно цокает языком, и, по обыкновению, ее проигнорировала.

Никотин сразу ударил в голову. Пожалуй, ей все же не стоит начинать курить. Анна вернула сигарету. Джастин кивнул. Они помолчали, потом Джастин приподнял брови и сказал:

– Все-таки рвануло.

От этих слов оба разразились сдавленным смехом. К ним подошла мать.

– Как вам не стыдно! Девочки расхворались, у Бенни из ладони торчит кусок железа, а им весело!

Дождавшись, когда она, пыхтя от негодования, удалится на достаточное расстояние, Джастин и Анна опять согнулись пополам от безмолвного смеха, утирая катившиеся по щекам слезы.

Анна вернулась на почти пустую парковку к отцу. Тот стоял, засунув руки в карманы брюк, и неотрывно глядел на вывеску PRONTO SOCCORSO.

– Готов к разбору? – спросила она.

К счастью, отец понял, что имелось в виду.

Они воспользовались багажником самого большого из трех арендованных кроссоверов, автомобиля Николь, и принялись аккуратно складывать и заново упаковывать вещи, в спешке распиханные как попало. Наткнувшись на шкатулку с материными драгоценностями, Анна передала ее отцу.

– Хорошо, – кивнул он.

Это называлось у него «приводить в порядок мир». По крайней мере, отец пришел в себя. Сейчас, подозревала Анна, он наводил порядок в собственной памяти – что-то стирал, что-то подчищал, выстраивая ровную цепочку впечатлений о счастливом семейном отдыхе. Анна его не винила. Последние события уже приобрели налет какого-то сюрреализма. Все это было, конечно, было, однако теперь сомнения начали одолевать и саму Анну.

Прислонившись к капоту и наблюдая, как по небу медленно разливается нежный рассвет, Анна вспомнила прикосновение невидимых пальцев, скользящих вверх по бедру, и моментально напряглась, крепко сжала ноги.

Первым из травмпункта вышел Бенни, рука у него была забинтована туго, словно у мумии. Анна, как и полагалось сестре, проявила заботу:

– Насколько серьезная рана?

– Нерв не задет, – бросил Бенни на ходу.

Анна зашагала рядом, стараясь поспевать в ногу.

– Швы, укол от столбняка. И нет, я не хныкал и не вел себя как мелкий говнюк.

Они подошли к его машине. Здоровой рукой Бенни нажал кнопку на брелоке, плюхнулся на пассажирское сиденье и захлопнул дверцу у Анны перед носом.

На секунду она зажмурилась так крепко, что перед глазами засверкали звездочки, потом пошла прочь, спряталась за машиной отца. Села по-турецки на асфальт, с силой вжалась затылком в автомобильную дверь – кажется, металл даже немного прогнулся. До нее смутно доносился разговор Джастина с тещей – слов она не разбирала, улавливала лишь тревожную мелодику. После услышала, как мать открыла пассажирскую дверь машины Бенни, потом захлопнула, успев крикнуть: «Просто скажи, милый, чем тебе помочь», и голос ее, вновь прозвучавший жалобно и тонко, стих, потонув в смиренной тишине.

Небо окрасилось в болезненно-пастельный цвет. Какой пейзаж мог бы получиться, подумала Анна. Тосканская больница на рассвете. Она зевнула, горбя плечи, и полезла в сумку за альбомом. Почему бы нет? Отдельные листы выскользнули из-под обложки и разлетелись по асфальту. Шесть или семь штук, все – портретные этюды. На всех оно. Она. Белая Дама. Лицо размыто, затенено, повернуто в профиль.

На одном наброске Анна все же изобразила глаза, запомнившиеся ей по портрету в Уффици, только здесь они резко очерчены, взгляд пронзительный, бесовской. На другом рисунке щека полностью сгнила, ухмылка обнажает коренные зубы.

Наконец, на последнем – не только лицо, но и тело. Нагое тело, руки откинуты назад. Кровь, льющаяся изо рта, стекает по грудям, обагряет нежный круглый пупок. Запястье левой руки тоже кровоточит – видна странная череда порезов. Этот этюд не завершен, Анна знает, что можно добавить.

Палец сам собой провел по тени под левой грудью Дамы. По контуру соска.

Анна моргнула.

Собрала листки, скомкала их в тугие маленькие шарики и один за другим ссыпала в мусорную урну за дверью больницы как раз в тот момент, когда из нее вылетела Николь с девочками.

Уэйверли и Мия выглядели как сомнамбулы, в отличие от Николь, взбудораженной до предела. Она щелкнула пальцами, веля мужу встать с тротуара, и легонько подтолкнула девочек, чтобы те двигались попроворнее.

– Уезжаем, уезжаем, – прошипела Николь. Заметив Анну, она перешла на шепот: – Что означает servizi sociali?

– Социальная служба. Служба опеки.

– Точно. Вот ублюдство.

– Мамочка, не ругайся! – мгновенно встрепенулась Уэйверли.

– Дети, садитесь в машину. Живенько.

Обхватив голову руками, Николь обратилась к подошедшему Джастину:

– С девочками все в порядке, просто воздействие алкоголя. Температуры нет, ничего такого, но медики начали куда-то звонить и говорить про servizi sociali. Потом провели полный осмотр, обнаружили синяки и царапины, мою... рану на лбу, и у них возникли вопросы. Понятное дело!

– Синяки? – переспросил Джастин. – У девочек?

– Нам пора. – Николь резво направилась к машине. – Я забронировала номер во Флоренции. Три спальни и гостиная. Бенни придется поспать на диване.

Мать просеменила к автомобилю Бенни и осторожно постучала в окно. Николь с опаской покосилась на Анну:

– А ты... можешь лечь на полу... если хочешь. Или... – Она прокрутила вниз страницу в телефоне. – Поблизости есть и другие гостиницы. Например, вот эта, на пьяцца... Как это произносится?

Николь подняла глаза на сестру, но той уже не было. Ушла.

Завидев через дорогу железнодорожную станцию, Анна перекинула сумку через плечо и зашагала к ближайшей платформе, чувствуя, как усталость растекается по телу, словно жар.

Если верить вокзальной карте, до аэропорта Флоренции можно добраться на маршрутном автобусе, идущем с центрального вокзала, а следующая электричка подойдет уже через несколько минут, вот и способ быстренько смотать удочки.

Впрочем, это совершенно не имело значения. Никто не стал ее догонять. Три арендованных авто вырулили с больничной парковки и проехали мимо станции, двигаясь на север, в город.

Анна проводила их взглядом. Никто даже не помахал ей рукой. С другой стороны, она ведь тоже им не махала.

Ее пронзило такое привычное, такое болезненное чувство стыда. Она опять накосячила. Не удержалась в оговоренных рамках правильного поведения. Она еще наслушается попреков. Возможно, всю жизнь будет их слушать. Нельзя сказать, что Анна ушла изящно, красиво, – просто ушла, без прощальных объятий и благодарностей или объяснений, но сейчас она так взвинчена, что ей все равно.

Правда в том, что Анна до сих пор в бегах. Она бежит прочь с виллы, прочь из этого отпуска, прочь от всего. От всех них. Ей нужно, чтобы это испытание закончилось, а ее семейка – одно сплошное продолжение мучений.

Пассажиров в поезде было немного. Спустя некоторое время Анна отважилась обвести глазами вагон, взглянуть на себя, увидеть свое слабое отражение в оконном стекле. Только свое. Наконец-то. Сегодня она похожа на девушку-туристку, встреченную в поезде несколько дней назад: независимую, кочующую с места на место, чуть грязноватую. Эта мысль отчего-то успокаивала.

На самом деле она тоже так может. Бросить все и уехать в никуда. А что, вполне себе вариант, даже если у нее никогда не хватит на это смелости.

Анна представила, как, заселившись в новый номер во Флоренции, Пэйсы откупоривают бутылку кьянти. Наверняка говорят о ней, обсуждают ее уход «по-английски». И ни слова о Кристофере – нет-нет, они же не хотят расстраивать Бенни. Не вспоминают об ужасах прошлой ночи и всех допущенных ошибках, которые к этому привели. У них играет все та же заезженная пластинка: «Анна – ох, это нечто».

Она даже не обижалась. Им необходимо сделать то же, что делал отец, – заново перепаковать все сумки, сгладить острые углы последних событий, размыть изображения, и все это ради того, чтобы вернуть ощущение нормальности.

Во Флоренции Анна вышла на центральном вокзале Санта-Мария-Новелла и по-своему тоже попыталась забыться.

На спине зверя

Поменять рейс на более ранний оказалось на удивление легко. И почему она не сделала этого раньше? Например, неделю назад.

Сон сморил Анну еще до взлета. Снилось что-то туманное, неясное, какой-то секс, в котором она играла роль обоих партнеров, то мужчины, то женщины, а то и стороннего наблюдателя. Не кошмары, нет, ничего похожего на сновидения, терзавшие ее на вилле, просто недолгая отключка с приятным налетом эротики.

Она проснулась, поела, осушила несколько больших бокалов красного, которым щедро поят пассажиров, дабы усмирить на все девять часов полета, посмотрела «Настоящих домохозяек» на крошечном экране, вмонтированном в спинку переднего кресла. Сериал был ее тайной слабостью и самым большим удовольствием, особенно сейчас. Боже, это так обыденно. Так же банально, как реальный мир, так же безвкусно, тупо и нелепо. Анна смотрела на экран, по-детски подтянув колени к груди, и с ее лица не сходила улыбка.

Сумку она в багаж не сдавала, поэтому прошла паспортный контроль и покинула аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди свободно и бессознательно, как лунатик. При виде стоянки такси, всех этих выстроившихся в ряд желтых автомобилей, водителей, перебранивающихся друг с другом в открытые окна, она испытала столь невероятное облегчение, что защипало в глазах.

Всю дорогу до Манхэттена Анна ехала с опущенным стеклом, вдыхала выхлопные газы, слушала глухую вибрацию моста под колесами, ритм которой не совпадал с ритмом индийской музыки из радиоприемника.

Мидтаун-Ист. Она вышла из такси на ближайшем углу и окунулась в тень жилых шестиэтажек, скромно соседствующих с деловыми небоскребами и низкими навесами ресторанов. Город урчал, словно огромный зверь; человеческие голоса, гудки клаксонов, лязг разгружаемых фургонов – все слилось в единый гул, единое рычание. И она, Анна, всего лишь блоха на спине этого зверя. Честно говоря, это немного пугало. Забавно, но подобное чувство она переживала всякий раз, когда возвращалась в Нью-Йорк, а через несколько дней о нем забывала, влившись в городскую среду, снова сделавшись толстокожей, как все остальные.

В любом случае, она уже не в гребаной Тоскане, так ведь?

Анна вбила код домофона и бочком протиснулась в дверь, любезно придержав ее для пожилой соседки, которая толкала перед собой тележку с дряхлой белой собачонкой.

Писем в почтовом ящике накопилось немного – счета да рекламные листки. Чуть дальше по улице заработало новое мексиканское кафе навынос, уже четвертое из открывшихся и закрывшихся на этом месте за те шесть лет, что Анна снимала эту квартиру. Поднимаясь на лифте, Анна изучила меню и выбрала, что закажет на ужин: буррито по-кубински, на гарнир – жареные бананы. И пиво.

Дверь открылась с легким хлопком. Воздух внутри был затхлым, но то была особая затхлость, ее собственная. Отмершие частички кожи приветствовали возвращение хозяйки.

Бросив сумку на пол, Анна потянулась и огляделась по сторонам. Казалось, за две недели с отъезда все вещи слегка изменили цвет. Вот этот ковер – он всегда был зеленоватым? Видимо, да.

А еще стало как будто теснее: компактная кухня примыкает к гостиной, которая одновременно служит студией, жилое пространство символически отделено от рабочего клеенкой, расстеленной на полу, чтобы уберечь его от пятен краски и сохранить четыре тысячи обеспечительного залога.

На мольберте – незавершенная картина. Вечный «долгострой», Анна валандается с ней уже больше семи месяцев. Теперь, взглянув на свою работу после времени среди великих художников Ренессанса с их богатством форм и оттенков, Анна почти решилась ее уничтожить. Это пейзаж, написанный по памяти, – вид из окна Анниной комнаты в Огайо, дерево во дворе перед домом, толстая изогнутая ветвь которого почти дотягивалась до окна – но лишь почти. Анна пыталась что-то выразить через этот пейзаж, но сама не могла понять, что именно, в этом-то и крылась проблема. Картина была заурядной. Наверное, ее могли бы выставить в галерее какого-нибудь приморского городка, куда съезжаются туристы. Вот насколько она заурядна.

Анна распустила собранные в хвост волосы, почесала голову, поморщилась, ощутив под ногтями жирные чешуйки. От нее воняло самолетом.

В спальне – незаправленная постель, дверцы шкафа распахнуты, ящики выдвинуты, всё из-за спешных сборов в последнюю минуту. Смятая подушка манила к себе, кровать приглашала отдохнуть, такая широкая, привычная, удобная, однако Анна намеревалась восстановить временной режим, дождаться ночи, проспать до утра и забыть последнюю неделю, как страшный сон.

В этом доме вода в трубах всегда нагревалась не сразу, поэтому Анна заранее включила душ и только потом разделась.

За окном на кондиционере ссорились голуби. Закинув руки за голову, нагая Анна понаблюдала за ними, чтобы позже сделать быстрый набросок. Внезапно птицы замерли, уставились на нее, словно оскорбившись, и улетели.

Из ванной потянуло паром. Значит, пошла горячая. Собираясь достать туалетные принадлежности, Анна поставила сумку на кровать и расстегнула молнию. Со свистом втянула воздух. Быстро отдернула руку. Бедра, живот, руки покрылись мурашками.

Она же его выбросила. Зашвырнула подальше. Убежала, уехала, улетела, в этом нет сомнений. Но... Вот он, лежит сверху. Ключ от башни.

Воздух вдруг потяжелел, и так ощутимо, что объяснить это влажностью или даже ее собственной тревогой было нельзя. На рациональные объяснения у Анны не осталось сил. В окне спальни, сквозь которое в комнату лился яркий дневной свет, ничего не отражалось, поэтому подтвердить свои подозрения она не могла.

И все же.

Она знала.

Анна прошла мимо картины в раме, мимо блестящих дверных ручек, мимо раскрытого ноутбука на столе, и в горле запузырилась кислая слюна.

Зеркало в ванной затуманилось, но пока не настолько, чтобы Анна не заметила у себя за плечом ее. Спутанные пряди желтых, цвета мочи, волос, намокшие от пота рукава, лица не видно.

– М-да, – проговорила Анна. – Вот дерьмо.

Заражение

Она все-таки приняла душ, потому что была грязной и упрямой. Но и напуганной тоже.

Оттерла себя мочалкой, вымыла голову шампунем, нанесла бальзам для волос, побрила подмышки и поняла, что если в Италии от страха у нее просто сводило мышцы, то теперь он завладел каждой клеточкой, сделался глубинным, как осознание неизлечимой болезни.

Когда Анна вышла из ванны и ступила на пол, призрак не отражался в зеркале, не висел в воздухе, но этого, вдруг осознала Анна, больше и не требовалось. Он уже ясно обозначил свое присутствие. Вторгся в ее жилище невидимой заразой, и все.

Одеваясь, Анна чувствовала себя под наблюдением. Джинсы, толстовка, носки – ничего не выставлять наружу, несмотря на августовскую жару.

Под наблюдением она подошла к письменному столу, села за ноутбук, передумала, встала.

Продолжая ощущать на себе все тот же взгляд, на подгибающихся ногах вышла на кухню, принялась искать вино. В холодильнике обнаружила четверть бутылки красного, плохо закупоренного и превратившегося в уксус. В шкафчике над микроволновкой нашлась нераспечатанная бутылка дрянного белого. Теплого, правда, но какая разница.

Анна наполнила бокал, потом сдвинула брови:

– Нет. – Она покачала головой. Понимала, что это бессмысленно, но не могла не сказать: – Не-ет. Уходи. Тебе здесь не место. Совсем не место.

Когда она подняла глаза и поймала свое отражение в глянцевой черной поверхности замызганной плиты, то не увидела никого, кроме себя, однако голос в голове словно бы произнес: «Это ты уходи. Анна, беги».

Но ведь она и так ушла, сбежала. Теперь какие варианты?

Анна включила телевизор – какое-то реалити-шоу на «Нетфликсе», выкрутила громкость на всю катушку (к черту соседей) и уселась на диване, скрестив ноги. На коленях тихонько урчал работающий ноутбук.

Громко хлопнула дверь в спальню.

Анна вскинула брови, залпом допила теплое вино и, открыв поисковую строку в «Гугле», начала с банального: «Как избавиться от призраков».

Контента по теме было много, буквально навалом, в том числе практическое руководство с диаграммами, напомнившее Анне собственный проект, недавно выполненный по заказу одной фармацевтической компании.

Опустилась ночь. В любой другой день Анна сочла бы это описание до нелепости вычурным, но сегодня физически ощущала, как вокруг нее сгущается мрак, как темнота пробирается в самые дальние уголки квартиры, до которых не дотягивается свет ламп.

Она заказала-таки это дурацкое буррито по-кубински и пиво «Сьерра-Невада» и, цепляясь за последние крохи контакта с живым человеком, долго смотрела вслед доставщику, пока наконец он не бросил на нее настороженный взгляд с другого конца коридора, где дожидался лифта, и ей не пришлось закрыть дверь.

В гостиной у Анны создалось впечатление, что все переставлено, но почему ей так показалось, объяснить она не могла.

Стоп. Могла. У нее едет крыша, вот почему.

Она съела буррито, выпила пиво и заказала в интернете чертову тьму самых разных вещей, предназначенных для борьбы с призраками. Засушенную полынь и стеклянные глаза, такие же, как в доме смотрителя виллы, какую-то дорогущую соль, белые свечи «для очищения», священный базилик в горшочке, «руку Фатимы» – защитный амулет в форме ладони. Анна хватала все подряд, гнушаясь разве что явно шарлатанскими штучками вроде товаров от бренда «Гуп», однако распятие купить все же не решилась. Это было бы уже полным лицемерием.

Заодно она приобрела несколько подержанных книг: первая рассказывала о знатных флорентийских семьях, вторая – о творчестве Якопо дель Селлайо. Третья, редкая и посвященная stregoneria^[61], давно не переиздавалась, а поиски у букинистов отняли бы много времени, однако Анне она была нужна. К счастью, книга оказалась достаточно старой, а потому нашлась в свободном доступе на сайте библиотеки «Гутенберг». Анна добавила ее в закладки, чтобы позже просмотреть на телефоне.

Среди прочей информации, найденной в многочисленных интернет-советах, Анна узнала, что призраков сильно привлекает беспорядок. Она была уверена, что демоническая сущность увязалась за ней вовсе не из желания поселиться в ночлежке на Манхэттене, и все же прибраться в квартире не помешало бы.

Анна все чаще клевала носом. В Тоскане сейчас четыре часа утра. С уборкой придется подождать до завтра. Не раздеваясь, она рухнула в постель. Первое время, чувствуя, что засыпает, несколько раз в панике подхватывалась – нет, нет, спать нельзя, – но в конце концов потерпела неизбежное поражение.

Уснула.

Все теперь мое

Поначалу это был эротический сон, примерно как в самолете, только на этот раз она ясно видела мужчину. Кожа с золотистым загаром, аккуратная бородка, волнистые волосы, в которые так и хочется запустить пальцы, что, собственно, она и делала, занимаясь с ним сексом в позе наездницы, – вцеплялась в волосы и тянула.

Ему нравилось.

Когда он запрокинул голову, она превратилась в него и увидела ту, что сидела на нем верхом, нависала над ним со всех сторон.

Глядя на Анну сверху вниз, Флорентийка ухмыльнулась с тем же торжеством, что и на картине «Благовещение». «Ты моя, – говорила эта ухмылка. – Все теперь мое».

Длинные желтые волосы занавесили лицо, когда она склонилась над Анной. Стремясь высвободиться, Анна извивалась и брыкалась, но стоило их губам сомкнуться, как она ощутила желание. Плесень пузырилась черными кругами, переползала с простыней на ее кожу, но Анну это не волновало, она отдалась страсти. Странное наслаждение волнами расходилось по телу, и вдруг все оборвалось... Раздался крик.

* * *

Кричала женщина. Это был вопль ярости – не страха, не боли, но гнева. Сперва Анна увидела волосы: неоново-желтый пронзал черноту. Затем появились руки, они вцепились в обвисшие пряди, принялись царапать залитое слезами лицо. Продолжая кричать, Белая Дама металась по комнате, пока кто-то ее не остановил, крепко прижав к себе и баюкая, как ребенка.

Другая женщина, пожилая, в платье немаркого серо-коричневого цвета и белом чепце, плотно завязанном под морщинистым подбородком. Возможно, служанка. Тем не менее Флорентийка слушала все, что та шептала ей на ухо.

Анна шагнула вперед, напрягая слух, и тут обе повернулись. Увидев ее, пришли в бешенство и злобно зашипели.

Анна упала навзничь.

* * *

И ударилась о твердую землю.

Видимо, она где-то в поле. Нет, земля обработана уступами – значит, Анна на винограднике. Сейчас ночь. Чувствуя, как между пальцами лопаются переспелые ягоды, она оперлась на руки и встала. Аромат, стоявший вокруг, был свежим и ярким, но затем изменился. Потянуло кислятиной.

Неподалеку Анна разглядела корявую оливу. Под деревом, слившись в неловком объятье, замерли две темные фигуры в длинных одеждах. Анна нутром почуяла, что зрелище не предназначено для ее глаз, но продолжала наблюдать, приняв его за романтическое свидание, пока не увидела между фигурами какую-то извивающуюся ленту. Когда лента совершила бросок, Анна поняла: это змея, гадюка.

Змея снова и снова атаковала более крупную из женщин, пока вторая, та, что была худее и выше ростом, не сбросила ее на землю, после чего прибила камнем и ногой отшвырнула в сторону.

Первая женщина осела на землю, точно груда белья.

Высокая повернулась к Анне. Свет полной луны блеснул на лезвии ножа у нее в руке. Озарил желтые волосы.

На глазах у Анны Белая Дама склонилась над старой служанкой и принялась что-то вытаскивать у той из живота. Что-то мягкое, рыхлое. Внутренние органы, кишки, что-то еще. Разрезав вынутое на части, Флорентийка сложила все это в ямку, засыпала землей и только тогда увидела Анну.

Она бросила нож на землю и подошла ближе, предлагая мир, однако Анна все равно рванулась прочь. Крик замер на ее устах. Ногам что-то мешало, как если бы ступни проросли корнями глубоко в землю. Она могла трепыхаться сколько угодно, но с места не двигалась.

Белая Дама приближалась. С ее пальцев капала кровь. Подойдя, она взяла лицо Анны в свои окровавленные ладони, притянула к себе и запечатлела на ее губах сладчайший поцелуй.

* * *

Вилла. Она на вилле.

Одна, но в чужом теле. На щеках – пушок, в паху – настойчиво пульсирующее желание. Теперь она – тот молодой итальянец, прекрасный юноша.

Эта вилла «Таккола» была меньше размерами и выглядела новее. Пахло свежеструганой древесиной. Окна распахнуты навстречу ветру, двери открыты – радушные объятья для детворы, носящейся туда-сюда. Анна переместилась в небольшую комнатку, сушильню, где хранили травы и мололи зерно. Она посмотрела в окно на дорогу, и сердце забилось, как строптивый конь, рвущий поводья.

Дорога пустынна. Высоко в небе плывут пушистые белые облачка. Во дворе на землю слетела галка, слетела и тут же упорхнула. Вдали простирались пугающе темные виноградники. Лозу поразила гниль, вспомнила Анна. Урожай погибнет, дела сильно пострадают.

В облаке пыли подъехала карета, из нее вышла она, Белая Дама. Желтые волосы, по которым ее всегда можно узнать, скрыты под плащом с низко надвинутым капюшоном. По ней и не скажешь, что она кого-то убивала, вытаскивала, а потом закапывала внутренности. Сама невинность.

Анна бросилась к ней, опустилась на одно колено, поцеловала руку. Этот жест смутил высокородную даму, она небрежно отмахнулась, затем помогла Анне подняться и шепнула на ухо многообещающее: «В доме».

* * *

Поздний вечер. Анна уже не итальянский юноша, а просто тень, невидимый наблюдатель. Она видит семью, собравшуюся вокруг стола за ужином.

Статный бородатый мужчина во главе стола ел блюда, поданные пухленькой темноволосой женщиной, по-видимому, его женой. Между ними за столом сидели четверо детей, старший – тот самый пылающий страстью подросток, в чьем теле только что была Анна. Отец семейства показался ей более неряшливым и совсем не таким холеным, как в постели с Белой Дамой, однако неухоженный вид почему-то лишь добавлял ему привлекательности. Он наполнил вином кожаные кубки – налил даже детям, – и все они ели, пили и смеялись, и вот эту безмятежную семейную идиллию нарушила Белая Дама.

Ее появление вызвало замешательство. Глава семьи, побелев лицом, встал из-за стола. Казалось, он готов ударить нежданную гостью, но та прошествовала к столу с видом королевы, и ее уверенность в себе его обескуражила.

Она налила себе вина, подняла кубок в заздравном тосте и выпила все до капли.

И в эту минуту у детей открылась рвота. Это были они, «соседи», ragazzi.

Кровь хлынула у них из носа. Из ушей.

– Катерина? – проговорил юноша. Его глаза наполнились осознанием предательства, а затем – да, кровью.

Дама взяла его лицо в ладонь. Из носа у нее тоже потекла кровь.

– Ты хотел быть вместе навсегда. Ecco il tuo sempre.^[62]

Анна почувствовала, что теряет свою бестелесность. Охватившая ее паника как будто загустевала внутри, превращалась в человеческую плоть. Вся семья посмотрела на Анну, на густую, с металлическим привкусом, кровь, которая фонтаном хлестала у нее изо рта, заливая босые ноги и холодный каменный пол вокруг.

Белая Дама широким движением руки смела со стола семейный обед, оставив лишь горящие свечи. На освободившемся месте она деловито, почти весело поместила предметы: обструганную зеленую палочку, зажженную свечу, пустую чашу, кинжал. Отвязала от пояса кисет, перевернула его над столом и высыпала содержимое: соль.

Затем Белая Дама поднесла лезвие кинжала к собственному запястью и начала резать.

Все члены семьи уже лежали на полу. Анна повалилась рядом. Прежде чем в глазах потемнело от боли, она успела ощутить, как ее сверху накрывают одеялом, которое затвердело и превратилось в доски: половицы сами утянули ее вниз и замуровали под собой.

* * *

Анна проснулась дома, в своей квартире, в реальности. С шипением втянула воздух – во рту сухо, никакого металлического привкуса, никакой крови, – и вздрогнула. В изножье кровати маячила тень. Женская фигура. Наблюдавшая ее сон.

Анна различала только смутный силуэт, но знала: призрак ухмыляется. Она чувствовала эту ухмылку, как фотонегатив, отпечатавшийся в мозгу.

«Ты моя, – говорила ей сущность. – Твои сны – мои сны, твой разум – мой разум. Все теперь мое».

Анна ждала, что она уберется, исчезнет, но этого не произошло, в лучах дневного света тень лишь померкла, ее очертания расплылись, так что теперь Анна не знала, стоит ли призрак все еще у кровати или находится прямо за ней. Над ней. В ней. И давно.

Для Нью-Йорка нормально

До возвращения на работу у Анны оставалось еще два дня «отпуска», но теперь, когда в квартире поселился призрак, ей пришлось отказаться от первоначального плана отдохнуть и расслабиться дома. Усталая и злая, она вышла на улицу и сперва отправилась на 57-ю улицу в магазин Лиги студентов-художников пополнить запас альбомов и угольных карандашей, а потом – в Центральный парк, яркий и радостный. Во всем ощущалась жизнь, и это невероятно успокаивало. То есть на первых порах.

Уже через двадцать минут Анна обнаружила, что Овечий луг для нее – это слишком. От резкого контраста разболелась голова. Сплошной когнитивный диссонанс. Это солнце, эти дети, собаки, парочки, счастливые люди, которые валяются на пледах и бросают чертовы фрисби.

Мимо прошел мальчуган, уплетавший мягкое мороженое в рожке. Его мать кинулась к нему с пачкой салфеток и, вытирая мордашку сына, принялась отчитывать его на испанском. Терпение Анны лопнуло, и она, подхватив сумку, зашагала к Рэмблу^[63] с его укромными извилистыми тропинками.

Анна расположилась чуть в стороне от центральной дорожки, где одно из деревьев клонило ветви к самой земле – хороший, удобный объект для наброска. Она уселась на траве, по-турецки скрестив ноги, и начала рисовать, позволяя мыслям перетекать в пальцы, сходиться в контуры и тени. Умиротворением она наслаждалась ровно до того момента, когда сочла набросок законченным и отодвинула его от себя на вытянутой руке, чтобы критически рассмотреть плоды своих трудов.

Дерева, перед которым она сидела, на рисунке не оказалось. Ни этого, ни какого-либо другого. Анна безотчетно написала портрет.

И пока негодование и ужас, сплетясь, зажимали Анну в тугие тиски, более трезвой, холодной частью рассудка она оценивала, насколько эта работа по стилю отличается от всех прочих, как уверенны линии, как точно передано сходство. Явный творческий рост.

Мимо нее по дорожке прошла пара. «Ого», – уважительно пробормотал мужчина, указав на этюд своей спутнице, которая застенчиво улыбнулась Анне, как какой-нибудь известной художнице.

Когда они удалились, она смяла Белую Даму вместе с ее изрезанным запястьем и изящным флакончиком яда и выбросила в переполненную урну у лодочной станции.

Анна чувствовала, как призрачная сущность, словно капюшон толстовки, постоянно торчит у нее за спиной. Даже вне стен дома. И все же лучше быть на людях, чем наедине с призраком в квартире, решила Анна. На публике Белая Дама вела себя чуть сдержанней, чуть приличнее, поэтому ужинать Анна отправилась в многолюдный суши-бар, слишком для нее дорогой, а потом долго брела мимо шумных баров Среднего Манхэттена, не заходя ни в один.

Дома ее ждали несколько посылок с «Амазона». Первым делом, прямо с порога, она вскрыла пакетик с полынью и немедленно окурила свое жилище, размахивая дымящимся пучком. Запах, однако, показался ей чересчур итальянским – она как будто снова очутилась на вилле «Таккола».

Отложив бумажные книги на потом, Анна в один присест прочла на ноутбуке электронную версию старого издания о stregoneria. Черная магия в итальянском духе. Книга была рассчитана на читателей, более или менее знакомых с темой повального увлечения оккультизмом в начале двадцатого века, чем Анна похвастаться не могла, а потому книга если и оказалась ей полезна, то в основном как снотворное.

Ей снова приснилась вилла «Таккола». На сей раз обошлось без кровавой бани, однако этот сон отчего-то еще сильнее пугал своим однообразием. Анна бродила по дому, просто бродила. Молча, апатично. Время от времени поблизости появлялись и исчезали смутные тени. Иногда они останавливались перед ней и будто бы о чем-то молили, но она двигалась дальше, тупо дергая каждую дверную или оконную ручку в тщетных поисках выхода. Часы во сне казались ей долгими месяцами.

Проснувшись, Анна пошла чистить зубы и в углу ванной разглядела ползущую по стене черную плесень. Она решила не сообщать об этом домовладельцу – скорее всего, за пределы ее квартиры грибок пока не распространился.

Она рисовала и рисовала, переносила на бумагу обрывки снов, чужих воспоминаний, и в каждом последующем эскизе замечала все больше характерных особенностей странного нового стиля.

Разобрать дорожную сумку Анна отважилась только в воскресенье. Ключ никуда не делся, и она не хотела к нему прикасаться.

Только теперь до нее дошло: смотритель без конца упоминал ключ и извинялся. Mi dispiace. Просил прощения не только за «необходимость кормить», но и за ключ, делая упор именно на ключе. Вроде он говорил о каком-то ритуале... Католический священник, ключ, злой дух в ключе. Что-то такое, да. «Ты его взяла?» – спросил тогда Джанни.

Кто прикасался к ключу? Анна постаралась припомнить. Они все? Первым был Кристофер, он взял ключ у смотрителя. Бенни отнес его обратно во флигель, повесил на крючок и после этого увидел призрака, так? В ту же ночь. Первым увидел, после того как они открыли дверь в башню. Воспоминания об этом были размытыми, как и о том потерянном четверге, а недосып определенно сказывался на памяти не лучшим образом. И еще Уэйверли, когда с бунтарским огоньком в глазах дотронулась до ключа одним пальчиком. А потом сама Анна. Она отперла дверь в башню и выпустила оттуда Мию. Она была последней.

Рассказали ли девочки об этом своей матери? Если да, Анна либо узнает из гневного письма – Николь было гораздо удобнее скандалить через непрямое общение, – либо поймет по демонстративному угрюмому молчанию сестры. Во втором случае, Анна знала по опыту, игнорирование долго не продлится. Это как игра в гляделки: Николь всегда моргала первой.

Сегодня днем родня возвращается в Штаты, если, конечно, они не вылетели домой более ранним рейсом. Анна забыла изначальное время прилета, точнее, и не трудилась запоминать. Где-то часов в пять, предположила она.

Сидя на скамейке на берегу Ист-Ривер, Анна подавила мерзкое ощущение присутствия за спиной злобного призрака и набрала номер брата. Прошло несколько гудков, прежде чем вызов переключился на голосовую почту. Ага, Бенни уже прилетел. Наверное, проходит паспортный контроль или получает багаж.

Анна также позвонила матери, оставила сообщение. «Надеюсь, вы хорошо провели последние деньки в Италии! – Голос эхом отдавался в трубке. Она и сама слышала свой вымученный, фальшивый тон. – Просто хотела убедиться, что у вас все, э-э-э, в порядке. То есть нормально, учитывая обстоятельства. Гм. Да, и извини, что я вот так умчалась. Просто боялась опоздать на поезд. Кстати, я не в обиде, что во Флоренции вы не захотели жить со мной в одной гостинице. – Последние слова вырвались у Анны неожиданно. Это было мелко, и звонила она совсем не поэтому. – Ладно, неважно. В общем, набери меня, как сможешь».

Кто-то схватил ее за плечо еще до того, как она нажала кнопку отбоя, и этот шорох попал на запись. Когда же Анна обернулась, сзади никого не было. Ну разумеется, не было, и все же она ощущала короткие отрывистые облачка тепла, обдававшие ухо. Призрак смеялся, и его горячее дыхание жгло ей кожу.

Выходит, Дама способна прикасаться к ней. На людях. Анна не сомневалась, что раньше этой способностью призрак не обладал, а значит, его сила росла.

– Идем уже, – буркнула она и на ватных ногах направилась домой.

Завтра первый рабочий день. Нужно постараться выспаться. Анна зашла в аптеку за снотворным и выронила пузырек из трясущихся рук, когда из-за угла показалась женщина с длинными, как плети, желтыми волосами. Проморгавшись, Анна поняла, что перед ней обычный человек, если женщину за семьдесят в канареечно-желтом парике и кроп-топе можно назвать нормальной. Для Нью-Йорка нормально.

Дома, на диване, Анна ковыряла разогретую в микроволновке еду, но перестала жевать, услышав, как что-то медленно скребет входную дверь изнутри. Насекомое? Нет, звук непрерывный. И громкий. Чьи-то когти.

– Хочешь на улицу? – крикнула Анна с набитым ртом. – Я тебя выпущу.

Скрежет не стихал. Шкряб-шкряб.

– Нужна пилка для ногтей? – Анна потерла висок. – Она в ванной.

Звук прекратился. Анна успела насладиться целой секундой тишины, а потом дверь ванной с грохотом захлопнулась, и Анна так сильно вздрогнула, что еда вывалилась с подноса.

«Это невыносимо», – подумала она, запивая снотворное водой. Вода вместо вина. Добродетельность. Здоровый образ жизни. Завтра на работу.

Прежде чем лечь в постель, она проверила телефон: ей никто не звонил. Она напомнила себе, что это хороший знак – ура, родственнички не собираются навешать на нее срочных вопросов, их не преследуют призраки, – но не могла отделаться от неприятного гложущего чувства. Почему они молчат? Неужели так трудно хотя бы написать в сообщении: «Привет, мы вернулись, скоро созвонимся»? Видимо, трудно.

Анна еще немного почитала с телефона книгу о колдовстве, потом легла спать, предварительно включив на мобильном звук. На этот раз ее сон не прерывал никто, даже Белая Дама.

Ей ничего не снилось. Снотворные пилюли – отличная штука.

Паутина

Пробуждение далось нелегко. Кое-как разлепив глаза и шаря рукой в поисках телефона, чтобы отключить раздражающие звуки дзен-гонга, установленные на будильник, Анна не знала, что пугает ее сильнее: реальное соседство паразитической нечисти или выход на работу в «Уэнделл, Рук, Силвер» после двухнедельного отсутствия. Она заставила себя встать с кровати, потащилась в ванную и включила душ.

Когда она, потягиваясь, вошла в гостиную, то увидела тучи фруктовых мух, которые сорвались со всех поверхностей. В холодильнике испортилось купленное вчера молоко, и не просто скисло, а полностью прогоркло. В недавно открытой коробке с мюсли копошились черви.

Анна поняла, что в ближайшем будущем ей часто придется питаться едой навынос.

В ванной клубился пар. Собравшись с духом, Анна разделась, торопливо, нервно, как в школьной спортивной раздевалке. Намылилась, помыла голову – быстро, быстро, каждую секунду ожидая, что окровавленные руки отдернут душевую занавеску, что в хромированном кране мелькнет отражение Флорентийки – не дай бог, еще и голой! – ее ухмыляющейся физиономии, но нет, ничего такого не произошло. От напряжения Анну начало подташнивать. Она выскочила из ванной, толком не ополоснувшись, забив на кондиционер для волос и бритье. Надела первое, что попалось под руку из чистого, завязала мокрые, спутанные волосы в низкий пучок и на десять минут раньше обычного вылетела за дверь.

Первый прибывший поезд на шестой линии оказался набит битком. Пропустив его, Анна нетерпеливо мерила шагами платформу, сжимая трясущиеся, как у алкоголика, пальцы и стараясь дышать глубоко и ровно. Когда мимо прогрохотал следующий поезд, она успела взглянуть на свое отражение в мелькающих кадрах вагонных окон.

Хорошая новость: в эту минуту Белой Дамы позади не было. Плохая новость: Анна и сама выглядела как оживший мертвец.

Ерунда, немного кофеина, и все будет в порядке. Анна вошла в просторный лифт-холл делового центра. Побыстрее бы добраться до «тусовочной кухни», пятачка в общем аду открытого офисного пространства, созданного пять лет назад якобы для стимулирования обмена творческими идеями, а на самом деле для того, чтобы постоянно следить за эффективностью работы персонала. «Общайтесь! Но не слишком много, вы под перекрестным наблюдением начальства».

Когда Анна вошла в офис, Сеси, секретарша, разговаривала по телефону. Она помахала Анне, словно бы извиняясь, и одними губами произнесла: «Потом поболтаем!» Радуясь, что сейчас не нужно вести светских разговоров, Анна направилась прямиком на кухню, где налила себе крепчайшего эспрессо из жутко дорогой кофемашины и, положив на салфетку парочку мини-маффинов с черникой, понесла все это к своему столу.

Оказалось, что на время отсутствия Анны ее рабочее место занял один из стажеров. На мольберте она увидела откровенно паршивые эскизы, на белой столешнице – кольцевой отпечаток кружки. Анна почти всерьез допускала, что хозяева фирмы нарочно велели уборщикам оставить все как есть, тем самым намекая, что ей найдется замена. Она поставила кружку на отпечаток, как на подставку, и пробудила к жизни рабочий компьютер.

– С возвращением, путешественница. – Перед ней телепортировался Тим, начальник подразделения, занимавший кабинет в северо-восточном углу офисного квадрата.

Анна едва не вскрикнула от неожиданности. Черт, совсем невротичкой стала.

Тим присел на краешек стола, скрестив длинные руки и щиколотки.

– Доброе утро, – проскрипела Анна.

Его покровительственная улыбка потухла.

– Боже правый.

Питер из юго-восточного кабинета проходил мимо, выискивая, какой бы грешной душе устроить разнос, но Тим щелкнул пальцами, и Питер подпрыгнул, будто пес, которого пнули.

– Пит, смотри, как посвежела Анна после отпуска!

Питер раскатисто захохотал.

– Что с тобой стряслось, а? – сквозь смех спросил он.

Анна не спеша допила кофе, затем встала, намереваясь сходить за второй порцией.

– Поверь, тебе не хочется этого знать.

Тим пошел за ней на кухню. Анна не удивилась. Такой уж у него тип руководства: беспощадное преследование. Если так подумать, в отражении Белой Дамы у нее за плечом всегда проглядывало что-то знакомое. Теперь понятно что.

Анна загрузила в кофемашину еще одну чалду, спиной ощущая неотрывный взгляд Тима.

– Знаешь, хотел отругать тебя за то, что ты не отвечала на письма, как-нибудь пошутить, что ты заблудилась в Альпах, но вижу, что это было бы ударом ниже пояса, – сказал Тим уже громче.

Анна чувствовала, как навострили уши коллеги, готовые стать зрителями. Открытая планировка, открытая политика компании, открытая коммуникация.

– Мы вправду терялись в догадках, где ты.

– Разве я не говорила, что лечу в Италию? – Анна постаралась, чтобы ее слова прозвучали смущенно, а не грубо, но, ох, до чего же сегодня это было трудно.

– В Италии нет интернета? – Тим осклабился, как шимпанзе, и покачался с пятки на носок. – Давненько я там не был. Мы пачками слали тебе письма насчет эскизов для «Картье». В итоге пришлось залезть в твой комп, чтобы найти файлы.

– Я не против. – Анна любезно улыбнулась и скользнула мимо него обратно к столу. – Серьезно, если надо – пожалуйста.

Она вошла в свой рабочий аккаунт и даже глазом не моргнула при виде двухсот тридцати семи непрочитанных писем в почте. Тим продолжал сверлить ее глазами, она же вперила взгляд в дисплей, и в конце концов он удалился, бросив через плечо:

– Сегодня в три!

– «Пепсико», да, помню, занимаюсь, – ответила Анна.

И действительно занялась. Вернуться к собственным проектам не составляло труда. Не бог весть какая наука. И даже не искусство – просто чужие идеи, визуализированные самым примитивным способом.

Питер снова подошел к ней и уперся кулаками в стол, чтобы выставить бугрящиеся мышцы в наиболее выгодном ракурсе и заодно недовольно напомнить Анне, что эскизы лучше бы подготовить и в печатном, и в цифровом формате, как будто за десять лет работы она хоть раз являлась на совещание без должной подготовки.

Десять! Лет! Достаточный срок, чтобы усвоить, что на готовые эскизы заказчик даже не посмотрит. Сегодня только предварительная встреча. Клиент хочет чего-то новенького. Анна будет творить в реальном времени.

И вновь она не ошиблась. Менеджеры из «Пепсико», вдвое моложе Питера, отказались от старых образов – разнообразных чаш с фруктами, над которыми в разных вариантах сияли солнечные лучи.

– Нужно что-то более свежее. Более искрящееся. Более праздничное. Менее домашнее – и в географическом, и в бытовом смысле. Современные потребители «Шпритца» не сидят дома, а взаимодействуют между собой в динамичных общественных или даже виртуальных пространствах, и, боюсь... Кевин, прости, что говорю за тебя, но... В общем, мы не уверены, что эта компания четко понимает образ мышления нашей целевой группы...

Работая, Анна старательно кивала и делала вид, будто слушает. Как только наступила первая пауза и все собравшиеся одновременно выдохнули, она продемонстрировала экран своего планшета:

– Что-то вроде этого?

Сок брызжет из апельсинов и лимонов сверкающим фейерверком. Атмосфера безудержного веселья: фруктовая ваза состоит из фигур танцующих человечков. По краям – цифровые элементы, как будто вечеринка проходит в метавселенной.

Представители «Пепсико» долго изучали рисунок, затем переглянулись, завершая перекалибровку.

– Да, пожалуй, можно докрутить эту идею.

Итак, Анна спасла фирму. Не в первый раз.

Она уже собралась уходить, когда возле лифта ее остановил Питер:

– Анна, – сказал он, – тебе надо отдохнуть. Серьезно.

Выглядишь ужасно.

– Спасибо, Пит, постараюсь.

Вниз Анна ехала вместе с Сеси, которая любила посплетничать о начальстве.

– Вот хамло, – зашептала Сеси, как только двери лифта закрылись. – А знаешь, что Шира написала про меня в анкете по оценке персонала? «Следует приглушить макияж». Представляешь? А я-то, идиотка, думала, всем будет лучше, когда партнером сделают женщину! Конечно, стало только хуже. Ей-богу, если бы не дети, давно бы уволилась. А так придется терпеть еще пять лет!

Анна сочувственно хмыкала, пока они не покинули здание и не разошлись в разные стороны, как обычно, помахав и подмигнув друг другу в знак солидарности. Сеси работала в агентстве почти столько же, сколько Анна, и за это время Анна слышала от нее не меньше двух десятков вариаций «если бы не», но идею уволиться никогда не поддерживала.

Сеси хорошая, без нее тут стало бы совсем тоскливо.

Да все они по-своему хорошие, и копирайтеры, и художники, и голодная молодежь на младших должностях, и народ из отдела по работе с клиентами, вообще все, кроме партнеров, которые строят из себя добряков только перед готовой вежливо аплодировать публикой, хотя и их винить не стоит. Такая уж у них работа, и они в ней увязли. Она бы вела себя так же, если бы по какой-то нелепой прихоти судьбы ее повысили до партнера. Агентство – это паутина, а они, работники, – плотно обмотанные ею мухи, пойманные, чтобы высасывать из них жизненные соки, вот и все.

Рад, что ты еще жива

Сообщение от Бенни пришло в ту минуту, когда Анна добралась до метро. Мимо текли людские толпы, заполнившие улицы в вечерний час пик, а она прислонилась спиной к стене бакалейной лавки и, глядя на дисплей мобильного, задумалась.

Мы вернулись. Рад, что ты жива.

Я тоже рада! – набрала она, потом нахмурилась и стерла текст. У Бенни было два режима: душевная булочка с корицей или угрюмый сыч, и переключение происходило мгновенно. Интонация текста полностью зависела от настроения, в котором Бенни находился в момент отправки.

Прикинув шансы, Анна ограничилась нейтральным: Отлично, созвонимся.

За парадной дверью ее ждали заказанные книги. Она вскрыла бандероль с такой поспешностью, что обрывок упаковки слетел на пол. На верхнем этаже возле лифта уже стояла миссис Левин, поэтому Анна быстро юркнула к себе, оставив соседку многозначительно взирать на мусор, пока двери не сомкнулись.

У двери в квартиру она заколебалась, предчувствуя, что может ждать внутри. Сегодня ей было лучше в силу того, что было хуже: привычное раздражение и унижение, испытанное на работе, ощущалось так остро, что заслонило более серьезную проблему. Даже сейчас, когда она вошла в гостиную и обнаружила ее в нетронутом виде, события прошедших двух недель казались далекими и смутными. Воздух не был пропитан тяжелым страхом. Плесень, которую она оттерла в ванной, не появилась вновь. Разве что кожу слегка покалывало всегдашнее давление мира, хотя, полагала Анна, причиной тому скорее были беспрестанные гудки машин на улице, разговоры, проникавшие сквозь тонкие стены, дребезжание оконного кондиционера.

Ей опостылел Нью-Йорк, но что из этого? В Огайо она уж точно не вернется.

Она заказала итальянскую еду – не подумала об ассоциациях, ну да ладно. Невыветрившийся запах полыни больше напоминал о Тоскане, чем penne alla vodka^[64] и салат «Цезарь». Анна включила «Нетфликс» – выбрала документалку о природе, – откупорила бутылку каберне, купленную по дороге домой, и с хрустом открыла свежедоставленный экземпляр «Святых Якопо дель Селлайо», не новый, но в довольно хорошем состоянии.

Она ела, пила и листала страницы. Бедняга Якопо, такой талант, и вечно в тени Боттичелли. Увлекшись репродукциями, она с головой ушла в чтение. Анна так глубоко погрузилась в историю, что в какой-то момент вздрогнула и покрылась холодным потом: с глянцевого изображения на нее смотрела ухмыляющаяся Белая Дама.

У Анны возникло ощущение, как будто по странице прополз таракан. Захотелось сбросить книгу с колен, схватить тряпку и как следует отколошматить. Но ведь ради этой картины она ее и купила. Ей нужно знать.

Неаполитанский желтый^[65]. Действительно ли Катерина красила волосы гребаной окисью свинца, а не окунала их в мочу, как поступали все прочие молодые щеголихи? Ей явно хотелось выделяться. Что ж, она нашла для этого способ и в процессе окончательно спятила, но это пустяки, ведь стоило ей появиться во дворце, и все взгляды обращались в ее сторону. В этом была ее власть. И еще большей власти можно было добиться, став «влиятельной особой». Катерина не утратила ума, подумала Анна, но сделалась невероятно бездушной, безрассудной и беспощадной.

Анна оторвалась от книги, обвела взглядом комнату.

– Катерина? – вслух произнесла она.

Ей ответила лишь стая китов с телеэкрана.

Что, наконец-то подействовала полынь? Или соль у порога, или десяток nazar boncuğu^[66], развешанных по квартире? Едва ли.

Все как будто бы вернулось в норму, однако Анна не доверяла затишью. Мышцы на шее напряглись, словно плечики для одежды, с которых свисало все тело.

Чистя зубы перед сном, она обнаружила, что задерживает дыхание. Только когда перед глазами поплыли цветные пятна, она втянула ртом воздух вперемешку с пузырящейся белой пеной, и ее чуть не стошнило.

Дыши, приказала она себе. Дыши ровно.

На ночь она приняла снотворное. На всякий случай.

Сны были обычными, незапоминающимися, странными в самом прозаическом смысле, а потом она вдруг очутилась в башне. Темнота. Окон нет – замурованы. Запах глины и пыли.

Анна со смехом развернулась, и ее желтые волосы рассыпались по плечам, хотя она оставалась невидимой. Другие, что были здесь, – живые – казались полупрозрачными, хрупкими. Отчетливее всего ощущался их страх. Анна почувствовала его вкус, высунув почернелый язык.

Угрюмый священник в длинном одеянии был у них главным. Он начал разбрызгивать воду из склянки, и Анна, к своему изумлению, поняла, что капли этой воды, соприкоснувшись с ее кожей, вскипают и по-настоящему жгутся. Она зашипела от боли и прижалась к дальней стене. Священник продолжал нараспев читать молитву. До Анны дошло: люди хотят от нее избавиться. Изгнать ее. Этот способ не работал, но, кажется, они взялись делать что-то еще. Теперь на нее что-то давило, воздух вокруг сгущался, сковывал по рукам и ногам.

В ярости она взвыла – люди затряслись, а тонкий голос священника дрогнул, хотя тот, часто моргая, не остановился, – и попыталась проскользнуть мимо них, но обнаружила, что путь закрыт. Если бы ей удалось к кому-нибудь прилепиться, спрятаться в одном из тел, она бы сумела выбраться, но – нет. Шею каждого защищал оберег, и не только нательный крест, а еще и корничелло, поэтому войти в живых она не могла.

Постойте, вот: один из мужчин нервно крутил в руках ключ. Анна узнала резной узор с головой галки. Недавно изготовленный и очень красивый, куда красивее, чем полагалось быть ключу от тюрьмы. Необычный ключ. Анна чувствовала, как трудится ум Катерины, как в ее собственном разуме крепнет та же отчаянная идея.

Вместе, как единая сущность, они бросились к ключу, просочились в него, попытались уместиться, но внутри было слишком тесно. Слишком жестко, слишком жарко от липкого пота, выступившего на мужской ладони. Искать другое вместилище, однако, было поздно.

Ритуал изгнания демона завершился. Анна почувствовала, что ее легкие рвутся пополам, что она лишается отдельных частей, словно кто-то ковыряет ее ложкой для мороженого и уносит набранное в ложку прочь.

Люди покинули башню. Дверь захлопнулась. Анна и Катерина закричали.

* * *

С криком она проснулась. Судорожно втянула воздух, рывком села в постели, как будто ее ткнули электрошокером.

Ключ.

Она хотела произнести это откровение вслух, но не осмелилась.

Тратить время на душ Анна не стала, оделась и полетела на улицу. Позавтракает на работе, разживется чем-нибудь на «тусовочной кухне», но сперва главное: перед тем как выскочить за дверь, она схватила железный ключ. Невольно поморщилась – отвратительная штука, заполненная частицами души. Мерзость. Но с эстетической точки зрения – интересный предмет. Виноградные лозы, птица, старинное железо. Любопытная безделица для любопытных людей, в этом городе таких полно.

План Анны был прост: оставить ключ на тротуаре и удалиться. Прийти на работу, стереть из памяти последний месяц.

Так она и сделала: уронила ключ, прошла десять шагов, оглянулась.

Никогда не оглядывайся. Сколько тому, мать твою, примеров: Лотова жена, Орфей... но Анна оглянулась и в один миг, растянувшийся для нее до бесконечности, увидела две вещи: во-первых, девочку, шагавшую по тротуару впереди своего отца, и, во-вторых, неясное движение в угловом окне шестого этажа.

На плечах девчушка несла рюкзак, косички украшали низки цветных бусин. Ключ привлек ее внимание. В глазах ребенка вспыхнул интерес, рот приоткрылся, ноги сами понесли сквозь людской поток к находке.

Анна вернулась к своему дому, снова посмотрела наверх. Теперь она разглядела за окном силуэт, расплывчатый и в то же время до жути отчетливый. Широкие тяжелые рукава, волосы, висящие как плети, заслоняют лицо. Анна метнулась вперед:

– Не трогай!

Девочка отдернула руку, нахмурилась. До ключа она не дотронулась, контакта не произошло, но еще бы чуть-чуть, и... Боже.

По спине Анны струился пот. Она присела на корточки и схватила ключ.

– Это мое.

Девчушка убежала к отцу, который смотрел на Анну с явной тревогой. Он притянул дочь поближе к себе и торопливо увел.

Обычные люди, попутчики, знакомые Анне по ежедневным поездкам с работы и на работу, проходили мимо, избегая встречаться с ней глазами. Вокруг нее словно образовался невидимый пузырь – единственный плюс для того, кто выглядит безумцем, подумалось Анне.

Она кинула ключ в сумочку, стиснула зубы и отправилась в офис. На случай полагаться нельзя. Придется выбирать.

Никто, кроме тебя

Анна кое-как поздоровалась, обменялась с коллегами обычными утренними фразами и взялась за дело – срочные проекты не ждали. Работа помогала отвлечься, и даже если раскадровка цифровой кампании по рекламе серии уходовых средств странным образом напоминала триптих эпохи Ренессанса, возражений это ни у кого не вызвало. Директор в разговоре с Питером даже отпустил одобрительное замечание насчет «оригинальности» художественного восприятия в их агентстве, что, по мысли Анны, обеспечило ей – к добру или к худу – еще четыре месяца гарантированного трудоустройства.

А это и было ее целью, так? Она взрослый человек. У взрослых есть работа, дом и друзья или – ладно, Николь, ладно – хорошие знакомые, и партнеры – окей, бывшие, – и семья. Натянутый канат, да, и все же Анна по нему шла. Даже теперь, когда она забежала в туалет, и свет внезапно погас, и руки пришлось мыть на ощупь, и глаза, привыкнув к темноте, в пяти отражениях пяти зеркал различили ее, тенью маячившую за спиной.

Сеси вошла, щелкнула выключателем и увидела только Анну, потную и дрожащую.

– Милая, у тебя все нормально?

Сеси оглянулась на выключатель, несомненно, гадая, с чего Анна предпочла опорожнять мочевой пузырь без света. И не сорвалась ли она в конце концов, ведь нервный срыв уже много лет грозил каждому из них. Если бы только Сеси увидела цифровые наброски, которые Анна рисовала в перерывах между работой, рисовала и удаляла – запястья с порезами в форме пентаграммы, висельники в деловых костюмах, юные блогерки с пеной на губах, – она бы ни за что не вошла в туалет вслед за Анной.

– Да, все отлично. – Понимая, что ложь не прокатит, Анна конфузливо закатила глаза. – Не говори ничего, ладно? У меня дикое похмелье. Новый парень, перебрали вина...

Сеси тут же повеселела и задорно ей подмигнула:

– Я – могила. Если нужно, у меня в верхнем ящике есть тайленол.

– Ты моя спасительница.

Едва успев выйти за дверь, Анна услышала возмущенный возглас Сеси: «Какого хрена?» Она заглянула в туалет и увидела, что свет опять погас.

* * *

Дурноту Анна почувствовала сразу, как вышла из лифта на своем этаже. В воздухе висело что-то мерзкое, но мерзость эта не имела запаха.

С порога ей показалось, что квартира сделалась впятеро меньше, потолок ушел вверх, все пропорции нарушились. Мебель с обивкой в природных цветах, покрывало, коврики – все поблекло на несколько тонов, как на фото с фильтром «ретро». Жирные мухи с жужжанием носились туда-сюда, врезались друг в друга, в окна, в Анну.

Она потерла глаза, нос, отбросила сумку, в которой лежал железный ключ, и наполнила бокал вином из вчерашней бутылки. Поднесла к губам и ощутила сзади на шее дыхание. Короткое, теплое. Смешок.

Внезапно тишину прорезал пронзительный звук, сопровождаемый низким вибрирующим гулом. От неожиданности Анна разжала пальцы и выругалась: стеклянный бокал ударился о стойку и разбился, вино бордовым водопадом потекло по белым дверцам шкафчика. Звук повторился, и теперь до Анны дошло, что звонит мобильный. Не глядя, она схватила телефон, одновременно промокая винную лужу скомканными бумажными полотенцами.

Звонила Николь. Включив громкую связь, Анна проговорила:

– Подожди секундочку, я кое с чем управлюсь.

Ей вдруг показалось, что красная жидкость, впитываясь в полотенца, шевелится. Анна замерла и, прежде чем швырнуть влажный комок в мусорную корзину, пригляделась. Черви. В вине. Черт, хорошо, что она его не выпила.

– Умора, – сказала Анна в пустое пространство, выбросила осколки в мусорку, сгребла телефон и уселась на диван. – Привет, извини.

Трубка замолчала.

– Что стряслось на этот раз? – осведомилась Николь после паузы.

– Что значит «на этот раз»?

– Не придирайся. Звоню просто так, но если ты не в настроении...

– У вас все в порядке? – сразу перешла к сути Анна. – По пути домой никаких странностей не заметили?

Николь фыркнула:

– Чего?

– Ну, учитывая все, что было в Монтеперсо...

– В Монтеперсо ничего не было. – В трубке вновь воцарилось молчание. И потом: – Ничего не было!

Анна понятия не имела, что на это ответить. Николь пробурчала что-то себе под нос и продолжила:

– Даже думать не хочу об этой поездке – я имею в виду плохие моменты, и я сейчас очень стараюсь протянуть тебе оливковую ветвь мира, окей? Мама и папа сильно злятся, но ты мне сестра, и для меня это очень важно. Надеюсь, для тебя тоже.

– А ты злишься из-за того... – Анна качнула головой, – что я уехала, не попрощавшись, или...

– Прекрати.

Анна представила, как Николь, в руке у которой настоящая оливковая ветвь, бросает ее на землю и топчет острыми каблуками.

– Анна, просто замолчи. Я все знаю, ясно? Ты думала, девочки мне не расскажут? Я только одного не понимаю: с какого хрена тебе взбрело в голову так сильно их пугать? Запереть Мию в башне! Это ненормально, Анна, я всерьез считаю, что тебе нужна помощь специалиста, только поэтому я еще не прекратила с тобой общаться. Вот.

– «Еще не»?

Книга о знатных флорентийских семействах слетела с журнального столика, ударилась о стену, упала на пол и раскрылась на странице с изображением Катерины. Анна от бешенства даже не испугалась, а только захлопнула ее пинком.

– После всего случившегося ты вправду считаешь, что за этим стою я? – заорала она в трубку. – И... как же, по-твоему, я это провернула?

– Что именно провернула? – В интонации Николь сквозила сухая уверенность эксперта с канала «Фокс ньюс». – Ничего нового, ты была в своем репертуаре, просто в этот раз на твои бредни повелись мы все.

– Но ты же сама видела! Если не призрака, то как минимум двери, которые захлопывались сами собой, и...

– Анна, я ничего не видела. И знаешь что? Я опросила всех. Никто ничего не видел. Никто, кроме тебя. Странно, да? Послушай, мы знаем, что это ты переставила мебель в тот день. Ты шутки ради заперла бедняжку Мию в башне. Это была шутка? Никто из нас ее не понял! Анна, у нас из-за тебя кошмары по ночам, у нас всех, как будто мы заразились от тебя тем же психическим заболеванием, что и...

Во рту у Анны было сухо, как в пустыне.

– Выпавший день. Как ты это объяснишь? – тускло спросила она.

Последовала пауза, затем послышался дрожащий голос Николь:

– Анна. Не было никакого выпавшего дня.

Даже если бы у Анны хватило сил спросить, что они помнят о том дне, ответ она знала заранее: это был бы набор воспоминаний, надерганных из других дней. «Мы играли в „Уно“, Николь приготовила простую пасту, потом мы немножко поплавали, потом смотрели твои рисунки, разве забыла?»

Ложь, хоть они и не лгали. Они в это верили. Руками и ногами цеплялись за ложные воспоминания.

– Послушай, Анна, объясни, зачем ты так поступила, и, может быть, я...

Анна нажала на кнопку отбоя. Прижала к лицу диванную подушку, чуть погодя принялась яростно лупить ею айфон. Она давила подушкой на экран, пока не сочла, что окончательно задушила Сири, а когда выплеснула гнев и наконец смогла вздохнуть свободно, огляделась по сторонам, оценивая обстановку.

Так, вроде бы никто не выглядывает из засады, не скребется, не мелькает. Бесполезные амулеты лежат на своих местах. К съестному, оставшемуся на кухне, она не притронется – опасно. Можно, конечно, выйти из дома, купить немного еды и много алкоголя, но завтра на работу, а карту с похмельем она сегодня уже разыграла. Вдобавок вид копошащихся в вине червей полностью лишил ее аппетита.

Поразмыслив, Анна осталась дома и, не обращая внимания на голодные спазмы, взялась за дело. Установила на мольберт большой холст, смешала на палитре новые цвета.

Спустя какое-то время появилось еще несколько эскизов. Анна сменила кисть на угольный карандаш и рисовала, рисовала, пока не свело пальцы. Она вымыла руки теплой водой, ополоснула лицо, взглянула в зеркало, и да, призрак был там, где она и ожидала, прямо за ее плечом, но в этот раз невидимый.

Она приняла снотворное. Лучше бы не принимала. Ей приснился сон, вязкий, тяжелый, из какого пытаешься вырваться, даже зная, что все происходит не по-настоящему, и ты бешено сопротивляешься, а он держит тебя, точно якорь.

Анна опять очутилась на вилле, пустой, без мебели, и темной, причем темнота казалась неестественной, похожей на слой краски. Анна была не одна.

Она стояла в очереди, наблюдая, как люди движутся, останавливаются, отходят в сторону, ложатся на землю, вжимаясь лицом в грязный пол. У стоявшей впереди девушки были короткие волосы, выкрашенные в розовый цвет.

Все это что-то смутно напоминало, и лишь когда в начале очереди Анна увидела желтую, словно старая газетная бумага, Катерину, которая держала в руках чашу и подносила ее к губам каждого, кто к ней приближался, она вспомнила, как в детстве ходила в церковь и во время причастия нарочно отхлебывала побольше, удовлетворенно глядя, как скисает блаженная улыбка священника.

На полу лежало уже двенадцать человек. Дюжина. В странных позах.

Скрюченные, извернутые, как виноградные лозы, ноги подогнуты, руки мучительно искривлены – о да, их терзала боль, это читалось в каждом лице, в агонически распахнутых, невидящих глазах, в прерывистых вдохах-выдохах выпяченных грудных клеток.

Девушка с розовыми волосами спокойно сделала глоток из поднесенной чаши, но, как только Анна собралась шагнуть за своей порцией, круто развернулась и бросилась к ней.

– Помоги нам, – прохрипела девушка, и это были ее последние слова.

В следующий миг худенькое горло покрылось пятнами, словно кто-то сдавил его до синяков, лицо налилось краской и стало темнее волос, рот открывался и закрывался, точно у рыбы на суше, однако страха в глазах не было. Казалось, она двигалась механически, как если бы прежде много раз разыгрывала эту смерть. Девушка легла рядом с двенадцатью другими. Осталось одно место.

В памяти у Анны что-то мелькнуло – смутно, искаженно, как бывает, когда в сон пробивается реальное воспоминание, но это воспоминание было телесным. Ярким. Она помнила, как лежала на этом полу, какой он был твердый и как тошнотворно кружилась голова от вина. Помнила неподвижное тело рядом с собой – кто-то лежит на спине, лицо отвернуто вбок, руки и ноги изломаны под неправильными углами, белая рубашка-поло с расстегнутым воротником испачкана чем-то красным... красный ручеек вытекает из-под уложенных на косой пробор волос.

Белая дама протянула ей чашу, настойчиво поднесла к лицу. Анна теперь не видела ничего, кроме этой чаши, не могла ни о чем думать, могла только пить. Аромат вина был крепким, сладким, соблазнительным. Анна уже потянулась к чаше, губы приоткрылись навстречу напитку, но что-то внутри нее резко дернулось, рванулось вверх, на свободу, и это сработало.

* * *

Она проснулась.

Снаружи по-прежнему было темно. Три часа ночи. Считай, не спала, но второй попытки не будет. Анна открыла ноутбук и набрала в поиске: «Люси Монтроз». Да, это она. Та блогерка. Прическа на фото профиля другая – волосы длиннее, синего цвета, – однако интуиция подсказывала Анне, что на посмертных фото Люси выглядит именно такой, какой предстала ей во сне.

Казалось, квартира опустела. Анна зажгла свет, чтобы сварить кофе – если, конечно, он не сгнил прямо в морозилке, – и ей в глаза бросились плоды ее вчерашних трудов. Катерина была повсюду. Ухмыляющаяся, ликующая, удивительно красивая. Не безупречностью черт, но собственной уверенностью. Дерзко-прекрасная, она словно бы настаивала на своей красоте, бросала вызов.

По обыкновению, Анна хотела уничтожить рисунки, но руки внезапно задрожали. Все тело покрылось липким потом. Она побежала в туалет, уверенная, что сейчас ее вырвет, но провела несколько минут, тяжело дыша над унитазом, и тошнота отступила.

Когда она вернулась, комнату заливал солнечный свет, лучи перпендикулярными полосами лежали на перепачканном полу. В замешательстве Анна сгребла телефон и растерянно заморгала, увидев на дисплее время: 08:13. Должно быть, проснувшись, она перепутала время. Теперь она опоздает на работу, но в общем и целом даже неплохо, что она ошиблась. Значит, она спала дольше, чем предполагала, и, что важнее, теперь у нее есть повод до вечера не трогать эту гребаную арт-галерею.

Для августовского дня Анна оделась слишком тепло, но выяснилось это лишь после того, как она вышла из дома и ее обдало волной влажности, от которой буквально через пару минут по ложбинке между грудями потек пот.

Однако хуже всего был не душный кокон из одежды – боже, вырядилась в шелк и черный кашемир, – не плавящая город жара, не людские толпы, а призрачная сущность, которая дышала ей в ухо, нависала над головой, огромная бесплотная пиявка, которую она везла на себе.

Когда Анна прошла через турникет метро, поезд как раз отъехал от платформы. Целых четыре минуты ей пришлось ждать следующего, чувствуя, как горячее ритмичное дыхание колышет волоски у нее на затылке. Она похвалила себя за то, что сдержалась – не махала руками, не вздрагивала, но, когда поезд, грохоча колесами, выехал из тоннеля, Анна подняла глаза и в оконном отражении увидела Белую Даму. Та стояла на шаг позади, выставив перед собой ладони. Готовая действовать.

Все, что Анна успела, – это изумленно разинуть рот, а в следующую секунду она ощутила толчок и почти полетела на рельсы, чудом сумев затормозить в считаных сантиметрах от приближающегося поезда, что снес бы ее, словно лезвие меча.

Стиснув кулаки, она развернулась.

– Ты вправду хочешь убить меня именно здесь? Застрять здесь? Так понравился Нью-Йорк? А мне вот кажется, что ты все же предпочла бы свою чертову виллу!

Поезд остановился. Люди выходили и заходили, но в один вагон с Анной не сел никто. Все косились на нее с опаской и бочком отодвигались подальше. Анна вошла в вагон, плюхнулась на сиденье и просидела на нем всю дорогу.

Радушная хозяйка

На робкое Аннино «доброе утро» Сеси отреагировала выразительным подъемом бровей.

– Где была, подруга?

– Уф-ф. – Проходя через приемную, Анна отлепила потную шелковую блузку от влажных подмышек. – Проспала.

Она спиной чувствовала прищуренный взгляд Сеси, но задерживаться не стала. Если подгадать правильный момент, можно проскользнуть к своему столу и притвориться, что она была в туалете. Важно сохранить работу, корпоративные плюшки и возможность платить за квартиру.

Анна устроилась на рабочем месте, запихав сумку далеко под стол, открыла первый попавшийся файл и начала его обрабатывать с таким сосредоточенным видом, будто провела за этим занятием несколько часов.

Тим неслышно подошел к ней и молча присел на корточки. Анна не отвлекалась. Полное погружение в работу.

– На пару слов, – наконец произнес он.

Ресницы ее затрепетали, она смущенно улыбнулась, как будто очнулась от транса. Обычно этот артистический прием Тима очаровывал, но сегодня он сузил глаза и посмотрел на нее с чем-то вроде жалости. Возможно, с отвращением. Как давно она не принимала душ? Анна не помнила.

Тим поджал губы и кивнул.

– Пожалуй, это хорошо, что ты уделила время себе. Не знаю, что происходит, да и не хочу знать... – Он вскинул ладонь, предупреждая ее объяснения. – Но мы рассчитываем хотя бы на такую малость, как телефонный звонок или имейл с уведомлением о том, что ты не выйдешь на работу.

Тим стукнул по столу кулаком и выпрямился. Ответа он не требовал, и слава богу, потому что Анна не совсем поняла, что он имел в виду. «Не выйдешь на работу»? Он опять бурчит по поводу ее отпуска?

Тим наставил на нее палец – он уже принял обычный непринужденный вид, как если бы все проблемы разрешились:

– И не забудь, что во вторник у нас «Милтон фудс», так что за выходные наберись сил. Мы должны как следует подготовиться, чтобы впечатлить заказчика.

– Само собой, – ответила Анна, растягивая губы в улыбке, пока Тим не ушел изводить младшего редактора на другом конце офиса, а потом щелкнула по кнопке календаря.

Пятница.

Из памяти выпали двое суток.

Желудок свело таким сильным спазмом, что Анне пришлось согнуться, прижав локти к животу. Она что-нибудь ела за последние два дня? Или только спала? Во сне ходила в уборную? Играла в «Уно» и забыла?

На офисной кухне сегодня можно было угоститься бейглами и фруктовым салатом, однако Анна обошлась черным кофе и мюсли, которые медленно поглощала, не отрываясь от компьютера, потихоньку восстанавливая работу пищеварительной системы.

В обеденный перерыв она заставила себя выйти на улицу и в многолюдном гастрономе за углом взяла pasta e fagioli^[67] – не самый популярный выбор в тридцатитрехградусную жару.

Стоя в очереди, она набрала номер Бенни. Два гудка, и следом: «Вы позвонили Бенджамину Пэйсу. К сожалению...» Анна отключилась, не оставив сообщения, – не знала, что сказать. К такому положению она не привыкла. Это Бенни ей звонил и оставлял сообщения, а когда она перезванивала, всегда брал трубку. Впервые в жизни они так долго не разговаривали друг с другом.

– Зараза Николь, – пробормотала Анна испуганной кассирше, потом взяла со стойки упаковку жевательной резинки. – И это тоже, пожалуйста.

Все бары по пути домой трещали от наплыва посетителей. Вечер пятницы, что вы хотите. Анна подумывала куда-нибудь заглянуть, но потом вспомнила, что терпеть не может бары. Когда-то они ей нравились, нравилось все это – город, ночные развлечения, городская жизнь вообще, и казалось, что так и будет продолжаться. Но в какой-то момент ее жизнь свелась к одному и тому же: работа, дом, рисование, раз в неделю заказ еды навынос и скромная домашняя стряпня все остальное время, обихаживание Джоша, когда Джош был рядом и его нужно было обихаживать, звонки родне, ранние подъемы и так по кругу. Теперь уже Анна сомневалась, стоит ли ради этого переплачивать за аренду и единый проездной. Мысль о переезде, однако, вызывала у нее противоречивые ощущения, порождала более сложные вопросы. Есть ли смысл во всем этом? Стоит ли прилагать усилия? Вставать по утрам, да и вообще?

На углу Третьей авеню и 45-й улицы мобильник Анны издал мелодичный сигнал. Сердце екнуло от радости: сообщение от Бенни! Но нет, оказалось, что это всего-навсего пуш-уведомление от «Дуолинго». Анну спрашивали, куда она пропала и почему бросила учить итальянский. Чертова сова смотрела на нее разочарованно.

Анна перешла дорогу, заглянула в продуктовый бутик, покупки в котором были ей не по карману, взяла замороженный полуфабрикат, бутылку монтепульчано и зашагала домой. На входе в здание она столкнулась со старушкой с четвертого этажа, спустившейся выгулять свою немощную собачонку. Собачонка зарычала на Анну, и та от неожиданности едва не выронила бутылку с вином, зажатую в сгибе локтя. Престарелая соседка как будто ничего не заметила.

На этот раз, вернувшись домой, Анна испытала странное облегчение. За дверью она сразу скинула с себя одежду – с утра намучилась от жары и липкого пота, и плевать, что Дама увидит. Раздевшись до трусиков и лифчика, Анна прямо в кухне плеснула водой себе под мышки и между грудей, скорее чтобы охладиться, нежели смыть пот. Сделала вялую попытку вытереть застарелые лужицы, потом открыла вино, оперлась спиной о кухонную стойку и отхлебнула прямо из горлышка.

Белая Дама смотрела на нее с холстов, со страниц большого альбома и альбома поменьше, из вороха набросков на журнальном столике и на полу.

– Не бойся, – сказала Анна, – я тебя не выгоню.

Она порадовалась, что может говорить свободно, не опасаясь напугать какого-нибудь ребенка, сидящего рядом в вагоне, так, что тому прежде времени понадобится психолог.

– Но имей в виду, я собираюсь прикончить эту бутылку раньше, чем ты успеешь все сгноить червями, или плесенью, или ренессансной отравой – уж не знаю, как ты творишь эту херню.

Напряжение в воздухе не рассеялось, а, наоборот, сгустилось, однако Анна уже начала привыкать к постоянному страху с вкраплением острых приступов паники. Страх поселился в каждой молекуле ее тела, даже в кончиках ногтей. По правде говоря, ощущалось это просто как иная разновидность устойчивой тревоги, с которой она уже сжилась и которая терзала ее не только на работе. Нельзя во всем винить только Тима с его стилем руководства. Вспоминая о родных, Анна также ощущала их присутствие почти физически. Так было всегда. Направляющая рука матери у нее на плече; руки брата, крепко обхватившие ее талию; нетерпеливо постукивающий острый пальчик Николь – я, я, внимание на меня; нависающая фигура отца – живая стена, руки скрещены на груди. Куда бы Анна ни направлялась, они были с ней. Висели у нее на хвосте, как четверо зацеперов, которых не стряхнуть.

Что ей пятый?

Анна взяла два винных бокала и наполнила оба до краев.

Опорожнила свой крупными жадными глотками, кивнула, глядя на второй:

– За тебя, Катерина. Я – радушная хозяйка, чего о тебе не скажешь.

Она подошла к письменному столу и открыла на ноутбуке «Дуолинго». Знакомые звуки простого итальянского эхом отражались от голой кирпичной стены. Время от времени Анна поглядывала на второй бокал: не сдвинулся ли с места? не опустел ли?

Нет.

– У меня много животных, в том числе обезьянок, – повторила Анна на итальянском, наливая себе еще вина.

Она не помнила, как легла спать, а проснулась от звона бьющегося стекла и на секунду решила, что все еще сидит за столом, что уснула перед ноутбуком и нечаянно задела бокал, но нет, она лежала в кровати.

Звон доносился из кухни.

Мысленно проанализировав звук, Анна поняла, что так звенит не оброненный бокал, а тот, который швырнули.

Она хотела сесть, но что-то давило ей на живот, на грудь, прижимало к постели – огромная тяжесть, распределенная слишком равномерно, словно одеяло из деревянных половиц. В придачу к этому чьи-то пальцы стискивали ее ключицы, выкручивали и плющили одновременно. Большие пальцы, сплетясь, надавили сильнее.

Бей, беги или замри.

Анна выбрала бой. Махать руками и ногами было бесполезно, грудь саднило от нехватки воздуха, поэтому она собрала всю слюну, скопившуюся во рту за ночь, и харкнула.

Подействовало. Возможно, сработал эффект неожиданности, но давление исчезло, и Анна одним прыжком вскочила с кровати. Держась за горло и тяжело дыша, она согнулась пополам. Как только легкие набрали достаточно воздуха, она заорала:

– Эй, призрачная телка, ну ты и тупая! Из всех уголков мира ты собралась убить меня в двухкомнатной квартирке на Манхэттене? И остаться в этой конуре навечно? Насколько же дерьмовые условия были у тебя при жизни, а?

Воздух вокруг нее тяжелел, сгущаясь в удушливую стену, напитываясь электричеством, как перед грозой, но разум и грудь Анны полнились пронзительным гневным криком. Что за несправедливость, что за нелепость? Почему именно она стала мишенью, почему дьявольская сущность прицепилась именно к ней? За что она наказана? Что. За. Бред.

– Тебе известны размеры этой квартиры? – бросила Анна, глядя по сторонам. – Предположи. – Она снова плюнула, теперь на пол, прислушалась к тишине, к дробному стуку дождя по кондиционеру. – Нет версий? Целых двадцать семь квадратных метров! А знаешь, сколько я плачу за привилегию в ней ютиться? Три двести в месяц! За год набегает тридцать восемь тысяч четыреста долларов. Прибавь к этому расходы на коммуналку, обязательную страховку и ежемесячные отчисления на пенсионный счет – вуаля, выходит больше половины моей зарплаты. И за эти деньги тебе в соседи достаются студенты, сидящие на шее у родителей, парочки, которые шумно трахаются, скандалят и опять занимаются примирительным сексом прямо у тебя над ухом, а еще старики, которым ты придерживаешь дверь, а они ненавидят тебя за одно то, что ты существуешь! Видишь эти уродские кирпичные стены? Вот за них с тебя и дерут! У себя во Флоренции ты завесила бы их гобеленчиком, правда? Нет, скажи, ты действительно хочешь остаться здесь?

В стену за изголовьем кровати забарабанили. Анна подпрыгнула, попятилась. Из-за стены раздался мужской голос:

– Заткнитесь! Пожалуйста!

Та самая парочка, любители громкого секса.

– Ну ты поняла, – кивнула Анна.

Это тоже клетка, правда? Ничем не отличается от чертовой башни. Следуя этой аналогии, кто она – запертая в башне кошка или Катерина? С каждым днем призрак завладевает ею все больше и больше. Но с кем бы Анна себя ни отождествляла, желание у нее было одно.

Она забралась на кровать и принялась остервенело скрести по стене ногтями. Она скребла и скребла, пока штукатурка, краска и плесень не забились под ногти, пока не заболели руки, пока соседи наконец не прекратили ворчать.

Утром ей позвонили из домоуправления.

Будь любезна, уйди

Во второй раз Анна легла спать на диван, а когда проснулась от телефонного звонка, время, если верить мобильнику, близилось к полудню. Она перевела звонок на голосовую почту, еще немного подремала, греясь в ласковом солнечном свете, падавшем ей на лицо, затем, чувствуя, что шея начинает затекать – шутка ли, несколько часов крючком пролежать на куцем двухместном диванчике, – села и приготовилась ответить за содеянное.

«Алло, миз Пэйс? Это Леонард из „Кларк менеджмент“. Я звоню по поводу аренды квартиры номер шесть „б“ в доме двести тридцать восемь на Восточной 52-й улице. За последнюю неделю мы получили ряд жалоб на высокий уровень шума в вашей квартире, и хотя обычно мы приветствуем, когда арендаторы улаживают конфликты самостоятельно, путем дружеских переговоров... – Леонард говорил монотонно, словно читал по бумажке. Анна переложила телефон на журнальный столик, включила громкую связь и побрела заваривать кофе. – ...в данном случае мы убедительно просим вас не хлопать дверями и излишне часто не двигать мебель даже в дневное время, поскольку среди ваших соседей есть семьи с маленькими детьми, а также люди с ограничениями по здоровью и (или) работающие удаленно...»

– И (или), – повторила Анна, включая чайник.

Оставшаяся часть сообщения потонула в гуле кипящей воды, но Анна услышала достаточно. В конце ее просили перезвонить. Она стерла запись и набрала Бенни. Два гудка, перевод на голосовой почтовый ящик. Стандартное отклонение вызова. Анна задумалась на добрых десять минут.

Суббота, утро. Она всегда так делала, так отчего не последовать заведенному порядку? Мать, по обыкновению, ждет звонка. Ну, наверное. После поездки она не отвечала на текстовые и голосовые сообщения Анны, но тем не менее... Субботнее утро, звонок родителям. Это же нормально.

Анна залила горячую воду во френч-пресс, дала настояться, опустила поршень. Пока ждала, немного почитала электронную книгу о колдовстве, практикуясь в итальянском: Sciolgo il tuo incantesimo. Incantesimo? Maledizione?^[68]

Она налила себе tazza di caffè^[69], пригубила напиток, до того горячий, что с языка едва не слезла кожа, и набрала номер матери. К ее удивлению, та взяла трубку, пускай и ограничилась сухим: «Да, алло».

– Привет, мам.

– Анна, я сейчас не могу говорить. Занята.

Анна опустилась на пол подле дивана.

– А, понятно. Может, перезвонишь, когда...

– Я сейчас с твоей сестрой. Она очень расстроена.

– Ох. – Слушая вполуха, Анна подтянула к себе ноутбук. – А из-за чего?

– Из-за чего? – Мать негодующе фыркнула. – Из-за тебя!

Анна отпила кофе.

– А, значит, она только что расстроилась? И так сильно, что нуждается в утешении именно сейчас, когда я тебе звоню? Вот это да. Кто бы мог подумать!

– Анна, зачем ты звонишь? Тебе нужны деньги?

Анна не просила у родителей ни цента с тех самых пор, как переехала в эту квартиру шесть лет назад. Тогда они помогли ей с залоговым депозитом, и уже через четыре месяца она полностью вернула долг.

– Нет, – сказала Анна, проглотив остальные слова, готовые сорваться с губ.

– Вот и хорошо. – Мать засопела. – Потому что твой отец все равно бы тебе отказал, можешь мне поверить. Особенно теперь, когда мы знаем, на что идут наши денежки.

Анна недоуменно заморгала.

– Я понятия не имею, о чем ты.

– Мы знаем о ребенке, – свистящим шепотом проговорила мать.

Ого. Удар под дых. Почти буквальный. Сжавшись в комок, Анна привалилась к дивану, заставляя себя дышать.

Николь рассказала родителям про аборт. Использовала ее тайну как оружие, как месть. Практически ни за что. А может, это сделал Бенни, хотя этот вариант Анна напрямую не рассматривала.

– Так что конкретно расстроило Николь? – В голосе зазвенело ехидство. Презрение. Обычно Анна его прятала, но сейчас ее просто распирало, и оно просачивалось наружу. – Что на этот раз? Я опять пытаюсь увести у нее мужа? Парня на выпускном? Или дело все еще в той поездке в Италию?

– Ну, разумеется. Тебе ли не знать!

Анна услышала в трубке ритмичный стук, как будто, продолжая разговор с ней, мать куда-то направилась. Должно быть, вышла с телефоном на улицу. Анна легко представила себе, как мать рассерженно меряет шагами тротуар перед загородным домом Николь. Время от времени она приглушала голос – очевидно, проходила мимо соседей, поливающих свои гортензии.

– Она очень переживает за девочек.

– Что-то случилось? – осипшим голосом спросила Анна.

– Случилось, когда ты была рядом с ними! – взвизгнула мать, затем сделала демонстративно глубокий вдох. – Николь беспокоит их эмоциональное состояние.

– Представь, меня тоже, – парировала Анна. – Нелегко иметь такую мамашу, как Николь.

– Будь любезна, уйди, – прошипела мать.

Анна расхохоталась:

– Мы говорим по телефону!

Связь оборвалась. Анна глотнула кофе и вдруг почувствовала неожиданное движение воздуха, как будто сонное болото вдруг всколыхнулось и забурлило, как будто комната поехала по кругу, словно карусель.

– Тебе нравится, да? – произнесла Анна. – Твоя задумка, твой сценарий, верно? Весь этот... раскол.

Ответа она не получила, да его и не требовалось. Анна схватила себя за сальные волосы и с силой дернула, так что из глаз брызнули слезы.

Прихватив альбом для рисования, Анна отправилась в парк. Еще до выхода из дома у нее все чесалось, но принять душ не хватило духу. На улице было ветрено, тучи грозили пролиться дождем, но пока не уронили ни капли. Анна купила крендель и колу без сахара, устроилась на ступеньках Метрополитен-музея и начала рисовать.

Сегодня она себя не обманывала: никаких пейзажей, городских этюдов, детских воспоминаний. Анна рисовала Белую Даму с чашей в руках, но на этом эскизе зритель мог видеть ее лицо и соблазнительно приоткрытые губы. На обнаженном запястье можно было заметить края пентаграммы, которую Дама вырезала у себя на коже.

Анна отложила рисунок и, чтобы очистить голову, взялась за новый. Второй портрет отнюдь не льстил Катерине, а отображал уродливую изнанку, разложение, распад, которым обернулось для нее безумие. Гнилые пеньки зубов, покрытые язвами губы и, вопреки всему, абсолютная, неколебимая надменность во взгляде.

– Сколько вы за нее хотите?

Анна охнула от неожиданности. Подняла глаза: перед ней стояла пара средних лет. Хорошо одетые мужчина и женщина, спускаясь по ступенькам, остановились возле нее и рассматривали первый рисунок. Возможно, еще пока и не пара – неловко стоят в шаге друг от друга, обручальных колец нет. Женщина вгляделась в лицо Катерины в ее красивой версии и что-то тихо сказала спутнику.

– За эту – две сотни, – бросила Анна, просто чтобы отвадить нежданных покупателей.

– Наличными устроит?

Анна изумленно воззрилась на мужчину. Он достал глянцевый кожаный бумажник и одну за другой отсчитал десять купюр по двадцать долларов, новеньких и хрустящих, прямиком из банкомата. Явно пытался впечатлить свою даму. Кто вообще в наше время носит с собой наличку?

Только сумасшедшие.

– И не забудьте подписать, – сказала женщина. Это прозвучало довольно любезно, поэтому Анна удовлетворила просьбу.

Глядя, как парочка удаляется со своим приобретением, она покачала головой: бывают же чокнутые.

Внезапный дождь намочил ее волосы, раскрытый альбом, смазал гнилой черный рот Катерины. Анна не возражала. Она собрала принадлежности для рисования и ушла, пока та парочка не вернулась и не потребовала назад свои деньги.

Жалюзи

Ночь с субботы на воскресенье, непонятно почему, прошла кошмарно. Анна проснулась с ощущением, будто всю ночь шла без остановки, потом упала, ударилась головой и забыла все случившееся, однако никаких ран на теле не было и ничто не указывало, что она покидала квартиру.

В ночь на понедельник она побоялась спать, поэтому просто не ложилась, а пила кофе, занималась итальянским с «Дуолинго» и смотрела «Настоящих домохозяек». Она задремала перед телевизором за несколько минут до того, как дзен-гонг на мобильном велел ей вставать и ехать в офис.

Обеденный перерыв Анна провела за рабочим столом, листая инстаграм Бенни. Постов было много, в отличие от ее собственного аккаунта, который она завела по большей части для того, чтобы просматривать чужие страницы. После возвращения с отдыха у Бенни, судя по всему, не было ни одной свободной минуты. Попойка с коллегами. Бранч в компании золотой молодежи. Бенни всюду улыбается, но нет ни одного фото Кристофера. И только закончив пассивно-агрессивно лайкать все посты брата, Анна вдруг поняла, что именно Кристофер интересовал ее больше всего, и зашла на его страницу.

Последний пост – из Италии. Та фотография из Академии, где Кристофер копировал позу Давида, висела в левом верхнем углу уже больше недели.

Может, он депрессует после разрыва. Зализывает раны. Куксится.

Анна увеличила снимок. Крупнее, еще крупнее. Сама не знала зачем, просто хотела рассмотреть лицо Кристофера таким, каким оно было при жизни.

При жизни.

Черт, это-то откуда выскочило?

Кто-то постучал по ее столу.

Анна испуганно ойкнула. Повернувшись, натянуто улыбнулась Шире, занимавшей один из четырех начальственных кабинетов. А что, у всех партнеров эта манера стучать по столу? Пережиток старых времен, когда сотрудники сидели по своим кабинкам? Типа как до сих пор говорить «Алло?», отвечая на звонок, хотя на экране и так видно, кто звонит.

Очевидно, Шира что-то спросила и теперь ожидала ответа, склонив голову набок, точно разглядывала младенца в колыбели. Анна улыбнулась и брякнула наобум:

– Разумеется!

Слава богу, угадала. Шира развернулась и взмахом руки пропустила Анну вперед себя. Стараясь не сшибать углы, Анна зашагала к застекленному кабинету начальницы, игнорируя взгляды коллег, пялившихся на нее без всякого стеснения. Заметив открытый ноутбук, напрягла зрение, чтобы рассмотреть дату. Все верно, понедельник. Правильный понедельник. Как она и думала.

Офис был большим, путь – мучительно долгим. За спиной Анны Шира цокала каблуками, на ходу интересуясь у каждого третьего, как прошли выходные, и тут же двигаясь дальше – ответы ее не интересовали.

Ширу сделали партнером еще год назад, но она до сих пор ходила с тем же выражением «прошу любить и жаловать», с каким пришла в контору. Даже когда она пыталась произвести впечатление на мужчин и изображала суровую начальницу, потом все равно украдкой отводила подчиненных в сторону, неловким шепотом оправдывалась, строила из себя душку, а иногда и задабривала мелкими подарочками.

Анну, впрочем, она зацепила только один раз, в первую неделю по приходе, когда абсолютно не разобралась, чем, собственно, та занимается. Анна с некоторым удовольствием вспоминала совещание, на котором Шира предложила ее уволить – прямо в ее присутствии! – и таким образом оптимизировать расходы фирмы, после чего откуда ни возьмись, словно призрак Джейкоба Марли, появился мистер Силвер и, брызжа слюной, раздраженно донес до Ширы, что искусство рисования от руки играет важнейшую роль в поддержании золотых стандартов рекламы, и если она этого не понимает, то ей нечего делать в их агентстве.

Покидая кабинет, мистер Силвер похлопал Анну по заднице. Кстати, не в первый раз. Тем не менее она была благодарна старику за вмешательство и два года спустя сочла нужным прийти на его похороны.

Шира уселась за свой огромный стол, жестом показав на кресло напротив. Анна заметила, что сидя эта низенькая женщина смотрится выше нее. Должно быть, подняла сиденье до максимума. И ноги, наверное, болтаются.

– Анна. – Шира подалась вперед. – Мы обеспокоены.

Анна оглянулась на закрытую дверь, на стеклянные стены. Шира не нажала кнопку, чтобы опустить жалюзи, значит, увольнения пока можно не опасаться, ей лишь устроят легкую выволочку.

– В последнее время вы сама не своя, и, будем честны, это начинает сказываться на работе.

Анна не сдержала искреннего удивления:

– Каким образом?

Она знала, что ее художественная манера изменилась, заметно сдвинулась от поп-арта к классике, но до сих пор заказчикам и руководству все нравилось. Кроме того, в агентстве она не главный художник, а так, витринная рисовальщица. Насколько ей известно, все сроки сдачи она соблюдает.

Насколько ей известно...

Пот, выступивший у Анны на затылке, холодил кожу. Она почувствовала, что сзади кто-то стоит. А Шира, ощутила ли она что-нибудь? Отражается ли в стеклянных панелях грязное пятно желтых волос?

– Буду говорить прямо, – Шира сочувственно улыбнулась. – Ваш внешний вид. Работа в нашей компании предполагает единый уровень стиля для всех сотрудников, а после выхода из отпуска вы стали одеваться, гм...

– Небрежно? – подсказала Анна.

Шира облегченно рассмеялась и тут же сделала вид, что закашлялась.

– Ну зачем так резко! Просто очень уж бросается в глаза перемена. Вы всегда были одной из самых... нет, не элегантных девушек. Элегантной я бы вас не назвала, но раньше ваш образ отличался особой, личной эстетикой, которая выделяла вас...

Анна всерьез подумывала, не выложить ли все как есть, прямо на этом винтажном столе из тика: «Короче, Шира, тут такое дело – я перестала принимать душ, потому что в моей квартире поселился кровожадный призрак и мне не слишком приятно обнажаться в его присутствии».

– Я имею в виду, заказчики от вас в восторге! И, простите, пожалуйста, хештег MeToo и все такое прочее, но, будем откровенны, это работает, согласны? Ваша привлекательность – это крючок. В хорошие дни.

Анна откинулась на спинку кресла.

– Вы ко мне...

Улыбка Ширы дрогнула.

– Я... что?

Анна прищурилась:

– Вы ко мне подкатываете?

Круглое лицо Ширы сделалось ярко-пунцовым.

– Нет! Боже, я... – она облизнула губы, поправила прическу, – замужем. И я натуралка. Вот.

– Так проблема в этом? Это не укладывается в эстетику «Уэнделл, Рук, Силвер»?

Шира отодвинулась от стола – непроизвольно, подумала Анна.

– Что вы, ни в коем случае! То есть да, мы – инклюзивная компания и всячески поддерживаем наших коллег... – Шира сглотнула. – Разумеется, поддерживаем. Послушайте, я понимаю, у вас много работы, поэтому не буду больше задерживать. Кстати, как прошли выходные?

– Потрясающе. – Анна многозначительно подмигнула.

Шира громко расхохоталась неизвестно чему и проводила ее к двери.

– Прекрасно пообщались, Анна. Помните, что я всегда готова вас выслушать, – сказала Шира напоследок.

Анна вернулась за свой стол и вновь принялась отслеживать сетевую активность Бенни. Лишь раз она отвлеклась, увидев, как в кабинет Тима процокала Шира, а следом за ней, что-то бурно доказывая, вошел Питер. Поймав взгляд Анны с другого конца офиса, Тим быстро опустил жалюзи.

* * *

В конце дня, направляясь к выходу, Анна заметила, что ее обычная компания («Я дружу с коллегами по работе, Николь») трется в приемной, ожидая, когда Сеси выключит компьютер. Все дружелюбно с ней попрощались и помахали, но в глаза почему-то не смотрели. Вечерние посиделки в баре, догадалась она. Третий понедельник месяца. Эту традицию завела она вместе с Сеси. А сегодня ее не позвали. Может, ждали, что она сама напомнит, или надеялись, что забудет.

Глядя на себя в бронзовые двери лифта, Анна понимала, что не вправе винить коллег. По правде сказать, в вагоне метро она и сама отсела бы подальше от такой соседки.

И конечно, когда она ехала домой, все пассажиры так и поступили.

* * *

Под дверью квартиры Анна обнаружила два послания. Первое – записка на обрывке тетрадного листа, второе – запечатанный конверт. Сперва она прочла записку:

Мило. Анна прикнопила записку к стене. Письмо из конверта оказалось куда менее забавным. В нем перечислялись все случаи, когда Анна предположительно нарушала закон о шуме, с указанием даты и времени. Список был напечатан на официальном бланке управляющей компании. Анна его выбросила.

По привычке она полезла в кухонный шкафчик за винным бокалом и закуской, однако есть и пить было нечего, потому что в магазин она сегодня так и не зашла. Вообще-то она планировала взять хорошего красного и что-нибудь типа сырного ассорти, но по дороге вспомнила, как племянниц рвало красным вином, как густая темная кровь заливала подбородки маленьких итальянцев, ощутила раздражающую пульсацию – за спиной, как всегда, маячил призрак, – и потому отправилась домой с приступом дурноты и без покупок.

Анна налила себе стакан воды и села за ноутбук. Когда экран ожил, оказалось, что браузер открыт на странице бронирования виллы «Таккола». Она не сразу сообразила, что и почему видит перед собой, а сообразив, обескураженно рассмеялась:

– Ты научилась пользоваться интернетом! Прелесть какая.

Она здесь. Стоит прямо за спиной. Безмолвно наблюдает. В отражении экрана Анна разглядела по бокам от себя все те же замызганные рукава.

По мышцам кипящей лавой растеклась ярость. До чего же ей хотелось развернуться и задушить эту тварь, расцарапать когтями, повалить на пол, запинать, растоптать и насладиться видом крови, струйками бьющей из гнилой плоти! Увы, Анна знала, что у нее ничего не получится, что все удары придутся на пустоту, поэтому жажда насилия так и бурлила внутри, словно итальянская паста в кастрюле с наглухо закрытой крышкой. Оставалось лишь терпеть, дышать, чтобы побороть отчаяние, и продолжать – что? Очевидно, жить. Жить дальше с проклятьем.

Анна провела пальцем по тачпаду, намереваясь закрыть страницу бронирования, и в это мгновение ощутила такой сильный рвотный позыв, что согнулась пополам. Крепко стиснув зубы, она отшатнулась от стола и бросилась в ванную.

В унитаз попала только половина, остальное оказалось на полу. На обед Анна ела салат, а рвота была красной, как смертный грех. Когда она снова извергла содержимое желудка, обхватив руками фаянсовую чашу унитаза, то почувствовала, как чьи-то пальцы отвели ее волосы от лица. Холодные. Услужливые – в данную минуту, но отнюдь не нежные. Анна подождала, не ткнут ли ее головой в толчок, не утопят ли в собственной блевотине, однако этого не произошло. Значит, не сегодня. Позже она очнулась на полу в ванной, проползла до кровати и рухнула на матрас, даже не взглянув по сторонам.

Она опять на вилле, так? Измученная, без сил. Анна кое-как, на четвереньках, преодолела лестницу, ведущую в комнату на верху башни, и уже в постели обнаружила, что лежит на деревянной кровати, украшенной резными лозами и гроздьями винограда с виллы «Таккола». Живые лозы обвивали стойки и ножки кровати, а когда Анна наконец забралась под толстое мягкое одеяло, заботливо опутали и ее.

Радушный прием. Покой.

Даже во сне ей снилось, что она спит. Сон про сон. Она чертовски нуждалась в отдыхе.

Шикарное платье

Она проснулась от будильника на телефоне и судорожно втянула воздух, как будто вынырнула из-под воды. Неужели уже утро? Анна словно и вовсе не спала, а еще мучилась похмельем, чувствовала себя совершенно разбитой и дико голодной, но по факту да, было утро. Утро вторника, дня Большого Совещания.

Сегодня сказаться больной не выйдет.

– Выходишь из дома, садишься в метро, появляешься на работе, делаешь все на отлично, улыбаешься, – как мантру, произнесла Анна, торопливо опрыскав унитаз и пол в ванной чистящим аэрозолем и повозив по ним бумажными полотенцами. От кислого запаха рвоты ее чуть не стошнило снова, она закашлялась, сплюнула в раковину и бросила пропитанные красным полотенца в мусорную корзину. – Работа, деньги, дом, безопасность. Ты молодчина, не останавливайся, двигайся дальше.

Быстрый взгляд в зеркало подтвердил, что сейчас ей как никогда нужен душ, но время поджимало. Совещание назначено на восемь тридцать, нужно прийти пораньше. Анна пописала, подтерлась салфеткой, увидела алые пятна, запаниковав, потрогала нос и рот – откуда кровь? – но потом до нее дошло, что это просто месячные. Когда они были в последний раз? После аборта цикл стал нерегулярным, но тампоны в шкафчике под раковиной еще есть, так что это не проблема.

Стирку, конечно, она в последнее время забросила.

Из одежды, подходящей для офиса, осталось только винтажное платье от Шанель, которое Анна купила специально для встречи с родителями Джоша и с тех пор больше не носила. Не в ее стиле, но хотя бы чистое. Анна надела платье, уложила сальные волосы в низкий пучок, брызнула водой на лицо, мазнула губы помадой и ринулась в бой.

В офисный лифт она вошла вместе с загорелым молодым мужчиной в дорогом костюме. Сосед откровенно на нее пялился, но по крайней мере у него хватило вежливости отступить на шаг и позволить ей первой нажать на кнопку нужного этажа.

Давно никто не смотрел на нее так, подумала она. Когда бронзовые двери лифта закрылись, Анна мельком увидела свое отражение: платье-футляр, убранные в пучок волосы, алая помада. Из-за того, что она черт знает сколько не умывалась, кожа на лице приобрела здоровый глянец, а жир на грязных волосах волшебным образом разгладил все торчащие «петухи», так что ее гладкая прическа смотрелась элегантно, как у моделей на Неделе моды. И дополнительный бонус: высокие края пройм удачно скрывали небритые подмышки. В общем, эффектный образ.

Анна отошла в сторону, чтобы молодой человек мог нажать кнопку своего этажа, однако тот не вынул рук из карманов.

– Мне тоже туда, – сказал он. – «Уэнделл, Рук, Силвер»?

– Ага.

– А-а. – Он удовлетворенно кивнул. – Похоже, это с вами у меня встреча в восемь тридцать.

Анна не нашлась с ответом, поэтому дальше они ехали молча, а затем вошли в переполненную приемную. Все заказчики уже собрались, но, очевидно, ждали этого самого человека. Миновав толпу желающих обменяться с ним рукопожатием, Анна проскользнула к своему столу, возле которого уже стояли Тим и Питер. Анна встала как вкопанная:

– Я же вовремя, да?

– Вовремя – это поздно, – буркнул Питер. – Выглядишь великолепно. Шикарное платье. Бери все необходимое, готовься, встречаемся в зале. А, доброе утро!

Анна не сразу поняла, что последняя фраза адресована группе заказчиков, которую Тим уже вел в переговорный зал.

– О, какой загар! И где же такой раздают?

Дружеские похлопывания по спине, неестественный грудной смех, обмен репликами.

Анна вооружилась ноутбуком, стилусом и планшетом. Следовало отдать конторе должное: на технологиях в агентстве не экономили. Для подобных встреч у Анны имелся ультрасовременный графический планшет с богатым набором функций: информацию можно было передавать на другие устройства и выводить на демонстрационный экран, сохранять, редактировать и делиться файлами, а его поверхность напоминала настоящую бумагу. Если бы Анну попросили назвать главную причину, по которой она не увольнялась из агентства, она бы упомянула этот планшет с его шероховатым экраном.

Пока народ, шаркая, рассаживался по местам, Анна устроилась слева от кресла председательствующего и разложила на столе технику.

«Милтон фудс». Когда Анна только начала здесь работать, они назывались «Мясные продукты от Милтона». Компания была не самым крупным, но зато старейшим заказчиком – свою первую телерекламу, заказанную в агентстве «Уэнделл, Рук, Силвер», она выпустила еще в эпоху, отображенную в «Безумцах»^[70], – а потому считалась стратегическим клиентом.

А еще это означало, что за последние полвека их логотип почти не менялся.

Поющий хот-дог. Иногда, прости Господи, читающий рэп. По временам постмодернистский и хулиганистый, на отдыхе у бассейна. Но неизменно все тот же антропоморфный хот-дог, и твоя задача – убеждать людей его съесть.

Анна обвела глазами помещение, отмечая привычные лица: вице-президент, директор по маркетингу, кучка их прихвостней, руководителей низшего ранга, среди которых ей незнаком лишь один. На противоположном конце стола обыкновенно восседал сам мистер Милтон, владелец компании, предпочитавший лично прикладывать руку ко всему, включая Сеси, и в итоге с некоторого времени, как только встреча с представителями «Милтон фудс» подходила к концу, та просто начала благоразумно прятаться в туалете.

С Анной мистер Милтон вольностей себе не позволял, она была не в его вкусе. Тем не менее он обожал ее рисунки – старик ностальгировал по «творческой атмосфере», царившей на совещаниях времен его молодости, – из-за чего главным образом Анну и держали на работе.

Сегодня мистера Милтона не было. Его место занимал тот загорелый парень, с которым Анна ехала в лифте. Место босса. И пересесть его не попросили.

Шира деловито вошла в зал, закрыла за собой дверь, быстро пожала руки коллегам и начала совещание. Ее маска элегантной невозмутимости дрогнула лишь на миг, когда при виде Анниного платья на лице Ширы промелькнуло явное облегчение, и во второй раз, когда ее взгляд упал на молодого человека.

– Мистер Милтон. – Шира протянула ему ладонь с короткими толстыми пальцами. – Весьма рада наконец встретиться с вами лично. Вы уже познакомились с Анной Пэйс, нашим главным художником?

Анна не поняла, с какой стати ее удостоили отдельного представления и с чего вдруг Шира только что на словах серьезно повысила ее в должности. Теперь ей вроде как полагается прибавка к зарплате, верно? Ладно, с прибавкой она разберется после обеда.

– Нет, – ответил молодой человек. – Во всяком случае, официально.

Питер и Тим тревожно переглянулись.

– Но мой отец часто рассказывал мне о миз Пэйс, когда возвращался с подобных встреч. И всегда с удовольствием приезжал в агентство.

Питер кивнул:

– От всей души надеюсь, что...

– Рассказывал?.. – выпалила Анна, и все взгляды снова обратились на нее.

– Инфаркт, – сообщил Милтон-младший.

– А, отлично, поняла.

Зал облетела волна беспокойства, однако Анна была слишком измотана, чтобы гадать о причинах этого явления или как-то его нивелировать. Это забота партнеров. Она проверила, надежно ли подключен USB-кабель, и сжала в пальцах стилус. Крепко. Очень крепко. Если уронит, все пойдет прахом.

– Мы все глубоко соболезнуем вашей утрате, – низким голосом пророкотал Тим и тут же добавил: – А теперь давайте обсудим хот-доги!

Этим они и занялись. Больше часа все обсуждали, как соединить современную политкорректность, принцип ответственного потребления, экологичность и растущую тенденцию к вегетарианству с классическим образом поющей и пляшущей сосиски. Острая, неутихающая дискуссия... о хот-догах.

Все это время Анна потихоньку работала, набрасывала и отправляла на общий экран эскизы, каждый из которых разбирали по косточкам.

– Может, пусть поменьше улыбается, и добавить интеллекта во взгляде?..

Она старалась дышать ровно.

– Нужно, чтобы персонаж транслировал разумную ответственность без уклона в дебильные, извините, идеи хиппи, хотя для нашей веганской линии может пригодиться и это.

Прежде чем продолжить, Анне пришлось на секунду закрыть глаза.

– По-моему, что-то не так с его формой.

«Конечно, не так, ведь он похож на член», – подумала Анна, но вслух не сказала ни слова, продолжая сжимать стилус.

Больше всего голосов набрал такой образ: хот-дог в окружении пышного сада, в единстве с природой, улыбается бабочке. И все равно едва ли не каждый считал своим долгом высказать свои замечания. Что поделать, надо чем-то оправдать свое существование.

– Мы бы не хотели, чтобы насекомое садилось на еду.

Разумеется, это же отвратительно.

– Нельзя ли, чтобы он выглядел более энергичным?

Конечно-конечно, энергичный хот-дог. У Анны так сильно занемел палец, что она сквозь зубы втянула воздух, но стилус не отложила. Она обязана рисовать. Нельзя его уронить, хотя держать все труднее.

– Возможно, форма персонажа неудачно смотрится из-за булочки?

Молчал только Милтон-младший, несмотря на то что вся свита постоянно поглядывала на своего шефа, желая узнать его мнение об их мнении. Поглядывали и партнеры, особенно Шира, которая – Анна готова была поклясться – в последние полчаса успела расстегнуть пуговку на блузке.

Хот-доги толпились у Анны в голове, тыкались ей в лицо и шею. Она отмахивалась, но никто этого не замечал, так что она продолжала лихорадочно рисовать, а монотонный гул голосов превратился для нее в скрипт делового совещания, сгенерированный нейросетью.

Сколько лет ей удавалось высиживать на таких совещаниях и не сойти с ума? Десять. И вот сегодня, здесь и сейчас, наступает кульминация. Катарсис. В этом самом зале, где сущность стоит у нее за спиной, положив руки ей на плечи, стоит недвижно. Дышит.

Ждет.

Волосы Анны, хоть и гладко зачесанные, были до того грязными, что голову саднило. Платье от Шанель впивалось в кожу каждым швом, застежка-молния колола позвоночник не хуже кинжала, но отвратительнее всего было дыхание Катерины. Жаркое, жгучее, ритмичное, беспощадное. Призрак властвовал над Анной, куда бы та ни отправилась.

Неужели они не видят? Не видят, что случилось с Анной и может случиться со всеми ними, если на отдыхе они, блядь, снимут не ту виллу? Можно подумать, мелкая суета, которой они тут заняты, имеет хоть малейшее значение. Бессмысленная, абсурдная, невообразимая глупая суета. И сама Анна, и вся ее жизнь – шутка, произнесенная в пустом зрительном зале.

Она перерисовывала и перерисовывала чертовы хот-доги, потом просто все стерла, отключила общий экран и взялась за финальный эскиз.

Финальный. Эскиз.

К половине одиннадцатого бурное обсуждение пошло на спад. Фраза: «Ну хорошо», прозвучавшая несколько раз, подсказала Анне, что совещание заканчивается, многие уже начали проверять телефоны, а потом Тим побарабанил по столу так же, как стучал по столу Анны, и объявил:

– Итак, давайте посмотрим.

– Сейчас... секундочку, – пробормотала Анна, не поднимая головы.

– Грешно торопить рождение искусства, – вставила Шира, очевидно, считая это шуткой, а не неопровержимым фактом.

И это действительно был образец искусства. Великолепный образец.

Анна вновь подключилась к экрану.

По залу пронесся изумленный вздох, и она содрогнулась от наслаждения. Шок.

Скептический смех. Негодование. Вот он, на большом экране – шедевр Анны.

Да, она нарисовала хот-доги. Как элемент полотна. О да, улыбающиеся хот-доги. Восхищенные. Анна воспроизвела зал совещаний во всех деталях, вплоть до отблесков солнца на полированном столе, а еще изобразила всех участников сегодняшней встречи, только на этом рисунке все, и коллеги, и клиенты, были со спущенными штанами, и каждый, наклонившись вперед, держался за улыбающуюся сосиску впередистоящего. Самый большой член, разумеется, был у Ширы, как и самый мощный оргазм, если судить по гримасе экстаза, исказившей ее лицо.

– Анна, что за херня? Что за херня? – как заведенный, повторял Питер.

– Думаете, это смешно? – высказался директор по маркетингу.

– Прошу... у всех... извинения, – лепетала Шира на грани обморока.

– А у вас настоящий талант, – отметил Милтон-младший.

Анна посмотрела на него. Кажется, он говорил искренне.

– Вон отсюда. Сию минуту. Ты уволена, – отрубил Тим, но Анна уже и сама направлялась к выходу. – Господа, я приношу глубочайшие извинения. Эта сотрудница, то есть бывшая сотрудница...

Окончания фразы Анна не услышала. Она пересекла открытую зону офиса, чувствуя, как меняется атмосфера. Хаос ширился.

В зале совещаний Тим отключил экран, выдернув штепсель из розетки, и хлопнул ладонью по планшету, пытаясь стереть рисунок, но было поздно: Анна разослала его всему персоналу компании еще до того, как подключилась к демонстрационному экрану.

Забрав со своего стола только сумку и не тронув все прочее, она прошагала к лифтам. Офис наполнился топотом, шепотками, приглушенным смехом – звуки эхом отражались от стен, метались по похожему на пещеру пространству, точно стая вспугнутых летучих мышей. Часть коллег взирала на Анну со смесью гадливости и одобрения, но один из младших редакторов одними губами произнес ей в спину: «Легенда...» – и, по ощущениям, так же считало преобладающее большинство тех, кто провожал ее взглядом до двери.

В приемной Анну уже ожидала служба безопасности в лице коренастого здоровяка средних лет, который обычно дежурил в вестибюле, а в агентстве проработал едва ли не дольше Анны.

– Я обязан изъять у вас все, что находится в собственности компании и...

– Я ничего не брала, – сообщила Анна.

Охранник тем не менее проверил содержимое ее сумки.

Проходя мимо Сеси, Анна оглянулась, собираясь попрощаться или сказать что-нибудь вроде: «Я все-таки это сделала! Все-таки сорвалась!» – однако ее лучшая офисная подруга так сосредоточенно стучала пальцами по клавиатуре, ничего при этом не печатая, что не подняла головы.

Охранник аккуратно взял Анну за плечо и завел в кабину лифта. Когда двери закрылись, вполголоса спросил:

– Что вы натворили?

– Нарисовала, как начальство дрочит друг дружке, и разослала рисунок всем сотрудникам компании.

– Такого у нас еще не было, – хихикнул охранник. – А копия у вас осталась?

Анна медленно мотнула головой. Адреналин схлынул, на его место пришла опустошенность.

– Уверена, кто-нибудь вам скинет.

Ею начала овладевать паника. Она лишилась работы. Сама так захотела. С ума сойти. Катастрофа. Анна нутром чувствовала присутствие Катерины, ее злорадство, обжигающее, словно пламя свечи.

В вестибюле ей пришлось сдать пропуск и подписать документ с требованием «Уходи и не возвращайся!», изложенным в семистах словах. Времени на формальности ушло достаточно, чтобы лифт съездил на тридцать четыре этажа вверх и спустился обратно, на этот раз доставив вниз младшего мистера Милтона. Он погнался за ней через вращающиеся двери.

– Анна!

Она обернулась, в основном из любопытства.

– Вы где-нибудь выставляете свои работы? – спросил он. – Не хотите выпить?

Анна не вполне улавливала связь между этими вопросами, однако сейчас была не в состоянии ответить ни на первый, ни на второй и просто застыла, оценивая Милтона-младшего взглядом.

Можно привести его к себе. Или поехать к нему.

О, этот план гораздо лучше. Вдруг пентхаус приглянется прицепившемуся к ней паразиту больше ее тесной клетушки и он на время съедет?

– Или хотя бы кофе? – Продолжая улыбаться, Милтон-младший сглотнул. Наверное, от волнения. – Мы могли бы...

– Я только что лишилась работы, – быстро ответила Анна. – И сегодня я определенно буду пить что-то покрепче кофе. Но без компании, – подытожила она прежде, чем он успел предложить варианты локаций. – Полагаю, сегодня мне лучше пить в одиночку. Но спасибо за приглашение.

Вид у него сделался несчастным, как у обожаемого ребенка, впервые в жизни услышавшего слово «нет», однако Анна была сама добродетель. Этот парень выглядел необъяснимо порядочным. Не считая непристойно огромного наследства, загара и костюма, он ничем не заслуживал той твари, что в эту самую минуту висела у нее на хвосте. Анна отвернулась от мистера Милтона, молодого и милого, и растворилась в толпе.

Шок накрыл Анну в метро. Ее начала бить дрожь. Если Дама решит столкнуть Анну под поезд, вряд ли та сумеет удержаться на платформе. Толчка, однако, она не дождалась, зато дождалась поезда, который в этот утренний час оказался полупустым. Увидев в углу свободное место, Анна его заняла, обхватила голову руками и распустила пучок. Волосы скользкими сосульками рассыпались по обе стороны от лица.

– Анна!

Она замерла, а в следующий миг засмеялась, и плечи у нее затряслись, как у мультяшного пса Маттли. Анна знала этот голос. По правде говоря, почти ожидала услышать. Господи боже, как по заказу! Наконец она вскинула глаза:

– Привет, Джош.

Ее бывший прошел через несколько вагонов, чтобы с ней поздороваться. Одет он был в стариковскую кофту с треугольным вырезом, на пуговицах, и вельветовые слаксы. На носу новые очки. Предыдущие разбила Анна.

Вид у него был прекрасный. Цветущий. Более разительный контраст и представить трудно. А вот если бы Анна выглядела на все сто, Джош, скорее всего, потихоньку шмыгнул бы в другой вагон и исчез, прежде чем она успела бы его заметить.

– Как поживаешь? – Он плюхнулся на сиденье напротив, широко расставил ноги.

– Бывало и лучше.

Она наблюдала, как продолжает меняться выражение его лица – он оценивал ее, оценивал себя. Анна не знала никого, кто в эмоциональном плане был бы таким же занудным аналитиком, как Джош. Общение с ним невероятно выматывало.

– А ты? Что новенького?

Слава богу, он переключил внимание.

– У меня все отлично, да. С работой в последнее время стало получше. Занимаюсь кое-какими проектами на общественных началах, это меня поддерживает. В семье тоже все хорошо. – Джош заморгал. Улыбнулся. – Трина родила.

– О-о, замечательно!

Анна понятия не имела, кто такая Трина. Родственников у Джоша было много.

– Девочку. – Джош помолчал. – У меня появилась девушка. Гм, да. Странный переход, но – да.

– Здорово.

– Мы недавно встречаемся. Пока все идет хорошо. – Он облизал губы. Его взгляд опустился вниз, скользнув по телу Анны, потом взлетел вверх и уткнулся в объявление о наборе в вечернюю школу. – Я помню это платье, – проговорил он и вновь посмотрел на Анну, будто чего-то ждал. Может, благодарности, как если бы отпустил комплимент.

– До этого дня я его не надевала, – сказала Анна. – Ни разу. И тут – надо же!

Поезд начал замедлять ход, в динамиках прозвучало название станции. «Юнион-сквер». Ему выходить. Джош встал у дверей, ожидая, когда они откроются.

– Не хочешь где-нибудь посидеть, выпить? – Он нахмурил лоб, словно хотел услышать точно просчитанный ответ.

Хочет ли она? Да ни в жизни, мать твою!

– С удовольствием. – Анна посмотрела на него, как раньше. – Пойдем ко мне. Я сейчас не в том состоянии, чтобы находиться на людях.

Он уселся обратно. Ни секунды не колеблясь. Анна улыбнулась. Бинго.

Зачем ты это сделала

– Я ненадолго, – настойчиво уверял Джош, когда они шли по Третьей авеню, однако в магазине затарился упаковкой пива из шести бутылок. – У нас с Пенелопой кое-какие планы.

– Красивое имя, – сказала Анна.

Джош покосился на нее с недоверием.

В лифте они ехали молча, пока Джош не хихикнул себе под нос:

– Так и не заменили лампочку. – Он показал пальцем на потолок.

– Заменили. Она опять перегорела.

– А-а.

Уже поворачивая ключ в замке, Анна вспомнила, в каком виде оставила свое жилище, и ее разобрало нервное любопытство: что скажет Джош?

Ответ: ничего особенного. Он лишь прогулялся по квартире, изучая многочисленные портреты Белой Дамы, словно пришел на коктейльную вечеринку в художественную галерею.

– Твой стиль изменился, – отметил он.

Анна открыла бутылку светлого пива и передала ее Джошу, потом протянула свою, предлагая чокнуться, но он оставил ее жест без внимания, продолжая рассматривать эскизы. Мимо портрета Катерины с окровавленным подбородком он прошел, не задерживаясь, как будто это было детское фото из школьного альбома.

– Смотрю, не выбрасываешь.

– Только пока. Когда-нибудь выброшу.

За спиной Анны собиралась буря. Она ощущала, как растут и удлиняются невидимые пальцы. «Отлично, – подумала она. – Я привлекла твое внимание».

– Меня бесило, что ты уничтожаешь свои работы, – произнес Джош. – Никогда этого не понимал.

В воздухе повисло невысказанное: «Никогда не понимал тебя».

Анна села. Джош остался стоять. Он смотрел на нее, скрестив руки на груди.

– Знаешь, я старался не думать о тебе, но, когда все же думал... мне казалось, что с тобой все будет в порядке. Что для тебя это ничего не значит, что ты просто перешагнешь и пойдешь дальше. Я о нас. О ребенке. А теперь только погляди...

Анна понимала, что сломлена. Но если Джошу хочется верить, что она пошла в разнос из-за него, пускай верит, она не будет его разочаровывать. Она вообще предпочитала не спорить, даже когда была права. И это тоже приводило его в ярость: нежелание Анны вовлекаться в конфликт.

Джош в конце концов небрежно сел на подлокотник дивана и уставился на кирпичную стену над темным прямоугольником телевизора.

– Мне было тяжело. Я был раздавлен. Ты хоть знаешь, какую я испытывал боль? – Он повернулся и посмотрел ей в глаза. – Да. Думаю, знаешь.

Несмотря на его дорогие очки и наряд престарелого профессора, сейчас Анна видела в нем старшеклассника из частной школы. Наивного подростка, причем наивного сознательно. Слишком уж ранимого.

Джош отхлебнул пива, постучал бутылкой по колену.

– Потом стало легче. В последние два месяца я чувствовал себя замечательно. Я переболел тобой и всем, что с тобой связано. Я всерьез думал, что справился, но увидел тебя сегодня и...

Анна устала. Она уже почти жалела, что позвала его. Вышел бы на своей «Юнион-сквер» и топал домой. Она видела тень женской фигуры, падавшую из освещенной ванной на пол гостиной.

– И что, Джош? – Анна встретила его взгляд.

Он потянулся к ней. Как она и полагала.

Поначалу было легко, привычно. Как всегда, он положил ладонь ей на поясницу, как всегда, прихватил зубами ее нижнюю губу – любил это делать, – как всегда неумело подвигал языком. Вопреки надеждам, Анна совершенно не чувствовала влечения. Даже когда они уже почти разделись, она продолжала глядеть через голое плечо Джоша на тень, пытаясь определить, движется та или нет.

– Презерватив есть? – спросила Анна.

По лицу Джоша промелькнула болезненная гримаса, однако он порылся в кармане брюк, валявшихся на полу, и достал из бумажника блестящий квадратик. Надев презерватив, он перестал целовать Анну, а как только вошел в нее, движения его сделались отнюдь не нежными. Он смотрел перед собой, стиснув зубы, и часто моргал. Под лопаткой у Анны оказалась неудобно завернутая подушка, и шов от наволочки врезался в кожу. Она попыталась сдвинуться, чтобы уменьшить дискомфорт, но не смогла, потому что Джош придавил ее руки к постели.

Сквозь полуопущенные веки она смотрела, как он пыхтит, и вдруг поняла, что именно происходит: Джош ее наказывает. Такой вот жалкий финал. Он увидел Анну в метро, разглядел ее боль, но даже не подумал помочь. Это все тот же прежний Джош. Этот Джош хотел расковырять рану.

Анна приподняла бедра, чтобы он по крайней мере не расплющил ее лобковую кость, и стала дожидаться, пока он кончит. По опыту знала, что долго ждать не придется.

– Зачем ты это сделала, зачем ты это сделала, зачем ты это сделала, – глухо рычал он, и слезы из его глаз капали ей на нос, а она даже не могла их стереть, ведь руки так и оставались зажаты.

Тень переместилась на кухню. Анна почувствовала на себе ее взгляд. Ее глаза.

Анна выгнула спину и застонала, изображая экстаз. Внезапность, с какой она это сделала, заставила-таки Джоша кончить.

Обычно после эякуляции он распластывался на ней, как тюлень на камне, но в этот раз откатился в сторону, даже не взглянув на нее.

Анна почувствовала себя шлюхой.

Усмехнувшись, она растерла затекшие руки, встала и сделала большой глоток пива. Джош свое пиво допивать не стал. Пока он одевался, Анна сходила в спальню, кое-что взяла из прикроватной тумбочки и вернулась в гостиную, все еще обнаженная.

– Лови, – сказала она и, когда Джош, занятый молнией на ширинке, вскинул голову, бросила ему ключ.

Он поймал ключ в паре сантиметров от лица и нахмурился:

– Это что?

– Старый итальянский ключ. – Анна прислонилась к кирпичной стене. – Наткнулась на него в Тоскане. Подумала, занятная вещица.

– Постой, – сказал Джош, разглядывая ключ, – ты хочешь сказать, что в Италии нашла ключ, который, предположительно, кому-то нужен, чтобы, ну знаешь, открывать дверь, и увезла его с собой? В качестве сувенира?

– Что-то типа того.

– Да это же просто... – Джош скрипнул зубами, состроив гримасу, почти похожую на улыбку. – Типичная Анна Пэйс.

– Хочешь забрать себе?

– Что?

– Ключ. – Анна подошла к Джошу, довольная тем, как сильно его смущала ее нагота. – Не сказать, что он дорог моему сердцу. Почему-то кажется, тебе он подходит больше.

Джош немного помялся, не зная, как это воспринимать, потом буркнул:

– Спасибо, обойдусь.

– Ладно, как хочешь, тогда сделай одолжение, выброси его по дороге, ладно? Увидишь мусорный бак на углу 51-й и...

– Ладно. Понял. – Джош открыл сумку, с которой ходил на работу, и сунул в нее ключ.

Тень исчезла, однако Анна ощущала, как вокруг сумки и ключа клубится, сгущается ужас. Сердце забилось быстрее.

– Удачи, Анна, – на прощание сказал Джош.

Она едва сдержала желание высунуться в коридор и попросить его обнять и поцеловать Пенелопу от нее.

Анна закрыла дверь, заперла ее на все задвижки. Раскинула руки, уперев ладони в узкие стены прихожей, и выдохнула.

В квартире стало как будто чище. Свежее. Квартира опустела.

Она долго-долго мылась под душем, выставив самую горячую воду. Дважды тщательно намылилась, чтобы навсегда стереть с себя Джоша. А может, и не только его.

Может, теперь она полностью очистилась и освободилась.

Да, потеряла работу, но ведь она всегда терпеть ее не могла.

Хороший повод начать с чистого листа и...

Что-то завизжало. Звук чего-то неживого, подумала Анна. Кричал не человек. И не призрак. Там, на улице.

Визг тормозов. Лязг металла.

Она знала, что произошло. Ладонями почувствовала этот толчок, точно сама его и совершила. Ее ли руки или Катеринины – какая разница.

Все тело вдруг налилось тяжестью.

Черт, она слишком устала, чтобы куда-то торопиться. Смыла шампунь, нанесла на волосы бальзам, выждала две минуты, помассировав голову пальцами. Побрилась. Поскрабилась.

Пронзительный волнообразный вой просочился через дверь ванной. Сирены. Значит, она не ошиблась.

Горячая вода закончилась. Анна выключила душ, отдернула занавеску, сжала зубы, заранее собираясь с духом, вытерлась полотенцем, обернула его вокруг тела, прошла в спальню, к окну. Выглянула вниз.

Пожарная машина, скорая. Дорожный затор, на тротуарах кучки зевак – люди испуганно прижимают ладони к губам. Сразу четверо полицейских опрашивают потрясенного водителя. Анна подошла к окну вовремя: парамедики как раз накрывали простыней лицо Джоша. С одной стороны, разумеется, оно было почти снесено, но другая половина, на которой отпечаталось знакомое выражение сильнейшего шока, осталась вполне узнаваемой. Теперь Джош всегда будет так выглядеть.

Анна опустила жалюзи. Повернулась, и... вот он, лежит в самом центре кровати. Анна аккуратно взяла ключ кончиками пальцев и закинула обратно в тумбочку.

– Попытка засчитана, – сказала она вслух, и, ей-богу, тумбочка расхохоталась.

Уговор

Ночью наступила расплата, великолепная в своей банальности. Топот шагов в коридорах, стук в стены, изнутри и снаружи, вопли соседей с угрозами ее выселить, хлопающие двери. И, что хуже всего, каждый раз, когда Анна, несмотря на все старания, отключалась, к ней являлась Катерина: садилась на грудь, тормошила за плечи, жарко дышала в лицо. Ну хотя бы оставалась невидимой, и то ладно. Сейчас Анна не вынесла бы вида этой желтизны, этого разложения, хватало и смрада.

Белая Дама? Скорее, гнилая. La Dama Putrida.

Когда взошло солнце, Анна, совершенно одуревшая от кошмарной ночи, уже и сама не понимала, спала или бодрствовала в последние несколько часов. Шатаясь, она побрела в гостиную, чудом не наступив на острый кусок стекла, валявшийся на полу.

Все бутылки из-под крафтового пива были разбиты вдребезги, осколки разбросаны по комнате, а вот лужиц почти не было. Судя по кислому запаху изо рта, Анна все выпила. А, был еще и кофе. На столе рядом с ноутбуком стояла почти пустая кружка, на поверхности белела пленка свернувшегося молока.

Анна вывела ноутбук из спящего режима и увидела, что уже начала заполнять заявку на бронирование виллы «Таккола».

Мобильный разрядился. Анна поставила его на зарядку.

На диване темнела кровь. Гм. Она потерла голову, спутанные, но, к счастью, чистые волосы, задумалась.

Это Джош был так груб? И да, и нет: у нее же месячные. Она изгваздала чертов диван, простыни и нижнее белье.

Ожил мобильный: кучей посыпались уведомления о новых сообщениях в почте. На голосовую пришло только одно, его Анна и открыла первым.

Анна отстранила телефон от уха, затем просто нажала отбой. Ближайшее воскресенье? Сейчас ведь август, конец августа. Она посмотрела на экран ноутбука. Заявка на бронирование виллы была заполнена. Когда она успела это сделать? Страница запрашивала данные кредитки для внесения оплаты. В верхней части экрана светились дата и время:

Анна пошла в ванную и почистила зубы, выдавив из засохшего тюбика «Колгейта» последний сантиметр пасты. Посмотрела на себя в зеркало: лицо, и прежде осунувшееся и остроскулое, теперь окончательно превратилось в маску скелета. Цвет тоже исчез, кожа – пепельно-серая. Если она чем-то и занималась в эти стертые из памяти дни, то явно не едой во сне.

Оделась, сварила кофе – выгребла остатки из пакета, который хранила в морозилке, – и принялась просматривать телефон: пропущенные звонки, письма, сообщения. Все письма в почте были от компаний, и только одно, как ни забавно, от Эндрю Милтона, все еще не терявшего надежды на встречу. Анна пробежала глазами по первым строчкам, дочитывать не стала.

От семьи ничего. Никто не звонил и не писал вот уже... сколько дней? Подсчитывать не хотелось. Неожиданно выскочило новое уведомление: сова из «Дуолинго» поздравляла Анну с первым местом в турнире «Бриллиантовой лиги». На протяжении трех недель подряд. Среди изучающих итальянский. Анна уронила челюсть.

– Да ладно! – хмыкнула она.

На другом конце комнаты засветился дисплей ноутбука. На нем появилась лента фотографий виллы «Таккола» со страницы бронирования. Анна швырнула в экран диванную подушку.

– Да поняла я, поняла! Отвали уже, иди, не знаю, поспи, что ли.

Именно этого хотелось ей самой. Отступить, сдаться.

Вместо этого она позвонила Бенни, мысленно обдумывая текст голосового. Что она скажет? Может, задыхаясь, выдавит всего два слова: «Помоги мне». Брат, однако, взял трубку.

– Привет, Анна, – грустно сказал он.

Боже, как она соскучилась по его голосу! Дыхание перехватило. Анна так поразилась охватившей ее нежности, что для ответа ей пришлось сесть на пол среди битых бутылок и подтянуть колени к груди.

– Анна, ты там? – забеспокоился Бенни. – Только не говори, что набрала меня случайно.

– Нет, не случайно, – выпалила она. – Я... просто рада слышать твой голос.

Он не ответил. Застеснялся, может быть.

– Ты занят? Если занят, я могу... – Анна умолкла. Она и сама слышала, с какой мольбой это произнесла. Это все равно как смотреть на актрису, которая играет Анну в кино, и играет отчаянно плохо.

– Нет, я могу говорить, – сказал Бенни. – Нам надо поговорить.

Если и стоит быть откровенной, то вот он, момент, подумала Анна. Выложить все начистоту. Но когда она так поступала?

– Давно мы не общались, – сказала она. – По-моему, такого долгого перерыва у нас с тобой еще не было.

– Угу. – Бенни пробормотал что-то в сторону, потом опять обратился к ней: – Прости.

– Как твои дела?

– Хорошо. – Бенни засмеялся, вновь с грустью: – У меня все очень, очень, очень хорошо.

Эти свои «очень, очень, очень» он произнес с нажимом, и Анна заранее знала, что без упреков дело не обойдется.

– Ты виделся с Кристофером? – спросила она, на миг испытав удовлетворение от последовавшей неловкой паузы.

– Нет, – наконец ответил Бенни. – Кажется, он заблокировал мой номер. Ну и ладно. Мне и одному неплохо.

– Рада, что посодействовала.

Это была проверка. Посыл. Предложение признать, что она не виновата. Анна закусила щеку, выжидая.

– Ну да, пожалуй, так и есть.

Значит, он все же ее винит! Анна вскипела. Но ведь она не за этим ему позвонила. Совсем не за этим.

– А ты как поживаешь? – вздохнул Бенни, скорее отзеркаливая вопрос, нежели искренне интересуясь. – Наслаждаешься...

– Призрак последовал за мной в Нью-Йорк, – сказала она.

Бенни осекся на полуслове.

– Наверное, ты, как и Николь, считаешь меня чокнутой или...

– Ники считает тебя не чокнутой, а лгуньей, – возразил Бенни. – А по-моему, ни то ни другое. Ну, в данном случае.

Анна пропустила подколку мимо ушей. Затаив дыхание, она ждала продолжения.

– Я видел. Не только, как тот стержень сам по себе вонзился мне в ладонь и как хлопали двери. Я видел... ее. Она реально существовала.

– Она реально существует, – дрожащим голосом поправила Анна, подчеркнув разницу. – Почему ты им не сказал? Николь утверждала, что все это привиделось мне одной и больше никому.

– Я не хотел говорить. – Бенни засопел. – Я устал тебя защищать.

– Бен, дело не во мне. Ты солгал. Ты и меня выставил лгуньей.

– А, дело все-таки в тебе?

Анна отвела руку с телефоном в сторону и беззвучно закричала. Снова поднеся трубку к уху, она услышала только окончание фразы:

– ...ввязываться. Это касается только тебя, а я умываю руки.

– Везет тебе, ты можешь умыть руки! Не к тебе же она... блядь... прицепилась.

– Что ж, неудивительно.

Анна не вполне поняла, что имел в виду Бенни. По ее щиколотке резвыми кругами бегали чешуйницы. Она прихлопнула насекомых и попыталась приободриться, точно Бенни на другом конце провода мог услышать, как она улыбается.

– Не хочешь разделить опеку? Нести бремя по очереди?

Все дело в этом ключе, хотя я пока не разобралась, как правильно его передать, чтобы...

– Анна, я думаю, это ты, – перебил Бенни чужим, резким тоном. – Ты и есть призрак.

Боже, она так устала. Ей сейчас не до семиотики.

– В буквальном смысле? Типа как полтергейст или...

– Анна, послушай. Помнишь, ты пересказала мне слова Джоша перед тем, как вы расстались? В тебе, мол, есть тьма. Так вот я, пожалуй, с ним соглашусь.

«Это во мне тьма? Видел бы ты вчера Джоша!» – чуть не брякнула Анна.

Только это было не вчера. Или вчера? Черт его знает.

А Джош мертв. Вероятно, мертв. Если, конечно, ей все это не пригрезилось.

– С тобой постоянно случается дерьмо вроде этого, не замечала?

Гнев Анны улегся на дно пустого желудка и теперь ворочался там.

– Нет, Бен, как ни странно, я не могу припомнить другого случая, когда кровожадный призрак эпохи Возрождения вместе со мной переместился в Нью-Йорк. Раньше такого не бывало.

– Не придирайся к словам, Анна. Я говорю о хаосе. Ты права, мы впервые так долго не общались, и поначалу мне было не по себе, но знаешь что? Я еще никогда не чувствовал себя так спокойно. Наверное, за всю жизнь. Я вдруг ощутил, как это – жить нормально.

Подбородок у Анны дрожал. Она закусила губу, судорожно сглотнула.

– Будь добр, приведи больше доказательств, что за мной повсюду следует хаос.

– В браке Николь все хорошо, пока тебя нет рядом. Как только ты появляешься, начинаются проблемы. Пока я не переехал в Филадельфию, ты распугивала всех моих парней.

– Значит, ты поэтому переехал? – Теперь Анна кричала, держа телефон перед собой. – Чтобы быть подальше от меня? А мне вспоминается другая история!

Бенни продолжал, уже громче:

– Мама постоянно за тебя волнуется. Постоянно! Ее беспокоит твой образ жизни. Однажды она спросила меня, не социопатка ли ты, и, честно говоря, Анна, я не знал, что ей ответить.

– О, я тут немножко погуглила и выяснила, что нет, я не социопатка, но извини, пожалуйста, давай дальше. Что-то еще?

– Ну... Гус.

Анна беззвучно взвыла, задрав голову к потолку.

– Так. Гус. Ладно. Скажи, Бенни, ты всерьез думаешь, что это сделала я? В свои восемь лет я взяла и укокошила питомца из школьного зооуголка?

– Я знаю одно: когда я ложился спать, морская свинка была жива, а утром уже нет. А ты встала раньше меня и... как-то не сильно переживала из-за ее смерти. Ты даже не удивилась. Написала записку учителю, надела школьную форму и...

– Бенни, что ты хочешь услышать? – Анна чувствовала, что вот-вот уснет, прямо с телефоном в руке.

– Правду. Хочу в конце концов услышать от тебя правду.

– Что это я убила Гуса?

– Да. То есть сама мне скажи. Скажи правду.

– Если уж мы решили говорить друг другу правду, Бенни, может, расскажешь, что случилось с Кристофером?

Анна слышала в трубке дыхание брата. Плечи до боли напряглись. На том конце раздался смешок:

– Ты о чем?

Его голос вдруг показался ей совсем юным. Как тогда, когда им было по тринадцать. В то время голос у Бенни уже начал ломаться, и он, смущаясь этого, порой молчал по целым дням, вынуждая Анну общаться за двоих.

– О том... – Анна воткнула бутылочный осколок в пол, – что прощальное письмо Кристофера было написано твоей рукой.

– Это... бред какой-то.

– Согласна.

Бенни что-то скрывал, это остро чувствовалось даже сквозь разделявшее их расстояние. Анна крепче сжала мобильный. Бенни что-то помнит, возможно даже все. Она замерла в ожидании признания или хотя бы намека на него.

– Это был сон! – заорал Бенни прямо ей в ухо, так громко, что в динамике зафонило, но уже в следующую секунду его голос упал: – Анна, это был всего лишь гребаный сон. Зачем ты меня терзаешь?

На другом конце линии повисла мертвая тишина, и Анне пришлось взглянуть на экран – проверить, не оборвалась ли связь. Она что-то залепетала, пытаясь утешить брата, предупредить срыв, но потом он неожиданно произнес:

– И вообще, скажи спасибо.

– Спасибо?

– Если что-то и в самом деле случилось, первой подозреваемой будешь ты. – К Бенни вернулось холодное спокойствие. – И что бы, гипотетически, ни произошло, началось это из-за тебя.

– Потому что я социопатка, – глухо проговорила Анна. – Убийца зверюшек из школьного зооуголка.

– Ну... – Резкий смех Бенни уничтожил все сочувствие, которое Анна питала к нему минуту назад. – Да.

– Значит, хочешь «по чесноку»? – Гнев в жилах Анны рванул вверх, как ртуть в термометре при горячке. – Тогда слушай, Бенни. Я не убивала Гуса. Иногда животные просто умирают. Но знаешь что? Лучше бы я его убила. Свернула шею, или размозжила голову, или как там вы себе это представляете. Я фантазировала об этом. Соверши я это, было бы так славно, да? Тогда все бы сложилось, все выстроилось бы по линеечке. Все, что вы обо мне думаете, вся ваша правда обо мне, она бы подтвердилась. Стала бы удобной полкой для хранения вашей зависти, разлитой по баночкам с ярлыками, на которых подписаны ваши имена.

– Зависть? – Бенни закашлялся. – Николь, возможно, и завидует, но я...

– Вы все мне завидуете. – Анна встала и, отойдя подальше от осколков, принялась расхаживать по комнате, наступая на портреты, пальцами ног размазывая лица, уничтожая вырезанные на коже пентаграммы, чаши с ядом, мертвые глаза. – Прости, что учеба давалась мне легче, чем тебе. Прости, что я не сделала карьеры, зарыла талант в землю. Я сожалею об этом, но все равно вас не понимаю. Вы все получили, что хотели: обеспеченная старость, полная семья, в любое время – новый бойфренд с обложки. Какого хрена вы все. Просто. Не оставите меня в покое?!

После долгой паузы Бенни проговорил:

– Анна, мы это уже сделали. Я не хотел отвечать на твой звонок, но подумал, что из уважения напоследок обязан это сделать.

Анна снова опустилась на пол возле холодильника и почувствовала его мягкую вибрацию.

– Напоследок, значит. Супер. Слушай, сделай мне одолжение, ладно? Когда твоя жизнь снова полетит под откос, хотя обвинить в этом меня ты уже не сможешь, – а она полетит, Бенни, это ведь жизнь, – когда ты порвешь с очередным дружком, кем бы он ни был, когда выгоришь на своей учительской работе, как выгорают остальные, когда непредвзято оценишь все, что случилось в Италии, когда наконец сумеешь, на хер, быть честным с самим собой и от страха тебе захочется залезть ко мне в кровать, свернуться клубочком и уснуть в тепле и безопасности... Сделай вид, что я умерла. Прими это как данность. Уговор?

С минуту Бенни дышал в трубку, обдумывая ее слова.

– Да, – сказал он. – Уговор.

И Анна нажала на отбой.

Она торжествовала. От нервного веселья перед глазами поплыло. Сейчас она видела перед собой не того Бенни, каким он был в последние десять лет, а брата-близнеца из детства, маленького мальчика с взмокшими волосами, который нуждался в ней и ее силе, в прохладе ее тела, которая только и могла остудить его жар, в ее руке, за которую он крепко держался, когда они вместе шли в детский сад.

Вспомнив привычку Бенни брать ее лицо в ладони и со смехом покрывать поцелуями, Анна разревелась прямо там, на полу возле холодильника. Сотрясаясь в рыданиях, она стонала и корчилась, словно приняла яд, а воздух вокруг нее искрился весельем. Выплакавшись, она легла спать.

* * *

Анне снилось, что она лежит в постели в комнате на верху башни. Окна распахнуты, предвечерний свет льется сквозь тонкие белые занавески, легкий ветерок врывается в теплое марево, ерошит ей волосы.

Она перевернулась на другой бок и обнаружила подле себя Катерину. Губы и щеки молодой итальянки раскраснелись от сна, одуванчиково-желтые волосы рассыпались по обнаженным плечам. Катерина проснулась: длинные ресницы затрепетали, явив голубовато-зеленые, как вода в горном ручье, глаза. Она по-кошачьи медленно моргнула и наконец взяла лицо Анны в теплую ладонь, провела пальцем по коже. А потом одним движением оседлала Анну и принялась целовать. Ее поцелуи были нежнее шелка.

– Теперь ты меня понимаешь, – промурлыкала Катерина голосом столь же сладостным, как прикосновения. Склонившись над ухом Анны, она зашептала: – Мой разум – твой разум, мои мысли – твои мысли, моя речь – твоя речь. Я говорю – ты слушаешь. Понимаешь. Повинуешься.

Анна повернула голову и увидела на запястье Катерины пятиконечную звезду в круге, аккуратно вырезанную ножом. Наверное, это очень больно – вот так себя резать. Анна по-матерински ласково поцеловала тонкие линии – капелька волшебства, чтобы унять боль. Катерина закрыла глаза, расслабилась, переместила руку ниже – туда, где Анна не могла видеть, а могла лишь чувствовать.

Анна отдалась чувствам, отдалась ей, своей госпоже на белых простынях. Наслаждение захлестнуло ее, и она осознала, чего желает. Понимать. Повиноваться.

Иного выбора у нее не было.

Уговор?

Уговор.

Сама виновата

Анна встала с постели, в кои-то веки чувствуя себя отдохнувшей. На соседней подушке виднелся вдавленный след, на простынях – тоже. Она спала не одна. Смотреть на разгром в гостиной не было сил, поэтому Анна сразу направилась в ванную, полностью оделась и обулась и только тогда обвела взглядом комнату. Разбитые бутылки – осколки она так и не убрала; на столе – сгнивший банан, кожура с одного края уже расползлась в черную жижу. Белая Дама повсюду: на полу, на стенах, холстах, окнах, эта ухмылка, десятки пар этих глаз, пронзающих ее, точно лучи лазера. И мухи, тучи мух. У нее дома всегда было так много мух? Краем глаза уловив что-то белое, Анна повернулась. Листок бумаги, подсунутый под дверь. «Требование освободить квартиру в тридцатидневный срок».

Она наклонилась за листком, а когда выпрямилась, сразу же ощутила за спиной ее присутствие. Закрыла глаза, вздохнула:

– Знаю. Ладно. Едем.

* * *

Анна побоялась, что из-за очередного скачка времени пропустит рейс, поэтому решила не рисковать и купила билеты во Флоренцию на вечер того же дня. Вылет из аэропорта имени Кеннеди. Стоило это, конечно, непомерно дорого, однако в данную минуту цена уже не имела значения.

Анна оставила квартиру как есть: битое стекло, грязная одежда, картины, если их можно так назвать. Кинула в сумку бумажник, альбом, угольный карандаш, а все остальное, даже ноутбук и телефон – особенно ноутбук и телефон, – брать не стала. Свою любимую электронную книгу она уже знала наизусть. Аренда виллы «Таккола» оплачена, такси от вокзала заказано.

Все. Можно отправляться.

Салон в самолете был полупустым, так что Анне достались все три места в ряду, и все же она была не одна, нет, не одна. Она видела эти мерзкие желтые волосы в отражении иллюминатора, однако и не подумала опустить шторку. Время просмотра дерьмовых программ осталось позади. Как и всё вообще.

В туалете, намыливая руки под краном, она обратилась к маячившему за спиной призраку:

– Ну, ты довольна? Как настроение, отличное?

Призрачная женщина положила желтые руки ей на плечи – Анна их видела, но не ощущала. Ногти были длинными и бурыми, как если бы под ними запеклась кровь.

– Радуешься тому, что мы летим домой, или тому, что скоро добавишь меня в свою коллекцию жертв?

Ни единого движения. Никакого ответа, лишь тревожно моргнули лампочки.

– Самолет не угробь, – пробормотала Анна, возвращаясь на место в компании невидимой спутницы.

* * *

Будет занятно, подумала она, если за ней снова приедет Пьетро. Изящная вышла бы концовка. Но – нет, за рулем такси сидела женщина, которая всю дорогу трещала по громкой связи на китайском. Анна разобрала лишь несколько фраз. Под зеркалом заднего вида на нити с шелковой красной кисточкой болтался ба-гуа, оберег от злых духов. Возможно, благодаря ему поездка и прошла так спокойно.

У дороги, ведущей на виллу, все так же пасся привязанный к колышку козел. Животное заблеяло вслед такси.

Круг жухлой травы теперь захватывал и деревья. С некоторых облетали листья, не желтые или красные, а высохшие до черноты, другие стояли уже совсем голые. Когда автомобиль пересек границу и въехал на мертвую землю, Анну охватила паника – желудок скрутило узлом, плечи одеревенели.

Что ж, она приняла решение. Пути назад нет.

Смотритель ждал ее за чугунными воротами, вытянувшись в струнку. Лицо у него было серьезное, словно на заупокойной службе.

Анна вышла из машины и прислушалась к затихающему хрусту шин по гравию. За этим звуком слышался другой, ритмичный, более чистый. Церковные колокола в Монтеперсо. В прошлый приезд она не обратила на них внимания.

С наступлением осени появились новые удобства – Анна заметила во дворе поленницу дров и корзинку со щепой для растопки. Она взяла из корзинки одну длинную щепку и, рассеянно крутя ее в пальцах, с грустной улыбкой приблизилась к смотрителю.

Взгляд старика скользнул к другой ее руке, той, что держала минималистичный багаж. Для долгого пребывания вещей маловато. Когда он вновь поднял глаза, в них стояла печаль, но не удивление.

– Я привезла назад ключ, – сообщила Анна на итальянском.

Смотритель мотнул головой:

– Я его не возьму. Прости. Она сводила меня с ума. Вечное «Открой дверь. Открой дверь. Открой дверь». Нет, больше я этого не выдержу.

На этот раз Анна все понимала – и что он говорил, и почему.

– Мне жаль, что ты вернулась, – сказал смотритель, распахивая перед ней входную дверь.

Он за нее переживает или за себя?

– Не волнуйтесь. Теперь все будет хорошо. Вам больше не придется ее кормить.

Анна вовсе не была уверена в своих словах, тем более в долгосрочной перспективе, но произнесла их со всей убежденностью, на какую была способна.

На лице старика боролись сожаление и страх. Казалось, он страстно хотел задать ей вопросы и с той же силой боялся ответов.

Он молча развернулся, сел в машину и уехал.

Когда Анна вошла и затворила за собой дверь, вилла будто бы вдохнула. Вдохнула и замерла. Анна почувствовала, как они окружили ее – все те, кто ничком ложился на пол, чтобы Белая Дама могла ходить по их спинам и ломать хребты; те, из кого она тянула энергию, как вино из бокала; те, которых с каждым веком становилось все больше.

И вот Анна вернула их истязательницу.

Возможно, ей стоило оставить демоницу у себя, запереть ее в стенах нью-йоркской квартиры и дать им всем вечное избавление, однако Анна не столь самоотверженна. Да ну, о чем вы.

На столе стояла приветственная корзина: бутылка брунелло, бутылка просекко, хлеб, маслины, сыр. Анна не помнила, чтобы в прошлый раз их встречали так же, но затем сообразила, что родня попросту все съела до ее приезда. Она так и видела перед собой вздернутые брови матери: «А нечего было опаздывать. Сама виновата».

Катая во рту маслину, Анна размышляла, как все повернулось бы, если бы она тогда просто осталась во Флоренции. Не приехала бы на виллу, предоставив семье отдыхать без нее. Вернулась бы домой. Но гадать об этом – пустое занятие, лишенное смысла. Все предопределено. Анне было уготовано судьбой очутиться в этом месте, в этой точке жизни. Раздетой до нитки.

Она зажгла свечу. Глядя на пляшущие отблески пламени, выпила вино, бокал за бокалом, съела хлеб и сыр, высыпала на стол соль и принялась водить по ней пальцем, точно буддийский монах, рисующий на песке мандалы. Проследила взглядом, как последний луч солнца из западного окна скользнул по натертому деревянному полу, обогнул диван, пробрался через вторую арку, осветил гобелен, которым была завешена дверь в башню, и, мигнув напоследок, точно свет маяка, угас в ночи.

Теперь Анна их действительно видела – если только это не было игрой воображения, переходящей в галлюцинацию, – видела яснее прежнего. Итальянцев. Соседей по дому. Не впрямую, а как бы в движении, краем глаза, всякий раз, как трепетало пламя единственной зажженной свечи. Они стояли совсем рядом и напряженно ждали чего-то ужасного. Кажется, их била дрожь, особенно детей. Анну охватило глубокое сожаление – об их страхе.

Она чувствовала, что Белая Дама стоит в дверях, перекрывает собой путь к отступлению, хотя Анна не сделала ни одного шага к выходу.

Когда сумерки окончательно сгустились, Анна хотела было включить свет, но передумала, надеясь, что в темноте разглядит больше, и не ошиблась. Вот они. Как их много. Полный дом. Несколько стариков, ребенок не старше пяти, женщины в нарядных платьях, одна – в некрасивом мешковатом сарафане современного покроя. Не та юная блогерка, отметила Анна, какая-то другая заблудшая душа.

И она сама, она тоже. А это – оказанная ей почетная встреча. Свита Белой Дамы готовится принять ее в свои ряды.

Анну обволокла злость, колючая, как жесткий свитер, раздражающая, как мел на пальцах, как волосок, слишком резко выдернутый пинцетом, как музыка в телефонной трубке во время звонка в службу поддержки. Снова покрутив лучину в пальцах, Анна положила ее на стол между пустым бокалом и свечой. Втянула ноздрями воздух, допила вино прямо из бутылки – пока вроде не отравленное, но кто знает – и отправилась на кухню.

На толстой деревянной столешнице ее уже ждал большой мясницкий нож.

Когда она подошла, нож придвинулся ближе к краю. Как всегда, едва заметно.

Прежде чем взять его в руку, она налила себе стакан воды. Осушила его – в последний раз, – затем перевернула лезвие на ладони, глядя, как ее смутное отражение сливается с отражением Белой Дамы, стоящей позади, как один силуэт перетекает в другой.

– Полагаю, ты так и не нашла способ завладеть кем-либо полностью, – задумчиво проговорила Анна. – Но тебе этого и не нужно, верно? – Она опять повернула нож, прижимаясь спиной к Катерине. – Ты не хочешь вернуть себе жизнь, ты хочешь властвовать.

Власть – антитеза жизни. Жить – значит сносить удары судьбы. Закаляться с каждым ударом, приспосабливаться к переменам и назло всему упрямо брести дальше. Анна перестала крутить нож, поднесла острие к запястью и вонзила.

Резкая боль. Анна сморгнула брызнувшие из глаз слезы.

Сзади послышался звук втягиваемого воздуха, точно кто-то или что-то томно вздохнуло. Кровь, словно капли кларета, темнела на бледной коже и стекала на пол, подобно краске. Никакой пентаграммы, как на руке у Катерины.

Просто кровь.

– У меня ничего нет, – обратилась Анна к комнате, слушая эхо собственного голоса. – Ни дома, ни семьи, ни друзей. Работы тоже нет. У меня нет ни цели, ни поддержки. Одна пустота.

Тьма вокруг нее, казалось, согласно запульсировала.

– Это правда, так ведь? – Она прижала лезвие плоской стороной к запястью. Короткая передышка. – Вот чего основная масса людей старательно не замечает всю свою жизнь. Бессмысленности. Все рушится, центр тяжести не выдерживает, потому что никакого центра не было в принципе.

Анна закрыла глаза и откинулась назад, на бесплотную фигуру Белой Дамы.

– Катерина, я знаю, что нужна тебе.

Ледяная рука скользнула по ее предплечью, направляя нож обратно в режущую позицию. Анна ощутила холод металла, холод Катерининых пальцев. И улыбнулась:

– Я, конечно, польщена... – Она метнула нож через всю комнату, и тот упал в раковину с грохотом, от которого вздрогнула и сама Анна. – Но, видимо, откажусь.

Стакан из-под воды был наготове. Анна надавила его кромкой на запястье, и кровь полилась в стакан, будто киноварь. А затем Анна произнесла – на английском, легко, непринужденно, с улыбкой:

– Я обращаю твои чары в ничто. Твое имя забыто. Твои деяния забыты. Твоя сила иссякла.

Белая Дама стояла возле раковины. Ничем не выдавая, что поняла сказанное Анной. Как Анна и думала, за время путешествия в Штаты призрак Катерины не выучил ни слова по-английски. Все, что ощутила Анна, – слабую щекочущую волну замешательства и досады.

Она уселась на кухонную столешницу, подтянула колено к груди и обняла его рукой так, чтобы кровь впитывалась в ткань джинсов.

– Видишь ли, я не такая, как большинство прочих. Спроси мою семью, они подтвердят.

Сердце у Анны заколотилось, как на американских горках. И что это означает: что оно исправно работает или что ей страшно? В любом случае – кайф.

– Хотя нет, спросить не получится, ведь по твоей вине я испортила с ними отношения, со всеми по очереди – кстати, спасибо тебе за это! Ох, боже мой, Кэт. Можно называть тебя Кэт? У меня ничего бы не получилось, если бы ты меня не довела. Знаешь, я чувствую себя такой свободной, прямо голова кружится! Ну хорошо, я только что выдула бутылку вина и перенесла небольшую потерю крови...

На глазах у Анны нож вынырнул из раковины, нацелился острием в ее сторону и поплыл по воздуху. С явным усилием, но все-таки. Впечатляет, подумала Анна. Она разглядела смутные очертания фигуры, которые постепенно заполнялись грязно-желтым туманом, уродливо изогнутую руку, подталкивающую нож вперед.

Ладно, пожалуй, это было ошибкой. Она разозлила призрака. Здесь Катерина гораздо сильнее, чем в Нью-Йорке, здесь она заряжается энергией виллы, высасывает силы всех тех существ, что некогда были людьми, подпитывается их страхом и покорностью.

Однако и Анна ощущала эту энергию вокруг себя.

И в себе. Чувствовала, как она растекается по жилам.

Нож метнулся к ее щеке. Анна перехватила его, позволив острию глубоко воткнуться в ладонь, и вперила взгляд в полусгнившее лицо Катерины.

– Слушай, свали к херам хоть на минутку, а? – рявкнула она. – Не видишь, я выступаю с монологом!

От этих слов Даму отбросило к кафельной стене на другом конце кухни. От грохота содрогнулась вся вилла. Дрожали, однако, не только полы и стены. Анна ощутила движение и среди теней – шок, растерянность. Кроме того, она чувствовала волны, исходящие от нее самой, волны гнева. Долгие годы он зрел, выдерживался в рассоле семейства Пэйс и теперь материализовался.

– Благодарю, – пробурчала Анна, перейдя на итальянский.

Она соскочила со столешницы и надежно перевязала запястье кухонным полотенцем.

– Так на чем я остановилась? Ах да. Вот в чем штука, Кэт. Ты всегда выискивала самую слабую овцу в стаде, верно?

Ту, которую можно отделить от остальных, заманить подальше, утащить и сожрать. Но, видишь ли, со мной твоя логика впервые не сработала: я не заблудшая овечка, я паршивая овца, а это совсем разные вещи.

Произнося эту речь, причем на итальянском, Анна тем не менее напряженно следила за дальней стеной, где заново собиралась с силами Белая Дама. Призрак извивался и корчился, пытаясь вытянуть энергию из своих слуг. Из Анны.

В конце концов сбитая с толку демоница метнулась к столу и сообразила, что за рисунок Анна вывела на рассыпанной соли: звезда в круге, пентаграмма, такая же, как на запястье Катерины. Призрак рывком повернулся; на столе перед ним стоял пустой бокал из-под вина, лучина, нож для сыра – чаша, жезл, клинок. И вода с кровью Анны.

Воздух заколебался, задрожал, будто бы в стремлении сбросить предметы на пол. Стулья опрокинулись, но все, что находилось в пределах соляного круга, не шелохнулось, словно было нарисовано на картине. Анна громко, едко и почти изумленно рассмеялась: защита работает! Охренеть. Стремная книжица об итальянской магии, найденная в интернете, не подвела.

Белая Дама, не теряя решимости, подплыла ближе, ее желтые волосы, как антенны, нацелились на лицо Анны. Из каждой длинной пряди к ней протягивались невидимые усики; ощупывая воздух, они, будто крючки, пытались зацепить и выудить из нее энергию. Отмахнувшись от них, Анна осклабилась:

– Нет, желтушная ты ведьма, тебе не понравится то, что во мне есть. И я очень, очень не советую меня убивать. Если я тут застряну, все сильно переменится. Я устрою себе отпуск. Среди хаоса, правда, но не важно. У меня будет лучший на свете отпуск, потому что я его, черт побери, заслужила!

Анна переместилась в гостиную. Чувствуя, что Катерина следует за ней, она постаралась сдержать дрожь и усмехнулась через плечо:

– При жизни ты была избалованной сучкой, да? Бедняжка не смогла стерпеть, что любовник тебя бросил, предпочел тебе семью. Ну еще бы! Прелестные детишки, жена – сисястая брюнетка, не то что ты, тощая швабра. И тогда ты... что? Убила кормилицу! Это она обучила тебя черной магии, верно? А может, каким-то более достойным умениям, ну, знаешь, применяя которые не нужно подсовывать кому-то змей, кого-то потрошить, отравлять землю и рушить чужой семейный бизнес. Но даже это не помогло. Он так и не вернулся к тебе, не приполз на коленях, умоляя дать ему денег, и ты... придумала новый план. Чтобы добраться до него, совратила его сына. Сколько было мальчику – пятнадцать? Меньше? Господи, Кэт, какая же ты дрянь!

Кастрюли и сковородки, подвешенные на рейке над столом, задребезжали и сорвались с крюков, часть из них полетела по кухне. О-о, призрак разозлился всерьез!

Анне пришлось уворачиваться, петляя между опрокинутыми стульями, шарахаться в сторону от книг, что сыпались с полок. В панике она кинулась к приветственной корзине и успела схватить бутылку просекко прежде, чем та упала и разбилась.

– Все это время я думала, что боюсь тебя, точнее, я тебя боялась. Поначалу! Ты омерзительна и вечно появляешься в самые неподходящие моменты. Но потом... – Анна умолкла, прикусив губу. – В действительности я пугалась не тебя. Ты же понимаешь, да? Меня пугала я сама. Ощущение гребаного дна, на которое я скатилась. Пугало то, к чему это ощущение меня ведет.

Анна с громким хлопком открыла просекко, пенный фонтан выстрелил вверх, потек по бутылке на пол.

Белая Дама на другом конце комнаты злобно ощерилась.

Остальные призраки в ужасе отпрянули.

– Первую твою промашку я уже упомянула, – глухо продолжала Анна. Она подняла руку с бутылкой, не обращая внимания на боль в поврежденном запястье. – А вот и вторая, Кэт, и она будет посерьезнее. Ты допустила ту же ошибку, что и твоя кормилица, – научила меня стрегонерии. Не хочу хвастаться, но учусь я быстро. Ты сама показала мне чары, которые сотворила на том кровавом ужине. Связывающее заклятье! Ты привязала себя к вилле в обмен на темную силу, по сути, способность пожирать души и отравлять все вокруг, когда тебе их мало. Неплохой ход, кстати. В Монтеперсо все до усрачки боятся напастей, которые могут произойти, если тебя не кормить.

В углу гостиной сущность, прежде бывшая Катериной, медленно выпрямлялась и росла.

– Ой, как невежливо с моей стороны, – одернула себя Анна, – я опять говорю на английском, и ты ни словечка не понимаешь. Она язвительно усмехнулась и перешла на итальянский: – Meglio che tu lo capisca^[71].

Катерина продолжала подниматься, ее ноги уже оторвались от пола. Анна смотрела на нее, не отводя взгляда. Несмотря на дрожь в коленях, отступать она не собиралась.

– Sciolgo il tuo incantesimo. Il tuo nome è dimenticato. Il tuo lavora è dimenticato. Il tuo potere è andato.^[72]

На этот раз отзыв был таким мощным и внезапным, что у Анны перехватило дыхание. На итальянском заклинание действовало гораздо эффективнее.

Белая Дама забилась в конвульсиях, но не только от ярости. Голова у нее затряслась вверх-вниз в немыслимых судорогах, как будто Катерина сражалась с каким-то внутренним врагом. Анна не мигая наблюдала за ней.

– Как только я разобралась с заклинанием, найти противодействующие чары не составило особого труда. Мне повторить? Sciolgo il tuo incantesimo...

Воздух вокруг Анны начал вихриться – потрясение других душ, заточенных на вилле, было так велико, что повлияло на атмосферное давление, – и она решила еще немного порадовать галерку:

– Я бы могла сказать: «Не вини себя», но тебе как раз-таки следует себя винить. Кэт, мы ведь долгие недели делили квартиру, а ты даже не заметила, чем я занимаюсь? Над чем тружусь? Конечно, ты была слишком занята, терзая мой разум. Все, что я узнала из снов, отражено в моих рисунках, но ты, заносчивое, самовлюбленное, инфантильное создание, видела только собственные портреты. Ты неспособна воспринимать других иначе как часть себя. Что ж, Катерина, вот она – я. Посмотри на меня как следует. – Анна широко раскинула руки. – Во мне есть тьма!

Эти слова отчего-то прозвучали дико смешно, даже смешнее, чем в устах Джоша.

Анна хохотала и не могла остановиться, даже когда неистовая желтая молния метнулась к ней через всю комнату, нацелив скрюченные пальцы с ржавыми ногтями на ее горло.

Перед тем как руки призрака сомкнулись, Анна успела отставить бутылку с просекко в сторону.

Форму и вес обрел не только гнев Анны, но и ярость Катерины. Сил у Белой Дамы оставалось еще в избытке, и она вложила их все в один бросок, обуреваемая единственным желанием: искалечить. У Анны затрещала шея, ноги подкосились, затылок с грохотом ударился о деревянные половицы, так что между ее глазами и полуразложившейся физиономией призрака сверкнуло целое созвездие искр. Зубы в оскаленной пасти Катерины наполовину побурели от запекшейся на деснах крови, однако весь страх Анны исчез, теперь в ее груди пылало какое-то незнакомое пламя – отчаянное желание жить. Выжить.

Победить.

Она согнула правую руку – порез на запястье разошелся, натянутые сухожилия обожгла боль, – и ударила наотмашь.

От мерзкого ощущения сползающей с костей плоти у нее скрутило желудок, но главное – Катерина отлетела назад, в гостиную, и, несмотря на подступающую тошноту, это зрелище доставило Анне мрачное удовольствие.

После того как ее вырвало, она сплюнула и неуклюже поднялась на ноги. Тело плохо слушалось, но Анна скрыла это как могла и хрипло, дерзко рассмеялась:

– Ты, конечно, можешь навредить мне физически, а вот питаться моей энергией уже не способна. Ты больше не выпьешь ничью душу. Лавочка для энергетических вампиров закрылась.

Катерина медленно поднялась в воздух; спутанные волосы вокруг гниющего лица слегка трепетали.

– Не веришь? – Анна пожала плечами, кивком указала себе за спину: – Спроси у них.

Стена потерянных душ едва заметно заколыхалась. На Анну выжидающе уставились десятки пар глаз.

– Вы не обязаны ей подчиняться, – проговорила она, изо всех сил надеясь, что это так. – Она больше не может причинить вам боль.

По толпе пробежала рябь, фигуры то исчезали, то появлялись вновь, как отражения на воде, но четкие контуры через какое-то время обрела лишь одна из них.

Этого Анна не ожидала. Ну, то есть совсем.

Косой пробор исчез – на его месте в голове зияла дыра. Верхняя губа была приподнята в зверином оскале, кровь, запекшаяся в нижней части лица, напоминала козлиную бородку. Рука, выдернутая из плечевого сустава, безвольно свисала почти до колена. Волоча ноги, он двинулся к ней.

Анна отшатнулась.

– Кри... – Она поперхнулась, не смея произнести это вслух. Кристофер, что произошло?

Он напрягся, будто бы готовясь сделать следующий шаг, но не успела Анна моргнуть, как он оказался в двух сантиметрах от нее, и она не выдержала и закричала, ведь он стоял почти вплотную, дико изуродованный, дико взбешенный, и когда он бросился на нее и его голова прошла сквозь ее лицо, она оцепенела, уверенная, что ей пришел конец.

Анна и вправду рухнула на пол, ушибла локоть. Пол был мокрый – от вина или крови, она не поняла. Сцена изменилась, а она все еще лежала на полу. Вокруг нее собралась вся семья, и все жадно пили вино из бутылок, купленных Кристофером. Мать, Джастин, остальные. В этом наваждении были даже девочки. Все, кроме Кристофера.

Он уже лежал рядом с ней, беспрестанно хлопая выпученными глазами, и издавал отвратительное бульканье. Прежде чем Анна дотянулась до него рукой, между ними возникла ступня Бенни, которая затем наступила на Кристофера, с хрустом переломив тому шею. Звук походил на тот, с каким едок отрывает крылышко жареного цыпленка. Глаза Кристофера потускнели, но его продолжали пинать, топтать и давить. Все.

Даже девочки.

Даже Анна.

Теперь она видела и себя, но не своими глазами, а как бы со стороны – она буйно отплясывала рука об руку с Бенни, хохоча и ушибаясь до синяков от столкновений с мебелью и стенами. Лежа на полу и наблюдая за собой, она ощущала болезненность каждого удара, но в то же время сознавала, что находится здесь, на этой проклятой вилле, и вместо желудка у нее камень. Задыхаясь от рыданий, Анна хрипло простонала:

– Мы все его убили. Боже, нет, это все по-настоящему, по-настоящему...

У нее на глазах Анна из того потерянного четверга вырвала листок из альбома и протянула его брату. Пьяно икая и хихикая, Бенни написал себе письмо.

– Я знала, – выдавила Анна. – Знала.

Она вдруг насторожилась: откуда в ее голосе это пошлое самодовольство? Зло рассмеялась:

– Так ты меня обвиняешь, Кристофер? Серьезно? Вы с Бенни действительно были созданы друг для друга! Хочешь обвинить кого-то из живых, вини своего парня, а я, блядь, здесь ни при чем!

Эти последние слова избавили ее от Кристофера – его будто счистили хлебным ножом.

Анна вернулась к реальности, распахнула глаза. И очень вовремя.

Сверху на ней лежала Катерина. Анна отвлеклась, и Белая Дама тут же ухватилась за этот шанс, то есть буквально ухватила ее за волосы и потащила за собой через всю гостиную. Анна лягалась и брыкалась, весь мир сократился для нее до нескольких квадратных сантиметров содранной кожи головы, она ударялась о ножки каждого из пяти предметов современного мебельного гарнитура, пока наконец ее не приволокли к гобелену. Анна посмотрела вверх, сквозь звезды и цветные пятна, плывущие перед глазами, и увидела встревоженных нимф, беспокойно хлопавших крылышками. Она вцепилась в гобелен пальцами, но Катерина сорвала его со стены. Дверь в башню уже была открыта. Сообразив, что вознамерился сделать призрак, Анна ощутила во рту кислый привкус вина и рвоты и вновь попыталась ослабить хватку противника, но бороться было уже не с кем, разве что с ледяным воздухом, и на всем пути наверх, пока ее спина билась и скребла о каменные ступени, все, что оставалось Анне, – это стараться не сблевать и не потерять сознания.

В спальне на верху башни стоял день. Белые шторы колыхались на ветерке, источавшем благоухание. Постель, такая удобная и мягкая, уже ждала, манила к себе. На лицо Анне посыпалось что-то вроде конфетти – ее встречали здесь, как на свадьбе, под звук фанфар, – забиваясь в глаза, и рот, и повсюду.

И Катерина вновь была прекрасна.

Белая Дама – La Dama Bianca. Белоснежное платье. Волосы цвета солнца. И абсолютно безумные глаза.

– Хватит.

Анна попыталась подняться, но грудь снова придавило тяжестью, вокруг горла сомкнулись чьи-то руки. Воздух больше не благоухал. Сладкий запах сделался приторным, повеяло разложением, гниющей жижей, густой, как скисшие сливки. Чтобы понять, почему, достаточно было посмотреть вбок. Опознать это тело можно было только по некогда белой рубашке-поло и косому пробору, хотя там и сям светлые волосы были вырваны. Разбухший труп, фиолетовый сверху, снизу уже почернел, из-под него зловещим ручейком, собираясь в лужицы, вытекала жидкость. Лицо шевельнулось, и Анна приготовилась к тому, что мертвое тело Кристофера сделает то же, что сделал его дух – встанет и в ярости накинется на нее, – но тут из полуоткрытых гниющих губ поползли личинки, жуки и другие насекомые, и до нее дошло, какими «конфетти» она вся обсыпана.

Мухи. В глазах, в ноздрях, во рту.

Она их уже почти не ощущала; паника росла, горло сжималось, все ее чувства свелись к отчаянной жажде воздуха, который все никак не поступал в легкие. А торжествующая Катерина, чьи волосы мокрой тряпкой цвета мочи нависали над лицом Анны, смотрела на нее не мигая и продолжала давить.

Анна с самого начала знала, что все закончится именно так. В самом деле, самонадеянно было предполагать хоть малейшую вероятность остаться в живых. Призрак, который на протяжении пяти столетий набирал силу, поглощая чужие души, а когда этого не хватало, высасывал жизнь из окружающей природы, против какой-то американки, изучавшей stregoneria по интернету. Борьбу не назовешь равной, но, с другой стороны, Анна хорошо представляла свои шансы. Позорище, конечно, на веки вечные застрять здесь в компании Кристофера, но с точки зрения выбора недвижимости призракам нередко достаются гораздо худшие дома.

Анна вовсе не лгала и не бравировала: неважно, сработает заклинание или нет, она в любом случае превратит посмертное существование Белой Дамы в локальную версию кромешного ада. Как бы Катерина ни старалась ей насолить, Анна ее переплюнет.

Она стиснула зубы и ухмыльнулась прямо в полупустые глазницы призрака, хотя в глазах у нее самой уже потемнело, комната сжалась до размеров черной точки, лишенные кислорода легкие горели огнем, все тело одновременно пылало и коченело, а воздух вокруг ревел, будто наступающая армия...

И вдруг тяжесть исчезла. Анна судорожно вдохнула, закашлялась. Вокруг нее вились... нет, не мухи. Шелковистые, незримые, они рассекали зернистые тучи насекомых. Роящаяся масса темных фигур встала между ней и Белой Дамой, которая распласталась на своей тощей призрачной заднице и уже торопливо отползала прочь.

Крестьянское восстание!

Анна расхохоталась бы, если бы ее горло, по ощущению, не превратилось в говяжью отбивную. Держась за стену, она наблюдала, как смутные тени, словно крысы, облепили гнилую сущность, когда-то бывшую Катериной, как рвали ее на части, тянули за желтые волосы, за платье, а она беззвучно выла, тщетно силясь освободиться. Анна видела, как она с всевозрастающим отчаянием пыталась уцепиться за их души, но хватала только воздух, как всасывала одну лишь пустоту.

Их было много, они стократ превосходили числом свою мучительницу и теперь знали об этом.

Среди них был и Кристофер – вон там, в первых рядах. Он проплыл мимо Анны, даже не взглянув на нее. Он уже понял, кто его враг.

Белая Дама испугалась, хоть и продолжала бесноваться, снова и снова применяя свои уловки. Вернув себе облик красавицы, она протянула руки к юноше, которого Анна видела в снах. По расчетам Катерины, это был самый верный способ, но юноша не обратил на нее внимания, а повернулся к Анне и по-собачьи оскалился, обнажив испачканные в крови зубы.

Анна поняла намек и побежала, слыша позади смутные голоса, слившиеся в единый гул – смесь языков и диалектов, могучую какофонию. Анна, однако, все понимала: слова, которые нараспев произносила тысячная толпа, отзывались в каждой клеточке ее тела: «Я обращаю твои чары в ничто. Твое имя забыто. Твои деяния забыты. Твоя сила иссякла».

Оскальзываясь, Анна промчалась вниз по лестнице, вылетела в гостиную и бросилась к своей сумке.

На ощупь ключ был теплым.

Она перевернула руку, посмотрела на запястье, где темнел порез. Глубокий, да. Это напоминание останется ей на всю жизнь, будь та долгой или короткой.

Темнота была почти непроглядной, но к тому времени Анна уже хорошо ориентировалась на вилле. Она осторожно пробралась к двери, ведущей в башню, открыла ее и шагнула в сторону, выпуская мощный поток воздуха.

Они проплывали мимо нее, такие, какими были в жизни, а не в смерти, – не изувеченными и в крови, а здоровыми, полными сил. Они ликовали.

Когда движение прекратилось, дверь захлопнулась сама собой. Анна вставила ключ в замочную скважину, повернула его до упора и шагнула назад, физически ощутив, что вся скверна осталась за дверью, будто запечатанная в саркофаге. Башня вновь стала для Белой Дамы вечной тюрьмой.

Сверху донесся вопль ярости, но ярость эта была бессильной. Анна даже не вздрогнула.

Что ее ждет по возвращении в гостиную? Толпа призраков, но в каком настроении? Проявят ли они бурную радость или благодарно склонятся перед ней? А может, ее глазам предстанет более волнующая картина и она увидит, как все многострадальные души цепочкой плывут к далекому, загадочно светящемуся дверному проему?

В действительности ничего из этого не произошло.

Вообще ничего. Анна сочла это добрым знаком.

Дом был пуст. Она это чувствовала. Пахло как на обычной тосканской вилле, которую сдают туристам.

Куда бы ни делись призрачные души, они ушли удовлетворенными. Теперь они не ее забота.

Будто ничего и не было. Усталости Анна не ощущала. Пускай она вся побита, изранена и выглядит как черт знает что, но отдыхать еще рано.

Она зашагала по грунтовке, на ходу прихлебывая просекко из спасенной бутылки и слушая пение ночных птиц. По дороге к ней присоединился черный кот – проделал часть пути рядом, затем уселся на землю, вылизал у себя под хвостом и повернул обратно к вилле.

Анна вышла к шоссе. Остановилась, склонилась над колышком и отвязала козла.

– Давай, – сказала она. – Проваливай.

Козел смерил ее долгим недоверчивым взглядом, а затем потрусил прочь, как какой-нибудь хмельной сатир.

Ключ Анна выбросила в лесу, надеясь, что он останется погребен под кучей листвы.

Через несколько миль ей пришлось повторить трюк. По всей видимости, ключ питал к ней особую привязанность. Теперь, однако, в комплекте к нему не прилагался призрак. Он перестал быть источником угрозы и лишь слабо вибрировал в кармане. Катерина была в заточении, надежном и крепком.

Анна обрела свободу.

Она не представляла, где находится и куда идет. И это было perfetto^[73].

Принять как друга

Послеполуденные часы, разгар туристического сезона – впрочем, в Тоскане он длится круглый год. Сегодня Анна расположилась на городской стене Лукки. Уложив ноги на рюкзак, она смотрит на раскинувшиеся внизу просторы. Подле нее небольшой этюдник, но сейчас он ей не нужен.

С недавних пор она пишет маслом, кладет черные, коричневые, синие мазки – пытается прочувствовать и передать оттенки слоев, скрытых рельефом. Почва. Жизнь, кипящая под ее поверхностью. Распад, порождающий красоту. Анна работает быстро, потом откладывает этюды в сторону, дает краскам высохнуть.

Один из этюдов час назад забрала чета загорелых британцев. Обратившись к Анне на ломаном итальянском, они предложили за картину двадцать евро, и она, пожав плечами, согласилась. Она уже отправила в нью-йоркскую галерею Энди Милтона обязательную ежеквартальную партию своих работ и записку о том, где он сможет ее найти в свой следующий приезд. Все картины, которые сегодня не будут проданы, Анна подпишет псевдонимом и забирать не станет. Когда покупатель ей нравится, она тоже оставляет автограф на тот случай, если по возвращении домой он внимательнее рассмотрит случайную покупку и поймет, что выиграл в лотерею. Набросок, проданный за двадцать евро британцам, Анна подписывать не пожелала, а на вырученные деньги купила на площади мороженое.

Солнце сегодня палит нещадно. Жара установилась еще в мае и с тех пор только усиливалась. Анне это не мешает. Нужно просто смириться с дискомфортом, принять его как друга и взять за правило носить одежду из тканей, приятных телу.

Сегодня соответствовать этому правилу легко: на Анне топ с бретелькой через шею, старенькие шорты, на ногах – спортивные тапочки. На шее у нее амулет, защищающий от il malocchio. Она носит его не потому, что боится, ей просто нравится, как он лежит в ложбинке между грудей и ритмично постукивает при ходьбе, словно биение сердца.

Анна много гуляет, постоянно двигается.

В Монтеперсо она больше не ездила, хотя без конца переносится туда в своих снах, а после просыпается и пьет крепкий кофе, чтобы прогнать желание вернуться, а если повезет, то и воспоминания.

Пьетро, того самого таксиста, она встретила – кто бы мог подумать! – в Париже. Он возмужал, и ему это шло, хотя шапка пышных, как у херувима, кудрей осталась прежней. Несколько месяцев они жили вместе, расстались по-хорошему. Теперь у него жена-француженка и дети – наполовину французы, наполовину итальянцы. Иногда Анна посылает им открытки, в которых подписывается настоящим именем.

Мимо проходит туристка, девушка-подросток. Смотрит на холст, переводит взгляд на Анну, и взгляд ее подведенных глаз заостряется. Наверное, узнала, думает Анна. Улыбается в ответ, старается не напускать на себя загадочный вид, но девушка все равно тихонько ахает и сжимает губы.

Забавно, что Анну прозвали Тосканской Дамой. Это не она придумала, а Эндрю Милтон – ночью, в постели, после того как Анна наотрез отказалась подписывать картины своим именем и он принялся вслух читать комментарии из интернет-форума. Отличие от «Флорентийки» небольшое, но с годами Анна привыкла. La Dama Toscana. Почему бы и нет.

Юная туристка возвращается к семье, садится на бортик фонтана немного поодаль. Анна ожидает, что она поделится открытием с родителями и они обернутся в ее сторону, но девушка молчит. Время от времени поглядывает на Анну и опять опускает глаза в телефон.

Так ли сейчас выглядит Уэйверли? Нет, она постарше, ей чуть за двадцать. Мия, скорее всего, учится в колледже.

Несколько месяцев назад Уэйверли обратилась в галерею, лично пришла и оставила записку с просьбой дать ей контакты Тосканской Дамы. Утверждала, что приходится той племянницей. Анна понятия не имеет, каким образом Уэйверли удалось собрать этот пазл. Она в равной мере впечатлена, польщена и встревожена.

За первой запиской вскоре последовала вторая. Уэйверли жила в Нью-Йорке и не поддерживала общения ни с кем, кроме отца, теперь уже разведенного, и Мии. Семья, судя по всему, постепенно развалилась. «Гниль добралась до их душ», – писала Уэйверли, обещая при встрече рассказать больше.

Анна не хочет ничего знать, однако все равно подумывает связаться с племянницей через галерею и ответить согласием. К записке можно приложить открытку, вроде тех, что она отправляет уже немолодому мистеру Милтону, назначая места их редких свиданий. Она будет ждать Уэйверли на какой-нибудь площади, та явится в назначенное время, а дальше будь что будет.

Окончательного решения Анна пока не приняла, но это ее не тяготит. Нет ощущения чужих цепких рук или груза за плечами. Есть только кусок металла в кармане. Как обычно.

Порой ключ нагревается, порой вибрирует. Иногда Анну охватывает нелепое желание залпом его проглотить, разгрызть или ткнуть им себе в глаз. Чаще всего ей хочется резким движением вставить его в ту замочную скважину на вилле «Таккола», с силой повернуть, распахнуть дверь и каждой клеточкой почувствовать избавление. Это желание она испытывает каждый день и каждый день говорит себе «нет».

Анна владеет виллой, а вилла владеет ею, и давняя подруга Анны никуда не исчезла и все так же мечется по башне, бессильная погубить даже тоненькую травинку, и от этого с каждым мгновением сатанеет все больше, и тогда крошечный кусочек ее души скрежещет когтями по стенам своей темницы, коей служит ключ.

Но сейчас Анна находится в Лукке, и перед ней огромный мир. Она сидит на городской стене и ест мороженое. Лимонное, из лучших сливок, с ярким кисло-сладким вкусом.

Жара делает свое дело, мороженое тает, густая струйка медленно ползет по ребру ладони, по шрамам на запястье, вдоль предплечья к локтю, прочерчивает линию в воздухе, капает на землю. И ей на колено, оставляя липкое пятно. Мороженое капает и капает, и Анна не может представить ничего прекраснее этого маленького свинства.

Благодарности

Как всегда, выражаю бесконечную благодарность моему бесстрашному и чуткому агенту и во всех отношениях потрясающему человеку Кейтлин Детвайлер, а также всей чудесной, заботливой семье агентства Jill Grinberg Literary Management и в особенности Сэму Фаркасу за выпуск этой книги в большой мир.

Благодарю Дафну Дархем, моего блестящего американского редактора. Ты с первого дня разделяла мое видение книги, которая просто не появилась бы на свет, если бы не твое блестящее чутье и проницательность. Для меня огромное удовольствие работать с тобой.

Дэниел Карпентер и команда издательства Titan Books, спасибо, что приняли меня как родную! Я рада, что в стране, которую я считаю своим домом, у меня нашелся идеальный издатель, да еще такой неутомимый и открытый инновациям.

Отдельно благодарю Эстер Ким и художницу Джуди Юнг, совместно создавших такую жуткую обложку, что ночные кошмары были даже у меня, автора этой чертовой книжки!

Команда первых читателей, моя надежда и опора, вы вновь справились на отлично. Я говорю спасибо Ли Келли, Джо Бретт и Донне Гордон (также известной как мама), а еще всей-всей моей большой семье: папе, Шарлотте, маме, Райану, Селии, Левину, Аластеру, Накье, Лео и особенно Робу, Оливеру и Генри: вы невероятные, я бесконечно счастлива, что вы есть в моей жизни. Даже если вы прочитали-таки эту книгу, несмотря на мое предупреждение о рейтинге «18+».

Итак, куда поедем в отпуск в следующий раз?