Навьи пляски

Навьи пляски
(сборник)

Святочные ночи окутаны тайной. Смех ряженых приобретает зловещий оттенок, а знакомая песня таит в себе древние силы. Холод зимы проникает под кожу, оставляя непреодолимую дрожь. В эти ночи оживают истории: зимние видения пробираются сквозь мрак, колядки звучат чужим голосом, мрачные деревенские предания стонут в тишине, а странствия среди нечисти подстерегают за углом. Каждая страница – шаг в мир, где праздник превращается в испытание. Свет гаснет, и тьма медленно опускается, шепча и подталкивая к тому, чего не стоит видеть. Открой книгу – и дай страху заговорить.

* * *

Ряженый

Дмитрий Тихонов

– Христос рождается! Славите!

Ледяной ветер обжигает щёки, бросает в лицо колючую снежную крупу, уносит дыхание, вырывающееся изо рта белым паром. Снег звонко хрустит под торопливыми шагами, и от хруста кажется, будто следом, совсем рядом, идет ещё кто-то, большой и тяжёлый.

– Христос на земле – встречайте!

Серебряный морозный лунный свет залил всё вокруг, вычертив на снегу чёткие тени – такие же иссиня-чёрные, как бездонная пропасть неба вверху. Снег и небо, свет и тьма, а между ними только деревня, да смех, доносящийся из-за домов, да звучная, плавная песня.

– Христос с небес – возноситеся!

Глеб спешил. Просторный и светлый, но уже покосившийся от времени дом, в котором его отец, сельский учитель, жил вместе со всей своей немногочисленной семьёй, стоял на самом отшибе, рядом с ветхой школой. Чтобы оттуда добраться до околицы, где сегодня начались святочные гулянья, ему даже летом потребовалось бы немало времени. А уж теперь и подавно: закутанный в тулупчик, доставшийся от старшего брата, в валенках не по ноге, в свалявшемся отцовском треухе неуклюже вышагивал он по главной деревенской улице, потея и тяжело отдуваясь.

Голоса становились всё громче, отчётливее. Впереди показалась вереница огоньков – это уже шли по деревне колядовщики, от дома к дому, от крыльца к крыльцу. Где-то среди них был и брат, нарушивший вчерашнее обещание взять его с собой. Глеб скрипнул зубами от досады и побежал. Валенки тёрли ноги, треух то и дело съезжал на глаза, по спине лился пот, но он бежал, потому что хотел быть среди этой веселящейся толпы, хотел смеяться и петь вместе с ними, славить и колядовать. Хотел увидеть ряженых.

Процессию, как полагалось, возглавлял мехоноша. Глеб узнал его, это был Никита, сын кузнеца и лучший друг брата. Высокий, плечистый, он закинул за спину огромный холщовый мешок, пока ещё наполненный едва ли на четверть. Следом за ним шли парни и девушки с фонарями в виде берестяных домиков со свечами внутри и бумажными звёздами на высоких шестах. Когда Глеб наконец подбежал к ним, они как раз поднимались на очередное крыльцо.

Чуть позади колядовщиков двигались ряженые. У них не было фонарей, и здесь, между светом и тьмой, они выглядели сумрачно и жутко. Массивные, бесформенные силуэты с бледными уродливыми мордами, в которых было совсем мало человеческого. У Глеба захватило дух. Он вдруг вспомнил, как два года назад бабушка рассказывала им с братом, что во времена её молодости ряженые изображали вернувшихся из гроба мертвецов, которые стремились к своим родным в канун Рождества. Глебу тогда было всего семь, и он мало что понял, но сейчас готов был поверить, что перед ним не живые люди, а выходцы с того света. Бабушка умерла ещё весной, и, может, она тоже стояла среди них.

Но кто-то в толпе ряженых, несмотря на мороз, ударил по струнам балалайки, кто-то – в мохнатой медвежьей маске – звонко и гулко ударил в бубен, и наваждение исчезло, пропало без следа. Нет и не было никаких покойников, лишь весёлые гуляки в вывернутых мехом наружу тулупах и с закрытыми лицами. Остановившись, тяжело дыша, во все глаза смотрел Глеб на маски: тут и козёл, и медведь, и волк, и свинья, и чёрт. Некоторые мужики, не мудрствуя лукаво, повязали на головы бабьи платки или просто вымазали щёки сажей, некоторые нацепили берестяные личины с нарисованными на них смешными рожами. Никого не узнать.

Хотя нет, вон у одного из-под бараньей морды свисает густая сивая борода. Это наверняка дед Семён, первейший деревенский балагур. А вон тот, с большим бумажным клювом на носу, похож на пастуха Ваську. Глеб наконец-то отдышался и успокоился. Всё-таки он успел на самую весёлую часть праздника.

Мехоноша Никита тем временем громко постучал в дверь, закричал низким, раскатистым басом:

– Эй, хозяева!

Его спутники и спутницы грянули дружным хором:

– А мы к вам пришли! Поклон принесли!

Дверь открылась, выглянул хозяин – коренастый, лысый, в вязаной телогрейке. Густая борода не могла скрыть широкую довольную улыбку.

– Чего расшумелись? – притворно рассердился он. – А ну ступайте прочь!

– Коль не дашь пирога, ни кола ни двора! – ответили колядовщики.

Начался неспешный, обстоятельный шутовской торг, по заведённому испокон веков обычаю. Гости угрожали, умоляли, льстили, а хозяин отнекивался и бранился, но мало-помалу уступал. Глеб знал, что в конце концов он вынесет и пирог, и другие сладости, а к полуночи, когда процессия обойдёт всю деревню, мешок будет набит угощениями до самого верха. Тогда уж начнётся пир горой.

Ряженые тоже не скучали без дела. Двое из них, петух и свинья, сошлись посреди улицы в потешном поединке под размеренное позвякивание бубна, бренчание балалайки и одобрительные выкрики товарищей. Петух вертел головой, хлопал себя руками по бёдрам, а свинья уморительно хрюкала. Вот они сшиблись, свинье удалось подмять противника под себя, но тот, изловчившись, тюкнул её клювом в самое темя. Взвизгнув, свинья отпрянула, и петух тут же налетел на неё, пронзительно крича победное ку-ка-ре-ку. Все вокруг сгибались пополам от хохота.

Неожиданно сзади раздалось:

– Эй, Глебка!

Глеб обернулся и тут же получил по лицу жёстким снежком. Мимо промчался Афонька, его одногодок, главный заводила среди всех деревенских детей. Смеясь, он крикнул:

– Рот не разевай! – и скрылся в толпе.

Отплевываясь, Глеб бросился вслед, на ходу выдернув из сугроба пригоршню снега. Обидчику предстояло поплатиться.

Шло время, неумолимо исчезая в пустоте, и стрелки на часах ползли своей обычной дорогой. Но для тех, кто пел и плясал на улице, эта волшебная ночь растянулась надолго, и казалось, не будет ей ни конца, ни края – только вечный, бесшабашный праздник, полный уютного счастья, слегка захмелевший от свежесваренной браги.

Колядовщики стучались в каждую дверь, везде неизменно получая гостинцы. Мешок на плече у Никиты заметно раздулся, и вздыхал мехоноша тяжело, устало. Но улыбка не сползала с его довольного лица. Такая уж это была ночь.

Ряженые пели частушки и колядки, ревели звериными голосами, мутузили друг друга и разыгрывали смешные сцены. Носилась вокруг мелюзга, перебрасываясь снежками. Глеб, не обращая внимания на остальных мальчишек, преследовал Афоньку. Тот оказался чересчур ловок и постоянно уворачивался от его снежков, дразнясь и обзываясь. Первоначальная обида на него прошла, остался лишь азарт, горячий азарт настоящего охотника. Вот она, дичь – высовывает розовый язык, поскальзывается на бегу. Сейчас, сейчас!

Опять не попал!

Снежок пролетел мимо цели. А Афонька, вконец расшалившись, кинулся к безоружному Глебу и, сорвав с его головы треух, побежал прочь.

– Эге! – гневно закричал Глеб. – Отдай!

Не тут-то было. Торжествующе тряся трофейной шапкой, обидчик скрылся за углом ближайшего забора. Вот ведь гадина! Глеб чувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Отпуская на гулянье, мама строго-настрого велела ему не снимать треух. Особенно после бега, как бы жарко в нём ни было. И вот. А если он так и не получит его обратно? Предрождественский мороз уже высушивал капельки пота на висках, пока это ещё приятно, но ничего хорошего ждать, понятное дело, не приходилось.

Ни один из гуляк не обратил внимания на его беду. Колядовщики как раз подошли к дому старосты, и никому вокруг не было дела до девятилетнего мальчика, потерявшего свою шапку. Проглотив слёзы, Глеб двинулся по Афонькиным следам.

Повернув за угол, оказался он в узком проходе меж двух дворов. Проход этот вёл к старому колодцу, за которым начиналось поле. Летом мальчишки любили прятаться около него, очень уж удобное и неприметное было место. Колодец давно пересох, а площадка вокруг заросла малиной и жимолостью. Пока прячешься, можно ягод наесться до отвала. Сейчас же здесь всё было покрыто толстым белым покрывалом, и на нём отчетливо отпечатались следы Афонькиных валенок. Они уходили вперёд, скрываясь в темноте.

– Афо-о-онь! – крикнул Глеб. – Хватит! Верни шапку!

Тишина. Мороз больно щипал уши. Подняв повыше воротник тулупа, Глеб побрёл по проходу. Над покосившимися заборами с обеих сторон нависали чёрные ветви, голоса и музыка позади теперь звучали глухо, будто доносились издалека, но он всё равно разбирал слова колядки.

– Коляда, коляда! Ты подай пирога!

Заборы закончились, и впереди показался занесённый снегом сруб колодца. Следы огибали его. В свежем смёрзшемся воздухе вдруг почудился какой-то странный запах, сладковатый, но неприятный. Идти дальше совсем расхотелось.

– Или хлеба ломтину, или денег полтину!

Ещё звуки. Странный хруст, возня и будто бы тяжёлое, с присвистом, дыхание. И ещё что-то. Песня мешала, колядовщики слишком старательно уговаривали старосту.

– Или куру с петушком! Или браги с калачом!

Обогнув колодец, Глеб чуть не наступил на свою шапку. Рядом с ней валялась серая варежка. Подобрав их, он поднял голову и увидел.

– Отворяйте сундучки, доставайте пятачки!

Чуть в стороне, между кустов жимолости, на потемневшем снегу лежал, раскинув руки, Афонька, а над ним нависала огромная фигура в тулупе, вывернутом мехом наружу. С длинных когтистых пальцев падали чёрные в лунном свете капли. Падали и прожигали снег. Задранная кверху рогатая маска козла бессмысленно пялилась в сияющее звёздами небо. А от того, что было под маской, уже готовый вырваться крик застрял у Глеба в горле.

Судорожно хватая ртом воздух, он развернулся и бросился бежать, краем глаза успев заметить движение позади себя. Ужас подстёгивал его, сердце бешено колотилось, и ноги, уже немало потрудившиеся в эту ночь, изо всех сил несли вперёд, мимо заборов, на главную улицу, туда, где горели окна и свечи в берестяных фонарях, где звенели весёлые песни и под масками скрывались улыбающиеся человеческие лица.

Хриплое, утробное дыхание за спиной становилось всё ближе. Догоняет! Ещё немного! Ещё!

Слетел с правой ноги валенок, Глеб испуганно всхлипнул и в следующее мгновенье, потеряв равновесие, упал лицом вниз, в белую ледяную мглу.

* * *

Он стоял на большой поляне, окружённой со всех сторон густым, сумрачным лесом. На правой ноге не было валенка, но холода он не чувствовал. Только страх. Там, за деревьями, что-то двигалось. Хрустели ветки, шелестели кусты, облетал с крон снег. Везде только чёрное и белое.

Вот раздвинулись на опушке тесные заросли можжевельника, и на поляну один за другим вышли трое ряженых: высокие, сгорбленные, в шубах наизнанку. Маски у них были разные: у первого – медведь, у второго – кабан, у последнего – волк. Вышли и остановились, застыли, словно не решаясь идти дальше, словно охраняя невидимую границу леса, замерли на ней неподвижными истуканами.

Чуть не плача от ужаса, Глеб направился к ним. Медленно, осторожно, напряжённо. Сам себе удивляясь. Что-то вело его, придавало отчаянной смелости. Встал перед первым, потянулся рукой, бережно приподнял маску. Под ней было лицо его отца. Бледное, худощавое, с аккуратно постриженной бородкой.

– Всё будет хорошо, сын! – сказал отец ласково. – Ты только вернись.

Кивнул ему Глеб, немного отлегло у него от сердца. Шагнул ко второму, сдвинул уродливое кабанье рыло, а за ним – бабушкины лучистые глаза. Живые, добрые, вокруг – сеточка морщинок. Как если бы и не умирала, не оставляла их.

– Нельзя тебе, Глебушка, в лес, – бабушка улыбнулась, отчего морщинки заметней стали. – Холодно там.

Улыбнулся Глеб в ответ и кивнул ей. Потянулся к третьей маске. Оскалилась волчья морда, ощерила клыкастую пасть, зарычала сердито. Отдёрнул мальчишка руку, отступил на шаг. Не испугался, удивился только. Тут сзади вдруг донеслось:

– Эй, я здесь!

Обернулся он, а с другой стороны на поляну как раз выходит Афонька. Целый и невредимый, будто бы и не рвали страшные кривые когти ему грудь и живот, будто бы не плавился вокруг него снег, пропитанный горячей кровью. Стоит себе, ухмыляется, рукой машет.

Обрадовался Глеб, побежал навстречу. Но видит тут – что-то не так с Афонькой. Он вроде как и ростом выше стал, и толще, массивней. И вместо улыбки застыла у него на лице жуткая гримаса.

И хочет Глеб остановиться, а не может уже, ноги опять подводят, сами несут его навстречу тому, что совсем недавно было весёлым дурашливым мальчонкой, а теперь лишь притворяется им. Бывший Афонька раздувается до невероятной степени, и одежда его трещит по швам, и рвётся, и сквозь дыры лезет наружу чёрный свалявшийся мех вывернутого тулупа. Лицо расползается, разлетается клочьями, обнажая выцветшую рогатую маску козла.

– Кто ты? – кричит Глеб на бегу. – Кто ты такой?!

– Я никто! – насмешливо ревёт чудовище в ответ. Оно огромно, закрывает собой уже половину неба, но всё продолжает расти.

– Я никто! Я могу надеть любую личину!

И свет меркнет.

* * *

– Он что-то сказал. Ты слышал, он что-то сказал!

– Да, кажется, приходит в себя.

Глеб открыл глаза. Тьму рассеивала стоящая рядом свеча. Он лежал в своей кровати, укутанный до самого подбородка одеялом. В доме было жарко натоплено, и он весь взмок.

– Видишь, я же говорил, что всё будет хорошо.

Отец. Родной, знакомый голос. Прохладная влажная рука легла ему на лоб.

– Жара нет.

– Глебушка мой!

Это мама. Она сидела рядом, и даже в таком тусклом, неровном свете было хорошо заметно, какие у неё красные, заплаканные глаза. Теперь в них зажглась радость.

Она обняла, поцеловала его. Глеб приподнялся на локтях. За окном продолжалась иссиня-чёрная ночь, и в небе одиноко висела бледная луна.

– Давно я сплю? – спросил он, зевнув.

Отец, поправив очки, пожал плечами:

– Часа четыре. Тебя принесли незадолго до полуночи. Сразу побежали за Авдотьей... – он тронул маму за плечо. – Пойду, разогрею питьё.

Она кивнула, не сводя глаз с сына. Потом стала ему объяснять:

– Авдотья осмотрела тебя, сказала, чтобы не переживали. Да как тут... Мы, конечно, и за доктором послали, только раньше утра он всё равно не приедет. Да и то ещё непонятно, Рождество ведь.

Глеб кивал. Авдотья была деревенской повивальной бабкой, и он уже несколько месяцев назад узнал, что это означает. Она же являлась и костоправом, и травницей, к ней обращались с куда большей охотой, чем к доктору, жившему в соседнем селе.

Вошёл отец, неся чашку с ароматной горячей жидкостью.

– У тебя голова не кружится? – спросил он.

– Нет.

– А горло не болит?

– Нет.

– А нос не заложен?

– Не заложен.

Он снова положил руку сыну на лоб.

– Никакого жара. Слава Богу, всё обошлось. Выпей вот это.

Глеб осторожно взял чашку.

– Тот мальчик... – сказал вдруг отец, и мама как-то странно на него посмотрела. – Скажи... Это ведь был волк?

Глеб удивился:

– Что? Какой волк?

Тут неожиданно он понял, о чём идёт речь. Губы его задрожали, из глаз сами собой хлынули слёзы. Мама едва успела забрать у него из пальцев чашку, иначе он бы выронил её. Уткнув лицо в ладони, мальчик разрыдался. Мама обняла его судорожно вздрагивающие плечи, отец успокаивающе гладил по волосам, приговаривая:

– Ну, ну, будет тебе, будет.

Потом слёзы кончились. Всё ещё всхлипывая, Глеб сел на кровати и большими глотками выпил всё, что было в чашке.

– Вот молодец. А теперь тебе надо поспать. Утро вечера мудренее, встанешь завтра, и всё покажется плохим сном. Спи.

Глеб кивнул, опустился на подушку, закрыв глаза. Мама поцеловала его в щёку, задула свечу, и они с отцом вышли за занавеску, отделявшую его закуток от большой комнаты, и теперь мальчик мог лишь слышать их приглушённый шёпот.

– Тебе тоже надо лечь. Вымоталась вся.

– Нет, Авдотья велела проведать её, как только Глебушка в сознанье придёт. Я сейчас к ней быстренько сбегаю.

– Вот не спится старухе. Ну хорошо, пошли. Я обещал Матвею помочь... У колодца. Урядник сказал, нельзя ничего трогать до приезда пристава. А они с доктором только с утра появятся. До тех пор надо охранять. Может, зверя-то выследим.

– Царица небесная, от кого охранять?

– От волков. Да и от людей тоже, незачем им глазеть.

– А Глебушке придётся с приставом говорить?

– Ничего не поделаешь. Он единственный, кому довелось хоть что-то увидеть. Ума не приложу, что им там понадобилось.

– Ох, горе-то какое. А кто этот бедняжка?

– Говорят, сынишка Фёдора Сипатого. Самого Фёдора добудиться не могут никак, пьян мертвецки ещё с полудня.

– Боже ты мой! Ведь в Рождество...

Закрылась дверь, шаги прошумели в сенях, и наступила тишина. Глеб остался в доме один. Он не спал и вовсе не спалось. Кусая губы, лежал в темноте и думал, как хотелось ему прервать отца, вскочить с кровати и крикнуть, что это был вовсе не волк, не волк, не волк! Что волк совсем не плохой, он только рычал, потому что не хотел пропускать его в лес, а Афоньку, по правде, убил ряженый в маске козла, который на самом деле...

Кто же он на самом деле? Покойник, жадный до человеческой крови? Пастух Васька, бывало, рассказывал им про таких. Выбрался мертвяк из могилы и закрылся личиной, затерялся среди других ряженых, выжидая удобного момента. Или это лесной житель, болотный дух, оголодавший за лютую зиму, притворившийся человеком? Бабушка, наверное, знала бы ответ.

Глеб перевернулся на другой бок, посмотрел в окно. Теперь он всё хорошо вспомнил, и перед глазами стояли тяжёлые капли, срывающиеся с острых изогнутых когтей. У покойников могут быть такие когти. Кажется, один из друзей говорил ему, что у мертвецов ногти и волосы растут и после смерти. Да, может быть, это пустая брехня.

Чу! За окном что-то промелькнуло. Показалось, будто на мгновенье чёрная тень загородила собой луну. Сердце вновь бешено забилось в груди, как тогда, у колодца. Прислушался. Тишина. Мерно тикают старые настенные часы с кукушкой в большой комнате, да вроде бы скребётся мышь под полом. И всё. Наверное, моргнул просто.

Тихий, еле уловимый шорох раздался в сенях. Ветер? И вот опять – слабое шуршание. Там кто-то был. Мальчик не спеша сел на кровати, облизал пересохшие губы. Потянулся рукой к свече, но в этот момент услышал, как открывается дверь в большой комнате. Поток холодного воздуха ворвался в дом, зашелестел занавеской.

От ужаса Глеб не мог пошевелить даже пальцем. Мысли лихорадочно забились в голове. Мать вернулась? И крадётся по дому, чтобы не разбудить его? Окликнуть? Спросить? Язык словно бы прирос к нёбу и отказывался повиноваться. Где же брат, почему его нет? Он напряжённо вслушивался во тьму, но различал только стук своего сердца. Может, вправду почудилось. Примерещилось с перепуга. А дверь ветром открыло. Конечно, так и есть.

Осторожно выдохнув, Глеб спустил на пол босые ноги.

И тут скрипнули в комнате половицы. И ещё раз. И ещё. Скрипели сильно, протяжно, не как под обычным человеком. Кто-то большой и тяжёлый медленно шёл сейчас по ним, стараясь ступать как можно тише. Чтобы не потревожить, не спугнуть раньше времени. Глеб понял, что дрожит. Он изо всех сил сжал зубы, чтобы не стучали. Ни звука. Чёрное зловещее безмолвие. И в самом его центре – ряженый. Прямо здесь, за занавеской. Протяни руку и дотронешься.

Во мраке он не мог видеть, но ясно представил себе его. Громоздкий заиндевевший тулуп мехом наружу, длинные серые пальцы, когти, изогнутые как серпы, нелепая козлиная маска с витыми рогами, под которой ничего нет. Чудовище стояло за занавеской, а на кровати маленький мальчик, по рукам и ногам скованный страхом, не дыша, смотрел в сгустившуюся темноту и ждал, когда оно войдёт.

Он боялся не смерти, не боли и не крови. Совсем другого.

– Я могу надеть любую личину! – сказало оно ему там, во сне, на заснеженной лесной опушке, на извечной границе света и тени.

И сейчас Глеб боялся, что, когда его родители вернутся, они не заметят подмены.

Озерные Святки

Ольга Рейнардин

Иван прикрепил ещё пару фотографий к черновику поста и задумался, глядя на мигающий курсор. Маска водяного смотрела на него с полки перламутровыми глазами – один мутный, с коричневым фрагментом ракушки, второй с косящим в сторону тёмным зрачком. Ваня усмехнулся творению своих рук и привычным движением запрыгал пальцами по буквам:

«Новая работа готова! Водяной – хозяин водной стихии в славянской мифологии. Для этой маски использовал технику папье-маше с добавлением натуральных материалов: речной ил, водоросли и немного старой рыбацкой сети, которую нашёл на берегу Истры. По легендам, водяной мог принимать разные обличья, но чаще всего представлялся старцем с длинной бородой из водорослей. Что скажете?»

Так, добавим хештеги. Пусть будут – #водяной, #маскиручнойработы, #ряженые, #русскиетрадиции.

Хоть сейчас за окном и стылый, унылый московский декабрь, тема речных духов неизменно вызывала у аудитории живой отклик.

Блогом Иван занялся год назад. Публиковал заметки о русском фольклоре, этнографические материалы, которые находил в редких книгах и архивах. Прочёл множество старинных быличек и поверий. И вот уже несколько месяцев делал маски, фотографировал процесс создания. Фишка Ваниных масок была в апсайклинге^[1] – он выискивал для них любопытные вещицы на природе и барахолках.

Его Баба-яга была слеплена из фрагментов старого, цветастого павлопосадского платка. А на бороду и бакенбарды чёрта парень нарезал куски из полинялой волчьей шапки.

Блог вести Ване нравилось. Он бы очень хотел, чтобы на нём можно было зарабатывать, но пока получалось собрать только на пару чашек кофе да материалы для творчества. Особенно преданные фанаты иногда закидывали, кто сколько мог.

Ваня понимал, что лучше всего заходили посты про поездки, реальный фольклор. Когда он выбрался в Суздаль на Масленицу, его рассказ с фотками соломенного чучела и гусиных боёв собрал кучу лайков. Его прорепостили какие-то новостные каналы, и к нему пришла первая тысяча подписчиков.

Правда, год спустя, несмотря на все старания, блог топтался на двух тысячах и не спешил расти. Ваня с тоской смотрел на раскрученные паблики, авторы которых вовсю катались по русской глубинке и выдавали лакомый контент.

Впрочем, пост с маской подписчикам залетел. Было половина восьмого вечера – самое время для активности аудитории. Вот и первые комментарии.

Рыжая Лиса, скорее всего, мелкая девчонка, скрывающаяся под лисьей аниме-аватаркой, прислала стикер с влюблёнными глазами.

Ваня в ответ кинул стикер с кланяющимся джентльменом, держащим розу.

Другой подписчик, Сергей Семёнов, написал, что у маски живые глаза и что они его пугают.

Ваня на такую реакцию, если честно, и надеялся, поэтому тут же ответил заготовленным: «Мы следим за вами!»

И подмигнул водяному. Глаза он ему сделал из перламутровых пуговиц, которые нашёл на блошином рынке. Словно в ответ на его взгляд, мутный левый глаз маски сверкнул в свете настольной лампы. «И вправду, жутеньким ты вышел!» – решил Ваня.

К половине десятого основная волна активности схлынула. Ваня отложил телефон, потянулся и подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Там сырая столичная зима хлестала по стеклу мокрым снегом. «Какая же тоска», – думал Ваня, скользя взглядом по уставшим панелькам своего спального района, по мерцающим маленькими точками фонарям и машинам. Где же вы, настоящие народные традиции? Живы ли? Он чувствовал, как вязко тонет в этом городе, будто в мутной воде, как неприятно ему в этой декабрьской серости.

Ваня ещё полистал ленту, проверил комментарии, ответил на парочку и уже собирался закрывать приложение, когда на экране всплыло уведомление:

Аграфена Омуткова написала вам сообщение.

Он не помнил такой подписчицы. Тыкнул на профиль – странный аккаунт, почти пустой. Несколько фотографий природы: большое озеро, густой хвойный лес, деревенское окошко в расписном наличнике. На аватарке – девушка с длинными волосами стоит к зрителю спиной. Кажется, высокая.

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:35: Здравствуй, Иван. Смотрю твои посты про старую веру. Интересно пишешь. Особенно понравилась маска водяного.

Иван Петров, сегодня в 22:37: Привет! Спасибо) А ты откуда? Профиль какой-то загадочный)

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:38: Из деревни Студёное, Архангельская область. Слышал про такую?

Ваня попробовал вспомнить, было ли что-то о Студёном в сборниках быличек. Но память молчала.

Иван Петров, сегодня в 22:40: Не, никогда не слышал. Там у вас что-то интересное?

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:42: Святки у нас особенные. Хочешь приехать? Покажу всамделишную старину.

Ваня взлохматил волосы. Вот это поворот. Именно такой контент ему и нужен – глухая деревня, аутентичные обряды, которых в Москве днём с огнём не сыщешь.

Иван Петров, сегодня в 22:45: Серьёзно? А что именно? Колядки, гадания?

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:46: И это тоже бывает. Но главное – ряженые. У нас они по-настоящему. Не театр, понимаешь?

Иван Петров, сегодня в 22:47: Интригующе) А когда это всё происходит? В январе?

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:49: Мы живём по древнему календарю. Для чудес нужны самые тёмные дни, когда солнца мало. Три дня гуляем – 20, 21 и 22 декабря. Самый сильный день – 21. Приезжай 20. Устроишься, познакомишься с деревенскими.

Ваня тут же открыл рабочий чат, проверить дедлайны по своим проектам. Так, вот это он успеет доделать. А здесь... М-да, придётся посидеть пару ночей, когда вернётся. Ничего. Справится.

Тем временем от Аграфены пришло ещё сообщение.

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:53: Только есть одно условие.

Иван Петров, сегодня в 22:54: Какое?

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:57: Жить будешь у моей тётки. Она строгая, старых правил. Пустит только жениха. Нужно будет притвориться, что мы пара.

Ваня хмыкнул. Деревенские заморочки. Ну и ладно, для хорошего контента можно и поиграть в жениха-невесту.

Иван Петров, сегодня в 22:59: Окей, не проблема. Что надо делать-то? Целоваться?)

Аграфена Омуткова, сегодня в 23:02: Главное, чтобы тётка нам поверила. Запиши голосовое сообщение, скажи: «Аграфена-краса, длинная коса, будь моей женой от льда до льда, от воды до воды, от зимы до зимы». Пошли мне, я тётке покажу.

Иван Петров, сегодня в 23:03: Серьёзно? Это какой-то ритуал?

Аграфена Омуткова, сегодня в 23:05: Особые слова. Тётка их знает с детства. Без них ничего не выйдет.

Ваня покачал головой, несколько раз сжал и разжал пальцы. Ну и странности в этих деревнях. Одно дело читать про фольклор в книгах, совсем другое – участвовать в чём-то подобном. Городской парень, выросший на асфальте, он вдруг почувствовал себя маленьким и беззащитным человечком перед ощерившейся мордой хтонического зверя...

Впрочем, ещё он представил, как рассказывает в блоге о сохранившихся традициях. Ведь подписчики это сожрут. Целая этнографическая экспедиция в северную глушь. Всё, как ему и мечталось!

Иван открыл карту и вбил «Студёное, Архангельская область». Крошечный населённый пункт, затерявшийся среди лесов и болот, даже не обозначенный точкой на некоторых картах. Он пошарил в интернете – ни одного упоминания о местных обрядах. Деревня-призрак, как тысячи других, умирающих на русском Севере.

Ближайшая железнодорожная станция – Плесецкая. Дальше, видимо, искать таксиста.

Ваня посмотрел цены на билеты и такси, проверил, сколько денег на карте. Похоже, на поездку уйдёт большая часть сбережений, но он надеялся, что заказчики, с которыми он вёл переписку последние пару недель, таки разродятся и внесут предоплату за его инженерный расчёт.

Он включил запись голосового сообщения:

– Аграфена-краса, длинная коса, будь моей женой от льда до льда, от воды до воды, от зимы до зимы.

Необычную фразу выговаривал чётко, с некоторой театральностью. Получилось довольно атмосферно.

Иван Петров, сегодня в 23:15: Вот, записал. Кстати, прикольные слова. Древние?

Аграфена Омуткова, сегодня в 23:20: Очень. Благодарение тебе, Иван. Теперь тётка точно пустит. Во сколько приезжаешь на станцию?

Ваня проверил, во сколько прибывает поезд, отправил время. Девушка ответила, что попозже пришлёт, кто из местных сможет встретить.

Иван Петров, сегодня в 23:30: Спасибо! А тебе как позвонить, когда подъеду к деревне?

Аграфена Омуткова, сегодня в 23:32: Связи в Студёном нет. Я у родни сейчас – тут иногда интернет ловит.

Ивану попадались упоминания о таких деревнях, где люди проходят или даже проезжают километры ради нескольких минут интернета. Видимо, и в Студёном так. Тяжело, наверное!

Цокнуло ещё раз:

Аграфена Омуткова, сегодня в 23:33: А вообще, я сети не люблю) Буду ждать у поворота на Студёное. Возле указателя. Дальше дорогу всё равно не чистят.

Иван Петров, сегодня в 23:35: Ого, понятно!) До встречи тогда!)

Но Аграфена уже ушла в офлайн. Ваня откинулся на спинку кресла и потянулся. Он поискал в галерее данные паспорта, купил билеты. Утром будет продумывать концепцию постов и доделывать расчёты по работе. А пока – надо поспать. Хотя сон что-то не шёл. В голове крутились слова странного заговора: «От льда до льда, от воды до воды...».

За окном московская зима выла и злилась, но Ваня уже мысленно был там, в глуши архангельских лесов, где время течёт по-другому, а неведомые обряды живут своей жизнью.

* * *

– Плесецкая! Кто просил разбудить? – в душное купе протиснулась пухленькая, кудрявая проводница, сильно пахнущая сладкими духами. Ваня вздрогнул и проснулся. Чем ближе подкатывался поезд к Архангельской области, тем больше разрасталось в груди предвкушение чего-то невероятного. Сон сморил его всего на пару-тройку часов.

Соседи по купе мирно похрапывали. Он тихонько вышел в коридор. Пошатываясь в такт движению поезда, добрёл до туалета. Вернулся и быстро собрал рюкзак, зашнуровал ботинки, застегнул куртку. На всякий случай ощупал паспорт и кошелёк во внутреннем кармане. Поезд замедлял ход.

На станции было снежно и немноголюдно. Над деревянным вокзалом клубился вкусный дымок. «Да, в Москве такого чистого снега не увидишь», – отметил парень и принялся изучать припаркованные машины. Аграфена написала, что его встречает Василич. А ездит этот Василич на жёлтой буханке.

Буханка обнаружилась всего одна. Иван потопал к ней. Мороз стоял крепкий, и он потёр руки в перчатках, с тоской вспоминая бабушек, которые по пути на перронах продавали пёстрые вязаные варежки, явно теплее его брендовой синтетики. За рулём буханки сидел широколицый, краснощёкий мужичонка. Он заметил Ваню и махнул ему рукой – мол, садись.

Ваня дёрнул тугую ручку, открыл дверцу, поздоровался и забрался в автомобиль.

– Ну здравствуй, гость заморский! – хихикнул мужичок. – Откуда такой причёсанный в наших краях?

Ваня провёл рукой по светло-фиолетовым прядям – результатом недавнего эксперимента со стилем.

– Из Москвы.

– И что, Москва калачами красна?

– Никогда не пробовал калачей, – пробормотал Иван.

Мужик непонимающе посмотрел на него. Беседа как-то не клеилась.

Василич нажал на газ и крутанул чёрный потёртый руль, выезжая с привокзальной парковки.

– Вы же меня до Студёного отвезёте?

– Отвезу, как не отвезть-то, – ответил Василич и замолчал.

Потом включил музыку. Дальше ехали под какой-то бесконечный шансон. Машина бодро тарахтела по заснеженной дороге, мимо пролетали живые и заколоченные дома, огромные ели и сосны, искрящиеся на солнце. В паре мест виды были так хороши, что Ваня подумывал попросить Василича остановиться для того, чтобы сделать фото, но решил отложить это на обратную дорогу, довольствуясь видео из окна для сторис.

Интернет уже не ловил. На последнем делении он отправил СМС маме, которой сказал, что едет с друзьями за город. Не хотел, чтобы она волновалась, что он собрался неизвестно куда по приглашению незнакомки: «Всё окей, я почти на месте, послезавтра напишу».

– Со связью плохо здесь? – спросил Ваня, хотя из общения с Грашей уже знал ответ.

– Да какая связь. Тут и электричества часто нет. В этом Студёном от силы человек пятнадцать и осталось. Ты вообще понимаешь, куда едешь?

Прозвучало тревожно. Как в тех фильмах о глупых блогерах, которые находили в глубинке приключения на свою пятую точку.

– Значит, так, – продолжил Василич. – Ты, вижу, городской совсем. Там в Студёном народ особенный. Странный. Говорят, у них там русалки живут. Сам я в такое не очень-то верю, но бывало, что в тех местах люди пропадали. Там это озеро, ну, оно Студёное и есть, по нему деревню, видать, и назвали. Там компас сбоит, и аккумуляторы быстрее садятся. Так что ты, это, на озеро один не ходи. И вот... – Он потянулся к бардачку, пошарил там ладонью и достал пучок сушёной травы. – Держи. Полынь. Оберег-трава. Ну, мы приехали.

Ваня сжал пучок сероватой, пахучей полыни. Вот это да! Настоящий фольклор, не со страниц книги, а вот так, в ладони! А затем он увидел указатель «Студёное» и поворот. Аграфена написала, что будет встречать его там, так как дальше дорогу от снега не чистят. И правда, возле указателя стояла закутанная в платок и длинную куртку девушка.

Он убрал полынь в карман, поблагодарил Василича. Хотел отдать денег за проезд (заранее посмотрел по приложению, сколько бы стоили услуги таксиста), но мужик от денег отказался.

– Я тут должен был кой-кому, – хмуро процедил он.

Ваня пожал плечами и уточнил, сможет ли водитель забрать его здесь же послезавтра в десять утра, чтобы успеть на поезд. Василич как-то странно поглядел на него, потом вздохнул.

– Приеду, конечно. В десять буду. Только... – он замялся, – только, это, ты не забудь.

– Да не забуду. Послезавтра в десять.

– Да я не про то! – Василич наклонился чуть ближе. – Что бы тебе ни говорили, что бы ни показывали – ты человек живой. И домой тебе надо. К живым людям. Понял?

Ваня оторопело кивнул. Водитель нравился ему всё меньше. За эффектный жест с полынью, конечно, спасибо, но сейчас ему уже было откровенно не по себе.

Парень подхватил рюкзак и вылез из машины.

Василич тем временем как ни в чём не бывало, кивнул Аграфене, но сам выходить не стал.

– Не хочу бубенцами звенеть на таком морозе – отшутился он. – Ну, бывайте!

Солнце потихоньку садилось. Ваня захрустел ботинками по снежной тропинке, наступая на лиловые тени.

– Привет! Я Иван.

– Здравствуй, жених! А я – Аграфена, невеста твоя! – ответила Аграфена и рассмеялась. – Грашей можешь звать.

Ваня поразился, какая же она красавица. Серые, как вода в пасмурную погоду, глаза, точёные черты лица. Настоящая невеста! Только очень бледная.

Они успели обменяться всего несколькими фразами о том, как прошла дорога, когда из-за поворота показалась деревня. Посеревшие от времени деревянные дома живописно рассыпались по склону холма, постепенно подбираясь к озеру. Тёмно-синее, огромное, несмотря на мороз, оно стояло совсем безо льда.

– У нас ключи бьют, – пояснила Аграфена, проследив за взглядом Ивана. – Вот и не засыпает вода.

– Красиво ты сказала, «не засыпает». Как будто вода живая.

– Так она и есть живая, – удивлённо отозвалась Аграфена.

Ваня сделал пару кадров, записал в заметки про «живую воду», и они отправились дальше.

– А вот и тётин дом, – проговорила Граша. Дом стоял ближе всего к повороту, где они распрощались с Василичем.

Большая, высокая изба в северном стиле чуть завалилась набок от времени. Ваня такие видел раньше только на фотографиях. Прямо под крышей шла красивая резьба в виде рыбок и звёзд.

Они постучали, и дверь тут же открылась. На пороге показалась хмурого вида пожилая женщина. Поджав губы, она смотрела так, словно Иван был здесь лишним.

– Возьми меня за руку, – шепнула еле слышно стоящая чуть впереди Аграфена.

Ах, да, они же для тётки пара! Ваня поспешно взялся за узкую ладонь. Варежек Аграфена не носила, и парень даже сквозь перчатку почувствовал, что рука у неё как ледышка. Наверное, она жутко замёрзла, пока ждала его у указателя!

Аграфена чуть сжала его пальцы и как-то победно посмотрела на свою тётку. Та отвела взгляд.

– Тётушка, пришли мы, жених и невеста, от воды до воды, от льда до льда. Пусти нас, – нараспев произнесла девушка.

– Ну, проходите. В другое время не согласилась бы. Да что сейчас-то сделаешь, когда ночи такие тёмные! – в той же манере ответствовала старушка.

Ваня понимал, что он очевидец продолжения того же ритуала, что был и в его голосовом сообщении! Он обязательно расспросит об этом Грашу. Позже.

– А ты, жених, по своей ли воле пришёл? – вперила в него тяжёлый взгляд бабка.

Еле заметно дёрнулась рука Граши.

Кажется, ритуал продолжался.

Ваня постарался прозвучать как можно более убедительно:

– Конечно, по своей! Интересуюсь русской мистикой. Приехал увидеть чудо, – как-то неловко закончил он под испытующим старушечьим взором.

– Этого-то у нас вдосталь, – усмехнулась старуха. – Ладно, проходите. Я там на стол накрыла. Чем богаты.

Тётка выделила Ване маленькую комнатку с кроватью, показала, где рукомойник и прочие удобства. Весело фыркнула, когда Ваня начал по незнанию крутить в стороны сосок рукомойника. – Ничё, городской женишок, научишься. С такой-то невестой! Баню я натопила, как откушаешь, можешь заходить.

– Да я не очень-то по бане, – замялся Иван, который парился полтора раза в жизни, когда-то в далёком детстве.

– Ты что, сказок не читаешь? – спросила неприятная бабка. – Невесту уж успел завести, а в баню ходить не приучен!

Рядом хихикнула Граша. Иван почувствовал, что краснеет, и просто кивнул.

– Садитесь за стол, – скомандовала тётка.

Шаркая, она вынесла тяжёлый чугунок, от которого шёл фантастический аромат. Внутри оказалась картошка с рыбой.

Бабка раздала им по деревянной ложке. В сочетании с советской тарелочкой и клеёнчатой скатертью сама собой складывалась композиция, которую Ваня украдкой запечатлел на телефон.

Еда была горячей и абсолютно не солёной.

– Соль там, – подсказала бабка, кивая на берестяной туесок.

Ваня добавил несколько щепоток, хотел подвинуть солонку девушке, но Граша отмахнулась:

– Нельзя мне.

К квашеной капусте и солёным огурцам, на диво хрустким и сочным, девушка тоже не притронулась. Она вообще оказалась малоежкой, аккуратно выбирала деревянной ложкой кусочки рыбы.

«Наверное, что-то с почками», – подумал Ваня, вспоминая, как мучилась бессолевыми диетами мать друга, у которой нашли почечные камни. Бедняга. Может, по той же причине его новая знакомая была такой бледненькой.

Впрочем, бледность Граши выглядела не болезненно, а как-то так... Нездешне. Словно над спящим зимним лесом вдруг засияла первая звёздочка...

Хрустя огурчиком и разглядывая дверь в подпол, откуда бабка только что принесла кадушку солений, Иван вспоминал особенно жуткие песни «Короля и Шута». Напряжение скакало, лампочка в люстре вспыхивала то ярче, то слабее.

Кажется, Иван ещё не до конца осознал, куда он приехал. Деревня без дороги, за связью ехать и ехать, плюс частые отключения света... Теперь становилось понятно, как здесь могли сохраниться такие старинные обычаи.

В бане оказалось совсем не так, как запомнилось в детстве. Не грязно, не слишком жарко, приятно пахло берёзовым веником и дровами. Можно было помыться, намешав себе тёплой воды в огромном обшарпанном тазу и поливаясь из ковша с деревянной ручкой.

Вернувшись в дом, Ваня почувствовал, как дорога и новые впечатления берут своё. Он уснул, лишь только его голова коснулась высокой, набитой пером подушки в цветастой наволочке. Где-то ворочала горшками Грашина тётка, где-то тихонько устроилась и сама Граша.

* * *

Вдруг небо, до этого хмурое, прояснилось. В комнату упал косой лунный луч и пополз по Ваниной щеке, ресницам, щекотно зацепил что-то под рёбрами и едва уловимо потянул парня на улицу. Иван открыл глаза. Ему показалось, что он услышал красивый Грашин смех... Она точно где-то там. Может, уже пошли гуляния, а он всё проспал?

Он наспех оделся, сунул ноги в ботинки, а руки – в рукава пуховика и прокрался в сени. Было тихо, только снег уже привычно скрипел под подошвами. Вдалеке плескалось незамерзающее озеро. Кто-то стоял у самой кромки воды.

«Что за... Она что, голая? – всматривался в зыбкий силуэт Иван. – Или кажется?»

Ноги сами несли его к берегу. Там точно была Граша. У её ног плескалась тёмная озёрная гладь. Длинные, серебристые в лунном свете волосы рассыпались по плечам девушки, скрывая её светлым полотном. Но вот она повернулась.

Иван сглотнул. Такие фигуры он видел только у моделей в ню-пабликах.

– О, жених мой, – её голос журчал, словно ручеёк. И сама она была точно прекрасный ручеёк, так и манила прикоснуться к себе. – Я просила луну, чтобы она тебя разбудила. Обними меня, обними, дай почувствовать, как горяча твоя живая кровь! – она что-то шептала ещё, но Ваня уже не слушал, не мог слушать, потому как её прекрасные, холодные, ловкие руки гладили и сжимали его, а затем она коснулась губами его губ, и целовала, целовала, да так страстно, словно это было в последний раз...

– А я говорю, горазд ты спать, – вдруг проворчала Граша, отстранившись.

– Чт... Что? – только и смог вымолвить разомлевший Иван.

И открыл глаза. Давно рассвело. Видимо, на часах было что-то похожее на одиннадцать утра. Из коридора до него донеслось удаляющееся шарканье и бормотание Грашиной тётки. Слава всем богам, в которых Ваня не особо верил, что он был доверху укутан одеялом и ничего лишнего бабке не продемонстрировал! Граши же нигде не было видно.

– Свежий воздух, вот и сны такие... Свежие, – бубнил Ваня, плескаясь у рукомойника. Взглянул на себя в зеркало, заправил фиолетовую прядь волос за ухо и вдруг заметил маленький, неприметный синячок на шее. Провёл по нему пальцем.

Это был, однозначно, засос. Какого... водяного? Что происходит?!

Граша нашлась на улице и тепло поздоровалась с ним. Секунду поразглядывала и как-то заговорщицки улыбнулась. Он хотел узнать, что всё это значит, но не успел и рта раскрыть, как его окликнул незаметно подошедший дед с густой белой бородой.

– Здорово, новенький! Ты тут у нас стариной интересуешься? Пойдём, покажу что.

Иван обернулся, но Граша уже ушла. А Ефим Петрович – так звали деда – отвёл парня в свою избу. Тут у Ивана аж глаза разбежались – всюду у старика были развешены и расставлены предметы крестьянского быта. Вдоль стен устроились огромные берестяные корзины, похожие на бутыли.

– Вот здесь – горлатки у меня, – объяснил Ефим Петрович. – Сам мастерю. Можно в них грибы сушёные хранить, или зерно, или даже налить чего. Всё удержат.

– Это как? – спросил Ваня.

– Особым образом плетутся, а потом в горячей воде купаются, – ответил дед. Он явно был польщён вниманием парня, добродушно разрешил пофотографировать избу и утварь. Ваня нырнул в заметки, чтобы записать про горлатки.

– А вот хапуга, – достал тем временем дед откуда-то с полки эдакий деревянный совок с длинными зубьями. – За ягодой ходить, – добавил он и передал хапугу Ивану.

Вещица была аккуратной и добротной. Видно, что Ефим Петрович свою утварь любил, обращался с ней бережно. Ваня провёл пальцем по гладкой от времени поверхности, залюбовался изящной формой ручки.

– А вот тут рушнички, моя Акулина сама ткала и вышивала, царствие ей небесное, – подвёл Ваню к большому сундуку Ефим Петрович. Внутри лежали свёрнутые отрезы ткани. Один Ефим Петрович достал и расстелил перед Иваном.

Красной нитью на сероватом полотне были вышиты рыбки и женские фигуры с воздетыми вверх руками.

Ваня быстро сделал несколько кадров и спросил:

– Ефим Петрович, а вот на избах, я заметил, рыбки вырезаны, на рушнике вашем – тоже рыбки. И вот эти орнаменты, – легонько коснулся он воздевающих руки силуэтов. – У вас всё как-то с водой связано?

Дед ответил ему прямым взглядом:

– Конечно. Озеро наше и кормит нас, и поит. И сил даёт.

Ваня дальше планировал аккуратно расспросить деда про русалок, но тут в сундуке что-то блеснуло. На одном из свёрнутых отрезов ткани лежало странное украшение: нитка речного жемчуга перемежалась с мелкими рыбьими костями, а в центре висел кусочек отполированного камня зеленоватого цвета.

– Ефим Петрович, а это что?

Старик крупно вздрогнул, быстро сгрёб украшение в ладонь.

– А, это... Подарили мне, давно ещё. Ладно, не до того сейчас, – он поспешно свернул рушник и сунул его обратно в сундук. – Лучше расскажу, как хапугу использовать.

Но Ваня заметил, как ссутулился дед, как он покосился в сторону окна, за которым виднелась тёмная озёрная гладь.

– Ефим Петрович, а что там, в озере? Рыба водится?

– Рыба... – дед потихоньку опустил тяжёлую крышку сундука. – Есть рыба. Щуку ловим, окуня. Но рыбу надо с умом ловить, с дозволением.

Ваня чувствовал себя прямо-таки исследователем, фольклористом. Надо же, какие тут верования!

– А как это?

Дед подошёл к окну, долго смотрел на воду.

– Лет двадцать назад приезжал сюда один учёный. Биолог. Сети ставил, пробы брал. А потом пропал. Говорили, утонул. Только тело так и не нашли.

Вдруг в дверь постучали, и, зачарованный историей, Ваня вздрогнул. Ефим Петрович пошёл открывать.

– Ефим! Дома? У тебя жених московский?

– Иван, подойди!

На пороге стояли двое мужиков. Один – коренастый, в потрёпанном ватнике и шапке-ушанке. Второй повыше, в овчинном тулупе и с окладистой бородой.

– Миха я, а это Володька, – представился бородатый. – Дрова на костёр таскаем. К вечеру разжигать будем, Святки же. Поможешь?

Ефим Петрович одобрительно кивнул:

– Иди, Ванюша. Дело хорошее, и народ лучше узнаешь.

Иван поблагодарил деда за экскурсию, зашнуровал ботинки, вдел руки в рукава куртки, и вышел на мороз. Мужики повели его к околице, где у леса была сложена целая гора берёзовых поленьев. Ваня украдкой оглянулся, но Аграфены нигде не было видно.

– Вот тут заготовили, – Михаил указал на поленья. – А костёр жечь будем там, на берегу. Видишь столбы?

Иван увидел три высоких берёзовых кола, вбитых в снег треугольником недалеко от воды. Посреди них ещё несколько мужчин уже вовсю кололи и укладывали дрова.

– Традиция у нас такая, – пояснил Володя, передавая Ване охапку поленьев. – Костёр должен до самого озера свет давать. Чтобы... Ну, чтобы все видели, что мы тут есть, живём.

Они начали таскать поленья. Работа оказалась нелёгкой – они были сухие, но тяжёлые, а путь от околицы до места костра составлял добрую сотню метров по утоптанному снегу.

– Ничего, немного осталось! – приободрил запыхавшегося Ваню краснощёкий Володька.

– А почему именно там разжигаете? – спросил Иван, переводя дыхание.

Миха и Володька переглянулись.

– Место намоленное, – коротко ответил Миха. – Деды наши там жгли, прадеды. С тех пор как деревня стоит.

Иван познакомился и с другими жителями. У больших колод двое ловко рубили поленья на щепки и дрова потоньше. Звали мужчин Савва и Фёдор. Ещё один, Филимон, представился коротко и отвернулся. Он был одноруким, и, может быть, из-за своего увечья ни с кем почти не разговаривал. Улыбчивый рыжий Вася предложил Ване чаю из термоса.

– Будешь? С мёдом. Вкусный.

Иван с благодарностью отхлебнул из металлической крышки.

Женщины тоже появлялись – приносили солому и мелкий хворост для растопки. Все они были старше Вани минимум вдвое. «Как же Граше тут тоскливо! Одна она тут молодая с этими пенсионерами... Вот, наверное, и написала незнакомому парню...» – да, Иван снова думал о девушке. Она ему понравилась, чего уж там. Надо будет спросить, согласится ли она как-нибудь приехать к нему в Москву?

Но сперва надо её найти.

– А Аграфену... То есть невесту мою, не видели? – обратился он к деревенским.

Все на секунду замерли, а потом Володя как-то будто нехотя сказал:

– Она попозже придёт. Вместе с другими, – и посмотрел на озеро. Вода была тёмная, почти чёрная, и от неё поднимался едва заметный пар.

– А вода там и правда не замерзает? – спросил Ваня, просто, чтобы поддержать разговор.

– Не замерзает, – кивнул закуривший Володя. – Будешь? – предложил он Ване сигарету. Ваня мучительно бросал последние полгода и, скрепя сердце, помотал головой. – Так вот. Озеро. Особое оно. Хоть и зовётся Студёным, а круглый год одной температуры.

– Родники?

– Может, и родники, – уклончиво ответил тот.

Когда солнце начало клониться к закату, все дрова были уложены. Мужики расправили плечи, отирая пот, несмотря на мороз. А из-за озера уже начинал подниматься туман, стелясь по воде белёсыми языками.

– Скоро солнце сядет, – заметил Миха, взглянув на небо. – А там и ряженые пойдут.

– А костёр когда зажжёте?

– Как стемнеет совсем. Тогда и начнётся всё. Ты точно готов, а, городской?

В Михином голосе прозвучала какая-то особая интонация, и Иван почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с морозом.

– Эй, молодёжь! – вдруг крикнул Ефим Петрович. – Рядиться пора! По домам!

Все разошлись. Ваня поснимал закат, туман над озером и приготовления к костру и поспешил к дому Грашиной тётки, чтобы немного подзарядить телефон. Холод или аномальная зона, но аккумулятор и впрямь садился очень быстро.

Дома у тётки на столе выпячивал бока неизменный чугунок. Рядом расположились и тарелка с ложкой. Ваня окликнул старушку, но никто не отозвался. Подсоединил телефон к пауэрбанку. Желудок требовательно заурчал, напоминая о том, что парень целый день ничего не ел. Ваня быстро положил себе еды, посолил и смолотил всё в два счёта.

И тут с улицы послышалось пение. Он подбежал к окну. Там, в погустевшем озёрном тумане, шли ряженые со свечами! Их было, кажется, пятеро, но то и дело к ним присоединялись новые участники. Затянув какой-то старинный мотив, слов которого Ваня пока не мог разобрать, медленно продвигались они между домов.

Сердце колотилось как бешеное. Наскоро записав видео прямо через стекло, он отсоединил громоздкий пауэрбанк и выскочил за дверь, едва не споткнувшись об развязанные шнурки. На ходу заправил их в ботинки, застегнул пуховик. В туманном молоке, с неровными отсветами свечей, процессия казалась каким-то видением из старых сказок.

Он ожидал, что ряжеными будут привычные по этнографическим книгам коза, медведь, смерть, а здесь были, кажется, братья и сёстры его маски водяного! Вот так Студёное! Такого его подписчики точно не видели.

Первым делом его взгляд зацепился за фигуру в длинном балахоне из мешковины, густо обмотанную чем-то вроде рыболовных сетей. Сети были украшены перламутровыми створками речных ракушек. К поясу были привязаны связки высохшего камыша, а из-под капюшона торчали длинные пряди пакли, имитирующие волосы.

Рядом шёл кто-то поменьше, весь в развевающихся лентах из полупрозрачной ткани, порванной на полосы. Ленты были вымочены в чём-то зеленоватом. На голове – венок из тонких веток, к которым были привязаны пучки мха, а волосы были, похоже, из лыка.

Третья фигура была замотана в балахон из плотной зелёной ткани, на который была пришита чешуя из фольги.

Ваня попробовал разобрать, кто есть кто, но костюмы надёжно скрывали их обладателей. Все маски на свой манер изображали белые лица с огромными тёмными глазами.

Процессия двинулась по деревне, и Ваня пристроился следом, снимая всё на телефон. Ряженые обходили дворы по какому-то известному только им порядку. У первых ворот вышла женщина с миской открытых пирожков с белой, наверное, творожной начинкой, которые фигуры в масках приняли, сказав: «По дарам и отдарок будет», и тут же спрятали угощение в складках своих одеяний.

Во втором дворе стоящая на крыльце хозяйка причитала:

– Ох, помогите, родимые! Хлеб-то у меня всё время подгорает, уж не знаю, что и делать!

Один из ряженых – тот, что был обмотан рыболовными сетями, – достал из-за пазухи небольшой пузырёк с мутной водой и кисть с кривой ручкой и на манер священника окропил крыльцо и руки женщины. Хозяйка кланялась в пояс, благодаря.

Процессия двигалась дальше, но Ваня заметил странность – к ним всё время присоединялись новые участники. Сначала их было, вроде бы, пятеро, потом семеро, потом больше... Сколько же жителей в деревне? Новые, только что пришедшие, выглядели как-то не так. У них тоже были распущенные, длинные волосы. Но они явно были не из пакли или лыка... И как будто поблёскивали чем-то влажным. Ваня присмотрелся: с густых прядей стекала вода! А ещё все они шли босиком, несмотря на кусачий мороз!

Даже более странным было то, как они двигались. Обычные ряженые переговаривались, посмеивались. Эти же молча следовали рядом, словно скользили, и, когда один из них повернул голову, Ваня увидел, что шея поворачивается слишком далеко, дальше, чем это возможно...

Вдруг кто-то взял его за руку. Холодная ладонь!

– Граша? – тихо спросил Иван.

Фигура в маске кивнула.

– Идём к костру, – сказала она, и голос её был глухим, будто доносился из-под воды, похожим и не похожим на Грашин одновременно.

Процессия подошла к костру на берегу, который Ваня помогал устраивать. Огонь был ярким, жарким, и ряженые начали прыгать через него. Сначала это были небольшие прыжки, но с каждым разом кто-то подкладывал новые дрова, и огненные языки поднимались всё выше.

Ваня не поверил своим глазам, когда увидел, как одна из фигур перепрыгнула пламя высотой почти в человеческий рост. Да как?! От удивления он даже забыл это заснять.

Последней прыгала Граша. Она разбежалась и, оттолкнувшись, перекувырнулась в воздухе с такой лёгкостью, словно была невесомой. За отсветами костра Ваня не увидел, как она приземлилась, и поспешил к ней.

– Граша! С тобой всё в порядке? Как ты это сделала?!

Она стояла немного сгорбившись, будто пыталась отдышаться. Ваня потянулся к ней, намереваясь сорвать белую маску с чёрными глазами, но...

Это была не маска!

Мертвенно-бледное лицо с огромными тёмными провалами вместо глаз текуче повернулось к нему. Аграфена медленно пятилась к воде.

Ваня в ужасе огляделся. Костёр догорал. Местных жителей – деда Ефима, Михи, Володьки и других – нигде не было. Остались только странные ряженые, все босые, с распущенными, густыми волосами, с которых капала и капала вода... И они окружали его плотным кольцом.

– Иван, Иван, – послышался голос Граши. – Иди ко мне, жених мой. Озеро ждёт. Дом наш там, на дне. Так привольно там, так тихо...

Она протянула к нему руки. Белые руки, длинные... Слишком длинные.

– Помнишь, как мы целовались? – шептала Граша. – Как ты желал меня? Иди же ко мне, мой живой жених...

Её голос заполнял сознание сладкой истомой. Ваня чувствовал, как воля покидает его. Он уже стоял почти по колено в ледяной воде, штаны и ботинки намокли, но холода он не ощущал.

Каким-то краем сознания он вспомнил чьи-то слова про озеро... И нащупал в кармане пучок полыни. Рывком выхватил его и выставил перед собой.

Граша зашипела, её жуткое лицо исказилось ненавистью.

– Сухое! Горькое! – заскрежетала она, отступая в воду. – Убери! Жжёт!

Граша исчезла, пропали и другие. Ваня стоял один перед тёмным озером. Поднялся лёгкий ветерок, разгоняя туман. Вокруг – только ночная тишина и лунные отблески на воде...

Парень попытался бежать, но мокрые штаны сковывали движения. Постоянно озираясь, он с трудом стащил их и отбросил в сторону. Еле надел обратно ботинки, хорошо, что так и не зашнуровал их до конца... Зажав телефон в руке, непослушными пальцами не с первого раза включил фонарик.

Вот тропа, по которой они шли с Грашей... С тем... существом. Он преодолел расстояние от деревни до дороги за пару минут, задыхаясь и оглядываясь. Тут налево или направо? С какой стороны они подкатили с Василичем? Вроде, сюда.

Он бежал уже из последних сил, когда – невероятное везение! – вдалеке показались две яркие точки. Фары! Машина! Ваня замахал руками. Газель затормозила.

Водитель таращился на него во все глаза.

– Ты что, купался?! В декабре?! Да ты с ума сошёл!

– Довези до станции, – задыхаясь, взмолился Иван. – Заплачу.

– Да залазь уже, совсем закоченеешь!

Ваня кое-как устроился на сиденье, натянул пониже куртку.

Водитель покосился на полуголого пассажира:

– Да что с тобой приключилось-то, браток? За двадцать лет за рулём всякое видел. Но чтоб в декабре ночью купались – такого не встречал. Штаны-то где? Уплыли?

Ваня судорожно соображал, что ответить. Правду? «Видите ли, меня русалки топить хотели»? Мужик точно решит, что он спятил.

– Проспорил, – выдавил он наконец. – Друзья сказали, что мне слабо зимой искупаться. Ну, я и полез. Глупо получилось.

– А-а, понятно, – водитель кивнул. – Молодость, дурость.

Когда они проезжали поворот на Студёное, Ваня не увидел дорожного указателя. Вместо него у обочины стояли белые фигуры с распущенными волосами и огромными чёрными глазами.

– Чёрт... – задушено выругался он.

– Ты чего? – спросил водитель и сделал печку погорячее.

Зазоры

Ирина Невская, Алексей Гибер

«Дорогой брат Петруша!

Пишу второе письмо, не получив от тебя ответа. Надеюсь, ты в добром здравии и дела свои хоть немного поправил.

У нас в Полесьево покамест спокойно. Смотрящие во главе с уездным поставили ведунство на чуткий надзор, нынче все ворожеи только во благо села свои травы жгут. То ли по их милости, то ли по Божьему промыслу, и урожай в этом году удался. Так что, тьфу-тьфу, нисколько не бедствуем.

Вот только грозой иной раз в воздухе веет, а небо-то чистое. Как бы война с чародеями до наших краёв не дошла. Ежели что знаешь о том – напиши непременно! А то совсем запропал ты, от Иванова дня нет никаких вестей! Право слово – волнуюсь. В последнем своём письме ты сообщал, что нужда тебя одолела, так что подумываешь в государевы люди податься. Сильно это меня беспокоит, брат.

Эка жизнь повернулась, гляди! Помнится, прежде всё ты обо мне, непутёвом, тревожился. Всё шалости мои перед мамкой с отцом покрывал, хотя и сам нещадно порою был луплен. Сейчас же у меня душа не на месте, так что отправляю тебе посылку (верю, что довезут в сохранности). И не говори же потом, что брат твой добра не помнит, ха-ха!

А лучше – сам приезжай. Помогу, чем смогу. Тем более что давеча я устроил одно прибыльное предприятие. Подробностей раскрывать тут не буду, а коли приедешь – всё как есть расскажу. Дело, к слову, очень простое, однако помощника мне не хватает. Из местного люда взять никого не могу – одно мужичьё тёмное, необразованное. Суевериями да страхами живы. На меня и то смотрят с опаской, плюются да на воротах знаки малюют. Ну да я, сам знаешь, – пуганый, всё как с гуся вода! Пускай себе тешатся.

Приезжай, Пётр, ей-богу!

Любящий и помнящий тебя брат,

Михаил»

* * *

Перечитав в очередной раз смятое по краям письмо, Пётр сложил его и убрал в карман сюртука. Пришло оно ещё по осени, когда Петра лихорадка свалила. Лежал слабый и немощный, как младенец, но брату немедленно отписался. Так, мол, и так: война до нас пока не добралась, но как только поправлюсь, сразу приеду. Ответа, впрочем, не получил. А теперь уж и весна в самом разгаре, а от Мишани всё ни слуху ни духу.

Извозчик устало стегал кобылу кнутом, пока та неспешно перебирала копытами по чавкающей грязи. Полесьево показалось в низине за поворотом – виднелись одинаково ветхие хибары, небольшая церквушка поодаль, в самом центре – махонькая круглая площадь. За деревьями в поле кормился скот. Мальчишка-пастух покрикивал на коров да размахивал длинной, чуть ли не во весь свой рост, палкой.

– Но, зараза! Куда прёшь?! Но! – щёлкнул кнут, но измученная кобыла ничуть не прибавила шагу.

Пётр размял затёкшие плечи, закрыл глаза и вздохнул.

Все беды остались далеко позади. Там, в глубине страны, пылали пожары, свистели огнецветы, земля красилась кровью и шастали по домам смотрящие, топая тяжёлыми сапогами. Здесь же небо радовало синевой, а птицы свиристели так звонко, будто и не было никакой войны. Будто просто так возвращался Пётр к родителям в родную усадьбу.

Война шла более года, и всё смешалось в единый гул, вой, крики. Петру уже непонятно было, кто несёт мир, а кто смерть; кто казнит его за косой взгляд, а кто обратит в пыль злобным проклятием. Радовался он лишь, что не успел обзавестись женою с детьми – у соседа его в одну ночь полыхнула изба, да и сгорела вмиг, никого в живых не осталось.

К весне, когда зарево от ворожейства показалось за городскими холмами, Пётр решился бежать. Да и сколько тянуть? Если не испепелят заживо, так уведут на войну против магов. Пётр же по природе своей отнюдь не был разудалым воякой. Он был высок, сутул, неуклюж. И потому не без оснований считал, что стоит ему только показаться на поле боя, как первое же случайное заклятье сразит его наповал. А умирать где-нибудь на болоте, оставив голову мавкам на радость, в планы Петра никак не входило.

Отправился ночью – пешком, через поле, потом напрямки и в посадку. Гремело всё ближе, зарева вспышками освещали небо, но Пётр уже прятался за деревьями, пробираясь сквозь кустарники, уходил от города всё дальше и дальше.

– Тпру! – вывел Петра из дум скрипучий, как колесо, голос. Лошадь встала. Пётр открыл глаза, очнулся от полудрёмы. Оказалось, они уже подъехали к краю села, и извозчик глядел на него выжидающе.

– Держи, заслужил, – Пётр пошарил в мешке, что прислал ему брат, и вытянул оттуда пару сребреников.

Глаза извозчика вспыхнули, но не жадно, а почему-то недобро. Небрежно швырнув монеты в телегу, он сплюнул Петру под ноги и покатил восвояси.

Пётр только изумлённо головой покачал. Видать богато живут тутошние селяне, зажрались. В городе за такие деньги можно было и головы лишиться.

Медленно он побрёл по дороге, с трудом узнавая родные места, которые покинул ещё мальчишкой. Шутка ли – тридцать лет, считай, в селе не был! Сильно отец обозлился, когда Пётр – старший наследник, надежда его и опора в старости – решил науке себя посвятить. Не благословил сына на учёную жизнь, только рукой махнул и наказал обратно не возвращаться.

С братом Мишаней Пётр, впрочем, встречался исправно, когда тот приезжал излишки с полей продавать. Мать передавала через него приветы да гостинцы. Пётр порывался приехать, помириться с отцом, но мать писала: не время пока, погоди. Так и прождал Пётр, чувствуя, как год от года отмирают в нём тепло и привязанность к дому. Сначала помер отец, так и не простив старшего сына. За ним и мать в могилу сошла. Остался в старом доме Мишаня один.

А Пётр что? Смирился с таким к себе отношением. Ведь верил, что делает нужное и важное дело. А теперь вон как всё обернулось! Ведуны да колдуньи в верхи прорываются, а учёные будто и вовсе никому не нужны! Не особо сложившаяся в городе служба профессора алхимических наук закончилась и вовсе бесславно. Похоже, и правда от судьбы не уйдёшь. Так уж на роду у него написано – землю возделывать. Ну даст Бог, война скоро кончится и заживут они с братом спокойно.

Впереди виднелась церквушка. За ней – Пётр помнил – рощица из берёз, а там уж и до дома рукой подать. Подходя, поднял руку – перекреститься, да так и застыл. Окна и двери у церкви оказались забиты досками, крест наверху покосился, дорожка травой заросла. Как так? То ли попа нового не прислали? Оно, конечно, с попами сейчас туго – все молодые на войне слово Божье несут. Но и стариков ведь немало! И как это селяне без церкви в такую пору? К соседям, должно быть, ходят.

Берёзы почти не изменились. Шумели листвой, белели стволами. У Петра даже сердце зашлось, когда понял, что сейчас увидит дом детства. Невольно прибавил шагу, но, выйдя на холм, так и застыл. Вместо просторной бревенчатой усадьбы перед ним вздымался голый остов. Крыша выгорела дотла, стены обугленными пальцами брёвен тянулись к роще. В середине одиноко стояла каменная печь, да почему-то осталась цела калитка.

Как же это... А Михайло-то где?!

На враз ослабевших ногах Пётр спустился вниз. Растерянно побродил по пепелищу. Заглянул зачем-то в уцелевшую печь. Зола уже затвердела, впиталась в землю. Верно, пожар был ещё до снега. Да как же так вышло, а Миша...

Не удержавшись, Пётр осел на поваленное бревно. Оглядел обугленные руины. Вот так вернулся домой! Где ж теперь брата искать?

Сколько просидел так – не помнил. Пришёл в себя уже, когда солнце скрылось за рощей. Тяжело поднялся, вздохнул. И побрёл обратно, припомнив, что видал на подъезде к селу небольшой постоялый двор.

* * *

Внутри стоял гомон и пахло махоркой. За столами тут и там, словно грибы после дождя, мостились мужики – спорили, ругались, что-то вовсю обсуждали, рубились в карты. Пётр взял у кабатчика кружку пива, присел на свободное место. Огляделся, поймав на себе несколько испытующих взглядов.

– А я сразу говорил – гнать их надо отсюдова! – распалялся мужик в рваной рубахе. – Когда Ваньку моего по прошлой весне в лесу так нечисть гоняла, что он насилу до дому добрался! Говорил потом: все три дня ему в спину ведьмы смеялись! Как наигралися с ним, так и выпустили, а до того всё по кругу водили. Больше ни сына туда не пущаю, ни сам не хожу. Пока государевы всех ворожеев не перебьют к чёртовой матери! А ты кто таков будешь? – нежданно повернулся к Петру.

– Я-то? – Пётр растерялся, хотя и сам хотел про Мишу узнать. Отхлебнул пива, откашлялся, отёр ус. – Ушакова Михайлы брат. Вот, вернулся в родной дом, а дома-то нет.

Шум в кабаке утих. Головы, одна за другой, повернулись к нему. Взгляды из заинтересованных враз стали недобрыми.

– Петька штоль? – прищурился оборванец.

– Я. А ты-то?..

– Фёдор. Прохора-кузнеца сын.

Пётр припомнил, как совсем малым пацаном прятался от Федькиных дурных шуток. Поёжился.

– Ну так чего? – спросил с вызовом, скрывая опаску. – Знаешь, может, где мне брата искать?

Фёдор пожевал прокуренный ус, сплюнул.

– Я брату твоему в няньки не нанимался. Как старая усадьба сгорела, так он и пропал. Туда и дорога!

Все разом загомонили, громко и зло. Пётр потёр лицо. Не с того, видно, начал, – мелькнула мысль. Он потянулся за пазуху, вынул мешочек, бросил на стол. О дерево глухо стукнулись златники.

– Угощаю, – натянул он улыбку. – Пейте, мужики. Я же не враг, я же тутошний, местный. Просто хочу брата сыскать. Помогите мне, а?

Фёдор шарахнулся. Зашипел, спрыгивая с лавки, облезлый кот. Вмиг вокруг Петра образовалось пустое пространство. Он непонимающе озирался, глядя на разъярённые лица.

Вдруг в ногах у него что-то зашевелилось, и Пётр от испуга едва за котом не слетел. Поглядел вниз и увидел чью-то лохматую голову. Один глаз незваного гостя глядел в сторону, а второй – ярко-синий, пронзительный, – на Петра.

– Эй, мужик, – испуганно окликнул Пётр. – Ты чего тут?

Лохматый резко мяукнул, потом замычал.

Юродивый, догадался Пётр. А тот безо всяких вступлений заголосил:

– Течёт озеро-река, уплывает в облака, чёрт речной сидит на дне, души жарит на огне, души корчатся, орут, не спасёт их злато тут!

Захохотал, заверещал, залаял.

Пётр поднялся, давая божьему человеку возможность выбраться. Но тот рухнул на пол, засучил ногами.

– Гришка! – раздался от двери скрипучий голос. – Вот ты куда утёк! Ну-кось, поди сюда! Я те вкусность дам!

Гришка юрко, на четвереньках, бросился к выходу. Там стояла высокая седая старуха. Сунула безумцу что-то в рот, как дворовому псу, и тот довольно заурчал, зачавкал.

– Иди-ка ты, гость, отсюда! – сурово приказала она Петру. – Да деньги свои забери. Проклятые это деньги, диавольские. Через них твой брат и сгинул. Коли не хочешь за ним отправиться, лучше сам уезжай.

– Да вы чего?! – изумился Пётр, оглядываясь. – Я же к вам по-хорошему... Я ж...

– Сказано: пшёл отсюдова! – толкнул его Фёдор. – Ну!

Пётр сунул мешочек в карман и, подгоняемый тычками, вывалился на двор. Следом из кабака высыпали мужики. Засвистели, загоготали. Не дожидаясь, пока ему выбьют пару зубов, Пётр поспешил восвояси.

Воздух был по-весеннему свеж, даже холоден. Пётр приуныл, сообразив, что ночевать снова придётся на голой земле. Побитым псом он потащился обратно к берёзовой рощице, рассудив, что, если уж спать под небом, так хоть пусть это небо будет поближе к дому. Ох, Мишаня, во что же ты снова ввязался, брат?

Впереди замаячила церковь. Она возвышалась над селом немым укором, тёмной забытой обителью божьей. И Петра озарило – вот же оно, пристанище! Уж Господь-то за порог точно не выставит!

Подобравшись вплотную, он подёргал за доски, оторвал одну почти у самой земли, и будто Гришка юродивый, на карачках заполз внутрь. Здесь и правда было гораздо теплее, но темень стояла – хоть глаз выколи! Не мудрствуя лукаво, Пётр расположился прямо под дверью. В открытый проём виднелись далёкие сполохи. Котомка под головой казалась самой мягкой периной. И Пётр сам не заметил, как провалился в сон.

* * *

Проснулся он на рассвете. За порогом церкви серело. Затекли ноги и руки, нутро требовало выйти на двор. Пётр выбрался наружу, размялся. Отошёл чуть подальше – не у церкви ж нужду справлять! – а как развернулся обратно, так и застыл столбом. Позади него, аккурат перед заколоченной дверью, виднелась сизая, едва уловимая дымка. Она уходила прямиком в небо, словно бы переливаясь в воздухе, как вода. А за ней, вместо церкви, плыла, кривилась та самая рощица, от которой Пётр вернулся.

«Течёт озеро-река, уплывает в облака», – зазвучал в голове Петра писклявый голос блаженного.

Что за невидаль?

Пётр обошёл небесную реку кругом. С обратной стороны в ней, будто в огромном зеркале, отражалась старая церковь. Краюха солнца показалась из-за деревьев, и тогда Пётр решился – осторожно подкрался к ряби и погрузил в неё руку. Руке стало прохладно, как в сенях посреди жаркого дня.

Кивнув сам себе для уверенности, Пётр шагнул вперёд – и тут же его завертело, закрутило, замотало во все стороны, словно он и не спал вовсе, а всю ночь прокутил в кабаке.

А как очнулся, открыл глаза – обомлел.

Полесьево словно поразила-таки война – выгоревшие, обугленные, разбитые дома кривились у подножья холма. Где-то вдалеке виднелись столбы чёрного, как смоль, дыма, словно догорало что-то после разрушительного колдовства. Рощица позади него была и не рощицей вовсе – редкие ряды голых деревьев, тянущих свои скрюченные пальцы-ветки к красному, как юшка, небу.

А внизу, за деревьями, виднелся его старый дом. Здесь, как виделось Петру, он был цел и крепок.

Все внутренности будто скрутило железной рукой, дыхание спёрло. Петру стало страшно, как никогда прежде. Хотелось немедля вернуться обратно, но усадьба манила, звала.

Пётр выдохнул шумно и, повинуясь беззвучному зову, припустил вниз. Как домчал до калитки – не помнил. Скрипнула старая дверь. Пылинки повисли в воздухе.

– Миша! – крикнул Пётр и сам поразился, как глухо звучал его голос. – Мишаня!

Бросился по ступеням наверх, обежал комнаты одну за другой. Они были пустынны и тихи. Даже звуки шагов словно бы впитывались в половицы. В одной из спален, на разобранной, покрытой пылью постели, лежала тетрадь в кожаном переплёте.

Пётр пролистал её, вглядываясь в диковинные значки. Почерк неуловимо напоминал братнин, но слов было не разобрать.

Снаружи протяжно завыло.

Пётр будто очнулся от морока, сунул находку за пазуху и помчал прочь из дома. Глянул на небо – чёрное, непохожее на настоящее, солнце подёргивалось в зените, будто разрывая края небосвода. Полдень? Неужто так быстро время прошло?!

Не желая думать, что случится, если он не успеет выйти отсюда до заката, Пётр побежал обратно к реке.

Пройти удалось без труда – Петра снова тряхнуло, и он упал на траву. Свежую, летнюю, густую. Не такую, как на той стороне. Живую. Сердце переполнилось радостью. Хотелось расцеловать землю, вознести хвалу Богу, чтоб никогда не испытать больше подобного страха, как в жутком отражении Полесьево, что он увидел сегодня.

Что-то будто бы шевельнулось у самой груди. Пётр заорал по-бабьи, вскочил, встряхнулся. Из-под рубахи вывалилась тетрадь. Хотя тетрадью её теперь можно было назвать только с натяжкой. Кожаный переплёт выглядел склизким и вонял гнилью. Страницы истлели и почти вывалились. Слов, и прежде-то неразборчивых, сейчас почти не было видно. На Петра нахлынуло отвращение. Брать в руки этакую мерзость, да ещё листать, перебирая гнилые страницы, ему совсем не хотелось.

Но ведь это, возможно, была зацепка! Единственная подсказка, где искать Мишу.

Кое-как одолев гадливость, Пётр двумя пальцами, будто лягушку за лапу, поднял тетрадь и понёс её в церковь.

Остаток дня, перекусив наскоро запасами из котомки, Пётр провёл, изучая находку. Он отодрал часть досок поверх окон, и в свете угасающего дня на него со стен мрачно взирали святые, суровый Христос корчился на кресте. Пётр до рези в глазах вглядывался в непонятные знаки, и так и этак пытаясь разобрать, что написано. И вдруг осенило! Он бросился в каморку служки, отыскал маленькое потресканное зеркальце. Глядя в него, повернул тетрадь исписанными листами. Выдохнул радостно: так и есть! Значки улеглись в слова, а те – в целые фразы.

Но были они настолько выцветшие, истёртые, что разобрать Петру удалось совсем мало. Да и то, что всё-таки разобрал, не принесло в итоге никакой пользы.

«Вчера произ...ло со мной непонятное, неясное в природе своей, не иначе как вмешательство Божье...»

«Говорить никому об увиденном я не стал – посчитали бы блаженным, косились бы. Да и сам бы я не поверил, что уж – пускай и видал на своём веку волхвов, что ворожеят, искрами сыпл... да в урожае помогают, а под...ного чуда не видал нико...да...»

«... я решил изложить не поэтому. А потому, что возвращаясь домой снова под утро, вновь застал эту дымку, но в этот раз решил...»

Письмо прерывалось на полуслове. На другой странице продолжилось с середины.

«... оказался в своём же селе – только выглядело оно не так, как обычно. Виднелось везде запустение, скалились пустыми оконцами избы. Неуютно было и холодно. Я обернулся на дымку...»

Дальше слова сливались цветом со страницами. И только на самой последней Петру удалось кое-как разобрать:

«Не зная, что делать, я бежал прочь от него... но он догонял.

Он был повсю...»

На этом письмена обрывались. Пётр вздохнул озадаченно. Писал, несомненно, Мишаня. Но всё написанное было Петру и самому уж знакомо. Про дымку и село по ту сторону. Непонятным оставалось одно – от кого бежал Миша? И где он сейчас?

Пётр поглядел на разбросанные листы. Ветхие, будто пролежали в земле не одну сотню лет. Выход, по всему, у него был только один. Снова войти на рассвете в небесную реку. И там, коли тетрадь вернётся в прежнее состояние, попробовать узнать больше.

За стенами разыгралась гроза. Всполохи молний царапали чёрное небо, барабанил галопом по крыше тяжёлый дождь, а Петра разморило. Чудилось ему в полубреду, что то не дождь, а кто-то чужой стучит к нему в дверь, стены и ставни; заглядывает в окна, улыбается несколькими ртами, шепчет его имя разбушевавшимся ветром.

Пётр проснулся.

Гроза уже стихла – не сверкали вдалеке зарницы молний, не прогибались под льющейся с неба водой деревья. А стук всё равно был слышен.

Неприятно засосало под ложечкой. Руки одеревенели, слух навострился. Пётр подкрался к окну, выглянул...

И заорал, что есть мочи, увидев гостя, что просился к нему войти.

Облепив церквушку десятками рук, словно паук свою жертву, он выговорил:

– Продава-а-а-ай!

Шурша, скрежеща, уполз на крышу. Пётр успел заметить несколько ртов, что расплылись в ухмылке, с дюжину жёлтых глаз, немигающе уставившихся на него.

– Продава-ай това-ар... – послышалось хриплое из щели в двери.

– Господи милостивый... – начал было креститься дрожащей рукой Пётр, но тварь только засмеялась.

– Не-е-ету господа. Не бойся, Пе-е-етя, я тебя не тро-о-ну. Прода-а-ай това-а-ар и уйду.

– Что ты такое, тварь?! – вскрикнул Пётр в отчаянии. – Что тебе нужно?!

Тварь затопала сверху, сползла обратно к окну. Улыбнулась всеми ртами, зашелестела осенней листвой.

– Пле-е-етень я. Что же, бра-а-атец тебе твой не ска-а-азывал ничего? Продава-а-ай товар, и я сги-и-ину. Только мне прода-ай, пока други-и-ие не пришли, я пе-ервый был!

Какой товар?!

Пётр зашарил безумным взглядом по полу.

Тетрадь! Тетрадь Мишина!

Он заметался по церкви в сомнениях. Отдать тетрадь твари – и навсегда лишиться возможности узнать, что стало с Мишей. А не отдать... так, может, лишиться и жизни?!

В остервенении он схватил тетрадь, показал Плетню и, метнувшись к двери, выбросил её наружу. Тварь зашипела и поползла с крыши вниз.

Перед Петром мелькнули белые длинные руки, жадно схватили тетрадь, устремились с нею вверх по стене. Затем что-то грохнулось оземь. Что-то тяжёлое, звонкое.

– Опла-ата, – протянул Плетень, вновь показавшись в окне. – Как принесё-ё-ёшь ещё что оттуда, я приду-у-у. Спи споко-о-ойно, Пе-е-етя!

Пётр почувствовал, что на него наваливается усталость, давит к земле.

И когда Плетень утонул в темноте, в глазах Петра тоже окончательно потемнело.

* * *

Очнулся он днём, когда яркое, что желток, солнце через окно нагрело лицо. Встал, потряс головой, сгоняя с себя остатки ночного кошмара.

Неужто привиделось?

С опаской выглянул наружу.

Зашевелились волосы на затылке.

Прямо перед дверью лежал раскрытый мешочек со златниками. Часть их рассыпалась и извалялась в грязи. Пётр быстро собрал нежданно привалившее богатство, внёс внутрь. Медленно осел на пол. События ступень за ступенью выстроились в голове ровной лесенкой.

Так вот, получается, что у брата было за предприятие! Таскал с той стороны вещицы, продавал Плетню. Ну или каким-то ещё другим. Знать – лесным ведьминским выкормышам. За каким лядом им эти вещицы понадобились, Петру было неинтересно. Главное – покупали, а не за так требовали.

Ну а мужичьё местное Мишу за то невзлюбило. Ведьм и так нынче никто не жаловал, а тут они ещё над людьми изгаляются, забавы ради кружат, по лесам водят.

Знать, мужики местные Мишку и извели! Хорошо, если просто выгнали, а если чего похуже сотворили? Вон ведь, от усадьбы один только пепел остался!

Пётр почесал бороду, прикусил ус, задумавшись. Чутьё кричало: бросить всё да бежать поскорее отсюда! Душа возражала: а вдруг Мишаня всё-таки жив? Разве можно бросить младшенького в беде?

Ох, Миша-Миша. Подведёшь под монастырь, не иначе.

* * *

Златники Пётр надёжно припрятал, отогнув в полу доску. Поразмыслив, решил всё же спуститься в село – запасы почти иссякли, а голод не тётка.

В постоялый двор на этот раз сунуться не решился. Постучал в одну калитку, в другую. Отовсюду получил от ворот поворот. В одном дворе так и вовсе мятый с похмелья мужик схватил дрын и погнал Петра, как нашкодившего мальчишку, вон из села. Позади, визжа и улюлюкая, бежали стайкою ребятишки. Пётр выскочил в поле, помчал, задирая колени, через высохшую траву, к стаду. Наконец, преследователь его выдохся и отстал.

Пётр спрятался за широким – в два обхвата – дубом, и с опаской из-за него выглянул.

Мужика с дрыном не было. Пётр присел, отдышался. И неожиданно для самого себя разозлился! Да где это видано – человеку домой теперь вернуться нельзя?! Для того он столько лет на науку потратил, чтобы теперь неотёсанный мужлан его палкой гонял?

Пётр сидел у дерева, распаляя внутри свою злость. Нет, ну куда же это годится? Где, в конце концов, их смотрящие?! И на что они вообще нужны, если честному человеку теперь по улице не пройти!

Проснувшийся голод никак не способствовал благодушию. Но всё же слегка поразмыслив, Пётр улёгся в траву, благоразумно решив переждать здесь, пока не стемнеет.

Мирно паслись рядом козы. Жужжали над лицом мухи. Солнце слепило, пробиваясь сквозь кудрявые листья. Земля была ещё холодна, но в жаркий день Петру было даже очень удобно.

Пролежав так пару часов, Пётр рассудил, что уже можно вернуться обратно. Вот только есть хотелось ему всё сильнее.

Козы разбрелись в стороны, но неожиданно кто-то заблеял ему почти на ухо. Пётр подскочил с перепугу, но мигом сообразил, что это полоумный Гришка сидит по ту сторону дерева. Опять от бабки сбежал?

Оказалось – нет, не сбежал. Старуха шла к нему через поле, одной рукой держа юбки, а в другой несла какой-то тряпичный узел. Приблизившись, кинула узел в Петра. Сквозь грубую ткань чувствовалась внутри какая-то снедь.

– Спасибо! – заискивающе улыбнулся старухе Пётр.

– В последний раз говорю – уезжай! – не отвечая на приветствие, процедила карга. – Иначе закончишь как брат!

– А как он закончил? – живо заинтересовался Пётр. – Вы расскажите, я, может быть, и уеду!

Она глядела, прищурившись. Потом повела длинным носом, будто принюхиваясь.

– Скажи-ка, лазил уже?

– Куда? – притворился дурачком Пётр.

Старуха смотрела пронзительно, прямо душу ему выворачивала. Пётр не сдавался, глядел в ответ. Наконец она качнула головой.

– Вижу, понимаешь, об чём говорю! Зазор поутру видал. Не вижу только, был ли внутри? Ну?!

Пётр молчал. Старуха грозно цыкнула.

– Не вздумай туда соваться, Петро! Зазор затянулся почти, а полезешь – опять оживёт. Твой брат и так его собою долго кормил, а ведь все ведуны знают: не трогать их – зарастут сами собой без вреда. Предупреждала Мишку: не лезь, не корми тварей! Не послушал, жадный дурак. Мало нам, что с войной эти зазоры тут и там, ровно грибы от дождя растут. Так ещё и глупцы, как твой брат, их постоянно питают.

– Что значит питают? – голос Петра поневоле дрогнул.

– То и значит! – старуха презрительно фыркнула. – Жрёт ходоков зазор, ширится да растёт. Вон-ка, брат твой ещё в конце осени сгинул, а зазор как висел, так и висит! С каждым рассветом у церкви, как в насмешку, является! Вроде гляжу: тускнеть понемногу начал. К лету иссяк бы совсем и высох. Нет, ты на горе явился! Всегда вы, Ушаковы, были алчные твари! Всё село через вас страдало и продолжает страдать! Уезжай отсюда, тебе говорю! Коль соберёшься, так снарядим повозку и, куда надо – туда и свезут. А нет... так пеняй на себя!

Пётр выдохнул шумно, топорща усы. Поутихнувшая было злость вспыхнула пуще прежнего. Ах ты ж, старая дрянь! Обдурить его, значит, решила? Небось и сами не дураки были на той стороне пошастать, с нечистью поторговать, а теперь-то Пётр им всю малину испортил! Дело понятное: земля, на которой церковь стоит, – всё Ушаковых владения. Одного барина они извели, а тут другой появился. Ушаковы им, гляди-ка, страданья несли! Да всё село их полями кормилось! Всем работы хватало! А теперь, как отец, значит, помер, так можно и сына его...

Пётр рванулся вперёд и (откуда только силы взялись!) схватил старуху за горло.

– Говори, что с братом моим сотворили, старая гадина! – прошипел ей в лицо. – Говори немедля, не то придушу, как кошку!

– У-у-у! – протянула та, будто и не чуя руку на шее. – Значит, в зазор ты всё же полез! Зря спасти тебя, выходит, старалась. Ох, дурачина ты, Пётр! Слушай же, бестолочь, да мотай на ус. Ты уж не целый теперь, потому как червей он внутрь тебя подселил. Чем чаще ходишь туда, тем скорей в тебе черви растут. Изгрызут тебя напрочь всего, как брата твоего изгрызли!

Захрипела, цепляясь за пальцы Петра. Те сами собой сжали цыплячью старухину шею так, что морда у той посинела. Старуха задыхалась без воздуха, а Пётр – от злости!

– Иииииииииии!!! – завизжало вдруг оглашённое, и в Петра врезался Гришка. – Отпусти-и-и! Отпусти-и-и!

Пётр отшатнулся, разжал пальцы, упал. Гришка свалился сверху, замотал, как мельница, кулаками. Пётр только успевал уворачиваться. Старуха хватала ртом воздух, что-то выдавливая из придушенной глотки.

Кое-как Пётр расслышал:

– Да чёрт с тобой, дохни! Но помни одно: оттуда таскаешь – себя одного погубишь. Но коли туда чего принесёшь...

Пётр, пропуская мимо ушей старухины ругательства, отпихнул наконец Гришку. Очумело подхватил брошенный каргой узелок и помчал к своей церкви. На этот раз его никто не преследовал. Наоборот – все расступались, и он долго ещё чувствовал спиной суровые взгляды.

* * *

В зазор он шагнул на другое же утро. Постоял немного, глядя, как красиво бликует-переливается на солнце река. В такт ей в голове извивались мысли: «Надурить меня вздумала, старая гадина! Скрыть злое деяние, на нечисть свалить! Ну то мы ещё поглядим! Да, поглядим!»

Что он собирался глядеть, в голову не приходило. Знал: коль в первый раз тетрадь Мишани нашёл, то и сейчас какую-никакую улику отыщет! Пускай мужики необразованные боятся зазора, но он-то не зря столько лет алхимию изучал! Всё можно объяснить с помощью науки, понять природу происходящего, выявить закономерность! Может, сам Господь Бог его к родному дому привёл! Кто ж ещё в этой глуши стал бы разбираться в устройстве зазора? А Пётр изучит его, выявит первопричины явления... Да может, вообще, вся война после такого открытия по-иному пойдёт!

(...ну а коль по пути попадётся товар, так что ж, не упускать же возможность!..)

Он не замечал, как мысли его прыгали, скакали одна на одну, противореча друг дружке. Наоборот, всё казалось ему правильным и логичным. Каждый свой шаг Пётр мог объяснить самому себе очень резонно. А мысли всё вгрызались в него, всё мельтешили...

На той стороне Пётр, однако, немного пришёл в себя. Тряхнул головой, огляделся.

Село здесь не изменилось, оставалось таким же пустым и вымершим. Но Петру уже не было так страшно, как в первый раз. Было только неуютно и хотелось вернуться назад – это да. Но он быстро взял себя в руки и зашагал вниз по склону.

На этот раз обыскал он усадьбу тщательно, но никаких следов Миши в ней не нашёл. Уже выходя, заметил висящий на гвоздике крест. По виду – из того же серебра, что Миша ему присылал. Сунул в карман. На улице огляделся ещё раз – чудилось, что скоро снова что-то взвоет за мёртвым лесом.

Отогнав от себя плохие думы, он вошёл в зазор и вернулся в Полесьево.

К ночи заухали совы.

Пётр, чуть дыша, глядел в щели оконных досок – ждал Плетня. Но из рощи вышло что-то другое. Что-то крупное, изломистое, подволакивая ноги, шло к церкви.

– Ухуху! Крест! Ухуху! – забилось о древесину головой существо. Пётр содрогнулся, разглядывая «покупателя». То была высоченная тварь, будто сшитая из мёртвых птиц. Вороны, воробьи, кукушки, филины, кулики – пернатые тушки срастались между собой, скреплённые сухими ветками, словно грубыми швами.

– Оплата вперёд, – осмелев, заявил Пётр.

Тварь посмотрела бельмами мёртвых птичьих глаз, будто задумавшись. После кивнула. Выудила из ниоткуда мешочек с монетами, показала ему, кинула под окно.

– Ухуху! Птицик оплатил! Ухуху! Птицик покупает крест! Ухуху!

Пётр ринулся ко входу, не глядя, кинул во двор уже проржавевший крест и заперся, подперев дверь доской. Вернулся к окну – Птицика там уже не было. Спустя несколько минут тот вновь появился, заухал, защёлкал безжизненными клювами.

– Птицик доволен! Ухуху! Птицик рад! – прокричал он множеством птичьих голосов. Фёдор успел заметить в одном из клювов крест. – Птицик уходит! Ухуху! – и он неуклюже зашагал в сторону леса.

Когда он исчез, Пётр прокрался на улицу. Под окном и впрямь лежал мешок со златниками – те приятно холодили руку посреди тёплой весенней ночи.

* * *

Война подбиралась всё ближе. За холмами горели сёла, сверкали вспышки, доносились далёкие крики. Полесье ещё жило своей спокойной жизнью, но по вечерам всё чаще тянуло гарью из-за леса, всё сильнее виднелись яркие всполохи на горизонте.

В селе появились смотрящие. Целая троица их наведалась к полоумной старухе, о чём-то беседуя с ней до вечера. Пётр наблюдал за ними с холма, не решаясь больше спускаться в село. На счастье, и голод его поутих. Есть теперь совсем не хотелось, но Пётр насильно заставлял себя сжевать пару сухариков да сделать глоток воды.

Иногда Пётр ловил на себе тяжёлые взгляды смотрящих, но те не поднимались к нему, предпочитая пугать мужиков.

Плохи дела – раз государевы люди здесь, значит, война совсем близко.

Надо бежать, крутил в голове Пётр, но вместо этого, как привязанный, каждое утро наведывался в зазор. Он уже не пытался обмануть себя тем, что ищет по ту сторону Мишу. Нет, просто черви в его голове утихали только в чёрном селе. И вели себя смирно вплоть до самой ночи, пока не приходил к нему очередной покупатель.

А потом опять начинали ползать внутри, извиваться, выгрызать Петру внутренности. И не было от них никакого спасения, пока Пётр не нырял в жадно лоснящуюся пасть зазора. Он уж совсем забыл, как собирался изучать природу сего явления, но всё больше разгоралась в нём жажда наживы, распирая изнутри гнойником.

За последние вылазки он добыл две позолоченные спицы да разбитое зеркальце со сколотой ручкой. За спицами пришёл Ржец – тварь притворилась конём, но затем раскрылась, подобно бутону цветка, и на разросшихся рёбрах проковыляла к окну.

– Пф-ф-фр-р-р-родаёшь? – загоготала, кивнув на спицы, которые Пётр держал в руке.

Он кивнул. Так же, как и с Птициком, выбросил товар за дверь, получил оплату. Ржец аж зацокал копытами от радости, раззявил морду, разорвав её на несколько частей, ухватил спицы длиннющим языком и, сгорбившись, уцокал во тьму.

За зеркальцем никто не пришёл. Пётр уже было подумал, что сплоховал, забрав с собой не ценную вещь, но перед рассветом чернота у леса зашевелилась. Пётр пытался разглядеть «покупателя», но ему виднелась лишь густая высокая тень с расплывчатыми очертаниями, будто бы он был пьян и никак не мог свести глаза перед собой.

– Сядь-ка спиной к окну, – прошелестело существо словно бы прямо у него в голове. – Поглядись в зеркало. Да на меня не смотри – свихнёшься.

Пётр послушался. Старательно отводя глаза от темноты позади себя, он наткнулся на собственный воспалённый взгляд. И даже забыл про гостя, в такое пришёл смятение. На него глядело измученное худое лицо. Борода свалялась сосульками, губы спеклись в уголках. Только глаза лихорадочно блестели, словно бы у безумца.

«Что со мной стало?!» – сжалось у Петра сердце.

Зеркало замерцало, очертания его растаяли, и оно исчезло. В руке вместо него появился мешочек с монетами.

– Беги теперь, – прошептали словно над ухом. – Он уже рядом. Только не кличь помощи в ночном лесу. Иначе я вернусь, но тебе уже нечего будет продать мне.

Тьма рассеялась, а Пётр наконец вздохнул полной грудью.

В очередной раз Пётр шагнул в зазор непривычно холодным утром. Перед тем как провалиться внутрь, он заметил знакомый силуэт в конце дороги. Старуха, нахмурившись, смотрела на него, а затем скрылась за поворотом.

Товар на этот раз долго не находился. Пётр уже обошёл всё село, как вдруг раздался гулкий, протяжный вой. Задрожали колени. Не помня себя от страха, Пётр побежал к зазору, спотыкаясь и едва держась на ногах. Чёрное солнце давило, нависнув в зените, и будто росло в размерах. Небо словно покраснело ещё ярче, насмехаясь над ним. Фёдор, наконец, увидел знакомую дымку и из последних сил припустил к ней.

Внезапно он споткнулся обо что-то и полетел кубарем. Рывком поднявшись, обернулся – из земли торчала ржавая сабля с серебряной рукоятью. Недолго думая, Фёдор рванул её и, едва вытащив, побежал дальше. Вой за спиной усиливался, приближаясь. Вдалеке нарастал гул.

Он влетел в дымку кубарем, распластавшись на земле «живой» стороны. Сабля упала в траву, а Пётр зарыдал – от ужаса, от того, что чуть не настигло его там, по ту сторону.

Взяв себя в руки, он наконец поднялся и, подхватив добычу, тихонько побрёл к себе.

Ночью обессиленно сидел на полу, прислонившись спиною к стене, пока в окно не застучали.

– И-и-ищут тебя, и-и-ищут, – прохрипел огромный полусгнивший труп по ту сторону. Вся спина его была утыкана могильными крестами, из окна явно тянуло свежей землёй. – Пора бежать, Петенька, уже совсем пора, – он засипел в удушающем приступе кашля вперемешку со смехом.

– Сабля на дворе, – устало сказал Пётр. – Деньги оставь под дверью.

Сейчас, когда черви внутри него успокоились, он ясно осознавал, что бежать ему и правда пора.

– Ну купе-е-ец, купе-е-ец! – захихикала тварь. – Удружил, Петенька, благодарю, – и сгинула из виду.

Спустя полчаса Пётр вышел за дверь – златники лежали на крыльце. Пересчитав их и сложив в общий мешок под полом, он без сил свалился на лежанку и тут же уснул.

* * *

Из сна его выдернул громкий стук. Пётр открыл глаза, резко сел. Вокруг стояла кромешная темнота. Как же это... Ведь даже в самой тёмной ночи виднелись какие-то очертания. А теперь словно глаз выколи!

Он прислушался. Уловил чей-то тихий голос.

Пришли. Это за ним пришли!

Снова заколотилось что-то под дверью, и Пётр вдруг понял – его здесь запирают! Заколачивают будто в здоровенном гробу!

Бросился к окнам, стал стучать. Ни капельки света не проникало оттуда.

– Богдан, неси факел! – зычно заорал кто-то под дверью. Пётр узнал голос Фёдора.

– Что вы творите?! – крикнул он. – Немедленно выпустите меня отсюда!

Ответом ему стал гул разгоняющегося огня.

Пётр заметался – куда бежать?

Черви проснулись, закопошились, закрутились в мозгу. Пётр замычал, бросился к тайнику, отогнул доску. Прижал к себе мешок с золотом – неожиданно помогло, черви чуть поутихли.

Огонь уже заплясал по стенам. Пётр сообразил – колокольня! Бросился к винтовой лестнице, ведущей наверх. За всё время он ни разу сюда не ходил – было незачем. Теперь же бежал сломя голову, даже не думая, что и оттуда спасения нет – слишком высоко. Прыгнешь – шею свернёшь.

Наверху лежал сбитый потрескавшийся колокол, уже давно покрытый пылью и бурый. С высоты колокольни виднелась другая, отражённая, – на той стороне Полесьево.

Внизу затрещал огонь, подбираясь к Петру.

Он вздрогнул, поднялся. Заозирался, схватив покрепче мешок.

Перед церковью молчаливо застыла толпа, заворожённо глядя в огонь. Даже Гришка не бесновался, сидя на четвереньках у ног старухи.

– Будьте вы прокляты, нелюди!!! – заорал Пётр, но никто на него даже не глянул.

Выползшее из-за купола солнце блеснуло лучами о грани зазора. Пётр прикинул на глаз расстояние до той, отражённой церкви. Нет, не допрыгнет!

Опять заметался по кругу и вдруг заметил напротив такое же мечущееся движение. Он замер, вглядываясь в силуэт за бликующей дымкой.

Силуэт помахал рукой.

Отступил, приглашая.

Пётр застонал. Не допрыгнет! Да только какой же тут выбор?

По ту сторону зазора висело на небе, словно усмехаясь, чёрное солнце.

Пётр отошёл, насколько возможно, примеряясь к разбегу.

– Ну, с богом! – сказал он.

Перекрестился, в два прыжка разогнался и, вскочив на деревянный уступ, оттолкнулся и прыгнул.

Он успел заметить собственное злобно-ликующее лицо в отражении, а потом врезался в дымку, как в битое стекло, – остро, болезненно. Ощущая, как его кромсают, режут на части осколки зазора. Как разрывают изнутри подросшие черви.

Придя в себя в отражённой колокольне, удивился – живой! Раздумывать было некогда, и он быстро пополз вперёд. Руки загребали пыль и древесную крошку.

Содрогаясь всем телом, Пётр приподнялся, глянул в сторону. И замер в ужасе.

Высушенный труп у стены раскорячился в жуткой позе. Пётр с трудом сглотнул, подошёл поближе. И прислонился к стене, чтоб не упасть. Он узнал его.

Миша.

Только сейчас Пётр заметил, что стены колокольни исписаны чёрно-красным.

«ЯРОМОР»

Куда ни посмотри, повсюду одно и то же незнакомое слово.

На дрожащих ногах Пётр сполз по стене, закрыв лицо руками и покачиваясь. Ему не было жалко брата. Черви выгрызли все его чувства, оставив одно только – страх.

Снаружи протяжно завыло. Загрохотало, колокольню тряхнуло. Пётр вздрогнул всем телом, заозирался.

Ему плевать уже было на златники, потерявшиеся где-то позади, в междумирье. Хотелось лишь любой ценой выбраться. Пускай даже обратно к селянам, что пытались его только что сжечь. Лишь бы не видеть того, кто так протяжно воет и так тяжело и гулко шагает, подбираясь всё ближе.

Стремглав, он сбежал вниз по разбитой запущенной лестнице. Выбежал вон из церкви – небо напиталось красным, словно чуя его присутствие и готовясь упасть на землю, облепить, не дать вырваться. Позади снова раздался вой – жуткий, нечеловеческий.

Пётр метнулся к зазору и почти до него достал... Как вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за ногу! Он обернулся, совсем уж по-детски захныкав, ожидая увидеть полчища мертвецов, тянущих его за собой в преисподнюю. Но то была простая коряга. Пётр ликующе вскрикнул, рванулся один раз, другой... И выдернув ногу из сапога, кубарем влетел прямо в зазор!

Его перекрутило, вытошнило на траву. Он поднял испуганный взгляд – деревенская толпа немо смотрела на него в ужасе. Рядом пылала церковь. Пётр пополз вперёд, вытянул руку, желая объяснить им, что он ни в чём не виновен!

А позади ликующе зарокотал хохот.

Толпа, визжа, бросилась врассыпную. Пётр увидел, как мужик перед ним закатил глаза, грохнулся оземь. Другой в мгновение поседел, свалился в траву и застыл там с искажённым лицом.

– Часть себя оставил там – путь открылся всем чертям! Чёрт вылазит из реки – все подохли мужики! – истерично взвыл Гришка, обхватив руками голову и покачиваясь из стороны в сторону. Пётр успел заметить старуху – та держалась за сердце и хлопала ртом, что выброшенная на берег рыбина.

И только тогда он обернулся.

Солнце вставало над церковью. Сизая дымка рассеялась, и Пётр увидел, что в отражённом Полесьево на небе покоилось вовсе не солнце, а огромный кровавый глаз. Его глаз, ранее закрытый чёрным веком.

Глаз моргнул, и Яромор, нашедший дорогу в Полесьево, выпрямился во весь рост, заслонив собой небо. Пётр успел заметить над головой чёрную, гигантскую – с десяток колоколен – ступню.

А затем пришла темнота.

Ведьмино ученье

Ольга Цветкова, Марина Вернон

Как попросить что-то, если сказать не можешь? И показать нельзя, потому что видеть тебя не должны. Остаётся одно – навеять сон.

Тем утром деревенские на весь лес голосили свадебные песни, будто духи глухие или глупые совсем. А Ведьма сразу догадалась, как только увидела, что юноша с девушкой первыми вошли под сень деревьев – готовится свадьба. А где свадьба, там и изба молодым, а где изба, там брёвна. Вот и пришли просить, в ножки кланяться. Хорошо, хорошо, добрая та семья будет, в которой лесные законы уважают.

Духи всегда за деревенских радуются, соседи всё ж. Пока солнце стояло высоко, приманили гостей и на грибную поляну, где шляпки боровичков точно палые осиновые листья, и до черничника незаметно довели. Все довольны остались, всем весело. Когда же начало темнеть, духи пошли по лесу вызнавать, какие деревья больше их не слышат. Если старая ель или сосна не ответит, значит, не живёт в ней уже душа и вреда никакого не будет, ежели её срубят.

Пока Ведьма ходила средь деревьев и обращалась к каждому, прижимая ухо к коре: «Здесь ты, сестрица?», так и тянуло её к обугленной молнией липе на краю леса. Ох, знала, знала Ведьма, что попросить у деревенских в обмен на помощь, давно мечтала о таком подарке! С тех пор как задумала собственное сердце вытащить из груди и положить в шкатулку... И до сих пор она терпеливо ждала.

Над головой Ведьмы захлопали крылья, большая ворона с блестящими перьями ловко села ей на плечо. Открыла клюв, и из него донеслось скрипящее:

– Нашла.

– Пойдём-пойдём, – пропела Ведьма.

Сосна, к которой привела ворона, выглядела молоденькой и полной сил. Не верилось, что души в ней нет. Ведьма приложила ухо к шершавой коре, ярко пахнущей смолой.

– Здесь ты, сестрица?

Ничто не отозвалось, не зазвенело в ответ. Даже ветер стих, как нарочно, ни хвоинки не шелохнулось. Грустно это – когда живое остаётся без души. И знала Ведьма, что должна печалиться, но не могла. Сквозь жгущий нутро стыд она ощущала радость, с которой плела венок из гибких веток можжевельника, когда обвивала его вокруг соснового ствола.

Напевая, Ведьма вернулась в свою просторную землянку на берегу ручья и улеглась на подстилку из сухих листьев. Даже закрыв глаза, она тянула и тянула нехитрый мотив, а уж когда увидела нужный сон, и вовсе рассмеялась.

Вот так всё и началось.

* * *

– А тебе, Люб, чего нынче приснилось?

Вот уж с кем не хотел он своими грёзами делиться, так это с сестриной подругой Цветавой. Примчалась чуть свет, едва только сны успели с деревенских крыш вспорхнуть да в лес к духам вернуться.

– Что снилось, говоришь? А что нужно трещотку вырезать из твоих косточек!

Люб вообще-то не сильно деревенских жаловал, но Цветаву особо не любил. Куда ей до его сестры? Злата и правда во всём золотце – и свет его, и радость, и жизнь. Всех она, доброе сердечко, привечает. Ей всё одно: что медведь, что первая деревенская сплетница.

– Да ну тебя! Эй, Златка, снова братец твой злословит. Пойду я, а то матушка опять скажет, что бездельничаю.

Злата только головой покачала.

– Что же ты, Люб? – заговорила, как только подружка ступила за порог. – Нравишься ведь ей, зачем обижаешь?

Вроде и укорила, но всё у сестрицы по-доброму выходит, будто совсем в ней зла никакого не таится. Да это любой скажет, едва её увидит: лицом белая, нежная, будто из самой доброты соткана; волосы рыжие, как и у Люба, да только у него – тёмная медь, а в её косах солнце ясное заблудилось; глаза – летнее небо да васильки. Вот такая сестра у него.

Как тут других людей любить, если ни одного и рядом с ней не поставишь? Пусть уж она любит. И за себя, и за него. Сердце у неё особенное, и не только большое да отзывчивое, оно и стучало причудливо: не простое тук-тук, тук-тук, а часто так: тук-тук-тук и замолчит, а потом снова тук-тук-тук. Когда она родилась, говорили даже, что не проживёт долго, но вот уж осенью шестнадцать годков сравняется.

А сон Любу приснился затейливый. Обычно лесные духи просили всякую безделицу: кто скалку, кто поясок, кто венок, сплетённый первой деревенской красавицей. И людям не в тягость, и духам на потеху. А Любу приснилась дивная шкатулка: вроде и простая – ни самоцветов, ни злата-серебра, а узор по дереву такой искусный, что у птичек каждое пёрышко различишь, а листья столь тонкой резьбы, разве что от дыхания не вздрагивают.

Люб был знатным резчиком, ни в деревне равных ему не было, ни окрест. Жаль только, не до красоты было деревенским: им бы стол крепкий да наличники ладные, разве что выменяют у резчика петушка или лисичку ребятишкам на забаву. Вот и полнился дом брата и сестры никому не нужными деревянными чудесами. А теперь этот сон... Люб ничуть не дрогнул от красоты шкатулки, знал, что ему по силам такую вырезать, а то и краше! Одно только тревожило: во сне ему привиделось ещё и дерево, из которого шкатулку следует смастерить – обугленная липа на краю леса. На самой границе владений духов... То ли лесная, то ли своя, деревенская. Но уж точно неживая, за такую не спросят. Только вот и работать с порченой древесиной – мастерство зазря переводить.

И всё же Люб доверился сну, отправился к лесу, где липа стояла. Нашёл её, приложил ладони к стволу – лишь руки замарал, все в саже теперь будут. Ну и что с такой делать? Обошёл так и сяк, на ветви глянул – скрюченные, изломанные, ни единого листочка. А потом ковырнул ножиком наудачу...

Внутри, под чёрной корой, под увечной древесиной – живая, тёплая сердцевина.

Может, оттого у Люба выходили дивные резные поделки, что он не старался дерево укротить, под свои желания подладить, а будто бы спрашивал: кем тебе быть угодно? Ощупает кончиками пальцев полено или даже ветку какую – вот тут хвостик просится, здесь стебелёк на волю рвётся, только выпустить надо. Так и шкатулка рождалась. Будто сама подставляла под лезвие спрятанные в куске липы бока. Пока не закончил, не выходил из мастерской, а после выставил готовую шкатулку на стол – как раз к сроку поспел.

Злата только ахнула:

– Никогда такой красоты не видала... Докоснуться страшно!

– А ты не страшись, – ухмыльнулся Люб, – потрогай, открой, если желаешь.

– Ой и не знаю!

Злата засмеялась, хитро глянула на брата, будто испрашивала разрешения на какую шалость, а потом всё же заглянула внутрь.

– Пусто... – выдохнула разочарованно.

– А ты что думала?

– Не знаю, будто не хватает чего...

– Так положи!

Люб улыбнулся сестре, больно уж ему нравилось Злату баловать. То безделицей, то добрым словом, то, как сейчас, дозволением. Всегда она так светилась, так радовалась, что и у самого на душе хорошо становилось.

– Правда? Можно? Спасибо тебе, братец!

Люб так и не посмотрел, что сестрица припрятала в шкатулку – Злата обернула подарок белым полотенцем с вышитыми её рукой незабудками, он и разворачивать не стал. Наверняка там бусики из рябины или нарядная лента.

Едва ли не всей деревней вышли в лес, чтобы дары лесным духам принести. Во главе шли жених с невестою: Дубыня с Баженой. Вроде и довольны люди – свадьба, чай, положено гудеть да веселиться, но всё же с осторожностью на Дубыню поглядывали. Не свой он, чужак. Приехал как-то с ярмаркой, увидал Бажену да так здесь и остался. И всё бы ничего, но про духов лесных и слышать не желал. Еле его невеста уговорила в лесу не злословить да сходить подарки отнести.

Не поверил он даже, когда стали деревенские бродить по лесу да находить деревья, опоясанные венками из тонких веток – знак от духов, что можно рубить. На оставшемся от поваленной сосны пне вдруг рот раззявился, и кто-то прямо из пня чихнул! Так дурень Дубыня в тот момент как раз отвернулся, пожелал соседу не болеть, да на тот самый пень и уселся. Ничего, жизнь рядом с волшебным лесом его ещё научит...

– И всё? Да этого и на сарай не хватит! – возмутился Дубыня, увидав сколько деревьев позволили взять духи. – Ещё рубить надобно.

– Коли мало будет, – отвечал староста, – снова сходим, духам в ножки поклонимся, подарки принесём, а потом уж и рубить.

Дубыня только рукой махнул, мол, что с вас, дурачья суеверного взять. А остальные усмехнулись: что взять с чужака, ничего в обычаях не смыслящего.

Только вот брёвен-то и правда не хватило...

* * *

С тех пор как сны отправились в деревню, Ведьма сидела в своей землянке. Прилетела ворона, позвала смотреть, как разливается рассвет, – не пошла Ведьма. Проскользнули под дверь мышки, позвали красить шляпки боровиков рыжим – не пошла Ведьма. Прямо как раньше, в первые дни после того, как вернули духи её украденное сердце, боялась она отвести от него глаз. Что, если опять похитит его удалой, но бесчестный парень? Окажется в друных руках. Ох, как больно, как больно было в груди, лишь вспомнит, уже плакать хочется.

Только единожды отвернулась Ведьма от своего сердца, лежавшего на белой вышитой скатёрке, когда получила деревенский подарок – шкатулку из липы, обожжённой молнией. Хороша оказалась шкатулка, вся в листиках да веточках, сквозняк пролетал – они шевелились. Вернее, стали шевелиться после того, как Ведьма их огладила.

– А внутри? – каркнула ворона.

– Не посмотрела, что ли, любопытная? – довольно засмеялась Ведьма.

Теперь только она одна могла эту шкатулку открыть, ни ворона, ни дух, ни человек! Даже если сбросят со скалы, даже если топором посечь возьмутся!

Ведьма нетерпеливо откинула крышку, вытрясла на стол что-то маленькое, освободив деревянное нутро, и бережно, точно несла воду умирающему от жажды, положила сердце в шкатулку. Закрыла, щёлкнула резным замочком. Так легко, так радостно на душе стало! Она принялась пританцовывать да напевать: «Ай да я, ай да я! Ай да ум-ни-ца!» – а ворона каркала, следуя простенькому мотиву.

Нарадовавшись досыта, присела Ведьма за стол и стала любоваться шкатулкой.

– А ну, открой! – говорила она вороне.

– Не могу! – каждый раз отвечала та, и Ведьма принималась хохотать.

Вдоволь наигравшись, обратила взор на вещицу, что вывалилась из шкатулки на стол. Ай, молодец резчик, не просто заказ выполнил, а ещё и от себя, от души игрушку-безделицу добавил.

– Э, смотри-ка, родственница твоя! – подначила Ведьма ворону.

Та обиженно отвернулась, какая ей родственница трясогузка? Да ещё и деревянная!

– А так если? – сощурилась Ведьма, нежно погладила птичку, поцеловала крошечную пернатую спинку. Игрушка вдруг хлопнула крыльями, завертела головкой.

– Ишь какая, – заинтересовалась ворона.

Птичка оказалась такой шустрой, что, не успела Ведьма и моргнуть, пропрыгала весь стол и вылетела в окно – поминай как звали!

Жалко, конечно, ну что уж, как пришло, так и ушло. Зато истинный дар – чудесная шкатулка – вечно будет оберегать Ведьмино сердце.

* * *

Свою работу Люб завсегда бы признал, да и как иначе? Кажется, уж сколько он всего вырезал, а каждый деревянный кузнечик, каждая ягодка, что сделал сестре на забаву, – всё на памяти. Вот и тут смотрит Люб, а на лавочке под окном трясогузка сидит. Точно живая, но ему-то ведомо, как каждое пёрышко из ольхи уложено в трепетных крыльях. А ещё ему было ведомо, что нечего этой птичке на лавке делать – с весны она ютилась в мастерской на жёрдочке.

Только Люб к трясогузке подался, чтоб на место отнести, а та как вспорхнёт! Прыг в сторону, а потом на стол, а со стола – на печь. Что же это? Люб аж глазам не поверил, может, правда, чего попутал, и всамделишная птица в окно влетела? Кинулся в мастерскую – пустует место на жёрдочке. Да и то правда, разве ж живые трясогузки такими бывают? Серенькие они. А эта, как есть, в древесных узорах!

Тут пташка к порогу подлетела и на Люба оглядывается, будто играет с ним или зовёт куда. И точно: прыг, прыг – и за дверь в сени. Люб за ней. Попытался изловить, а она на крыльцо упорхнула. Куда уж ему с птицей, да ещё такой чудной, в прыти тягаться? И всё же пошёл следом, любопытство верх взяло.

Как поняла птаха, что идут за ней, полетела прямиком по деревенской улице мимо соседних дворов, мимо колодца, мимо едва начатой избы Бажены с Дубыней, а потом через изгородь – в лес. Тут Люб уж и не удивился, откуда ещё дивной вещице взяться, ежели не из леса. Только вот как его поделка в лесу оказалась?

Пока шёл лесными тропками, только о том и думал и вдруг догадался: не иначе сестрица в шкатулку подложила! Ох, Злата, куда же твоя шалость заведёт?

А завела она его в самую чащу. Люб испугался было, что сам обратно не выйдет, да услышал, что ручей за деревьями журчит, плещет. Пойдёшь по течению – как раз до деревни и доберёшься.

Берег здесь крутой был, золотистыми шариками купальниц усыпанный, а сам ручей – широкий, хрустальный, засмотришься. Люб и засмотрелся. Тут вдруг позади скрипнуло что-то, точно несмазанные петли двери. Да только какая же в лесу дверь? Оглянулся – и правда, у самого берега землянка неприметная стоит и дверца приоткрыта. Приглашает, что ли? Ну Люб и вошёл. На окошке прыгала деревянная трясогузка, поглядывала блестящими глазами, а на столе – шкатулка его работы. Люб протянул руку – пташка скакнула на указательный палец, пискнула. Сзади кто-то ахнул, что-то уронил. Люб обернулся – заметил только уплывающие за порог волны волос.

– Кто ты? – позвал и тоже прочь из землянки кинулся.

– Я Ведьма, – услышал он, причём «я» услышал из-за куста калины, а «ведьма» прозвучало уже с ветки старой ели.

Люб бы удивился, да в чаще чего только не бывает. И уж точно не живут здесь простые люди, стало быть – лесная перед ним.

– Значит, это для тебя я шкатулку вырезал?

– И птичку! – ответили с ёлки и засмеялись. – Ой, красиво, ой, хорошо!

Хоть Люб и не сам подарок выбрал, а всё равно сердцу мастера приятно сделалось. Захотелось увидеть, кто же его хвалит, да и не по нраву ему с ёлками разговаривать. Задрал рыжую голову к зелёным макушкам и крикнул:

– Покажись!

– А вдруг влюбишься? Получится, что я украла твоё сердце. Нехорошо это, я знаю, у меня крали.

– Тогда ты мне и вернёшь, ежели чего, – усмехнулся Люб, а сам подумал, что ещё никто его сердца тронуть не сумел.

За елью заволновалась осока. Люб присмотрелся – вот диво, росла она травинками вниз. Потом в этой осоке разглядел босую ножку, белую-белую. Поднял глаза – стоит перед ним девушка: тонкое платье из травы охватывает её стан, а по плечам до самых пят текут две угольные реки волос. Собой хороша, нечего сказать, хоть и видывал в своей деревне красавиц, да с этой мало кто сравнится. Только вот глаза её чёрные, точно птичьи – пугливые, непоседливые. Хороша, да не влюбился Люб.

– Ну, здравствуй, Ведьма, – поклонился он лесной, – явился я. Скажешь теперь, зачем птичку за мной посылала? Может, не по нраву тебе пришлась моя работа?

Ведьма мелко затрясла головой, разрушая очарование, сжала ладонями щёки.

– Она сама так захотела. Ты ведь её создал, а я только лишь жизнь вдохнула.

Лесная присела на еловые корни, вновь становясь плавной, текучей. Кусты калины потянулись за Ведьмиными волосами, ласково их оглаживая и вплетая белые соцветия.

– Только лишь... – качнул головой Люб. – Да за такой дар любой мастер полжизни отдаст! Как уж я ни стараюсь, как дерево ни слушаю, чтобы самую его суть извлечь, а выходит всё хоть и подобное живому, да не живое. А ты говоришь...

– Плохо слушаешь! Слушай лучше! – Ведьма взвилась со своего места, подпрыгнула на аршин в воздух, приземлилась напротив Люба так близко, что кончики их носов на мгновение соприкоснулись. – Если кто хорошо научится слушать, то сможет оживлять неживое, потому что поймёт – на самом деле ничто не мертво.

Так она это сказала, что Люб на миг позабыл, с кем говорит да где находится. Будто сама жизнь нашептала ему свой секрет. Тут же пред его взором предстали все поделки из мастерской – не бездвижные, а скачущие, ползающие, порхающие. Да за таких любой последней рубахой с резчиком расплатится! И всё же не сребро и злато Люба больше всего прельщали, а то, что мастерство его наконец стало бы совершенным.

Только собрался он Ведьму расспросить, как же так слушать научиться, как вдруг пошёл по верхам сосен ветер. Да такой, что показалось, будто несёт он с собой неутешный плач. Плач повторялся стократно, словно не в лесу Люб стоит, а на погосте. На плечо Ведьме упала чёрная ворона, скатилась на землю по травяному платью.

– Срубили! – каркнула птица.

– Нет-нет! – беспокойно запричитала Ведьма.

– Срубили матушку-сосну и в деревню тащат!

– Ах вы, окаянные, – Ведьма забубнила, принялась срывать веточки черники и дрожащими пальцами вплетать их в волосы, – неужто трудно попросить...

Она резко смолкла, взглянула на Люба и схватила его за руку с пугающей силой.

– А ну, пошли! Пошли за мной, посмотришь, что твои сородичи наделали, да передашь им лесной наказ – впредь к нам не соваться!

Как добежали, Люб и не понял. Только знай мелькали перед носом еловые лапы да кусты колючие, густые. Сколько раз казалось: вот сейчас ветка глаза выхлестнет, в овраг глубокий провалится, но обошлось. Будто Ведьма, схватив его за руку, любую беду отводила. Наконец примчались они на поляну. Застыли оба.

Пень стоял огромный, неохватный, свежесрубленный. Да только не сок и не смола на нём, а алая кровь. Текла и текла, никак не могла успокоиться... Уж и по поляне рекой растеклась и дальше за деревья устремилась.

Нестерпимые боль и горе, словно душный чёрный дым, напитали воздух вокруг. Люб, наверное, и не должен был вот так ощутить-пережить, но то ли столь велика была беда, то ли сильна хватка Ведьмы, что каждый вдох отзывался тоской в сердце.

– Что же это? – Любу показалось, что все слова от увиденного позабыл, ан нет. Нашлись. – Разве так бывает?

– А ты послушай дерево, послушай хорошо, и сам себе ответишь, – скорбно сказала Ведьма и притронулась кончиками пальцев к кровящему пню. – Матушка-сосна за всеми соснами в лесу присматривала, каждому молоденькому деревцу рассказывала, как иголки растить, какого цвета кору выбирать, в какой узор корни складывать. Зачем твои сородичи её срубили? Забыли, что не одни они живые в этом мире? Иди, напомни им.

Ведьма махнула рукой туда, куда устремился от пня кровавый ручей. Люб не посмел ослушаться, побрёл по течению через скорбно молчавший лес. Вышел он прямо в деревню, к тому месту, где молодые начали строить избу. Кровавый ручей забрался прямо под чистые золотистые брёвна и лился, лился, впитываясь в землю, в свежую древесину. Люб зачарованно смотрел, пока сруб не стал весь кроваво-красным.

* * *

Чем темнее делалось в лесу, тем громче становился гул. Скрипели под напором ветра стволы деревьев, листья звенели так, будто были не листьями вовсе, но лезвиями ножей. Ведьма, хоть и была здесь своей, и то побоялась из землянки высовываться. Только вышла набрать воды в ручье и тут же юркнула обратно в дом.

А ночью древесный гул превратился в слова.

– Наказать!

– Отомстить!

– Проучить!

Ворона тоже не могла уснуть, нет-нет да и высунет голову из-под крыла, уставится блестящим глазом в мутное окошко.

– Милушка-голубушка, слетай, разузнай, – попросила Ведьма тоненьким голосом.

– Одеялом укройся. Не тронут, – посоветовала ворона и прыгнула за окно в чёрную колкую ночь.

Вернулась она быстро, взъерошенная, с мокрыми перьями, пахнущими чужой злобой.

– Мстить будут, – сообщила она. – Конец дураку.

– Ну и поделом, так ему и надо, – ответила Ведьма и попробовала рассмеяться на обычный свой манер, да только ничегошеньки не вышло.

Шевелилось, скреблось внутри то немногое человеческое, что осталось в ней. Помнились ещё давние времена, когда тело было сложено из плоти и крови, когда заходилось сердце от страха перед таинственным, неведомым, скрытым под сенью леса, и была Ведьма такой хрупкой и такой смертной.

– Предупредить бы надо...

– Предупредить? – переспросила ворона.

– Наверное... Да точно! Надо! Они дураки, но ты-то у меня умница! Покаркай уж так, чтобы хоть словечко разобрали!

Ворона тяжело поднялась над деревьями. Ночь не была её временем, хотелось спать и чувствовать каждым пёрышком тепло уютной Ведьминой землянки. Но она летела на запах дыма, коров, скошенной травы.

Несмотря на поздний час, в одной избе светились окна. Ворона села на незакрытую ставню, свесила голову. В избе сидела невеста Бажена, окружённая матушкой и батюшкой, держалась за голову, а перед ними расхаживал Дубыня. Ворона стукнула клювом в стекло – все повернулись, кроме горе-жениха.

– Беда будет! – каркнула изо всех сил.

Поняли её деревенские или нет – неясно, только Бажена голову в плечи вжала, а мать кинулась обнимать дочь.

– Беги! Беда будет! – прокаркала ворона снова.

Тут Дубыня подскочил к окну, распахнул его да смахнул вестницу со ставни.

– Пшла, проклятая! Пшла отсюда!

Вот и пожелай людям добро сделать!

* * *

Ведьма сидела на берегу ручья, поджав колени, и пыталась рассмотреть в воде завтрашний день. Вода бежала и показывала раз за разом страшные картинки. Ведьма хлопала по мутной глади ладонью, картинка менялась, но оставалась страшной. Ой, не услышал Дубыня предостережения, не услышал...

А потом вода блеснула медью, будто ещё одно предсказание собралась показать, но нет. Смотрит Ведьма – в ручье лишь отражение того, кто неслышно на берег вышел и встал рядом. Деревенский резчик.

– Здравствуй, Ведьма, – сказал учтиво, в пояс поклонился. – Не гневись, что снова без спросу явился, но как спросить – не ведаю.

– Что ты в речке видишь?

– Себя вижу, тебя... – резчик замолчал, свёл вместе рыжие брови, глянул сначала в воду, потом на Ведьму. – Чудно́! Вижу, будто шкатулку мою к сердцу прижимаешь, а ведь нет её здесь. Снова лесные чары?

– Смотришь просто хорошо, – ответила Ведьма, ощущая довольство. Не все, видать, деревенские дураки да Дубыни.

– Хорошо, да не слишком. Я ведь потому и пришёл снова, что хочется мне лес, как ты, видеть, как ты, чувствовать. Давеча, когда у пня стояли, я почти ощутил, почти узрел... Но знаю, что и толики лесных тайн не коснулся. А ведь кабы могли все в деревне – да хоть один из нас! – лес целиком познать, никогда бы не учинили такого страшного.

Вот так дела... Ведьма засмеялась, сначала тихонько, а потом начала хохотать так, что хлынули слёзы из глаз, повалилась спиной на мягкий мох. Учиться к ней пришёл! Сколько себя помнила, весь лес её опекал, заботился, лесовички дули на ссаженные до крови коленки, деревья обучали премудрости, ворона и та советы давала.

– Как же я тебя научу? – спросила Ведьма.

– А ты покажи да расскажи, как всё в лесу устроено, что вас, духов, радует, а что – гневает. Как ты жизнь во всём чувствуешь и в недвижное её вдыхаешь. Всё поведай! Стану я самым внимательным, самым прилежным твоим учеником.

Говорил рыжий резчик, и с каждым словом глаза его синие так разгорались, словно в них полный ушат солнечного света плеснули. Залюбовалась им Ведьма, захотелось ей продлить вдохновенную озарённость на его лице.

– Ну давай покажу! – воскликнула Ведьма и взвилась. Взяла резчика за руки, прижала его ладони к своим щекам: – Вот я. Ведьма. Я была человеком, помогала другим, травами лечила, а теперь стала духом. Радует меня, когда люди приходят да по вежливости, по обычаю с лесом обращаются. А печалит, когда зверь дикий в капкан попадает, когда дурак какой лесу вредит, когда дождь идёт пять дней кряду, когда хочется сладкую ягоду съесть, а на язык недозрелая кислая попадается...

Ведьма вдруг замолчала, положила ладони на щёки резчику:

– А ты кто?

Он застыл под её ладонями, точно и сам был из дерева вырезанный. Вроде бы и отшатнуться, да не смеет. Постоял с мгновение, а потом будто духу набрался, тряхнул густой медью волос да глянул прямо Ведьме в глаза, окатил синевой.

– А я Люб, резчик. Не стану из скромности душой кривить – мастерство моё велико. В том для меня и радость, и огорчение: непомерно моё умение для деревни, где некогда людям безделушками любоваться. И деревья им слушать тоже некогда. Только одна живая душа меня понимает – сестрица любимая. Может, и ты ещё понять сумеешь?

Ведьма взяла Люба под руку, прижалась к плечу. Резчик всё ещё пах той обугленной липой, из которой сделал её шкатулку.

– А деревьям очень нравится, когда их слушают. И ты им нравишься, знал? Они просились с тобой поговорить, – соврала зачем-то Ведьма. – Я тебя научу. Научу слушать лучше.

– Спасибо тебе, не пожалеешь, что в ученики взяла. – Люб легонько отстранился от неё и сунул руку в свою котомку, достал что-то округлое, завёрнутое в льняную тряпицу. – Вот, не с пустом я к тебе пришёл, а с подарком. Может, по сердцу тебе придётся деревенское угощение.

Люб приподнял край тряпицы – пахнуло сдобой. Ведьма прищурилась. Со зла предложил или по незнанию? Вряд ли навредить ей хотел, зачем...

– Вот тебе первый мой урок. Нельзя нам, лесным, человеческую пищу есть. Понял?

– Прости, Ведьма, не гневись, по незнанию предложил. Отчего же нельзя?

Собралась она было объяснять, даже рот открыла, но зашуршало в ветвях, завыло, обвиваясь вокруг стволов то, что увидеть глазом нельзя. Ведьма схватила Люба за руку:

– Побежали! Побежали! Ух, кого покажу!

Они понеслись тайными тропами за воющим, рычащим, стонущим на все лады. Еле успевали отпрыгнуть с пути трепещущие осинки, возмущённо чирикали пташки на качавшихся ветвях, бранились белки на Ведьму, которой вечно на месте не сидится. Наконец остановилась она под куполом корабельных сосен, обнявшихся над обрывом.

– Видишь? – спросила она у резчика, показывая сразу во все направления, где посвистывало, повизгивало и шуршало.

Люб принялся вертеть головой то вправо, то влево, силился разглядеть, даже рот приоткрывал, будто вот-вот скажет, что разгадал Ведьмину загадку. Но лгать не стал, нахмурился только, недовольный собой.

– Не вижу.

Ну вот и как его такого научить?

– Это Вой-Ветер. Он просит называть его Пой-Ветер, но если так его окликнуть, то начнёт петь, а этого, представь себе, никто не желает. Очень ему музыка по сердцу. И так и сяк старается петь слаще соловья, да выходит только вой.

Вытянул Люб руку вперёд, пальцами шевельнул – точь-в-точь хороший хозяин пса дворового приласкал. ВойВетер откликнулся, взъерошил медные пряди волос. Люб улыбнулся довольно, на Ведьму глянул, точно похвалы ждал.

– Это тебе не собака, – укоризненно сказала она. – Хочешь подружиться с ним – придумай чего получше. Вот что! Коли сможешь помочь Вой-Ветру, докажешь, что не зря я согласилась тебя в учение взять.

Резчик нахмурил брови, видать, крепко задумался. ВойВетру такие угрюмцы всегда были не по нраву, и он тут же усвистел куда подальше. Ведьма схватила Люба за рукав и помчалась во всю прыть за Ветром. Хоть петь он не умел, но всегда пытался, да пытался там, где самое веселье!

Люб что-то силился спросить, но только откроет рот – сбивает дыхание встречным воздухом. Да всё падает, падает как нарочно, ну да ничего, о мох спружинит, вспрыгнет и дальше бежать.

Когда остановились они посередь березняка, покрывавшего широкий взгорок, Ведьма только и могла, что хохотать. Люб таращил глаза, борода и волосы – всё в веточках, листочках, посреди кудрей даже стебель с земляничкой запутался.

– Ой да ты... Что же ты... – только и могла выдавить из себя Ведьма. – А потом посерьёзнела, огладила резчика по голове, разом смахнув весь беспорядок: – Это ничего, со мной тоже так было. Давно-давно.

И только замолкла она, как грянул, дождавшись наконец тишины, птичий хор. Слышали и в деревне соловьёв, но не таких. Звуки рождались не только в птичьих горлышках, будто созданных из хрусталя – вытекали из каждого пера, пронзали воздух.

«Смотри, смотри хорошо!» – как можно сильнее подумала Ведьма, и ей показалось, что Люб услышал.

Чем громче, слаще, гуще пели соловушки, тем меньше звук походил на звук. Уж и цвет поменялся, стволы деревьев стали серебриться, листья блестеть, точно изумруды, а сами соловьи, всегда серые да незаметные, горели на ветвях сгустками огня. На нёбе вдруг почудился привкус берёзового сока, мартовского, холодного, но уже кричащего о пробуждении, и запах, запах какой...

Ведьма бы, может, до утра не ушла, но вдруг резко и противно, разрушая чудо, каркнула в ухо ворона:

– Солнце скоро зайдёт!

Пришлось бежать, чтобы Люб успел до ночи ещё и в землянке погостить.

– А зверьё да птицы не все разговаривают, это ты правильно задумался, – тараторила она по пути, стараясь быстротой речи ускорить бег, – тут никогда не знаешь, кто вдруг заговорит, а кто умолкнет.

С последним словом она захлопнула дверь скромной своей домушки и сказала:

– А чего нам спешить? Оставайся-ка со мной до рассвета.

Повернулась – не радуется резчик, и азарт в глазах потух.

– Нельзя мне, – говорит, – сестрица волноваться будет, ещё решит сама за мной в лес пойти. И так я задержался.

– Ворону ставней не зашибёт, коли та с вестью появится? – прищурилась Ведьма.

Люб улыбнулся тепло, про другую улыбнулся, но и Ведьме повадно стало:

– Она и комара-то прихлопнуть не может.

На том и порешили. Опять пришлось вороне отправиться в деревню, предупредить резчикову сестру, что братец задерживается. А Люб принялся по Ведьминой избе бродить да в каждый угол заглядывать. Всему дивился, про каждую соринку расспрашивал, а потом присел на лавку и покачал головой:

– Дивно у вас всё в лесу, я и знать не знал. Столько чудес, столько неведомого да непознанного...

Вроде похвалу говорит, а сам сидит, и лица на нём нет, будто о горе каком ей поведал.

– Что ж это такое, чудеса тебя опечалили? – удивилась Ведьма.

– Не чудеса, а то, что их видимо-невидимо. Никакой жизни не хватит, чтобы каждое узреть, про каждое выслушать.

Вот уж правда. Что человеческий век? Песчинка. Конечно, мухе или мышке он покажется вечностью, но Ведьма-то – часть леса, и жить будет столько, сколько живёт лес. Много у неё братьев да сестёр, что до последнего дня пойдут с ней рука об руку, но ведь ни один из них так не удивляется, так к ней не тянется – точно к старшей да мудрой, всем она непутёвая дочка, а Любу оказалась кем-то совсем другим.

– Что же я, гостя не попотчевала...

Она медленно разлила настоянную на цветах росу по берестяным кружкам, при этом неотрывно глядя на шкатулку. Один кусочек – это ведь не всё сердце? Даст резчику немного совсем... Сколько лет это ему подарит? Десять, двадцать? А Ведьме тот кусочек – ерунда, сердце же у неё такое большое!

– Угощайся.

Она выставила перед Любом росу и огромное блюдо с крошечным кусочком, источавшим медовый свет. Резчик отведал росу, поблагодарил хозяйку; видит, ждёт она, чтоб и второе угощение принял. Долго смотрел он на кусочек сердца, будто так и сяк примерялся, но потом отважился и откусил. Крошечку совсем, на один зубок.

На лице Люба румянец стал свежее, в глазах бойкие огоньки разожглись, даже плечи будто шире стали. Оглядел он себя, подивился:

– Что же это? Что за угощение такое?

– Такое, что утолит твою печаль. Не кручинься, теперь успеешь всё, что задумал.

Люб благодарно голову склонил, но доедать Ведьмин дар не стал. Не одолеть разом, говорит, больно уж сытно. Оно и понятно, разве вместишь в себя одним махом столько новых лет?

До самых сумерек они за столом сидели. Ведьма всё про лес говорила, а потом заметила, что Люб на неё и не смотрит вовсе. Рассердилась было, решила, что совсем ему не интересно. Приподнялась над столом, смотрит: ученик её, оказывается, край лавки резьбой покрывает.

А едва темнота стала к окну подступать, заторопился, прихватил недоеденный кусочек Ведьминого сердца и ушёл восвояси. Ведьма пересела на лавку, где резчик сидел, провела пальцами по узорам: дивные цветы и звери помигивали, порыкивали, поскрипывали: «Я ещё приду! Я ещё научусь! Я ещё узнаю!»

– Ну и хорошо – напевно отвечала им Ведьма, – ну и славно.

* * *

Люб вырезал ласточку-свистульку – работа шла на диво легко, он подумал даже, что теперь мог бы и без ножа управиться. Древесина будто сама под пальцами прогибалась, укладывалась в узор перьев, в точёный клювик. Но не выходило у него пока, как у Ведьмы, птичек оживлять, чтобы сами они по своей воле скакали да летали. И всё же бывало, что крыльями хлопали и даже пели, а на вид уж точно стали они совсем как настоящие. Ласточка-свистулька в руках так и трепетала... Люб бы только и делал, что глядел на чудо, сотворённое собственными руками, коли не было бы перед ним чуда ещё краше. Злата, Златушка... Она и без того была – солнце ясное, а теперь и вовсе стало глаз не отвести.

Так и не допытался Люб у Ведьмы, чем она его в первый вечер потчевала, но одно было понятно – дарует угощение долгую жизнь и здоровье. Как только на себе действие испробовал, решил, что не мила ему вечность с одним лишь лесом да Ведьминой наукой, если сестрица любимая будет рядом увядать да стариться. Лучше пусть она живёт и радуется, а ему, Любу, и отведённого срока хватит. Хотя тут он слукавил, конечно, почувствовал ведь, что даже крошечный кусочек дни его продлил изрядно. Да и после, когда Ведьма снова раз за разом подносила ему угощение, приходилось Любу хоть немного, да откусывать для вида. Остальное же, бережно завёрнутое в платок, относил Злате.

– Что ты всё глядишь? Дыру во мне просмотришь, – засмеялась сестра и вновь принялась за вышивание.

Люб не отвечал, лишь улыбался. Иголка в пальцах Златы быстро-быстро ныряла в льняное полотенце, а потом так же шустро выныривала, мелькая зелёным нитяным хвостом. На белой ткани распушились лапы ели, мигнули глазки-черничинки. Раньше сестра вышивала петушков да васильки с ромашками, а теперь вот – лесные всё узоры. Не оттого ли, что Люб днями напролёт в лесу пропадал, она и сама теперь в чащу рвалась? Прибежит подружка Цветава, позовёт на луг венки плести – откажется Злата, а кликнет землянику на опушке собирать – со всех ног бежит. Но Люб за неё не боялся, лес к сестре был ласков, даром что ворона вечерами каркала, деревенских пугала разгневанными духами. Верно из Златы бы вышла ученица не хуже, а то и лучше самого резчика, да только не будет Ведьма Злату учить. Стало Любу думаться, что лесная к нему неровно дышит, оттого сразу учить согласилась, оттого и жизнь его длить решила.

– Опять в лес уходишь? – спросила Злата, когда начал Люб туесок собирать. – Может, возьмёшь с собой хоть разочек?

– Не могу, сестрица, не проси. Жди меня дома, а я тебе снова гостинец принесу.

– Ты уж принеси, принеси, братец! Больно вкусное угощение.

Теперь по лесу идти совсем не то, что раньше. Даже днём он полон чудес, если знать, куда глядеть, кому кивнуть приветливо, а от кого глаза отвести. Насыплешь под волнушку пригоршню ягод, спрячешься за еловый ствол, а на угощение прибежит зверь невиданный с алой шерстью, такой длинной, что ни носа, ни глаз не видно. Руками изловить его пытаться – себе на погибель, но зато как зверь поест, оставит после себя красный волос, а если повезёт, так и два! Волос тонкий, замаешься в траве его искать, но коли отыщешь, так никакая тьма тебе будет не страшна! Сияет почище самого жаркого костра.

А вот если доведётся увидеть в чаще лужицу, которую окружают белые воронцы, то бежать нужно прочь! Говорила Ведьма, что в луже той, если ночью вглядываться, можно увидеть глаза тех, кто имел несчастье в круг воронцов ногой ступить. И о таких чудесах – дивных или страшных – целыми днями Люб слушал да их запоминал.

Вот уж и землянка Ведьмы завиднелась, а поодаль тоненько зазвонило, запело. Люб заулыбался, остановился даже. Выполнил он пожелание наставницы – придумал, как Вой-Ветру помочь. Люб вырезал из ели, что лучше всех на ветру пела, тонкие полые трубочки и подвесил среди ветвей. Вой-Ветер проносился мимо них, и те разливались нежным перезвоном. Теперь уж никто из лесных не шарахался от песен бедолаги, а наоборот – соберутся, заслушаются.

Так бы Люб и стоял, уж больно хороша мелодия, да пора было к Ведьме идти – ждать она не любила. Постучался, но никто не открыл, тогда сам дверь распахнул. За что бы его наставница точно не похвалила, так это за робость.

– Здравствуй, хозяйка, – сказал громко, прежде чем войти.

Не ответил никто. Тогда Люб шагнул за порог и видит: сидит Ведьма за столом и плачет, а перед ней на кружевной салфетке лежит цветок. Увядший лежит, несколько лепестков и вовсе оторвались и скрутились рядом. Но даже в таком увечном Люб прошлую красоту разглядел. Был он нежно-сиреневым, с лепестками такими прозрачными и переливчатыми, точно стрекозиные крылья.

– Стряслось что-то? – спросил Люб, присев возле Ведьмы, погладив её по спине.

– Он был такой красивый. Я сорвала его и совсем забыла, что когда-нибудь любой цветок увядает.

– Неужто он один такой на весь лес? Да коли и так... Лето новое придёт – другой, ещё краше вырастет!

Ведьма посмотрела на него, будто издалека, будто впервые видела:

– Неужто Злата одна такая на весь мир? Да коли и так... Умрёт она – родится другая девица, ещё краше...

Теперь уж и Люб посмурнел. Покоробило его, как Ведьма сестру любимую с каким-то цветком сравнила, пусть и самым дивным, пусть и расчудесным. Вслух же промолвил:

– Много ты мудрости знаешь, и ко всякой я прислушивался, да только сейчас не стану. Человек – он один такой, и второго подобного не сыщешь, не сотворишь и не повторишь. А цветок твой... Хочешь, вырежу для тебя точно такой же? Что не найдёшь ни единого отличия?

– Чтобы ты правоту свою доказал да гордыню потешил? Не хочу.

– Не для того, – ответил Люб и коснулся мокрой щеки Ведьмы, – а чтобы ты больше не плакала.

Как маленькие дети в момент могут от рыданий перейти к смеху, так и Ведьма: только что была как небо в дождь, а утешил её Люб, и тут же просияла.

– Давай! Тогда давай! – запела она и в ладоши захлопала.

Сказал Люб – надобно исполнять. Но тут уж он не переживал, так ему теперь ремесло легко давалось, что мог ветер в волчьей шерсти изобразить, а тут всего-навсего цветок.

Принялся Люб за работу, а Ведьма взялась внимательно наблюдать. Вот стебелёк тоненький из бруска осинового проклюнулся, вот листик развернулся, вот – другой. Лепестки нежные показались; да не такие пожухлые, как у живого цветка, который Ведьма сорвала, а ровные да гладенькие. Вырезает Люб и радуется: как ладно получается. Глянул на Ведьму, думал, то-то сейчас обрадуется, расхвалит, а она пальцем опасливо поделку потрогала точно мышь дохлую:

– Ты же сказал, такой же будет. Точь-в-точь. А совсем не так выходит.

«Да как же не так?!» – едва не бросил в сердцах Люб, но сдержался. Редко кто его работу хаял, но, может, и права Ведьма. На лепестках чуть заметных прожилок недостаёт, да и стебелёк толстоват вышел. Снова взялся за нож и принялся править с ещё большим тщанием.

– Ну, теперь-то уж совсем такой, не отличишь? – спросил Люб, прикосновениями пальцев вынуждая лепестки легонько колыхаться точно от ветерка.

Ведьма взяла у него из рук цветок, и понял Люб, что слепо сердце мастера, не видит недостатков. В чужих руках цветок был мёртв. Ведьме даже ничего говорить не пришлось.

И так и эдак он над цветком корпел. Здесь подправит, там подчистит – всё Ведьма не довольна, всё найдёт, за что поделку упрекнуть. Он уж сам перестал замечать незримые изъяны, вслепую приходилось до ума доводить. Уже и солнце светить устало, начало на макушки сосен заваливаться, спать укладываться. Надо бы уж Любу Ведьме сказать, что завтра доделает, но его такое зло взяло – как это он, да не может как надобно сделать?!

Сумерки сгустились, рубаха уж взмокла, пряди рыжие на лоб налипли – трудится резчик над цветком. Вроде и закончил, уж лезвием страшно коснуться, нечай всю работу разом испортишь. Но и Ведьме показывать боязно: опять скажет, что мёртвый да непохожий. И всё же Люб протянул ей цветок. Пальцы дрожали, будто он и правда какой ученик-неумёха, который в первый раз свою поделку строгому мастеру показывал. Ведьма приняла подарок бережно, и только лёг он на её ладони, Люб почувствовал аромат лепестков, что становится ярче такой летней лунной ночью, как эта.

– Ай да мастер, – с улыбкой похвалила Ведьма.

– Что ж, рад, что угодил тебе, – отвечал Люб, а сам в окно глядел. Засиделся он, ох засиделся. Совсем темно в лесу стало. – Теперь уж не завянет твой цветок, любуйся на здоровье, да слёз не лей. А мне домой спешить надо.

Ведьма не могла не заметить, что смотрит он не на подарок, не на неё, а на чёрную ночь. Попросила робея, жалобно даже:

– Оставайся...

– Никак не могу, сестрица дома ждёт. Могу ли я разве Злату одну оставить? Она же всю ночь век не сомкнёт, а то и сама в чащу кинется себе на погибель. И так уж я дольше положенного задержался, бегом теперь бежать.

Люб поднялся с лавки, ноги от долгого сидения заныли, так и просят, мол, останься да останься, куда же мы сейчас по кочкам впотьмах поскачем. Да только он и глазам усталым, и ногам стонать запретил. Домой надо, и всё тут. Про Злату он, конечно, не солгал, но и всей правды Ведьме не раскрыл. Сестрицу предупредить можно, да и бойкая она, не пропадёт, а вот коли лесной уступишь, останешься на ночь – потом ведь не отступится. Так и поведётся: сегодня одна ночь, потом другая, так и переманит с концами. Вовек ни деревни, ни сестрицы не увидит.

– Мне ведь тоже теперь без тебя плохо, – тихо сказала Ведьма.

Поглядел на неё Люб: пригорюнилась лесная, прутики да травинки, что в волосы её вплетены, попрятались. Совсем будто обычная девушка пред ним стоит, а он, Люб, словно её обидел. Вот и как тут уходить? Тяжело стало на сердце, но и согласиться в землянке Ведьминой заночевать никак не мог.

– Прости, уж не серчай на меня...

– И ты на меня – за то, что велю не возвращаться более.

Другой бы, может, допытываться стал: что да почему, а Любу и так всё понятно стало. Мало Ведьме кусочка сердца, что он для неё отвёл. Всё получить желает, или уж совсем с глаз долой. Как ни жаль ему, как ни дорого ему Ведьмино ученье, а Злата дороже.

– Что ж, быть по сему.

Сказал, и за порог в ночной лес шагнул. Поначалу смело вперёд шёл, хоть после заката и не велено людям во владения духов захаживать, но он же, чай, не совсем чужой, не зря ему Ведьмина наука дадена. Да и лес на него вроде бы не оскалился...

Чудно, правда, вокруг стало. Воздух весь дрожит и светится, будто с полной луны кто-то золотящуюся пыль стряхнул. Деревья ветками постукивают, как на ветру, да только ветра и нет совсем. А в траве точно самоцветы сверкают, так и тянется рука зачерпнуть пригоршню, да только Люб не наклонился даже. Помнил, что как примешься камушки красивые собирать, так вовек и не остановишься, пока спина неразгибной дугой не скривится, а глаза от блеска не ослепнут. Дальше побрёл, вдруг слышит:

– Чего пришёл?! Аль не знаешь, что ночью нельзя?

А потом по всему лесу, из-под каждого куста, с каждой ветки рты бестелесые пораскрывались и эхом загомонили: «Чего пришёл? Чего, чего, чего? Пришёл чего, а?» И почуял Люб, будто на него смотрит кто-то недобро. Тогда-то он и вспомнил один Ведьмин урок, не урок даже – так, забава скорее. Лесные духи видят не так, как простые люди, вот они как-то с Ведьмой намалевали на бересте личины ВойВетра и Безголосого Ю, да свои лица рисунками прикрыли. Принялись меж деревьев бродить, да с духами здороваться. Те увидят и величают не по истинной сущности, а по личине намалёванной. А если ничего не рисовать, лишь лицо чем прикрыть, то и вовсе невидимым для духов делаешься.

Сорвал тогда Люб репейный лист, пальцами дыры для глаз проделал и спрятал за ним лицо. Голоса тут же смолкли, недобрый взгляд перестал тыкаться в спину. И всё же лес будто насторожился, Люб прибавил шагу – побыстрее бы уж вырваться-выбраться, да домой вернуться.

Подумалось ему, что уж половина пути позади, маска из репейного листа худо-бедно спасала, но и вздохнуть с облегчением не успел. Вдруг ветка по лицу хлестнула, располосовала мясистый лист, и остался резчик лицом к лицу с лесом.

Нависли над ним деревья, голосами злыми зарычало, загрозило. Может, и свёл он с духами какие знакомства, но закон для всех людей един: ночью в лес нельзя! Клацнули рядом громадные зубы – точно капкан захлопнулся, корни за ноги принялись хватать, земля вязкой стала, точно трясина.

Всё уж, подумал, пропадёт, как чья-то бесплотная лапа его с места сдёрнула.

Никого не увидел Люб, да только такой ветер поднялся! Деревья шарахнулись, трава присмирела, к земле прижалась, а у самого резчика в ушах засвистело – того гляди оглохнет. А силища эта его куда-то принялась тащить, толкать, и уж бояться мочи нет, какое худо лучше, разве разберёшь? Да и вроде не обидел его невидимый заступник, разве волосы растрепал. Тогда узнал Люб, кто к нему на подмогу пришёл – Вой-Ветер. Видать, по душе ему пришлись певучие трубочки, да так, что отважился наперекор своим пойти.

Толкал Люба Вой-Ветер, почти что волоком тащил, да показалось, будто не вперёд, к деревне, а обратно в чащу. Неужто к Ведьме?

– Стой! – заорал во всё горло, да куда там вой и свист перекричать. – Стой! Не поможет мне Ведьма, осерчала на меня!

А Вой-Ветер знай продолжил толкать, гнать. Только и духи не отступили: шишки градом посыпались, ветви, точно ловчие сети, дорогу преградили. Вдруг почуял Люб – лапти в воду студёную ушли, и разом тихо стало вокруг, спокойно. Глянул под ноги, а стоит он в ручье. Сам Вой-Ветер по берегу заметался, в ручей не ступил и будто бы зашептал: «Вода духов силы лишает. Беги, резчик, домой». А ручей-то этот как раз из леса в деревню и вёл.

Поклонился Люб Вой-Ветру и побрёл по колено в воде к сердечку своему, к сестрице Злате.

* * *

Первое время Люб тосковал по Ведьмовому учению, больно уж ему нравилось тайны лесные узнавать да применять там и сям себе на выгоду, но потом ничего, привык. Тем более что поделки его, и без того пригожие, совсем дивными стали, в деревне нарасхват. Кому и нечего в обмен дать – так поглазеть приходили. Вскорости Люб и думать забыл про Ведьму. Научила кой-чему – и на том спасибо. И Злата рада: братец всё больше с ней дома, а гостей любопытных она всегда приветить рада, каждую безделицу резную покажет да нахвалит.

Как-то проходил мимо деревни бродячий торговец со всяким чудным товаром, увидал работу Люба, да и принялся уговаривать:

– Отправляйся ты со мной на ярмарку, там твои поделки с руками оторвут!

Подумал резчик, а и правда. Чего бы не попытать счастья? Звал с собой Злату, да та отказалась. Видно, что и хотелось ей на богатые уборы да ленты глянуть, но и от дома – от деревни ли, леса ли? – оторваться сил нет.

– А кто ж за хозяйством последит? Мне курей кормить надо, коровушку. Нет, Люб, езжай один, а уж я тебя дожидаться буду.

Так и порешили, а Люб пообещал сестрице подарок какой с ярмарки привезти.

Отправился он с торговцем в дальнюю дорогу. Посмотрел на пёструю ярмарку, подивился чужой работе, да похвалился своей. Сколько всего красивого да затейливого, а лучше его оживших птичек да зверёнышей ничего и нет – все поделки вмиг разобрали! Тогда выбрал он для Златы подарки: медный браслет, вышитый камушками поясок да целый ворох пёстрых лент, и домой отправился.

Отворил дверь, улыбкой просиял – представил, как сейчас Златушка ему на шею кинется, как примется привезённые подарки разбирать, смеясь от радости. Да только дома тишь и запустение. И не так, что вот только хозяйка за делами крутилась и отбежала к колодцу за водой или к подружке словом перекинуться, а будто уж не один день изба пустая стояла.

Бросился Люб к Цветаве:

– Златка где?

Поначалу девица нос воротила, не забыла обиды на подругиного братца, но потом увидала, что Люб сам не свой, смягчилась.

– Третьего дня всё зазывала она меня за грибочками, да я не пошла. А вчера забегала к вам – Злату не застала. Стряслось чего?

– Стряслось, – только и уронил Люб и тут же прочь кинулся.

Недаром ему всё казалось, что сестрица в лес смотрит. Пока он дома был, так она за него держалась, а как оставил надолго одну...

Где ж теперь её найдёшь, если и вовсе не сгинула? Третий уж день одна в чаще. Самому ни за что не отыскать, а кто помочь мог – тот велел Любу больше на глаза не показываться. Но тут уж не до гордости, вот и побежал он к Ведьме.

Только занёс кулак, чтоб в дверь землянки постучать, – та сама распахнулась, будто ждала его хозяйка. Только вот за порог не пустила. Дверь захлопнула, спиною к ней прижалась и уставилась Любу под ноги.

– Чего надобно? Занята я.

Люб состроил повинный вид, но долго расшаркиваться недосуг было, сказал, как есть:

– Сестрица моя пропала. В лес ушла третьего дня и до сих пор не воротилась. Прости, коли обидел тебя, но больше не к кому мне обратиться. Помоги, по старой памяти прошу.

– Помочь-помо-о-очь, – рассеянно запела Ведьма, хлопнула себя по бокам, будто в карманах что искала, – помочь отыскать сестрицу, да-да...

Над ней каркнула ворона, уронила на плечо блестящее перо из хвоста. Ведьма взяла его в ладоши, подула, пошептала, потрясла да вручила Любу.

– На вот. Куда кончик казать будет, туда и беги.

Ворона снялась с крыши землянки и запропала за верхушками деревьев. Люб чуть погодя ощутил, как вертнулось перо в руках.

– Беги! – прикрикнула Ведьма. – Занята я!

– Спасибо тебе, вовек не забуду!

И Люб бросился со всех ног в чащу.

* * *

Теперь-то ворона могла добраться до деревни, не глядя. Полетай-ка каждый вечер! Но уж очень Ведьма просила, песенки свои пела, как откажешь. Да что толку? Каркаешь, только голос тратишь, а Дубыне – что в лоб, что по лбу! Уж и подлости ему всякие духи в лесу подстраивали: то сук на ногу уронят, то тропинки переплетут, что вместо ягодной поляны к медвежьей берлоге выведут. Сегодня в кустах малиновых запутали, рубаху новую порвали. Ему бы, дураку, прощения у духов вымолить, так он давай в лесу злословить!

С тяжёлым сердцем летела ворона, так к земле и тянуло. В деревне ребятишки друг за другом бегают, девицы песни поют – всем весело, а она беду в клюве несёт. Вот и у красного сруба молодая хозяйка суетится, половички цветастые вытрясает – как-то ей замужем за Дубыней таким. Кабы не она, у духов бы и вовсе был с ним разговор короткий.

Подлетела ворона к дому, села на наличник, в светлицу заглядывает. Не видать хозяина. Глядь, а он поодаль дрова рубит. Ворона на забор переместилась, поглядела, склонив голову. Не замечает. Оно и хорошо, последние дни Дубыня уж больно озверел, чуть завидит, крик поднимает, да палкой замахивается.

– Беду жди, – прокаркала она. – Беда идёт! Дубыня лес не слушал! Ох сердит лес, ох сердит!

– Опять ты! – Дубыня как был с топором, так к вороне и ринулся. – Ух, надоела, окаянная!

– Беду только дурак не видит! – гаркнула ворона, торопливо взлетая с забора.

Пусть пропадает! Больше лапы её здесь не будет, как бы Ведьма ни просила, ни упрашивала. А Дубыня схватил с земли камень да как зашвырнул. Ворона крыло поджала, дёрнулась в сторону. Да не успела. Камень ударил прямо в левый бок. Тяжело ударил. Она отчаянно замахала правым крылом, да что толку...

Не удержалась в воздухе, рухнула в кусты. Следом ещё камень помельче полетел. Не попал, да уже не важно – и так ворона почуяла, что не жить ей. Только бы не тут, не у людей... В лес бы, к Ведьме вернуться правдами-неправдами.

И она поскакала мелкими, тяжёлыми скачками, а то и шагом, подволакивая подбитое крыло. Успеть бы только, успеть...

* * *

Бажена встряхнула последний половичок и подняла глаза на избу. Красную, пахнущую не свежей древесиной и смолой, а будто бы гнилью. Дубыня в доме упряжь чинил. Любила она мужа, да только как с ним быть, как жить здесь, возле леса, если делает он всё наперекор духам?

Вздохнула Бажена, собралась половички назад в сени нести, да остановилась на дорожке. Будто кто-то на ухо нашёптывает, чтоб дальше не шла. Изба красная стоит, точно кровь. Страшная.

В лесу громко крикнула птица.

А потом сруб рухнул внутрь.

Бажена звала, звала Дубыню, да знала уже, что не дозовётся.

* * *

– Ой, смотри, смотри, Ведьмушка! Рябинка цветом налилась, спеет, как всамделишная!

Ведьма вздохнула, подошла ближе. Злата крутила пяльца с вышивкой так и эдак, любуясь гроздью рдяных ягод. И ведь ничего ей растолковывать не пришлось, сама углядела, как в руках Ведьмы неживое оживает, да и принялась иголкой шуровать. И как-то ладно у неё всё пошло. Что теперь с ней делать?

Третьего дня объявилась возле землянки. Стоило Ведьме глянуть на огненные косы – сразу поняла, кто такая. И не погонишь, с порога запричитала, мол, лес люблю, манит, жизни без него нет. Дозволь, да дозволь остаться... Ведьма и дозволила.

А теперь вот Люб пожаловал. Уж какой гордый, а заради сестры, стало быть, и в ножки поклонится?

– Кто-то приходил, Ведьмушка? – улыбнулась Злата. – Поблажился мне голос братца моего. Ты ведь говорила, что больше он к тебе не хаживает?

– Поблажилось, – проворчала Ведьма. – Ветер сегодня в лесу лютует.

– Жаль... – понурила голову Злата, но тут же спохватилась: – Нет, ты не думай, Ведьмушка, мне хорошо у тебя! Будто дома теперь, только по Любу тоскую. Отчего ж ты так на него осерчала?

Смолчала Ведьма. Давно она Люба простила, да и обижалась ли? Только вот видеть его, безответного, больно. Вихры его медные, глаза, горящие синевой, – не для неё. Даже сейчас – влетел к ней и побыл-то всего ничего, не дольше дюжины вдохов, а всё в груди растрепал. Неужто теперь до скончания веков будет душу бередить?

Злата, видать, в тоскливом Ведьмином взгляде прочитала что-то своё. Погладила по плечу ласково, и знай дальше щебетать:

– Не злой он. Ежели чем обидел, так не по умыслу. Братец ведь только говорит, будто у него сердца нет, будто мне и своё, и его в грудь вложили. Но разве можно, не имея сердца, красоту видеть и, подавно, самому создавать?

Кивала Ведьма, раскачиваясь всем телом, точно игрушка-неваляшка, а у самой в голове засело – вдруг правда? Бывает так разве, чтобы парень и не глянул ни на кого, чтобы одной сестрой жил-дышал, какая бы распрекрасная ни была? Вдруг всамделишно сидит в ней его сердце, оттого и тянет, и влечёт? Оттого ничего вокруг знать не хочет, видеть не видит.

А кабы получить, освободить его сердце...

Тут Злата отложила вышивание, взяла Ведьмины руки в свои и в глаза заглянула, да с такой нежностью, с таким светом! На миг Ведьме почудилось, будто это Люб взглянул, будто его синева изнутри засветилась.

– Притомилась ты, поди, да-да... – засуетилась Ведьма. – Приляг, приляг.

Злата глянула с непониманием, но доверчиво, точно оленёнок. И как держала Ведьму за руки, так и легла, не выпуская её пальцев из своих. Рыжие косы обвили ножки скамьи, покрытые искусным узором.

– Вот и хорошо, вот и славно...

Ведь и надо-то только – лишнее забрать. К чему ей носить в себе братово сердце? Вон как трепыхается под рубахой, заместо двух ровных ударов – три мелких, птичьих. И ей, и Любу только лучше станет, если оно на своё место вернётся, да-да.

Взметнулись из-под половиц гибкие вьюны, поползли по рукам, ногам Златы, охватили талию. Даже не пикнула Любова сестра. Глаза только стали большие-большие, что блюдца. Пяльца с вышивкой-рябинкой стукнули об пол.

Ведьма в нетерпении приложила ладони к груди Златы – ох, как стучит, как колотится, ну точно на волю просится! – и велела рёберной клетке раскрыться.

Глядь – где же оно? Бьётся внутри одно лишь сердце. Маленькое какое-то, чудное, но одно. Да как же... Неужто ошиблась, ум затуманился?

А Злата уж побелела вся, с бледных губ едва-едва дыхание слетает. Засуетилась Ведьма, руками всплеснула.

Вдруг дверь скрипнула.

Надсадно, протяжно – точно стон умирающего. Цок-цок... Коготки по дереву. Ведьма вздрогнула, оглянулась и обмерла. Ворона. Истрёпанная, изломанная, будто чёрная тряпица по деревянным половицам стелется. Не иначе из последних сил добралась и на бок завалилась. Чёрный глаз, помутневший, в низкий потолок землянки уставился.

Ведьма метнулась было к подруге, как вдруг сердце из груди Златы прыгнуло вверх. Скок на лавку, скок на пол и покатилось-покатилось. А потом прыг – и в раскрытый вороний клюв. Чёрный глаз дёрнулся, блеснул. Ворона встрепенулась, вскочила на лапы и вылетела в раскрытую дверь.

Живая...

А позади, на скамье – Злата. Мёртвая.

Ведьма заохала, дёрнула стебли вьюнов, опутавших застывшее тело. Они отступились, спрятались в подпол, да толку. Золото в косах погасло, синева из глаз ушла. Ох, что же наделала? Что натворила?! Всегда неживое живым делала, а теперь живое загубила.

Завыла Ведьма, запричитала, а за окном ей вторили старые сосны, скрипели на ветру.

А потом тихо стало, и только кап, кап из раскрытой груди Златы рдяные капли. Блестящие, спелые. Кровь? Нет-нет-нет. Ягоды рябины. Точно, точно...

* * *

Люб весь лес вдоль и поперёк исколесил – то перо на пень ляжет, то снова его ветер подхватит, отнесёт на черничный кустик, а потом швырнёт в заросли папоротника. Да всё без толку... Нигде и следа Златы не заметил. Неужели обманула Ведьма, не забыла обиду? Ведь не такова она была – чудная, сумасбродная, но не злая. Разве могла в беде не то что не помочь – посмеяться? Или могла? Давно ведь он с ней не знался...

Но что делать, придётся снова стерпеть, смирить гордыню. От всего сердца просить, чтобы сжалилась, помогла. Тут над головой пролетела ворона, громко каркнула, а Любу показалось, что сипло выкрикнула: «Беда».

Он втоптал притихшее перо в мох и бросился вперёд сквозь чащу. Насилу землянку отыскал, хотя уж какими только затаёнными тропинками не водила его Ведьма. То ли успел Люб позабыть её науку, то ли сбила с толку рябинка, успевшая над ручьём вырасти. Пока бежал, рубаху новую исполосовал, лапоть потерял в топкой кочке, даже вихры не пригладил – так влетел к Ведьме, не в женихи, чай, набиваться.

А та охнула, глаза её птичьи, беспокойные, в ответ на Люба не глядят.

– Скажи, – взмолился он, – знаешь ведь, где сестра моя? Не виновата она, что у нас с тобой разлад вышел, а в лесу ей не место. Скажи, прошу, как есть, даже если беда. Лучше так, чем...

Ведьма головой только замотала. Заходила по землянке туда-сюда, будто дел у неё невпроворот, а сама то веник из угла в угол переставит, то в котелок пучок сухоцветов положит да обратно вынет.

Люб ждал, терпел, хоть сердце и рвалось вперёд. А потом не вынес, метнулся к ней, за что-то запнулся, выправился, Ведьму за плечи схватил:

– Скажи, да что же ты?! Ведь была ж человеком, неужто от человека и не осталось ничего?!

И тут глянул вниз и увидал, обо что нога ударилась. В деревянных пяльцах лежало льняное полотно, а на нём – вышитая спелая рябина. Блестящая, круглая – аж во рту горько и сладко стало. Злата... Злата! Её работу Люб везде бы узнал.

– Сестра здесь была, – каменно проронил Люб. – Где она?

Ведьма только головой опять затрясла, руки заломила. И то ли показалось, то ли вправду – глаза её слезами заблестели. Пожалеть бы, да злость и страх за сестру в груди заклокотали. Забились внутри, застили глаза.

– Куда от меня спрятала? Куда, окаянная?! Да неужто ты такая змея? Затаилась, выждала, чтобы потом самым больным ранить? Да говори же! Не отступлюсь!

– Нет её здесь, – проронила Ведьма. Да так сказала, что Люб разом поверил.

Было что-то в голосе, в том, как дрожал он, будто с каждым словом её ножом режут. Но не жалко. Её – не жалко! Злилась на Люба, так ему бы и ответ держать. Ему – не Злате!

– Не прощу! Видит небо, никогда не забуду этого!

И он вылетел из землянки разъярённым ветром. Замер за порогом – куда теперь, где искать? Жива ли ещё его Злата?

Поплутал вокруг, да ведь в лесу ничего не сыщешь, если не знаешь, где искать. Вернулся Люб к землянке, сел на крутой берег ручья, в воду заглянул – Ведьма говорила, там можно правду увидеть. И вдруг...

Злата! Будто за спиной прямо, там, где крыша землянки холмом вверх вздымалась. Стояла, глаза закрыты, волосы на ветру легко-легко колыхались.

Люб обернулся – никого.

Снова в воду поглядел, а там опять Злата. Будто спит, на ногах стоя. Спокойная и какая-то печальная. Люб вскочил, развернулся всем телом – нет сестры. Только стояла на том месте молодая рябина. Та самая, которую на пути сюда увидел, из-за которой место знакомое не признал.

Да быть не может... Нет, почудилось, померещилось от безнадёги, от отчаяния! Но вода никогда не лжёт.

Люб упал на колени, обхватил руками тонкий ствол и зарыдал.

– Прости, прости, родная, не уберёг...

Гладил пальцами кору, царапал землю, выл, лежал ничком. Снова гладил, царапал выл...

И в первый раз так ясно услышал, как внутри рябины отзывается и плачет душа.

Дедовы премудрости

Наталья Русинова

– Вон тама и зарыли его, сволочугу. – Тихон указал на свежевскопанную пядь земли под раскидистой елью. – Ажно на пятнадцать вёрст оттащили! Ну да оно к лучшему, а то мало ли. Бают, лупили от души, сил не жалея.

– А вдруг бы проклял кого? – опасливо покосился в ту сторону Маремьян.

– Чай, не дураки: сразу ему руки за спину скрутили да в рот пакли затолкали. Ну и облили водицей из церквы с ног до головы. Поэтому токмо мычал да зенками вращал. Чернокнижник он и есть чернокнижник.

– Эй, там! – рыкнул Агат так, что оба подпрыгнули. – Сказано же, не болтать перед делом! А вы сцепились языками, как бабы у колодца! Всю малину мне пересрё...

И не договорил бранное слово – с дерева насмешливо закаркала ворона, заставляя вздрогнуть уже всех собравшихся.

– Тьфу, пропасть, напугала! – Агат стукнул кулаком по стволу. – Ладно, пошли, неча прохлаждаться.

– Примета плохая, – поёжился Тихон. – Ворона голос подала, дело не заладится.

– Ну так и не каркай. И вообще, не животину безмозглую слушай, а вожака. Я ни Бога, ни чёрта не боюсь. А колдунишке поганому терять уж нечего, зато нам и после смерти послужит. Поди, сейчас-то ни в кого силу влить не должон, а, Лианид?

Лёнька поморщился. Агат уже не первый раз в насмешку коверкал его имя, словно напоминая: ты здесь лишний. Мамкин сынок, едва отвалившийся от юбки. Если бы не дед, слава о котором гремела на всю губернию, ни за что бы не взяли в ватагу.

Но являть обиду собравшимся – навлечь на себя ещё больше издёвок. Поэтому он лишь деланно-равнодушно пожал плечами:

– Дед говорил, после кончины даже чернокнижники не опасны... Если их правильно упокоили.

– Точно! – подтвердил Тихон. – Бают, что...

Агат молча зыркнул на него чёрным глазом – захлопни, мол, пасть – и пошёл вперёд. Ватажники безропотно поплелись следом, Лёнька – замыкающим.

Причина, по которой они явились в одно из урочищ, где закапывали тех, кого церковь воспрещала хоронить на общих кладбищах, была не то чтобы доброй. Скорее, наоборот. За оную выходку участников обычно драли батогами безо всякой пощады – конечно, если урядник прознает. А попадёшься со всей ватагой – в кандалы и в ссылку.

Лёнька вздохнул. Дед его, хоть тоже слыл среди соседей колдуном, церковь без меры уважал. Говорил, что каждую травку, которая в лечебное зелье кладётся, Божья молитва лишь усиливает. Но в Петербурхе, где он когда-то служил при Аптекарском приказе, его убеждения никто всерьёз не воспринимал.

И семья не отставала, но уже по другой причине. Шутка ли – иудей принял православие за-ради женитьбы на русской девке, ещё и круглой сироте, что пела в одном из храмов! Так полюбил, говорили, что ни спать, ни жить без неё не мог.

Со временем смирились, конечно, но по-настоящему в семью Танюшку его так и не приняли. Вот и лопнуло однажды у Юды Портнова терпение: собрал накопленное да уехал вместе с женой и сыном за десятки вёрст, в село Успеновка. Начал новую жизнь: отстроил дом, разбил рядом большой огород, где продолжил выращивать травы. И лекарственные настои из них готовил честь по чести – какие мог в одиночку, конечно. Успел женить сына, состариться и похоронить любимую свою Танюшу, наблюдал, как разрастается село прямо на глазах, а на грядках его ничего не менялось десятилетиями. И даже замирился с роднёй в итоге, но в Петербурх возвращаться не стал. Травы исправно готовил, как полагается, и передавал для аптекарских нужд.

И местный поп его уважал. Ясное дело почему: Бог высоко сидит, далеко глядит и испытания народу посылает год от года суровее. И роптать вроде бы грех, но... Пару годков назад от чёрного мора две деревни в пятнадцати вёрстах выкосило, со стариками и малыми ребятками. А в Успеновке ничего. Спаслись настоями да святой водицей, коей предписывалось обтираться каждодневно, а руки и рожу – полоскать трижды в сутки с особым тщанием.

Поп Митрий и аптекарь Юда жили не шибко дружно, но и не враждовали.

– Зачем зелья свои Матрёнихе давал? – возмущался батюшка, придя к ним в гости. – Она теперь каждому встречному-поперечному рассказывает, что молитвы дочкиному младенчику не помогли и храмовая свеча за три копейки тоже, зато обтирания ромашкой и крапивой сразу кашель сняли!

– Ну так если и впрямь не помогли, – добродушно усмехался Юда. – И не зелья то, а лекарства... Ты чай-то пей, не брезгуй, он нервы хорошо лечит.

– Нету у меня никаких нервов! – сердился Митрий. – А Матрёниха в вере слаба, потому молитва святая и не подействовала!

– Кто из нас не без греха? А ежели ждать, пока она в вере укрепится, младенчик умрёт. Ты этого хочешь?

Так они спорили иногда целыми неделями. Лёньке порой казалось, что оба находили в этом странное удовлетворение. Но вражды меж ними не было, ибо видел Митрий, какая польза селу от аптекаря с образованием. Да, бывало ворчал без меры, называл чернокнижником, обещал кары небесные, но за глаза ни одного плохого слова про Юду не говорил и другим запрещал.

И когда дед нынешней осенью застудился, спасая на реке тонущих сорванцов, да помер – тихо и без мучений, совершенно не так, как положено чернокнижникам, – Митрий лично проследил, чтобы тому выделили одно из лучших мест на кладбище. И горевал искренне: мол, как так, кучу народу спас, а себе помочь не смог?..

Лёньке перед дедом тоже было стыдно. Юда в единственном внуке души не чаял. Хотел передать ему знания и для этого грамоте сызмальства учил. И всё повторял, что на каждую болезнь своя травка есть, что аптекарское дело всегда прокормит, а людей лечить и для души полезно, и для совести приятно.

Только внук, росший баловнем, больше о девках мечтал да о собственной лавке, в которой можно сидеть сиднем без особого напряга да барыши от проданного подсчитывать. Ни одного ремесла толком не освоил, разве что дедовы книжки читал бегло, а некоторые знал почти наизусть. Подрядился переписывать в церкви поповские труды, и то Митрий его нещадно чихвостил за лень и нерадивость к работе.

Зато разбирался Лёнька в травах, а еще знал шепотки и заговоры, которыми старый Юда втихомолку пользовался. Говорил, старуха одна в своё время научила, в благодарность за помощь в лечении. А потом он и сам в этих вопросах стал разбираться не хуже любой шептухи. И внуку рассказывал по вечерам многое заместо сказок. А тот рос и, хоть не верил в дедовы байки, но на ус мотал.

Потому и позвали Лёньку в ватагу к Агату, здоровенному мужику, что появлялся в Успеновке изредка, набегами. Рожа – без оторопи не взглянешь: глаза чёрные, цыганские, борода, как у лешего, кулачищи такие, что мог и быка с ног свалить. Жил Агат незаконным промыслом, приезжал порой злющий и без денег, в местном кабаке пил горькую, обещая долги потом возвернуть. А в этот раз приехал подозрительно довольный, да не один, а с двумя бугаями – Тихоном да Маремьяном, которых Лёнька встречал на подработках по местным ярмаркам. Про таких говорили, мол, силы как у вола, а ума с горчичное зёрнышко. Вот они Лёньку с собой и сблатовали, пообещав пустяшный заработок.

На сходе показал им Агат диво дивное – карту всей их губернии с пометкой, где зарыты клады.

– За большую мзду от знающих людей получил. Токмо золотишко просто не взять, заговорённое оно. И, чтобы поломать заклятие, свеча с жира покойницкого нужна, да не с простого, а с того, кто до срока и не своей смертью скончался. И непременно чтобы с почившего аккурат в канун Святок!

Спустя несколько дней помер колдун-отшельник, пугавший округу без малого лет двадцать. Жил в лесу неподалёку, народ к нему со всех окрестных деревень бегал за пакостными делами. И жил бы до сих пор, да вот незадача: начал с добрых людей вымогать деньги и иные насущные блага. В лес за грибами пошёл – плати, свадьбу гуляешь – плати, иначе несдобровать. И скоро терпение у жителей лопнуло.

Кончина его была недоброй – уж разъярённый народ постарался. Понятно, что хоронить на местном кладбище не стали, отвезли к чёрту на кулички, где ему и было самое место. Но, видать, страх людей всё равно мучил: закопали в хорошем гробу и в новой одёже. А книжки с диавольскими заклинаниями сожгли да по ветру пепел развеяли.

Для поиска кладов Агату оставалось собрать всего ничего: лоскут с рубахи да кусок жира, из которого потом и надлежало отлить свечу. Пока бугаи копали яму, Лёнька стоял под елью и безучастно наблюдал, как тянется до самого оврага по косогору жухлая трава вперемешку со снегом, как пляшут по ней солнечные зайчики, словно диковинные существа из дедовых баек. И думал об одном: кой чёрт его понёс с этими проходимцами? Старый Юда подобного не одобрял и всегда говорил, что с покойниками шутки плохи, нельзя их ни злить, ни обижать. С другой стороны, деньги – это хорошо. Ежели не соврал Агат, все получат с найденного свою долю. И тогда Лёнька мамке шубу купит, батьке – хорошую лошадь, а сам лавку откроет и будет торговать. Хорошая жизнь, непыльная. Сиди себе с кружкой квасу да барыши считай, пока другие за тебя трудятся...

Лопата глухо стукнула обо что-то деревянное, и Тихон, уже скрывшийся в яме целиком, издал радостный возглас:

– Немного осталось! Я дальше сам справлюсь! Хорошо, морозы не вдарили ещё, землица мягкая...

Маремьян вылез из могилы, принялся отряхиваться. Агат молчал, поглаживая то бороду, то сумку на боку, из которой торчали заветная карта и узкое горлышко бутыли с самогоном. Пока что сам к ней не прикладывался и другим не давал. Обещал: вот дело сладим, и тогда...

Комья перестали наконец лететь ввысь. Раздался треск, из-за кучи глины показался краешек гробовой крышки, перепачканный в пепле.

– Лежит, кровопивец. – Кажется, Тихон сплюнул с досады, и Лёньке показалось, что прямо на колдуна. – Ишшо и в рубаху праздничную наряжен, ну чисто невеста на выданье! Токмо сапоги не почищенные, на подошвах трава прилипла... Агат, может, снимем, а? Справные какие, я бы носил!

Лёнька встрепенулся. Может, покойникам, которых не отпевали, и не полагалось всего, что причитается по похоронному обряду, но уж грязное на мертвеца натянуть – это совсем не дело.

– Потом, – буркнул вожак. – Переворачивай его да режь. С заду иль с ляжек начинай, там сала больше. И лоскут рубахи не забудь!

– А он и так перевёрнутый, – недоумённо отозвался Тихон. – Да и лежит странно, с руками под подушкой.

Полусонное отупение с Лёньки сняло как рукой.

– Тихон, не трожь, – выдохнул он. – Вылазь быстрее!

– Чего? – с подозрением уставился на парня Агат, но Лёнька его не слушал.

– Вылазь, дурень, говорю же, вылазь... – голос задрожал. Ощущение неотвратимо надвигающейся беды накрыло с головой.

Тихон в ответ с чувством объяснил, куда ему, сопливому юнцу, следует пойти с такими советами. Потом примолк. Хррррсть! – послышался треск ткани, и из ямы вылетел булыжник с намотанным вокруг куском ало-белого узорчатого полотнища. Агат каменюку выкинул, а тряпицу, перед тем как в сумку отправить, бережно разгладил. Словно не с покойника уворовал, а с красивой девки снял.

Лёнька в это время пятился в кусты под недоумённо-настороженным взглядом Маремьяна.

– Чего стоите? – едва успел сказать он, и тут из ямы раздался всхлип.

– Ааааааа... Ыыыыы... – Тихон будто поглупел до состояния годовалого мальца, который тщетно пытался объяснить недогадливой мамке, чего ему хочется. А затем земля дрогнула. В крышку гроба, до сих пор торчавшую наружу, с размаху бухнуло что-то тяжёлое. Тихон взвыл. Да так, что остальные ватажники тоже попятились следом за Лёнькой, не сводя глаз с проклятой ямины.

Новый удар в крышку гроба – и мужицкий вой перешёл в хрип. Маремьян поднял дрожащую руку и перекрестился. Треклятая ворона с соседнего дерева закаркала уже совершенно издевательски.

Из ямы высунулась образина, при виде которой Лёньке захотелось бежать без оглядки. На растрёпанные косматые патлы налипла земля, щёки запали, словно человек умер от голода. Только глаза, казалось, жили собственной жизнью: бешено ворочались в разные стороны независимо друг от друга.

А затем взглянули прямо на Агата. Рот мёртвого колдуна разъехался в жуткой улыбке, обнажая острые зубы. С глухим звериным урчанием тварь поползла наружу. По ту сторону жизни ручищи у неё стали гораздо длиннее человеческих, а окровавленные пальцы обзавелись чёрными когтями.

Едва окрашенная алым пятерня пересекла границу между находившейся в тени могилой и утоптанным пятачком, где солнечные лучи щекотали побитую морозом траву, как умрун зашипел, оскалился и сполз назад.

Дальше Лёнька не видел – вопя и спотыкаясь, он кинулся наутёк. Пот стекал по спине и лбу, заливая глаза. Остановился не меньше, чем через половину версты, когда в боку уже нестерпимо кололо. Оглянулся на тяжело дышащего Маремьяна, на Агата, чья борода растрепалась, делая его ещё больше похожим на разбойника.

– Я ж говорил! Я ж говорил ему вылезать...

– Ладно, чего уж, – бледный Маремьян махнул рукой. – Так оно и бывает. Он сегодня, а мы завтра...

– Не каркай, – свирепо оскалился Агат. – И оба о том, что произошло, забудьте, ясно? Вернёмся завтра с кольями, вгоним упырю в башку, тем дело и кончится.

– Не надо, – с горечью усмехнулся Лёнька. – Нет смысла.

– С чего вдруг?

– С того, – Лёнька глянул на Агата в упор, – что эта образина сама за нами пойдёт, едва солнце сядет. Дед говорил, заложные покойники злопамятные. Пока обидчиков на части не разорвут, не угомонятся. А мы рубаху ему попортили.

Лицо Маремьяна исказилось, словно он вот-вот расплачется:

– Вот я как чуял, недобрая это затея! Теперь сожрёт всех!

– Закрыли рты оба! – Агат оставался непреклонен. – Уйдём до ближайшей деревни, там думать будем. И чтобы ни слова никому, поняли?

* * *

Солнце катилось на запад, бледное небо испещрили неровные, будто рваные, облака. Ватажники шли быстро, то проклиная вездесущую грязь – декабрь в этом году выдался слякотный, донельзя препаскудный, – то благословляя отсутствие снега. Иначе по сугробам нипочём бы от умруна не удрали. Лёнька всю дорогу лихорадочно вспоминал, как можно от твари избавиться, но ничего путного в голову не приходило.

Суетился бестолково и Маремьян, оглядываясь едва ли не каждую минуту.

– Эй, христопродавец, – вдруг окликнул он Лёньку. – А чего это одни умруны по могилам спокойно лежат, а другие наружу лезут?

Лёнька сделал вид, что не расслышал обидное слово. В иное время он с таким, как Маремьян, и по нужде не присел бы в одном поле. Свинья – она и есть свинья, даром что в человечьем обличии. Трусоватая и оттого хамоватая. Но отвечать в том же духе рискованно: как ни крути, а Лёнька вполовину худее и гораздо ниже. Ему, чтобы одолеть такого быка, самому придется заложным заделаться, не приведи бог.

– С того, что одни умерли в свой срок, Богом отпущенный, а вторые – гораздо раньше, от чужой руки или по собственной воле: опойцы, самоубивцы и прочие... Вот завидки их и берут. И лезут они к живым, не понимая, что назад ходу нет.

Затем подумал и добавил:

– Дед мой тоже до срока ушёл, но он добрым был и умер от доброго дела – детей спас из воды. И ничего, лежит смирнёхонько...

Горло перехватило невысказанной болью – по старому Юде Лёнька тосковал, чего греха таить. И то и дело накрывал его стыд: не слушал, учиться знахарскому делу не хотел. Противно было на чужие чирьи да килы смотреть.

Что ж, зато сегодня от души насмотрелся на мерзкого умруна. И насмотрится ещё всенепременно. Стоило ли менять шило на такое вот мыло?

– Колдун, может, и так бы встал, только пошёл бы мстить своим обидчикам, которые его до смерти исколотили. А теперь за нас примется.

– Не каркай, – уже привычно процедил Агат. – Я тут подумал: пущай бежит. Может, он Тишку сожрал и теперь не такой проворный. Тут-то мы его и споймаем. Жир покойницкий всё равно нужон. А теперь и зубы повыдираю – за них тоже деньгу дадут немалую.

– Да ты с глузду съехал? – Маремьян отшатнулся. – Может, страховидлу эту ишшо и на живца предложишь ловить?

– Может, и предложу. – Агат взбежал на пригорок, глянул вниз. – Но попозже. Отдохнуть сперва надобно.

И махнул рукой:

– Вон там Огнивка внизу. Местечко у самого тракта, купчишки да лавочники каждый день мимо проезжают. Потому и кабак у них неплохой, не токмо наливают, но и пожрать дают, и ночлег без клопов имеется. А тварь, поди, не полезет прямо в деревню-то. Святки нынче, тут своих чертей да умрунов хватает, ряженых.

На спуске мимо них пробежала толпа ребятишек с размалёванными углём лицами. Они явно хотели подойти к незнакомцам поближе, но Агат так на них посмотрел, что мальцы с визгом кинулись врассыпную.

– Предупредить бы, – Лёнька глянул им вслед с тревогой.

– Во, – Агат без обиняков сунул ему под нос пудовый кулак. – Чтобы ни гу-гу мне с селюками, понял?

* * *

К деревне подошли уже в зыбких сумерках. Огнивка встретила весёлым людским гомоном, перезвоном колокольцев, тусклым светом в избяных окошках и аппетитными запахами съестного из распахнутой двери кабака. На пороге стояла баба сурового вида – и такой величины, что даже Маремьян опасливо втянул голову в плечи.

– Вусмерть пить у нас не положено, девок за зад хватать – тем более. И оружием не размахивать. А то кочергой так приложу, что костей не соберёте!

Агат лишь усмехнулся в бороду. Лёнька знал, что под тулупом на поясе у него два ножа, – но и баба явно не первый день держала в руках сковородки и ухват. Так что биться об заклад, что Агат выйдет победителем в этой драке, он бы не стал.

Зато и нутро, словно сжатое чьим-то ледяным кулаком, попустило. С такой хозяйкой никакие заложные не страшны!

Про каких девок она говорила, стало ясно едва ли не с порога. Народу в просторных двухэтажных хоромах, где внизу располагалось питейное заведение, а вверху жили владельцы, оказалось немало. И носили им с кухни пиво да закуски девицы – чистенькие, прибранные, улыбчивые. На мужиков не пялились, от протянутых чужих ручищ уворачивались. Удивительно, но даже подпитые гости относились к такому поведению благосклонно, а пузатый и хорошо одетый купчик, как раз освободивший новоприбывшим место, оставил им на столе под миской с обглоданными костями несколько копеек – «на ленты к празднику». Маремьян, воровато оглянувшись, тут же сгрёб их в пятерню.

Лёньке было тошно даже находиться с ним рядом. Не иначе как бес его толкнул три дня назад в бочину: соглашайся на предложение, денег много заработаешь, лавку откроешь, как и хотел! Батька пилить за лентяйство больше не будет, а мамка – укоризненно вздыхать ему в тон. Сам себе хозяином станешь, целую усадьбу на свою долю отгрохаешь, и это в восемнадцать-то лет! Девки сами приходить к тебе начнут, а свахи – в очереди за воротами стоять к такому важному жениху!

«Лёнька, для чего человек на белом свете живёт?» – любил спрашивать его дед. Только ответы почему-то его огорчали, с каждым годом всё больше. Ибо внук сначала говорил: чтоб лопать мамкины пирожки и калёные орехи с ярмарки. А когда подрос, и вовсе заявил: для радостей жизненных, чтобы Бог, на него сверху глядючи, тоже радовался. А от страданий толку никакого, и лучше вовсе не страдать ни по какому поводу.

Юда только головой качал и замолкал надолго. А в этом году ни разу не спросил, до самой кончины. Они и не разговаривали почти, у Лёньки и без того забот хватало. Днём поп Митрий всю душу вынет за переписыванием старых церковных книжек – не так букву начертил, не там закорючку поставил. Ещё дедовых каверзных вопросов не хватало!

А теперь Лёнька охотно бы отдал свою долю от найденных кладов, только бы дед снова был жив...

От тягостных мыслей его отвлёк звон ложки о глиняную миску: худенькая девица, застенчиво улыбаясь, поставила перед ним ароматно дымящуюся кашу с мясом и спросила, не угодно ли пива.

– Мне компоту, если есть, – вдруг застеснялся Лёнька. Девчонка была такая светленькая, личико нежное, ручки белые, хоть и натруженные. Только платок на её плечах лежал неправильный – очень уж яркий, цветастый. Скрадывал её тонкую красоту, оттягивал всё внимание на себя.

Зато Агат с Маремьяном нехорошо ухмыльнулись и потребовали себе целый кувшин хмельного.

– Чего ты в ней нашёл, малахольный? – вновь не удержался Маремьян, едва девка убежала на кухню. – Белая как моль. Умрун и то румянее выглядел.

Лёнька неопределённо пожал плечами. Не объяснять же дураку, что вкусы у людей разные. И что напиваться сейчас не стоило бы никому из них. Неровен час, явится образина и сюда, а они ни петь, ни убегать...

Но кто бы его послушал?

Кабак потихоньку наполнялся народом. Коптили свечи и керосиновые лампы, пропитывая помещение сладковатым дымом, от которого у Лёньки щипало в глазах. Пахло разлитым пивом, салом, на котором жарили мясо, и давно не стиранными онучами. Муж хозяйки, субтильный смешной мужичонка, подсаживался с кружкой то к одному, то к другому столу, произносил здравницы за гостей и тем самым сподвигал их на быстрое осушение кувшинов с хмелем. Естественно, почти всем было мало, и они требовали ещё. Девки сбивались с ног, едва успевая разносить пиво и принимать оплату.

Сама же баба, которую звали Устиньей, стояла у дверей в кухню, опираясь на приснопамятную кочергу, и с одобряющей улыбкой следила за супругом, который уже пошатывался, но свою задачу – приносить заведению больше прибыли – выполнял с блеском. Её почти плотоядный оскал менялся на поистине упырью гримасу, лишь когда у посетителей заканчивались деньги. Тогда она собственноручно выпроваживала гостя в угол на лавку, чтобы не занимал хлебное место. И обносить тот угол напитками настрого запрещала.

Лёнька поначалу удивился: чего это баба, так радеющая о собственном кармане, попросту не вытолкала поиздержавшихся мужичков на улицу? Но вскоре тайна была разгадана: в кабак ввалились ряженые, устроившие представление, участвовать в котором тащили даже тех, кто не особо желал. Денежных посетителей они не трогали, давая им возможность побыть зрителями творившегося балагана. Зато притулившимся в углу досталось на орехи.

– Я царь Игнат, любому гаду рад! – звучно басил парень в бумажной короне и с привязанной к шее скатёркой, изображавшей царскую мантию. Он ловко распихал задом сидевших на лавке мужиков и обнял тех, кто оказался рядом: – Как гада узрею, от восторга немею! Лжец, мошенник и плут – мой любимейший друг!

«Гады» и «мошенники» лишь кисло улыбались в ответ.

– Я разбойник Карп Морковка, слёзы льёт по мне верёвка! – заблажил другой, в тулупе, вывернутом мехом наружу, и с глиняным горшком, надвинутым на затылок на манер шляпы. – Копал клады на лугах, нашёл бесовы рога! Бес из ямы вылезает и сожрать меня желает!

Лёнька аж подавился компотом. Нашёл, кого к ночи поминать, олух ряженый! Но опьяневшие Агат и Маремьян лишь икали от смеха, держась за животы. Будто пять-шесть часов назад ничего страшного с ними и не случилось.

Снова открылась дверь, и в задымлённое помещение в клубах морозного воздуха ворвалась целая толпа парней, один другого страшнее. Лёнька увидел, как светленькая девица, подававшая ему компот, вздрогнула, проходя мимо их столика, и подскочил с места.

– Сядь со мной, – взял он её за рукав. – Не обижу, не бойся, я не охальник.

Девчонка, смущённо разрумянившись, опустилась на краешек лавки, чинно сложила руки на коленях и застыла. Лёнька сел рядом в той же позе, не обращая внимания на ухмылки захмелевшего Маремьяна. Ряженые гоготали, выталкивая вперёд парня с размалёванной углём рожей и в одних портках на голое тело.

– Я Анна, – вдруг шепнула девчонка. – Можно, я тогда подольше с вами посижу? Это Захар Агашкин, старостин сын, он сегодня за кузнеца. Будет сейчас перековывать старых на молодых и к девкам приставать. А я не хочу, он противный...

Лёньке враз стало легче дышать, и в голове прояснилось. Сам факт, что к нему, непутёвому, обратилась за защитой нежная барышня, отчего-то наполнил душу несказанным восторгом.

– Можно, – кивнул он, стараясь придать голосу больше мужественной басовитости. – И не боись: по шее вашему Захарке двину, он и отлезет.

Девчонка глянула на здоровенного «кузнеца», затем на субтильного Лёньку и с сомнением наморщила лоб. А Лёньке вдруг остро захотелось доказать, что он не слабак.

И случай подвернулся быстро.

– Перековываем старичьё на молодежь, немощных на здоровых! – громогласно объявил «кузнец». Он обвёл мутным взглядом толпу – явно тоже принял на грудь – и усмехнулся: – Нюрка! Подь сюда, я тебя, поганку бледную, в румяную сейчас переделаю!

Анна вся сжалась, стараясь выглядеть ещё незаметнее. Но охальник шатающейся походкой двинулся к их столу – и замер в паре аршин: Лёнька шагнул навстречу и преградил ему путь:

– Вон пошёл. Анна не хочет с тобой идти.

– Хто-о? – «кузнец» изумлённо выдохнул на него густым перегаром. – Нюрка-то? Да кто её спрашивать будет?

Он повернулся к остальным:

– Слыхали, да? Нюрка наша кочевряжится! Во потеха! Барышня Анна Никитична! Боится, как бы не потрогали её за ни разу не щупанный зад!

Ряженые грохнули смехом. Анна за Лёнькиной спиной жалобно всхлипнула, а у самого Лёньки от злости потемнело в глазах.

– Нюрка в хлеву у тебя рогатой башкой мотает, – процедил он сквозь зубы. – Вот её и трогай за зад, сколько влезет! А девицу эту Анной при крещении нарекли, и ты её обижать не смей, понял?

В кабаке воцарилась удивлённая тишина. А затем рожа «кузнеца» перекосилась от злости:

– Поглядите-ка, едва в деревню явился, а уже командовать да хамить удумал! Да мы тебя сейчас...

И быть бы непременной драке, но тут, растолкав необъятным крупом столпившийся народ, подплыла Устинья со своей кочергой.

– Я тебе сейчас язык поганый клещами вырву, чтобы доню мою позорить не смел! – упёрла она свободную руку в бок. – Вас, охламонов, для чего пустили? Чтобы народ повеселить, а вы к девкам моим лезете! Вот вытолкаю взашей, и впрямь будете коровам в хлеву свои фокусы показывать! Лучше бы я христославов позвала, они хоть поют про Боженьку справно! А у вас одна чертовщина на уме!

«Кузнец» моргнул раз, другой. Затем ухмыльнулся и нарочито плюнул на пол:

– Вот тебе, поняла? Батька с тобой опосля разберётся. И на бумаги твои глянет, чем тебе тута можно торговать, а чем – нельзя...

Он развернулся и стремительно пошагал к двери. Люди с опаской расступились, давая ему дорогу: сшибёт ведь плечом и не заметит.

Агашкин пинком распахнул дверь на улицу – и едва не сбил с ног ещё одного посетителя, стоящего в тени. Лёнька из-за чужих спин успел увидеть лишь седые растрёпанные патлы.

– Тебя ещё не хватало, морда кривая! – рыкнул Агашкин. – В нашей деревне таким оборванцам делать нечего! Вали отсюдова немедля, а то я тебе!..

Он выскочил наружу, в густую зимнюю темноту. Склонил голову, готовясь к драке, размахнулся и, кажется, успел вдарить – ряженые одобрительно загудели. А потом прекратил изрыгать ругань и замолк. Всего на пару ударов сердца.

И вдруг завопил – надрывно, по-поросячьи. Куда только делся ленивый бас довольного собой человека?

Людская толпа колыхнулась волной в стороны от двери. Двое ряженых, что стояли ближе к Лёньке, опрокинулись на пол. Только Карп Морковка в тулупе и с горшком на голове стоял, выпучив глаза, ну дурак дураком. От порыва ветра, ворвавшегося внутрь, разом погасла часть свечей, но Лёньке не нужен был свет, чтобы понять: проклятая тварь их таки нагнала.

Умрун ринулся в кабак, размахивая когтистыми ручищами, с которых снова стекала свежая кровь. Стоявшие ближе к двери, спотыкаясь и падая, рванули наружу – путь теперь был открыт. Какая-то баба залезла на стол и, подтянув юбки повыше, надсаживала в крике горло. Маремьян сполз под лавку и, бестолково стуча ногами по полу, стискивал рубаху на груди. Лицо его сделалось синюшным.

Умрун на него не смотрел, он кинулся к Устинье, что стояла посреди кабака, выставив перед собой кочергу. Лёнька невольно восхитился: вот это баба, заложного покойника не испугалась! Однако, зря – тварь прыгнула, вцепилась зубами в палку, раздался хруст, и кочерга разломилась на две половинки. Первая с грохотом упала на пол, вторая осталась у оторопевшей хозяйки в руках.

И Лёнька очнулся.

– В подпол, быстро! – толкнул он застывшую от ужаса Анну. – Доски до рассвета он не прогрызёт, а как петух пропоёт – побежит в землю прятаться! Ну, не стой! Помоги матери!

А сам, перекрестившись, схватил со стола кувшин с компотом и выплеснул остатки мертвяку в харю. Колдун затряс волосами, сбрасывая ошмётки яблок и изюма на пол, мазнул себя лапищей по глазам и замер: Карп Морковка, подскочив сзади, с размаху насадил свой горшок ему на голову. И хорошо насадил, до самых плеч.

Рык умруна стал гулким, сам он закрутился на месте, пытаясь стащить треклятую посудину с головы. Бесполезно – та села как влитая. Краем глаза Лёнька успел увидеть, что хозяйкины дочки и помощницы вереницей скрываются в кухне. Анна шла последней – они с отцом вели под руки мать, в час беды вдруг ставшую неповоротливой.

«Не бегала ни от кого за всю жизнь, вот и не привыкла», – подумал Лёнька, озираясь по сторонам. Кабак стремительно пустел, народ выскакивал в двери, в окна, взбегал по лестнице наверх. Умрун катался по полу, пытаясь разбить горшок, но пока безуспешно.

– Чего встал, бегом! – Агат ткнул его в спину. – Или подождём, пока образина на нас кинется?

– А... – Лёнька указал на торчащие из-под лавки Маремьяновы ноги. В месте, где штанины сшивались воедино, набрякало мокрое пятно.

– Так сдох Маремьян, не видишь? – Агат поморщился, подхватывая сумку. – Сердце разорвалося со страху. И хрен с ним. Жил собакой трусливой и помер так же.

Уходили всё же через кухню – Агат ещё днём разглядел, что с противоположной стороны кабака есть ещё одна дверь. Тут уже было пусто, лишь из подпола доносился едва слышный гул встревоженных людских голосов. На загнетке у печи булькал горшок с кашей да блестела начищенными боками сковорода, наполненная шматками печёного мяса. Агат бессовестно стянул один, затем взял лежащий рядом непочатый хлеб и махнул рукой:

– Не стой, дурень, шевели копытами. Неровен час, или мертвяк нас схарчит, или селюки бошки снимут за то, что он за нами пришёл.

– А...

– Так ты ж и расскажешь, малахольный, – ухмыльнулся Агат, показывая редкие зубы. – Или я людей, по-твоему, не знаю? У тебя ж на роже всё написано. Хорошо, если девке той белявой и её мамаше всё как на духу выложишь, а то и перед попом на исповеди покаешься в копании могил для чернокнижной ворожбы. Потому я тебя тут и не оставлю. Ну, шевелись! Кому говорю?!

И всё же Лёнька задержался, когда Агат отпирал дверь. Лишь на миг, увидев на краешке кухонного стола кисет с маком. С тем, что мог здорово их выручить, если верить дедовским байкам.

А не доверять им у Лёньки причин больше не было. Поэтому он сгрёб находку в кулак и поспешил на улицу.

* * *

Повезло ещё, что по лесу петлять не пришлось – ровная дорога со следами тележных колёс так и стелилась под ноги. Но Лёнька знал, что впереди болото, и потому с каждым шагом переживал всё больше. Останешься – мёртвый колдун нагонит непременно. Он уже наверняка понял, что обидчики дали дёру, и кинулся следом. А пойдёшь вперёд – на болоте, особенно ночью, всякое может случиться. Дед не зря в своё время приговаривал: «Упаси тебя Боже ночью в здешние топи соваться без заповедного слова да хорошей палки!» Поди знал, о чём говорил.

Внук дедовы наставления насчёт всякого рода опасностей запомнил накрепко. И судьбу не искушал. Вот только один разок бес попутал – связался с Агатом да его подельниками и теперь мчится, не разбирая дороги, в десятке с лишним вёрст от дома. На чудо надеется, дурья башка. А какое уж тут чудо?

– Эй, малахольный, – окликнул его Агат. – Может, образина нажрётся человечины в деревне и отстанет от нас?

– Не, – Лёнька уже привычно мотнул головой. – Он заложный умрун, такие всегда живым мстят. Значит, Маремьян ему уже не нужен. Да и деревня тоже: его сын старосты обидел, за что и получил. Так что за нами пойдёт. А вот нас и разорвать, и сожрать может. Мы же его от могилы увели, где он прятался без опаски. Теперь, даже если лоскут вернём, не простит.

– Эка гнида, – Агат скривился, словно о чём-то раздумывая. – Говоришь, обоих сожрёт? А изничтожить его как?

– Башку отсечь или кол осиновый в бочину воткнуть, – Лёнька тоже задумался. – Ну или сжечь до костей... Нам ещё повезло! Дед сказывал, у ляхов заложные мертвяки кровь людишек пьют охотно, ни старых, ни малых не щадят.

– Точно, повезло, – Агат сощурился, вглядываясь в подёрнутый туманом перелесок. – Глянь-ка, чего это там шевелится? Ты молодой, у тебя глаза зоркие...

Лёнька стремительно обернулся:

– Где? Ничего не вижу. Тебе, наверное, помере...

И тут его черепушку раскололо пополам невыносимой болью. Сознания он не потерял, но разом обмяк, рухнув в подмёрзшую грязь. А дальше его потащили влево, колыхая из стороны в сторону, как куль с мукой...

Очухался он уже привязанным к дереву. Шершавый ствол больно впивался в хребет, пятки неприятно холодило. Впереди, у дороги белела жухлая трава, хорошо различимая даже в темноте.

Агат стоял перед ним, деловито увязывая вместе снятые сапоги. Лёнька с трудом – даже крохотное движение глаз отдавалось в затылке тупой болью – пригляделся и выматерился.

– Ну звиняй, Лианид, – пожал плечами злодей, – тебе они больше не пригодятся, а я хоть продам да какую-никакую копейку выручу. И не боись, я за тебя отомщу. Схоронюсь неподалёку, а когда умрун начнёт тебя жрать, ты кричи погромче, я услышу и приду. Образина как раз будет занята, тут я ей со спины башку и оттяпаю. Справно я придумал, да? А как дело решится, свечечку в храме тебе за упокой поставлю, раз уж ты крещёный христопродавец, и этим двум олухам тоже. И на церкву денег дам, пусть бабки-богомолицы за грехи мои Боженьку попросят.

Лёнька в ответ, задыхаясь от боли, обиды и гнева, послал его куда подальше. Вышло не хуже, чем у Тихона прошлым вечером.

– А вот это ты зря, – Агат размахнулся и залепил ему оплеуху так, что Лёнькина шея едва не переломилась, а в многострадальной голове зазвенело. – Хрен тебе теперь, а не свечечку.

– Я тебя... достану и на том свете! – посулил Лёнька, сплёвывая кровь из разбитых губ.

– Буду ждать с нетерпением, – Агат усмехнулся и торопливо зашагал прочь.

Лёнька дождался, пока тот скроется из виду, и лишь тогда позволил себе тихонько заскулить. Слёзы лились ручьём, как у наивного дитяти, которому старшие мальчишки пообещали дать петушка на палочке, а вместо этого выписали горсть щелбанов. Привязан к дереву, разут, оставлен на растерзание заложному покойнику – хуже не придумаешь!

Пальцы, судорожно шаря по шершавому стволу, столкнулись с кисетом, висящим на поясной тесёмке, и у Лёньки перехватило дыхание. Если и правда дед не врал, надежда есть! Он чувствовал, что привязан не так крепко, как надо бы: Агат, по всей видимости, не верил, что малахольный юнец выберется, а потому и стараться не стал.

От мёртвого колдуна босиком не удрать, да и ночь – его время, пешего человека непременно нагонит. Лёнька пошерудил босыми пятками, подгребая к корням, на которых стоял, больше жухлых сосновых иголок. Теперь хоть не так зябко стоять. Осторожно растянул горловину кисета и сунул три пальца внутрь, чтобы взять содержимое в щепоть.

И как раз вовремя: на дороге показалось что-то большое, косматое. Двигалось оно не как живой человек, а сгорбившись, тяжело переступая. Рубаха, подранная Тихоном, превратилась в лохмотья, которые трепетали на ветру, придавая мертвяку ещё более зловещий вид.

Тварь завращала башкой на неестественно гибкой шее, а затем взглянула прямо на Лёньку. Душа у того ушла в пятки, как раз начавшие неметь от холода. Ужас пробрал до самого нутра... А затем вдруг накатило безразличное спокойствие.

Деда, у которого по малолетству можно было искать защиты, в живых больше нет. Придётся выкручиваться самому. Получится – старый Юда на том свете сможет им гордиться. А нет – значит, и впрямь заслужил такую поганую смерть.

– Эй, ты! – крикнул Лёнька охрипшим голосом.

Умрун плотоядно оскалился, длинный язык скользнул по тонким губам и подбородку. Переваливаясь с ноги на ногу, он поковылял к Лёньке. Тот стиснул зубы, одновременно сжимая в пальцах единственную надежду на спасение, и то весьма зыбкую – щепоть мака.

Времени на раздумья не было. Едва между ним и мертвяком осталось от силы пять аршин, Лёнька изогнул запястье и бросил мак в его сторону:

– А ну, считай!

Умрун вытаращил белёсые зенки на рассыпавшиеся по земле зёрна – и остановился. Недоумённо поскрёб когтистой пятернёй затылок, как малограмотный селюк, которому вместо рубля выдали горсть мелких монет.

– Считай, кому велено! – вновь приказал Лёнька. – И не отвлекайся, солнце скоро взойдёт!

И мертвяк послушался! Глухо заворчал, рухнул на четвереньки и принялся ковыряться в грязи. Щепоть мака вперемешку с землёй легла на подставленную ладонь, когтистый палец раздавил её в пыль, а затем принялся тыкать – один, два, три, четыре...

Лёнька с усилием зашатался из стороны в сторону, ослабляя верёвку. Выходило небыстро, умрун считал проворнее. Пришлось даже подсыпать поганцу ещё щепоть, оставив на донышке кисета жалкие крохи. Колдун не отвлекался, чёрный коготь так и скользил по ладони. Лёнька видел: тварь не знает устали, а значит, закончит работу ещё до рассвета.

Наконец, верёвки ослабли настолько, что Лёньке удалось спустить их до коленей, а затем перешагнуть и со стоном осесть на землю. Замёрзшие ноги шевелились с трудом, но отдыхать было некогда, поэтому Лёнька сыпанул остатки из кисета прямо перед скрючившимся на земле мертвяком, приказал: «Пока не пересчитаешь, чтобы с места не сдвинулся!» – и ринулся к дороге, не обращая внимания, как колет пятки покрытая инеем трава.

Путь у него теперь один – через то самое болото, от которого предостерегал его старый Юда. Но Лёнька понимал, что иного нет и не будет.

«Деда, помоги! – мысленно взмолился он. – Чтоб я ещё раз связался с проходимцами, жадный дурак...»

И на этих мыслях в затылок будто дунул ветер, не промозглый, а весенний, что будоражил кровь и дарил надежду на лучшее, даже если в амбаре от проеденного за зиму урожая оставалось всего ничего. И Лёнька вдруг вспомнил, что плохих лет в его жизни толком и не было. Всегда хватало и еды, и одежды. Ни домочадцы, ни скотина не хворали по-настоящему. Много денег за душой не водилось, но, чтобы голодать, в жизни такого не было! Хотя жили как все, не выделялись...

И лишь теперь до Лёньки начало доходить почему.

К болоту он подошёл, когда за спиной начало едва заметно синеть небо. Здешнюю воду сплошняком покрывал ковёр из прошлогодних листьев, а из трясины торчали кочки, словно головы неведомых тварей. Вот и тропинка, узенькая, с примятой недавно травой. Лёнька поднял с земли длинную палку, поклонился. Ощущение, что на него со всех сторон смотрят десятки глаз, усиливалось с каждым шагом.

Но он больше не тот оболтус, что позарился на нечистые деньги, казавшиеся дармовыми. Нет, он внук доброго аптекаря, когда-то служившего в самом Петербурхе, и знахаря, умевшего защитить от беды и себя, и других. В последний раз – ценой собственной жизни...

Лёнька сделал первый шаг на тропу и заговорил негромко, чуть нараспев:

– Стану я, раб Божий Леонид, благословясь, пойду с запада на восток...

Он двигался ровно, стараясь не обращать внимания на коченеющие ступни. И удивительное дело – ни разу не споткнулся, будто брёл по сухой земле. Остановился лишь раз, увидев брошенный посреди дороги рваный тулуп Агата. Как раз небо на востоке запестрело розово-сиреневыми красками, и в новорожденном свете дня Лёнька увидел, что мех залит кровью. Чуть поодаль валялись его сапоги, целые и невредимые, и та самая сумка – с картой, треклятым лоскутом рубахи, бутылью самогона и ещё, леший знает, с чем. Туман клубился с обеих сторон, наползая на тропу, но не касаясь даже заиндевелых колосков мятлика. Лёнька обрадованно натянул уже оплаканную обувку, не прекращая читать дедов заговор. И ведь не учил его этому старик, Лёнька сам запомнил, как Юда провожал батьку на заработки в город: долго крестился перед божницей, а затем, едва телега сына скрывалась за воротами, шёл к себе на чердак, где сушил травы, и начинал читать – так же нараспев.

Не потому ли батька всегда возвращался домой благополучным и, главное, живым?

Лёнька брёл через трясину, и болото, сожравшее лихого разбойника, пропускало его безо всяких препон. Заветные слова вытекали изо рта едва заметным паром, переплетались с туманом – и страх отступал, и с каждым шагом становилось легче.

Брошенную Агатом суму Лёнька взял с собой. Столько натерпелся из-за её содержимого, так что имел полное право.

Он позволил себе отдых лишь на несколько минут, когда вышел на твёрдую почву и со стоном опустился на поваленное бревно. Лёнька знал, что умрун схоронился где-то в овраге, дожидаясь наступления темноты, а затем ринется в погоню. А до Успеновки ещё семь вёрст, да по лесу...

Но путь его лежал чуть ближе и левее, за речку – на деревенское кладбище. Потому что идти к людям с заложным на хвосте нечего и думать – пострадают невинные. А дед всегда спасал из беды непутёвого внука.

Бог даст, выручит и в этот раз.

* * *

Останавливался за день Лёнька всего трижды – напиться вволю из попутных ручьёв. Еды в сумке не обнаружилось, но страх вперемешку с отчаянной надеждой гнали его вперёд, и на урчащее брюхо он не обращал внимания. В кабаке накануне наелся кашей досыта, должно хватить.

В самые тягостные минуты, когда перед глазами уже плясали разноцветные пятна, Лёнька вспоминал дедовы руки, пахнущие сухой липой и ромашкой. Пирог с малиной и кулебяку со щучьим мясом – сам собирал ягоду в лесу и наловил рыбы перед батькиным приездом. Отца, что ловит матушку, хлопочущую у печи, за талию и звонко целует в щёку – соскучился! Та делает нарочито-сердитое лицо – не перед людьми же, ну чего выдумал! Потом смеётся, запрокинув голову и глаза её, пусть и в лучиках-морщинках, всё так же блестят, как в молодости.

Порой перед сомкнутыми веками возникало беленькое личико Анны и её изумление, а затем – робкая радость, когда незнакомый парень вдруг заступился за неё перед местным охальником.

К кладбищу на холме Лёнька пробрался уже в надвигавшихся сумерках. Поднялся на тропку, что вела почти к самым воротам. Уже наверху его словно в бок кто-то толкнул: оглянись! Лёнька обернулся – и увидел в низине мёртвого колдуна. Умрун скалился ему вслед, давая понять: как только ночь полноценно вступит в свои права, от незадачливого охотника за кладами останутся рожки да ножки.

И Лёнька рванул к воротам, отодвинул створку калитки – хорошо, что оказалось не заперто! Огляделся по сторонам – пусто. Только ветер колышет вездесущую жухлую траву да стоят кресты на могилках, где ухоженные, где уже покосившиеся. Дедово последнее пристанище располагалось под раскидистой липой, росшей у самого забора. В изголовье стоял стакан с крохотным букетом полевых цветов, бессильно повесивших когда-то яркие венчики. Сорока дней ещё не прошло, а уже так.

Лёнька вытер хлюпающий нос, глубоко вдохнул, успокаивая разгорячённый ум, а затем заорал во всю глотку:

– Деда-а-а! Деда, беда-а! Помоги-и!

Сидевшие на заборе нахохленные вороны с возмущённым карканьем снялись с места. Лёнька не сводил глаз с брусничного цвета полоски на западе. Ещё несколько минут – и солнце зайдёт окончательно.

«Есть заложные покойники, от них добрым людям только горе да напасти. А есть Родители, они охраняют потомков и после кончины, – наставлял когда-то Лёньку старый Юда. – И ни один усопший в срок да отпетый в церкви человек не пустит заложного на свою территорию. Потому не боись мёртвых, внучок. Идёшь мимо кладбища – прочти молитву о спасении душ людских, чтобы им по ту сторону дышалось легче. А бояться надо живых, среди них злодеев намного больше...»

Зловещая фигура в рванье выросла за воротами. Умрун скалился, язык его оглаживал впалые щёки в ожидании скорой трапезы. В ушах у Лёньки загудело, ветер дунул в его взопревший от быстрого хода затылок, отчего по спине побежали мурашки.

Показалось ему, или в сгущавшемся мраке над могилами и впрямь проступали призрачные силуэты? Стоило взглянуть на них пристальнее, как они исчезали, но боковым зрением Лёнька прекрасно их видел, и сердце забухало где-то у самого горла, ещё пуще разгоняя кровь.

– Привёл пакостника... – вдруг зашелестело, забормотало со всех сторон, и Лёнька едва не упал – от ужаса затряслись колени. – Пробудил нечистого...

– Я не знал, – всхлипнул он. – Не знал, что так выйдет! Простите меня!

– Прогнать его! – вдруг оглушительно заверещали прямо за спиной. Лёнька с криком дёрнулся – никого! Но голос не умолкал: – Колдунишку поганого привёл, пусть теперь уводит!

Ветер дунул в спину с такой силой, что Лёнька едва устоял на ногах. Бормотание становилось громче, чётче, чужой визг в ушах нарастал. Фигуры во мраке уплотнялись, обрастали полупрозрачной плотью. И у каждой было лицо, в котором Лёнька, как ни силился, не смог разглядеть ни одной человеческой эмоции: ни сочувствия, ни даже жалости.

– Уходи, уходи! – звенело в голове, и Лёнька сам не заметил, как вновь оказался у ворот. Пространство вокруг сгущалось, не давая двинуться назад. Умрун тянул руки сквозь кованые прутья калитки. Ещё шаг – и когтищи его коснутся незащищённого Лёнькиного горла...

Лёнька закрыл глаза. Отчаяние навалилось тяжёлой глыбой, и не было сил даже смахнуть влагу со щёк. Только и смог позвать онемевшими губами – как в детстве, когда видел кошмарный сон:

– Деда, деда...

И земля дрогнула под ногами. Лёнька опрокинулся на усыпанную мелким гравием дорожку, больно стукнулся спиной. На зубах захрустело. Он рывком сел, протёр глаза. Мёртвый колдун никуда не делся, гул и крики в ушах – тоже. Темнота наваливалась со всех сторон, ветер ерошил волосы на затылке, толкая его к распахнутой калитке.

Но он же сам запирал её на засов изнутри!

А прямо в открывшемся проёме наливался белым сиянием силуэт широкоплечего мужика в знакомой небелёной рубахе. Дед Юда не раз говорил сыну и снохе: «Меня в самой простой хламиде похороните: я в этот мир пришёл нагим, только с Божьим благословением. Таковым и уйду».

Он обернулся, и Лёнька ахнул, зажав рот рукой.

– А ну, тихо там все! – дедов рык прокатился по кладбищу, заставляя вздрогнуть даже деревья, и воцарилась тишина. – Разорались хуже кур на насесте!

Последний похороненный на кладбище человек становился не только временным хранителем ворот, но и полноправным хозяином, смотрящим за порядком. Пусть только на несколько недель, а то и дней – до следующего усопшего. Остальные всё равно обязаны были его беспрекословно слушать. Это Лёнька тоже теперь вспомнил.

– Как был дурнем, так и остался, – голос старого Юды звучал глухо, чуть рокочуще, но с тем же укором, что и при жизни. – Учишь его, учишь – словно о стенку горох...

– Дед! – Лёнька подорвался с места и почти что на четвереньках кинулся к старику. – Дед, прости!

– А ну выпрямись! – горечь в голосе сменилась гневом. – Не позорь род Портновых, недоумок! Натворил дел – исправляй!

– Как? – Лёнька, пошатываясь, вскочил на ноги.

Дед молча протянул руку, и пальцы его сомкнулись на горлышке бутылки, что торчала из бывшей Агатовой сумы. Лёнька безропотно отдал следом кусок рубахи.

– На, подавись, погань нечистая! – Юда затянул лоскут на горлышке, размахнулся и швырнул бутыль в колдуна. Та со звоном разлетелась на осколки, попав прямо ему в лобешник. В воздухе запахло дрожжами и почему-то тухлым яйцом.

– Ещё и спорченное с собой таскал. Ну, паскуднику сгодится, – сияющее впотьмах лицо старого Юды усмехнулось. И было отчего: мертвяк, не обращая внимания на впившиеся в рыло осколки, с довольным урчанием принялся слизывать бражку, что текла по пальцам и реденькой бороде.

– Живо, пока отвлёкся, – голос деда превратился в свистящий шёпот. – Спички с бумагой ищи!

Лёнька торопливо зашарил в сумке. Спички обнаружились быстро – в жестяном футляре с фосфорной картонкой внутри. А вот бумаги не нашлось.

Кроме карты с пометками, где искать клады.

Под пристальным дедовым взглядом Лёнька поджёг её, невольно закусив губу. Чего греха таить, не просто так он прихватил сумку с собой – надеялся, что сам потом отыщет те клады. Но дед сурово сдвинул брови, и Лёнька с горестным выдохом подпалил спичку. Карта занялась не сразу, но вскоре огонёк задорно побежал по краям. Лёнька подскочил к ограде и швырнул горящую бумагу в харю умруна.

И образина вспыхнула, подобно факелу. Лёнька невольно замер, поражённый зрелищем. Зря дед на бражку наговаривал, спирта там явно хватило бы на целую бочку!

Вскоре всё было кончено. Мёртвый колдун не имел разума, а потому не стал кататься по земле, пытаясь сбить пламя. Да и дед, похоже, подсобил: слишком уж ярко и споро заполыхал заложный. Потому и сгорел быстро – не до горстки пепла, но даже костей почти не осталось. Только запах палёного мяса с нехорошим душком остался висеть в воздухе.

И тогда старый Юда повернулся, и под его разъярённым взглядом Лёнька, в жизни деда не боявшийся, затрясся так, как не дрожал ни разу за все годы.

Ибо понимал – какое угодно наказание за то, что он сотворил, будет справедливым и оправданным любым на свете судом. Хоть человечьим, хоть Божьим.

Два года спустя

Осень выдалась отменная: тёплая, изобильная. Урожай собрали такой, что непроданными излишками откармливали поросят. Как раз к Святкам жир нагуляют, мясо станет сочным...

Лёнька стоял на холме, под которым во всей красе раскинулась Успеновка – больше сотни дворов с добротными избами, огромная ярмарочная площадь, на которую стекался народ со всей округи, и – его личная гордость – новёхонький храм. Купола сияли на солнце так, что глазам становилось больно. А справа возвышалось кладбище с покосившимися воротами. Лёнька нахмурился: надо старосте напомнить, чтобы распорядился починить. А не даст денег – сам всё оплатит.

Место, где в позапрошлом декабре он прикопал останки колдуна, окончательно заросло дёрном. И сейчас Лёньке казалось, что всё это произошло с кем-то другим, а сам он просто слушал очередную сказку старого Юды, которая превратилась в ночной кошмар.

Только одно накрепко засело в памяти: собственный жгучий стыд, когда стоял перед покойным дедом, понурив голову, и ждал наказания. Какого угодно, всё бы вытерпел, лишь бы простил!

А Юда лишь вздохнул с горечью, махнул рукой и сказал:

– Бог с тобой, Лёнька, живи как знаешь. Пороть тебя поздно, учить – без толку. Ничего путного с тебя уже не выйдет. Катись с глаз моих, у меня без тебя забот хватает. Вон, целое кладбище на хозяйстве, пока следующий не помрёт.

Развернулся и побрёл прочь, на ходу растворяясь в воздухе. Боги милостивые, да лучше бы отлупил или любое другое наказание выбрал, чем вот так... Словно чужой человек!

Лёнька с отчаянным криком кинулся следом. Что он там лопотал, давясь слезами, какие слова подбирал – сейчас уже и не вспомнить. Но, похоже, лопотал не зря: перед тем как окончательно раствориться в лучах взошедшего солнца, старый Юда ответил:

– Поймёшь, для чего человек на белом свете живёт, – приходи. А нет – и суда нет.

И исчез. А Лёнька без сил рухнул на землю. И лежал так, пока солнце не поднялось в самую вышину. Лишь тогда поднялся, кряхтя и с трудом, – болело всё тело, почистил тулуп и сапоги от налипшей грязи и пошёл прибирать следы совершённого преступления. В суме у Агата нашёлся и холщовый мешок, куда он собрал обгорелые останки. Закопал их в овраге неподалёку, туда же кинул сумку со всем содержимым. Только кошель с горстью монет оставил – отдать матери, а то наврал ведь, что подался на заработки на пару-тройку деньков.

Зачем после этого Лёнька вернулся к воротам кладбища, а не пошёл сразу домой – одному Богу известно. Но прямо под калиткой он увидел то, от чего по хребту вновь побежали мурашки: остатки карты с кладами. Лёнька схватил обгоревший клочок, развернул и ахнул: одно-единственное место, всего лишь в семи вёрстах от Успеновки, осталось нетронутым, все пометки уцелели! И дорогу туда он отлично знал.

«Без лоскутка обойдусь и без свечки из мертвяцкого сала. Тьфу, даже думать о таком противно теперь!» – размышлял он по дороге домой.

А как попарился в баньке, отъелся да отоспался, получил очередной нагоняй за пропущенную работу от Митрия – тогда и начал готовиться к осуществлению плана. Дед бы такое не одобрил, однако Лёнька решил пойти ему наперекор в последний раз.

Всю зиму и часть весны он смиренно ходил в церковь, занимался положенным переписным трудом. А дома – перебрался на чердак, где раньше обитал дед. Здесь было тише и прохладнее, чем в избе, потому и думалось не в пример лучше. Вытащил Юдины тетради да книги, спрятанные за ненадобностью в сундук, изучал вечерами, а когда глаза уставали – повторял самое важное про себя, чтобы вызубрить наизусть.

Среди многочисленных быличек о пользе растений и всяко-разных зелий нашёл Лёнька и то, в чём отчаянно нуждался, – заговоры да шепотки на взятие заклятого золота. Ни в одном из них не требовалось взывать к нечистой силе и уж тем более раскапывать чьи-то трупы. Отыскал он и кое-что любопытное: сказ о том, как некий солдат обнаружил в лесу разбойника Кудеяра, которого мучили черти пятьсот с лишним лет, не давая помереть. Тот научил солдата, как отыскать закопанное им золото, а за это попросил половину найденных богатств пожертвовать в храмы – только тогда, мол, будет ему прощение и желаемая кончина.

Лёнька этот сказ накрепко запомнил. И едва сошёл снег и высохли дороги, отпросился у попа Митрия «по важному делу», запряг отцову кобылку в телегу да тронулся в путь. Чего он натерпелся, пытаясь отыскать, а потом и достать сокровища – одному Богу известно. Лёнька помнил только лес, мороки один страшнее другого, нечеловеческие вопли, жуткое стрекотание да хулительные речи, выходившие из нечистых глоток. Но он продолжал копать, шепча заговоры, прочитанные в дедовых книжках.

Утром третьего дня, отрыв наконец небольшой сундук, окованный позеленевшей медью, Лёнька перекрестил его, а затем побрёл к ручью напиться. И там в водной глади увидел, что волосы его из русых стали почти седыми. Легко отделался в сравнении с Маремьяном да Тишкой!

В сундуке и впрямь оказалось золото – где старинными монетами, а где и целыми слитками. Лёнька пялился на открывшееся ему богатство и понимал, что этого в жизни не потратить даже его внукам и правнукам.

Что ж, тем лучше. Он ведь не собирался оставлять себе всё. Разложив содержимое поровну в две одинаковые холщовые торбы, Лёнька поехал назад и не останавливался до самой Успеновки.

– Разговор у меня к тебе, отче, – заявил он Митрию, едва переступив порог церкви. – Пожертвовать на строительство нового храма хочу. Давно пора большой ставить, а то теснотища у тебя, аж дышать порой нечем. На Пасху богомольцы да местные набьются, как селёдки в бочку, плечами да задами толкаются. Срамота же.

Батюшка лишь скривился в ответ на замечание. Зато, услышав Лёнькин рассказ, так и взвился с места:

– Ты понимаешь, олух, во что ввязался? Или души не жаль совсем?

– Жаль, – Лёнька не опустил взгляда. – Потому к тебе сразу и пришёл. Половину найденного отдаю безо всякой скаредной мысли. Хватит на здоровущий храм. И на колокольню.

Поп Митрий раздумывал долго. Скрёб подбородок, качал укоризненно головой. Затем поднялся с места:

– Надо ехать в город, к полицейскому уряднику. Ты ж понимаешь, что слухи о том, где ты взял эдакую прорву деньжищ, – всего лишь вопрос времени? Или хочешь с колдуном поганым судьбу разделить? Обвинят тебя в ворожбе, и даже я помочь ничем не смогу.

Но пока судили да рядили, сам урядник в Успеновку явился. Среди бела дня да прямо к Лёнькиным родителям во двор. Лёнька, честно признаться, шёл встречать гостя на негнущихся ногах. Как знать, может, Митрий уже сообщил властям о внезапно разбогатевшем односельчанине...

Однако прибыл урядник не один, а с хорошо одетым пожилым господином, гостем из самого Петербурху.

– Юхим Барецкевич, старший помощник начальника Аптекарского приказа, – представился он, смешно моргая сквозь сидящее на длинном носу пенсне. – Дедушка ваш, милый юноша, такие травы в столицу поставлял – лучше и у иноземцев не сыскать! А теперь не знаем, что делать, к кому обратиться. Горько мне от кончины старого знакомого, а от того, что все его наработки пропали, ещё горше. Может, остались у вас какие-то записи?

А отец, присутствовавший при беседе, вдруг возьми да и ляпни простодушно:

– Записульки-то есть, но там сам леший ногу сломит. Их только Лёнька читать может, его ж отец сызмальства учил, к своему ремеслу хотел приставить.

– Да что вы говорите! – гость аж затрясся, а затем вцепился в Лёнькину руку: – Голубчик мой, вы даже не представляете, какая нужда есть в ваших знаниях да умениях! Бросайте всё и сей же час принимайтесь за травы! У деда вашего, я знаю, целый огород колосился с ранней весны и до глубокой осени, так докупите земли и засейте в два раза больше. Денег я дам.

«Не надо, у меня есть», – едва не сказал ошалевший от чужого натиска Лёнька и прикусил язык. О такой удаче он и мечтать не мог. Правда, придётся немного соврать односельчанам, но в сравнении со всеми остальными его грехами этот – самый крохотный.

Спустя месяц вся Успеновка знала, что старый Юда оставил внуку богатое наследство, часть которого Лёнька передал на строительство храма, а сам продолжил развивать дедовский промысел – на полученные из Петербурху средства купил ещё земли и отстроил хоромы для себя и родителей в два этажа. А ещё разбил рядом со старым Юдиным огородом второй, в полтора раза шире.

– Плохо лилеи твои растут, дед, – иногда шептал Лёнька перед сном, глядя в темноту. – И жук откуда-то взялся паскудный, я подобного и не видал никогда. Небось, от иноземцев с семенами аптекари привезли. Ты бы хоть дал знак, как с этой напастью справиться. Не то позору будет на весь Петербурх...

И вставал утром с точным пониманием, что делать дальше, хотя в упор не помнил, снилось ли ему что-либо. А огороды цвели и пахли, да так, что местные сплетницы были свято уверены: Лёнька по ночам читает заклятия над грядками, чтобы сорняки не росли, а всё полезное, наоборот, давало хорошие всходы. И сам он колдун похлеще деда. Может, даже летает на помеле на огромную гору, плясать с чернокнижниками и славить рогатых.

– Какую ещё гору? – сердился Митрий, едва кто-то из прихожанок пытался с ним заговорить на эту тему. – Леонид для Аптекарского приказа работает денно и нощно, пользу селу приносит, на храм деньги пожертвовал, а вы только языками молоть умеете!

Через год, когда храм был построен – красивущий, всей губернии на зависть! – сплетницы затихли. Лёнька же на злые языки не обращал внимания. Он переживал лишь о двух вещах. И о том, получится ли исполнить дедов наказ, как ни странно, в меньшую очередь. Гораздо больше его сердце маяла другая забота, но бросить травы без присмотра он не мог.

Едва последний пучок был скошен и отправлен на сушку перед тем, как уехать в Петербурх, Лёнька уже гулял по местной ярмарке, присматриваясь да прицениваясь. И едва нашёл искомое, как случилось новое чудо – встретил парня из Огнивки, того самого, что в кабаке нахлобучил умруну горшок на голову. Зазнакомился с ним поближе, зазвал в гости на обед и попросил передать «одной особе при трактире» небольшой свёрток. Внутри лежали шёлковый платок – нежно-розовый, с серебристыми кистями – и коротенькая записка.

Через неделю, когда Лёнька от тревоги уже не мог ни есть, ни спать, заявился босоногий сорванец на смирной кляче, привёз взамен такой же свёрток и затребовал денег за хорошие вести. Лёнька его осадил – погоди, мол, сначала погляжу, что за вести, но едва развернул пожелтевшую бумагу, как сердце его понеслось вскачь. Внутри лежал вышитый мужской пояс – вещь, что испокон веков девки дарили парням, которых мечтали заполучить себе в женихи.

Сорванцу он дал целую серебрушку, тот аж икнул, а затем торопливо попрощался и уехал – видно, испугался, что чокнутый богатей передумает. Лёнька тоже собрался и – нет, не к матери с отцом за важным разговором и благословлением. А на кладбище к старому Юде. Ибо ответ на часто задаваемый им вопрос он теперь знал доподлинно.

– А всё-таки я был прав, деда, – улыбался он, стоя над могилкой. – Человек для счастья живёт. Просто счастье – оно чем больше, тем лучше, а растёт оно, когда с другими делишься. Можно деньгами, можно силой... А можно и половинкой сердца, как в твоих сказках.

Он шмыгнул носом, силясь не расплакаться от нежности, и продолжил:

– Я вот думаю, оградку на кладбище надо поставить поприличнее. Как ни крути, здесь тоже ведь люди живут. Родители, как ты и говорил. Подумаешь, мёртвые, не уважать их теперь, что ли? Денег не пожалею, на мой век хватит, да и на потомков тоже... Как думаешь, сильно отец с матерью гневаться будут насчёт Аннушки? Скажут, мол, кабатчикова дочка, не нашей породы...

И сам своих же речей устыдился. Не мужик, а тряпка!

– А я не откажусь от своего, слышишь, деда?! Я её как увидел, так сразу понял – моё! Ты в своё время не отступился, и я не отступлюсь. Просто... Переживаю шибко из-за всего этого. Кому иному сказать постыжусь, а тебе можно, ты поймёшь...

Конечно, никто ему не ответил. Но вдруг поднявшийся тёплый ветерок взъерошил волосы, и Лёнька точно почувствовал, что затылок его ласково огладила широкая мужская ладонь.

Совсем как в детстве.

Люди и не люди

Евгений Чеширко

Приворот

– Да что ж такое! – упырь выдохнул и, опершись на руки, снова попытался вытянуть своё застрявшее тело из заросшей могилы. – Зацепился, что ли?

Со стороны это выглядело одновременно и страшно, и смешно, но ему было не до страха и уж тем более не до смеха. Судя по всему, нога упыря зацепилась где-то под землей за корень выросшего у могилы дуба.

– Да чтоб тебя! В кои-то веки решил выбраться, и тут такой конфуз, – захрипел упырь в приступе бессильной злобы. – Что же делать-то, а?

Осмотревшись по сторонам в поисках какого-нибудь предмета, за который можно было бы зацепиться, и ничего не обнаружив, упырь скрежетнул оставшимися зубами и сильно хлопнул ладонью по земле.

– Вот уж незадача так незадача! И что мне делать теперь? Торчать тут вместо памятника, что ли?

Лунный свет едва пробивался сквозь кроны деревьев, нависших над забытым и временем, и людьми старым кладбищем. Упырь предпринял ещё одну попытку освободить ногу, но, снова потерпев неудачу, ненадолго притих.

Ничего не нарушало мрачную тишину, кроме редких вскриков какой-то ночной птицы. Но вдруг где-то неподалёку хрустнула ветка. Упырь резко дёрнул головой и, по привычке, потянул воздух остатками ноздрей.

– Человек, – хищно прошептал он и оскалился в мерзкой улыбке.

Древний инстинкт моментально сработал, и он припал телом к земле.

Ещё одна ветка хрустнула, уже ближе. Через несколько секунд чья-то тень промелькнула совсем рядом и застыла у соседнего дерева, в нескольких метрах от притаившегося упыря. Решив, что это самый лучший момент для атаки, он оттолкнулся руками от рыхлой земли и, вытянув их по направлению к незваному гостю, прыгнул.

Точнее, хотел прыгнуть, совсем забыв о положении, в котором оказался. Вместо этого он со всей силы шлёпнулся лицом в землю, издав глухой стон.

– Мать честная! – тень человека дёрнулась было назад, но тут же замерла. – Кто здесь?

– Апостол Пётр, – расстроено буркнул упырь.

Человек осторожно приблизился к могиле и, остановившись в нескольких шагах, принялся созерцать печальное зрелище.

– Ты зачем туда залез, бедолага? – удивлённо спросил он.

– Я не залез, я вылезти не могу. Застрял, понимаешь ли...

– Так ты что, этот, что ли... Вурдалак?

Упырь подпёр рукой подбородок и сочувственно посмотрел на человека.

– А ты всегда такой проницательный или только после полуночи?

– Чего?

– Да ничего, – махнул рукой упырь и потёр переносицу.

– Так ты это... Сожрать меня, что ли, хотел?

– Нет, конечно, – вурдалак артистично приложил руки к груди, – я только лишь хотел немного поговорить о вечном. Зачитать парочку стихотворений собственного сочинения. У меня, знаешь ли, выдалось очень много свободного времени в последние тридцать лет.

– Ты мне тут зубы не заговаривай! – осмелел мужчина. – Ты здесь один или ещё дружки твои сейчас повылезают?

– Один, – вздохнул упырь.

– Врёшь, нежить?

– Да один я! У нас же тут не общежитие...

Мужчина опасливо оглянулся по сторонам.

– А зовут тебя как?

– Дмитрием звали. А тебя?

– Ага, так я тебе и сказал, – ухмыльнулся мужчина, – чтоб ты на меня потом натравил кого-нибудь? Нетушки!

Упырь покосился на гостя и махнул рукой, решив не спорить с этим человеком.

– Вылезти поможешь?

– Чего это ради?

– Неудобно мне здесь, – честно ответил вурдалак.

– Смешной ты, Димка! Ты ж меня сожрёшь сразу же!

– Согласен. Веский аргумент, – загрустил упырь, но тут же оживился: – Слушай, а ты чего здесь забыл ночью?

– А это тебя вообще не должно касаться.

– Ой, не хочешь – не говори. Подумаешь... – обиженно ответил он и демонстративно отвернулся настолько, насколько это было возможно.

Мужчина уже собрался было продолжить свой путь, но замер в нерешительности. Несколько секунд посомневавшись, он снова обратился к своему новому знакомому:

– Слушай, Димка, а ты давно уже это... того?

– Помер, что ли?

– Да.

– Тридцать лет уже маюсь, – упырь вздохнул и покачал головой.

– Как же тебя так угораздило?

– Да по глупости всё, – махнул рукой Дмитрий.

– Как это?

Упырь немного помолчал, но потом всё-таки решил поведать свою историю.

– Да что рассказывать? Дело нехитрое. Влюбился я в девчонку одну, а она на меня совсем внимания не обращала. Идёт мимо, будто и нет меня совсем, а у меня аж сердце замирает от её красоты. Страдал я, в общем, сильно. Чего только не делал. И письма писал, и караулил её на каждом углу... Однажды за ночь весь забор цветами оплел, а ей хоть бы хны. Совсем никак на меня не реагировала.

– И чего дальше? – мужчина присел на траву и заинтересованно закивал.

– А чего дальше? Сохнуть начал, как та рыба над печкой. Ничего, кроме неё, в голове не было. И решил я к бабке одной пойти. Может, знаешь? Бабка Авдотья с выселок.

– Ведьма которая? – насторожился мужчина.

– Ну да, она.

– Знаю, кто ж её не знает.

– Жива ещё?

– А то! И не собирается помирать пока что.

– Ну вот, к ней пошёл, – кивнул упырь. – Говорю ей: «Сил нет! Люблю я девку одну, а она меня – нет. Помоги мне, приворожи».

– А она чего?

– А она говорит: «Да легко, только ты грех на себя возьми, а то я за тебя потом не хочу отдуваться».

– Взял?

– А куда мне деваться? Любовь – она такая... Ради неё что хочешь на себя запишешь. – Упырь поудобнее облокотился на руку и продолжил рассказ: – Дала она мне список. Говорит – принеси мне вот это всё, и будет, как ты хочешь.

– Что за список?

– Ой, да я не помню уже. Жабу с болота, ветку с дерева сухого, земли с могилы... Не помню, что там ещё было. В общем, добыл я всё это да и отнёс ей. Не знаю, что она там с ними делала, но через неделю девка та начала как-то засматриваться на меня. То подмигнёт, то улыбнётся. В общем, сделала бабка свою работу.

– Ого! Выходит, что правда это всё?

– Да, не обманула меня Авдотья. Всё по высшему уровню наколдовала. Через год мы с той девчонкой и поженились.

– Ну, а дальше что было?

– Жили мы с ней душа в душу. Только ровно пять лет. Потом разлад какой-то начался, прям возненавидела меня жена. Так и развелись.

– Выходит, что не навсегда всё это?

– Выходит, что нет. В общем, запил я с горя, а через три года так нахрюкался, что в речку упал да и утопился спьяну. Помутнело всё в глазах, темнота. А потом очнулся уже тут. Пощупал вокруг – в гробу лежу. Ну, что делать, давай выбираться. Дней пять вылазил понемногу. Благо земля рыхлая ещё была. С тех пор глубоко не закапываюсь. Так, сверху чуть землёй засыплюсь и лежу, думу думаю. А вчера дожди были, вот и решил, на свою голову, поглубже прикопаться. Да, видать, нога между корней и застряла.

Упырь перевёл дух и посмотрел на своего собеседника.

– Вот такие дела. Взял грех на себя, вот и отдуваюсь теперь за бабку.

– Вот это да, – присвистнул мужчина. – А дети были у вас?

– А как же? Сын у меня есть. Стёпка. Только я его с развода и не видел. Говорю же – так она меня возненавидела, что забрала его да переехала в соседнюю деревню вместе с ним. Сыну, наверное, про меня и не рассказывает ничего. А он меня и не помнит. Совсем ещё маленький тогда был.

– Вот это история, так история, – покачал головой мужчина и внимательно посмотрел на упыря.

– Ну, а что ты хотел? За всё нужно платить в этой жизни, – пожал плечами Дмитрий. – Ладно, буду обратно закапываться, скоро светать начнёт. Ты заходи, если что. Посидим, поговорим.

– Ну что, принёс? – старуха вышла на крыльцо и, прищурившись от яркого света, посмотрела на мужчину.

– Принёс, Авдотья, принёс. Только я передумал. Не надо мне этих приворотов. Переживу как-нибудь. Или другую девку себе найду.

– Ну, дело хозяйское, – пожала плечами ведьма, – но ты землицу-то оставь мне. Тебе не нужно, а мне земля кладбищенская завсегда пригодится.

Мужчина протянул ей свёрток с землёй и направился к выходу со двора.

– Кстати, тебе привет, – уже у самой калитки, обернувшись, крикнул он бабке.

– От кого?

– От папки моего.

– Так ты же говорил, что он без вести пропал? Нашёлся, что ли?

– Ага, нашёлся, – буркнул Степан Дмитриевич и вышел на улицу.

История одного оборотня

Рекс был самым типичным оборотнем, которого только можно представить. Да, он умел превращаться в волка. Но всё же была в его характере одна не совсем обычная черта, которая вызывала как уважение, так и ненависть в сердцах тех, кто был с ним знаком или просто слышал о нём. А знаком он был со многими – как известно, на Плоской равнине люди и не люди если не дружили, то хотя бы не хватались за вилы и не выпускали когти, только завидев друг друга на горизонте. Отдельные стычки, конечно же, случались, но в целом это не было настоящим конфликтом. Если человек по незнанию или намеренно отправлялся на кладбище, где в это время проходило какое-нибудь сборище нежити под каким-нибудь условным названием, типа «Танцы на костях до утра», то никто не винил потом собравшихся в том, что этого человека находили разобранного на маленькие обглоданные кусочки. «Сам виноват, чего ж попёрся куда не приглашали?» – говорили люди и пожимали плечами. То же касалось и нежити, иногда забредавшей в деревни на огонёк. Осиновые колья быстро отбивали охоту заглядывать в чужие окна. Впрочем, как оказалось, дубовые и даже кленовые колья справлялись с этой работой ничуть ни хуже.

Рекс зашёл куда дальше своих сородичей в деле установления связей между двумя мирами и устроился на работу пастухом деревенского стада. Конечно же, люди поначалу довольно скептически отнеслись к такому назначению и не спешили доверять своих бурёнок тому, чьи родичи в одном из его обличий были их самыми страшными врагами. Волки с Диких холмов сильно досаждали деревенским жителям, раз в две-три недели уводя то маленькую тёлочку, то неокрепшего бычка. А иногда, обнаглев, они могли позволить себе отобедать и взрослой коровой. Предыдущие пастухи знали, что самые лучшие пастбища с сочной травой находятся как раз у подножия холмов, но редко кто осмеливался отогнать туда стадо. А кто всё же решался, как правило, возвращался с недочётом, перепуганными глазами и онемевшими конечностями от долгого сидения на деревьях, на которые они взбирались, лишь заметив стаю. Деревьев там, к слову, совсем немного, и многие из них с обломанными ветвями как раз по этой причине.

Но Рекс не боялся гонять стадо к холмам, и за всё время работы он не потерял ни одной коровы. Молодняк уверенно набирал вес, а взрослые бурёнки приносили столько молока, сколько раньше могли отдать лишь за пару дней. Со временем люди привыкли к новому пастуху. Вряд ли они ему доверяли и считали за своего, но они хотя бы были уверены, что с их скотом ничего не случится. В неизбежных обсуждениях на кухнях они обычно сходились в том, что волк, даже если он волк лишь наполовину, всегда найдёт общий язык со своими сородичами. На самом деле всё обстояло с точностью до наоборот. Рекс ненавидел волков лютой ненавистью. Но и нельзя сказать, что в противовес этому он отличался усиленным человеколюбием. Нет, он был, как говорится, себе на уме и не стремился заводить друзей ни с той, ни с другой стороны.

Его человеческое обличье было довольно запоминающимся – долговязый, худощавый парень с рыжей копной волос на голове, цепким и проницательным взглядом желтоватых глаз, неправильным прикусом, из-за которого его зубы всегда немного выглядывали из-под верхней губы, создавая впечатление вечной злорадной улыбки. Походка его была крадущейся и осторожной, слегка прихрамывающей, но при этом голова при ходьбе всегда была неподвижной, как у курицы, будто бы где-то внутри неё был вмонтирован гироскоп. В общем, выглядел он довольно забавно для одних, жалостливо для других и неприятно для третьих. Люди не стремились завязывать с ним знакомств. Впрочем, один друг у него всё же был. Тоже оборотень по имени Брык, но эта история не о нём. Как уже было сказано, Рекс ненавидел волков, а они отвечали ему тем же. Потому как его ненависть не была тихой. Лишь завидев какую-нибудь заблудшую стаю, он тут же принимался жёстоко насмехаться над ними и всячески подтрунивать.

– Эй, задохлики! – кричал он им. – Не желаете перекусить? У меня здесь целое стадо! Я же вижу, что вы голодны – ваши рёбра скоро порвут кожу, и все ваши кишки вывалятся наружу. Будете бегать по равнине и собирать на них репейник, а потом жаловаться на изжогу! Подходите, не стесняйтесь! Здесь самая вкусная говядина к западу от Деревянного леса!

Но волки не подходили. Лишь заслышав его голос, они старались как можно быстрее скрыться с глаз. А всё из-за того, что этот худощавый парень с непривлекательной внешностью оборачивался в такого сильного и мощного волка, что даже смотреть на него было страшно. Но этот страх не мог сравниться с тем ужасом, который охватывал тех, кто видел его в бою. Рыжий волк, вступая в драку, неистовствовал и превращался в настоящего берсерка. Его глаза наливались кровью, лапы рыли землю под собой, голова опускалась вниз, а пасть закрывалась только тогда, когда между челюстями оказывалось что-то, во что можно было вцепиться и изорвать в клочья. Как правило, это были лапы, хвосты и шеи других волков. Никто из них никогда не пытался поинтересоваться, что послужило причиной его ненависти к, казалось бы, таким близким для него существам. Волки просто принимали это как факт, не пытаясь его оспорить.

В тот день Рекс, как обычно, погнал коров к Диким холмам. После полудня, напоив стадо у небольшого озерца, он решил подразнить волков и подошёл с ним к самому подножию. Пока коровы укладывались на землю, лениво перетирая свою жвачку, он, обернувшись волком, взбежал на ближайший к нему холм и тоже улёгся на траву, наблюдая сверху за всем стадом и ожидая очередных страдальцев, желающих поживиться говядиной. Обычно они тут же выбирались из своих укрытий, потягиваясь и вальяжной походкой приближаясь к стаду, но, лишь заметив Рекса, поджимали хвосты и ретировались так же быстро, как и появлялись. Но сегодня было тихо. Рекс озирался по сторонам, но не видел ни одной волчьей морды, над которой можно было бы вдоволь поиздеваться. Странное предчувствие закралось в сердце оборотня. Он поднялся на лапы и, опустив голову, втянул ноздрями воздух. Что-то было не так. Слишком тихо. Но эту тишину нарушил вкрадчивый голос за его спиной.

– Отличный день для добрых встреч, не правда ли?

Рекс обернулся, и в груди у него неприятно заныло. Чувство страха не было ему знакомо, но то, что называется чутьём ещё ни разу его не подводило. И сейчас оно подсказывало ему, что сегодня произойдёт очень важное событие. Возможно, самое важное в его жизни. А иначе быть не могло, ведь перед ним во всей своей ужасной красоте предстал сам Грагр – вожак самой могущественной стаи всей Плоской равнины, обитающей в низинных лесах далеко к северу за Ледсбургом. О стае ходила дурная слава – в её ряды принимали только изгнанных из своих стай волков, которые, объединяясь с такими же изгоями, лишь приумножали свои злость, обиду и ярость, превращаясь из обычных изгнанников в лютых и кровожадных убийц.

– Грагр-храр? – постарался не выдать своего удивления Рекс. – Дела на севере настолько плохи, что ты со своей шоблой решил оставить свои земли и вернуться на юг?

– Очень лестно, что такой прославленный волк, как ты, знает моё имя, – сказал Грагр, сделав вид, что не заметил презрительного выпада в сторону своих собратьев, – но всё же я вынужден тебя поправить. Уже семь зим прошло с того дня, как я стал вожаком своей стаи. Поэтому теперь моё полное имя звучит не так. Теперь я – Грагр-ктрор.

– Тогда и я тебя поправлю. Я не волк и никогда им не был. Поэтому плевать хотел на все эти ваши звания.

– Я знаю кто ты, Рекс. Но сейчас я вижу перед собой именно волка.

– Это временно.

– Как и всё в этом мире.

Рекс фыркнул и ударил лапой по земле.

– Что тебе нужно?

– Я пришёл за тобой, – без малейшего промедления ответил Грагр.

– За мной? – оскалился Рекс и опустил голову, слегка присев на задних лапах. – Что ж, попробуй.

– Да, за тобой, – невозмутимо произнёс Грагр, будто не замечая подготовки Рекса к драке. – До меня дошли слухи. Говорят, что ты уже совсем закошмарил местных волков. Они худеют, болеют, некоторые вынуждены питаться лягушками и насекомыми. Это правда?

Рекс зарычал и снова взрыхлил когтями дёрн.

– Истинная правда. Скоро эти вонючие псы примутся есть траву и кору с деревьев. Это я тебе обещаю.

Грагр уставился на оборотня немигающим взглядом, а затем вдруг оскалился и, подняв голову вверх, зашёлся в каком-то отрывистом каркающем лае.

– Так им и надо, – отсмеявшись, сказал Грагр. – Эти щенки только и могут, что жаловаться одним сильным на других сильных. Знал бы ты, сколько раз они отправляли ко мне посыльных с просьбами разобраться с тобой.

Рекс молча слушал Грагра, продолжая стоять в стойке, готовый в любой момент совершить прыжок.

– Рекс, я могу говорить с тобой откровенно?

– Это единственный возможный способ вести со мной беседу.

Грагр понизил голос и сделал маленький шаг к Рексу, на что тот тут же ответил глухим рычанием, заставив того остановиться.

– Я знаю, почему ты ненавидишь наших собратьев. Это ведь они загры... убили женщину, которую ты любил?

Глаза Рекса помутнели. Он снова вспомнил улыбающееся лицо Хлои. Он любил эту девушку безрассудно, до беспамятства. Но любовь эта не была взаимной. Хлоя была обычным человеком, а он оборотнем. И даже в самых невероятных фантазиях невозможно было представить, чтобы эти двое когда-нибудь оказались вместе. Поэтому Рексу оставалось лишь любоваться ею издалека и вздыхать о том, что никогда не сможет произойти. Хлою нашли в Деревянном лесу и ни у кого не было сомнений в том, кто это сделал. Характер ран на обезображенном теле явно указывал на волков. Вот тогда Рекс их и возненавидел. Настолько же сильно, насколько сильной была его любовь к Хлое.

– Не они убили её, а вы. Не стоит отделять себя от паршивого племени – ты ничем от них не отличаешься, – прорычал Рекс.

– Ты ошибаешься. Именно они когда-то изгнали меня из этих земель. Они просто сказали, чтобы я уходил из их стаи. И я ушёл. Но не сломался, не погиб. Я собрал новую стаю из таких же изгоев, и теперь те, кто когда-то меня прогонял, приходят просить о помощи. Память трусов такая же короткая, как и их отвага, что компенсируется лишь длиной языка. Теперь нет ни одного волка на Равнине, который не знал бы моего имени. И нет никого, кто мог бы сказать слово против моей стаи. Поэтому, Рекс, у меня тоже есть повод презирать обитателей этих холмов. Мы в этом похожи.

– И тем не менее ты здесь. Ты пришёл, чтобы помочь им.

– Я пришёл, чтобы поступить справедливо. Твоя ненависть оправдана, Рекс. Поэтому я предлагаю тебе стать одним из нас, стать частью самой могущественной стаи волков севера. Если ты примешь моё предложение, то мы устроим знатную охоту на этих щенков, а затем славно попируем.

Грагр бросил многозначительный взгляд на стадо коров внизу. Рекс обернулся и посмотрел на своих подопечных. Затем снова уставился на Грагра.

– А если нет?

Вместо ответа тот задрал голову и протяжно завыл. Тут же за его спиной, то тут, то там, на гребнях холмов стали появляться силуэты волков. Их было так много, что Рекс сбился со счёта, пытаясь прикинуть – на сколько разорванных глоток хватит ему сил. Но их было слишком много. Через некоторое время волки полностью закрыли собой линию холмов, отделявших землю от неба.

– Для того чтобы разобраться со мной одним, ты привёл сюда всю свою свору? – насмешливо фыркнул Рекс. – А ты правда Грагр? Я всегда думал, что он посмелее других серых псов.

– Я умный волк. А ещё для меня важна моя репутация. Я не могу позволить себе поступить необдуманно и прийти на встречу с тобой без уверенности в своей победе. Я знаю твою силу, Рекс, но посмотри – тебе никогда не справиться с нами.

– И ты предлагаешь стать мне одним из твоих холуев?

– Нет, я предлагаю тебе место преемника. Рано или поздно меня не станет, но я уверен, что ты сможешь продолжить моё дело и стать вожаком моей стаи.

Рекс стоял на холме, один, перед самой кровожадной стаей, от упоминания которой даже у других волков хвосты сами собой трусливо опускались и прижимались к задним лапам. Перед вожаком Грагр-ктрором, чья ярость и сила была хорошо известна и людям, и даже нежити. А за спиной Рекса, у подножия мирно жевали траву коровы из его стада. Но Рекс сейчас не думал о них, он думал о другом. А Грагр делал то, что вполне мог позволить себе не делать – он ждал.

– Я был рождён оборотнем, – наконец заговорил Рекс. – Наполовину человеком, а наполовину волком. Я знаю, многие хотели бы оказаться на моём месте, ведь это звучит так заманчиво – иметь возможность пользоваться преимуществами то одного, то другого обличья. Но принесло ли это мне счастье? Нет. Всю жизнь я страдал от того, что принадлежу своему народу. Я любил. Любил по-настоящему, но люди надо мной смеялись. Я решил помогать им и взялся пасти их скот. Стали ли они меня уважать? Вряд ли. Они относятся ко мне как к странной, но полезной нечисти, не более того. Я никогда не стану для них своим.

Грагр удовлетворённо кивнул и переступил с лапы на лапу. Было видно, что он расслабился, понимая, к чему клонит оборотень.

– Мне никогда не стать для них равным, – продолжил Рекс, – что бы я ни сделал, как бы ни показывал им своё расположение, всё равно я буду слышать за спиной лишь одно: «Нежить, перевёртыш, недоволк». Для них я навсегда останусь чужим. Что же до вас, волков, – Рекс посмотрел прямо в глаза Грагра, – то вы сделали самое подлое, на что только способны. Вы убили мою любовь, а вместе с ней и всё человеческое, что я так бережно в себе растил. Кроме того, вы поселили во мне ненависть к себе самому – я возненавидел не только вас, но и вторую свою часть – волчью. Вы просто уничтожили меня, не оставив ничего. Меня уже давно не существует, поэтому иди ты к черту, Грагр, со всей своей поганой сворой.

И тут Рекс сделал то, от чего на несколько мгновений опешили все, кто наблюдал за этой сценой. Вскочив на лапы, Рекс, вместо того чтобы броситься на Грагра и успеть вскрыть тому брюхо, вдруг обернулся человеком. Перед стаей стоял уже не грозный рыжий волк, держащий в страхе окрестности деревни, а долговязый, худощавый и нескладный паренёк с некрасиво торчавшими из-под верхней губы зубами. Но сейчас он действительно улыбался. Оттолкнувшись, он бросился на Грагра и вцепился тому в горло. Волк вывернулся и сжал челюсти на руке Рекса, но тот, размахнувшись, что есть силы заехал кулаком другой руки по челюсти Грагра. Волк взвыл и на мгновение разжал зубы. Этим воспользовался Рекс и, обхватив двумя руками шею волка, впился в неё своими кривыми зубами. Но стая, не желая бросать своего вожака в опасности, уже была рядом. Сбежав с вершин холмов, они бросились на Рекса, и через мгновение место битвы оборотня и вожака превратилось в серое скулящее, воющее, грызущее и рвущее месиво.

* * *

Его нашли на Диких холмах, изорванного и обглоданного до неузнаваемости, а рядом с ним на земле лежал огромный мёртвый волк. Разбредшееся стадо еще долго собирали по окрестностям, но, когда последняя корова была найдена, в стаде всё же не досчитались девяти голов. Что же касается самой могущественной волчьей стаи, то после гибели Грагра – её вожака и самого грозного волка всей Плоской равнины, стая раскололась на несколько маленьких групп и перестала существовать.

Когда Рекса хоронили на деревенском кладбище, некоторые жители пытались возмутиться, вполне справедливо утверждая, что никогда нежить не хоронили рядом с людьми, но глава деревни на это ответил: «Мне плевать, кем родился Рекс – он погиб человеком». На этом возмущения и закончились. И так завершилась история одного оборотня.

Нечистая судьба

Всадник остановился у мельницы и неуклюже, по-старчески сполз с седла. Притянув поводья простым узлом к коновязи, он, оглядываясь и остерегаясь, мелкими шажками направился к домику мельника. Остановившись у порога, гость замялся, переступил с ноги на ногу, зачем-то приложил ухо к двери и уже после, решившись, постучал.

– Кто? – раздался изнутри тяжёлый бас.

– Открой, мил человек. Негоже гостя на пороге в такие смутные времена держать.

– Отчего же смутные?

– Так ночь ведь на дворе. Ночь – завсегда время смутное, а сейчас так и подавно.

Некоторое время из домика не раздавалось ни звука, затем послышалось, как кто-то тяжёлый поднялся с лавки, скрипнули половицы, и дверь, натужно взвыв, приоткрылась. На лицо нежданного гостя упала тусклая полоска света от горящей внутри лучины.

– Чего тебе, божий человек? – окинув взглядом гостя, недовольно пробурчал мельник.

– Ты, что ли, Гаврила?

– Ну я.

– По нечисти ты искусник?

Мельник недоверчиво прищурился и ещё раз внимательно вгляделся в лицо старика.

– Я больше по муке, зерну. Коли нужду какую испытываешь, так ты говори. Грех божьего человека обидеть. Сколько нужно – отвешу без платы.

– Истину говоришь, Гаврила. Нужду испытываю сильную. Помощь твоя нужна, но не зерном, а умением твоим неочевидным. Ну пусти уже, зябко мне чего-то.

Гость поёжился и, обернувшись, бросил взгляд в темноту ночи. Немного помедлив, Гаврила приоткрыл дверь пошире и отступил от порога.

– Ну заходи, чего уж...

Расположившись за столом, грубо сбитым из широких неотёсанных досок, двое принялись разглядывать друг друга. Мельник – с нескрываемым недоверием, гость – с интересом.

– Ты, Гаврила, меня глазом своим не буравь. Я человек старый уже, кость у меня ломкая, того и гляди – продырявишь дырку во лбу, грех на душу возьмёшь. Ты лучше ответь мне без обиняков – правду люди говорят, что ты с нечистью бороться умеешь?

– Люди много чего говорят... – уклончиво ответил мельник. – Иногда такое ляпнут, что хоть святых выноси, – он бросил взгляд на старика и тут же поправился, – хоть стой, хоть падай.

– Оно и правда, – согласился священник, – но то если один человек ляпнет, а если множество? Тут уже дело другое. Тут задумаешься поневоле – а может, есть в их словах истина?

– Может, и есть, а может, и нет. Ты лучше скажи – что там в деревне случилось-то, что божьи люди к тёмному человеку за помощью посреди ночи скачут?

– Почему же к тёмному? – возразил старик. – Коли ты с нечистью борец, так выходит, что дело-то у нас общее, богоугодное.

Мельник приложил ладонь ко рту и плавным движением провёл по бороде, будто о чём-то размышляя. Затем бросил ещё один взгляд на священника и, положив руки перед собой, произнёс:

– Говори уже. Что стряслось?

– Вот это правильно ты решил, Гаврила, – обрадовался гость. – А стряслось у нас нехорошее. Завелась на погосте сила нечистая.

– Давно?

– Уж месяц как.

Мельник нахмурился и опустил голову, но даже при тусклом свете священник заметил, как тот побледнел. Но Гаврила тут же взял себя в руки и деловито спросил:

– Что делает?

– А вот в том и дело, что раньше ничего особенного не делала. Ну пошалит, кресты опрокинет, могилку разроет, повоет ночью... Неприятно, конечно, но терпимо. А тут повадилась она с погоста в деревню наведываться, – старик склонился над столом и понизил голос. – Детишек малых стращает. Придёт ночью, сядет у изголовья и нашёптывает им на ухо. Пойдём, говорит, со мной, я тебе сладостей дам, под землёй научу ходить. А прошлой ночью Ванюшку, сына кузнеца, почти у самых ворот погоста остановили. Брёл туда, как во сне, будто бы и неживой вовсе. А как разбудили, так он и говорит – на ухо мне сказал кто-то, что там конфетки сладкие лежат, вот он и пошёл туда. Как видишь, наглеет нечисть. Гаврила, помощь твоя край как нужна.

Во время рассказа священника лицо мельника становилось всё угрюмее и мрачнее. На словах о том, что нечисть за детишек взялась, он вскочил из-за стола и принялся ходить по комнате.

– А чего сам? Говоришь, что общее дело делаем, а сам с какой-то нежитью справиться не можешь? – повысил он голос.

– Не могу, – честно признался старик. – Всё перепробовал, а толку нет. Вот люди знающие и посоветовали к тебе наведаться. Говорят, коли ты за дело возьмёшься, так спуску нечисти не дашь. Эту тварь изничтожить надобно, иначе...

Мельник резко остановился и вдруг, размахнувшись, ударил огромным кулачищем по столу, отчего тот подпрыгнул на ножках, а священник чуть было не опрокинулся с лавки от неожиданности.

– Уходи, божий человек. Уходи по добру и больше сюда не суйся. Дорогу забудь, понял?

– Ты чего, Гаврила? – опешил гость. – Я же за помощью к тебе...

– Уходи!

Священник встал из-за стола, посмотрел на Гаврилу и, покачав головой, направился к двери. У самого порога он обернулся.

– Бог тебе судья, мил человек. Не мне тебя жизни учить, но о детишках бы подумал, что ли.

Мельник ничего не ответил, захлопнул за священником дверь и, прижавшись к ней спиной, сполз на пол. Обхватив руками голову, он закачался из стороны в сторону, всхлипывая и негромко подвывая. Так он и просидел до самого утра.

Три дня прошло с этой встречи, а на четвёртый, когда уже стемнело, в дверь дома священника постучали.

– Кто там? – вооружившись распятием, спросил он.

– Открывай, божий человек.

– Гаврила?

– Я, чтоб тебя...

На пороге стоял мельник, покачиваясь и дыша на старика тяжёлым перегаром. Гаврила был пьян, но умудрялся удерживать равновесие, опираясь на длинный деревянный кол. В другой руке он держал лопату, из-за широкого пояса выглядывала рукоятка длинного ножа, на шее же висела целая связка каких-то оберегов и медальонов.

– Подумал я о детишках. Как ты и сказал. Сейчас пойду на погост и изведу эту... – Гаврила вдруг отбросил в сторону лопату и, на удивление точным и резким движением выхватив нож, приставил острие к горлу священника. – Что хочешь людям говори. Хочешь – скажи, что сам голыми руками с нечистью справился, хочешь – что сама она по собственной воле ушла куда-то. Но если хоть словом обмолвишься, что я её извёл – не жить тебе, божий человек, на этом свете. Понял?

– Бог с тобой, Гаврила. Как скажешь. Мне же главное – чтобы её здесь не было.

– Не будет.

Спрятав нож за пояс и подобрав лопату, мельник, шатаясь, побрёл в сторону погоста. Священник украдкой перекрестил удаляющуюся фигуру и тихо прикрыл дверь.

Ночью на погосте творилось страшное. Дикий звериный вой сменялся ужасными человеческими криками. Кто-то визжал, кто-то рыдал, кто-то стонал. А к утру всё стихло, и с того дня деревня снова зажила спокойной жизнью. Дети спали без страха, не опасаясь, что их утащит злая сила. Она больше никого не потревожила.

* * *

За дубовым столом корчмы сидели трое купцов. Один, самый молодой, орудуя ножом, разделывал запечённую утку, украдкой засовывая себе в рот самые жирные кусочки. Второй, постарше, разливал по кружкам сбитень. Третий же, с длинной седой бородой, откинувшись на спинку лавки, просто наслаждался отдыхом после долгого пути.

– Масла, думаю, здесь прикупить, – произнёс второй, – в городе за него неплохую цену дают. Тимофей Павлович, ты же местный вроде, из этих краёв. Подскажи – у кого выгоднее закупиться будет?

– Масло в город Сенька Кривой возит, – ответил самый старый купец, – у этого проныры всё налажено, за ним не успеешь.

– А какого же товара тогда здесь взять можно?

– Здесь всего вдоволь. Купить – много ума не нужно, вот продать, да с выгодой – вот где ум пригодится.

– А я вчера зерна семь пудов купил на ярмарке, – подал голос самый младший, вытирая жирные руки о скатерть. – На мельницу завтра отвезу, смелют мне его, а муку – в город, булочникам продам.

– Нет здесь мельницы. Люди зерно в соседнюю деревню возят на помол.

– Как это нет? Утром же проезжали по дороге, по левую руку видна была, у самого леса.

– Прав ты, Егорка. Мельница есть, а мельник сгинул, – вздохнул старый купец, – знал я его ещё молодым, хороший был человек, работящий. Видишь, как судьба завернула? Спился Гаврила и пропал.

– А чего же так?

– А бывает так, Егорка. Говорю же – судьба человеческая...

Старик отхлебнул из кружки, вытер ладонью бороду, немного помолчал и продолжил:

– Была у Гаврилы жена – красавица, каких поискать. Он в ней души не чаял. Всё только для неё делал, чуть ли тряпочкой не протирал. Ну, любовь... А вот детишек Бог им не дал. Не сложилось как-то. Горевали они, конечно, по этому поводу сильно. Особенно она. Как же так – чувства такие, а детей нет. Говаривали, конечно, баламуты разные, что, вроде как, Гаврила с нечистью какие-то знакомства имел и, мол, из-за этого Господь его счастья такого лишил, но я думаю, что брехня это – я его знал, чистый был человек, светлый. Да и про мельников, сами знаете, завсегда такие слушки ходят. Ну ничего, смирились они вроде. А тут захворала супружница его, да и померла. Схоронил её Гаврила, месяц держался, работал за пятерых, чтобы мысли и руки чем-то занять, а потом всё – не сдюжил, сломился, как прутик. Запил. Долго пил, а затем сгинул. До сих пор никто знать не знает – куда он запропастился.

– Вот уж правда – судьба... – покачал головой Егорка. – А скажи, Тимофей Павлович, правда, что где-то здесь, в этих краях, чудище какое-то водилось, детей жрало? А его вроде как поп приходской одной молитвой на месте в камень обратил?

– Это где ты такую побасенку услыхал? – усмехнулся в бороду старый.

– Говаривали...

– Да брехня, – махнул рукой купец, – слышал я, что другое чудище есть. Как утку начнёт разделывать, так все самые лакомые кусочки как есть пропадают. Вот это чудище пострашнее всякой нежити будет.

Егорка покраснел, а двое купцов засмеялись и снова принялись обсуждать свои торговые дела. Потому как Гаврил таких на Руси полно – сгинул, да и чёрт с ним. Историй печальных да жутких и того больше, а вот мельницу, где за работу недорого возьмут, ещё поискать нужно.

Вурдалак

Странно, что договариваться со старостой деревни о покупке дров лучше всего получалось у самого молчаливого монаха во всём монастыре. Стоило только пойти в деревню кому-нибудь другому, так староста то заламывал цену, а то и вообще прикидывался дурачком и делал вид, что не понимает, о каких дровах идёт речь. Только лишь монаху Аркадию каким-то чудесным образом удавалось не только снижать цену, но и добиваться поставки дров без опозданий.

Договариваться пришлось до ночи, так как староста деревни, напротив, был человеком очень общительным, и пока он не поведал монаху добрую сотню историй из своей жизни, отпускать Аркадия не хотел. В итоге, смиренно выслушав все рассказы и всё же договорившись о дровах, монах выдвинулся в обратный путь, несмотря на все протесты старосты, который предлагал ему остаться до утра, а потом уже отправиться в монастырь. Слушать очередную порцию баек ему совсем не хотелось.

Аркадий шёл по знакомой дороге, которая вела через лес, огибая болото и выводила путника прямо к монастырским воротам. До конца пути оставалось не больше часа, но не только старосте захотелось выговориться этой ночью.

– Эй, друг... – послышался за спиной хрипловатый голос.

Монах совсем не испугался. Если это были грабители, а это, скорее всего, были именно они, то ему действительно нечего было бояться. Деньги за дрова он уже отдал старосте, и, кроме плаща и посоха, отнимать у него было нечего.

– Погодь, – снова раздался сзади голос. Аркадий обернулся, но в темноте смог разглядеть лишь смутный силуэт, который, крадучись, приближался к нему.

– Доброй ночи тебе, путник, – поприветствовал незнакомца Аркадий.

– Ага, и тебе того же.

Силуэт сделал ещё несколько шагов и остановился в паре метров от монаха.

– Ты это... Ты же из этих?

– Из каких? – не понял Аркадий.

– Ну, из этих... Из божественных?

– Я монах.

– Так я же так и сказал.

– Не совсем, – покачал головой Аркадий.

– Ладно, ладно, не обижайся. Мне главное, чтобы ты образованным был по этой части.

– По какой?

– Ну... По всякой небывальщине. Мне позарез кое-что узнать нужно.

Аркадий еле слышно вздохнул. Ему очень хотелось поскорее добраться до монастыря и лечь спать, а вместо этого снова придётся вести беседы непонятно с кем и непонятно на какие темы.

– Ты мне вот что скажи, друг, – не дожидаясь ответа монаха, продолжил незнакомец, – вот эти... ад, рай – они существуют на самом деле?

– Существуют, – кивнул Аркадий.

– А как туда попасть? Желательно, конечно, в рай. Мне кажется, что там поинтереснее будет.

– Ну, что же это за вопрос? – удивился монах. – В эти места попадают души людей только после смерти.

– Это я уже слышал сто раз, только вот враньё это всё.

– Почему же враньё?

– А потому, что помер я уже, а никуда моя душа не попала. Вот, шатаюсь по лесам, как дурак, и не знаю, что мне делать.

– Как это – помер?

– Натуральным образом помер. Меня даже прикопали и цветочки посадили сверху. Только билет забыли выдать в этот твой рай.

Аркадий шагнул к незнакомцу и, схватив его за плечо, потряс из стороны в сторону.

– Ты пьяный, что ли?

– Никакой я не пьяный. Мёртвый.

Монах отпустил плечо незнакомца и приблизил ладонь к глазам. На ней остались чёрные полосы от земли, которой, видимо, был вымазан этот странный человек с головы до ног.

– Вурдалак я, понимаешь? – наконец признался незнакомец.

– Ну, точно пьяный, – утвердительно кивнул Аркадий. – Не бывает в природе никаких вурдалаков. Это противоестественно.

– А людей дурить про рай – это не противоестественно? – возразил ночной скиталец. – Нет, я же за всех не могу говорить – может кто-то и попал в этот рай, но у меня вопрос по моей персоне. Я-то почему здесь, когда все там? Если нагрешил я при жизни, так пусть меня в ад отправят, чего меня здесь-то маринуют? Вот раз ты из божественных, то и отвечай на этот вопрос. Кому мне ещё жаловаться, как не тебе?

Аркадий повёл носом. Нет, запаха алкоголя не было, но вместо него в нос ударил аромат затхлости и прелости. Как из разрытой грибницы. Или гробницы.

– Не бывает никаких вурдалаков, – снова произнёс монах.

– Нет, ну что за человек, а? Я ему говорю – помер я, а он...

Вурдалак вдруг сел на землю и, обхватив голову руками, захныкал. Аркадий внимательно наблюдал за странным человеком.

– А давно помер?

– Три месяца как, – всхлипнул вурдалак. – Вылез из могилы и брожу по лесам. Домой же не пойдёшь – а ну, как у родных сердце прихватит от такого гостя? В рай этот ваш тоже не берут. И вот что мне делать?

– Отпевали?

– А я помню, что ли?

– Крест стоит на могиле?

– Да не видел я. Как выкопался из-под земли, мне не до крестов было. А больше я туда не возвращался.

Несколько минут Аркадий молча выслушивал причитания вурдалака, иногда задавая ему короткие вопросы. Внимательно выслушав все ответы, он ненадолго задумался, а затем протянул ему руку.

– Пойдём, что-нибудь придумаем.

* * *

– О! Вернулся-таки? – отворив тяжёлую дверь, расплылся в улыбке староста деревни. – А я же говорил – куда на ночь глядя? Ну, заходи. Вспомнил я один случай...

– Я не один, – перебил воспоминания старосты монах.

Тот тут же посерьёзнел и нахмурился, рассмотрев за спиной своего знакомого ещё одного человека. Выглядел тот неважно. Вся одежда была истрёпана и вымазана в грязи. Он переминался с ноги на ногу и щурился даже от тусклого света керосинки.

– Кто такой?

– Ты же говорил, что кузнецу твоему подмастерье требуется?

– Ну, говорил.

– Так принимай. Нашёл тебе человека.

Староста недоверчиво взглянул на незнакомца и снова перевёл взгляд на монаха.

– Научится, – тут же ответил на немой вопрос Аркадий. – Научишься же?

Человек торопливо закивал. Монах посмотрел на старосту.

– Три месяца ему только. Молодой совсем, неопытный. Себя вспомни – каково тебе было?

Староста потупил взгляд, но тут же снова разулыбался.

– Да я же это так... Для проформы. Я же нашим всегда рад, ты же знаешь.

Аркадий повернулся к вурдалаку.

– Не бойся, тебя в этой деревне не обидят. Здесь все такие.

Он накинул на голову капюшон.

– А я пойду молиться за ваши грешные души. Даст Бог, может, и попадут они когда-нибудь в рай.

– Так не положено же в этом вашем заведении в вурдалаков верить, а ты ещё и молишься за нас, – хохотнул староста, заводя в дом нового жителя деревни.

– Так и рая пока ещё никто не видел, – ответил монах и, не прощаясь, зашагал в сторону леса.

Упыри

Ночь уже окончательно погрузила лес в зловещую тьму, когда я увидел в темноте слабый огонёк, мерцающий между деревьев. Стараясь не шуметь и не наступать на сухие ветки, я двинулся к источнику света и уже через несколько минут оказался у маленького домика, больше похожего на сторожку. Тусклый свет лился из единственного окошка, расположенного так высоко от земли, что не было никакой возможности в него заглянуть. Когда же я попытался приложить ухо к стене дома, чтобы послушать, что происходит внутри, я чуть было не напоролся головой на гвоздь, вбитый до половины прямо в бревенчатую стену.

Этот домик выглядел довольно странно, но, взглянув на молчаливую и мрачную стену леса, я всё же решил постучать. Поднявшись по ступеням крыльца, я заколотил кулаком в массивную дверь. Я слышал, как кто-то подкрадывается к двери, как скрипят половицы под тяжёлым телом, как он вслушивается в звуки, раздающиеся снаружи, и всматривается в только ему видимые щели в стене дома. Наконец хозяин дома решил хоть как-то отреагировать на мой стук.

– Кто? – раздался глухой голос из-за двери.

– Вы извините, что я так поздно вас потрево...

– Кто? – перебил меня голос.

Я понял, что нужно говорить громче, так как он меня просто не слышит. К тому же хрустнувшая где-то в темноте леса ветка тут же заставила меня забыть на время о вежливости.

– Откройте! – затараторил я. – Мне нужно где-то переночевать!

– Дома нужно ночевать, а не по лесу шататься, – послышалось изнутри.

– Абсолютно с вами согласен, но до моего дома не меньше сотни километров, а машина, на которой я ехал, сломалась.

– Что за машина? – после недолгого молчания, переспросил хозяин дома.

Я назвал марку.

– Ключи где?

– У меня, конечно же.

Я нащупал в кармане куртки брелок и вытащил его наружу, звякнув ключом о дверь. Хозяин дома молчал, видимо, о чём-то раздумывая. В этот момент мне показалось, что где-то сбоку среди деревьев мелькнула и тут же погасла пара чьих-то глаз.

– Да пустите же меня скорее!

Я снова затарабанил по двери кулаком.

– Ты один? – спросил хозяин.

– Да.

– Зачем в ночь через лес по грунтовке поехал? Есть же объездная дорога.

– Срезать хотел...

– Откуда ехал? Из Дивеево? – продолжил свой допрос хозяин дома.

– Из Никиткино, – ответил я.

– Кто там у тебя?

– Тётка двоюродная.

– Фамилия?

– Чья? Моя или её? – растерялся я.

– Бабки твоей!

Его голос хоть и казался раздражённым, но всё же я заметил, что хозяин сторожки понемногу успокаивается.

– У тётки моей фамилия Терентьева. А у меня – Грачёв.

За дверью снова повисла тишина.

– Так что, пустите меня? – подал я голос. – Мне бы до утра перекантоваться, а как рассветёт, я пешком пойду обратно в деревню за помощью.

– До Никиткино километров тридцать, не меньше.

– Ну а что делать? – развел я руками. – Другого пути нет. Здесь даже связь не ловит...

Справа за деревом что-то снова зашуршало.

– Послушайте, тут какие-то звуки... Честно говоря, страшновато. Откройте, пожалуйста, скорее.

Решение давалось хозяину с большим трудом. Даже из-за двери я всем нутром чувствовал, как он не хочет никого пускать в свой дом. Я провёл в ожидании ещё несколько долгих минут, то и дело оглядываясь по сторонам.

– Ладно. Значит так... Слушай меня внимательно, турист, – наконец заговорил хозяин дома. – На счёт «три» я резко открываю дверь, и ты мигом залетаешь внутрь. У тебя на это будет всего полсекунды. Если у тебя там сумка с собой или ещё что-нибудь такое – оставь на крыльце, завтра заберёшь. Ты меня понял?

– Да, понял, – тут же ответил я. – Открывайте уже скорее.

– Начинаю считать. Один...

Я не успел даже приготовиться к выполнению странного требования хозяина дома, как дверь распахнулась, чья-то сильная рука схватила меня за рукав и рывком втянула в дом. Я кубарем покатился по полу, остановившись в самом центре комнаты. Хозяин дома тем временем уже продевал массивный засов в петли, вбитые в стены. Справившись с этой задачей, он повернулся и принялся осматривать меня с ног до головы, насколько это позволял сделать тусклый свет керосинки, стоявшей на столе в углу комнаты. Я, поднявшись на ноги, занялся тем же.

Передо мной стоял здоровенный мужик лет шестидесяти с густой рыжей бородой, свисающей почти до самого пояса. От нижнего края прищуренного правого глаза через всю скулу проходил глубокий шрам, а возле виска было заметно место, на котором совсем не росли волосы.

– Спасибо, что впустили, – я решил первым начать разговор, – честно говоря, там довольно жутко – звуки всякие, огоньки...

– Живые трупы, упыри, – продолжил мужчина и криво ухмыльнулся.

– Ну, вам лучше знать. Вы же здесь живёте, – рассмеялся я.

– Да, пока ещё живу, – произнёс он и направился к столу в углу комнаты.

Оперевшись на спинку стула, он выжидающе посмотрел на меня.

– Ну, рассказывай, кто ты такой? Очередной журналист из какой-нибудь жёлтой газетёнки?

– Журналист? – удивился я. – А вы здесь вроде как суперзвезда что ли?

Мужчина ничуть не смутился.

– Звезда, не звезда, а известность кое-какую имею.

– И именно поэтому вы и вбиваете гвозди в стены своего дома, да? Чтобы журналисты до вас не добрались?

Я попытался пошутить, чтобы немного разбавить неловкую атмосферу, но оказалось, что хозяин дома совсем не понимает шуток.

– Да, именно для этого, – кивнул он, – чтобы ни журналисты, ни упыри в мой дом не попали.

– Что-то зациклило вас на упырях, – хмыкнул я.

– А что, думаешь, что я шутки шуткую? Так давай я тебя обратно выпущу. Посмотрим, на что тебя зациклит. Если, конечно, до утра доживёшь.

Я настороженно взглянул на бородача. Он не создавал впечатления сумасшедшего человека, но то, что он нёс, заставляло задуматься. Впрочем, судя по всему, он живёт здесь один и уже довольно долго. Может, лесником работает, а может, просто отшельничает. От одиночества чего только в голову не взбредёт, чего только не почудится...

– Думаешь, что кукушка у меня совсем поехала? – будто прочитал мои мысли бородач. – Вот и журналисты эти наслушаются историй от деревенских и едут потом ко мне. Сами какие-то вопросы задают, интересуются... А я же вижу, что не верят ни единому слову моему. Только вот никто из них на ночь здесь оставаться не желает. Пофотографируют меня и быстро тикать, пока не стемнело. Я эти газеты и не видел даже. Не знаю, чего они там про меня пишут... Да и что они могут написать? Что дед Вадим того... Совсем с ума сошёл...

Знакомое имя тут же всплыло в моей памяти.

– Дед Вадим?! Погодите, это вы тот самый Вадим? Охотник за упырями? Мне про вас сосед рассказывал. Он, конечно, тот ещё выдумщик, но...

По взгляду бородача я понял, что сболтнул лишнего. Он нахмурился, а взгляд снова стал жёстким и неприветливым.

– Ладно, – буркнул он, – неважно это всё. Спать будешь там. Утром чтоб ноги твоей здесь не было.

Вадим махнул рукой куда-то в угол комнаты, и на этом его гостеприимство закончилось. Он молча прошёл мимо меня и уселся на тахту, стоявшую в другом, неосвещённом углу комнаты.

– До рассвета наружу не высовываться, к двери не подходить, в окошко не смотреть. Захочешь в туалет – вон там ведро стоит. Всё.

После окончания инструктажа, он отвернулся к стене и замолчал. Я уже несколько раз пожалел о том, что назвал своего соседа выдумщиком. Выходит, что этим я косвенно обидел и этого мужика. Пусть он считает себя хоть Юлием Цезарем, но ведь он впустил меня в дом, а не оставил ночевать в лесу... Я шагнул к нему с намерением извиниться, но как только до его кровати осталась пара шагов, он тут же вскочил с неё, выставив перед собой длинный отёсанный кол, острый конец которого ткнулся прямо в мою грудь.

– Забыл сказать – ко мне не подходить. Ни с какой целью. Понял? Что бы ни случилось, что бы ни произошло, не вздумай ко мне приближаться. Пожалеешь.

– Да я просто хотел сказать, что...

– Плевать мне, что ты хотел сказать. Я тебя впервые вижу. Кто ты такой? Понятия не имею. Скажи спасибо, что жалко мне тебя стало и я тебя в дом пустил. Обычно я этого не делаю.

– Так я и хотел спасибо сказать, – сделав шаг назад, произнёс я.

– Сказал? Молодец. Теперь вали в свой угол.

Я не стал спорить с этим странным человеком и решил последовать его совету. В углу я не обнаружил ничего, что могло бы послужить мне кроватью, поэтому пришлось растянуться прямо на полу, подложив под голову свою руку. Не так уж это и важно. Мне только ночь переночевать и всё...

* * *

Я проснулся от ощущения чьего-то присутствия. Но не в доме, нет. Каким-то шестым чувством я осознал, что снаружи что-то происходит. Там кто-то есть. Несколько минут я лежал с открытыми глазами, прислушиваясь ко всему, что происходит вокруг. Дед Вадим спал, еле слышно посапывая, керосинка уже догорела и изредка потрескивала остывающими металлическими частями. Больше никаких звуков не было. Казалось, что весь лес замер, наблюдая за тем, что произойдёт дальше.

Я медленно, стараясь не скрипнуть половицами, поднялся на ноги и маленькими шажками, переваливаясь с носка на пятку, двинулся к двери. Когда до неё оставался один шаг, Вадим заворочался и что-то пробурчал во сне. Дождавшись, когда его дыхание снова станет ровным, я шагнул к порогу и приложил ухо к двери. Сначала было тихо, но вдруг я услышал снаружи еле различимый шёпот:

– Открой.

Я повернул голову в сторону хозяина дома. Спит. Я снова прильнул ухом к двери.

– Открывай, – снова послышалось оттуда.

Мои пальцы заскользили по доскам, нащупывая засов, которым закрывалась дверь изнутри. Вцепившись в него, я очень медленно, миллиметр за миллиметром принялся вынимать его из петель. Это длилось очень долго, но я знал – стоит мне поторопиться и для меня это закончится печально. Наконец, спустя пару десятков минут, засов почти полностью вышел из скоб. Я расслабил пальцы, чтобы поудобнее перехватить тяжёлый груз, и в этот момент засов чиркнул по петле. В эту же секунду что-то тяжёлое больно ткнулось мне в спину.

Я слышал, как Вадим вскакивает со своей лежанки и тяжёлыми шагами бежит ко мне, чтобы надавить на деревянный кол, торчащий из моей спины, и этим добить меня. Но было уже поздно. Последним усилием я рванул засов из петель и толкнул тяжёлую дверь... На крыльце стояли молчаливые белолицые люди с почерневшими длинными пальцами на скрюченных руках. Не дожидаясь приглашения, упыри тут же ринулись в дом.

– Сука!

Это были последние слова легендарного деда Вадима, охотника за упырями, на счету которого не один десяток их жизней. Но любая легенда рано или поздно заканчивается...

* * *

Грачёв – моя настоящая фамилия, и у меня действительно живёт тётка в Никиткино. Почти всё, что я рассказал хозяину дома, правда. Нет, кое в чём я, конечно же, слукавил. К примеру, у меня нет никакой машины, а ключи мы взяли у парочки, которая на самом деле застряла на лесной дороге. Парень подарил мне свою одежду и ключи, а девушка – парфюм и румяна, которые скрыли некоторые мои физиологические недостатки. Добрые попались люди – поделились, чем смогли. Земля им пухом.

Ах да. Самое главное, о чём я умолчал, так это то, что меня две недели назад похоронили на Никиткинском кладбище. Но это уже другая история. Неинтересная.

Снежить

Оксана Заугольная

Стук в дверь, дробный и негромкий – захочешь и не услышишь, – разбудил Левонтия посреди ночи.

– Не открывай, – сонно попросила жена без особой надежды. И отвернулась к стене. Левонтий скользнул взглядом по худеньким плечам, торчавшим из-под ночной рубахи, и вздохнул. Говорить ничего не стал. Алёна и без его слов знала, что он по-другому не может. Кто ещё поможет людям, если не он. Или он зря учился в духовной школе? Напрасно вернулся домой? Нет. Не мог Левонтий иначе.

Дверь отпер быстро, не спрашивая, кто там. Батюшке даже на окраине городища бояться нечего. Чай, нечисть через стену не переберётся, а дурной люд побоится. И не только гнев накликать, нехристей в окрестных весях и погостах ещё было не мало, но и тяжёлой руки молодого священника.

На пороге стояла баба. Ну как баба. Молодуха ещё. Волосы тщательно спрятаны под пёстрым тёплым платком, сейчас густо припорошенном снегом. Заснежены и густые красивые брови, а вот лицо худое. Всё острое, бледное. И как только хозяин такую в дом взял. Левонтий привычно прогнал гнилую мысль. Всё-таки молод он ещё, нет-нет, да и искусится, подумает дурное. Чай его Алёна тоже телом пока не пышна. Не похожа на попадью, пока ещё в тело доброе войдёт и хлеб украдкой прятать перестанет.

– Что случилось? – коротко спросил он, посторонясь и пропуская бабу в сени. – Помер кто или родился?

– Да неужто мы тогда бы до оттепели не дотерпели, – нервно оскалилась баба. Пригладила по привычке платок, видать недавно косы спрятала, и сухо представилась. – Бажена я, батюшка. Из села Выдубичи. Зима лютует, помощь нам требуется.

– Выдубичи? – повторил Левонтий, прикинув расстояние до села. – Волки?

Баба скуксилась и затеребила озябшими пальцами платок.

– Да уж лучше бы волки, – выдохнула она.

За спиной стукнула дверь. Левонтий не обернулся, он и без того знал, что увидит. Жена принесла горячий травяной отвар. Самое то, что надо и ему со сна, и бабе с тяжёлой дороги. Но покорность эта напускная. Как откроет Алёна рот...

– Не ходи, батюшка, – начала она, долго и ждать не пришлось. – Нечисть в Выдубичах, сердцем чую. Пусть князь своих посылает.

– Не пошлёт князь, – покачал он головой, искоса глянув на Бажену. Та молчала, только жевала губу, того гляди до крови разгрызет! – Дружина на границе, да и не связываются они с таким. Вот кабы волки...

– Волки тоже есть, – нехотя отозвалась гостья, грея руки о глиняную чашку. Она бросила взгляд на дверь и столько в этом взгляде было намешано. И страх, и боль, и запоздалое понимание того, что она пережила, не попавшись по дороге волкам или лихим людям, что Левонтий поспешно начал собираться.

– Не ходи, родимый, – расплакалась Алёна. – Нутром чую, слово Божье там не поможет!

– Типун тебе на язык, – ощерилась Бажена и, тотчас опомнившись, тише добавила. – Матушка.

Левонтий только хмыкнул. Его Алёна была моложе этой бабы и на матушку пока походила слабо. Да только и он был не из тех попов, что приживались в самой серёдке города, поближе к князю, подалее от простых погостов.

Дерзость жены его не разозлила, но давать слабину и позволять ей умолять дальше он не мог. Несмотря на молодость, Левонтий уже хорошо знал хитрое женское племя и не желал, чтобы от «родимого» Алёна перешла к такому нежному и стыдному «касатик» или «жизнь моя». Негоже Бажене это слышать.

– Тебе ли не знать, что я не только одним Божьим словом управляюсь? – нарочито грубо спросил он. – Не тебя ли мне пришлось от багника спасать?

Сказал и язык прикусил. Плохая это была тема, нечестно он поступил. Вот и Алёна вся с лица спала, хорошо хоть кувшин с горячим не уронила.

Против воли Левонтий будто снова оказался там. Два года назад, аккурат в серёдке лета, он поехал в Микулин починок. Такая же баба, как Бажена, позвала его. Кто-то изводил скот, да и люди начали пропадать.

Левонтий был ещё совсем неопытным, едва вернулся из Царьграда. Ещё верил в силу слова и креста. Он и сейчас в них верил неистово, только не меньше он верил в то, что крепкий ухват да острый топор слову Божьему не помеха, а самая настоящая помощь. И с тем самым топором, каким сильно ранил багника, он больше не расставался.

Тогда он почти опоздал. Пока рыскал по дворам в поиске крестов и иконок. В бедном починке, сейчас самому смешно! Пока расспрашивал нелюдимых жителей... Он опоздал, и Алёна осталась сиротой. Но он успел вытащить из болота её саму, хоть и пришлось залезть в жирную жижу по пояс и на собственных ногах почувствовать скользкие гадкие щупальца болотного царя. Мать утопла в болоте раньше, а обезумевший от горя отец сам бросился в болото на глазах Алёны.

Из Микулина починка Левонтий уезжал с тяжёлым сердцем и благодарностями жителей. А еще с Алёной. Онемевшая девушка разговорилась нескоро и даже спустя время не выходила на улицу в дождь, когда под ногами сочно чавкала грязь. Как-то само собой вышло, что они обвенчались той же осенью, на Покров.

Тем временем Алёна пришла в себя. Кровь снова прилила к лицу, и глаза перестали казаться тусклыми и неживыми.

– Хорошо, – пошла она на попятную. – Только обязательно возвращайся.

Она недолго прятала глаза, не в её это было характере.

– Обязательно, – глухо повторила она, словно заклиная. И положила руку на живот. – Сын у тебя будет. Чую.

Не будь Левонтий священником, выругался бы, как ругался отец на его памяти. Вот дура баба, ну кто о таком так говорит? А сам только кивнул. Накинул дублённую одежу, крепко стянул наручи.

– А как же одеяние твоё, батюшка? – не удержалась Божена.

– В нём неудобно от волков отбиваться, да от нежити, – только и бросил Левонтий. – Приходи по весне в город, Бажена. На Пасху я при полном одеянии буду.

Прикусила баба язык и первая ринулась из дома. Поскорее, пока Алёна не уговорила до утра погодить, а то и вовсе до весны.

Левонтий запряг лошадь в короткие дровни. Не самые удобные для людей, но лёгкие и быстрые сани. Усадил в них бабу, и сам уселся поближе к лошади. Не оборачиваясь, махнул рукой в сторону дома – попрощался. И стегнул сонную лошадь, направляя прочь от двора, к стенам города, а там в лес. В сторону Выдубичей.

Баба молчала долго. То ли не верила своей удаче, то ли замёрзла сильнее, чем хотела показать, и теперь ночной ветер выдувал из неё те крохи тепла, что она смогла заполучить в доме священника.

И только, когда они уже ехали по едва заметной среди синих сугробов дороге через лес и где-то вдалеке и в то же время так близко завыли волки, она открыла рот.

– Волки тоже выходят к погосту, – Бажена пугливо оглянулась и заговорила быстрее и чуть громче. Словно свой страх отгоняла. Левонтий молча слушал. Ему это было не впервой.

– Но что волки, разве то беда. Днём они не покидают леса, а как стемнеет, лишь тогда подходят к домам. Так что, едва солнце садится, все закрываются в своих домах и сидят до самого утра, а темнеет нонче рано.

Левонтий против воли посмотрел на небо. Уже серел слабенький рассвет, значит, волков им не стоит опасаться. По крайней мере, в самих Выдубичах.

– В лес за дровами и хворостом выбираются самые отважные. Или голодные дураки, – продолжала Бажена, едва не перекрикивая совсем близкий волчий вой. – Всем известно, что Мороз добр и справедлив – убивает он быстро и безболезненно, и некоторых смельчаков нам удастся отыскать только весной...

Левонтий поёжился. Он помнил прошлую такую зиму. Сам он был ещё мальчишкой. Было голодно, многие закололи своих коров-кормилиц, лишь бы те не достались волкам, хозяйничающим по весям, как у себя в лесу, другие же пустили скотину в дом, так и теплее. Тем и жили до весны. В самом Ростове было полегче, но голод не знает разницы между землянкой и избой.

Бажена говорила и говорила, и перед глазами молодого попа вставала жизнь занесённых снегом Выдубичей так чётко, словно он видел её своими глазами.

Серые хищники были не единственными существами, которых лютый холод загнал к людям. На дворах Выдубичей появились снегурки. Заглядывали в окна белолицые грустные девочки, печально скреблись в двери. Да только никто не пустит ледышку в дом, если хозяевам ума не хватит, то тут домовой подсобит. Запутает голову, отведёт взгляд. Уж на что не слишком домовой людей любит, а всё лучше, чем одному в стылой избе до весны доживать.

– Бывало у нас уже такое, – продолжила Бажена. – Полдюжины зим назад. В одной избе домового не было. Молодая пара, Василь да Марья, дом отстроили незадолго до свадьбы, а домового пригласить позабыли. Ни на веничке, ни на лапте не привезли из родного дома. Вот они и открыли дверь снегурке, пожалели сироту.

Левонтий только покачал головой, не отрывая взгляда от дороги. Смирение и сопереживание к ближнему своему, каким учили книги, дорого обходились людям в этих глухих местах.

– Зимой люди видятся редко, по гостям почти не ходят, а от молодой пары такого и вовсе не ждали, – Бажена вздохнула. – Тварь же тянула из них жизнь и память. Месяц спустя они думали, что сами слепили себе дочку и нарадоваться на неё не могли. А когда потеплело и дети высыпали на улицу, снегурка стала уже зваться их внучкой. И никого это не удивляло.

– Это как? – всё-таки не удержался Левонтий. Сам он со снегурками не встречался, да и старый поп говорил о них немного. Сплюнет сквозь зубы «снежить» и перекрестится на угол.

– Ты же говоришь, они молодые были?

– Это ты молодой ещё, батюшка, – покачала головой Бажена и посильнее запахнула тулуп, словно это могло помочь от страха, как от холода. – Ледяная тварь о них всю зиму грелась, вот в неё годы и уходили. Только всё зазря, холод нельзя досыта накормить, он всё заберёт.

– Неужели никто ничего не заметил? – не поверил Левонтий. – У Василя да Марьи наверняка родственники были, друзья, сватьи.

– Были. – Бажена обняла себя за плечи, словно замёрзла. – Они потихоньку пытались помочь. Приглашали прошлого попа из Ростова службу отслужить, водой святой окатить. Да только снегурке это было нипочём, они же не нечистые, совсем другие твари. Такая только зубами скрипит, но терпит.

– А чего ты тогда от меня ждёшь? – не удержался Левонтий. Он сам давно так не верил в службу, как хотели его наставники, да и топор с собой носил неспроста. Но Бажена это вряд ли знала.

– Чуда, батюшка, – честно призналась баба. – Да и потом, у нас и раньше слух ходил, что ты из южного болота багника извёл...

Она замолчала, но смотрела так, что Левонтий только головой кивнул. Мол, было дело. Извёл. Только вот рассказывал.

– Все тогда ждали тепла, мороз на всё лето в сердце леса таится, к деревням не подходит, думали, что и твари ледяные также, – уже бодрее продолжила свой рассказ Бажена. Платок со лба на макушку стянула, словно тепло ей от сухого кивка Левонтия стало. – Боялись снегурку ту в деревне, хоть и скрывали. Пальчики у неё тоненькие, вроде переломаешь и не заметишь, но крепкие, как железо, и острые, как ножи. Очень ей нравилось щёки и губы кровью мазать, чтобы румянец как у живых девок был. А где она кровь брала, никто и не спрашивал.

Да только лето пришло, а снегурка всё так же со стариками живёт, словно ей солнце нипочём. Пара тогда уже совсем постарела, ходили еле-еле, друг друга поддерживали, а всё от неё глаз отвести не могли, ровно наваждение какое. Так бы и умерли, только ты прав, батюшка, семьи у них были. И была у Василя сестра младшая, Маруся. В дом к ним давно никто не ходил, боялись тварь ледяную к своему двору привадить, а Маруся, девка молодая, не побоялась. Пришла, да завлекла снегурку сладкими речами в лес за ягодами. Та и рада пойти. Обратно Маруся вернулась бледная, ни кровиночки на лице не было, а всё одно улыбалась. И второй раз позвала по ягоды, снегурка снова пошла. Чего не пойти? А в третий раз позвала она с подружками через костёр прыгнуть, там аккурат день Ивана Купала был. Ну и...

Левонтий снова кивнул. Огонь. Он и сам так думал.

– А что с Василем и Марьей? – поинтересовался он только.

Бажена досадливо нахмурилась. Похоже, дальше рассказывать ей совсем не хотелось.

– Померли они ещё до зимы, – нехотя призналась она. – Почти всю жизнь из них тварь уже вытянула. Но похоронили их по-человечески, и батюшка отпел как следует. А если бы снегурка их до капли выпила, не было бы им места на кладбище.

– А Маруся? – Левонтий не удивился судьбе Василя и Марьи, сам догадался. А вот смелая баба могла и помочь.

– Маруся живёт на самом отшибе, – грубовато ответила Бажена. – Ни один парень не хотел связываться с той, что якшалась со снегуркой. Так бобылкой и помрёт, если раньше снегурки не одолеют.

– Почему сейчас-то костров не жгёте? – Левонтий чуть прищурился и на фоне розовеющего неба разглядел поднимающиеся столбы дыма. Кажется, они были уже совсем рядом с Выдубичами. Да и волчий вой, казалось, стал затихать. То ли волки нашли другую добычу, то ли впереди было что-то, способное сделать своей добычей их самих.

– Умный ты, батюшка, грамотный, – вздохнула Бажена. – А такого простого не знаешь. Разве можно Купалов огонь до Купалова дня жечь? И до Масленицы далеко... А что, если весна тогда и вовсе не придёт! И все мы сгинем, вместе с малыми детками.

Она так ухватилась за грудь, что Левонтий понял, как вышло, что трусливая в общем-то баба Бажена не побоялась пешком отправиться в город. Конечно, вышла она наверняка засветло, но не могла не понимать, что день канет быстро. Дети. За них она боялась, что не доглядит, откроют снегуркам.

– Близко уже. Нас ждут. – Бажена тоже заметила дым и заискивающе спросила: – Может, справимся, с Божьей-то помощью?

Мелко перекрестилась, непривычно водя горстью над впалой грудью. На это Левонтий уже перестал обращать внимания. Самая горячая вера в крестьянах просыпалась в мороз да в голод. В остальное время они и не помнили пути в церковь. Осуждать Левонтий их не осуждал. Не для того его отец отправлял в духовную школу, чтобы он забыл, каковы люди его земли и какие ещё твари живут на земле русской. Чай его однокашники и слышать не слышали о багниках и снегурках. Это ведь с бесами можно словом и крестом, да только бесов Левонтий не видел ни разу. А с этой нежитью хоть Божьим словом, хоть каленым железом. Одного мало будет.

Глаза защипало. Словно и не было тех лет, всплыли в памяти отроческие дни.

«...Все мы под Богом ходим, да не всех нас Бог видит, – приговаривал отец, на прощание насильно скармливая безусому Левонтию горбушку хлеба. – Не смей этого забывать, и землю русскую до смерти чтобы помнил. Будешь помнить?»

Глотая слёзы вперемешку с хлебом, Левонтий тряс головой, то ли обещая помнить, то ли пытаясь избавиться от неприятного вкуса. Тёплая, ещё дышащая печным жаром горбушка вместо соли была щедро посыпана землёй. Чтобы не забывал. Век помнил.

На отцовское прощание Левонтий обижался недолго. Только зажевал неприятный вкус едкой травинкой, да за городские ворота выехал – вот и не вспоминал больше. Он ведь не дурак какой, знал, отчего отец так поступает. Не со зла и не из зависти, что у чернявого и кудрявого сына вся жизнь впереди, а его поседевшие кудри уже всё своё отвидали.

Просто многих молодых парней из города отправляли учиться. Земля их была не бедная, люди заботливые. Да только половина в родные земли не возвращалась, оседая там, где местечко получше и потеплее, а те, что показывались на глаза своим семьям, сами до них взглядов не опускали. Уж больно важные были эти вернувшиеся на родину купцы да попы, вчерашние выпускники духовных школ. Только и знали, что читать по писанному, позабыли на чужой стороне совсем, что не всё то ложь, о чём книги не пишут.

Вот и отец Левонтия боялся, что сын вернётся таким же гордецом. А последний славный поп в городе Ростове сам был седой, как лунь, и не за каждой кикиморой мог угнаться.

Левонтий вздохнул и потряс лохматой головой, избавляясь от воспоминаний. Как ему тут, в Царьграде, не хватало домашнего хлеба. Пусть и с землицей, всё лучше того, что пекли на их кухне!

Впрочем, дело было не только в хлебе. Левонтий и тут был чужим. Крепкий, как деревенский парень, чернявый – в отца, обрусевшего грека, он выделялся среди русоголовых тощих учеников, как волкодав среди волчат. И учились они по-разному. Большинство бестолково сновало между учебными классами, то и дело удирая на волю, желая глотнуть такой желанной свободы. А Левонтий учился жадно, впитывая каждое слово.

Он и поумнел и поглупел разом. Сколько прочитано было им книг и свитков – не сосчитать. Сколько молитв и псалмов он выучил наизусть. Одно он забыл, что не хватит лишь слова да святой земли на его родной земле. Ладно ещё вспомнил быстро, сгинуть не успел.

Так, вскоре после возвращения в Ростов, обзавёлся Левонтий топором и кистенем. А махать ими ловко его ещё отец учил. Отцовская наука не забывается.

Впереди показались тёмные домишки, наполовину занесённые снегом. Если бы не дым, столбом вставший над ними, к ещё более лютой стуже, и вовсе можно было бы решить, что вымерла деревня. Уши лошади тревожно прядали, она словно начала путаться в своих ногах. Такое Левонтий видел однажды, когда лошадь, не эта, другая, попала в окружение волков. Но волки остались позади...

Левонтий только-только разглядел едва заметные полупрозрачные фигурки, облепившие двери и окна домишек, как в то же мгновение за его толстый рукав ухватились чьи-то цепкие пальцы. Ойкнула Бажена и словно потеряла голос, ухватилась за горло и беспомощно открывала и закрывала рот.

Левонтий и рад бы осенить себя крестом, да только за правую руку уцепилась нежданная гостья, и пальцы её, казалось, проникали через толстую овчину. Левонтий повернулся и лицом к лицу столкнулся с Алёной. Те же брови и нос, так же кривит губы. Разве что глаза тёмные, как январская прорубь. У Алёны глаза пёстрые, точно у кошки. Весёлые глаза.

– Пойдём домой, родимый. Я тебе дочку рожу. Точь-в-точь как я будет, – пропела Алёна и приблизилась ещё больше.

Лошадь заржала, а дровни словно просели с его стороны. Будто тяжесть на них навалилась неподъёмная. И понимание того, что всё это время Алёна вровень с всполошенной лошадью бежала и не запыхалась даже, отрезвила Левонтия.

Зашарил он левой рукой позади себя, поводья выпустил, рукавицу потерял. Ладно хоть Бажена, дура баба, а не растерялась – ухватилась за поводья, не дала лошади волю почувствовать.

Близко они с Алёной сидели, точно сразу после свадьбы. Да только тогда жарко было, а сейчас холод пронизывал до костей, пробирался сквозь тулуп и рубаху, тёк прямо к сердцу.

Пальцы обожгло огнём, когда Левонтий нащупал топорище. Боевой топор тяжёл, целиком выкован из калёного железа. Да только куда с деревянным топорищем за лешими да кикиморами гоняться. Теперь Левонтий за это поплатился.

Перехватил топор поудобнее – пусть кожа слезает, окропить топор своей кровью, отрезвить себя болью – что может быть лучше против наваждения? – и с размаху по держащим его рукав пальцам.

– Врёшь, девка, сын у меня родится!

И отпустило тотчас. Взвыла ледяная тварь, показала настоящее лицо. Плоское, словно нарисованное. Полупрозрачное, как лёд на реке. Глаза глубокие и пустые, а широкий безгубый рот полон острых, как иголки, зубов.

Этими зубами ухватилась тварь за плечо Левонтия, к шее подбираясь, но тот был готов.

– Abo in pace!^[2] – взревел он.

Выкрикивать латынь по любому случаю научил их вечно пьяный учитель словесности.

«Хорошо тем, кто останется при городе, – говаривал он, откладывая подальше свиток, который они должны были разбирать и заучивать наизусть. – Хорошо при императоре Константинопольском, царе Армянского царства или князе на Руси. Но многим придётся идти к людям диким, от веры далёким. Пока мнят вас выше себя авось, и останетесь в живых».

«Да причём тут латынь, – возмутился Поликарп. Был он из Торопца, что в Царьграде делало его наиближайшим земляком Левонтия. Из Суздаля и Мурома всё равно никого не было. – С вашей латынью нас за колдунов скорее примут, чем за священников!»

«И хорошо, – не стал спорить учитель. – Значит, дольше проживёте».

За прошедшими годами совсем сгладилось в памяти лицо учителя, скончавшегося от горячки тем же летом, плохо помнил Левонтий перевод заученных фраз. Но не забывал раз за разом выкрикивать их, встречаясь с нежитью. Может, оно и не помогало, но и не вредило.

Изловчившись, Левонтий ударил топором раз, другой. Пока не оторвалась снегурка и не спрыгнула с дровен. Почти что целая и невредимая. Только пальцы её белёсыми жирными гусеницами продолжали шевелиться на тулупе Левонтия, пока тот брезгливо не стряхнул их на снег.

А лошадь остановилась прямо в центре села у самой крепкой избы.

– А если жена девку родит... Ты... Топором... – шёпотом произнесла Бажена, не отпуская поводьев. Словно приморозило её к ним. Ох, лучше бы язык приморозило вздорной бабе! Так ведь и пойдёт слава недобрая.

– Сама подумай, как я ещё бы от неё избавился, – ответил он, слезая с неудобных дровен и с удовольствием разминая ноги. Село выглядело безлюдным. Он бы и рад подумать, что это их появление и выступление с топором разогнало снегурок, но нет. Просто поднималось солнце.

– А теперь они где? – спросил он Бажену, чтобы нарушить неловкое молчание. – Попрятались в чаще до темноты?

– Да как же, – хмыкнула та, торопливо сползая с дровен вслед за ним. – Вон, на опушке у деревьев. Так и будут там торчать до вечера. В лес толком не сходить.

Левонтий посмотрел в сторону леса и впрямь увидел стайку девиц. Издалека они выглядели как обычные девушки, и хихикали точно так же.

Бажена стукнулась дробно в ближайшую избу и нырнула в образовавшийся проём. Левонтий остался стоять рядом с лошадью, зорко следя за стройными фигурками.

– Обычно они в лесу опасны только детям, – вернувшаяся Бажена сияла довольством, не иначе как дома было всё хорошо. – Никто не знает, куда они их уводят, только косточек мы и летом не находим. А вот на остальных чтобы нападать вместо того, чтобы в дом проситься – такое я впервые вижу.

И она с подозрением посмотрела на священника.

– Хороший знак, – не растерялся тот. – Нежить завсегда знает, от кого погибель придёт.

Поверила Бажена или нет, Левонтий не знал. Он и не соврал в общем, да только уверенности у него не было, что его план сработает.

Как бы то ни было, а поселили его на самом краю села у леса. У той самой бобылки Маруси, что за брата вступилась. Ладно лошадь распрягли и в сарай к другой скотине загнали. Левонтий долго грелся пустым травяным отваром и думал.

– Вы на наших не серчайте, они не со зла вас ко мне отправили. Пусть стол у меня и пуст, но про снегурок я побольше прочих знаю, – нарушила тишину Маруся, неправильно поняв молчание молодого священника.

– Рассказывай, коли не шутишь, – вздохнул Левонтий. Тоскливо ему было не от пустого отвара, а от того, что привык он с налёту дело решать. Пару раз только приходилось посидеть, покараулить. В одном починке водяницы чудили, а в крупном селе в дне пути от Ростова завёлся игоша. Но оба те раза были летом, караулить было тепло и вольготно, да и Алёна не оставалась одна.

Маруся рассказывала обстоятельно, но Левонтий узнал от неё не так уж много нового. Большую часть Бажена уже и без того рассказала, да и он видел уже немало.

– А в лесу вы со снегуркой что делали? – прямо спросил он. – Вроде как она на взрослых не нападает вне дома, разве нет?

– Не нападает, – согласилась Маруся и зябко обняла себя руками. На лице этой немолодой женщины застыла тоска. – Веселится, обнимает, целует звонко. Но поцелуи её плохо заживают и согреться после её объятий трудно. Только разве кто подпустит их ближе, чем на длину батога? А силы они вне дома не имеют почти.

Левонтий вспомнил, как долго очищал промёрзший рукав от острых льдинок и покачал головой. Если это силы не имеет, то какая она в доме становится?

– В тот год одна снегурка была, а тут... сами видите. – Маруся подкинула хвороста в небелёную печурку. – Не знаю, чем тут помочь. Вы бы помолились за нас, батюшка. Вымерзнет же всё село.

По двери поскребли словно ножом. Левонтий крякнул от досады. Забыл он, как темнеет быстро, вот и снова вечер настал.

– Пустите в дом. Погреть косточки, отогреть пальчики, – тоненькими жалостливыми голосами просили из-за двери.

Бобылка постелила Левонтию на печи, себе на лавке и отвернулась к стене, прижав руки к животу.

– Кому сказать, как не тебе, батюшка, – тихо произнесла она наконец, заглушаемая детскими просящими голосами. – Не дал мне Бог деток. За хитрость мою, за поцелуи ледяные и огонь купалов. А они так под дверями плачут, так просят... Не дотерплю я до весны, батюшка.

И так она это сказала, что Левонтий понял. Не жалоба это и не обычная бабская болтовня. Не дотерпит она, откроет снегуркам.

Спустился с печи, сел за стол.

– Поговори со мной, баба, – сказал просто. – Излей душу.

Так до утра и просидел без сна, слушая сбивчивые слова и сухие рыдания. Да ещё детские голоса за крепкими дверями.

А потом наступило утро.

За эту ночь – не дай Бог, пережить ещё одну такую! – Левонтий окончательно понял, что нужно делать. И едва рассвело, он собрал мужиков со всего села.

– Это будет не совсем изба, – пояснял он, сам путаясь в своих объяснениях. – Точнее, совсем не изба. Но надо, чтобы они думали, что это изба. Фух!

– Ты что ж, батюшка, думаешь, они дуры совсем? – пригладив покрывшуюся тонким налётом изморози бороду, степенно спросил староста, муж Бажены. – Разве не раскумекают такую шутку?

И он посмотрел на опушку леса, откуда за ними с интересом наблюдали снегурки.

– Не раскумекают, – оборвал его Левонтий. – Это не ваше дело как. Ваше дело мне помочь.

Не объяснять же мужикам, что у нежити совсем по-другому в голове всё устроено. И понять человека им удаётся не сразу.

– Ты ученый, батюшка, тебе виднее, – не стал спорить староста и кивнул мужикам.

– А если спрашивать будут, говорите, что мне дом ладите! – поспешно добавил он, видя, что мужики начинают расходиться – кто за инструментом, а кто за хворостом.

– Типун тебе на язык, батюшка! – хохотнул какой-то плюгавенький мужичок. – Кто же с нечистью разговаривает?

Левонтий промолчал. Он и впрямь мог поговорить с ледяными кровопийцами, да толку-то? Вот и в лес он не пошёл, от искуса подальше.

Несмотря на стоящий мороз, работа у мужиков спорилась, и на самом краю села, в десяти саженях от дома бобылки Маруси, вырастал ещё один дом. Невысокий и неказистый, но вполне настоящий – с окнами и дверью. А что сделан он из хвороста и сухостоя, так это даже лучше – гореть будет хорошо.

– Чего строишь, родненький? – крик снегурки застал Левонтия врасплох. И так на Алёнкин голос похоже, да ещё совсем близко. Даже руки задрожали. И если мужики сделали вид, что все разом оглохли, он устоять не сумел.

– Дом! – откликнулся он. – Жить тут буду.

Хорошо хоть лгать нечисти и нежити грехом было небольшим, а то священникам и вовсе деваться некуда было бы.

Снегурки издевательски расхохотались, словно подслушали его мысли.

– Дом без очага не бывает, какой же это дом! – крикнула одна из них.

– Будет вам очаг, ещё какой будет, – пробормотал себе под нос Левонтий, но вслух отвечать не стал. Побоялся, что выдаст свои намерения раньше срока.

Но то ли на его лице всё и без того было написано, то ли снегурки его побаивались после выступления с топором, да только он напрасно просидел ночь на вязанке хвороста в насквозь продуваемом домишке. Хорошо ещё, что поддерживал небольшой костёр, из которого и должен был загореться весь дом.

– Приманить их нужно, иначе никак, – сказала утром Маруся, пока Левонтий отпаивался горячим отваром в её доме. – И правы ледяные девки, без очага не дом. Уж лучше стен бы не было, чем печи. Этой ночью на мою избу приманим.

– Нельзя на жилой дом, – буркнул Левонтий, с тоской признавая правоту бобылки. Что же теперь, печь складывать? Ох, устанет ждать его Алёнка... – Сгорит начисто.

– Да как он сгорит, – вздохнула Маруся. – Это же не пук соломы.

– Есть у меня одно средство, – хмуро ответил священник. Не хотел он лишнего показывать селянам, но сейчас ему было не до секретов. – Греческий огонь. Слыхала про такое?

Он достал из своего мешка плотно завязанный в овчину глиняный сосуд. Зимой он никуда не выходил без него. Лучше сгореть заживо, чем быть сожранным нежитью.

– Я найду, где пожить, – твердо сказала Маруся. – За меня не беспокойся.

Левонтий скрепя сердце кивнул. Он не понимал почему, но перестать беспокоиться не мог. Что-то царапало его во всей этой подготовке. Как Маруся перенесла все пожитки к Бажене, как они проверяли вместе, насколько крепкий засов на двери снаружи. Как закрывали наглухо окна.

– Ты снаружи жди, – наказала Маруся. Ей удивительно шло участие в этом заговоре. Словно помощь Левонтию заставила её помолодеть и снова почувствовать себя живой. – Закроешь засов, как только они внутрь набьются. Тут сноровка нужна. А я уж не подведу.

– А уйдёшь ты как? – Левонтию эта идея не нравилась. Греческий огонь – штука опасная для новичка, а в запертом доме...

– В подполе скроюсь, там пережду.

И так уверенно она это сказала, что Левонтию оставалось лишь согласиться.

Спрятавшись за хлипким дровяником, Левонтий видел, как в гостеприимно приоткрытую дверь проникают снегурки. Они бесшумно скользили по снегу так близко с его укрытием, что он мог бы коснуться любой из них пальцами. И он скорее позволил бы отрубить себе руку, чем сделал бы это. Слишком жутко даже для повидавшего разных тварей священника было видеть эти внешне человеческие фигуры и лица в сочетании со звериными повадками. Ноздри снегурок жадно раздувались, глаза слабо мерцали в темноте.

Если бы не ожидавшая его помощи Маруся, Левонтий оставил бы деревню. Он вернулся бы позже, с подмогой, он и сам верил в это. Да только он мог оставить деревню, но не мог оставить свою помощницу одну. Лишь бы она успела скрыться в подполе... Левонтий неистово пытался продолжать верить в это, но не мог.

Снегурки стекались к избе со всех сторон. Одна прошла так близко с Левонтием, что он разглядел каждую шерстинку на её шубке и, к своему ужасу, понял, что это не шубка – это часть снегурки, как кожа, волосы или ногти. Они знали, как выглядеть подобными людям.

И только.

Эта снегурка была последней, и Левонтий огромными прыжками рванулся к избе и с силой хлопнул дверью, припирая её засовом. Теперь он не боялся шума, напротив, он хотел подать знак Марусе. Сейчас он искренне надеялся, что их план провалится. Если Маруся в подполе, она не сумеет использовать сосуд с греческим огнем. И пусть, пусть! Он придумает другой план!

Его мысль была грубо прервана глухим ударом и хорошо знакомым треском. А потом потянуло гарью. Огонь вырвался сквозь щели в забитых окнах, потом занялась крыша.

Левонтий принялся молиться. Вслух. Перекрикивая такие человеческие вопли из горящей избы. Он сорвал горло, но ни эти молитвы, ни крепко прижатые к ушам ладони не помогли ему избавиться от разрывающих голову рыданий и криков. Ему казалось, что он слышит мольбы Алёны, Бажены, Маруси... Он окончательно охрип, а солнце появилось из-за горизонта, когда изба прогорела дотла. Лишь печная труба, чёрная от копоти, возвышалась над пепелищем. То ли его молитвы помогли, то ли греческий огонь в сосуде был собран особо ядрёный, но не осталось ничего. Лишь жирный едкий запах, да эта печь.

Левонтий бродил по чёрной земле по щиколотку в грязи и пепле и искал крышку в подпол. Он уже понимал, что никакого подпола в избе нет и не было, но эти поиски отдаляли его от момента, когда это понимание станет уверенностью.

Победа со вкусом пепла першила в горле. Спасённое село стояло безлюдным, словно вымерло. Левонтий сам вывел и запряг лошадь. Кажется, теперь он оказался на месте погибшей Маруси. Он помог людям, но видеть его они теперь не желали. Да и он сам себя ненавидел не меньше. Если бы не Алёна, ждавшая его дома...

Хорошо, что умница лошадь сама неторопливо бежала в сторону Ростова, и до крепостных стен они добрались ещё засветло.

Обжигающий лёд вины чуть отпустил Левонтия, когда он увидел впереди свой дом. Клубы дыма, поднимающиеся над ним, лишь на мгновение вернули его на пепелище Марусиного дома, но тотчас все мысли вернулись к Алёне.

Левонтий вошёл и запер за собой дверь. Он был дома. А его неудача осталась в Выдубичах, и Господь с ними.

«Впусти, родименький», – словно издалека послышалось за дверью. Левонтий вздрогнул, но тут же взял себя руки. Поднял брошенный было в сенях топор, широко распахнул дверь.

Никого.

Только ветер гонит позёмку, шелестит ветвями деревьев, забирается на крышу.

– Что случилось? – сзади подошла Алёна. Обняла за пояс. Левонтий вздрогнул было снова, но тут же расслабился – пальцы были тёплые. Да и пахло от Алёны по-домашнему, родным.

– Ты слышала? – спросил он.

Подбородок жены прошёлся по плечу влево-вправо – это она покачала головой вместо ответа. И отпустила.

Левонтий снова запер дверь и вошёл в светлицу за Алёной.

– Сына, как родится, Алёшей назовём, – хрипло произнёс он вместо объяснений. – Защитником будет.

– Конечно, как скажешь, так и будет, – покладисто ответила Алёна. Ни про святцы не спросила, ни про поездку его. Умница какая.

Впрочем, покладистость эта скоро объяснение нашла.

– Сестрицу я нашему Алёшеньке нашла. Приютила девочку, пока тебя не было, – повинилась Алёна. – И мне будет не так одиноко, и сыночку нашему нянька. А девочка не замёрзнет насмерть.

Наледь, так и не добравшаяся до грудины, неожиданно больно скользнула прямо в сердце.

– Какую сестрицу? – чужим деревянным голосом спросил Левонтий. Рука произвольно сжалась, коснулись друг друга пальцы едва зажившими подушечками. Топор остался в сенях, да и толку от него!

– Вот, – из тёмного угла, где за занавеской стоял сундук с небогатым Алёниным приданным, она вывела совсем ещё маленькую девчушку. Хрупкую и тоненькую, косички точно крысиные хвостики.

– Как тебя зовут? – помертвевшими губами спросил Левонтий, присаживаясь на корточки перед лицом девочки.

На него глянули пустые глаза, тёмные, как январская прорубь.

– Снегурочка, – отозвалась девочка тоненьким голоском.

Губы у неё были яркие словно кровь.

Тот свет

Рина Солнцева

Костя извивался под маминой рукой, всё норовил опустить лицо вниз.

– Ты же актёром хотел стать, им часами грим наносят. А ты не можешь потерпеть пять минут, пока я тебе глаза обведу. Сам же решил чертёнком нарядиться, а чертёнок страшненьким должен быть.

Костя извернулся и увидел в зеркале, что мама уже нарисовала лукавый бордовый рот до ушей, лицо выбелила пудрой. Будто об стенку в подъезде потёрся. А вот глаза надо бы обвести чёрным, но это было противно, колко, страшно – вдруг карандаш ткнёт в глаз, поцарапает веко. Костя уже знал, что это очень больно, но «встречался» он не с карандашом, а с когтистой лапой кошки Булки. После этого даже пришлось ехать к врачу, заливать едкие капли и пить антибиотики.

– Да не крутись ты, закончила почти. Ты ведь жутким должен стать, напугать всех. Вот я тебе и рисую образину.

– Мам, да рогов бы хватило. Никто не будет так разукрашиваться: ни Ярик, ни Славка.

– А вот и зря. На колядки наряжаться надо пострашнее. Это сейчас ходят без придумки – куртку вывернули, ну кто-то, может, клыки пластиковые вставит или маску какую-то на лицо наденет. Девочки разве что раскрасятся – кто кровь нарисует, кто раны. И три слова скажут – «Коляда, отворяй ворота», так им сразу должны дать конфет. А то и денег, уже и конфеты не хотят брать. А раньше так наряжались – прям ужас брал. Бабушка с дедушкой мне рассказывали, что в их детстве колядовать ходили, обрядившись в покойников или какую-то нечисть. А нечисть та песни пела, плясала, грозилась беду накликать или дом разнести, если их не задобрят. Потому и задабривали их хозяева и угощали, кому ж охота заиметь проблем с того света. У меня даже фото есть, сейчас поищу.

Мама отложила пыточный карандаш. Встала на табуретку, высматривала что-то на верхней полке шкафа. И сняла с неё старый альбом в тёмной обложке.

– Вот, гляди, прям настоящая нечисть. Дед мой вот, справа. Прадед твой, тебя в честь него назвали.

Вокруг девушки в белом платке, держащей звезду на палке, стояли люди в страшных масках. Один был похож на козу с клыками, торчащими из совсем не козьей пасти, мохнатый тулуп даже на фото выглядел обледенелым. Другой – чёрт с выпученными глазами, сделанными из яичных скорлупок. Остальные были не в фокусе, но сквозь расплывчатую зернистость чёрно-белого снимка виднелись грозно выставленные вперёд вилы, лошадиный череп.

– И правда жутко, – согласился Костя, подумав, что раз уж его прадед, да ещё и тёзка, не поленился ради колядок на один вечер надеть и маску, и тулуп тяжёлый, то карандаш для глаз можно и вытерпеть.

– Так что давай не ерунди, если уж собрался, так должен выглядеть как надо. Это только кажется, что просто пошёл, погулял, поклянчил. А наши предки верили, что они соприкасаются с миром нечисти, сами в неё наряжаясь. Вот и ты представь себе это. Так даже веселее будет колядовать.

Костя тяжело вздохнул, глаза выпучил и вытерпел последние штрихи, что грозили снова отправить его к врачу. Но пронесло. Мама крутанула стульчик возле будуарного столика, на Костю взглянул кто-то бледнорожий, алогубый (и зубый, мама сказала, что скалиться надо меньше, а то помада ещё и по всему лицу будет), черноокий. Большие синяки нарисовала, впадины на щеках. И правда страшновато выглядело.

– Вот рожки, не сломай. К жилетке я пришила куски от норковой шапки, сзади вот хвостик, аккуратно, не оторви.

Ободок немного давил на голову. Владка, старшая сестра, постоянно носила ободки, иначе теребила отрастающую чёлку. А потом жаловалась на прыщи на лбу. Ободки она любила разные – и с блёстками, и с цветочками, и с бабочками. И Косте казалось, что это и удобно, и красиво. Даже думал: «Вырасту, волосы отпущу, буду как из рок-группы. Можно хвост делать, ободки металлические носить. Как у вокалиста группы с плаката в папином гараже». Но вот теперь разочаровался. Виски сдавило, в ушах зазвенело.

Да и в жилетке сразу стало жарко. Ещё немного и вспотеет, все мамины старания пойдут насмарку. Будет не чёртик из ада, а мокрый клоун.

– Влада, иди сюда. Сфоткай меня с Костиком на память.

Из комнаты выплыла недовольная сестра, небось с подружкой болтала по телефону.

Иногда Косте казалось, что сестра его недолюбливает. Он даже говорил об этом с другом Яриком, у которого был старший брат. Друг сказал, что это всегда так кажется: старший может ревновать, злиться, что раньше родители принадлежали только ему. А вот народился соперник. Но это пройдёт, нельзя же злиться вечно. И хоть брат Ярика тоже на него иногда злобно посматривал, да только подарил ему и свою приставку, и самокат. Летом учил плавать, брал в лес со старшими пацанами. А от Владки ничего хорошего не дождёшься. Вечно волком глядит.

Сестра нехотя протянула руку за фотоаппаратом, нажала кнопочку.

– Ещё давай. Ну что, жалко тебе, что ли?

Влада скорчила очень кислую мину, нажала дважды. Фыркнула, ушла обратно, выразительно хлопнув дверью с розовой табличкой: «Не входить».

Мама поправила сыну рожки, провела пальцами по норковой оторочке. Любовалась.

– Хорош чертёнок. Давай не задерживайся и ходите только по нашему дому. В соседний не суйтесь, я там особо никого не знаю.

Залился соловьём дверной звонок. Папа всегда грозился этого соловушку придушить, хотел заменить на что-то более тихое и современное, но мама птичку отстаивала.

На пороге появились Ярик и Славка, Костя выдохнул с облегчением. Их родительницы тоже отнеслись к колядкам ответственно: на Ярике был вампирский плащ, в уголках рта – помадные струйки крови до подбородка, лицо синеватое. Славик щеголял в маске зомби, грязных драных обносках. Поймав заинтересованный взгляд Кости, пояснил:

– Да мамка старый свитер разорвала и землёй из горшка испачкала. Сказала, зомби в чистом не ходят, они же из могилы раскапываются. Свитер всё равно мал, – будто оправдывался Славик.

Костина мама выстроила ребят у двери, сфотографировала и отправила в подъезд – со Славика обильно сыпалась, пусть и не могильная, но всё же земля.

Хоть жильцы в домовом чате и были предупреждены, что вечером коляда будет ходить по квартирам, двери открывали далеко не все. Это всегда чувствуется, отсутствует ли дома человек или просто не хочет открывать. А кто-то «палился» и без чутья – шикал на лающую собаку, пробирался едва слышно к глазку, щёлкал выключателем, будто в темноте его будет меньше видно.

Но кто-то открывал дверь и даже радовался визитёрам. «Ну надо же, прям как мы в детстве», «А мне казалось, уже никто не колядует, ну вот и хорошо, что снова начали». Внимательно слушали стихи и песни, хлопали. Начиналось всё, конечно, с «Коляда-коляда, отворяй ворота», а потом в ход шли и «Буря мглою небо кроет», и «Белая берёза под моим окном». Если слушатель был уж совсем настырным, то припоминалось и «Травка зеленеет, солнышко блестит», хоть было оно и не по сезону. Ярик ходил на хор, поэтому не гнушался пением, что привело соседку с первого подъезда в дикий восторг и пополнило казну на триста рублей.

В какой-то момент подумалось: «И правда, колдовской вечер. Это только кажется, что вот они, зомби, чёртик и вампир, поют песни для соседей, конфеты в карманы прячут. А на самом деле мы из иного мира. Соседи из мира обычного, и мы то в их мир приходим, то уходим в свой, нечистый». И после этой мысли даже стало веселее и интереснее. Будто ты персонаж какого-то фильма или книжки.

– Ну что, по домам? Завтра инглиш первым, списать ни у кого не успеем. Надо хотя бы с ГДЗ содрать.

Добычу поделили ровненько и до рублика, папа бы сказал: «Как в аптеке на весах». Пожали друг другу руки, уже измазанные и землёй со Славика, и помадой с Костика, разошлись.

Свой, домашний подъезд встретил Костю холодом, будто откуда-то сильно тянуло сквозняком.

«Окно сосед, что ли, не закрыл опять? Мама уже ходила к нему ругаться, чтоб не курил в подъезде», – подумалось Косте, но окно между первым и вторым этажами было закрыто.

Квартира, где жила семья Кости, была крайней слева на лестничной площадке. Костя машинально двинулся влево, но упёрся взглядом в незнакомую дверную ручку. Да и сама дверь непривычно чернела – мама хотела именно бордовую, её и поставили.

«Этаж не тот, что ли», – промелькнуло в голове, но тут Костя перевёл взгляд правее. Вот она, нужная квартира. Номер четырнадцать. Родная, трёхкомнатная, с бордовой дверью и заполошным соловьём вместо звонка. А тринадцатая должна находиться этажом ниже. И никто там не жил уже давно. Когда Костя спрашивал, кто же их соседи из тринадцатой, мама начинала бормотать что-то про каких-то неблагополучных давно тут живших, плохо закончивших... «Расскажу потом», – на том бормотание и заканчивалось.

В квартире, той самой, тринадцатой, кто-то был. Глазок приветливо светился, слышались чьи-то голоса. Даже будто знакомые.

«Видимо, кто-то туда въехал. Раз дома, надо позвонить. Я в костюме ведь, спою что-нибудь. Расскажу потом маме о новых соседях...»

Звонка не было, мальчик постучал. От любопытства сердце забилось чаще. Он знал всех в подъезде, вот познакомится теперь и с новыми соседями. Да ещё и в таком праздничном костюме. Можно будет потом, при случае, встретить этих людей у подъезда или на лестничной клетке, поздороваться. А его и не узнают. А он как скажет: «А это я, Костя-чёртик, колядовать к вам приходил, помните?..»

Дверь была холодная, будто за ней – январская обледеневшая улица, а не тёплая квартира. Такая холодная, что обожгло пальцы.

Не заперто. Дверь поддалась и тихо скрипнула, приотворившись. Костя было отпрянул. Мама бы не одобрила идею засовывать нос в чужое жилище, одно дело – сами открыли, другое – заглядывать вот так, без приглашения. Но зрение выхватило уж слишком привычный кусок обоев на стене – розоватые, с геометрическим рисунком. Мама давно хотела переклеить, кошка подрала у самой обувницы, внизу. Но папа говорил, что грязи много будет от ремонта. Если уж заводиться, то тогда по всей квартире.

Костя перевёл взгляд ниже – вот и обувница. И следы кошачьих когтей. Знакомые, каждый день видишь их, приходя из школы. Он толкнул дверь, ледяную, тяжёлую. В лицо ударило сквозняком, потянуло чем-то гнилым и земляным, как из погреба на даче.

Сделал шаг. Ещё один. Дверь глухо стукнула за спиной, будто кто прикрыл угодливой рукой.

Прихожая – и та совсем как дома. Только освещение другое – не желтоватое, тёплое, а синеватое, тусклое. И пахло не по-домашнему – мамиными духами, Владкиным лаком для волос, и немного, и даже будто нежно, в завершение обжитого, – кошачьим лотком. Тут пахло погребом, сырой древесиной. Ледяной воздух игольчатыми пальцами забрался под свитер и жилетку, пусть и отороченную мехом, – тепла одежда словно и не давала.

Узкий шкаф, вешалка с куртками и маминой шубкой. Костя протянул руку и потрогал её – вот только вместо привычной гладкой шерсти нащупалось что-то жёсткое, будто замёрзшая еловая хвоя. Дедушка как-то брал Костю и Владу в лес зимой, показывал звериные тропы, птичьи следы на снегу. И Костя не смог пройти мимо большой заснеженной ели, не потрясти её иголки, чтоб слетел с них инистый налёт – вот таким же ледяным и колким был обычно столь нежный коричневый мех.

Темнота давила из углов, синела зимней ночью. Коридор – гулкий, какой-то не домашний, а словно школьный – каждый шаг отдавался в ушах. Направо должна быть кухня – голубоватый свет едва виднелся впереди, сквозь стекло кухонной двери. Однажды папа его разбил, прежде оно было непрозрачное, матовое, а поставили обычное. И в едва светившемся прямоугольнике виднелись тени, движение, знакомые контуры. Костя рванул вперёд, толкнул кухонную дверь с такой силой, что промелькнуло в голове – «опять придётся менять стекло...»

Но оно уцелело, дверь даже не ударилась о стену. Костя застыл на пороге кухни, вцепившись в ручку.

Телевизор на стене показывал белый шум, такое бывало, когда отходил кабель. Но стоило присмотреться к чёрно-белой ряби, казалось, что пауки, тонконогие, суетливые, пробегали по экрану, плели паутину из белых точек. Голубоватое марево едва позволяло взгляду выхватить что-то во вроде бы привычной обстановке. Какие-то детали зрение дорисовывало само, по привычке. Но какие-то – чужеродные, исковерканные – словно вытаскивало из темноты. «Посмотри, этого тут не было!», «Приглядись, этому тут не место!».

На стуле сидела Влада и ела пирожок. Она шумно, причмокивая, откусила кусок теста, из глубины брызнуло алое, потекло по руке. Влада откусила ещё раз, измазав губы, подбородок, пряди светлых волос у лица. Обычно волосы удерживал ободок, но его не было, поэтому подтёки обагрили и их. Капало алым на домашнюю белую футболку, пахло жжёным сахаром и затхлостью.

«Ну она же не маленькая, она же на полтора года меня старше. Чего ест так неаккуратно?» – подумалось вдруг.

– А твоё какое дело, сучёныш? – вдруг взвизгнула Влада и медленно перевела взгляд на Костю. Глаза её были непривычно, ненормально раскосые – узкие, растянутые к ушам. И светились розовым, будто у крольчихи-альбиноса. Во рту блеснул ряд острых, хищных зубов – перемазанных алым, блестящих.

Костя попятился назад, но ноги едва его слушались. Он с ужасом смотрел, как Влада, ухмыльнувшись, продолжала жевать пирожок, как потянулась испачканной рукой к своей любимой кружке с единорогом. Оставила на нём, сиреневом и улыбающемся, кровавые подтёки. Он ощущал, как холодеет спина, будто из коридора подбирается что-то ещё более ледяное, более стылое, чем сам воздух.

– Ты покушала, Владуся? – мамин голос звучал так, словно ему вторил кто-то ещё: и старушечий фальцет, и тихий мужской бас. Он распадался на несколько голосов разного регистра, несозвучных, дисгармоничных. – Ты оставь всё на столе, я уберу в мойку.

Усилием воли мальчик перевёл взгляд на фигуру в тёмном, что стояла у раковины, полной треснувших банок из-под огурцов, разбитой посуды. Сжалась, скрутилась в странной, противоестественной позе. Тёмный халат или платье. «Но мама никогда не носит тёмное дома, только розовое, бежевое, белое!» – пронеслось в голове, но тут же застыло набором скомканных слов, образов. Заледенела сама мысль, воспоминание о маме в белом платье скукожилось. Зрение выловило всклокоченные волосы, привычный уложенный каштановый шёлк заменила рыжеватая собачья шерсть.

Палец над грязной, залапанной рюмкой, из пальца – кривого и жилистого – капельки крови в мутноватую жидкость. «Пусть он ест, да не наестся, пусть он пьёт, да не напьётся, только мой будет...» – донеслось до Кости, в нос ударило сладковатым кровяным смрадом.

Фигура встала, распрямившись, как змея распутывает кольца – медленно, постепенно расправляя суставы. Прикрывая лицо рыжеватой порослью, подковыляла к другой фигуре – из темноты выплыл знакомый облик. Вот только родные черты заострились, как у покойника, лицо посерело. Отец сидел, откинувшись на холодильник, глаза его смотрели в одну точку, не мигая.

– Возьми.

Фигура попыталась вложить в руку папы рюмку, но тот никак не отреагировал. Тогда она приподняла его голову и влила розоватую жидкость в рот – рывком, одним махом. Тот закашлялся, но слабо, попробовал донести руку до рта, но словно не хватало сил. Мальчик видел, как задёргалась, пошла буграми кожа на его шее и руках (как только папа не околел в футболке, тут холоднее, чем на улице!). Будто крошечные шарики забегали под сероватой плотью, вздыбились и зашевелились в почве дождевые черви после ливня.

Отец ещё сильнее обмяк, но взгляд обрёл осмысленность. Тяжёлым, медленным движением он перевёл его на Костю. Мать, точнее то, что имело отдалённо похожий облик, обернулась.

– Костик пришёл, нагулялся уже. Иди покушай, я пирожков напекла.

Мама подняла голову, откинув с лица тусклые прядки. Щёки ввалились, а глаза – две тёмные дыры, ямы в замёрзшей земле.

Несмотря на то что холод пробирал до самых глубоких жил, Костя сделал шаг назад, не чуя ног, не ощущая стопами поверхности пола. Чуть не упал, повиснув на дверной ручке.

– Ну, куда собрался опять? Тебе лишь бы шататься где-то. Ты Ярика своего ненаглядного видишь чаще, чем меня и отца. А вот Влада дома сидит, всегда на виду. Выросла Владуся у нас умничкой, доченька моя любимая. Всегда послушная, радует нас с папой. У неё учись. Тебе старшая сестра всегда хороший пример подаст.

Влада отвлеклась от пирожков и снова повернулась к брату, высунула раздвоенный, будто змеиный, язык. Захохотала высоко, ржаво, увидев, как он вздрогнул, отшатнулся, насколько хватило сил в окаменевшем от холода и страха теле.

– Да пусть уходит! Я – ваша дочка любимая, а ему тут не место. Меня любите, не нужен он вам. Без него всем будет лучше.

А потом, совсем как собака на охоте, медленно подняла голову, принюхалась. Розоватые глаза блеснули опасно, лезвийно. Влада приподнялась, тревожно выпрямилась, продолжая всматриваться в Костю. Чуть покачивая головой, облизнув тёмным змеиным языком губы...

– И вообще, ты посмотри на него, мама! – Влада завизжала по-собачьи, указывала кривым, испачканным пальцем.

Фигура матери придвинулась. Чёрные дыры приближались, а длинный заострённый нос шумно втянул воздух.

– Мама, он не наш! Ты не видишь, что ли? Не сын он тебе! Подменыш!

Голос Влады сорвался на хрип. Она запрыгала на месте, как непоседливый ребёнок, не зная, что делать, ожидая одобрения или подсказки от старших. И Костя чувствовал: вот-вот кинется. Один кивок головы с рыжими колтунами, поощрительный взгляд черноты.

Фигура протянула руку.

Мальчик, не чувствуя тела от холода и боли, поковылял по коридору, спотыкаясь то о папины ботинки, то о пакет с Владиной сменкой. «Как же так, всё на тех же местах, что было до ухода из квартиры. Но не этой – а той, родной, за бордовой дверью!» – вспыхнуло в мозгу, разгорелось. Ухватившись за мысли о бордовой двери, кошке-поганке и её вандальском обращении с обоями, тёплой блестящей шубе, да даже ободках с бабочками, Костя буквально бросился вперёд.

Выдохнул лишь на лестничной клетке, вдохнул такой тёплый, обжитой запах подъезда – сосед таки накурил, да ещё и собаку мокрую кто-то выгуливал. Тело передёрнуло от облегчения.

А за спиной дверь всё так же услужливо захлопнулась.

Дрожащими руками ощупав карманы, не жалея уже отваливающейся норковой оторочки, пришитой аккуратно, но наспех, мальчик вытащил ключи. Привалился всем телом к двери, еле вставил ключ – металл знакомо скрежетнул. Замок провернулся медленно – не хватало сил в обмороженных пальцах.

В прихожей ярко горел свет – тёплый, оранжевый. Розоватые обои с геометрическим рисунком – квадратики, ромбики, стрелочки. Опустить взгляд ниже – вот и Булка улучила момент, впустила когти в излюбленное место. Если увидит папа – ей достанется тапком. Розовый Владкин пакет со сменкой в углу. Коричневая шуба блестит в апельсиновом свете.

Сквозь чуть запотевшее стекло на кухонной двери виднелся белый халатик, каштановые блестящие волосы, затянутые в хвост.

– Пришёл уже? Иди поешь, я пирожков напекла. С брусникой, вкусные.

Владыка-мороз

Родион Вишняков

– Поднажмём, братья!

Тихомир обернулся к спешащим за ним родичам. Выдохнул горячие слова вместе с облаком пара, сбил на ходу сосульки с заледеневшей от дыхания бороды. И снова ринулся на лыжах вперёд, вдоль крутого оврага, к реке.

Бегущий следом Путята поправил за спиной охотничий лук. Ох, не поспеют на помощь дружина и ополчение, поднятое по тревоге! Стало быть, теперь всё зависит от собственных сил. Хватит ли их?

Ещё он подумал, каково сейчас скользящей в хвосте отряда, выбивающейся из сил Гориславе.

Путята вздохнул. Вот же упрямая девка: ежели что втемяшит в голову, так уже и не выбьешь! Даром что ведунья. Как прознала о беде, не раздумывая, вызвалась с ними идти. Не убоялась быстрого хода и долгой дороги.

Упрямая... и бесстрашная.

Как же хочется сказать ей, чтобы поворачивала домой! Что не бабье это дело – супротив ворога выходить. Хотя кто знает, вдруг она права и помощь её понадобится? Ведь на полсотни вёрст вокруг не сыскать знахарки лучше. Ладно, ежели что – он, Путята, убережёт свою невесту. Любого за неё сокрушит, хоть с десяток против него одного выходи.

– А ну, шибче! – пробасил он. – Там бабы, дети... Без нас не выстоят, не отобьются!

...На рассвете жители Залесовки заметили над соснами густой чёрный дым, столбом поднимающийся в морозном воздухе. Знали, что в той стороне нечему гореть, кроме деревни рыбарей, стоящей на три версты южнее, на берегу Лозинки. Двое отроков, встав на лыжи, бросились вызнавать, что стряслось.

Пока ребятня не вернулась, мужики прикидывали, как поступить при самом худом раскладе. Испокон веков здесь так повелось: сосед соседу всегда готов на помощь прийти. Сегодня ты кого-то выручил, а завтра тебя добрые люди не бросят и защитят.

Старший из мужей, Тихомир, молча глянул из-под косматых бровей на дымовой столб, сплюнул на утоптанный снег и пошёл в дом. Вернулся уже с двумя топорами. И сразу неуютно стало на душе. Закружились чёрные тени дурного предчувствия, неотвратимости надвигающейся беды.

Прочие, не сговариваясь, стали доставать нехитрое вооружение: охотничьи ножи, луки да топоры. Смазали лыжи для быстрого, скользящего бега. Меньшой брат Тихомира, Ждан, хотел было увязаться за ними, да старший не позволил:

– Здесь останешься. Приглядишь за домом и за детьми.

Вскоре вернулись отроки. Едва отдышавшись, поведали, что и правда горит Прислонка – поселение рыбарей. Близко туда, знамо дело, соваться не стали, но то, что заметили на окраине, говорило о жестоком побоище. Видели и нападавших: десятка три, не меньше. Кто и откуда, разбирать не стали, тут же бросились назад.

Одному из мальчишек Тихомир велел немедля мчаться к ближайшей заставе и рассказать воеводе, что от заступников помощь нужна. А пока мужики выдвинулись к погибающей деревеньке, встав на проложенную недавно лыжню.

Чем скорее придёт дружина, тем лучше. Самим не отбиться: в Залесовке, почитай, меньше десятка домов, столько же и в соседней Прислонке. Молодые поселения. И нет, чтобы сойтись всем вместе и жить за одним тыном! Куда там: рыбари тянулись ближе к Лозинке, что кормила их семьи, залесовские же, по заветам прадедов, пахали землю и разводили скот. Облюбовали свободный от леса пологий холм, отстроились, стали жить-поживать, не думая о том, что беда ходит где-то рядом...

Впереди показалось разорённое поселение. Тихомир вынул из-за пояса топор, Путята, сбавив ход, вытащил лук, выхватил из колчана стрелу. Побежали первыми, чуть пригибаясь, прячась за заснеженными стволами. Выбрались на открытое место и остановились.

Кругом не было ни души. Ветер, идущий с Лозинки, гнал в их сторону рассеивающиеся клубы дыма и тишину.

– Ищите, братья! Может, живой кто остался...

Осторожно зашли в распахнутые ворота деревенской ограды, уже заранее понимая, что увидят внутри.

Мёртвые.

Дюжина их лежала вдоль изб: мужи, старики, молодые парни. Те, кого смерть застала врасплох или во время неравного боя. Тут же нашлись и следы тех, кто явился сюда с оружием: маленькие, похожие на детские, а временами казавшиеся как будто птичьими.

Чудь белоглазая. Племя, живущее в диких лесах. Говаривали про них разное: что ходят они не в портах, а в звериных шкурах, что умеют колдовать и путают следы, оставляя после себя то звериные, то птичьи. И что учиняют набеги на мирные поселения, берут в полон девок, молодых женщин и малых детей.

Ещё говорили, что изначально, с незапамятных времён, они были хозяевами этих земель, до тех пор, пока сюда, на север, не явились славянские племена. Пришлецы выкорчевали лес, осушили болото, выставили сторожевые посты и загнали чудь огнём и железом в непроходимую голодную глушь.

Много раз ведомые очередным лихим вожаком племена чуди выползали из своих нор и обрушивались лавиной на славянские поселения. И каждый раз получали жестокий и беспощадный отпор. Разбитые и обескровленные, бежали обратно в леса, зализывали раны и затихали, чтобы позже выбрать нового вожака. Наверняка дающего голову на отсечение, что на этот-то раз непременно дрогнет чужое племя и уйдёт с захваченной земли. И всё повторялось, а голова очередного предводителя и правда оказывалась на копье, откуда глядела на ненавистных захватчиков мёртвыми белёсыми глазами.

Тихомир и Путята медленно шли вдоль изб. Щурясь от дыма, искали жизнь в закоченевших на морозе телах. Заходили в уцелевшие, нетронутые огнём дома. Искали выживших – и не находили.

Горислава, с трудом переводя дух после изматывающего бега, следовала за Путятой. Старалась унять часто бьющееся сердце и сосредоточиться, чтобы учуять хоть малое тепло жизни. Но повсюду, куда бы они ни заходили, в каждом дворе, в каждой избе властвовала смерть.

Жилые постройки кончились. На скованном льдом берегу Лозинки остались навесы да лодки, лежащие кверху дном.

Горислава подошла ближе, замерла у ледяной кромки. Закрыла глаза, прислушалась.

Белое безмолвие. Спящие зимой деревья да зов ветра – тихий, но к ночи наберёт силу, превратится в буран.

Ведунья слушала.

Тишина... лишь едва различимое живое тепло рядом, на берегу.

Горислава открыла глаза. Взгляд её прошёлся вдоль перевёрнутых лодок.

Живое тепло?

В следующий миг пришло осознание...

* * *

– Поспешайте, братья, скоро стемнеет! День нынче короток! – Тихомир, идущий впереди, повернулся к остальным и махнул рукой: – Крайние, не ленись! На печи отдыхать будете!

Мужики прибавили ходу. Зашуршали полозья, послышался скрип промороженных кожаных ремней, тянущихся от возка к впрягшимся в него людям.

Рядом с низким бортом на лыжах шла Горислава.

Пятеро детей. Всё, кого удалось найти в разорённом селении. Пятеро чуть было не замерзших насмерть. Не иначе как по счастливой случайности оказались они на берегу во время набега чуди с кем-то из взрослых, кто помог им схорониться под лодками. Со строгим наказом сидеть тихо, не высовывая носа наружу.

Горислава ласково улыбнулась испуганной малышне, выглядывающей из-под вороха тёплой одежды.

Теперь всё будет хорошо. Вырастут пятеро под неусыпным надзором бабки Доброгневы, что и саму Гориславу учила уму-разуму. Да и другим будет в радость понянчиться с крохами. Станут они добрыми людьми, как их родители. Смирятся с потерей, а затем и думать о ней перестанут. Других забот хватит, особенно когда у самих дети появятся.

А для пущей верности можно будет судьбу их выведать, посмотреть, что каждого из спасённых ждёт дальше. Лучшего времени не сыскать, чем ночь Зимнего Солнцеворота. Самая долгая и морозная в году.

Совсем скоро начнёт вечереть, и бледное солнце покатится за горизонт. Решит, что ещё в полной силе зима и глупо пока с ней спорить. А когда стемнеет, поднимется в поле холодный злой ветер. Пойдут по лесной чаще скрипы и шорохи, перестук да глухие завывания. Выберется из своих нор не ушедшая в спячку нечисть, будет лютовать в последний раз в уходящем году. Станет швырять снег в окна, заметать дороги, укрывать тучами луну и звёзды. Постарается всеми силами оттянуть наступление нового года и приход весны. Да только тщетно всё: народится за полночь следующий день, поднимется сызнова в небо солнышко. И покатится колесом новый год, как это было уже не раз. Окончится месяц Студень, а там и до весны рукой подать.

Но это всё будет завтра. А сегодня набьются к Гориславе в избу подружки, будут ночь напролёт щебетать да упрашивать, чтобы ведунья им погадала. И непременно о суженом: что ещё девичье сердце волнует, от каких вестей оно готово трепетно замирать? Хочется девкам заранее знать, кто из пригожих парней наречёт их своими невестами и подарит первый поцелуй в Купальскую ночь.

Горислава улыбнулась. Вот так же год назад она и своё счастье выведала. С замиранием сердца вглядывалась в тени на стене от зажжённой свечи. Увидела знакомые черты в проступающем образе суженого.

И сбылось: летней ночью при свете очищающего огня кузнец Путята протянул ей руку, чтобы вместе прыгнуть через костёр. Подарил собственноручно выкованное колечко, а потом обнял крепко и впервые поцеловал. И как же светились счастьем его глаза, когда Горислава ответила на поцелуй! Долго они стояли потом вместе, держась за руки, молча глядели друг на друга и, будто преодолев какую-то невидимую черту, смогли разглядеть и понять друг о друге ранее неведомое. Не произнесли ни слова, зная, что счастье любит тишину. Не спугнуть бы его. Пусть привыкнет к новым хозяевам и поймёт, что попало в надежные, заботливые руки.

А иначе вспорхнёт – и поминай как звали...

Скоро, ой как скоро зашумит для них свадебный пир! Пара будет просто загляденье: молодой кузнец, мастер на все руки, и красавица-ведунья.

Девушка подняла взгляд, посмотрела на идущего впереди Путяту.

Поскорее бы добраться до дому! Затопить очаг и сесть рядышком возле светца. Говорить, глядя друг на друга, но больше молчать о самом желанном...

Стало жарко. Подаренное колечко на пальце отозвалось теплом, словно живое.

Представилась ночь. Сильные мужские руки, ласкающие обнажённую кожу. Трепетно бьющееся сердечко в груди – оттого, что и страшно, и в то же время невыносимо сладко...

Горислава тряхнула головой, прогоняя горячие мысли. И тут же почуяла неладное.

Что-то случилось!

Взгляд уцепился за идущих впереди Тихомира и Путяту. Ведунья ускорила шаг, подошла ближе.

– ...собаки не брешут, – услыхала она обрывок разговора. – Хотя до Залесовки всего ничего.

– Не к добру. Поторопиться бы.

Кликнули других, налегли на возок. Двинулись быстрее.

Лес, тянущийся по левую руку, закончился. Открыл занесённое снегом поле, с которого осенью был снят урожай, чернеющий тын и распахнутые настежь ворота, возле которых темнели тела зарубленных псов.

Мужики бросили возок с найдёнышами и побежали по глубокому снегу, подмечая вокруг множество следов, больше всего похожих на детские, а временами казавшихся как будто птичьими. Выхватили оружие, пересекли ограду и замерли, увидев картину точь-в-точь такую, как в поселении рыбарей.

Стоящая у ворот Горислава краем глаза заметила сбоку человеческую фигуру. Быстро обернулась.

К одному из опорных столбов привалился спиной Ждан. Уронил голову на грудь. Вцепился мёртвой хваткой в черенок торчащих из груди вил.

* * *

– Догоним ли их? – засомневался Путята. – Скоро стемнеет.

– Нельзя медлить! – Тихомир волком метался по избе. – Чудь увела с собой детей и девок и, как до леса дойдёт, растворится в нём. Ищи их потом. А ежели снег пойдёт, так все следы скроет.

– Не должно быть снега. Мороз нынче знатный.

– Догонять надо, пока они живы все, – отрезал старший. – Чудь через поле двинется, идти будет медленно: полоненные им спешить помешают...

Горислава вышла в сени, тихонько прикрыла за собой дверь. Сейчас они соберутся и пойдут отбивать сородичей. Решат, что чудь, получившая какой-никакой отпор уже в двух поселениях, ослаблена и вымотана долгой дорогой. К тому же тащит на себе не только раненых, но и убитых соплеменников, раз ни в одной из деревень не найдены их тела. И, судя по следам, гонит пленных через широкое поле, ведущее к лесу. Стало быть, ещё можно нагнать.

Ведунья выскользнула во двор. Повернулась к оконцу, чтобы разглядеть едва уловимый огонёк лучины за ним.

Утром поле и лес наполнятся конским храпом, пением стрел, криками ярости и звоном холодного металла. Придёт на выручку дружина князя, мстить будет жестоко и беспощадно. Всех не переловит, но многие белоглазые головы полетят с плеч и окрасят снег кровью.

Только не спасёт эта месть тех, кого сейчас ведут, погоняя, через заснеженное поле в тёмный и страшный лес. Не поможет и тем, кто в ночи поспешит им на помощь. Исход будет один: лягут в поле костьми. Погибнет её Путята. Закроются навек родные глаза.

А без мужиков вскоре сгинет и Залесовка. И с нею – те пятеро спасённых малышей...

Горислава вскинула голову. Ещё раз посмотрела на оконце. Вернуться в дом и сказать Тихомиру, поведать, что затеяла? Нет, он не позволит. Отговаривать начнёт. И жених её ни за что не отпустит... Лучше уйти по-тихому.

Она не стала надевать лыжи. Мысленно попрощалась с Путятой, Тихомиром и другими. И пошла в сторону леса.

Раз дружина не подоспеет вовремя, искать подмоги надобно у того, кто не опоздает. Ведь сегодня особая ночь. Лишь бы ответил на зов. Лишь бы пришёл да не отказал в помощи.

У самой чащи Горислава замедлила шаг, остановилась. Захотелось ещё раз обернуться, напоследок увидеть дом. Дёрнула зябко плечами, стряхнула с себя слабость. Судорожно вдохнула морозный воздух и скрылась в лесу.

Вот и высокая красавица-ель. Искрится на её лапах снег, играет в свете луны сотнями огоньков. Горислава положила руку на холодный шершавый ствол, закрыла глаза. Попыталась мысленно дотронуться до того, кто нынче ночью является хозяином этого мира.

Сколько времени так стояла, она не могла судить, только начала чувствовать, как подбирается к ней мертвенный холод. Сжимает в объятиях тело и шёпотом заводит свою страшную песню: спи, засыпай...

Горислава вздрогнула.

Жуткий голос в её голове исчез. Отступил и холод. Отпрянул прочь, сброшенный резким движением.

Почти бесшумно невидимкой в ночи пронеслась над головой сова. Ухнула, как показалось, насмешливо и скрылась в лесу.

Так вот оно что... Вот она какая, цена договора.

Кожух слетел с плеч. Рядом в сугроб легла свита.

Мороз впился в кожу, сковал мышцы. Стал подбираться к груди, к тому месту, где на прижатой ладони горело огнём кольцо.

Горислава села в снег, прислонившись к стволу вековой ели.

До слуха долетел далёкий треск. И ещё. Ближе и ближе. Гнутся на морозе стволы деревьев, стонут под тяжёлой поступью того, кто откликнулся на призыв.

Кожу на щеке обдало студёным дыханием. Лес смолк. Ощущение чужого присутствия давило на плечи.

Коченеющая рука Гориславы безвольно опустилась вниз. Выронила в снег кольцо.

Большие светлые глаза будто стали ещё прозрачнее. Хрустальными каплями на ресницах повисли слёзы. Застыли навек вместе с остановившимся сердцем.

Тишину леса надорвал мощный выдох. Облачко пара поднялось вверх и растаяло.

Бледное лицо девушки потемнело от заслонившей его тени.

Огромный медведь с седой, заснеженной шкурой прошёл мимо. Потянул носом воздух, вновь громко выдохнул. Рывком встал на задние лапы, коротко взревел. Передняя лапа с длинными когтями впилась в ствол ели, прошлась вниз, сдирая кору и оставляя на теле древа полосы белых следов.

Владыка-мороз явился на зов из своего ледяного царства.

* * *

– Не бойся, – Цветана обняла идущую рядом сестрёнку. – Скоро батюшка придёт и вызволит нас.

– Правда? – шепнула девочка.

– Правда, – ответила она. И вздохнула.

До последнего ожидала, что ещё немного – и послышатся сзади знакомые голоса: настигнут врага залесовские, ударят со спины залпом из луков.

Несколько раз Цветана украдкой оборачивалась, пыталась высмотреть приближающиеся в темноте тени. Да только пусто там. Луна хорошо светит, серебрит снежный покров, не даёт обмануть. Не спешит к пленникам помощь.

Может, решили, что они все мертвы? Или с самими в дороге что-то случилось?

Цветана улучила момент и в очередной раз посмотрела назад.

Никого.

Теплящаяся надежда гасла. Покрывалась тонкой ледяной корочкой инея. Вот-вот исчезнет, и чем тогда утешать малых деток? Как убеждать, что спасение близко, коль сама в это более не веришь?

Ещё два десятка саженей – и полю конец. Сомкнутся над головой ветки тёмного леса, укроют в чаще, обрекут на страшную участь...

– Потерпи, милая, скоро батюшка с подмогой явится.

Идущий ближе всех к пленнице воин чуди, уловив тихий разговор, повернулся на звук голоса. Злобно ткнул Цветану в плечо кулаком. Глянул с нескрываемой ненавистью.

Пришлое племя слабое и безмерно глупое. Поселились на отшибе, далеко от заставы. Небольшой отряд чуди, сметающей всё волной, прошёлся по двум деревням. Наскочили нежданно, почти не встретив сопротивления. И пленников взяли много. Племя слабое, а девки у них красивые. И дети здоровые. Удачный поход.

Внезапно стало очень холодно.

Сильный удар налетевшего ветра сшиб Цветану и её сестру с ног, покатил по сугробам подальше от похитителей. Было видно, как чудь, припав к земле и склонив головы, силится противостоять нежданной напасти.

Ветер стих. Так же внезапно, как и поднялся.

Воин чуди растерянно завертел головой: вверенных ему девок рядом не оказалось. Унесло ветром куда-то в темноту.

Он шагнул вперёд, чтобы найти.

Короткий удар отбросил его назад. Переломал кости, выбил последний воздух из искорёженной грудной клетки. Безжизненным кулем швырнул на других воинов, свалив нескольких из них с ног.

Успевшие увернуться выхватывали оружие. Закричали, предупреждая других, когда из мрака бросился на них огромный снежный медведь.

Ближайшие к нему воины выставили перед собой копья и первыми встретили удар живого тарана. Почувствовали, как острия входят в плоть и как тяжёлые лапы ломают древко за древком. А потом сминают тех, кто удерживал их...

Один из копьеносцев в последний миг откатился в сторону. Торопливо поднялся и увидел, как у него за спиной отлетели от удара сразу двое и рухнули наземь в страшных, неестественных позах.

Копьеносец упал, вжался в снег. Заметил, как чудовище, увернувшись от удара мечом, хватает зубастой пастью напавшего на него воина. Поднимает и рвёт клыками, обрушивая всю мощь передних лап на тех, кто пытается убежать от него. Накрывает их своей тушей, а потом перекусывает пополам пойманного, разворачивается и бросается на других...

Он пополз прочь, неотрывно глядя на рвущего его соплеменников медведя. И не услышал за рёвом чудища и криками умирающих чьи-то тихие шаги. Только почувствовал, как в спину входит холодная сталь, режет мышцы и выходит под сердцем.

Тихомир поднял врага на копьё. Отшвырнул его в сторону. Сделал несколько шагов и замер.

Впереди всё было кончено. Поднявшаяся в воздух снежная взвесь ещё носилась по полю, укрывая мёртвых воинов чуди, среди которых шевелились перепуганные, но невредимые пленники.

Набежал новый порыв, швырнул снегом, обдал холодом стоящего чуть поодаль Путяту. Прошёл сквозь него... и ошеломил страшной вестью, оставив в руке заиндевелый тонкий металлический ободок.

* * *

– Бать...

– Чего тебе? – Тихомир посмотрел на сидящего на телеге сына. Мальчишка удобно устроился среди мешков и вороха поклажи.

– А где дядька Путята? Почему он с нами не едет? Решил остаться? Как он там будет один, если мы все перебираемся? Вдруг опять чудь объявится?

– Путята нас позже догонит. Сказал, что ему надобно дела довершить.

– Какие дела, бать?

– Вот придёт, сам и спросишь.

Тихомир замолчал и нахмурился, не в силах продолжать разговор.

Ведь чуял он, что случится неладное!

После той битвы в поле Путята сам не свой сделался. Молча горевал о потере невесты. Ни одного слова, ни единой слезы. Замкнулся в себе, будто что-то ведал или обдумывал какую-то страшную мысль.

Ночью, после того как на общем сходе было принято решение оставить Залесовку и переселиться ближе к заставе, Тихомиру не спалось. Ворочался с боку на бок, пытался приманить к себе сон, да только впустую всё. Думал сперва, что из-за скорого отъезда покоя найти не может. Но потом отогнал от себя эту мысль. Что он, дитё малое или баба? Невелика потеря. Были бы руки целы да голова на плечах, а добро нажить завсегда успеется.

Ближе к утру мысли сами собой закрутились вокруг Путяты.

Тихомир осторожно встал, глянул на спящих жену и сына, накинул на плечи тулуп. Толкнул тихонько дверь и вышел во двор.

Пересёк улицу и по привычке без стука зашёл в соседний дом. Отряхнул валенки в сенях, шагнул внутрь. И охнул.

В избе властвовал мороз. Дыхание заклубилось паром на выстуженном через открытые оконца воздухе, поднялось вверх и растаяло. Открыло взору Тихомира белое лицо и безжизненные глаза Путяты.

Кузнец сидел на скамье, привалившись к остывшей печке. Рядом с ним лежало покрытое инеем кольцо, выпавшее из заледенелой руки.

Энколпион

Ирина Невская, Александр Подольский

Тишка бежит по полю, а по небу за ним летит большая чёрная туча. Ветер толкает в спину, треплет волосы, прижимает к земле ковыль. Солнечный свет меркнет прямо на глазах, исчезают тени. Пахнет свежескошенной травой.

Тишка несётся изо всех сил, скачет зайцем, поднимая в воздух нагретую за день пыль. Небо ворчит недовольно, осыпает беглеца первыми холодными каплями, но тот только хохочет, потому что уже видит впереди околицу и родную избу.

Успел! Обогнал грозу!

Перемахнув через плетень, он торопливо умывается в корыте под окном и с радостным визгом влетает в дом. В тот же миг дождь накрывает двор, в полную силу ударяет в крышу, барабанит по перевернутой телеге. Сожравшая небо туча громыхает так, что слышно за сотню вёрст.

– Никак бесы за тобой гнались? – со смехом спрашивает мама, гремя чугунком у печи.

– Ага! – улыбается Тишка, плюхаясь за стол. – Только кто ж меня догонит?!

Кровь кипит, Тишка не может усидеть на месте и топочет по полу. Живот поёт, внутри словно лягушка завелась, и Тишка передразнивает её, квакает, прямо как сегодня на пруду, когда они с мальчишками перемазались в иле. Он хватает ложку и стучит ей по потемневшим доскам стола, другой рукой подтягивая к себе краюху хлеба.

– Совсем оголодал, пострелёнок мой?

– Порося бы съел!

Тишка знает, что никакого порося не дождётся, но утром папка зарубил курицу, значит, будет чем брюхо набить. Печь дышит жаром, от запахов кружится голова, рот наполняется слюной. Тишка утирает его рукавом, и мама ставит на стол плошку с похлёбкой, от которой поднимается пар.

В прозрачной жиже видны только луковица да репа, на поверхности плавает пожухлая зелень. Тишка вздыхает и спрашивает:

– А мяско-то?!

Мама нежно проводит ладонью по вихрастой Тишкиной голове, по лицу, а потом запускает пальцы ему в рот и дёргает за язык. Берёт в свободную руку нож, пихает его между челюстями сына и режет, режет, режет, пока кусок окровавленной плоти не сваливается в плошку.

– Вот тебе и мяско, – говорит мама, вытирая нож о передник. – Только всё не съедай, отцу оставь, он вернётся скоро.

Глаза Тишки выпучиваются от боли, вот-вот выпадут в плошку. Во рту горячо и солоно, по подбородку хлещет кровь. Похлёбка больше не прозрачная, она наливается красным. Отрезанный язык похож на раздутую пиявку.

Тишка кричит, зовёт папку, но вместо слов изо рта уходит последний воздух. Мама садится напротив, но Тишка больше не видит её лица. Да и видел ли вообще?..

Зато он видит её руки. Ненастоящие руки на петлях, как у деревянной куклы.

Задыхаясь, он падает на пол и сворачивается калачиком под столом. Отовсюду накатывает непроглядная чернота. Последнее, что слышит Тишка перед тем, как провалиться в неё, исчезнуть, – это заполошный собачий лай, прорывающийся сквозь грозу.

* * *

Тихон распахнул глаза и жадно задышал, словно только что из реки вынырнул, а не из нового кошмара. Сел на лавке, огляделся вокруг. Никакой избы с печкой и столом, только привычная крохотная комнатушка, в которую набилась темнота.

Он встал и хлебнул воды из ковша. В голове потихоньку прояснялось, сон отступал. Исподнее намокло от пота, прилипло к телу, как вторая кожа. В щелях меж досок свистел ветер.

Тихон почесал бороду, прислушиваясь к звукам снаружи. Сквозь шум листвы и треск веток почудилось, что скрипнула входная дверь. И что кто-то прошёл совсем рядом.

Он поправил крест на груди, запалил лучину и вышел из комнатушки. Ныл обрубок языка – так всегда бывало после кошмаров, а иные сны Тихону не снились. Он сунул палец в рот, проверить, а ну как рана открылась? Больно уж ярко перед глазами стоял образ женщины с ножом и льющаяся по подбородку кровь... Он не мог назвать женщину мамой, потому что совсем её не помнил. Как не помнил и день, когда замолчал навсегда. А кошмары издевались над ним, сводили с ума, из раза в раз по-новому лишая Тихона языка. То дикий зверь его оттяпает, то палач во время казни, а теперь вот и чудовище, притворяющееся мамкой.

По счастью, с обрубком всё осталось как было. Никакой крови. Бесовские сны не имели силы на этой стороне, тем более в доме божьем.

Небольшая сельская церковь, к которой Тихон прибился прошлой зимой, ночью преображалась. Наполнялась тенями, звуками, словно под старыми досками двигалось что-то, ползло от притвора к алтарю, сворачивалось клубками под ступенями на колокольню. Мрак стирал лица у образов, превращал их в грязные пятна, а Спаситель на потрескавшейся фреске становился зверем, готовым напасть...

Тихон поморщился. Знал бы отец Алексей, что за мысли лезут в его дурную голову, мигом бы вышвырнул из церкви, точно шелудивого пса. Он размашисто перекрестился у иконы Богородицы и зашагал дальше, прогоняя темноту робким огоньком.

Тихон вырос в монастыре и никакой другой жизни, кроме церковной, не знал. Монахи учили, что для бесед с Богом вовсе не нужен язык. Этот разговор идёт от сердца, и каждый, кто верует, обязательно услышит – или почувствует – Всевышнего. Тихон, принявший крещение и думавший остаться в монастыре навсегда, каждый день обращался к Богу, задавал вопросы, которых у него было немало и которые не мог задать больше никому.

Но Бог ему не отвечал.

В монастыре Тихон чувствовал себя своим. Его ценили и оберегали. Когда там начал свирепствовать мор, Тихона с запасом еды отправили в дальнюю келью, где тот молился много дней. Всевышний защитил его от хвори, но больше никто не уцелел. Вспоминая мёртвых братьев и превратившийся в склеп монастырь, Тихон винил себя: не спас, не так усердно взывал к Богу, не те слова подбирал... И обещал исправиться.

За стенами церкви хрипло залаяла собака, и Тихон сразу узнал Буяна. Этот пёс был сам по себе, хозяев не искал, но в гости, чтоб перехватить гостинец-другой, захаживал почти ко всем. Похоже, это он выдернул Тихона из кошмара, а раз так, на сухарь уже заработал.

Церковь стояла на холме, возвышаясь над разбросанными у лесного частокола избами и петляющей речушкой с заросшими рогозом берегами. От воды тянуло холодом, и вышедший наружу Тихон поёжился. Ветер задул лучину и зашуршал в высокой траве, точно змея.

Буян стоял у колодца и глядел на разлапистый дуб рядом. Он повернул голову к Тихону, вильнул хвостом в знак приветствия, но продолжил высматривать что-то в кроне дерева. А ну как кошку туда загнал?

Тихон подошёл и потрепал пса за ухом. Тот едва слышно рычал, шерсть на загривке стояла дыбом. В упавшей на мир черноте сложно было разглядеть что-то на дереве, но... Тихон увидел. Он врос в землю, пытаясь понять, не чудится ли ему, не игра ли это теней, проснулся ли он на самом деле? Потому что на исполинском стволе, прячась за листвой, проступало лицо.

Коршуном налетел на холм ветер. Задрожал древний дуб, зашуршал, заскрипел сучьями, а вместе с тем словно шевельнулось что-то в переплетении веток. Тихон не сводил глаз с дерева. Вот сейчас плеснёт с неба лунный свет, разгонит темноту, и тогда...

За спиной послышались шаги. Тихон обернулся и увидел взбирающегося на холм человека. Позади него расцветали огоньки у изб. Ничего хорошего это не сулило, и Тихон совсем не удивился, когда подошедший отец Алексей сказал:

– Беда, Тихон. Беда.

* * *

Рассвет окрасил верхушки деревьев в золото. В ранний час лес не спал – бормотал, переговаривался, кричал на разные голоса.

– Полюшка-а-а-а!

– Поля-я-я-я!

– Ау-у-у-у!

Растянувшись по лесу частым гребешком, мужики и бабы перекрикивались, переругивались, а порой и пересмеивались, будто забыв, зачем бродят здесь ни свет ни заря. Один Иван, отец пропавшей семилетней Полинки, сумрачно оглядываясь по сторонам, не умолкал:

– Доча! По-о-олюшка!

Тихон шёл чуть поодаль от других, палкой взвихривая лежалые листья, чтобы проверить, нет ли под ними какой норы, куда могла провалиться девочка. Не очень-то веря в такой исход, он всё же глядел в оба, держа в голове наставления отца Алексея: «Ты, Тихон, хотя и безгласый, да глаз-то у тебя острый. Смотри по сторонам да прислушивайся. Может, упала Полинка в какой овражек и лежит там без чувств. Отыщется с Божьей помощью!»

Тихон прилежно глядел и слушал, мыслями однако же возвращаясь к старому дубу. Думая, так ли остёр его, Тихона, глаз, как мнит о нём отец Алексей? И если да, то что за диво ему примерещилось? Взгляд нет-нет да и поднимался от земли, тревожно ощупывал вековые стволы – не проступит ли и на них странный лик? Но стволы бугрились древней корой, а деревья лишь равнодушно перешептывались с ветром. Неужто правда привиделось? Ведь когда луна всё же выплыла из-за туч, никакого лица на стволе не было...

– По-о-оля-я-я-я!

Тихон вздрогнул и, оступившись, едва сам не провалился в лисью нору. Ухнул со злости, истоптал ямку посохом. Ямка была мала, никакую девочку вместить не смогла бы.

Звонко свистели птицы, приветствуя новый день. Зудела мошка́ над ухом. Тихону очень хотелось вернуться в церковь.

– Ишь, заливаются! – шагавший впереди Яшка недовольно поглядел вверх. – К беде, точно вам говорю! Возвращаться надо!

– Тьфу на тебя! – тут же отозвался дед Степан, вечный противник Яшки в спорах. – Злой ты мужик! Чай, твоя бы Даринка пропала, не так бы запел.

– А я говорю – к беде! Мне жинка рассказывала, что третьего дня они в лесу с бабами ягоды собирали да деревянных болванов видели! Вот так же – думали, то птицы поют, а потом глядь: а они ходят среди деревьев, в свистульки насвистывают! А к ним на тот свист прям из стволов новые истуканы прут.

Тихон навострил уши. Яшка – болтун известный, но сейчас его слова царапнули прямо по сердцу.

– Совсем ты от самогонки умом слаб стал, – издевательски захохотал дед Степан, – раз бабьим сказкам поверил! Избушку на курьих ножках твоя жинка тут не встречала? Аль медведя́ говорящего?

И снова расхохотался.

Тихон вздохнул. Сейчас начнут браниться, а путного Яков больше ничего и не скажет... Но тут вмешался Дмитрий, кузнец, и дед тут же умолк. Дмитрий мужик был серьёзный, и каждый знал, что он попусту языком лязгать не станет.

– Верно он говорит, – вполголоса, чтоб не услышал Иван, сказал кузнец. – Вчера ко мне мужики из Осиновки приходили. Сказывали, что доктор ихний, балбес городской, куклу в лесу нашёл. Так уж искусно сделанную – точь-в-точь настоящая девочка. В платьице да панталонах...

– И чего?.. – захлебнулся шёпотом дед.

– Чего... Домой приволок. Дочке. К утру не осталось ни его, ни семьи. Ни, знамо дело, той куклы.

Тихон почувствовал, как по спине поднимается холодок. Он уже слышал такие истории.

– А я чего говорю! – оживился Яшка. – Как пить дать, кукольник объявился! По домам схорониться надо, пока не уйдёт, а не в лесу шастать!

– Ты мне тут брось людей баламутить! – зло крикнул Степан. – Кукольника мы почитай тридцать годков назад вместе с телегой спалили! Сгорел он, и куклы его сгорели! Я сам там был, знаю, об чём говорю! Так что не кукольник это! А ты, Яшка, захлопни свою поганую пасть, не то Ванька язык тебе выдерет! И правильно сделает, я бы за свою дочку...

Он осекся и покосился на Тихона. Тот ответил задумчивым взглядом.

– Тьфу! – в сердцах сплюнул Степан и прибавил шаг.

Остальные тоже ускорились. Тихон отстал. Ему было о чём поразмыслить. К примеру, о том, что глаз у него, по всему выходило, всё-таки острый.

«Из стволов новые истуканы прут...» Тихон раз за разом крутил эти слова в уме, косясь на деревья. В глубине леса их стало больше, срастались они в бесконечную стену и играли с путниками, то открывая едва видимые тропки, то пряча их навсегда. Солнечный свет увязал в пышных кронах, с трудом пробиваясь сквозь листву, и в чаще царили сумерки. Время здесь текло иначе, Тихон давно потерял ему счёт.

О кукольнике в селе почти не говорили. Старались забыть, вымарать из памяти, как ночной кошмар. Будто и само слово это проклято было: ляпнешь ненароком, так язык сразу и отсохнет. Но пока жива людская молва, живы и истории – даже те, которые хочется похоронить.

Тихон огляделся. Деревья стали ближе, словно шли за ним по пятам, отрезая от остального мира, перекрывая путь обратно. Людей рядом не было. Больше никто не звал Полинку, не щебетали птицы, не шуршало в кустах зверьё. Остался только он, Тихон, один посреди мёртвого леса... и глаза, великое множество глаз, наблюдавших за ним сквозь древесную кору.

Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Ударил палкой по берёзе рядом – просто чтобы услышать стук, хоть что-то. Вернуть этому месту голос. И лес ответил ему криками и блуждающим эхом.

– Ты чего тут? – спросил Иван, выбираясь из зарослей можжевельника.

Тихон махнул рукой и отвёл взгляд.

– Смотри, как бы леший не осерчал.

Иван улыбнулся, но лишь на мгновение. Его уставшее лицо напоминало маску – обгоревшую на солнце, с трещинами-морщинами и чёрными провалами вместо глаз. Тревога поедала его изнутри, и человеческое обличье ему могла вернуть только дочь.

Но лес не хотел отдавать добычу.

– Вот найдём Полинку, отхлестаю хворостиной по заднице. Будет знать, как из дому убегать!

Они шли вдоль ручья уже так долго, что и без того слабый солнечный свет окончательно померк. Иван говорил и говорил, но Тихон на него не злился. Лучше так, чем в гробовой тишине. И лучше уж придумывать наказания для дочурки, чем готовиться к самому страшному.

Вдруг Тихон разглядел яркое пятнышко в кустах на берегу. Указал пальцем, и Иван сломя голову бросился к находке. Подцепил пальцами лоскут красной ткани и улыбнулся – теперь по-настоящему, во весь рот.

– Это ж от её сарафана! Поля-я-я-я! Она здесь! Сюда!

Иван нёсся вперёд прямо по ручью, а Тихон едва поспевал следом. В стороны летели брызги, в воде мелькали тени. Вдалеке слышались голоса: Яшка опять цапался с дедом Степаном.

– Полюшка-а-а-а!

Девочка сидела у опрокинутого дерева, под корягой, как большая лягушка. Тряслась всем телом, обхватив колени руками. Тихон улыбнулся. Жива! Не зря всё ж по лесу шастали.

– Поля!

Девочка подняла голову, огляделась и вдруг повисла на шее у Тихона, будто забыла, кто папка. Иван мигом выхватил дочь, завернул в свою рубаху. Ясное дело, на радостях про хворостину он уже позабыл.

Из леса выбирались с шутками и смехом. Полинка не произнесла ни слова, да оно и понятно – напужался ребёнок, – зато остальные не умолкали. Все подбадривали друг дружку, поздравляли, предлагали устроить пир. Последние лучи заката ещё больше расцвечивали счастье на лицах людей.

И только Тихон шёл смурной, опасливо озираясь по сторонам. Потому что видел у ручья следы огромных сапог. Видел, как на другом берегу сквозь лес двигалась фигура в плаще и шляпе. Чувствовал едва уловимый запах гари.

О кукольнике шептали всякое: называли и полоумным убийцей, и бессмертным колдуном, и самим дьяволом. Но одно Тихон знал точно: там, где появлялся кукольник, люди умирали.

Предчувствие надвигающейся беды отступило только в церкви, в окружении икон и распятий. Тихон думал, что не сомкнёт глаз, но день выдался слишком трудным. Стоило упасть на лавку, как силы его покинули.

Засыпая, Тихон молил Бога о том, чтобы сегодня обошлось без снов. Но молитвы вновь никто не услышал.

* * *

Солнце прижимает к земле, вдавливает в поросшую сорняками дорогу. Пыль красит сапоги пепельным и набивается внутрь, растирая ноги до крови. По спине льёт в семь ручьёв, и хочется скинуть с себя ярмо: и рясу с подрясником, и клобук, и сапоги. Остаться в первозданном и чистом виде, каким создал каждого человека Господь, позволить ветру овеять лицо, а солнцу – высушить спину. Да только нет никакого ветра, воздух стоит густой вязкой стеной, сквозь которую не идёшь – пробиваешься, как через толщу воды. И остаётся только шептать про себя молитву, отирая украдкой лоб вервицей, а краем уха внимая речам Феофана.

Брат Феофан ступает так, словно зной над ним вовсе не властен, а телесная немочь ни капли его не волнует. Ровный, прямой, будто палка, коей он отбивает каждый следующий шаг. Глаза жёстко глядят вперёд, и кажется: стяни с него всё облачение и он под ним будет точно такой же – жёсткий, иссушенный, покрытый кольцами, как столб векового дерева.

– Человеку, живущему в миру, очень трудно исполнять такую заповедь, – говорит он, чуть склонив голову. – «Непрестанно молитесь». Как будешь ты непрестанно молиться, ежели работаешь денно и нощно на благо живота своего и своей семьи? Жить в миру – иметь множество дел и забот, и первая забота – это твоя семья. Поэтому монашество отказывается от семьи ради того, чтобы заботиться только лишь о духовном...

Речь Феофана, ровная и убаюкивающая, льётся по полю, плывёт вдаль, пока не растворяется, увязнув в густом полуденном зное.

Дорога нескончаемой лентой течёт вперёд, будто и нет ничего иного на свете: ни города, ни монастырской обители, ни рек, ни озёр, ни леса... Одна только эта дорога, и солнце, и запах иссохшей земли.

Вдруг голос Феофана становится резким. Срывается и скрипит, как несмазанная телега. Нет! Нет же, это телега и есть! Вернее, фургон – старый, почерневший фургон, невесть откуда появившийся на только что пустынной дороге. Парой коней правит сгорбленный кучер в мятом плаще и широкополой истрёпанной шляпе. Облик его внушает тревогу, и чем ближе подъезжает фургон, тем сильнее хочется броситься ниц, спрятаться, мышью нырнуть в трещину на дороге. Но человек не мышь, и остается лишь быстрее и быстрее перебирать пальцами чётки, малодушно обращаясь к Всевышнему: «Пусть он проедет мимо, пусть он проедет!..»

Фургон совсем близко. Уже видны морды коней – чёрные не от масти, а от копоти. Обгоревшие шкуры дымятся, испуская мерзостный смрад, глазницы наполнены гноем. Кони ковыляют, едва переставляя копыта, и неясно, как этакие клячи смогли приблизиться столь быстро. Возница сидит, опустив голову, поля шляпы скрывают лицо. Больше всего на свете хочется, чтобы так и осталось. Чтобы он ехал дальше, не показывал лик, ибо душа мечется внутри и кричит в ужасе, что то лицо дьявола.

Скрипя всеми колёсами, фургон останавливается. Брат Феофан мужественно глядит на возницу. Он всё такой же прямой, со сжатыми кулаками, глаза испускают молнии.

– Поди прочь, демон! – говорит он, но голос уже не такой густой и текучий. Голос выдаёт страх, и возница чует его, как пёс чует свежее мясо.

Поля шляпы вздрагивают, когда кучер поворачивает голову. Прямо сейчас ещё есть время убежать, зарыться в траву, исчезнуть с лица земли, спрятаться... Но брат Феофан стоит твёрдо, и голова кучера застывает, немыслимо изогнув шею. Красное лицо незнакомца – сплошная открытая рана. Черви копошатся во вздувшейся изгнивающей плоти. Лопнувший от жара, наполовину вытекший глаз застыл в обгорелых ошмётках мышц. Второй, лишённый век, смотрит пристально, вонзаясь взглядом под кожу, пробираясь в самое нутро...

Кучер тянет руку, хватает Феофана за крест на груди и одним резким движением подтягивает к себе. Брат кричит, запоздало взывая к Господу, а из дьявольского чрева, перебирая сотнями мелких отростков, лезет что-то суставчатое... То распадаясь на множество веточек-лап, то собираясь в единый комок, оно изгибается и выползает наружу. На мгновение зависает на нижней челюсти своего прежнего дома, а потом неуловимым броском ввинчивается между шепчущих молитву губ Феофана.

Упущенная палка поднимает облако пыли.

Брат давится, задыхаясь. Руки хватают за горло, хотят разодрать его, выдернуть демона, пробирающегося внутрь. Лицо Феофана синеет, глаза наливаются кровью, и он падает наконец-то на землю, скрючившись и застыв в такой позе.

Тягостно длятся мгновения...

– Брат!

С шумом валится с облучка обгорелое тело возницы.

– Брат Феофан!

Зелёные мухи жужжат, собираясь в ранах мёртвых коней...

Феофан резко садится, вздёрнутый рукой невидимого кукловода. Руки и ноги его несколько раз дёргаются, будто в конвульсиях. Он поднимает голову, пристально смотрит... Взгляд вонзается в кожу, пробираясь в самое нутро. Рот расползается в жуткую улыбку от уха до уха. Он начинает говорить, и голос его больше не льётся – громовым раскатом несётся над полем. Голос лишает воли, скручивает руки и ноги, перехватывает горло.

– Бр...

Кожа застывает, подчиняясь чужеродным словам, тело покрывается жёсткой корой. Ноги больше не держат. Губы не шевелятся, язык срастается с нёбом. Невозможно и звука выдавить из одеревеневшей груди.

– Какая досада! – лающий смех вырывается из груди Феофана. – Теперь тебе тоже будет трудно исполнять заповедь «Непрестанно молитесь».

Рука выворачивается, сухо скрипя плечом. Феофан тянет и тянет за неё к задней части фургона, но боли почему-то нет. Раскалённое добела небо сменяется закопчённым потолком, пыль дороги – грудой обугленных чурок. Чья-то отрубленная рука лежит прямо перед глазами.

Вместо крови на ней тонким слоем выступает смола.

* * *

Тихон скатился с лавки и растянулся на полу, исторгая из себя ужин. Перед глазами плыло, в ушах звенело. Темнота наползала со всех сторон, сдавливала в лепёшку.

Он завыл, распахнув рот пошире, словно можно было выплюнуть и кошмар с очередной непрожитой жизнью, навсегда избавиться от этого проклятья. Но сон не отпускал. Тихон схватил болтающийся на верёвочке крест – красивый двусторонний крест с ликами святых, который носил столько, сколько себя помнил. Ему нужно было почувствовать холод железа, почувствовать себя живым, настоящим... И тогда его деревянные пальцы треснули.

Тихон попытался встать, но тело не слушалось. Да и не тело это уже было вовсе, а проросший чурбак. Он стал истуканом, проклятым лесным подменышем.

Тихон закричал так, как не кричал никогда в жизни. Одеревеневшими руками из последних сил он сдирал с себя кору, соскабливал её железным крестом, пытаясь добраться до кожи, мяса, тепла... Но ему открывались только древесные срезы с годовыми кольцами и узорами.

Сверху плеснуло светом, и вместо потолка церквушки Тихон увидел своды родного монастыря. Он оживал, гремели колокола, а значит, билось его громадное сердце. Тихон любил этот звук, любил это место. Он вознёс руку к образу Спасителя под куполом, но святой лик стал меняться. Исчезала краска, осыпалась трухой, обнажая сокрытое.

Другое лицо.

Сверху на Тихона смотрел человек в плаще и шляпе. Он улыбался и тянул руки к своей новой кукле, а навстречу ему поднимались причудливые узоры из тела Тихона. Тихон кричал, чувствуя, как ломается его туловище, как вытягивают из него нити жизни, как подвешивают на них словно марионетку. А кукольник всё пил и пил, пока не поглотил Тихона без остатка.

На пол церкви рухнула безжизненная чурка с железным крестом на шее. На деревянном туловище не было ни единого узора. Но мёртвое лицо моргнуло раз, второй, и Тихон проснулся по-настоящему.

Быстро оглядев себя и убедившись, что всё ещё собран из мяса и костей, он выскочил в ночь. В кои-то веки кошмар помог. Тихон сообразил, что его взволновало в Полинке. Не молчание (хотя прежде девчушку было не угомонить) и не то, что она сразу не признала отца. Нет. Прежде чем солнце закатилось за еловые пики, оно успело последний раз лизнуть выходящих из чащи людей. Тогда Тихон и заметил что-то на коже Полинки. Будто царапины исчертили кожу ребёнка причудливыми узорами...

Теперь он знал точно. Только б успеть...

Изба Ивана стояла впритык к лесу – того и гляди сама прорастёт деревьями. Тихон обогнул её, заглядывая в окна, но внутри было темно, хоть глаз выколи. Хотя даже в этой густой черноте мерещилось движение. Или же не мерещилось?..

Тихон огляделся в поисках подмоги, но, конечно, в такой час здесь можно было встретить разве что Буяна. Да и тот поди схоронился где-нибудь и нос наружу не показывает. Надо было идти самому.

Прихватив со двора колун, Тихон шагнул в сени. На стенах висели веники и пучки трав, деревянные корытца и плетёная посуда. В углу лежала щепа для растопки. Тихон шёл вперёд, а сердце в груди колошматило так, что запросто могло его выдать – всё равно что колокол ходячий.

Скрипнув дверью, он вошёл в комнату. Вот получит сейчас по шее от Ивана, который спит себе спокойно... Мало ли что там Тихону почудилось и приснилось? И как он со стороны выглядит? Ночью влез с топором в чужой дом...

В избе было тихо, даже мыши не шуршали под полом. Не могла здесь чурка-подменыш лютовать, никак не могла.

– Ты чего тут? – спросил Иван от печи.

У Тихона камень с души свалился. Обошлось! Есть всё-таки Бог на небе! Осталось придумать, как ему, безъязыкому, объяснить про Полинку...

– Ты чего тут? – повторил Иван, выходя из темноты и обращая к Тихону лицо. То самое лицо-маску с чёрными провалами, только теперь в них горели огоньки.

Тихон тяжело сглотнул и почувствовал, как подкашиваются ноги. Колун тюкнулся об пол.

Иван, который стал на голову ниже, натянул лицо ровнее и попытался улыбнуться, но кожа снизу сползла мокрой тряпицей. Неуверенно шагнул вперёд, оскальзываясь на красном, что растекалось по полу. Проговорил нараспев, словно подыскивая нужный голос:

– От е-ё са-ра-фа-на! Поля-я-я-я!

Перед Тихоном стояла изломанная Полинка, надевшая содранное лицо отца. Кожа шевелилась, потихоньку приставала к древесине, светились во мраке уголья глаз. Туловище раздувалось, росло, обретая форму мертвеца, сложенного у печи.

Тихон пришёл в себя, подхватил с пола колун и рубанул чурку. Лезвие вошло в плечо и застряло насмерть, точно в старой колоде. Тварь его даже не заметила.

– Как бы леший не осерчал, – сказала она голосом Ивана и потеряла интерес к Тихону. Вернулась к мертвецу, протянула к нему руки, и лицо прямо на глазах стало оживать. Истукан впитывал человека, не оставляя ни мяса, ни крови, на ходу меняя личину. И на этой гладкой личине просвечивали узоры. Самый яркий полз от пальцев ко лбу, исчезая за кромкой волос. Превращая Ивана в тонкую линию на теле деревянного истукана.

Тихон шарахнулся. Выскочил из избы на воздух и побежал прочь – от кровавого месива, чудовища, кошмара наяву. Всё-таки он опоздал, не уберёг... Но остановится ли бесовская тварь на одном человеке?

Тихон поднял взгляд на холм и ускорил шаг. Нужно предупредить людей.

Ночь прорезал колокольный звон. Из кроны старого дуба вспорхнули птицы и взмыли над рекой, подсвеченной лунным глазом. Где-то у рыбацких мостков залаял Буян, из леса ему ответил волчий вой.

Звон колокола прежде всегда успокаивал Тихона, но теперь дрожь в груди никак не желала уходить. Он выглянул из звонницы, посмотрел на село. Разбуженные колоколом, высыпали на улицу мужики с факелами. О чём-то перекрикивались, видать пытались угадать, где пожар. Тихон махнул рукой, но в темноте его никто не увидел.

Лес шумел, заливались трелью пичуги. Показывая друг другу на церковь, селяне всем гуртом двинули к холму.

Тревога нарастала. Тихон заметался по звоннице, пытаясь разглядеть внизу куклу с лицом Ивана. Нет, там его нет. Отчего же так боязно? Тихону чудились тёмные силуэты среди деревьев, тени сгущались, складываясь в расплывчатые фигуры. Они шевелились, откуда-то доносился треск, прерывающий пение птиц, и Тихон вдруг понял – вот оно! Заря далеко, отчего птицы так звонко поют во тьме?

В свете луны было видно, как от дуба бесшумно отделилась тень в широкополой шляпе. Поднесла руку к лицу, разнося по округе ту самую птичью трель. Тихон смотрел, как, привлечённые звуком, выбираются из ствола долговязые человеческие фигуры. Будто из материнской утробы, сначала появлялись их головы. Лица наростами облепляли ствол, дёргались, силясь выбраться поскорее. Потом скрюченными сучьями прорывались длинные пальцы. Цепляясь за ветви, путаясь меж собой, выдирали из ствола туловища. И затем шагали вперёд, будто выращивая ноги из древесной коры. Это зрелище завораживало, и Тихон очнулся, только когда из дерева вышла седьмая кукла.

Он замычал, заохал, привлекая внимание мужиков. Вдруг понял, что всё ещё держит верёвку, привязанную к языку колокола, и вновь затрезвонил изо всех сил. На этот раз мужики остановились, тыча в Тихона факелами. При этом совсем не замечая окружающих их деревянных фигур.

Тихон застонал от отчаяния. Что бы он ни делал, выходило лишь хуже!

Он не стал смотреть, как куклы вытянут жизни из мужиков, вместо этого бросился вниз по лестнице и, не теряя времени, принялся зажигать свечи перед образами. Куклы не смогут войти в дом Божий, здесь не будет их власти!

Суровые лики пристально следили за Тихоном, проступая из темноты. В голове слышался голос из недавнего сна:

«Молись».

«Непрестанно».

«Непрестанно!!!»

Он мешком упал на пол, и как был, лёжа ниц, попытался вознести молитву. Но мысли путались, разбегались мурашами в разные стороны, слова никак не складывались в нужный порядок. Тихон шумно, со стоном, дышал. Во рту пекло, страх одолевал с новой силой.

За стеной что-то стукнуло. Скрипнуло. Резко залаял пёс и тут же утих, будто кто-то задул свечу. Тихон осторожно поднялся, трясущимися руками взял одну свечку. Сглотнул, почувствовав во рту сладость. С перепугу сплюнул на пол и выдохнул – нет крови. Сразу же стало совестно – в Божьем доме свинячит! – и он торопливо размазал ногою плевок. Огляделся. В церквушке стояла тишина, даже ветер не терзал старые доски. Но ведь что-то ему послышалось!

Освещая себе дорогу, осторожно подкрался к двери. Выглянул.

Они были здесь. Все: Яшка, Дмитрий, Степан и другие деревенские мужики ровным полукругом стояли перед церквушкой. Почти как живые, только с неестественным блеском в глазах. На их чересчур гладких лицах светились безумие и восторг, будто истинно верующие пришли помолиться посреди ночи. В середине возвышался силуэт в шляпе и широком плаще.

Тихон застыл, подняв руку со свечкой. Осторожно шагнул назад. Вторя ему, куклы тут же шагнули вперёд. Не чуя ног и не сводя глаз с кукольника в дверном проёме, Тихон пятился, а сердце норовило выпрыгнуть из груди. Чем быстрее он отступал, тем быстрее приближался кукольник, который без труда вошёл в церковь вместе со своей нечистой паствой. Когда отступать стало некуда – в спину упёрся алтарь, – Тихон сорвал с шеи крест и выставил перед собой. Пламя свечей наконец озарило лицо дьявольского отродья... Из-под шляпы на Тихона смотрели восторженно светящиеся глаза отца Алексея. Тонкие синеватые круги расходились по гладкой, будто покрытой воском, коже.

«Как?! – хотел крикнуть Тихон, но лишь замычал. – Ты тоже истукан, чучело?»

Деревянный кукольник протянул руку, отобрал у Тихона крест и вдруг раскрыл его, как медальон. Достал что-то изнутри и начал заталкивать это Тихону в глотку. Тот попытался вырваться, но позади был алтарь, а впереди толпой возвышались куклы. Тихон засипел, заскрёб шею, силясь выкашлять неведомую дрянь обратно, но та лишь застревала сильнее, не давая дышать. Тихон рухнул на пол, ноги сучили сами собой. Пальцы сжимали горло.

Сверху на него бесстрастно взирал Спаситель, хмуря чёрные брови.

И тогда Тихон вспомнил.

* * *

Мальчик бежит по полю, а по небу за ним летит большая чёрная туча. Ветер толкает в спину, треплет волосы, прижимает к земле ковыль. Туча ворчит далёким громом, застывая где-то там, над деревней. Мальчик хохочет – он удрал из дому, будто сказочный колоб! И от папки ушёл, и от мамки ушёл, а от грозы и подавно уйдёт!

На пути стеной вырастает лес. Огромные ели нависают над мальчиком, кажется: лес смотрит строго и не велит подходить. Но мальчик его не боится, ведь лес только с виду страшный. Там, под деревьями, тихо и сумрачно, сухо и пахнет хвоей. Там он сегодня видел красно-белый полосатый шатёр, яркий, будто леденец с рождественской ярмарки. Там же, на ярмарке, мальчик видел похожий шатёр, но отец не позволил посмотреть на артистов: некогда, да и не до баловства – своё добро продавать надобно.

Мальчик поднимает еловые лапы и лисицей ныряет под них. Лес обступает его, идёт вместе с ним по тропинке, направляет, дышит в спину. Вот она, та полянка. Шатёр стоит, как и прежде, острой макушкой упирается в небо. Перед шатром старый фургон, оглобли лежат на земле. Где же лошади? Мальчик вертит головой и, не найдя скакунов, крадётся к шатру. Вот бы хоть одним глазком посмотреть, что там внутри!

Он идёт и идёт по кругу, приглядываясь, выискивая хотя бы крохотную дырочку в плотной ткани. Наконец останавливается в раздумьях: чем бы её проделать? И чувствует, как на плечо опускается чья-то рука. С перепугу он прыгает вперёд, врезается в полосатую ткань, падает... И только тогда поднимает глаза. На него, улыбаясь, глядит человек. Тонкие усики, морщинки разбегаются вокруг глаз. Мальчик видит морщинки, но сами глаза скрыты тенью от шляпы.

– Ну что же ты? – говорит человек и протягивает руку в белой перчатке. – Проходи! Мы всегда рады зрителям.

Мальчик недоверчиво глядит на ладонь – он знает, чего стоят такие жесты от взрослого. Сейчас только встань, небось тут же получишь затрещину!

Он часто-часто моргает и никак не может решиться. Тогда человек сам тянет мальчика за руку, поднимает и, пока он стоит, шатаясь, как деревянный болванчик, с усмешкой разглядывает его. Потом дёргает за торчащий из шатра лоскут, и тут же, словно по волшебству, перед ними появляется проход. А за ним, на арене...

Мальчик тут же забывает про страх и, восторженно приоткрыв рот, смотрит внутрь.

...За ним на арене гимнасты в красном трико исполняют невероятные номера, клоуны мутузят друг друга палками, уворачиваясь и смешно попискивая, когда удар достигает цели, канатоходцы – мужчина и женщина – под самой крышей шатра перекидывают друг другу...

Мальчик ахает.

...Перекидывают друг другу ребёнка. Тот кувыркается в воздухе, это страшно, хочется отвернуться, но мальчик смотрит, будто прикованный. В центре арены, глядя на них, стоит... человек в плаще.

Мальчик оборачивается.

Точно такой же человек стоит позади него. Хмыкает, загадочно подняв брови:

– Тс-с-с! Мой двойник – это тайна! У нас номер с исчезновением человека. Гляди не проболтайся!

Мальчик отворачивается. Вскрикивает от ужаса.

Маленькая фигурка летит вниз, кувыркаясь в воздухе, и падает плашмя, подняв с земли облако пыли.

Мальчик едва дышит. Артисты, как ни в чём не бывало, продолжают отрабатывать номера. Позади раздаётся недовольное цоканье.

– Ну ничего, ещё выучится, – говорит человек в плаще и выходит вперёд. Щенком на привязи мальчик шагает следом.

Упавший ребёнок вскакивает. Вблизи видно, что это девочка – беленькая, с косичками, в коротком платьице и грязно-белых порванных панталончиках. Она такая крошечная, что кажется, едва-едва научилась ходить. Заметив человека в плаще, девочка вытягивается в струнку и восторженно смотрит на него блестящими бусинами глаз. На её щеках грязь сворачивается узорами.

– Как тебя зовут? – спрашивает человек, обернувшись к мальчику.

– Тиш... – он запинается. – Тихон. А как так она... А почему?..

Он не заканчивает, разглядев, наконец, всех выступающих. Они очень красивые, гладкие, будто покрыты воском. У каждого на лице чуть виднеются тонкие кольца-узоры.

– Они ненастоящие? – выпаливает мальчик, со страхом и восхищением глядя на человека в плаще.

– Что ты имеешь в виду? – прищуривается человек. – Они не из плоти и крови. Но они самые настоящие. А знаешь что? – он наклоняется и, указав на девчушку, заговорщически шепчет мальчику: – Миленке очень нужен товарищ. Видишь – все остальные тут взрослые. Ей с нами скучно. Хочешь стать её другом?

Воздух застревает в груди у мальчика. Ему стать артистом? Как все они? Но ведь они... Кто же они такие?

Человек кладёт руку на плечо мальчика и говорит что-то, от чего у того врастают в землю ступни. Руки повисают плетьми, изо рта беспомощно тянется нитка слюны. Человек открывает рот, собираясь сказать что-то ещё... И вдруг лицо его перекашивается от ярости. От входа раздаётся чистый звон колокола.

– Отойди от ребёнка, кукольник!

Снова звонит колокол, человек отшатывается. Ноги мальчика подгибаются, он падает наземь. Чары спали, оцепенения больше нет, но шевелиться ему очень трудно, и он лежит, краем глаза замечая, как человека в плаще обступают высокие люди в длинных чёрных одеждах. Это монахи, мальчик уже видел таких. Их лица суровы, будто лики святых в церкви, брови сдвинуты, рты прячутся в бородах.

«Он ничего не сделал! – хочет закричать мальчик. – Он просто показывал представление!» Но сил нет даже выдавить слово, а ближайший к нему бородач поднимает руки и с силой соединяет их.

БАМ!

Кукольник отшатывается.

БАМ! – стучит другой бородач, подталкивая его в центр круга.

БАМ! – третий поднимает руки, и мальчик видит колокол и медную колотушку.

Человек в плаще смотрит сквозь людей, он будто пьяный.

– Борись, Феофан! – властно кричит первый бородач и вновь ударяет в колокол.

Кукольник слабеет, ползёт на коленях прочь, а страшные люди окружают его и стучат в свои колотушки, пока тот не сдаётся и не падает навзничь. Лицо его совсем рядом с лицом мальчика, он смотрит бессмысленно, слюна пузырится на краешках губ. Самый длиннобородый монах ставит колокол наземь и нависает над человеком в плаще, словно ангел возмездия.

– Держите его, пока ослабел! – командует остальным, и те послушно падают, прижимают руки кукольника к земле.

Длиннобородый поднимает крест, висящий у него на груди.

– Боже Вечный, – говорит он напевно, и каждое слово отдаётся в ушах мальчика звоном, ещё более громким, чем звон колокола. – Избави род человеческий от пленения диавольскаго, избави раба Твоего Феофана от всякаго действа духов нечистых...

Он говорит, пока человек в плаще не начинает корчиться и извиваться под руками сдерживающих его монахов. Мальчику тоже становится дурно, он шумно дышит, зарывается в землю пальцами. Полог шатра вдруг исчезает, и мальчик видит, как бредут, дёргаясь и замирая на месте, гимнасты в красном трико, клоуны с потёкшими белыми лицами, как разбредаются в разные стороны канатоходцы... И девочка, крошка Миленка, шагает на прямых ногах, растопырив ладошки, будто старая деревянная кукла. Двойник человека в плаще первым подходит к дереву и врастает в него, вливается без остатка, будто вода в пересохшую землю. Мальчик опускает взгляд, и тут что-то чёрное многолапой мокрицей выскальзывает изо рта кукольника и юрко ввинчивается в рот мальчика. Горло обжигает, и от боли и ужаса мальчик наконец-то теряет сознание.

Первое, что он видит, открыв глаза, – пустой взгляд Феофана. Каким-то внутренним чутьём мальчик знает, что это больше не кукольник. И даже не человек в плаще. Что-то горячее притаилось в груди мальчика, что-то печёт, кусает его за сердце. Но это нестрашно. Страшны слова, которые говорят монахи.

– Что же делать, отец Серафим? Может, сожжём его? – спрашивает самый молодой из них.

– Бессмысленно сие. – Длиннобородый хмуро глядит на мальчика. – По прошлому году под Новгородом его жгли. Не-е-ет... Живуч нечестивый бес. Изгоним его из сего младенца, так он тотчас перепрыгнет в кого другого. И будет скакать блохой, пока никого из нас не останется. Куклы мы как есть для него... Сядет верхом и управлять станет, ниточки дёргать...

– Неужто и тебя оседлает, отец?

Серафим переводит тяжёлый взгляд на говорящего.

– Брат Феофан был праведником, и где он теперь?

Повисает молчание. Мальчик начинает хныкать и отползает от страшных людей.

– Один путь нам остался, – мрачно вздыхает отец Серафим. – Страшный путь, тяжкое бремя... Изувечить дитя неразумное, дабы слово его не увечило больше других. Усыпить беса в нём, дабы не выбрал он себе новую куклу, как поймёт, что эта теперь негодная. Заключить его в нашей обители, чтобы рос он под Божьим присмотром, чтобы всю его жизнь колокол усыплял и сдерживал беса. И только когда состарится, разбудить, дабы переселить его в новое тело. Сим словом даю обет Господу.

Он опускается на колени, снимает свой крест, раскрывает его и кладёт рядом.

– Готовьтесь, братья, – говорит, глядя на мальчика и доставая нож. – Языком беса мы сотворим покой.

* * *

Звёзды на небе водили хоровод над головой. Как четверть века назад, он лежал на земле, а над ним возвышались тени. Но теперь – он точно знал это – тени не причинят ему боли. Это были его слуги, его дети. Его спасители.

Он засмеялся, зашёлся хохотом. Проглоченный язык шевельнулся внутри, а вместе с ним шевельнулось кое-что ещё, пробуждаясь после долгой спячки, слизывая остатки человеческих личин – Феофана, Тихона и многих-многих других, кто был раньше.

Кукольник поднялся. Смеясь, снял шляпу с деревянного отца Алексея, надел на себя. Подёргал обрубком языка и рокочуще молвил откуда-то изнутри, из тёмных глубин, из адского пламени:

– Мой преданный друг, ты приготовил для меня самое вкусное!

Протянул руку, тронул куклу кончиком пальца. И тягучая, сладко-праведная жизнь отца Алексея потекла в его изголодавшее тело.

Топкая весь

Элина Лисовская

Хорошо, когда зимой светит солнце, под лыжами скрипит снег, а лёгкий морозец пощипывает разрумянившиеся щёки. И совсем другое дело, когда небо затягивают низкие тучи, снег валит непроглядной пеленой, а ветер сбивает с ног. А ещё когда понимаешь, что заблудилась, а связь не ловит. Совсем.

Ксюша поглубже натянула капюшон и всхлипнула. Вот тебе и святочная неделя, праздники да гуляния! Права была мама, отговаривая ехать сюда. Так нет же, надо было упереться и настоять на своём!

Увидев рекламу святочных мероприятий в соседнем городе, Ксюша загорелась идеей. Предложила своему другу Сашке: мол, давай съездим. Тот согласился. Сашка как раз готовил курсовую о старинных праздниках и обрядах и мечтал отыскать то, о чём никто ещё не писал. Он учился на кафедре этнографии и антропологии в университете уже на четвёртом курсе, был в меру серьёзен, нравился Ксюшиным родителям и, самое главное, с ним никогда не было скучно.

Сама Ксюша окончила школу полгода назад, но никуда не поступила: всё не могла решить, чем ей хотелось бы заниматься. Поэтому беззаботно порхала по жизни, уверенная, что призвание само откуда-то возьмётся. Торопиться-то некуда, вся жизнь впереди.

Ага. Вся жизнь... Хорошо, если по весне спасатели отыщут то, что от неё осталось. Ксюша чуть не разревелась от страха и жалости к себе, к родителям. Про Сашку же подумала с неожиданной злостью: вот не захотел с ней идти на лыжах к незамерзающему озеру, которое она увидела с вершины холма, а ей из-за его упрямства теперь погибать. Заладил как попугай: нет тут никакого озера! Но она своими глазами видела, как сверкала под солнцем вода. Правда, быстро набежали тучи, и, когда Сашка поднялся к ней, разглядеть уже ничего не удалось. Но Ксюша направление запомнила и решила непременно это озеро найти. Не так уж далеко оно и было, как ей казалось.

Кончилось тем, что они с Сашкой поссорились, и она гордо ушла одна. Бояться не боялась, да и чего? Погода прекрасная, вода, еда и прочие походные мелочи есть, даже спички. А если что – в любом смартфоне имеются компас и карты. Вот только смартфон без интернета бесполезен, лыжню замело, место незнакомое, вокруг бушует метель, даже костёр не разжечь, а руки-ноги закоченели от холода. Пригодились бы папины советы – он много знает про выживание в дикой природе, да только из его рассказов Ксюша мало что запомнила, разве что главное – паниковать и спать нельзя. Поэтому, когда стало клонить в сон, она принялась яростно растирать ладони, притопывать, про себя ругая Сашку на чём свет стоит. Почему не пошёл с ней? Вдвоём проще и выбраться, и согреться. И вообще, он старше, он мужчина и должен за неё отвечать. Вот замёрзнет она, и пусть ему стыдно будет!

Очередной порыв ветра принёс слабый, но противный запах тухлятины. Девушка поморщилась, принялась отряхивать с одежды снег и вдруг нахмурилась. Под тонкой тканью куртки прощупалось что-то округлое, твёрдое. И Ксюша вспомнила: когда мама поняла, что от поездки её не отговорить, то сняла с шеи старое украшение, с которым никогда не расставалась, и взяла с дочери слово, что та наденет его и не будет снимать. Ксюша пообещала, но обещание не выполнила: просто сунула вещицу в нагрудный карман лыжной куртки и забыла о ней. Да вот случай заставил вспомнить.

Раньше она часто разглядывала этот необычного цвета отполированный камень с высеченной не то снежинкой, не то буквой «ж» и ещё какими-то узорами, стёршимися от времени. Мама носила его на крепком шнурке, боясь потерять. Говорила, что это древний оберег, который достался её бабушке ещё от прабабушки и что его всегда хранили как величайшую ценность, передавая от матери к старшей дочери.

Негнущимися пальцами Ксюша вытащила оберег за шнурок, кое-как надела на шею, затолкала поглубже под одежду. Смысла в этом не было никакого, но сейчас девушка цеплялась за любую соломинку, будь то даже глупая мысль о чуде. И, положив ладонь поверх камушка, отчаянно попросила неизвестно кого: «Помоги! Помоги, пожалуйста!»

Ветер хлестнул по щекам, снег набился в рот. Ксюша закашлялась, отплёвываясь.

– ...ты еси? – долетело сквозь белую пелену.

Девушка обернулась на звук голоса.

Неподалёку стояла невысокая тёмная фигура. Ксюша шагнула было к ней, но та отступила и что-то произнесла. Ксюша не разобрала что. Поняла только, что голос женский.

– Помогите, тётенька! Я заблудилась, замёрзла. Не уходите.

Немного поколебавшись, фигура приблизилась:

– Я едина тут. Почто говоришь, будто со мной ещё кто-то есть? И какая я тебе тётенька?

– А как тогда вас... тебя звать?

– Дома Младой кличут. А бабунька Надёжей звала.

Ксюша вспомнила, что в кармане куртки у неё есть фонарик. Кое-как вытащила и включила его, направила на себя, затем в сторону незнакомки. От неожиданности фигура вновь отпрянула, затем с опаской подошла, и Ксюша увидела женщину, одетую совсем не по-современному: длинная тёплая юбка, из-под которой выглядывают некрашеные широкие лыжи, тулуп, платок на голове повязан по самые брови и так намотан, что почти закрывает нижнюю часть лица. Руки в неуклюжих рукавицах держат еловые лапы.

– А, так ты из этих, новых? Туда ступай, – она махнула рукой куда-то в сторону и повернулась, чтобы уйти.

– Постой! Ну куда я пойду?! Я дороги не знаю! – Ксюша бросилась за женщиной, оступилась, упала, выронила фонарик, но всё же ухватилась за край юбки: – Помоги мне, ради бога! Пожалуйста...

Незнакомка хотела было вырвать подол из пальцев девушки, но замерла, раздумывая. Затем тяжело вздохнула и как-то обречённо сказала:

– Идём.

Ксюша вытащила из сугроба фонарик, принесла свои лыжи и принялась окоченевшими пальцами торопливо прилаживать их к ногам, опасаясь, что странная женщина сейчас исчезнет в снежной пелене и тогда конец. Но незнакомка не уходила, молча стояла, глядя на мучения девушки. А когда та наконец справилась, легко заскользила по снегу. Ксюша с трудом ковыляла за ней, а незнакомка всё ускорялась, словно ветер ей был не помеха.

– Надя-а-а-а!

Спутница приостановилась:

– Аюшки?

– Я не могу так быстро!

– Тогда оставайся, – ответила та и снова заскользила вперёд. Ксюша разозлилась, но выплёскивать злость на незнакомку побоялась и стиснула зубы, стараясь сильнее отталкиваться палками и шустрее перебирать ногами. Свет фонарика в руке метался туда-сюда, придавая всему вокруг какой-то фантасмагорический вид. В какой-то миг девушке захотелось сдаться, лечь в сугроб, и будь что будет, но она упрямо продолжала идти за женщиной, даром что уже едва различала её.

Наконец под кожей закололо иголочками: кровь быстрее побежала по венам. Ксюша почувствовала, что руки и ноги снова стали послушными, по телу разлилось тепло, а затем и жарко стало. Она так разогналась, что едва не врезалась в незнакомку.

– Согрелась? – спросила та, и в её голосе почудилась лёгкая усмешка.

– Да, – кивнула Ксюша. И тут её осенило: – Ты это нарочно так быстро шла?

Та кивнула. А девушка вдруг поняла, что, хотя снег и продолжает идти, воя ветра уже не слышно.

– Скоро буран закончится, – проговорила женщина.

– Я всё равно дорогу не найду, – испугалась Ксюша. – Ты... не могла бы пустить меня переночевать, а утром показать, куда идти? А я заплачу, чем смогу.

Правильнее было бы сказать «сколько смогу», но слова сами слетели с языка. Женщина отчего-то рассмеялась, и Ксюше стало не по себе: она так обрадовалась, увидев человека, что даже не задалась вопросом, что делает эта женщина в такую погоду в лесу одна, да ещё и без фонарика. И имена эти... Одно-то нормальное, а вот второе чудное. Но деваться всё равно некуда. Перспектива замёрзнуть в лесу пугала сильнее, чем странная незнакомка.

А та, отсмеявшись, ответила:

– Что ж, переночевать можно. Истобка моя тут недалеко... Только живём мы наособицу, по своим правилам и законам. Вам, нынешним, это непривычно, потому у нас в веси^[3] гостей и не жалуют.

– Где?

– В веси. В деревне по-вашему.

– Я хорошо себя вести буду, – совсем по-детски сказала Ксюша.

Женщина хмыкнула, качнула головой:

– Ну пойдём.

– А как ты в буран не побоялась из деревни уйти?

– Чудно говоришь! Лес пропасть не даст. Он нам как дом родной.

– А еловые лапы тебе зачем? – полюбопытствовала девушка. – В избе поставить?

Её спутница аж поперхнулась:

– Да ты в своём ли уме?! Ель – дерево мёртвых! И такое в дом тащить?! – она вдруг осеклась. Потом примирительно проговорила: – Не гневись. Опять я забыла о разнице между вами и нами... Для предков это умерших, попариться. Издавна так повелось. В праздник тех, кто ушёл в мир иной, тоже приветить, попарить да попотчевать надо. Пусть знают, что мы помним о них, помогают и оберегают...

Голос женщины дрогнул, и она, замолчав, продолжила путь. Ксюша шла за ней и думала, куда её угораздило попасть. К сумасшедшей? Или к заигравшимся реконструкторам? Или неожиданно повезло оказаться у тех малых народов, сохранивших свой уклад до наших дней? Вопросов было много, однако Ксюша не раскрывала рта. Но когда вновь потянуло гнилью, не выдержала:

– А чем это так пахнет ужасно?

– Не гневи Хозяина! – женщина выдохнула эти слова так, что девушка застыла как вкопанная.

– Какого... хозяина?

– Болотного. – Млада повернулась к ней. – Здесь болото недалеко, потому и запах такой. А хозяин есть у всего, и у болотины тоже. Он сильный, очень сильный. Но нам позволил жить рядом, дарами делится щедро. Весь наша бахвальная, не в пример другим.

Показалось Ксюше или нет, но в голосе женщины прозвучала не радость, а горечь.

– А мы скоро дойдём?

– Скоро. Только вот что... Как бы чудно, странно и непонятно тебе ни было, суждения свои при себе оставь. В дом я зайду первая, а ты в сенях жди, покуда не пригласят. А зайдёшь – поклонись да поздоровайся уважительно сперва с батюшкой Жадом, затем с матушкой, если братья дома – потом с ними. Да попроси разрешения переночевать. В доме, пока не пригласят, на лавку не садись. А как позволят, садись на длинную. Короткая у входа – для батюшки и братьёв. Длинная – наша, женская. Запомнишь ли?

– Постараюсь.

– Постарайся, – тихо проговорила женщина. – Пригодится.

Она вновь остановилась, посмотрела на обступившие их голые деревья с зеленоватой корой и вдруг спросила:

– Ты в Бога-то веруешь?

– Ну-у... – протянула Ксюша, которую вопрос застал врасплох. – Немного.

– Значит, не веруешь, – строго произнесла незнакомка. – Вера либо есть, либо нет. А по-твоему так выходит, словно на вопрос: «Непраздна ли ты?» ответить: «Немного».

– Я не лентяйка, – обиделась Ксюша. – И в церковь хожу. Иногда. С родителями.

– Я не про лень говорю, – усмехнулась Млада. – А про дитя в чреве: либо оно есть в тебе, либо нет. Так и с верой. А церковь... Бывает, что туда и без веры ходят. И обрядам следуют только для виду.

– Ну и что?

– А то, что плохо это. Других обмануть можно, а вот себя и Бога – не выйдет. Если веры нет, значит пусто внутри. А пустоту занять может кто угодно. И не всегда с добром и пользой.

– Ну а ты-то в Бога веришь?

– Верую, – твёрдо ответила Млада. – Несмотря ни на что. И верю, что предков чтить нужно. Забудешь – пропадёшь. В чужое заставят уверовать, подменят на иное – и ниточки, что с душами пращуров связывают, оборвутся, силы лишат. А это как у дерева корни иссечь. Знаешь, что с деревом происходит, когда корень гибнет? То-то.

Млада долго молчала, потом вздохнула:

– У тебя дома-то кто есть?

– Мама, папа, подружки, друзья. И... Сашка ещё.

– Суженый?

– Ну... не то чтобы, но...

– Родители супротив?

– Нет. Просто ему ещё выучиться надо. И мне. А уж потом...

– Почто же ты одна в лес сунулась, без него?

– Так он не захотел со мной к озеру идти! Сказал, нет здесь его! А я-то видела, как оно вдалеке сверкает. Поссорились, и я ушла. Вот из-за Сашкиного упрямства тут и оказалась.

Млада посмотрела на девушку. В свете фонаря её взгляд был таким, что Ксюша невольно попятилась:

– Ты чего?

– Здесь нет озёр, – медленно проговорила женщина. – Только Великая болотина, которая не замерзает даже в самый лютый мороз.

Ксюше вдруг стало так жутко, что захотелось бежать прочь без оглядки, но ноги, казалось, приросли к земле.

– Как нет? Разве я... болото увидела? Не может быть...

– Начертанное, – проговорила спутница и вздохнула: – Что теперь полошиться? А дома очень горевать будут, если не вернёшься?

– Конечно! Папа с ума сойдёт, и мама... И Сашка... тоже переживать будет, – с неожиданной остротой Ксюша осознала, что больше всего на свете хочет оказаться дома, рядом с родителями и Сашкой, и никогда не видеть ни этот проклятый лес, ни эту странную, до жути пугающую незнакомку. И, едва не плача, прошептала: – В каком смысле... не вернусь?

Млада усмехнулась:

– А вдруг у нас дюже глянется и никуда больше не захочешь? Ладно, идём. Делай всё, как я скажу, да болтай поменьше и Надёжей там меня не называй. Убегать не вздумай, пропадёшь. В эти ночи здешний лес для чужих опасный. И вот ещё что... Что бы тебе ни предлагали, проси родных моих, чтобы я всегда при тебе была. А как угощать будут, есть-пить не моги, просись для начала попариться в баньке. Да прочухайся ты! – женщина с силой тряхнула Ксюшу за плечи. – Поняла?

Ксюша быстро закивала. Женщина повернулась и вышла из круга деревьев. Следом за ней побрела и перепуганная девушка.

Когда вошли в деревню, снег прекратился. Сквозь тучи начала пробиваться луна.

– Вот и пришли, – весело проговорила Млада. – Видишь, в каждой истобке угощение готовят! И с горок кататься будем – парни надысь их сделали да водой залили.

Ксюша поглядела по сторонам. Дворы за заборами, похоже, большие, избы тоже не маленькие. Над крышами вился дым, в крошечных окнах горел тусклый свет. Она сперва удивилась, но потом вспомнила, что в старину окна делали маленькими для удержания тепла, а освещались дома лучинами. Но на дворе-то двадцать первый век! Господи, неужели она, как героиня какой-нибудь книги, попала в прошлое?! Нет, скорее, перед ней деревня каких-нибудь поехавших головами сектантов, вообразивших себя древними славянами.

Девушка шмыгнула носом. До чего же запах противный! Как они тут живут?

Но вот хлопнула где-то калитка, и звонкий голос крикнул:

– Гляньте, девки! Младка-то с гостьей!

– Неужто?!

И вскоре Младу с Ксюшей обступило несколько молодых девчонок и парней.

– Одета-то как непотребно!

– Так она ж из этих, нонешних!

– Ничё, обрядим как положено.

– А сама-то аппетитная, – хмыкнул один из парней.

У Ксюши дыхание перехватило, но Млада шепнула:

– Это по-местному красивая значит.

И громко проговорила:

– Ты, Волчок, зубы-то не скаль. А ты, Ксеня, не верь ему. Первый анчут в веси! Враль, иначе говоря. Али забыл, как о прошлом лете мамка твоя голяком тебя по деревне гоняла за твои байки, аки мальца?

Молодёжь захохотала, и у Ксюши отлегло от сердца. Пусть слова старинные, а одеты парни и девушки так, словно со страниц учебника по истории вышли, но лица озорные, весёлые. Ей и самой смешно стало, когда представила этого верзилу, бегающего по деревне в чём мать родила.

– А чем гоняла-то? – хихикнула она. – Ремнём или поленом?

– Голяком, – повторила Млада. – Это веник такой, без листьев. Ладно, полно баклушничать. Ксеня заблукала в лесу, промозгла. Идём. – Она потянула девушку за собой.

– Среди всех невест ей первой быть. Жаль, не моей! – крикнул Волчок им вслед.

– Уймись, охальник! – огрызнулась Млада.

Ксюша обернулась, чтобы сказать нахалу что-нибудь едкое. Парни и девки стояли кучно, смотрели им вслед, улыбались. Но почему-то от их улыбок девушке стало жутко. Там, где под одеждой оберег соприкасался с кожей, на мгновение делалось горячо. И тут же волна паники накрыла её: ни одна собака не залаяла, дым идёт, а горящим деревом не пахнет, да и вообще нет никакого запаха, кроме болотной вони. Она замедлила было шаг, но Млада крепко взяла её за руку:

– Я сказала, идём.

Они вошли через калитку в просторный двор. Млада посмотрела на Ксюшу и шепнула:

– Уговор помнишь?

Девушка кивнула. Её спутница положила еловые ветки на крыльцо. В сени они вошли, держа лыжи в руках. Млада велела:

– Сымай одёжу свою. Да баретки обмети.

И сама подала пример: отряхнула снег с обуви, скинула рукавицы, тулуп, платок. И в свете фонарика Ксюша увидела перед собой молоденькую девушку, свою ровесницу. Такую же светловолосую, миловидную, только более пышнотелую. Печальным и строгим показалось её лицо. Девушки несколько мгновений смотрели друг на друга, затем Млада растянула губы в робкой улыбке и толкнула низенькую дверь. Оттуда пахнуло сухим теплом. Согнувшись, она прошла внутрь, но дверь за собой плотно не закрыла.

– Батюшка, матушка, здравствовать вам. Простите непутёвую, задержалась.

– Где блукала? – раздался мужской бас. – Опять по ельник ходила?

– Да, батюшка.

– Я тебе что велел?! – под тяжёлыми шагами скрипнули половицы, раздался звук оплеухи и тихий вскрик.

– Прости, батюшка. Если бы не пошла, радость бы не случилась... В лесу девку из новых встретила, к нам её привела.

– Неужто? – грозный голос смягчился. – Ну, зови сюда... Поглядим.

– Ксеня, взойди.

Ксюша, низко наклонившись, вошла внутрь, выпрямилась. Большую комнату освещало множество лучин, кое-где горели свечи, в воздухе плавали тонкие полосы дыма. Девушка разглядела странную печь без трубы, дым из которой уходил в отверстие в закопчённом потолке, в дальнем углу напротив тускло поблёскивал оклад какой-то иконы – огонёк перед ней еле тлел и разглядеть изображение не получалось. Увидела и широкий стол с расшитой скатертью, который, похоже, накрывали к ужину. Вокруг стояли лавки, одна из которых и правда была короче прочих – на ней молодой мужчина что-то строгал. Вокруг него сидело несколько парней помладше, и все они смотрели на Ксюшу с каким-то насмешливым любопытством. А рядом с Младой стоял бородатый мужчина в нарядной одежде и пристально смотрел на пришлую холодными светлыми глазами. От печи обернулась полная женщина, тоже одетая в расшитые одежды. Лицо её показалось Ксюше неприятным, несмотря на приветливую улыбку.

Девушка наконец вспомнила про уговор и поклонилась, как царевны в старых сказках: сначала мужчине, потом женщине, потом парням на скамье, решив, что хуже не будет.

– Здравствуйте.

По избе прошёл летучий обмен взглядами.

– И тебе здравствовать. Что привело в наши края?

– На праздники святочные приехала... с другом.

– Знаю я ваши дружбы... До брака распутничаете все как одна! – презрительно скривился мужчина. – Что блохи с одного мужика на другого скачете.

Ксюша почувствовала, как от стыда и гнева к лицу прихлынула кровь:

– Зачем вы так?! Мы с Сашкой целовались только!

– Целовались они... Девка себя блюсти должна в чистоте и строгости! – проворчал хозяин, но ей почудилось, что её ответом он остался доволен. Шире улыбнулась хозяйка, даже на лице Млады появилась улыбка.

– А к нам как попала?

– На лыжах кататься поехали, а я поссорилась с Сашкой и одна в лес ушла. Тут замело, и я дорогу потеряла. Шла, сколько могла, потом вот Младу встретила, помочь попросила, она и согласилась.

Мужчина знаком велел Ксюше замолчать, повернулся к дочери:

– И что, Младка, нешто ты помочь решила и прогнать не попробовала? – как-то особенно ласково спросил он.

– Пробовала, батюшка, – виновато проговорила та.

Мужчина схватил её за косу, намотал на кулак:

– Опять за своё взялась? Родня и сородичи тебе не указ?!

Ксюша остолбенела, не зная, что делать. Мать Млады и братья никак не отреагировали на происходящее. Только слушали да смотрели.

– Да я, батюшка, проверить хотела, не ошиблась ли. Ксеня сказала, её озеро сюда поманило. Вот я и решила убедиться, стоит ли её с собой брать. Гнала, так она не уходила и со мной всё просилась. Заплатить обещалась...

– А не врёшь? – отец Млады запрокинул голову дочери, вглядываясь в глаза. – Не врёшь, – задумчиво проговорил он.

– Что вы делаете?! – Ксюша, забыв о предупреждении, бросилась к мужчине. – Ей же больно! Пустите её!

Тот разжал руку, развернулся, и Ксюша попятилась – таким свирепым было его лицо. Глаза же и вовсе стали грязно-бурого цвета: казалось, ещё миг – и хлынет из них болото, затопит всё.

– Моя дочь! Хочу с кашей съем, хочу из дома выгоню! И никто мне не указ, окромя Болотного бога! А ты и вовсе чужачка и покуда не наша, чтобы не то что голос подавать, но и смотреть с осуждением! – прорычал он.

Млада кусала губы, видимо, не зная, на что решиться.

– Не гневись, Жадушко! – мать её, несмотря на дородность, легко метнулась к мужу, поклонилась ему. – Дозволь сказать...

Жад дёрнул бровью, не спуская страшных глаз с девушки.

– Она не со зла, по недомыслию. В ином мире живёт, там у них всё не как у людей. Много позабыто, уму-разуму, поди, и не учат. А то смотри, напужаешь Ксеню, возомнит она невесть что да и навострит лыжи, а мы виноваты будем. Сгинет ведь... и праздник испорчен будет. Это Болотному хозяину неугодно, он гостей привечать велит. А осерчает – и с чем останемся?

Жад помолчал и внезапно расхохотался густым басом:

– Что, девка, никак впрямь напугал тебя? Поди, решила, что у Младки не отец, а чудовище, а? – глаза его вновь стали ясными и хитрыми.

– Да, – тихо ответила Ксюша. – Вы меня правда напугали. Только с чего вы взяли, что я стану одной из вас?

– Да всё может быть. Глянется тебе кто-то из наших парней так сильно, что и уходить не захочешь. Или ты кому...

– У меня Сашка есть, – ответила девушка. И неожиданно добавила: – Другого мне не надо.

– Не надо... ишь ты! А почто тогда ругалась с ним да поперёк его слова делала? И он хорош: взял да отпустил на все четыре стороны! Девку красну! Одну в зимний лес! Ты в беду попала из-за него. Не он бы, ничего бы и не было.

Отец Млады озвучил её недавние мысли, но почему-то сейчас Ксюше стало неприятно от этих слов. Услышала их со стороны и поняла, как фальшиво и глупо они звучат. Её вина в том, что случилось. Только её. Но спорить не стала, лишь спросила робко:

– Вы меня не прогоните? Позволите переночевать?

– Позволим, – добродушно ответил Жад. – И накормим, и напоим, и веселье покажем. А что до Младки... Дочка-то наша порой чудит. Не раз и не два пыталась бросить гостей в лесу, когда те о помощи просили. Нечистью святочной, видишь ли, они ей мстятся. Уж как вразумляли, и по-хорошему, и по-плохому, а она опять за своё.

Ксюша недоверчиво посмотрела на Младу. Та стояла со спокойным, каким-то отрешённым лицом, но едва отец и мать повернулись к ней, виновато улыбнулась:

– Простите глупую. Видите, поисправилась.

– Вот и хорошо, – заворковала мать, погладила дочку по щеке. Потом засуетилась вокруг Ксюши: – Да ты садись на лавку, хорошая моя, отогревайся. Меня Осотой кличут. Это вот Лешак, – она указала на старшего сына. – Вторак, Третьяк да Четвертак – меньшие братья его. Ну а Млада у нас самая последняя народилась.

Ксюша осторожно присела на край длинной лавки.

– На-ко вот тебе покуда кисельку горячего да бабашек, подкрепись, – Осота поставила рядом с девушкой глиняную кружку и блюдо с пышными оладушками. Ксюша почувствовала, как сильно проголодалась. Она уже хотела было поблагодарить Осоту и взяться за кружку, но вдруг опять обожгло кожу там, где висел оберег. Девушка подняла глаза, встретилась с предостерегающим взглядом Млады и вспомнила про уговор.

– Спасибо за угощение, тётя Осота, но... Я всё же до конца не согрелась, да и с дороги грязная. Нельзя ли у вас вымыться где-нибудь? Может, в баньке? – несмело спросила Ксюша. И снова увидела, как быстро все в избе обменялись взглядами. Жад даже чуть приметно усмехнулся в бороду.

– Да ты сперва кисельку испей, враз согреешься, – стала уговаривать Осота.

Ксюша сделала жалобные глаза, покачала головой:

– Меня родители так приучили: нельзя с дороги сразу за стол.

– Баня-то горячая, – раздумчиво проговорил Жад. – Но топится по-чёрному, непривычно тебе там будет.

– А можно Млада со мной сходит? Она же знает всё.

– Младка? Лучше Осота пусть идёт, – он посмотрел на жену, и та кивнула.

– У хозяйки дел много, ещё не хватало со мной возиться. Отпустите Младу со мной, пожалуйста. Она мне всё расскажет и покажет. И её я не стесняюсь, – потупилась девушка. И потому не увидела, как хозяин пристально глянул на дочь, но не зло, а с одобрением.

– Ты ж пока напаришься, намоешься, обсохнешь, уже и праздник начнётся. А ты не ела, не пила. Скажешь потом, что хозяева плохо приняли.

– Негоже гостью голодной держать, – поддакнула Осота.

– Батюшка, матушка, дозвольте с собой в баню угощение взять. Взвару ягодного, пирожков сладких, бабашек. Ксеня к нашей бане непривычна, роздых будет нужен, вот и поест. А я потом обряжу её честь по чести.

Родители Млады переглянулись:

– Добро. Сделай всё как должно, а опосля – так и быть, запарь свои лапы еловые и, пока гостья отдыхать будет, собери узелок да иди куда хотела.

– Батюшка, родненький! – глаза Млады заблестели от радости.

– Полно. Коли родителей уважаешь, и они к тебе с добром. Только смотри, не задерживайся.

– Младка, подбери ей одёжу подобающу скоренько, – заторопилась Осота. – Ты не обессудь, девонька, но ваши обновы у нас тут не жалуют, походишь покуда в местных. Помоешься, переоденешься, а там и праздник начнётся, весело будет.

– Что за праздник?

– Выбор Болотной невесты. Ты-то всех наших девок обойдёшь, – вдруг заговорил Лешак. От его взгляда Ксюша почувствовала себя неуютно – словно он раздевал её глазами. – Точно тебя выберут. Аппетитная, чистая. Жаль, мне не достанешься, а то славно повеселились бы, – он подмигнул девушке и ухмыльнулся краем губ.

– С чего это мне с тобой веселиться? – Ксюша внутренне напряглась, но успокоила себя тем, что при родителях этот тип едва ли полезет к ней.

– Верно, не с чего. С другим нынче натешишься.

– А ну, цыц! – Жад метнул на него недовольный взгляд. И стал объяснять: – Мы живем у Великой болотины, с неё кормимся, она богатство нам даёт, и нам следует Болотного хозяина уважить. По зиме грустно ему, одиноко. Потому сходимся весью и выбираем девку, что невестой станет на эту зиму: самую пригожую, самую благонравную. Обряжаем её в красивый наряд и все к болоту идём, с собой дары несём: дичину, пироги, хлеб, ткани шитые. Там один из неженатых парней, кто жребий вытянул, как бы заместо Хозяина под величальные песни с невесты тёплую одёжу сымает, на руках носит, пока весчане осыпают их зерном, монетами. Вроде как на свадьбе всамделишной. А потом под особые песни невеста Болотному хозяину дары вручает, просит для веси жизни сытой, руку в болото окунает да вещает, что чувствует. Во время обряда знаки толкуем, каков будет предстоящий год. А опосля веселье начинается. На следующий год, значится, другую выбираем. Понятное дело, избранной почёт особый, подарки богатые. Токмо замуж об этот год ей выходить нельзя.

Ксюша сама не заметила, как увлеклась рассказом. Она бывала на праздниках, где выбирали, например, майских короля и королеву. И подумала, что было бы круто присоединиться к неизвестному ей празднику, ещё и фоток наделать. Связи нет, но камера-то в смартфоне работает. Потом на страничке выложить – друзья обзавидуются. Что до странностей этих людей, так мало ли что там с усталости кажется? В самом деле, что ей до их каких-то порядков? Она же не дома. А утром и вовсе уйдёт отсюда и не вернётся, возможно, уже никогда...

– Интересно у вас тут, – сказала она вслух. – А мне можно будет посмотреть?

– Можно. И посмотреть, и поучаствовать.

– А то, что я не местная, ничего?

– Ничего. Так даже интереснее. Если не знаешь, что делать, другие подскажут, – хмыкнул Лешак, и его братья захихикали. – Дело невесты – дары вручить, чтобы хозяин доволен остался.

– А если я ни песен ваших, ни танцев не знаю?

– Не страшно. Посмотришь, поглядишь – ноги сами в пляс пойдут.

Вошла Млада со стопкой одежды, завёрнутой в холстину. Осота тем временем собрала угощение.

– Ты уж поешь хорошенько, девонька. Не обижай, – медовым голосом проговорила она.

Ксюша кивнула и, на всякий случай ещё раз поклонившись хозяевам, вышла из избы следом за Младой.

В предбаннике было темно и влажно. Хорошо, Млада принесла большой горшок, в котором горел огонь. Хоть какой-то свет. На широкую лавку она поставила угощение, положила холстину, закрыла дверь на засов и негромко сказала:

– Ну, что стоишь? Раздевайся давай.

– Наденька, – шёпотом проговорила Ксюша, расстёгивая молнию на куртке, – а куда мои лыжи поставили?

– Почто тебе?

– Ну, завтра мне до города добираться. А я их не увидела там, где оставляла.

– А они тебе более ни к чему, – тихо ответила девушка и с отчаянием посмотрела на Ксюшу. Видно было, что внутри неё идёт борьба: руки сжаты, губы покусывает.

– Как это? – Ксюша непонимающе подняла брови.

– А вот так. Да раздевайся ты, мне тебя намыть надо...

– Успеем до праздника?

– Ну, тебе-то праздника не будет.

– А как же выбор невесты?

– Да выбрали её уже! – всплеснула руками Млада. – Тебя, дурища! Хочешь, всю правду открою? Я тебя должна напарить, опоить да накормить тем, что матушка дала. А потом нарядить. А ты опосля матушкиного угощения смирно всё делать будешь, даже не понимая, что происходит. До поры. Потом я батюшку известить должна, и вся весь сюда, к бане придёт. И с песнями свадебными тебя под белы ручки поведут к болотине. А там уже костры горят, чтобы ты не замёрзла раньше времени, и ложе особое приготовлено. Тебя до исподней рубашки разденут, а лицо до поры открывать не будут. Руки-ноги в колодках закрепят, чтоб, когда Болотный хозяин в жёны тебя брать придёт, ты сбежать не смогла. Надо рассказывать, что он с тобой прилюдно делать будет, али сама догадаешься? А что дальше будет, никто не знает. Потому как ни одна из тех, кто до тебя был, не выживала.

У Ксюши подогнулись ноги, и она буквально упала на лавку. Лицо девушки побелело, рот приоткрылся. Млада-Надёжа молча смотрела на неё.

– Вы... вы не посмеете! – наконец хрипло выдавила Ксюша. – Меня искать будут!

– Не найдут. Как и других не нашли. Все, кто к нам попадали, теперь Болотному хозяину служат, ни живы, ни мертвы в иле лежат. Сквозь них водоросли растут да соки тянут, болотину питая, а та силу Хозяину даёт. – Млада приблизилась к Ксюше, глянула жутко: – Проклятые мы. Раз в году на святочной неделе поднимается из болота наша весь, чтобы найти новую жертву для Хозяина, ту, что утолит его голод. Тогда муки наши закончатся, и он освободит нас. Так он сказал. Ты по всем приметам подходишь. И как бы ты ни кричала, никто на помощь не придёт. А попробуешь сбежать, только хуже будет.

Ксюша вжалась в стену, чувствуя, как ползут по спине ледяные ручейки пота. Она каким-то звериным чутьем поняла, что Млада не пугает её, а правду говорит. Девушку заколотило, словно от озноба, так, что стучали зубы:

– Ты же... г-г-говорила, ч-что в Б-б-бога в-веришь!

– Верю, – спокойно ответила Млада. – И имя крестильное мне дороже, чем родителями данное, хоть я и чту их, как заведено. Бывает так, что сородичи, желая блага, могут ошибиться, пойти по неверной, гибельной тропе и прочих за собой увести. Я сама грешна: смалодушничала когда-то, откупиться пыталась... и со всеми муку разделила. Потому и не хочу губить тебя, попробую спасти. Рассказала всё, чтобы ты поняла: не шутки тут, не игрища. Я же видела, что поддалась ты на батюшкины речи. Хорошо хоть о моём наказе вспомнила.

– П-погоди, Надя, не понимаю... Как это – д-деревня поднимается из б-болота?

– А так. Мёртвые мы, Ксеня. Давно уже мёртвые. А язык ваш понимаем хорошо, потому как много людей здесь сгинуло. Ходят тут то охотники, то ягодники... Местные в проклятую топь не идут, а вот глупцы-чужаки...

– Надя, не пугай меня, – жалобно протянула Ксюша. – Какие же вы м-мёртвые? – она размазывала дрожащими ладонями слёзы, а глаза неотрывно смотрели на собеседницу и, казалось, молили: «Ну скажи, что это всего лишь дурная шутка!»

– Просто поверь, – Млада вздохнула: – Вот что... Скидай одёжу свою, – и сама принялась раздеваться. Движения её стали спокойными, решительными.

Ксюша тоже принялась стягивать лыжный костюм.

– Я зайду первая, лапы запарю еловые. Ты за мной зайдёшь, встанешь у порога в углу. Я водой плескать буду да веником хлестать, а ты хохочи да визжи, словно я по тебе бью. Потом я тебя водой окачу, чтобы запах болотный на тебя осел. Если сумеешь выбраться, отмойся хорошенько. Выйдем вроде как для роздыху, начну уговаривать поесть-попить, чуть поломайся и соглашайся. А сама надевай своё, а поверх – мою одёжу. Я покруглее тебя буду, влезешь. Дам я тебе кадушку с запаренными вениками. Заглянешь в избу из сеней, шепнёшь: «Батюшка, матушка, всё готово, гостей зовите». Если велят зайти в избу, скажи, что отнесёшь гостинчики и вернёшься, чтоб к свадьбе поспеть. Поняла?

Ксюша судорожно кивнула.

– А сама возьми в сенях мой узелок, на лавке лежит у двери. Там же лыжи мои в углу. За баней в заборе лаз есть, он на задки веси ведёт. Выберешься, надевай лыжи и беги что есть духу. Но допрежь у трёх осин, что за банькой стоят, сломи несколько крепких веток – только сперва прощения попроси! – и беги.

– Куда?

– Напрямки, не сворачивая, к реке. Лёд встал, мчи по нему на другой берег, там полого. Небо уже чистое, луна ярко светит. Увидишь берёзы, за ними – густой ельник. Туда беги. Средь елей кресты могильные и домики дощатые, на одном ленты повязаны, в него и полезай. Это жилище чуров наших, предков умерших. По обычаю их сюда, в баню, звать надобно да в истобке стол накрывать, но батюшка мне настрого запретил, потому и ношу всё туда, в мёртвый дом. Тесновато там, но ты кадушку с вениками поставь, гостинцы положи да скажи, мол, Надёжа ваша угощения послала да велела кланяться душам родным. Помнит она вас, непутёвая, и просит заступы – для тебя, то бишь Ксени. И всё время проси, чтобы оберегли, в обиду не дали.

– А ветки осины зачем?

– Ежели вдруг на пути кого встретишь, хоть родных своих, хоть жениха, не говори с ними! Знай беги, «чур меня» кричи, а станут хватать – ветками нещадно лупи. То не люди, а морок нечистый, посланные за тобой слуги Болотника. Остановишься али свернёшь – пропадёшь. А так, может, и свезёт...

Ксюша, торопливо снимавшая футболку, хотела что-то сказать, но Надёжа вдруг подалась вперёд.

– Что это у тебя? Откуда?! – голос девушки задрожал. Её палец показывал на оберег.

– Мама дала, – растерянно прошептала Ксюша. – Говорит, он очень старый, его ещё прабабушка моя носила.

Надёжа придвинула ближе горшок с огнём:

– Покажи.

Оробевшая Ксюша приподняла камушек за шнур, медленно покрутила его.

– Господи, чудны дела твои! – Надёжа, уже полураздетая, повалилась на колени, уткнулась лбом в пол.

Ксюша застыла, не зная, что и думать.

– Так ты из нашего рода, значит, – поднимаясь, проговорила девушка. – У моей бабушки такой же камень был, святыми руками сделанный. Узор видишь?

– Снежинку?

– Не снежинка это, балдявая. Имя Сына Божьего тут выбито на чужом языке: это «Х», а эта палочка – «И» по-тамошнему. Вот послушай, что расскажу. Две прародительницы было у нашего рода, сёстры родные, язычницы. Их обеих странник святой окрестил и подарил эти обереги да наказал старшей дочери перед смертью передавать. После они замуж в разные веси вышли. Семья старшей сестры потом в город на север подалась, мы же, потомки младшей, переселились сюда. Вот только бабуня с дедом мои не захотели у болотины жить и других отговаривали. Но те не послушали, и разлад пошёл в семье. Родители мне видеть стариков запрещали. Молитвы читали, а сами не в Бога, а в Болотного хозяина верить начали. Так и говорили: «Бог он где? Где-то там, и милости от него не видать. А Болотный хозяин рядом, богатство даёт». Брал он оплату то курицей, то мёдом, то караваем по первости. И души родных весчане сперва как-то чтили, а потом перестали, а я делала, как бабуня учила, хоть и попадало мне. Тут вот кадушечка её сохранилась. Баня тоже место недоброе, а вот, поди ж ты, хорошо мне здесь, будто бабунька рядом. Она ведь и померла тут, на пороге. Пришла ко мне, а родители меня на болотину по ягоды услали. Поругались они крепко. Бабуня оберег отдать мне хотела, да отец погнал её прочь. Тогда она в баню за кадушечкой зашла: сказала, что не будет её вещей в проклятом месте, среди тех, кто Бога и предков своих забыл. Да умерла на пороге, когда выходила. Матушка-то не думала, что так обернётся. Долго рыдала, но супротив батюшки не пошла. А оберег сгинул. Хорошо хоть второй целёхонек... Береги его.

– Сберегу.

Надёжа зашла в баню. Некоторое время спустя кликнула Ксюшу. Как уговаривались, так и сделали: девушка встала в уголочке да знай повизгивала и хихикала, хоть было не до смеха. Надёжа отвечала прибаутками, смеялась, поливала камни да хлестала лавки веником. Затем осторожно мокрыми ладонями провела по волосам, лицу и телу девушки. И предложила передохнуть, подкрепиться.

– Надя, а зачем это всё? – прошептала Ксюша, для виду согласившись на глоточек взвара.

– Мало ли, подслушивает кто. С Лешака станется, – так же шёпотом ответила та.

– Погоди... Так они поймут, что я сбежала. Я далеко уйти не смогу.

– Не сразу поймут. – И громко проговорила: – Ай, бабашка кака сладка! Сама в рот лезет! Давай ещё одну!

– А давай! – рассмеялась Ксюша и снова зашептала: – Почему не поймут?

Надёжа помолчала, глядя поверх горшка с огнём. Потом посмотрела на Ксению:

– Я заместо тебя пойду. Обряжусь как следует. Как себя опоенные ведут, много раз видела. Смогу так же.

– С ума сошла?! – ахнула Ксюша.

– Иначе тебе не спастись.

– Наденька, не надо! Что они с тобой сделают?!

– Не знаю. Весчане верят слову Болотного хозяина, избавления ждут. А я не верю, он ведь душегуб, нечисть богопротивная. Не позволю ему тебя погубить. Мучить начнёт – что ж, может, Господь примет жертву мою да помилует ежели не всех, то хоть близких...

– Надя, прошу, бежим со мной. Ты места знаешь, вместе выберемся! Не могу я тебя бросить!

Ксюша сама себе удивлялась. Пару дней назад бежала бы так, что только пятки сверкали, лишь бы спастись. А тут вдруг поняла: не сможет она жить спокойно, зная, что другая такой страшной ценой её спасла.

– Да пойми же ты, мёртвая я! Как и все вокруг. А ты живая! И оберег у тебя наш родовой сильный, он защитит. Нам же иное спасение нужно – от проклятых тел избавиться, души наши освободить.

Ксюша посерьёзнела, сняла с себя камень и протянула Надёже:

– Возьми. Раз оберег сильный, тебе поможет. А я и так доберусь.

Повисла тишина. Надёжа долго смотрела на Ксюшу, и взгляд её был странен. Она медленно протянула руку и накрыла камень, лежавший на девичьей ладони.

– Ну вот и всё, балдявая. Тебе матушка разве не говорила, чтобы ты берегла его, не снимая носила?

– Говорила, – растерянно отозвалась девушка. Она попыталась было отвести ладонь, но цепкие пальцы Надёжи сжали её.

– А ты что сделала? В веси твой оберег учуяли, и мне велено было выманить его у тебя, чтобы ты без защиты осталась.

Ксюша ахнула, но тут же покачала головой:

– Не пугай, Наденька. Если бы ты хотела, уже выхватила бы его.

Надёжа немного поколебалась... и разжала пальцы:

– Тебе только через страх и можно объяснить. Надень его и не снимай, пока к своим не вернёшься. Хотя погоди... Приложи-ка этот камень к левому глазу. Может, и увидишь, как оно всё. В байках такое случалось.

Ксюша пожала плечами, но сделала, как велела Надёжа. А та быстро прошептала какую-то молитву, и неожиданно камень стал похож на кусок льда. Ксюша пискнула, отняла его от лица и едва не заорала дурным голосом, хорошо, что Надёжа успела зажать ей рот. Правым глазом девушка видела всё по-прежнему. А левым... Скользкая тина и водоросли свисали по чёрным стенам, вместо ягодного взвара в кружке пузырилась болотная вода, вместо оладушек на блюде лежали комья грязи, вместо пирожков – листья с пиявками. И на всём «угощении» рассыпался желтовато-зелёный порошок. А прямо перед ней стояла иссохшая мумия с пустыми глазницами, оскаленными зубами, и костлявой, обтянутой чёрной кожей ладонью закрывала ей рот. Ксюша вывернулась, и её вырвало на подгнивший пол.

Млада отошла, села поодаль. Ксюша отдышалась, осторожно покосилась на собеседницу. Левый глаз видел, как костлявые пальцы жуткой мумии теребят кончик косы, непонятно как уцелевшей на коже черепа. И ещё какой-то слабый свет, окутывавший мёртвую. А правый... видел печальную, уставшую девушку и слёзы на её щеках. И Ксения не выдержала. Бросилась к ней, обняла, поцеловала не то в румяную щёку, не то в кость скулы. Надёжа тоже обняла её и, всхлипывая, торопливо заговорила:

– Грешные мы, пропащие... В церкву ходить перестали: далеко, мол, некогда. Священник заругается – пойдут нехотя, постоят – и назад, Болотному хозяину поклоны бить... И вот однажды ввечеру на неделе святочной метель была лютая, а по деревне старец шёл – не то из монастыря, не то в монастырь. Стучал во все ворота, просился на ночлег. Никто не открыл, голодному корки хлеба не дал. Я хотела впустить старика, но отец заругал, а я струсила, побоялась... Только вынесла ему украдкой кусок пирога да старый платок матушкин. Ох, и попало же мне от родных! Я ночь не спала, всё надеялась, что дойдёт старик, а он не дошёл, замёрз на окраине веси. Наши его даже не похоронили как следовало. Оказалось, он дары нёс, золотом да жемчугом шитые плащаницы. Убоялись, что спрос за старика будет, потому тело его в болотину скинули, а дары меж собой поделили. И тогда Болотный хозяин вышел к нам и сказал, что старик проклял нас, но оставил возможность искупления: раз в год на святочной неделе будет восставать наша весь из болота, чтобы мы искали Хозяину новых рабов и рабынь. И как только будет их нужное число и найдётся та, что утолит его голод, выживет и зачнёт дитя, мы свободными станем. В тот же миг наша весь провалилась в топь, а мы в услужение попали и много лет такие муки терпим, что и говорить страшно. Многих уже загубили. Набралось, сколько он хотел, только той единственной всё не было. И вот ты... Только лживо болото, ненасытно. Я и ранее пыталась помогать, да никто не спасся. Но я верю, Ксеня, что ты выживешь. Сделай так, чтобы мои муки не напрасными были. А теперь собирайся, пора тебе. Время тает, что лёд под солнцем. И когда побежишь, левый-то глаз прикрой, чтобы жуть всякую не видеть.

Ксюша торопливо принялась одеваться. Надёжа развернула холстину. Как ни странно, оба глаза девушки увидели богато украшенную одежду. В неё-то и начала облачаться мёртвая весчанка.

Руки тряслись, платок выскользнул из пальцев, упал. Ксюша наклонилась, чтобы поднять его, и замерла: из трухлявой стены, где стояла осклизлая кадушечка, пробивался слабый свет, тянулся лучом к груди, где висел мамин оберег. Поколебавшись, девушка сковырнула тину, гнилой мох и наконец ухватила что-то гладкое, скользкое и твёрдое.

– Что там? – шепнула Млада. Ксюша поднесла к свету ладонь. На ней лежал брат-близнец её оберега.

– Господи, слава тебе! – перекрестилась Надёжа. – Родненькая моя бабунька... Значит, не за кадушечкой шла, для меня спасение спрятала! Жаль, я взять его не смогу: учуют.

– Погоди, сейчас... – Ксюша лихорадочно соображала: если оберег чуют, а запаха нет, значит, он что-то излучает. Наверное, это можно замаскировать... Но чем? Что защищает от излучения? А если... бред, конечно. Хотя...

Ксюша пошарила в карманах куртки. Есть! Шоколадная конфета, обёрнутая в фольгу. Девушка выкинула конфету, завернула в блестящую бумажку обретённый оберег и протянула Надёже:

– За щеку спрячь. Может, и не учуют. А там как-нибудь высвободишь.

– Колдовство какое-то?

– Вроде того. Но доброе.

Уже на пороге дома Ксюша чуть приспустила платок, приоткрыла левый глаз. Жуткое зрелище! Всюду слизь, тина, водоросли и везде нечистой печатью – изображение чудовищного лица...

В истобку девушка не зашла, лишь заглянула, приоткрыв дверь. Такие же страшные мумии вместо людей, столы и лавки покрыты плесенью и болотной ржавчиной. И ещё разглядела, что от живых мертвецов не свет, как от Надёжи, идёт, а что-то буро-чёрное, словно болото вокруг колышется. Особо вглядываться было некогда, поэтому Ксюша прошептала всё, как учила Млада, подхватила лыжи, узелок и быстро вышла вон. Выбралась за частокол, кое-как приладила лыжи к ногам, прикрыла левый глаз краем платка. «Ох, Наденька, родная, спасибо тебе! Лишь бы всё обошлось».

У осин Ксюша замешкалась, потом сообразила: потуже узелок затянула, концы холстины связала да на плечо повесила.

– Простите меня, осинки, что больно делаю. Помогите мне, защитите!

Сломила от каждой по несколько веток, прошептала «спасибо» и заскользила прочь. Сначала было непривычно без палок, неудобно с грузом, но страх от увиденного гнал вперёд. Она была уже недалеко от берега реки, когда услышала позади страшный рёв. По спине плеснуло холодом, нутро скрутило от такого первобытного ужаса, что захотелось с криком упасть в снег и зарыться поглубже, чтобы ничего не видеть и не слышать. Ноги почти отнялись, каждый шаг был трудным, будто она пробиралась сквозь вязкую трясину. А сзади поднималось и катилось ей вслед что-то древнее, злобное, не знающее пощады.

Оберег на груди потеплел, и стало полегче. «Господи, не дай упасть! Не допусти, чтобы всё понапрасну было!»

– Ксюша! Ксюша-а-а! – долетел до неё откуда-то сбоку знакомый голос.

Сашка!

– Сюда беги! Ко мне! Скорее!

Вот уже и самого Сашку видно: бежит на лыжах, торопится. А следом родители. Кричат, руками машут. За ними ещё какие-то люди. Ксюша почувствовала, как от облегчения ноги сделались ватными. Свернула было к ним, но оберег ожёг раскалённым углём. «Ежели вдруг на пути кого увидишь, не останавливайся... Это слуги Болотного хозяина ловить тебя будут... Остановишься али свернёшь – погибнешь!» – всплыли в памяти слова Надёжи.

Ксюша едва успела вывернуть на прямой путь. Там, где след от лыж изогнулся, раскрыла пасть жадная болотная топь. Ещё чуть-чуть – и влетела бы прямо в неё.

– Ты куда, Ксюх?!

Сашка бросился наперерез, загородил дорогу, но девушка и не подумала останавливаться. Неслась на него, а приблизившись, заверещала:

– Чур меня! Чур! – И хлестнула прутьями наотмашь.

Раздался вой. Даже одним глазом Ксюша видела, как почернела и задымилась Сашкина кожа. Нечистый взвыл, покатился по снегу, а Ксюша почувствовала, как оберег пульсирует на груди подобно второму сердцу. Лжеродители попятились, но того, кто гнался за ней, это не остановило. Всё ускоряясь, катился ком, и всё ближе были орущие весчане, подгоняемые своим страшным хозяином.

Берег так неожиданно нырнул к реке, что Ксюша вскрикнула. Её крутануло на припорошенном льду, она едва не упала, но выручила кадушка с еловыми лапами – плюхнулась на лёд, и девушка оперлась на неё, устояла. Вот уже и берёзы, а за ними ельник. И кресты видно в лунном свете, и несколько странных домиков, похожих на избушки Бабы-яги, и яркие ленты на одном из них. Ксюша из последних сил бросилась к жилищу предков... и услышала рядом хриплое бульканье:

– Ну здравствуй, невеста долгожданная! Не умаялась ли, ко мне бежавши?

Ксюша повернула голову на звук – и истошно завизжала...

Оставшись одна, Надёжа некоторое время сидела, глядя в тёмную стену. За что ей все эти мучения? Хотя чего спрашивать, известно, за что. А Ксеня... Ох, как просто обмануть её оказалось! Несколько раз играючи можно было погубить... А всё потому, что нонешние многое позабывали, потеряли веру, а вместе с ней утратили и нити, связующие с родом и пращурами. Однако именно Ксене явился бабунин оберег. И переживала девушка за неё искренне, не побрезговала, не осудила. Да и понравилась она Надёже. Может, не всё потеряно, если удастся ей ускользнуть?

В болотной топи, в существовании между жизнью и смертью проклятым доставалось лишь краткое забытье – тёмное, вязкое. Но порой сквозь него прорывался свет и с ним – короткие сны. Сны, в которых Надёже являлся старец, говорил, что нужно сделать, но не подсказывал как. Она не обижалась. Догадывалась, что не старик той ночью стучал в ворота, а ангел божий или святой угодник, по велению Господа облик старца принявший и пришедший испытать жителей веси, погрязших в неверии и жадности. И вот сейчас наконец всё непонятное прояснилось, сложилось в единую картину подобно тому, как из отдельных стежков получается вышивка. Надёжа видела назначенный путь и знала: сойти с него означало обречь себя и других на нескончаемые муки.

Услышав знакомое пение, она закутала лицо, как полагалось, и расслабленно села на лавку. «Простите меня, батюшка, матушка. Простите, соседушки. Все мы измаялись, но ценой жизни невинной ни свободы, ни покоя не выкупить. И более я не отступлю, не смалодушничаю».

И когда снаружи стали выкликать её, прошептала одними губами молитву и пошла так, словно спала наяву.

Подмены не заметили. У всех в головах одно было: хорошо бы, чтоб Болотный Хозяин благосклонно принял поднесённую жертву и последовало наконец долгожданное избавление. По всем приметам нынешняя девчонка подошла, потому песни пели да вели её с особым тщанием и на ложе нераздетую закрепили. Лишь когда из топи явился Хозяин, подошёл ближе и покров сорвал, вскрылся обман. От рёва чудовища содрогнулся лес. Весчане бросились было к одурачившей их девушке, чтобы разорвать её в клочья, но Хозяин велел им догнать беглянку. Сам же наклонился к Надёже, оскалился, обдал невыносимой вонью:

– Тебя держать её заставлю. А после все твои мучения весельем покажутся.

Острые когти вспороли ей кожу на щеке. Болотник хрипло рассмеялся и бросился в погоню за ускользающей жертвой. А чёрная топь всколыхнулась, стала подниматься выше и выше, постепенно поглощая ложе и прикованную к нему девушку. Руками было не шевельнуть, и Надёжа как могла зубами и языком освобождала оберег от чудного тонкого металла.

«Пращуры мои, я чтила вас как могла, делала всё, что в моих силах! Молю вас, защитите родственницу нашу от беды неминучей! Господи, услышь молитву недостойной рабы твоей! Дай успеть совершить то, что должно. Святыми руками камень сделан, божественным светом освящён, молитвы учеников Сына твоего читались над ним, вера моя питает его. Пусть он найдёт того, кого мы на погибель обрекли и кто утешения достойного лишился. Даруй, Господи, посланнику твоему возможность и силу защитить Ксеню, спасти её от злой доли!»

Тонкий металл поддался, и Надёжа ощутила, как камень высвободился. Прижала фольгу зубами, и, когда бурая жижа подступила ближе, девушка повернула голову и выплюнула сияющий оберег в болото.

Мгновением позже топь осветилась золотистым светом, и Надёже почудилось, что она начала опускаться вниз вместе со страшным ложем, но гнилая жижа не захлёстывала её, стала отступать. А свет становился всё ярче и шире и шёл уже не только из болотных глубин, но и с неба. И Надёжа потянулась к нему всей своей измученной сущностью, как делала уже много раз и всегда безуспешно – иссохшее тело под властью чар стало мучительной клеткой для живой души. Но не в этот раз. Кто-то склонился над ней, положил на грудь обережный камень. Ласковые глаза глянули на неё, и она почувствовала, как рассыпается удерживающая её темница. Девушка рассмеялась и легко, свободно взлетела туда, куда манил ослепительный свет...

Луна светила ярко, и всё было видно как на ладони. В нескольких шагах от Ксюши стояло огромное сгорбленное существо, поросшее грязной шерстью, водорослями и тиной. В поросли копошились раздувшиеся пиявки. Под грубой бугорчатой кожей рук и ног перекатывались огромные мускулы. Заплывшие крохотные глазки под острыми наростами с насмешкой и вожделением смотрели на девушку. Узкий раздвоенный язык змеёй вылезал из-за острых зубов, плотоядно облизывал зеленоватые губы.

– Ты утолишь мой голод, и муки твои наполнят меня силой! Зачнёшь дитя и будешь лежать в сердце топи в полусне, пока не придёт срок. А потом моё дитя разорвёт твою плоть, чтобы выйти наружу, и мы пожрём тебя, ещё живую. И тогда власть наша и сила станут безграничны! Иди же ко мне и исполни предназначение, Болотная невеста!

Он протянул к ней руку с чешуйчатыми перепонками между когтистыми пальцами, но слабый свет от оберега вспыхнул ярче, заставив чудище отпрянуть. И вдруг камешек почти угас, словно в обереге разрядилась батарейка.

– Хватайте девку! – зарычал болотник. – Веры в ней мало, скоро источник потухнет!

Подоспевшие весчане бросились к Ксюше. Она запустила в них осиновыми ветками, но это не помогло.

– Чур меня! – закричала девушка. – Услышьте, предки далёкие, Наденька кланяться вам велела, гостинцев послала... защитить меня просила ради неё!

Могилы и избушки засветились голубоватым светом. Он быстро разлился вокруг и прозрачной стеной оградил девушку. Ксюша видела, как в нём то и дело возникали чьи-то призрачные силуэты.

Среди весчан раздался истошный крик:

– Матушка, родимая, прости окаянную! – при виде одного из силуэтов Осота повалилась на колени, схватила мужа за полу: – Жадушко, детки, опомнитесь! Что мы творим?!

– Поздно прочухалась! – расхохотался Хозяин, и Осота упала в снег, отброшенная мужем и сыновьями. Весчане пытались пробиться к Ксюше, но не тут-то было: пращуры стояли незыблемой стеной, не пропуская нежить. А девушка, памятуя наказ, что было сил рванула к домику, украшенному лентами. Она не помнила, как успела отцепить лыжи, как буквально взлетела по полусгнившим ступеням, не уронив ни узелка, ни кадушки, как заперла дверь на ветхий засов. Внутри было темно, тесно, но Надёжины наставления Ксюша помнила и спешно принялась расставлять дары, хотя от страха у неё разрывалось сердце. Она не успела совсем немного: силы внезапно оставили её, девушка упала на пол без чувств и потому не увидела, что произошло дальше.

Пращуры окружили домик плотным кольцом, и, хотя помощь девушке отняла у них изрядные силы, отдавать на растерзание малую веточку своего рода они не собирались. Болотник с трудом продирался сквозь голубое свечение. Вреда причинить пращурам он не мог, но расталкивал их, освобождая дорогу верным рабам. Вот только едва весчане оказались среди призраков, те воздели руки к небу и нежить замерла, не в силах пошевелиться. Так муха попадает в вязкий сироп и уже не может выбраться. Но Болотника удержать они не могли. Он пробился к домику, где спряталась Ксюша, и хрипло расхохотался:

– Она моя!

– Нет. Не твоя.

Чудище обернулось. Перед ним стоял древний старик с длинной белой бородой. По лесу прокатился не то вздох, не то всхлип: весчане узнали того, кто много веков назад просился на ночлег и кого они, погубив и ограбив, сбросили в болото.

– Пусть ты восстал со дна топи, но сила моя за эти века возросла многократно! Ты сам проклял этих людишек, и я получил над ними власть!

– Но я же по милости Божией оставил им путь к спасению. Когда кто-то из весчан откажется губить невинного и поможет ему или ей спастись, не убоявшись расплаты, все грешные души избавятся от проклятия. Так и вышло. Надёжа сумела вызволить Ксению, и отныне они, – старик показал на весчан, – свободны от твоей власти. Теперь им держать ответ перед Творцом за всё содеянное, проходить через очищение и искупление.

Болотник зарычал. Бурая топь вливалась в него со всех сторон, помогая стремительно расти:

– Здесь моя власть!

– Везде власть Бога, – ответил чистый голос. Там, где секунду назад был старик, стояло удивительное существо, сотканное будто из солнечных лучей, и жаркий свет его становился всё ярче. Болотник начал съёживаться, уменьшаться, от него повалил пар.

– Пощади... Отпусти в топь...

– И ты тоже за всё ответишь, – свет нестерпимо вспыхнул, и от Хозяина болот осталась лишь горстка пепла. Падали на землю иссохшие тела весчан, а призраки крепко держали бьющиеся чёрные сущности и утягивали их за собой, пока золотой свет не затопил всё вокруг...

* * *

Ксюша пришла в себя в больнице через несколько дней.

Сашка, похудевший, заросший щетиной, неотлучно был рядом. Он не только организовал поиски девушки, но и сам помогал добровольцам. Успокаивал её родителей, а потом ухаживал за Ксюшей как настоящий медбрат. Её мучили расспросами, как она заблудилась и как оказалась на высоченном ветвистом дереве, с которого её едва сняли, да ещё в столь странном наряде, а главное – с помощью чего смогла подать такой сигнал, что за многие километры было видно, как полыхало над болотами золотое зарево. Впрочем, оставили её в покое довольно быстро, когда она в очередной раз призналась, что ничего не помнит. Сложнее было с врачами. Они задавали другие вопросы: не мучают ли видения, не болит ли голова, заставляли проходить какие-то тесты. Хорошо, что рядом был Сашка, наотрез отказавшийся покидать палату. Его присутствие поддерживало.

– Они считают меня сумасшедшей? – спросила Ксюша, когда они остались наедине.

– Не совсем. Ты, конечно, бормотала в полуобмороке про какое-то чудовище, про ходячих мумий, но мы с твоими родителями сказали им, что у тебя слишком буйное воображение и ты обожаешь читать фэнтези, мистику и ужасы. В общем, врачи решили, что под воздействием стресса твоё хобби трансформировалось в горячечный бред.

– А ты? Тоже решил, что я просто бредила?

Сашка долго молчал.

– С тобой действительно случилось что-то необъяснимое. Ты упоминала такие слова, о которых раньше понятия не имела. И твой наряд... Я всем сказал, что ты купила его для гуляний. А сам нашёл знакомых, которые провели анализ ткани. Она очень старая, такую делали много веков назад. Кроме того, на ней следы болотного торфа, словно она долгое время пролежала в торфянике. А еще ты всё время звала каких-то Надю и Младу. В одну из ночей ты вдруг успокоилась, вздохнула так умиротворённо... а утром пришла в себя. И ты изменилась. Я это вижу и чувствую. Что же с тобой приключилось на самом деле, Ксюха? И кто эти девушки, Млада с Надей?

– Девушка, – поправила Ксюша. – Родители звали её Младой, а крещена она была как Надежда. Без неё я бы погибла. И это её наряд, она отдала его мне. О прочем... Давай поговорим позже, ладно? Сейчас намного важнее другое... Прости меня за ту ссору, Саш. Я была неправа и поступила глупо.

– И ты меня прости. – Сашка виновато потупился. – Я не должен был отпускать тебя одну. И больше никогда не отпущу...

Ксюша протянула руку и сжала его ладонь. На её губах впервые появилась улыбка.

– А знаешь, что ещё произошло? Я наконец поняла, чем буду заниматься. Хочу стать археологом и находить то, что было утеряно много веков назад.

– Отличная новость! – обрадовался Сашка. – Как раз успею подготовить тебя к поступлению в наш универ...

Он что-то ещё говорил, строил грандиозные планы, а у Ксюши перед глазами стояла их последняя встреча с Надёжей, когда та явилась к ней, лежащей в беспамятстве, и неожиданно предрекла:

«По милости Божией до скончания дней суждено тебе, Ксеничка, находить души запертые, неприкаянные, да на свободу их выпускать. Многие силы и знания тебе для того понадобятся, но рядом всегда будут те, кто поддержит и поможет, только не позволяй оскудеть вере и опустеть душе. Помни о проклятой веси у болота...»

Кудряш. Мельница смерти

Александр Егоров

Как-то по весне Ростик Кудряш, мельников сын, шестнадцати лет от роду, приволок в дом кота неизвестного возраста.

Кот был, как положено, в мешке. Когда его из мешка достали, оказался этот котище чёрным, зеленоглазым и совершенно мокрым.

По этой причине вид у него был непарадный. Шерсть к бокам прилипла, и сделался он похож на водяную крысу. Только глаза горели, как у ведьмака.

Кот не стал церемониться и обнюхивать углы. Вспрыгнул поскорее на тёплую печь, уселся на рогожку и начал умываться, будто сто лет здесь жил. Язык у него розовый, морда довольная.

– Ос-споди помилуй, – только и сказал мельник. – Опять ты, Ростик, за своё. Экого оборванца в дом принёс.

Сын же как ни в чём не бывало присел на лавку, к столу поближе. Хлебнул квасу из кружки. Причесал пятернёй светлые свои кудри. И на отца поглядел голубыми глазами.

– Ты уж прости, батя, – сказал. – Смотри, какой зверь милый. Ну как его было не взять?

Мельник Прокофий даже не удивился. Кудряш был в семье младшенький, мать в нём души не чаяла. Все шалости прощала. А он и рад стараться: то зайчонку в избу принесёт, то совёнка. Только не затем, чтоб помучить, а вовсе даже наоборот – приютить, приласкать. Вырастит и выпустит.

Один раз хромую лису вылечил. Куры были очень недовольны.

Поэтому сказал мельник довольно строго:

– Зверь и есть. Вон как глазами зыркает. И где ж ты откопал такое чудо?

– Не откопал. Из омута вытащил. Мимо запруды шёл, смотрю – что-то в воде барахтается. А там мешок, верёвкой перевязан. А в мешке кот.

Прокофий усмехнулся:

– Знатный улов, ничего не скажешь.

– Какой-то гад его утопить хотел. – Ростик нахмурил брови. – Вот он-то и есть зверюга настоящая!

«Эх, эх, – думал мельник. – Молодой ты ещё, сын. Чувствительный не в меру».

А вслух сказал:

– Ежели кто его утопить хотел, это неспроста. Может, порченый твой кот или провинился чем. Цыплят душил, из садка рыбу таскал. Так он и у нас вредить начнёт.

Котище на печке сердито взмахнул хвостом, будто понял.

– Он добрый, – возразил Ростик.

– Добрый кот никому не нужен. Мышелов нужен.

Кот поскрёб когтями по рогожке. Потянулся. Облизнулся.

– Вон когтищи какие, – ткнул пальцем Ростик. – Он у тебя на мельнице всех мышей переловит.

– Там своих охотников полно.

– А этот – особенный, – сказал Ростик очень серьёзно. – Он ещё себя покажет.

Мельник покачал головой.

«Вот ведь не было печали, – думал он. – Ну да ладно. Не тащить же утопленничка обратно в омут. И потом, кот – он и есть кот. Чего пожрать сам себе найдёт, лишним ртом не будет».

Кот прикрыл зелёные глаза. Тихо мяукнул.

– Он говорит – я лишним ртом не буду, – перевёл Ростик.

Мельник раскрыл свой собственный (совсем не лишний) рот. Потом закрыл. Спросил уже не так строго:

– Как звать-то найдёныша твоего?

– Черномор, – на ходу придумал Ростик. – Потому что водоплавающий.

Кот чихнул недовольно. Но спорить не стал. Переступил с лапы на лапу и снова принялся умываться.

– Кхм, – откашлялся мельник. – Избаловала тебя матушка, дорогой ты мой Ростислав. Так уж и быть, оставим бедолагу при доме. Знать бы только, кто ж его и за что извести пытался?

Ростик даже ответить не успел.

В сенях послышались шаги. А потом и дверь отворилась.

На пороге стоял Мишка, молодой кабацкий прислужник. На пару лет старше Ростика. В купецкой поддёвке и в картузе, заломленном набок, для форсу.

– Здоров будь, дядя Прокофий, – сказал он вроде и вежливо, да как-то всё равно глумливо. – Войти разрешишь?

– Так ты вошёл уже. Дело у тебя ко мне или так просто?

– Ну какое дело. Так себе дело. Терентий Петрович интересуется: чего к нам в трактир не заходишь? Который день не видно тебя.

– Неужто заскучали? – не поверил Прокофий.

– Не так чтобы очень, – ухмыльнулся Мишка. – Он тебе хотел про должок напомнить... Ну и вообще. Если, говорит, дядя Прокофий чего надумал, так пускай заходит в любой час. Посидим, говорит, потолкуем, угостимся немножко... За счёт заведения... Известно же, как у вас дела идут – из рук вон плохо...

– Мне его подачек не надо, – осердился Прокофий. – Долг я ему верну. А в кабак свой богопротивный пусть не зовёт даже. Я туда больше ни ногой. Никакого здоровья не хватит.

Мишка изобразил на лице смирение:

– Ну конечно, дядя Прокофий. Так и передам. А только Терентий Петрович про энто самое тоже говорил. Про здоровье, то есть. Вот, сказал, случись что с Прокофием Матвеичем, так и дело-то семейное завещать некому. Не Кудряшу же оставлять? Ему и курятника доверить нельзя... Всех кур из жалости на волю отпустит...

Ростик покраснел от обиды. Чёрный кот на печи сверкнул глазами. Мишка только тут его и заметил:

– Ага-а! Так вот куда наша дохлятина делась! Не иначе, Кудряш из воды выловил? Ну и дурак. Этот кот – он же бешеный. Ишь, сидит, глядит! Давеча к сапогам Терентия Петровича подбирался – знаем зачем! Пока ловили, мне все руки расцарапал! Паскуда такая!

Котище даже зафыркал от злости.

– Так это ты его, что ли, в речке топил? – спросил Ростик, сжимая кулаки.

– Ну а если и я, что ты мне сделаешь?

На это Ростик не знал, что сказать. За него ответил хмурый Прокофий:

– Шёл бы ты отсюда лесом, Мишаня. И хозяину своему передай: пусть о моём здоровье не сильно печётся. Скажи, мельник Прокофий жить собирается сто лет. Ещё на его поминках спляшет. Дела сейчас пускай и туго идут, вашими молитвами, да только всё наладится. Так что проваливай!

– Ну и ладно, – сказал Мишаня. – Бывайте здоровы. Целуйтесь со своим котом. Он вам тоже сапоги подпортит – если вы их не пропили ещё.

– Пошёл вон! – взъярился мельник. – Гнида кабацкая!

Гость нагло сплюнул на пол. Толкнул дверь плечом и вышел.

* * *

Ближе к ночи Прокофий отправился на мельницу. Никаких там дел особых не было. Просто посидеть хотелось в тишине, подумать о разном. Грешным делом и к шкалику приложиться. По правде сказать, на это занятие он отвлекался всё чаще.

Вот и сидел он в углу, на мешковине. Слушал, как за стеной мельничное колесо без пользы по воде шлёпает. Как выпь на болоте уныло кричит да лягушки на реке квакают. Глотал отраву, закусывал луком, только легче не становилось. Лезли в голову тягостные мысли, одна за другой.

И то сказать: жил себе мельник сорок с лишним лет, жил – не тужил, как вдруг посыпались на него всякие несчастья, как из мешка драного.

Год назад Терентий-откупщик открыл у дороги питейный дом, все мужики туда и потянулись. Работы у мельника сильно поубавилось, прибытку – тоже. А Терентий, выжига, только тому и рад. Денег взаймы давал с удовольствием. Но и про долговые расписки не забывал.

Тогда-то мельник и загрустил впервые. Так загрустил, что порой из кабака под руки до дому доставляли.

Осенью жена Марья в лес пошла по грибы, да так и не вернулась. То ли волков встретила, то ли лихих людей – словом, пропала бесследно и безвестно. Ни косточки не нашли, ни ленточки. Хотя всей деревней искали.

Тогда-то на Прокофия ещё пуще грусть-печаль напала. Неделю не просыхал. Потом ничего, опомнился. Только что-то в душе его сломалось. Со всем обществом разругался, батюшку местного – и того послал подальше.

По весне в довершение всех бед старших сыновей, Тихона да Матюшку, забрили в солдаты по цареву указу, в гренадерский полк, сразу обоих. Сколько ни просил Прокофий хотя бы повременить, к старосте на поклон ходил и к уряднику, опять в долги влез – ничто не помогло. Остался при мельнице один младшенький.

Имя-то ему дали звучное – Ростислав, но все его звали Ростиком, потому что ростом не вышел. Ну как не вышел? Братья-то верзилы как на подбор, одно слово – гренадеры, а младший – невысокий, щупленький.

«Не горюй, Кудряш, – шутил отец. – Всё у тебя ещё будет – и рост, и хвост, и слава... Только курносый нос уж точно останется, каким был, да ещё и с веснушками».

А сам поглядит на него – и Марью вспомнит. Сынок-то весь в мать уродился. Сметливый, смешливый и ласковый.

Дрыхнет сейчас, поди, на печке, с котом под боком. Ну что ж, дело молодое.

На мельнице тихо. Темно.

Только снаружи что-то неладно. Ходит кто-то там взад-вперёд вдоль плотины. Ступать старается неслышно, но у мельника слух тонкий.

Встал мельник с лавки. Хотел огонь высечь да свечку засветить, да кресало как на грех куда-то запропастилось. Зато отыскал в ларе полуштоф припрятанный. Пробку сорвал и ещё глотнул, чтоб не так тревожно было.

Пошатываясь, к окну подобрался. К мутному стеклу прилип носом.

Тут кто-то снаружи как постучит!

Мельник от окна отшатнулся. Чуть не упал со страху.

Видно Прокофию лишь тень – темнее самой ночи. Будто бы человечья и роста высокого. И тень та на него сквозь стекло смотрит и пальцем ему грозит. И говорит таким глухим, мёртвым голосом:

– Эх, отец, отец. Что ж ты нас не уберёг? Зачем из дому отпустил? Вот и не увидишь больше.

Заметил теперь Прокофий, что не одна там тень, а сразу две. И по стати, и по росту точно как его сыновья старшие, Тихон и Матвей. Ну или со страху так ему кажется? Не зря же говорят: у страха глаза велики!

Мельник лицо руками закрыл. Потом ладошки отнял – а ничего не изменилось.

– Я не хотел, – прошептал он. – Не хотел я вас отдавать. Но куда ж попрёшь против царского указа?

– Всё равно, грех на тебе, – говорит ему тень. Неслышно говорит, а внятно: голос словно внутри головы звучит.

И в эту голову Прокофия будто что стукнуло. Перекрестился истово и окно на всякий случай перекрестил.

Но призрак за стеклом никуда не пропал. Даже будто приблизился:

– Зря ты от нас открещиваешься. Мы не черти, не демоны. Всего лишь неприкаянные души... Как полковник наш говорит: ревенанты... Ты нам лучше вот что скажи, батя, мы тут поспорили: ты ведь, когда к старосте ходил, за обоих враз просил? А может, только одного просил оставить? Так вот кого: меня или Матюшку?

– Не помню уже, – соврал мельник.

Горько тут рассмеялся призрак. И второй тоже. Сказали оба, сурово:

– Ладно, отец. Это мы с братом шутим так. За добро твоё тебе спасибо. За то, что спасти нас пытался, – спасибо. Только ведь всё равно ничего путного не вышло. Злобная воля завсегда в победители выходит... Плетью обуха не перешибёшь...

– Простите, – взмолился Прокофий. – Простите меня, ребятушки, бога ради.

– Нету здесь бога, – ответили тени угрюмо. – Вечная тьма здесь, плач и скрежет зубовный. А мы... Мы тебя ждём, отец. Ждём с нетерпением. Скоро уже встретимся!

Попятились и исчезли во тьме.

Схватился за голову мельник. Опустился без сил на мешок. Как вдруг слышит уже другой голос – знакомый, ох, знакомый:

– Вот и я тебя жду, Прокофий... Меня-то ты тоже погубил ни за что, дурья твоя голова...

– Мария? – так и ахнул мельник. – И ты здесь? Уж мы тебя искали-искали... Всю округу обошли, все овраги облазили... В омут ныряли...

Но Мария будто и не слушает. Шепчет где-то совсем рядом, а вроде как и издалека:

– Плохо ты меня искал, Прокофий. Мог бы ещё вернуть. А теперь слишком поздно. Не будет тебе моего прощенья... И этот грех не отмолишь ты во веки вечные.

– Прости, Маша... Не стыди ты меня так, мне и самому тяжко...

– А мне вот мнится, что тебе всё как с гуся вода. И что там у тебя в скляночке, скажи-ка? Так-то ты по мне кручинишься? А может, уже на молодуху какую глаз положил? В городе-то вон какие красавицы писаные... Забыл ты меня, Прокофий...

– Нет! – мельник воскликнул. – Нет! Что ты такое говоришь, Маша? Не забывал я тебя никогда. Сейчас твой голос слышу, а сердце кровью обливается. Вот-вот из груди выскочит.

– Не бойся. Ненадолго это. Скоро сердце твоё замолчит, кровь остынет. Вот тогда-то снова и встретимся... А сейчас – прощай, Прокофий. Пора мне.

– Не уходи, Маша! Побудь со мной. Живая ты или нет – покажись хоть на миг...

– Хорошо ли подумал? Не пожалеешь?

Придвинулся призрак поближе, и по стеклу даже изморозь пошла, будто надышали на стекло могильным холодом. Засветились во тьме глаза – бледные, мёртвые, как гнилушки на болоте. А потом оконная рама отворилась со скрипом. И увидел Прокофий лицо того призрака – а лучше бы сразу зажмурился!

– Господи, прости и помилуй нас грешных, – только и выговорил.

– Не-ет! Смотри, Прокофий, смотри! Раз уж просил – не отворачивайся! Вот и вернулась твоя Мария! Аль не люба я тебе?

Смотреть мельник не стал. Простонал еле слышно:

– Не заморочишь ты меня, дьявольское отродье. Ты не Мария. Ты – нежить, мавка болотная... Видел я таких во множестве.

– Вот и ладно, что видел. А сейчас и потрогаешь. Раскрой окно пошире, я и войду. Руку мне подай... Что стоишь, как неродной...

Бедняге рвануться бы к двери, да поскорее. Но призрак уже тут как тут. Обнимает его за плечи холодными руками, шепчет змеиным голосом:

– Скучно мне, скучно... Без мужской ласки муторно... Ты глотни-ка ещё, Прокофий, для смелости. Свечку зажги... При свечах-то способнее...

* * *

Мельница горела со всех четырёх сторон. Полыхали и башня, и амбар, и даже мостик над плотиной. Горящие обломки рушились в реку, поднимая облака пара. Чёрное мокрое колесо крутилось впустую, медленно и жутко.

Зарево залило полнеба. На востоке же занималась заря. Алая, опасная.

Вокруг шумели, гремели, бегали и кричали. Вся деревня была на ногах.

Смелые мужики с баграми растаскивали горящий сруб, чтобы сбить пламя, но куда там! Брёвна сами собой катились в реку, потухали с шипеньем и плавали там, чёрные и гребнистые, как заморские звери-крокодилы.

Удушливо пахло жареным зерном. От дыма глаза слезились, и сажа летела во все стороны клочьями.

Самого же мельника Прокофия никто не мог отыскать. Никто его с вечера не видел.

Ростик, младший мельников сын, стоял в стороне и плакал, не скрываясь. Какие-то тётки с деревни его утешали. Гладили по кудрявым волосам. Жалели.

Чёрный кот тоже жалел хозяина. Так и тёрся возле ног. В глаза заглядывал умильно, да всё без толку. Уже понял Ростик, что остался он один на земле. А кот – что кот? Он и есть кот. Животное бессмысленное.

Явился и кабатчик, Терентий Петрович – бородатый, осанистый, в смазных сапогах. Счёл нужным вступить в разговор:

– Да ты нос-то утри, малый. Соплями делу не поможешь.

Ростик послушался. Размазал сажу по щекам. А Терентий продолжал:

– Эх ты, сиротинушка. Давно ли мать сгинула неведомо куда, теперь батька по-дурному пропал... Вот я и думаю, что за семья у вас невезучая? То одно, то другое. Прямо наказание.

– За что... – всхлипнул Ростик. – За что нас наказывать?

– Почём мне знать? Может, сглазил кто. Слыхал сказку про горе-злосчастье? Пристало, так уж не отлипнет.

Тут Терентий Петрович заметил кота:

– Ах, с-сатана. И ты тут? К сапогам моим принюхиваешься? Смотри у меня! Коли уж плавать хорошо умеешь, так я скажу Мишке – повесит тебя на воротах.

Кот отпрянул. Прижался к хозяйским ногам.

– О чём бишь я? – Терентий Петрович перевёл тяжёлый взгляд на Ростика. – Ах, да. Про папашу твоего. Оно, конечно, не свезло ему. Хотя, ежели так посмотреть, мельница-то была уже старая, ветхая. Одни убытки приносила. Я теперь на этом месте большую винокурню строить буду. Зерно мне мужики будут привозить, как раньше, только уже для другого дела. Куда как выгоднее, чем муку серую гнать! А место хорошее, намоленное...

– Как это – на этом месте? – перебил Ростик. – Это ваше, что ли, место?

– А чьё ж ещё? Батя твой у меня кучу денег занял. Без малого тысячу рублёв под залог своего предприятия. Я-то ему поверил: свои люди, сочтёмся! А дело вон как обернулось. Должок, как я понимаю, он не вернёт. Вот уж воистину – прогорел, бедолага... Так что всё ваше имущество – моё теперь. И изба, и амбары, и курятник, даже озерцо с лягушками. Кота себе можешь оставить.

Кот горестно мяукнул. А кабатчик только улыбнулся в холёную бороду.

– Но ты, малый, совсем-то плохо обо мне не думай. Я не зверь какой. Живи в своей избе, пока у меня до неё руки не дошли. За огородом приглядывай. Работать у меня сможешь, в аустерии. – Это нерусское слово произнёс он с удовольствием. – В трактире то бишь. Мы же расширяться будем, нам проворные парни нужны. Мишаня тебя всему научит... А заозоруешь, так и проучит...

За его спиной появился и наглый Мишаня. Пока хозяин не видит, показал Ростику знак: стукнул кулаком в ладошку. Кот выгнул спину, зашипел. Ростик же скрипнул зубами, но сдержался. Шмыгнул носом:

– То есть, в кабалу меня взять хотите?

– Ну а что? Будешь работать, пока долг отцовский не выплатишь.

– И надолго это?

– При твоих-то талантах – боюсь, надолго. А как бы и не навсегда.

Ростик застонал беззвучно.

– Лучше бы мне тоже сгореть, – сказал он.

Терентий Петрович расхохотался, словно филин заухал:

– За чем же дело стало? Горе-злосчастье расхлёбывать – так уж до самого донышка! Папаня твой был в этом деле мастер, не так ли?

– Не ваше дело, – отвечал Ростик.

– Да, теперь уж почитай, что моё. И дерзость терпеть я не буду. Послезавтра на работу, понял?

* * *

Прошло три дня, потом ещё три, и ещё. Все эти дни работал Ростик прислугой в трактире. По-простому говоря – мальчиком на побегушках. До «человека» нос не дорос.

А куда денешься? Жрать нечего, и податься некуда.

Подносил он гостям кружки с пивом – по пять в одной руке, как Мишка научил. Штофы с зелёным вином бережно на столы ставил. Варёных раков на блюде таскал (раки-то в речке водились в изобилии, как раз возле их бывшей мельницы). А к ночи, когда выпивохи расползались по домам, как те раки, сваливали на Кудряша всю чёрную работу: полы вымыть, столы поскрести.

Доводилось и сапоги чистить самому Терентию Петровичу и даже Мишке-наглецу. Тот Ростику это дело поручал с особым удовольствием.

Чёрный кот прятался по углам, за хозяином приглядывал. От Мишки только и успевал уворачиваться.

Вот выдастся минутка свободная – присядет Кудряш на лавочку, кот к нему на колени и запрыгнет. Мурлычет, ухо лижет: не унывай, мол, хозяин. Перемелется – мука будет.

На девятый день пообещал Терентий выплатить Ростику первое жалованье, ни много ни мало – полтинник серебром.

– Будет чем отца помянуть, – сказал. – Да и мне-то денег не жалко. Оно ведь как получается: его злосчастье – моя удача. Так уж в жизни заведено, Кудряш. Одним всё, другим ничего.

– Не хочу я такой жизни, – пробормотал Ростик.

– Чего, чего? Не мели пустое! Кончилась твоя мельница!

Ростислав утёрся. Смолчал.

Ближе к вечеру сидел он в закутке под лестницей. Кота гладил. Слушал, как гости в трактире собираются.

– Грустно мне, Черныш, – сказал он коту.

Черномором-то он, конечно, назвал его для пущей важности. Кот и на Черныша откликался.

– Да, грустно, – сказал он дальше. – Матушку до сих пор забыть не могу. Отца страсть как жалко. Даже по братьям скучаю. Хоть и оболтусы они порядочные, а всегда меня защищали. У тебя вот, Черныш, братья-сестрички были? Котята ведь редко по одному рождаются...

Кот важно покрутил башкой, как бы говоря: такие герои, как я, могут и по одному.

Усмехнулся Ростик:

– Вот и я теперь один на всём белом свете. И никому я не нужен. И никто не поможет. Бежать бы отсюда без оглядки, только куда? На полдороге поймают, обратно вернут. Мишка, гад, вчера так и сказал: Терентий Петрович никуда тебя не отпустит... Он теперь для нас царь и бог, на то и документ имеется... Я, говорит, сам видел.

Черныш сердито взмахнул хвостом.

– Вот и я его спросил, что же это за документ такой чудесный? А он смеётся. Тебе, говорит, этого знать не положено. Твоё дело – сапоги чистить.

Кот мяукнул. Ткнулся носом Ростику в бок. Тот погладил кота по блестящей спинке:

– Мне тоже обидно стало. Ладно, хвостатый. Пойдём лучше в зал. Нам ещё сегодня до ночи доработать надо, иначе жалованье не заплатят. Жрать нечего будет. Ты-то хоть мышей наловишь, а мне кого ловить?

В зале было светло и жарко. На печки да на свечки не поскупился в этот раз Терентий. Видать, и вправду решил устроить себе праздник. Всем входящим потрафил: выдал по чарочке за счёт заведения. Старшого – Мишку – отрядил самых важных гостей обхаживать. Ростику только мигнул: на подхвате будешь. Сам стоял за прилавком, бороду оглаживал. Красовался.

Выждал время, поднялся во весь рост и чарку поднял. Гости – хочешь не хочешь – примолкли, прислушались.

– Ну так что, благородная публика, – начал Терентий. – Сегодня у нас день особенный. Памятный. Такой день, когда не грех и назад оглянуться. Все помнят: ровно год тому назад я в нашей деревне большие дела начал. Откуп взял по царёву указу, вот эту самую аустерию для народа открыл. Любо ли вам это?

Народ зашумел одобрительно.

– Вот и мне любо. До того любо, что решил я ещё больше нашу деревню осчастливить. Чем мы хуже городских? Построю здесь своё предприятие. Винокуренный завод со складом и оптовой торговлей. Перегонные кадки у немцев закажу, из чистой меди. Работу дам каждому. Харчей от пуза. А уж вина будет – хоть залейся. Хоть сапогом черпай!

Тут он даже притопнул для убедительности. И вещал дальше:

– А как, дорогие мои, производство наладим, люди к нам потянутся со всей округи. Со всего уезда, со всей губернии. Да что там – из самой Москвы к нам поедут за терентьевкой... Так я свой продукт назвал. – Он важно надул щёки. – За копейку – шкалик, штоф – за пятачок. Всё, что в дело вложу, за полгода окупится! А годков через пять, глядишь, в губернаторы подамся. Есть у меня такая стра-те-гия!

Непростое это слово выговорил он медленно, по слогам, чтоб было понятнее. А только кто-то всё равно хихикнул:

– Широко шагаешь, Терентий Петрович. Штаны не порвёшь?

Кабатчик вгляделся в толпу, чтоб найти сказавшего, и не нашёл. Оттого осерчал не на шутку. Но от прямых действий до поры удержался:

– Знаю, знаю, – сказал. – Есть ещё у нас люди ядовитые, непочтительные! Вот и Прокофий-мельник таким был. Ну и где он теперь? Сгорел без толку?

– От твоей же табуретовки и сгорел, – подсказал ещё кто-то.

– Молчать! Дурни вы неблагодарные! Выгоды своей не понимаете! Так весь век в нищебродах и проходите, нищими сдохнете. Не дозрели вы ещё до новой жизни. Да только мне на вас тьфу – плюнуть и растереть! – эти слова он сопроводил делом. – Я вас всех купить и продать могу! Кто противиться вздумает – любого сотру в порошок! Никто мне не указ, не боюсь я ни царя, ни бога, ни дьявола!

Как вдруг что-то случилось.

Распахнулась дальняя дверь. Ростик с Мишкой едва отскочить успели. В зал же вошёл новый человек, никому не знакомый. Статный, рослый. Одет по-господски, но не без странностей: в чёрный сюртук и панталоны, и вдобавок закутан в чёрный плащ с алым атласным подбоем, как фокусник в цирке. Бородка подстрижена по-иноземному; на пальце перстень с рубином, крупным, как гранатовое зерно. Всякому ясно: человек серьёзный.

Шум в зале утих. Даже свечи задрожали и притухли – должно быть, от сквозняка.

Пришелец, недовольно морщась, пробрался меж столов и остановился прямо напротив Терентия Петровича. И спросил холодно:

– Узнал меня, друг любезный? Или мне тоже замолчать прикажешь?

Терентий, видно, что узнал. А ещё видно, что испугался. Лицом побелел и только губами шлёпал, как пойманный сом.

– Вижу, вижу: много ты силы набрал, Терентий, с нашей последней встречи. Осмелел. Забыл, как меня умолял о протекции? Особливые условия выпрашивал, чтобы только у тебя одного дела в гору шли, а другие чтоб даже и не высовывались? Может, тебе и на наш договор – плюнуть и растереть?

Терентий замотал башкой энергично, хотел что-то возразить. Не вышло. Язык словно к нёбу прилип.

– А в залог предлагал всё самое ценное, что я сам выберу, да хоть душу свою бессмертную. Шутил ты так. Я твою шутку оценил. В ответ тоже посмеялся. Помнишь?

Здесь Терентий кивнул. Сивой бородой в живот упёрся.

– Вот я и выбрал, – сказал поздний гость. – Вот я и пришёл. За залогом.

Терентий даже глаз не поднял. Всю свою важность потерял. От страха съёжился.

Пришелец усмехнулся. Зал обвёл грозным взглядом. Сказал кратко:

– Все – вон!

И благородная публика бросилась на выход.

* * *

Терентий Петрович и поздний гость остались вдвоём.

Не сговариваясь, опустились на лавки друг против друга. Разделял их дощатый стол. Со стола как-то очень ловко исчезли и ложки, и кружки, и всяческие объедки, хотя никто их не убирал.

А под столом притаился чёрный кот. Сидел тише воды, ниже травы и на глаза никому не показывался.

Восковую свечу кто-то воткнул в бутылку, да так и оставил. Она вся оплыла и чадила нещадно. Надо было снять нагар пальцами, но Терентий почему-то не решался.

Разговор предстоял важный.

Начал пришелец:

– Что-то неладно у нас с тобой выходит, дражайший Терентий. Дошли до меня слухи, что скверными ты делами занимаешься. Отравой торгуешь. Деньги в рост даёшь. Всю деревню скоро по миру пустишь. И прямых подлостей не гнушаешься: кто на мельника доносы писал? Кто разорял да спаивал? Кто сыновей его в рекруты записал мимо очереди? Я бы и про Марью-мельничиху у тебя расспросил подробнее... Так ведь всё равно юлить будешь, правды не скажешь...

Терентий покраснел и принялся сопеть, как паровик. Может, и хотел ответить, только ему ещё слова не давали.

– Вот-вот, – подтвердил тёмный гость. – Лучше молчи. Я и о твоей семейке не буду спрашивать. Знаю, что ты бабу свою с детишками заранее в тёплые края сплавил, чтобы твоим мерзостям не мешали. А только сам съезжать не торопишься. Это здесь над народом изгаляться можно по-всякому, там-то упыри позубастее, разве нет?

Терентий и не хотел, да ощерился. В зубах у него и правда была недостача.

– Казалось бы, не моя это забота, – развёл пришелец руками. – Людская лживая природа нас не касается, и подлости вашей мы не удивляемся. Но есть у нас одно правило. Чем больше вы, люди, зла творите, тем больше вам и в ответ прилетает. Око за око – такой размен даже там, у светлых, признают, – он указал пальцем куда-то вверх, на низкий кабацкий потолок с закопчёнными балками. – А у нас закон ещё проще. Если мера зла переполнилась – зло наружу и выплеснется, как кипящая смола из котла. И всех, кто к делу причастен, сожжёт к чертям собачьим. Не зря ваши попы толкуют про геенну огненную! Верно говорят. Если и преувеличивают, то самую малость, для острастки.

Про гиену Терентий не понял, но испугался. С лица сошёл. Сидит, пыхтит, шевелит толстыми пальцами.

– Ну скажи, скажи что-нибудь, – разрешил собеседник. – Последнее слово даже на суде дают.

– Пх... последнее? П-почему последнее?

– Ох, и глуп ты, Терентий. Потому что мера подлости твоей превышена стала. А знаешь, когда?

– Когда? – эхом отозвался кабатчик.

– Когда не в своё дело полез. Когда за моей спиной с мелкими бесами договаривался, чтобы Прокофия по-тихому извести. Лешему Марию-красавицу пообещал – а он и рад, дубина стоеросовая. Водяника задобрить пытался: приказал кота в омут кинуть. Кота неразумного! Хорошо ещё, малец Прокофьев заметил, из воды вытащил. Старый ты дурак! Это кто ж тебе сказал, что чёрный кот тёмным силам угоден? Полоумные старухи?

– Мишка сказал, – пробурчал Терентий. – Читал он где-то.

– Врёшь опять. Твой Мишка тот ещё грамотей. Девке записку и то послать не сумеет. А ты-то договор со мной самолично подписал, Терентий. Не поленюсь ещё раз напомнить...

Камень в его перстне блеснул кровавым блеском. И на столе перед ними из ничего возникла закладная грамота – лист бумаги, исписанный мелким почерком. Внизу стояла кривая подпись «Терентий Петровъ» бурыми чернилами. А может, и не чернилами.

– «В случае нарушения теряет силу немедленно», – прочёл вслух тёмный гость. – Вот и мы не будем тянуть... Кота за хвост...

Кот под столом прижал уши. И не придумал ничего умнее, чем запеть гнусаво, как поют все коты весной. Бумага же на столе и вправду силу потеряла: буквы на ней стали выцветать и исчезать одна за другой, только подпись ещё горела огненными буквами!

Кабатчик задрожал. Вскочил, лавку опрокинул. Стоял и хватал ртом воздух. Он будто снова лишился дара речи – да и не мудрено: вся судьба его, вся многогрешная жизнь словно стиралась сейчас из памяти, как с листа бумаги!

Но гость-обличитель и не ждал ответа. Продолжал гнуть своё:

– Эх ты, Терентий, делец ты недоделанный, пакостник мелкий. Дали тебе от рожденья чистую душу – когда ж ты её так загадить успел? Теперь за неё и гривенника не выручишь. Обесценился твой залог. А только заберу я его всё равно, согласно договору.

Страдалец Терентий воздел руки к небу – ну, не к небу, конечно, а к тому же низкому потолку. Прохрипел еле слышно:

– П-помилуйте... ваша светлость... Виноват, исправлюсь...

– Вот уж нет. Запрос не по адресу. Какая я тебе светлость? И никого я не милую. У меня работа другая.

– А я на любую работу готов. Клянусь... Всё для вас сделаю... Кому угодно глотку перегрызу... Хоть немного бы ещё пожить.

Гость только и рассмеялся:

– Ох, люди, люди! Жалкие создания! Кажется, в дно упёрлись – так нет, и глубже занырнуть готовы! Ну что ж, Терентий. Будь по-твоему. Живи без души. Не ты первый, не ты последний. Во все дни мироедом был да кровопийцей – теперь настоящим упырём станешь!

Кабатчик разинул рот. Редкими зубами лязгнул.

– Не веришь своему счастью? Ничего другого и не ждал. Но душонку твою заберу в коллекцию, уж не взыщи.

Кабатчик захрипел и задёргался, как припадочный. Кристалл же на перстне у гостя замигал мелко-мелко, словно наливался кроваво-красным светом. Наполнился и погас.

Потухли и глаза Терентия. Да и сам он позеленел, как утопленник. Из него будто выкачали всю кровь. Он сполз на пол, прислонился спиной к стойке да так и остался сидеть, наподобие тряпичной куклы.

Гость взглянул на него в последний раз:

– Прощай, Терентий. Надоел ты мне. Живи мертвяком поганым. Броди по земле, пей у людей кровушку, о чём всегда мечтал... Пока не подавишься.

Он наклонился. Погладил чёрного кота по загривку:

– Пойдём-ка отсюда, дружок! У нас есть дела поинтереснее.

Бумага на столе съёжилась, почернела и рассыпалась.

* * *

Когда все гости из кабака разбегались, толпою вынесло на улицу и Ростика с Мишкой. Спустя время только они двое и остались стоять у ворот – остальные по домам разошлись, удивительные вести пересказывать.

Мишаня уходить боялся, да и некуда было. Только и спросил у Ростика:

– Ты чего-нибудь понял?

– Понял, что без работы мы с тобой остались, – сказал Ростик. – А мне даже и первого зажитого полтинника не заплатят.

– Сильно горевать будешь?

– Да провались она, работа эта, вместе с вашим трактиром. Пусть горит синим пламенем. Мне кота моего жалко. А ну как внутри остался? Как раз попадёт под раздачу... Черныш, Черныш... Кис-кис... Ты где?

Зелёные глаза вспыхнули в ночном сумраке – и пропавший кот объявился. И не просто так! Вышагивал он, гордо распушив хвост, бок о бок с давешним гостем в чёрной накидке. А гость сменил, кажется, гнев на милость. Смотрел на Ростика благосклонно и на кота тоже по-доброму поглядывал. Правда, глаза у него были острые, пронзительные – и тоже чёрные, как угольки.

– О деньгах не жалей, мой юный друг, – сказал он Ростику. – Не в деньгах счастье. Что же до работы... Обожди пока в трактир возвращаться. Вдруг что повыгодней подвернётся? А хочешь, мельницу вашу заново отстроим, выше прежней?

Кудряш моргал голубыми своими глазами. Ничего он не понимал, конечно. Зря перед Мишкой хвастался.

Собрался с духом и сказал:

– Не знаю, как и благодарить вас, ваше превосходительство. Даже и как звать вас, не знаю...

– А зови меня просто: граф Дубровский. Чиновник по особым поручениям. Я тут, видишь ли, за всеми вашими землями приглядываю. За порядком слежу. И о тебе я премного наслышан, милый мой Ростислав. Спросишь, откуда? А вот от этого самого кота, которого ты спас от смерти. Когда один подлец его утопить велел, а другой негодник согласился... А ну брысь!

Это он не коту сказал, а негоднику Мишке – того как ветром сдуло! Кота же граф погладил весьма ласково.

– Не простой он зверь, Черныш, а мой верный помощник. Я давно ему поручил за Терентием приглядывать. За всеми его делами похабными. Только вот проказничать не просил... Это я про сапоги говорю, ты, маленький вредитель... – он потрепал кота по ушам. – Наслушался сказок про котов в сапогах... Так оно во Франции было, давно и неправда...

Ростик даже не удивился.

– Значит, Черныш – ваш котик, – сказал он не без грусти. – Вы его теперь обратно заберёте?

– А это уж как он сам решит. Же ву при, мсье...

Кот на это только чихнул. Шагнул на мягких лапках вперёд и о ноги Ростика потёрся. Сел и на чиновника взглянул виновато.

– Всё ясно, – сказал граф. – Потерял я помощника. А может, ещё одного нашёл? Вспомни-ка, Ростислав, не ты ли собирался бежать отсюда без оглядки? Так я могу это устроить. У меня в экипаже ещё одно место есть. Совершенно случайно.

И верно, на улице за воротами стояла модная городская упряжка: пара вороных коней и чёрная же карета. Небольшая, о двух окнах, однако с золочёными колёсами на стальных прутьях-рессорах и даже с фонарями на облучке!

А только Ростик мог бы поспорить на что угодно: пару мгновений назад никакой кареты там не было.

– Эмм... Не знаю даже, что сказать, ваше сиятельство... – замялся было парень, но тут кот наступил ему лапой на ногу. Мяукнул значительно.

– Брось, – сказал граф Дубровский (не коту, а Ростику). – Считай, что ты уже на службе. Платить буду золотом, дела поручать – самые важные. Ты парень смышлёный, нам такие нужны.

– А потом не прогоните?

– Смешной ты. Договор подпишем на взаимовыгодных условиях! Да не такой, как с подлецом Терентием, не бойся. Душу из тебя вынимать не будем, она тебе и самому пригодится.

Ростик похолодел. Упомянутая душа, что называется, ушла у него в пятки:

– Вы только не обижайтесь, ваше с-сиятельство... Но всяких злобных дел боюсь я. У нас в семье завсегда от нечисти открещивались. Маменька говорила: где добро, там и правда... А злые люди всегда обманут, им верить нельзя.

– Мне – можно, – тут гость усмехнулся загадочно. – Чтоб ты знал: иногда и зло бывает справедливым... Когда добро бездействует. И родных своих ты не случайно вспомнил. Добрые были люди, а пропали ни за что. Хочешь повторить их судьбу горемычную?

Ростик сглотнул слюну:

– Нет. Пожалуйста, нет.

На ватных ногах он подошёл к карете. Дубровский распахнул перед ним чёрную лаковую дверцу:

– Не робей, друг мой. Сегодня твой день, поверь мне. Сгинуло горе-злосчастье. Новая жизнь впереди. Просто иди за мной... Пока я приглашаю.

* * *

Наверно, вороные кони могли видеть в темноте. Из-под копыт летели комья земли, невидимый кучер по временам щёлкал кнутом, и карета летела, как по воздуху, – даже рессоры не скрипели.

Беднягу Ростислава с непривычки укачало. Он прикорнул на мягком бархатном сиденье – да так и уснул.

Кот не спал. Зелёные глаза то загорались, то потухали в полумраке.

Тот, кто называл себя графом Дубровским, расположился напротив. Расстегнул сюртук и скрестил руки на груди. Тонко улыбался неизвестно чему, должно быть – своим мыслям.

– Умница, – сказал он коту. – Славного мальчишку отыскал. Как сейчас говорят? Перс-пек-тивного. Если я хоть что-то понимаю в человеческих детях... Ну, а ты заслужил повышение. Демон-разведчик второго ранга – красиво звучит. Ты рад?

Кот сердито наморщил нос.

– Ах, да, – спохватился Дубровский. – Извини. Запамятовал.

Он щёлкнул пальцами, и вместо кота перед ним возник юноша. Большеглазый, бледный, темноволосый, в городском платье. Юноша нервно облизнул губы, хотел по кошачьей привычке почесаться за ухом, но вовремя передумал.

Граф улыбнулся:

– И снова здравствуй, младший. Я не расслышал твоего ответа.

– Я рад, – ответил молодой человек. – Но за него рад ещё больше. Кстати, если бы не Ростик, мы бы сейчас с тобой не разговаривали.

– Прости. Я хотел его испытать. И тебя тоже.

– Это было жестоко.

– Ты прав... Меня не назовёшь добреньким. Впрочем, я ненавижу убийство. Да это и не требуется. Глупые люди сами летят к своей гибели, как мотыльки на свет, пока не сгорят без всякого смысла в пламени чьей-то свечки... Вот и думай после этого, что лучше: свет или тьма?

– Ростика мне жалко, – признался юноша. – Я ведь и сам был таким когда-то. Я тоже потерял всех, кто был мне дорог. Порой я о них вспоминаю, и мне грустно. И тогда я думаю: почему это случилось именно со мной?

– Потому что иначе ты не пошёл бы ко мне на службу. И твой Ростислав тоже. Вы и вправду похожи как братья: один тёмный, другой светлый... Правда, у него нет такой красивой шёрстки...

Мальчик-кот немножко покраснел – в темноте незаметно.

– А можно мне... – начал он и запнулся. – Можно мне иногда превращаться в человека... при нём?

Дубровский тихо рассмеялся. Протянул руку и похлопал младшего по плечу:

– Почему бы и нет? Конечно, можно. А там уж – как сам захочешь, хе-хе. Теперь вы будете ходить на задания вместе. Хотелось бы мне ошибиться, но работы будет много!

Кучер щёлкнул кнутом, и вороные кони помчались резвее. Карету всё же тряхнуло на ухабе, и кудрявый парень заворочался на бархатных подушках.

– Чшшш, – зашипел граф. – Живо прячься обратно в кота!

В следующее мгновение Черныш занял своё место в ногах у Ростика. Тот сквозь сон его погладил и улыбнулся, не открывая глаз.

Граф поправил воротничок и снова принял официальный вид. Сказал вполголоса, ни к кому не обращаясь:

– Вот и отлично. К чему лишние вопросы? Время ещё не пришло. Ах, да, совсем забыл... Обожаю выполнять спонтанные желания...

Он снова щёлкнул пальцами, алый рубин словно засветился изнутри. Зачем-то глянул в тёмное окно – но ничего там, конечно, не увидел. Ёлки да сосны пролетали мимо, и ущербная луна плыла над лесом, похожая на перламутровый череп.

Но где-то далеко, за много вёрст – там, откуда начался их путь – кое-что изменилось.

В придорожном трактире хлопнула дверь. На крыльце показался встрёпанный парень с ошалелыми глазами – конечно, это был хозяйский прихвостень Мишка. Слетел со ступенек и кинулся прочь, тихо завывая от ужаса.

За его спиной поганый кабак вспыхнул синим пламенем. Засветился и заискрился. Затрепетал, как живой. И спустя малое время провалился сквозь землю.

Остуда

Мерзость пред Господом всякий надменный сердцем; можно поручиться, что он не останется ненаказанным.

Ветхий Завет. Книга Притчей Соломоновых

Мария Роше

В двадцатых числах декабря тысяча восемьсот шестьдесят шестого года корнет Первой кавалерийской дивизии гусарского полка Дмитрий Иванович Яхонтов спал у себя в скромно обставленных меблированных комнатах, и снилась ему, вопреки обыкновению, покойная маменька. Будто сидит она у окна в неизменном вдовьем уборе, прижимает платочек к губам и шепчет: «Побойся Бога, Митенька... Побойся Бога!»

И только Дмитрий Иванович вознамерился спросить у старушки, чем она, собственно, недовольна, как сон его прервали самым бессовестным образом. Хлопнула входная дверь, гулко затопали сапоги, и в спальню Яхонтова ворвался его денщик – точнее, нанятый в услужение толковый мужик из деревенских: иметь настоящего денщика молодому корнету пока что не позволяли ни звание, ни выслуга лет. Звали денщика Фёдором, росту в нём было без малого десять вершков, и сейчас добротный тулуп на богатырской груди его был распахнут, а рыжий треух съехал набок.

– Вашеблродье, беда! – отдуваясь, выпалил Фёдор. – Бечь вам надо отсюдова и поскорее! Прознал, проклятый, прознал обо всём!

– Федька, леший... – пробормотал Дмитрий Иванович, мысленно отпуская маменьку. И подскочил на постели: – Как прознал?! Я ведь ни единой душе...

– На трезвую-то голову да. – Фёдор тяжело прошагал к шкапу за висящей на гвозде шинелью из тёплого сукна. – Но было дело, после двух бутылок шампанского поручику Литвинову проговорились, а Литвинов, шельма, тот ещё вестовщик^[4]. Одевайтесь, вашеблродье, полковник лютует, того и гляди будет здесь!

Яхонтов вздохнул. Выпростал себя из одеял, потянулся было за мундиром, но передумал и надел повседневный тёмно-зелёный сюртук с белым подбоем, красным воротником и эполетами. К нему полагались серые рейтузы с красными лампасами и синяя шапка с красным околышем. Пусть не так нарядно, как в красном доломане с ментиком, синих чакчирах, украшенных золотыми галунами, в кивере с белым султаном, зато менее приметно на улицах города. Если бежать, так делать это надо с умом, которого ему явно не хватило на то, чтобы до конца остаться неузнанным...

* * *

Месяцем ранее Яхонтов был гостем на свадьбе начальника штаба Первой кавалерийской дивизии полковника Петра Семёновича Гуцайло.

Надо отметить, что столь значимое событие неожиданно для всех перенесли с Иванова дня^[5] на последний скоромный день перед Рождественским постом^[6]. Венчание состоялось буквально через неделю после помолвки. Причины такой торопливости назывались разные, чаще всего – срочный отъезд жениха в Москву за неотлагательной надобностью, и только близкие друзья полковника, в их числе непосредственный командир Яхонтова генерал-лейтенант Столпаков, многозначительно переглядывались и намекали в узком кругу, что Гуцайло «имеет некие сомнения насчёт благонравия невесты». Дмитрий Иванович, замечая подобное, весь дрожал от негодования и страха.

Невестой полковника была юная Варинька Астафьева, дочь генерала, кроткая, как голубица, одарённая красотой нимфы и страстностью лесного пожара. По долгу службы часто бывая в доме её отца, Яхонтов был очарован девушкой с первого взгляда, совершенно потерял голову и, как безумный, бросился на приступ, ещё не зная, что генерал давно уже обещал руку дочери старому приятелю, с которым вместе воевал в Крыму. Русые кудри, военная выправка, лихо подкрученные усы на смазливом лице и умение декламировать сонеты Шекспира в оригинале за пару визитов безвозвратно покорили девичье сердце, и Варинька бросилась в омут сумасбродной взаимной любви. Они тайком встречались в саду, в заброшенной, увитой плющом беседке, где сперва не сводили друг с друга глаз и робко держались за руки, а потом стали позволять себе более смелые занятия, пока однажды в начале осени не увлеклись настолько, что по возвращении домой нимфе пришлось прятать от горничных весьма недвусмысленное алое пятно на нижней юбке. Яхонтов в сладкой неге мечтал, что теперь-то они с Варинькой непременно поженятся. Однако вскоре генерал объявил о грядущей помолвке с Гуцайло, и мечты корнета растаяли, как прошлогодний снег. Более всего Дмитрия Ивановича тяготило то, что теперь они с предметом его воздыханий будут навечно разлучены и нежная Варинька станет принадлежать другому. Не раз и не два накануне чужой свадьбы он просыпался в своей одинокой комнате весь в слезах и клял незавидную судьбу сына обедневших помещиков, получившего в наследство от покойных родителей неустроенное имение и двадцать пять десятин земли.

Итак, свадьба состоялась, и в доме генерала Астафьева устроили праздничный вечер с музыкантами, шампанским и танцами. Только новобрачные не выглядели радостными: полковник не стал танцевать с женой и, едва просидев за столом положенный час, отведённый на поздравления, решительно повёл молодую супругу в спальню...

Здесь Яхонтов не выдержал и покинул гостеприимный дом, чтобы вернуться к себе и прорыдать весь вечер. Жалея хозяина, Фёдор принёс ему водки, и после двух рюмок Дмитрий Иванович забылся глубоким беспамятным сном, слегка успокоившим в его сердце муки любви и ревности.

Потом ему рассказали, что спустя два часа новоиспечённые супруги Гуцайло снова вышли к гостям. Глаза у Петра Семёновича были лютые, как у покойного императора Петра в минуты ярости, а Варинька шла нетвёрдо, растерянно улыбалась, и одна щека её была бледна, а вторая пунцова, словно после крепкой оплеухи. Тотчас же полковник велел подавать лошадей, и молодые уехали. Как выяснилось позже, Гуцайло отвёз жену к себе в деревню, а сам, не задерживаясь, вернулся в Тверь с целью выяснить, кто же посмел разрушить его семейное счастье.

До сих пор Яхонтову удавалось благополучно скрывать свою причастность к этой неприятной истории. Но, как следует из известной русской поговорки, сколько верёвочке ни виться, а кончик-то вот он...

* * *

Для побега взяли полковых лошадей. Яхонтов увёл своего коня, серого в яблоках Зевса, Фёдору досталась пожилая гнедая кляча из тех, что ходили в обозе и прозвища не имели. Из оружия прихватили кавалерийский штуцер^[7] – на всякий случай.

– Куда едем-то, вашеблродье? – спросил денщик уже на окраине города. – Никак к вам в Новогородчину?

– Дурак, – огрызнулся Яхонтов, оглядывая расстилающиеся перед ними заснеженные луга. – Если отправлюсь в имение, поймают меня в тот же день. Там и будут искать в первую очередь, поэтому свернём в другую сторону. Тверская губерния велика, в какой-нибудь деревушке отыщем приют. А там, глядишь, поуляжется, поутихнет. Не вечно же полковник будет требовать сатисфакции...

– Кого? – наморщил лоб Фёдор, но Яхонтов только махнул рукой в сторону узкой дороги, ведущей прямиком через лес.

Ехали молча. Сперва галопом, но лошади быстро устали и перешли на рысь. Ближе к вечеру стала подниматься метель, дорога запетляла, потом вовсе пропала, и кони пошли шагом: Яхонтов прокладывал путь, денщик его, словно верный оруженосец, брёл следом.

В лесу не было ни души. Столетние ели, качая тяжёлыми лапами, роняли на незваных гостей целые пригоршни снега. Когда опустились сумерки, ещё больше похолодало и замело сильнее: ветер неистово сёк кожу и, словно алчущий зверь, старался добраться до глаз. Яхонтов дрожал в своей суконной шинели и шерстяных рейтузах так, что зуб на зуб не попадал. Фёдор недовольно кряхтел и прятал лицо в воротнике тулупа.

– Вашеблродье, – наконец взмолился он, – надо к жилью выезжать, не то околеем вусмерть! Сегодня никак Корочун^[8]: холод собачий, сопли в носу застывают, ещё чуть – и муды примёрзнут к седлу!

Яхонтов огляделся. Дорогу он потерял, но признать, что заблудился, не позволяла гордость.

– Туда! – указал он наобум, в просвет между обледеневшими зарослями. – Шевелись!

А сам подумал: вот было бы славно выйти случайно к деревне, где прозябает Варинька, и в её доме найти приют! Как она там одна, брошенная постылым, мстительным мужем? Быть может, смотрит сейчас сквозь метель и зовёт тихонечко: «Где ты, Димитрий, мой милый друг?»... По щеке мечтательного корнета скатилась слеза и тут же застыла на заиндевевших усах.

– Вашеблродье, возьмите левее! – через полчаса не выдержал Фёдор. – Иначе, ей-богу, замёрзнем, а я Катьку свою вдовой оставлять не хочу и детей сиротить тоже! Чую, есть там деревня, а чутьё у меня, как у медведя... Левее, говорю, не туда!

Денщик на гнедой кобыле вырвался вперёд и сам стал указывать путь. Вскарабкались на горку, после спустились к реке, пошли вдоль неё – и вскоре увидели на холме заснеженный частокол, над которым белели крыши домов. Но сколько ни стучали они в ворота, сколько ни поднимали шум, сперва требуя, а потом умоляя пустить в деревню, им никто не открыл. Только взлаяли пару раз дворовые псы – да и то неохотно, с ленцой, словно говоря замерзающим путникам: вам тут не рады, подите прочь.

Фёдор в сердцах плюнул на частокол – слюна повисла и в тот же миг побелела. От холода сводило скулы, Яхонтов трясся как в лихорадке. Беспомощно озираясь, он вдруг заметил неподалёку, среди сосновых стволов, жёлтый, манящий домашним теплом огонёк. Неужто почудилось?

– Федька! – прохрипел он. – Глянь, внизу не изба ли?

– Она! – обрадовался денщик. – Дай-то боженька, там живут добрые люди, не этим злыдням чета.

* * *

Добрые люди им тоже не открывали, пока задубевший и потому озверевший Фёдор не пнул как следует крепкую дверь и не выматерил притихших хозяев натуральным казачьим загибом, после чего внутри послышались голоса, лязгнул засов и наружу выглянуло бледное лицо женщины. «Ох, матка боска!^[9]» – выдохнула она и распахнула дверь шире, пропуская гостей за порог. Яхонтов и Фёдор ввалились в тепло едва ли не на последнем издыхании.

С Дмитрия Ивановича, почти сомлевшего, слупили одежду, сдёрнули сапоги. Хмурый седой мужик закутал его в одеяла, уложил на постель, накрыл овчинным тулупом, и Яхонтов, едва согревшись в хорошо протопленной комнате, тотчас уснул. Снились ему запах водки, Федькин раскатистый храп и робкий девичий голос, прошептавший над ухом: «Яки ладне!^[10]».

Проснулся Дмитрий Иванович уже утром, от собственного надрывного кашля, и, испугавшись незнакомой обстановки вокруг, выскочил из одеял. Но Фёдор, сидевший в исподнем на соседней постели, успокоил его: мол, всё хорошо, никакой опасности нет.

– Приютила нас семья благородная, верующая, – рассказывал он. – В каждой комнатке по распятию: бога чтят, не то что нехристи те с холма.

– Отчего ж долго не открывали?

– Так ясное дело: ночью, особливо на Святках, ночные гости-то все от лукавого.

– Почему тогда впустили?

– Так нечисть-то, вашеблродье, известно же, не умеет ни молиться, ни материться! – подмигнул Фёдор. – А оне – старый барин, вдовая барыня и девица, дочка её – хоть из ненашенских, но болтают и понимают по-нашему справно. Сказали, как проснётесь, извольте выйти откушать со всем семейством.

У Яхонтова с прошлого дня в животе было пусто, но есть не хотелось, только пить: судя по всему, поднимался жар. Однако, будучи человеком знающим приличия, он быстро оделся, расчесал кудри на модный пробор, подкрутил усы и вышел к столу при полном параде.

– Митрий Иваныч Яхонтов, корнет, лихой кавалерист и гусар! – радостно объявил его Фёдор. И подвинул ближе грубо сколоченный стул: – Прошу садиться и угощаться!

Яхонтов огляделся. По правде говоря, угощаться было особо нечем. От застолья веяло скудностью, а в сравнении с трапезами Астафьевых – и вовсе удручающей нищетой: пшеничная каша с орехами, вареники с капустой, на сладкое – яблоки в меду, из напитков – козье молоко и ягодный отвар. Хотя Федьке, похоже, нравилось: уплетал кашу за милу душу, ещё и нахваливал. Деревенщина, что с него взять!

Напротив Яхонтова расположился тот самый седой мужчина угрюмого вида – хозяин дома, слева от него – печальная женщина в чёрном платье, ещё сохранившая следы былой красоты. По правую руку от Дмитрия села девушка на вид лет двадцати, с закрученной на затылке тёмно-русой косой. И во всём она показалась ему немила: и нос великоват, и уши чересчур оттопырены, и родинка на щеке. Девушка не сводила с корнета восторженных глаз, а он смотрел в тарелку и думал: «Перезрелка, не чета Вариньке. Та свежа и прелестна, а эта – её неказистая тень».

За столом постепенно разговорились, и вскоре Дмитрий Иванович уже знал, что перед ним семья опального «государева человека» Богуслава Жебровского: отец его Михал, жена Люцина и дочь Агнешка. Покойный Богуслав Михайлович, по словам отца, верой и правдой служил при дворе, однако после кровопролитного Польского восстания доверие к полякам иссякло: любого, кого подозревали в сочувствии к повстанцам, да и просто по оговору, могли лишить звания, всех привилегий и либо казнить, либо выслать подальше от столицы и государевых щедрот. Такая участь постигла и Жебровского: добрый слуга впал в немилость, лишился всего нажитого и был отправлен с глаз долой доживать свой век в Тверскую губернию, в самую глушь.

– А вас, уважаемые, как занесло к нам в такую ночь? – спросил суровый старик. – Дорога отсюда неблизко: вёрст пять, может, семь.

– Мы люди военные, – не моргнув глазом, ответил Яхонтов. – Направлялись в Тверь с важным донесением, сбились с пути.

И тут впервые подала голос вдова Жебровского:

– Странно, денщик ваш давеча говорил, что ехали вы из Твери...

– Да он, дурак, перепутал, – быстро нашёлся Дмитрий Иванович. Фёдор глянул с обидой, и корнет торопливо добавил: – Изначально ехали мы из Твери в расположение наших войск, а оттуда – обратно с докладом в Тверь. И вот метель... да-с...

Он стушевался и опустил взгляд. За столом повисло молчание, и Яхонтов понял, что был уличён во лжи. Тут его настиг очередной приступ кашля, и он вынужден был удалиться в комнату. Уже оттуда услышал, как Фёдор заливается соловьём, рассказывая хозяевам всякие глупости:

– А женился я осьмнадцати лет, жену мне сосватали добрую, работящую! Катерина моя и красавица, и певунья, и в руках-то у неё всё спорится. Детки пошли, двое сынков да дочка. Вот, ради них и отправился в город на заработки, кажную копеечку – им, родимым, себе – ничего...

Хмурый старик что-то отвечал, девица Жебровских тоненько лепетала, и Яхонтов с неудовольствием понял, что неотёсанный Федька им нравится. «И пёс с ними! – подумал он. – Не навечно же я застрял в этой лачуге... Лошади отдохнут, поедем дальше».

Однако последствия пребывания на морозе дали знать: жар не унимался, кашель раздирал глотку, и хозяйка уговорила Дмитрия Ивановича повременить, отлежаться. Его напоили травами, растёрли водкой и вновь закутали в одеяла, где он продремал до вечера. Фёдор за это время обиходил запертых в сарае гнедую и Зевса, наколол дров, расчистил от снега крыльцо. «И чего выделывается? – ворчал про себя Яхонтов. – Перед вдовой, что ли, хвост распустил?»

На ужин подали грибной суп, капусту с горохом и пирожки с луком. За столом в присутствии корнета молчали, и, чтобы вернуть расположение хозяев, Дмитрий Иванович принялся расспрашивать о деревне, что стоит на холме. Старик отвечал неохотно:

– Зовётся она Роуккола – поселение рода Роукку, переселенцев-корелов. Говорят, пришли они на тверскую землю из Корельского уезда в середине прошлого века, после Северной войны. Восстановили дома, опустевшие после мора и брошенные, огородились забором, часовенку возвели. Старообрядцы они – или староверы, кто их разберёт. Вроде молятся Христу, как православные, а продолжают верить в своих божков, в нечисть лесную и прочую бесовщину. – Добрый католик Жебровский степенно перекрестился, то же сделали хозяйка и её дочь. – Нас к себе зазывали, да мы не пошли... в их мерзость языческую. Там в обиходе сплошь суеверия: с рекой здороваются, у леса прощения просят, по осени вешают на ограду страшные маски из дерева, а после заката в село никого не пускают – особенно зимой. Боятся...

– Кого? – спросил любопытный Фёдор. – Медведей али волков?

Старик презрительно хмыкнул. Хозяйка опустила взгляд, промолчала. Зато девица Агнешка не удержала бойкий язык за зубами, принялась объяснять:

– Была с нами горничная Акулина, помогала по дому, в огороде, везде, и вот как-то прибегает с реки заполошная, рассказывает: «Стираю я, значит, бельё, наклонилась, вдруг мураши по спине как хлынут! Поворачиваюсь – а с берега из кустов на меня мужик зыркает, глазищи голубые так и сверкают...» Перепугалась она, всё бросила, ринулась в дом. Отсиделась, потом выходит, глядь – а бельё уже чистое, выполосканное, аккуратно в корзину сложенное стоит на крыльце. После того случая Акулька побаивалась бывать на речке одна, а потом ничего, привыкла... Но однажды пропала. Мы-то думали, медведь её унёс, а через пару месяцев встретили на реке – одетую по-корельски, в бабьей сороке. Оказалось, слюбилась она с тем корелом, вышла за него, и теперь зовут её не Акулина, а Окку, а мужа её – Коргей. – Агнешка перевела дух и, покосившись на деда, добавила: – Она-то и рассказала нам про Остуду...

– Не смей поминать тэу холерны потвора^[11]! – Жебровский-старший бухнул кулаком по столу, и девица тотчас примолкла. Но озорной её взгляд, брошенный на гостей, пообещал продолжение занятной истории.

* * *

Не то чтобы Яхонтов испытывал острое любопытство касательно упомянутой нечисти – ему было просто скучно лежать день и ночь без всякого дела. Положение не спасали даже мысли о Вариньке; напротив, лишь добавляли тоски, поэтому на следующее утро, когда Фёдор ушёл за дровами, а Агнешка Жебровская принесла заваренный от кашля липовый цвет, корнет разговорился с ней и попросил завершить начатый вчера рассказ.

– Акулька говорила, – девушка присела на край табуреточки, – что корелы верят, будто в канун Рождества с небес на землю спускается старуха-ведьма с длинными лохмами, и зовут её Акка Виеристя^[12] по-корельски, а по-местному – Остуда. Пока идут Святки, она живёт в проруби, но время от времени поднимается из воды и бродит по земле, и тогда ударяют морозы и дует ледяной ветер. Остуда собирает людские грехи и сурово наказывает всех, кто чем-либо провинился. Заглядывает и в баню, и в хлев, может и в дом войти, если нет в нём святого распятия. Ленивым сулит болезни и голод, усердным – достаток и здоровье. А на Крещение уходит под воду, и для этого на реке возле проруби ставят особый крест, в котором не бывает железных гвоздей. – Девушка вздохнула и закончила почти шёпотом: – Корелы боятся Остуду, ведь она и с виду страшна, и по повадкам коварная, злая и мстительная.

«Совсем как полковник Гуцайло», – подумал Яхонтов и едва не прыснул со смеху. Вслух же сказал:

– Ну полно, христианам – православным ли, католикам – не пристало верить в подобные сказки.

– Это не сказки, – Агнешка упёрлась в него пугающим взглядом. А затем придвинулась ближе, заговорила едва слышно: – Год назад отец мой накануне Крещения увидел возле проруби странный крест – жердину с косо прикрученной к ней поперечиной, всю в зарубках, и, узнав, для чего она служит, рассердился, схватил крест и утопил его в проруби. А через день угодил в чёрную пургу и замёрз насмерть.

– Что такое чёрная пурга? – тихо спросил Яхонтов.

– Она приходит внезапно, и сразу становится так темно, что вокруг не видно ни зги. – Девушка зябко поёжилась. – Дороги заметает, вьюга сбивает с ног, можно заблудиться и пропасть в двух шагах от родного дома. Даже обережный круг не спасает. Говорят, это буйствует прислужник Остуды – злой северный ветер... После смерти отца мы подумали, что корелы его прокляли, но Акулька сказала, что никакого проклятия не было. Что он сам себе навредил: закрыл путь Акке Виеристя, не дал уйти, и она затаила обиду. А потом отомстила. Когда отца нашли, он так заледенел, что глаза его лопнули и вытекли наружу, а дикие звери отгрызли ему руки...

Теперь уже передёрнуло Яхонтова.

И тут дверь открылась – в комнату заглянула вдова. Увидев дочь, сидящую в непозволительной близости рядом с мужчиной, недовольно скривила губы. Агнешка потупилась и тотчас выскользнула вон.

– Не подумайте, – поспешил оправдаться Яхонтов, – я не имею насчёт вашей дочери никаких дурных намерений... впрочем, каких-либо других тоже. Дочь ваша хороша собой и умна, однако же...

– Вы помолвлены? – огорчилась Жебровская.

– Нет, но моё сердце навсегда отдано другой.

Вдова печально кивнула и вышла. Яхонтов был уверен, что Агнешка слышала разговор, и с облегчением подумал, что это к лучшему: никаких иллюзий, никаких ложных надежд. Он даже был горд тем, что вовремя избавил её от неизбежных страданий.

Сама же история о корельской ведьме оставила его равнодушным, и позже он со смехом пересказал её Фёдору. Правда, денщик смеяться не стал: сплюнул через плечо, пробормотал: «Чур меня» и стал спрашивать, как его благородие себя чувствует и когда они смогут продолжить путь.

Яхонтов по-прежнему ощущал слабость, гулко кашлял и потому уезжать не торопился. Днём ему слышались за стеной голоса и тихие, горестные рыдания. За ужином он видел, что глаза Агнешки припухли и потускнели, но притворился, будто ничего не замечает.

Так прошёл ещё один день.

* * *

Теперь оставим ненадолго Дмитрия Ивановича, который уже смирился с вынужденным бездельем и даже стал находить свою прелесть в скромной и постной пище, и обратимся к Агнешке, которая на следующий день ближе к вечеру, несмотря на мороз, отпросилась сходить за водой к реке. Хотя Акулина не раз говорила ей, что на Святки опасно подходить к проруби, особенно в сумерках: Акка Виеристя схватит и утащит на дно.

Но ещё она говорила, что старую ведьму можно вызвать. И, если душа у человека чиста и безгрешна, попросить об услуге...

Агнешка осторожно спустилась к берегу. Недалеко от него темнела слегка застывшая, припорошенная снежком полынья. Девушка огляделась, непослушными пальцами расстегнула ворот шубейки, вытащила нательный крест. Разомкнула цепочку и спрятала верную защиту от нечисти поглубже в карман. А потом торопливо залепетала:

– Баба Виеристя, покажись, я тебя не боюсь! Не любопытства ради: помощи у тебя прошу!

Тишина была ей ответом, даже рыба подо льдом не прошла, хвостом не плеснула. Агнешка позвала раз-другой, потопталась на месте, озябла и медленно побрела назад. Взобралась на кручу, а когда уже шла через сосновый лесок к дому, вдруг услышала откуда-то снизу:

– Ну, звала?

Девушка испуганно отпрянула в сторону: из-за широкого ствола выглядывала крошечная старушонка, ростом ей по колено. Неряшливая копна смоляных волос покрывала её голову, на носу росла огромная бородавка, одно ухо было больше другого, а на поясе тёплой стёганой юбки болталась берестяная сума. Глаза у старухи были белёсые, льдистые, смотрели насмешливо, цепко.

– Акка? – неверяще прошептала Агнешка. И вдруг бухнулась на колени: – Проше, бабушка, помоги! У нас гостит молодой гусар, статный, красивый. Запал он мне в душу, замуж хочу.

– Так выходи, – скрипнула старушонка. – Ежели он не против.

– В том-то и дело, – девушка принялась теребить рукавицу. – Другую он любит. Я ему не нужна.

– Ну и отпусти его, ежели не нужна.

– Да как же, бабушка! – вспыхнула Агнешка. – Когда ещё в нашей глуши такие появятся? Отпущу – и что же мне, в девках век вековать? Или за язычника-корела идти?

– А хоть бы и за корела, – пожала плечами акка. – Вон, Акулька твоя вышла – не пожалела: муж работящий, непьющий, ласковый. Охотник справный. А то, что сыны Калевалы умеют лес слышать, обычаи предков чтут и, молясь новому богу, старых богов не забыли, так это и хорошо.

– Не хочу за корела! – заупрямилась девушка. – Хочу за Димитрия Ивановича! Бабушка, проше, остуди в нём проклятую любовь, а я уж постараюсь, чтоб он ко мне прикипел.

– Остудить можно, – Виеристя ощерилась и как будто стала чуть выше ростом. – Но за услугу надо платить. Уговор таков: охолону я его буйну голову, а взамен ты отдашь самое дорогое, что у тебя есть.

Агнешка задумалась. Что же ценного у неё имеется? Покойный отец называл её незавидной невестой: мол, ни денег, ни земель теперь у тебя, дочка, нет. Никакого приданого... кроме девичьей чести. Зардевшись, она вскочила на ноги:

– Да как можно... Старухе-то зачем?

– Твоя правда, незачем. Но есть у меня верный помощник, неукротимый, буйный, до невинной крови охочий. Похья Туули^[13] имя ему.

И не успела Агнешка испугаться, как перед ней завертелась смерчем позёмка и шагнул из неё парень с холодным взглядом и летящими по ветру снежными волосами. Словно заворожённая, девушка отступила на шаг, прижалась спиной к сосне.

– Ну что, уговор? – нетерпеливо притопнула акка.

Мысли Агнешки судорожно метались. Страшно... Что, если узнают? Утраченного не воротишь... А с другой стороны, не дикий корел – красавец-гусар полюбит её, в жёны возьмёт. И увезёт из леса обратно в столицу, где мощёные улицы, кареты, особняки, наряды, балы...

– Да... – еле слышно выдохнула она.

Беловолосый стремительно подошёл, навалился, задрал шерстяной подол. Грубые холодные пальцы раздвинули бёдра... Агнешка часто задышала – и вскрикнула, когда резанула боль: ей показалось, что острый кол ворвался в нежное чрево... Она забилась, заверещала: «Не, не хце!^[14] Не хце!», но жёсткая ладонь приглушила крики. Бесцветные глаза глядели на девушку без всякой жалости, бледные губы растянулись в зловещей ухмылке.

– Мало крови! – прошипел он.

И тогда острый кол выпустил во все стороны ледяные шипы...

* * *

Дремавшего перед ужином Яхонтова разбудили женские крики. Где-то за дверью стенала вдова... Он побоялся выйти, дождался, пока придёт Фёдор. Вид у денщика был встревоженный и растерянный.

– Девка ихняя вернулась домой вся расхристанная, еле ноги переставляла, – вполголоса доложил он. – Бормотала что-то про кровь... Мать кинулась её раздевать да как заголосит – до сих пор убивается. Не иначе снасилили те пришлые староверы. – Он помолчал и вздохнул: – Жаль её... Но, чутье мне подсказывает, не последняя это беда. Хотите верьте, вашеблродье, хотите нет, богом клянусь, что-то тут начнётся! Ехать бы нам отсюда, да поскорее.

– Ладно, – поразмыслив, решился Яхонтов, – но не на ночь же глядя. Завтра с утра готовь лошадей, и поедем вдоль реки до ближайшего поместья.

За стеной было слышно, как старик Жебровский громко молится на чужом языке.

Ужинали они вдвоём с Фёдором – никто из хозяев не показался.

А проснулись от звука выстрелов со стороны холма.

* * *

Рыжая мохноногая лошадка споро шагала по сугробам и тащила за собой волокушу, на которой лежало тело. Вёл лошадку под уздцы голубоглазый корел в длинном полушубке. Возле дома остановился, виновато поглядел на Люцину, дрожащую в пуховом платке, на выскочивших из своей комнатки Дмитрия Ивановича с Фёдором и на ломаном русском сказал:

– Нехорошо вышло... Этот укко^[15] перелез через ограду, побежал вдоль домов и увидел ряженых. На виериссян кески^[16] они ходят в масках, веселятся, поют песни... Там были женщины, дети, а этот укко схватил обрез и начал стрелять в них, поминая Иисуса и Пречистую Деву. Но Богородица защитила невинных, и укко ни в кого не попал. А вот я – попал... – Он стащил меховую шапку и покаянно склонил голову: – Простите Христа ради, взял грех на душу. Одно утешение: вашему укко сейчас хорошо, он в раю.

Яхонтов, кутаясь в шинель, подошёл к мертвецу.

Застывшие глаза Жебровского смотрели в небо, на шее запеклась глубокая рана от метательного ножа. А под боком лежал кавалерийский штуцер.

– Вот шельма! – всплеснул руками Фёдор. – Ружьишко наше украл!

Вдова закрыла лицо платком и глухо завыла.

Не глядя ни на кого, Яхонтов подхватил штуцер, вернулся в дом и стал собирать вещи. «Федька, леший, прав, – сгоряча думал он, – неладное тут творится. Надо ехать прямо сейчас, пока ещё кто-нибудь не умер».

– Сейчас, вашеблродье, никак нельзя, – огорошил его вернувшийся Фёдор. – Корел убрался восвояси, тело я перенёс в холодную, чтобы не прело, к вечеру могилку вырыть надо – щедрая хозяйка посулила рупь серебром. Она сама над дочкой в спальне ревёт – кажись, отходит она, а снаружи метель поднялась. В один миг заволокло, закрутило, куда вам, болезному, в такую пургу...

Дмитрий Иванович глянул в окно. Там стремительным роем летели белые хлопья, и мёрзлые ёлки вдали гнулись на ветру и плясали, словно толпа обезумевших ряженых.

* * *

Вьюга бушевала до трёх часов пополудни. Потом неожиданно прекратилась и укрывший всё вокруг толстый снежный ковёр засверкал под лучами уходящего зимнего солнца. Как раз в это время почти невесомое тело бедной Агнешки, завёрнутое в шерстяной плед, отправилось в холодную, к деду. На Люцину было жутко смотреть: вмиг осиротевшая хозяйка дома почернела лицом, усохла и сама стала похожа на мертвеца. Яхонтов нечаянно встретил её, когда она выносила в переднюю целый ворох окровавленных простыней.

– Сочувствую вашей утрате-с, – пробормотал он, отводя взгляд от пугающих пятен. Жебровская кивнула, торопливо прошла мимо, но задержалась на пороге. Обернулась.

– Я верила, что Господь привёл вас сюда, – прошелестела она. – Что вы и моя дочь... Словом, я благословила бы вас и помогла уехать. И жила бы дальше, и молилась, зная, что хотя бы Агнешка избавлена от проклятия.

«Никто вас не проклинал!» – хотел было спорить Яхонтов, но вместо этого промолчал.

Дверь перед ним захлопнулась.

Дмитрий Иванович прошёлся по опустевшим комнатам и мельком увидел в окно, как в стороне за домом Фёдор копает в снегу могилу.

* * *

Тяжелее всего поддавалась промёрзшая земля. Фёдор взопрел в овчинном тулупе и вскоре, несмотря на изрядный мороз, скинул его, остался в одной рубахе. Яму пришлось копать широкую, для двоих, и потому, когда он пробился вглубь на пару аршин, в округе уже стемнело. По-хорошему, стоило бы прерваться и подождать до утра, но осознание, что придётся провести ночь в доме с двумя мертвецами, понуждало быстрее махать лопатой. Умаявшись, Фёдор собрался было передохнуть, но вдруг услышал, как рядом поскрипывает снежок – будто кто-то идёт неторопливой и лёгкой поступью.

Выглянув из ямы, он обомлел: из сумрака к нему приближалась узколицая женщина в длинной шерстяной юбке, закутанная сверху в цветастую шаль.

– Чего рот-то раззявил? – усмехнулась она. – Али не признал?

– Катерина? – лопата выпала из ослабевших рук. Фёдор глупо заулыбался, пытаясь понять, не мерещится ли ему. – Катенька, родная... Откуда ж ты тут? Одна и в такую пору...

– Искала тебя, колоброда, – та сердито уперла руки в бока. – Спросить хотела, не забыл ли ты о семье своей, о жене да о детках малых? Три года тебя не видели, копеечки не получали! Клялся-божился, что заработаешь, что присылать будешь, а где оно, заработанное-то?

– Так я стараюсь, Катенька, – растерялся Фёдор. – Тружусь день и ночь, там ухвачу, здесь урву, на себя не трачу, всё откладываю да в рост отдаю, чтобы вам побольше досталось...

– Кому достанется-то, ежели детки твои, золотушные да сухотные, с голоду чахнут?! Ежели жена ходит по дворам побирается, на чужих батрачит?!

– Да я же всё ради вас, родимых! – он прижал ладонь к сердцу, но женщина зло рассмеялась, потом присела на краю ямы, наклонилась и спросила вполголоса:

– А барина своего, Митрия Иваныча, ты тоже ради нас продал?

Фёдор отшатнулся. Руки его бессильно упали, тело покрылось липким потом.

– Как узнал, что полковник даёт награду тому, кто укажет обидчика, так и побежал к нему, иудино семя, – щерилась Катенька, глядя сверху вниз. – Нешто те двадцать рублей пальцы не жгут, на совесть не давят?

– Так я ж потом упредил...

– Каков молодец: и полковнику подсобил, и барина спас! – Она вдруг соскользнула в яму и выросла перед ним как тень. – Доброе у тебя сердце, Феденька... Жаль, что некрепкое.

Рот её широко распахнулся, из него полезли длинные ледяные зубы, острые, словно иглы, и этими зубами она, как волчица, вцепилась ему в беззащитную грудь. Фёдор взвыл от жгучей, раздирающей боли, попытался стряхнуть с себя чёртову бабу, неловко шагнул назад и, зацепившись за лопату, тяжело рухнул на спину. Приложился затылком – аж искры посыпались, зажмурился, а когда снова открыл глаза, никого рядом не было: Катерина исчезла в ночи, как наваждение, как неупокоенный дух.

А боль осталась...

* * *

Дмитрий Иванович проснулся на рассвете от сильного чувства голода. Накануне хозяйка заперлась у себя и истово молилась, забыв о гостях; ужинать пришлось остатками пирога и горстью сушёных яблок. Федькина постель была смята, как и вчера: то ли спал в другом месте, то ли вовсе не ложился. Яхонтов глянул в маленькое окошко, но сквозь иней увидел лишь тусклый свет. Он оделся потеплее и вышел во двор.

Люцина, простоволосая, в небрежно накинутом полушубке стояла возле вырытой денщиком могилы. Яхонтов приблизился к ней – и едва не вскрикнул: на краю скорчился неподвижный, припорошенный снежком Фёдор. Ноги его оставались в яме, а сам он будто из последних сил пытался ползти в сторону дома, да не успел. Тулуп его валялся неподалёку. Вокруг не было ничьих следов – ни звериных, ни человечьих.

Отчего наступила смерть, оставалось загадкой.

Приподнимая труп, Яхонтов заметил на затылке ссадину от удара, а когда отодвинул ворот рубахи, увидел, что под кожей на груди у покойника словно разлили целую склянку чернил. Или это вытекла и застыла на морозе кровь из разорвавшегося сердца?

«Эх, Федька, – горестно подумал корнет. – А чуйка-то тебя не подвела».

Вдвоём с молчаливой вдовой они кое-как перетащили окоченевшее тело в сени, накрыли рогожей. Скромный, но уютный домик Жебровских превратился в угрюмый склеп.

Люцина постояла немного, безучастно глядя на лежащих в ряд мертвецов, а потом развернулась и вышла за порог. Куда она направилась, Яхонтов не заметил.

Только через час до него дошло, что из живых в доме остался лишь он один.

* * *

Небо затянули тучи, и вода в проруби казалась чёрной. Женщина не понимала, что манило её сюда, но покорно пришла, словно в мире не существовало других мест, где можно было найти утешение. Волосы её с обильной проседью колыхались на ветру. Она села у края, сняла рукавицу, опустила ладонь в прозрачную зыбь. Та обожгла холодом, женщина отдёрнула руку – и замерла, увидев, что её отражение продолжает как ни в чём не бывало играть с водой.

– Матка боска... – одними губами прошептала она.

Отражение недовольно скривилось.

«Зачем пришла? – казалось, вопрошало оно. – Здесь тебе не костёл, а я не святая Дева. Да и тебе до святости далеко, жена мздоимца и казнокрада. Знала ведь, откуда к мужу деньги текут, и ничего – со спокойной душой тратила их на наряды, драгоценности, экипажи... Не у бога надо спрашивать, за какие грехи он карает. Себя спроси».

– Моя вина, – по бледному лицу женщины покатились слёзы. – Отмолить не сумела, так искуплю! Всё, что прикажешь, сделаю... только пусть он простит!

«Помнится, муж твой здесь крест утопил, – ощерилось отражение. – Достанешь его – будешь прощена!»

Люцина покорно закивала. Наклонилась, вгляделась в тёмную глубину. Вот же она, та самая жердь с приделанной к ней поперечиной. Никуда не делась, стоит себе, упираясь в дно. И вроде неглубоко.

Стоит только протянуть руку...

* * *

Тишина в опустевших комнатах казалась зловещей, и Яхонтов, прежде никогда не боявшийся мертвецов, не выдержал: накинул шинель, сунул штуцер в заплечный мешок и вышел во двор. В сарае фыркали и топтались заскучавшие лошади, но, прежде чем оседлать Зевса и отправиться в путь, подальше от занесённого снегом вместилища скорби, он решил отыскать хозяйку и попрощаться. А заодно сказать, что оставляет ей Федькину гнедую – куда-нибудь да сгодится, хоть по хозяйству, хоть на продажу, хоть на прокорм, всё равно.

Следы вывели его на берег. Яхонтов огляделся – показалось или нет, возле проруби темнела женская фигура... Сверху пронзительно каркнула ворона, он вздрогнул и невольно поднял глаза, а когда вновь обратился к реке, рядом с полыньёй уже никого не было. Только пузырилась и плескала чёрная гладь воды.

Поколебавшись, корнет побрёл назад. В груди под суконной шинелью шевелилось дурное предчувствие, затылок холодило ощущение грядущей опасности. «Надо скорее ехать!» – подумал он и вдруг увидел впереди мелькнувшую среди деревьев рыжеватую шубку.

Сердце его затрепетало: в похожей шубке зимой красовалась Варинька, как раз когда он впервые встретил её возле дома Астафьевых... «Не может быть!» – засомневался он, а ноги уже несли его по сугробам следом за незнакомкой. Сперва Яхонтов шёл, затем побежал, стал догонять и теперь ясно видел, что это девушка, проворная, словно белка. Он уже почти выдохся, когда она внезапно пропала из виду. Корнет испуганно заозирался – вокруг был незнакомый лес, но вскоре его окликнули, и, обернувшись, он убедился, что это и правда Варинька – по-прежнему нежная и прекрасная, какой рисовалась ему в воспоминаниях. Только сейчас лицо её было задумчивым и строгим.

Яхонтов бросился было к ней, но Варинька увернулась, не разрешила себя обнять. Укоризненно качнула головой:

– Вот так, сразу? После того как оставил меня одну расплачиваться за наш с тобой общий грех, а сам улизнул, спрятался в непролазной глуши?

Не ожидавший такого приёма Яхонтов оторопел. Ему виделось, что при встрече Варинька со слезами упадёт в его объятия, станет жарко целовать, как в прежние времена, а потом они вместе уедут... куда-нибудь, где можно без оглядки на прошлое предаваться безумной страсти...

– Всё грезишь наяву, как маленький, – вздохнула она, словно угадав его мысли. – Сперва представлял, как женишься на мне и папенька-генерал тебя в ротмистры произведёт, а чуть погодя – в майоры. Потом – как вызовешь моего жениха на дуэль и прилюдно застрелишь его. Или вот: как в день свадьбы ворвёшься в церковь прямо на коне и увезешь меня из-под венца... Красивые мечты! Жаль, наяву не хватило ни силы воли, ни храбрости, чтоб хотя бы одна сбылась. Ты даже не осмелился у папеньки руки моей попросить!

– Так он бы не согласился, Варинька. – Яхонтов проглотил вставший в горле ком. – Я не богат, не знатен, чина высокого заслужить не успел...

– А как же любовь? – она пытливо взглянула ему в глаза. – Неужели её в твоём сердце не было вдосталь, чтобы бороться за меня, за наше счастье? Или, – девушка горько усмехнулась, – её хватило только на то, чтобы обесчестить меня и тем самым сломать мне жизнь?

– Да разве я... – начал было потрясённый такой откровенностью Яхонтов, но Варинька шагнула ближе, приложила холодные пальцы к его губам.

– Да, – произнесла она дрогнувшим голосом, – по своему легкомыслию и безрассудству ты лишил меня даже малейшей возможности счастья. И вот я перед тобой: обвенчанная с другим, нелюбимым, опозоренная перед мужем, перед всем обществом, презираемая собственной семьей... Изгнанная в глухую деревню, всеми покинутая, страдающая в одиночестве так, что впору удавиться... – В её глазах мелькнуло нечто настолько тёмное, страшное, похожее на близкое дыхание смерти, что волосы на затылке у Яхонтова встали дыбом. – И всё это из-за тебя. Ты – единственный виновник моих несчастий... Впрочем, не только моих, – она посмотрела куда-то в сторону. – Федька твой, и семья, что приютила вас в своём доме... Они все были бы живы, если бы не ты.

– Неправда! – горячо заспорил корнет... и осёкся, понимая, что Варинька-то права. Мысль эта, подспудная, роковая, всё это время обреталась у него в голове, но он гнал её, вытесняя то пустыми мечтаниями, то романтической чепухой.

– Скверный ты человек, Дмитрий Иванович, – с горечью произнесла девушка и, отвернувшись от него, зашагала прочь. Яхонтов остался стоять как примороженный. Глаза у него щипало, и мелькающая среди сосновых стволов рыжеватая шубка стала расплываться, пока не исчезла совсем. Только тогда он опомнился, кинулся догонять.

– Варинька! – задыхаясь, кричал Яхонтов. – Погоди, Варинька! Прости! Прости меня, подлеца...

Он бежал, спотыкаясь и падая, вновь поднимался и, путаясь в шинели, пробирался по глубоким сугробам. Пока внезапно не услышал конское ржание и не разглядел впереди силуэты всадников.

Дмитрий Иванович тотчас опустился плашмя, заполз под заснеженный поваленный ствол, схоронился под ветками. И уже оттуда разглядел, что это гусарский отряд и что вооружённые саблями кавалеристы кого-то разыскивают.

А на поляне за ними возвышается изваянием грозный, как демон, и близкий, как неминуемое возмездие, полковник Гуцайло...

* * *

– Точно ли здесь, Пётр Семёнович? – спросил поручик Литвинов.

Полковник оглядел незнакомый лес. Повернулся к стоящей поодаль рослой черноволосой бабе, похожей на закутанную в полушубок копну, вопросительно поднял бровь. Баба закивала, радостно щерясь:

– Здесь, ваше высокоблагородие! Тут он прячется, остудник^[17]!

– Ищите, – коротко велел Гуцайло поручику.

Поиски продолжались. Гусары разбрелись по лесу, осматривая каждый куст, каждую звериную нору.

Яхонтов наблюдал за ними, и сердце его сжималось от ужаса. Он вдруг со всей ясностью понял, что жизнь его, не такая уж долгая – всего два десятка лет – подходит к концу.

Перед ним было два пути, и оба с неизбежным гибельным окончанием. Либо его вскоре найдут, позорно вытащат из укрытия, приволокут с заломленными руками к полковнику, и тот без суда казнит его на месте как дезертира. Либо не найдут под засыпанной снегом шинелью, но придётся лежать слишком долго, и он замёрзнет насмерть в своём тонком сюртуке и рейтузах. Ноги уже задеревенели, пальцы на руках без перчаток покраснели и горели огнём. Но душа болела намного сильнее, и Дмитрий Иванович, не сдерживаясь, заплакал, роняя горячие слёзы в примятый снег. Однако впервые он жалел не себя, а вспоминал погубленную им Вариньку, осиротившего троих детей Федьку, сгинувшее семейство Жебровских – и каялся, и просил прощения у каждого из них, печалясь о том, что они его уже не услышат. Ах, если бы можно было вернуться в далёкое прошлое, вновь оказаться ребёнком на коленях у маменьки, невинным и добрым, каким он когда-то был, и пережить всё по-другому, набело, без всей сотворённой им скверны!..

А потом пришло осознание, что есть и третий путь.

Дмитрий Иванович ухватил пригоршню снега и вытер лицо. Пригладил покрытые инеем волосы. Стащил с плеч мешок и вытащил незаряженный штуцер.

Потом кое-как поднялся, выпрямился во весь рост.

Первые его движения были неверными – тело застыло и плохо слушалось. Чтобы не поддаться страху, Яхонтов велел себе сосредоточиться на выправке, считая каждый шаг, как в парадном строю, и глядеть лишь на латунную мушку прицела. И приложить все силы, чтобы она не дрожала...

Пётр Семёнович удивился, когда беглый корнет сам вышел к нему, держа наизготовку оружие и бессовестно целясь, словно дуэлянт, услышавший команду: «Сходитесь!». Но полковник, будучи достаточно опытным в подобных делах, уже был готов, и пуля в его именном пистолете с золотой насечкой давно ждала, когда курок сорвётся с боевого взвода, ударит по огниву и воспламенившийся порох с неимоверной силой вытолкнет её из ствола.

«Мне отмщение, и аз воздам...»

Когда обидчик упал и снег у него под затылком окрасился алым, Гуцайло медленно выдохнул. Ни удовлетворения, ни тем более радости не отразилось на его лице, напротив, оно стало ещё более сумрачным и удручённым.

Вспомнив о положенной награде за указание места, где прятался дезертир, полковник вытащил из кармана кредитный билет в пять рублей, повернулся, чтобы отдать его бдительной бабе, и недоумённо нахмурился.

Потому что никакой бабы, ни даже следов её на заснеженной поляне рядом с ним не было.

Медовый

Александра Уба

Застеклённые двери распахнулись перед Ивой с непривычным звоном. Белые полупрозрачные занавески на них слегка колыхнулись, когда девушка шагнула вслед за дворовой в залитую светом гостиную. Сперва в глаза бросилось убранство: светлые стены, множество цветов, а после – дама, замершая в обитом парчой кресле. Сидела она, отвернувшись к окну, и Ива никак не могла разглядеть её лица. Но руки, сжимающие платок, определённо были молоды и ухожены. Присев в реверансе, дворовая безмолвно покинула гостиную. Барынька повернулась к Иве, и та убедилась: пригласившая её дама вряд ли была старше её самой.

– Вы ведьма? – без предисловий спросила хозяйка дома. Голос её сломался, покрасневшие глаза смотрели с такой надеждой, что Иве стало не по себе.

– Люди чаще векшею кличут. Чертознайкой, чернобайкой. Вы можете звать Ивой, так будет удобнее.

– Да, простите, – барынька коснулась носа платком, что сжимала в руке, поднялась и пересела на кушетку, рядом с которой стояла Ива. – Присаживайтесь. Представим, что вы... у меня в гостях, – она неловко улыбнулась.

Ива выполнила просьбу, всё ещё не беря в толк, зачем она понадобилась в дворянском доме. Нет, она слышала истории про дворян, которым такие, как она – колдуны и знатки, – лечили хвори всякие, на удачу и богатство заговаривали, но эта дама была не похожа на ту, кто жаждал золота да драгоценностей.

– Меня зовут Софья. – Новая знакомая приложила ладонь к груди. – Софья Николаевна. Как вы добрались?

– Благодарю за беспокойство, но давайте поговорим о том, зачем я здесь, – Ива едва сдержалась, чтобы не коснуться раскрасневшихся щёк. Несмотря на то что за ней и послали возок с меховым покрывалом и подушками, от ветров, бушующих в заснеженных полях, он не защитил.

Софья выдохнула истеричный смешок. Глаза её метались, она явно искала причину заговорить о чём-то другом. Но вскоре она выдохнула протяжнее и спокойнее и посмотрела Иве прямо в глаза.

– Мой отец никогда не говорил мне правды, – голос её звучал тихо, но твёрдо. – Моя мать умерла из-за того, что он отправил её в наш летний дом зимой, а сам притащил сюда артистку театра, эту... – Софья вовремя спохватилась. Губы её сжались в тонкую линию, глаза зло блеснули. – Она заболела уже в дороге. И скончалась почти сразу после приезда. Я узнала об этом от дворовой, что её сопровождала. Совершенно случайно. Мне же он сказал, что маменька отправилась в паломнический тур. Представляете? В какой-то монастырь, чтобы помолиться о моём благополучном замужестве. А потом я узнала, что он нашёл мне жениха, Андрея Голованова. Поручик, вернувшийся с войны, – какая прекрасная партия, не правда ли? Только вот в городе шептались, что он сбежал с поля боя. Говорят, он мучит своих крепостных... – Софья прервалась, тяжело вздохнула. Нащупала стакан с водой, быстро глотнула. – Вы не хотите ли чего-нибудь? Какао? Чая? Моя кухарка заваривает отличный чай.

– Прошу, продолжайте, – мягко остановила её Ива, снимая с головы тёплый платок. От камина тянуло жаром и ярким запахом прогоревших дров.

– Я много раз думала, как он узнал... Впрочем, у этого дома везде глаза и уши. – Софья приложила платок к губам, горько усмехнулась и покачала головой. – Я любила другого. Крепостного, – она понизила голос, а Ива почувствовала, как глаза сами собой округляются в изумлении. – Его звали Стахом.

Снова наступила пауза. Ива отметила, что злоба, с которой барынька говорила об отце, сошла на нет, превратилась в горечь, которую молодая векша почти наяву чувствовала на собственном языке.

– Что с ним произошло? – когда молчание стало совсем уж неловким, спросила Ива. Софья встрепенулась, глаза её заволокло прозрачной пеленой слёз.

– Папенька хотел, чтобы я хорошо держалась в седле и могла сопровождать его на охоте, – совсем не аристократично шмыгнула она носом, но тут же порозовела от смущения и снова схватилась за платок. – Стах меня учил. Мы проводили много времени вместе. Это же нормально – когда люди проводят так много времени вместе, появляются чувства?

– Любые, – подтвердила Ива.

– Я увидела его тело случайно, когда его несли на ледник. – Рассказ Софьи стал совсем уж несвязным. – Папенька всем объявил, что он... сам. – Ива уже была готова к тому, что барынька совсем взвоет, но та держалась крепко. – Но я уверена – это Андрей его убил. Специально, случайно – это неважно, но я хочу знать наверняка, – твёрдо заявила Софья, сжав юбку.

– Почему вы так решили? – нахмурилась Ива.

– Я... я уверена, что он не собирался этого делать. Он копил на вольную. Он брался за любую работу, только чтобы накопить.

– И что вы собирались делать после? Жениться на вас он всё равно бы не смог.

Барынька оскорблённо дёрнула головой.

– Это... не имеет отношения к моей просьбе. Вы поможете мне? Я заплачу, сколько попросите. У меня есть драгоценности...

– Мы не берём денег, Софья Николаевна, – перебила её Ива. – А награду обсудим, если всё получится. Вы просите о многом. Но готовы ли вы на многое сами?

– Всё, что попросите, – с жаром заверила векшу Софья.

– Тогда прикажите одеваться. Я хочу, чтобы вы отвели меня на могилу вашего милёнка.

На одинокой могиле было тихо, даже ветер улёгся. Крест не был похож на работу умелого плотника и стоял, скособочась, едва выглядывая из-под снега. Ива хмуро посмотрела на барыньку. Сомнения закрались, когда они остановили возок посреди дороги и побрели по полю по колено в снегу.

– Отец запретил как положено хоронить, – коротко ответила Софья на безмолвный вопрос векши. – Сказал, самоубивцев к порядочным христианам не кладут.

Ива поджала губы.

– Я попросила Руслана крест поставить, они со Стахом дружны были, – продолжила Софья. – Но он же не плотник совсем, тоже конюший у нас... Но хоть что-то... – голос барыньки снова дрогнул.

– Вы бы лучше дьячка какого пригласили, Софья Николавна. – Ива вытянула ногу из сугроба, обходя крест на почтительном расстоянии, чтобы не задеть невидимый под снегом холмик. – Вот это бы помогло... А сейчас молитесь, чтобы милёнок ваш и впрямь тут лежал. Неупокоенные – они ох как побродить любят, особенно сейчас, когда вся нечисть разгулялась.

Ива замолчала на время, внимательно осматривая могилку. Ничего необычного она пока не видела: кое-где снег был примят – скорее всего, Софья навещала возлюбленного, а потом её следы замело, но не комьев мёрзлой земли, ни дарочков тёмных, которые нечистым таскают...

– Вот что, – решила Ива. – Тут деревня есть неподалёку, Светлогоркой зовётся. Сейчас туда отправимся, помощи испросим.

Софья тяжело вздохнула, долгим взглядом попрощалась с могилкой и отправилась обратно по собственным следам, неуклюже подхватив многочисленные юбки. Как и приказывала барынька, извозчик ждал их, нахохлившись и пряча красный нос в шерстяной шарф.

– Домой, барышня? – он натянул добротные варежки.

– Светлогорка знаешь где? – вместо Софьи ответила Ива, забираясь в возок и с облегчением натягивая на колени лисьи шкуры.

– Лихое место. – Мужик тронул вожжи. Лошадки всхрапнули, возок двинулся, громко скрипя по снегу полозьями.

– Сейчас время такое, что лихо изо всех щелей лезет, – хмыкнула векша. – Похлеще деревенских.

Всю дорогу Софья молчала, лишь смотрела на Иву так, будто хотела что-то сказать, но после отворачивалась, неумело прятала вздох и куталась в белую шубу. – Хотите расскажу, что делать будем, Софья Николавна? – сама завела разговор векша, но барынька помотала головой.

– Всё это очень сложно для меня, поймите правильно, – тихо ответила она и придвинулась к Иве чуть ближе, видимо, чтобы не слышал извозчик. – Отец растил меня в строгости и набожности. Каждое воскресенье – в церковь. Каждый день – уроки воспитания, музицирования, живописи, астрономии. Он нанял мне гувернантку. Немку, – прозвучало так, будто это о чём-то должно было сказать. – И вдруг – я сейчас здесь, с вами. Одна, без сопровождения. Прошу помощи... у колдуньи. Простите.

Ива усмехнулась.

– Ничто так не уравнивает людей, как горе.

Доехали быстро, едва начало смеркаться. Оставив извозчику небольшой кошель и наказав дождаться её, чтобы отвезти обратно, Софья выбралась из возка и поёжилась:

– Почему здесь так тихо?

– Страшна́я Неделя. Нечисть разгулялась, не стоит лишний раз нос высовывать, беду кликать.

Добравшись до нужного дома, Ива открыла дверь без стука. Их встретили тепло печи, мягкий свет керосиновой лампы, стоявшей на столе, вокруг которого на лавках расселись местные девушки. Деревянные стены украшали вышитые полотенца, пыхтел самовар, раздуваемый сапогом.

– Ива! – одна из девушек подскочила навстречу, откладывая деревянные пяльцы и иглу. – Давно тебя не видно было!

Девушки загомонили, радуясь гостье, но, заметив Софью, притихли.

– А её примете? – Ива размотала платок. – Или вы не всем гостям рады?

– Ну, ежели барыньке не тошно будет в духоте с деревенщиной, – пожала плечами вторая девушка в шерстяной жилетке.

Софья нерешительно взглянула на Иву. Та подвинулась, освобождая место – никто из девушек делиться своим не спешил.

– Присаживайтесь, Софья Николавна. Отдохнём, согреемся. Лизонька варит отличный чай, не хуже, чем ваши дворовые, уж не побрезгуйте.

– Благодарю. Мне будет очень приятно, – голос Софьи был слышен только благодаря наступившей тишине.

Посиденки возобновились. Девушки снова взялись за рукоделие, Софье и Иве принесли чаю и по куску пирога с костлявой рыбой.

– Ты к Назару приехала? – подсела к Иве Лиза – та, что была больше всех рада её появлению. Векша кивнула и подула на чай. Струйка горячего пара рассеялась, чтобы через секунду снова устремиться к потолку.

– Они должны прийти сегодня. Я видела, как Егор звезду мастерил, – понизила голос собеседница. – Что ты у него просить хочешь?

– Барынька хочет про судьбу суженого своего узнать. Непонятно, ни то самоубивец, ни то жертва. Даже не похоронили по правилам, такие обычно не уходят с миром. Но это нам на руку, если бы отпели – так бы барынька в догадках и терялась.

– Я слышала, как Назар с мёртвыми разговаривает, – голос Лизы стал едва различим в шуме горницы. – У нашего свечника дочь пропала и прямо перед свадьбой. Её потом в колодце нашли, что возле леса. Так Назар над телом слова пошептал всякие и сказал, что её мать жениха в колодец столкнула. Мол, не люба ей невестка такая была, она хотела, чтобы сынок на купеческой дочке женился. А на кой купчихе такой жоних? Они-то все с приданым о-на каким... А Милка девка справная... была. – Лиза посмурнела.

Пока они говорили, истории и смех сменились песнями. Одна из девушек прошла по горнице с шапкой, в которую каждая из присутствующих положила какую-то из своих вещей: кто серёжку, кто ленту, а кто бусину из косника.

– Что они делают? – спросила у Ивы Софья.

– Гадать будут.

– Я тоже хочу, – оживилась барынька. Когда шапку проносили мимо, она стянула с пальца перстенёк, но Ива схватила её за руку.

– Не надо вам.

– Не указывай! – Софья вырвалась из хватки. – Хочу и у судьбы про Стаха спросить! Вдруг ты не сможешь ничего узнать? Или соврать мне решишь?

Колечко отправилось в блюдо.

– Зря, – сухо бросила векша, отпивая душистого чая. – Они-то все девки башковитые, знают, что как делать. И чего – не стоит. А вы вот сейчас прицепите к себе кого-нибудь и что? Либо опять ко мне побежите, либо помрёте, и никто не поймёт от чего.

Софья побелела, но ничего не ответила, лишь стиснула зубы.

Кому вынется – тому сбудется,

Тому сбудется, не минуется,

Лады, лады!

Начались гадания. Девки распускали друг другу косы, развязывали фартуки да опояски, некоторые – видать, самые смелые – снимали крестики: так они избавлялись от человечьих признаков, чтобы стать ближе к миру, что прятался за такой тонкой сегодняшней ночью завесой.

Сидит кузнец, куёт венец,

Куй кузнец – тот мне венец,

Илею, илею!

Хозяйка тряхнула блюдом, накрытым полотенцем, и оттуда показался простенький перстенёк к зелёным камушком.

– Ой, мой! – раздался тонкий весёлый голосок. – Замуж пойду в ентом годе, девки!

Бежит мышка по жёрдочке,

Несёт мышка добра на верёвочке,

Ой слава, слава, илею!

В этот раз выскочила из-под полотенца жёлтая крупная бусина, подскочила несколько раз, ударившись об пол, да шмыгнула под лавку, куда тут же бросилась одна из девок – с жидкой светлой косицей, но с богатыми бусами на шее. Раздался смех, который тут же прервала следующая песня.

Идёт смерть по улице,

Несёт блины на блюдце,

Кому поём – тому с добром,

Илею, илею!

Перстень, выпрыгнувший из-под полотенца, никак не мог принадлежать деревенской девке. Ива нахмурилась. Десяток пар глаз с сожалением воззрились на Софью Николаевну. Та потянулась за украшением, чтобы поднять, но Ива подскочила первая и отбросила его в сторону сапожком.

– Не трогайте. Может, и минует.

Софья не успела ничего ответить – дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появилась долговязая фигура.

– Идут, идут!

Девки засуетились, начали скоренько заплетать косы, накидывать платки на плечи и зажигать ещё свечей. Ива тоже заторопилась: подхватив Софью под локоть, она потянула её из-за стола.

– Вы простите, что я так, барынька, – она схватила с лавки её шубу и собственноручно накинула Софье на плечи. – Но Коляда – дело такое, не место вам тут. Переждали – и ладно, а теперь идти надо.

Как назло, Софья двигаться не хотела – всё вытягивала шею, пытаясь разглядеть, куда закатился злополучный перстень. Едва ли не силой вытолкав барыньку из избы, Ива потащила её за угол, туда, где света было меньше всего. Густой белый пар отмечал тяжёлое дыхание, и Ива прикрыла рот варежкой.

Ждать долго не пришлось: замаячили впереди огни и тени, захрустел снег под ногами. К избе приближались ряженые. Иве было не впервой с ними встречаться, но из года в год она чувствовала, как всё внутри холодеет, когда она смотрела в деревянные разрисованные хари, оскалившиеся в острозубых улыбках.

– Кто не даст коляде, тому двор чертей! – проорал один из ряженых – самый крупный, одетый в медвежий тулуп, вывернутый шерстью наружу. Распахнув дверь, он первым шагнул в избу. За ним последовали остальные: «черти» вели на верёвке «цаплю» – колченогого в маске с длинным клювом и обшитом перьями зипуне.

Наказав Софье стоять тихо, Ива подкралась к колядующим и тронула одного из них – в платке и рогатой маске – за плечо. Тот оглянулся и, разглядев, кто перед ним, замедлил шаг. Когда все его товарищи скрылись за дверью, ряженый повернулся к векше.

– Ива! – под снятой харей оказался мужик лет тридцати. В темноте черт его лица было практически не разобрать, но Ива знала – у Назара были светлые добрые глаза под тяжёлыми веками и густая борода, накидывающая деревенскому колдуну ещё годков. Из избы донеслись нестройные песни и громкие выкрики, перемежающиеся девичьими криками – совсем не радостными.

– Помощь твоя нужна, Назарка. – Ива втянула голову в плечи: последний визг прозвучал отчаянно. Стиснув рукав колдуна, векша потянула его за угол, где пряталась Софья. Барынька закрывала лицо руками и отчаянно дрожала. Услышав шаги, она взглянула на Назара и затряслась пуще прежнего.

– Не бойтесь, Софья Николавна. Это Назар, он нам поможет правду про Стаха узнать. Он не обидит ни меня, ни вас, – попыталась успокоить её Ива, хотя у самой внутри всё противно тряслось от отвращения. – Пора идти.

Ива старалась ступать как можно мягче, хотя вряд ли бы кто-то услышал их шаги за громкими непристойными песнями. Святки никогда не были её любимым праздником, более того – она старалась исчезнуть из деревни в ночь шествования Коляды. Оно отличалось от того, что устраивали в городе. Вместо красивых масок – частенько выполненных на заказ – деревенские надевали страшные резные хари. Нежные песни, славящие Христа, пели только дети, взрослые же устраивали целое представление, в ходе которых приставали к девкам, громили дома и дворы, а случалось и такое, что ряженая «цапля» могла и клюнуть в самое мягкое место. Ни вмешиваться, ни выходить из избы во время такой сценки было нельзя, и потому ряженые предпочитали места, где девки собирались на супрядки. Ива уже несколько лет носила в себе это чувство беззащитности, отвращения и унижения и теперь шла к избе Назара, стискивая зубы. Была бы её воля, закрыла бы всех девок в родительских домах, но какая разница? И туда проберутся, и ни брат, ни тятька ничего сделать не смогут...

Назар жил бобылём, и его изба была прибрана скромно. Колдун указал, где можно раздеться, сунул полено в печь, источавшую приятное тепло. Пока он наводил чаю, Ива рассказала про беду Софьи и про захоронение не по правилам. Назар слушал внимательно, не перебивал, лишь шумно вздыхал то сочувственно, то удивлённо.

– Ну, девоньки, я, конечно, не дюже какой мастер. – Он поставил дымящиеся кружки перед гостьями, достал варенье и чуть чёрствый пирог с квашеной капустой. – Но даже я знаю, что Ива права. Ежели хоронили не по правилам, да ещё и погиб твой милёнок не той смертью, что судьбой предписана была, то, скорее всего, не может он покой найти. Таких заложными называют, и бороться с ними – задачка непростая. Но есть один верный способ: достать нож церковный, которым всякую нечисть побороть можно.

– Нечисть? – севшим голосом переспросила Софья, а Ива цокнула языком, с укором глядя на Назара.

– А как мы узнаем, своей смертью конюший почил или нет? – она потянулась за пирогом. Назар придвинул его ближе.

– А вот когда нож церковный найдём, так у него самого и спросим.

– Нам же не нужно будет делать всякое... богомерзкое? – осведомилась Софья.

Ива с Назаром рассмеялись, но смех быстро сошёл на нет.

– То, что вы вообще к нам за помощью обратились, Иисуса не очень-то радует, – в глазах Назара мелькнули зеленоватые весёлые искорки. – Вы не замараетесь, не бойтесь. Ну, ежели только сами не захотите.

Софья кивнула и наконец-то пригубила чай.

– Надо в церковь идти. – Ива запихала кусок пирога в рот, отряхнула пальцы и взяла с лавки варежки.

– А вы вот что, Софья Николаевна, отдохните-ка. – Назар достал с печи лоскутное тёплое одеяло. – Ночь долгая, вы наверняка умаялись. Ко мне мало кто прийти просто так решится, но на двери затвор есть на всякий случай, да свечей много не жгите.

Глаза Софьи обежали горницу, остановились на Иве.

– Назар дело говорит, – та сделала шаг к барыньке, присела, потянулась было в желании взять ту за руки, утешить, но одёрнула себя. – Оставайтесь, хорошо всё будет.

Она встала, ободряюще улыбнулась и повернулась к Назару.

– Пойдём?

Тот кивнул, надел тулуп, шапку, и через несколько секунд они шагнули в сухой и иссиня-чёрный мороз.

– Ты не сказал, что можно якорь найти. – Ива едва поспевала за долговязым Назаром. – Его что-то на этом свете держит, надо просто узнать, что и...

– Нечего с нечистью разговоры вести, от них беды одни, – отрезал колдун и ускорил шаг. Теперь Иве порой приходилось бежать, чтобы быть с ним наравне. – Не приводит это ни к чему, ты и сама знаешь.

– Ну, с водницами вот можно договориться, они цацки бабьи о-на как любят, – пожала плечами Ива. – А то, что ты с болотником не смог...

Назар шикнул, будто кто-то мог их услышать, и кинул на подругу уничтожающий взгляд. Та замолчала. Родились они с Назаром в одной деревне – Дубравино. Она знала его всю свою жизнь, Назар – на десять лет меньше. Он был пастухом, которого учили, как общаться с лесными навьими, она – любопытной девчонкой, которая сама вела единственную бабушкину корову в стадо. Ива до сих пор помнила, как сначала бабушка продала одну корову из четырёх, чтобы вылечить внучку от лихорадки. Затем вторую. Потом сил начало хватать только на одну корову, но вот с ней бабушка зареклась прощаться. «Нет хуже мужика без коня и бабы без скота», – каждое утро говорила она, намывая последнюю кормилицу. Затем давала Иве палку и наказывала вести на выпас. А вот у пастухов были свои премудрости: как коров от лесовиков уберечь, как им грамотки составить, какие дары принести. И Назар слыл самым смышлёным в этом деле до тех пор, как водяной рыбу угнал, обидевшись на загрязнённую реку. Пытался Назар на правах человека, с силой знающегося, проблему эту решить, по-доброму: поговорить с хозяином реки, чёрного петуха принёс. Только водяной дар не принял. Рыба не вернулась ни в этом году, ни следующем. Люди это крепко запомнили. Стадо Назару больше не доверяли, и через три года он исчез из деревни. Кто-то говорил, что его навьи утащили, с которыми он общего языка не нашёл, кто-то – что не вытерпел он позора и перебрался в другую деревню. Впрочем, так и было. Ива встретила его в Светлогорке несколько лет назад, когда одна из местных баб уговорила её мужа от пьянства заговорить. Столкнулись они с Назаром на торговых рядах, узнали друг друга. Ива была рада знакомому лицу, а вот Назар не очень-то, всё боялся, что растреплет девка про его незавидное прошлое. Но Ива языком болтать не собиралась, да и смысла-то в этом не видела, так что постепенно они сблизились и, наверное, даже сдружились. И сейчас – в ночи, шагая по еле заметной тропке, – Ива чувствовала себя уверенно и безопасно.

Церкви как таковой в Светлогорке не было, но на окраине стояла небольшая часовенка, где служил дьяк Савелий – человек крайне набожный и правильный. Но когда Ива с Назаром вошли в часовню, никто встречать их не спешил. Ярко пахло ладаном, горели в кадилах свечи, будто дьячок поменял только-только, поблёскивали в их свете оклады небольших икон.

– Странно. – Назару хватило нескольких шагов, чтобы обойти часовенку. – Сегодня-то – самое время, чтобы святому отцу службу держать. Мало ли кому что примерещится – куда ещё бежать, если не за божьей помощью?

– К нам?

– Я вот всё спросить собирался – как ты чернобайкой-то стала? – Назар сел на лавку у стены. Ива присоединилась к нему: подождать надо, вдруг вышел куда дьячок. Хотя следов у входа она не заметила...

– Да... – она замялась. – Влюбилась в парня одного. И то ли от любви голову отшибло, то ли сама по себе глупая была, да приворожить захотела. Попросила бабку Капитолину, она пряха у нас, но говаривали о ней – ну, сам знаешь как. Только она сама приворот накладывать отказалась, предложила меня научить. Ну а я, как учиться начала, и про парня забыла, и про приворот. Да и к лучшему, мне думается.

– Правильно, зачем грехи прибавлять, – одобрительно, но немного рассеянно кивнул Назар.

– Капитолина хочет мне перед смертью чертей передать. – Ива зевнула. – Тогда уж от грехов не отвертишься, только и успевай замаливать.

В часовне было прохладно, но несмотря на это начало клонить в сон. Ива потянулась, встала, ещё раз обошла часовню по периметру, чтобы стряхнуть дремоту.

– Долго дьячка нет, – озвучил Назар общую мысль. – Пойду гляну на улице, может, он там, и ему помощь нужна?

Ива кивнула. Когда колдун вышел, она подкралась к иконостасу, украдкой заглянула в алтарную часть. Там тоже было пусто. Висело нетронутое праздничное облачение Савелия, а на полу под ним лежало что-то белое. Разглядеть не получалось, даже прищурившись, и Ива, воровато оглядевшись, нырнула за иконостас. Белое оказалось крестильным полотенцем: края были украшены белыми бусинами и в складках виднелась вышивка со словами: «Спаси и Сохрани». Векша наклонилась, чтобы поднять оберег, но от громкого окрика чуть не подпрыгнула и быстро оглянулась.

– Не трогай! – Быстрым шагом Назар приблизился к ней и, схватив за руку, оттащил подальше. – Не чуешь ничего?

Ива насторожилась, потянула воздух. Нутро похолодело.

– Бесы? – она зачем-то понизила голос. – Но откуда в церкви-то?

Назар потянул её в сторону. Потом вытащил из сумки кусочек уголька, начертил круг с символами, в которых Ива узнала чары пут, и, подцепив полотенце валенком, швырнул его в центр. Ткань вспыхнула голубым пламенем, из языков которого появился костлявый бес.

– Догадались, – он страшно и скрипуче рассмеялся. – А я уж думал, надёжно меня колдуны спрятали. Не повезло, что в этот захолустный сарай поместили, а то уже сотня душ были бы моими. А тебе этот колдун вовремя на выручку пришёл... – он перевёл взгляд белых глаз на Иву.

– Погоди, ты что за бес такой? – Назар закрыл Иву плечом. – Я чего-то таких ещё не встречал.

Он незаметно прижал локоть к сумке. «Надо что-то достать», – поняла векшица. Только что? Она маленькими шажками двинулась ближе к другу.

– Некоторые колдуны хороши в заговорах, а некоторые в рукоделии, – вдруг принялся объяснять бес. – На юге-то знаешь, сколько ведьм рукастых? Они-то и вышивают полотенца, куда нас, благородных демонов, подселяют и распространяют их по всей империи. Кого этим полотенцем покрестят, тот и становится нашим сторонником, сами того не подозревая!..

Рогатый снова сипло расхохотался. Ива запустила пальцы в сумку. Свеча вот, мешочек... Она осторожно ощупала ткань. Соль вроде вещь хорошая, но сейчас не поможет. В ладошку словно сама скользнула склянка. Ива встряхнула её и стиснула зубы от досады – пустая. Сейчас отвар рябины был бы кстати... Хотя... Они же в церкви. Возле свечного ящика должны быть кувшины со святой водой для всех страждущих. Как бы только туда попасть?

– А знаешь, Назарка, я таких интеллигентных колдунов уважаю, – продолжал бес. – Хочешь, я к тебе в услужение пойду? Раз уж полотенцем у меня не получилось. Ты только толкни маленькую колдунью ко мне в круг...

– Я что, головой ущербный, чтобы с чертями сделки заключать? – усмехнулся Назар.

– Тогда придётся задавить вас обоих, – бес раззявил пасть, показался длинный раздвоенный язык.

Назар быстро сложил защитный заговор, но резкий порыв воздуха сбил их с ног. Едко потянуло серой. Колдун выхватил оберег – деревянный крест, вырезанный собственноручно из старой яблони. Бес зашипел. Ива ползком начала выбираться за царские ворота. К счастью, нечистый был слишком занят более сильным соперником. Выбравшись в притвор, она вскочила на ноги, едва не выронила склянку, удержала в последний момент – и бросилась к свечному ящику. Тёплая одежда сковывала движения, и Иве казалось, что она прикладывает все усилия, но всё равно двигается нестерпимо медленно. Вздрагивая от каждого звука – ударов, волшебных слов, выкрикиваемых Назаром, – она откинула деревянную крышку. В одном отсеке лежали тонкие церковные свечи, а во втором тускло поблёскивали бутылочки со святой водой. Немного, но этого должно было хватить. Ива схватила одну из них – вода была добротно запечатана сургучом. Подивившись – никогда такого не видала! – векша, недолго думая, разбила горлышко о лавку и бросилась обратно. Кажется, успела она вовремя: бес устал от вёрткого колдуна и стал раздуваться, расти, чтобы прихлопнуть Назара как муху, одним ударом. Он был настолько уверен в своём превосходстве, что не обратил внимания на векшу, которая, размахнувшись, бросила в беса бутылку с водой. Та плеснула на окаянного, и он завизжал, замахал когтистыми руками, пытаясь стряхнуть с себя капли. Стекло брызнуло в стороны, ударившись об пол, остатки воды впитались в полотенце – и бес исчез в клубах дыма. Едко потянуло серой.

– Неудачник, – выплюнул Назар, подобрал, видимо, выроненный во время битвы крест.

– Нашёл, где воевать – в церкви, – нервно хихикнула Ива.

Они переглянулись и рассмеялись, отпуская страх и наполняя сердца облегчением.

– Он дьячка задавил, да? – наконец векшица высказала то, о чём подумали они оба, едва увидев беса. Назар пожал плечами, потёр шею ладонью, пытаясь найти слова. Но так ничего и не сказав, он осторожно собрал стёкла, завернул в полотенце, ставшее безопасным, и отправил в сумку.

– Ну вот и всё. Кажется, нож мы сегодня не найдём.

– Но есть вариант, – снова предприняла попытку Ива.

Назар стиснул зубы, а потом предложил:

– Пусть барынька сама и решает.

* * *

Кажется, Софья даже не расстроилась, когда услышала, что церковный нож достать не удалось.

– Заложными становятся по трём причинам, – перечисляла Ива. – Их похоронили не по правилам. Умерли они не своей смертью. А ещё – если они были к чему-то очень привязаны при жизни.

Даже в тусклом свете было видно, как зарделась Софья.

– Я знаю, что приятно думать, что это вы, – остановила её Ива. – Но стать целью заложного очень страшно. Не бывает от такого ничего доброго.

– Благо, что он к вам приходить не начал, – поддакнул Назар. – Есть такой род нечисти...

Ива шикнула.

– Подумайте, Софья Николаевна, было ли у Стаха нечто такое, чем он дорожил?

Воцарилось молчание. Из печи выполз домовой, которого Софья не могла видеть, но и Ива старалась не смотреть на него, чтобы не пугать барыньку. Уж достаточно с неё впечатлений на эту ночь.

– Медовый, – вдруг сказала Софья. Ива вздрогнула от неожиданности.

– На конюшне был конь, Медовый, – продолжила барынька. – Отец выкупил его из цирка, когда мне было четырнадцать. Я помню, как он ходил на каждое выступление, в котором он участвовал. Они со Стахом выступали вместе.

Софья запнулась, тяжело сглотнула. Назар налил воды, протянул ей. Барынька взяла, но пить не стала, провела тонким пальцем по краю расписного глиняного стакана.

– Тогда он купил их обоих.

Ива не смогла сдержать вздоха. А Софья продолжала.

– Не знаю, что отец нашёл в этом коне. Он выбирал себе породистых, с родословной, гнедых. А этот – невзрачный, рыжий такой. С отметиной белой. – Она коснулась переносицы, словно указывая место, где была отметина. – Стаха он конюхом назначил – я говорила уже... Стах никого к нему не подпускал, даже меня. А я такая глупая была. И злая, – голос Софьи в очередной раз сорвался. Она судорожно глотнула воды. – Я однажды в конюшню прокралась и выпустила коня из стойла. Я думала, он убежит, а отец накажет Стаха. Но Медовый никуда не ушёл. Я этого даже предвидеть не могла. Стах отцу ничего не сказал об этом. Но мне до сих пор так стыдно... Вы хотите отдать ему коня?

Ива опустила взгляд. Внезапно она осознала, что у них осталось всего несколько часов страшной ночи. Их ждал извозчик, и, даже если они успели бы добраться до города, как вывести лошадь из поместья? Это не брошь и не шарфик, за пазухой незаметно не пронесёшь.

– Чертей можно попросить коня принести, – склонился к ней Назар. – Ежели они людей на себе носят, то что, коня не осилят? К тому же, слыхала ведь, говорят, лошадей черти и вылепили...

– Слыхала, – перебила его Ива. – Только где мы сейчас чёрта возьмём? Ни ты, ни я не чертистые пока, а суседки таким заниматься не будут, им от дома нельзя далеко. Знали бы раньше – не крошили бы того, из полотенца...

– Погоди, – остановил её Назар. – Есть у меня полевой один знакомый, я с его поля этим летом бисей выгонял, которые там по ночам в карты играли и ему жить мешали. Со мной пойдёшь?

– Ага.

Ива посмотрела на Софью, которая замерла, глядя на тлеющие угольки в печке и думая о чём-то своём.

– Придётся вам ещё одной посидеть, барынька, уж не обессудьте.

Софья перевела взгляд на неё и невесело улыбнулась. Уходя, Назар подкинул в печь дров, шёпотом приказал домовому присмотреть за барынькой и указал Иве на дверь.

Идти пришлось недалеко: в центре деревни стоял колодец, возле которого сновала тень. Но не чертиная – человеческая. Назар ускорил шаг. Блеснул в свете окон крест на груди незнакомца.

– Отец Савелий?! – в голосе Назара звучали и удивление, и облегчение. Ива чувствовала то же самое. После встречи с бесом они не обсуждали, куда пропал дьяк, уверовав в то, что того чёрт схарчил – и всего делов.

– Вы что тут делаете?

Они были уже достаточно близко, чтобы Ива могла рассмотреть коротенькую редкую бородку священника и кадило, которым он махал над колодцем.

– Колодец вот, говорят, опять пересох. Ты, окаянный, спортил? – он вздохнул, окинул Назара усталым взглядом.

– Так, может, замёрз он, а не пересох? – уточнила Ива. – Зима-то вон какая суровая в этом годе.

– Воду, если та замёрзла, разбить можно. – Савелий назидательно воздел палец к чёрному небу. – А вот если нет её совсем... Недавно же только хорошо всё было!..

Он глянул в колодец.

– Знаем мы, как колодец наладить. – Назар панибратски хлопнул священника по плечу, отчего тот воззрился на него с укором и на всякий случай отодвинулся подальше. – А ты возвращайся к себе да молитвы какие покрепче почитай. Мы в крестильном полотенце у тебя беса нашли.

– Пресвятая Богородица, Господи Иисусе! – меленько закрестился Савелий. – Хорошо, что покрестить им никого не успели!

Ива не смогла скрыть улыбку. Слава богу, никакую про́клятую душу не надо будет искать и отмаливать. Назар тоже выглядел довольным.

Попрощавшись, Савелий направился в сторону часовни, а Ива заглянула в колодец. Оттуда на неё смотрели яркие глаза нечистого.

– Ох, напугала девка! – испуганным шёпотом заявил полевой и осведомился. – Из колдунов?

– Ага. А ты вроде полевой, а не колодезный, поле охранять должен. Как тут оказался?

– Так ты выйди в поле-то зимой, – оскорбился нечистый. – Вмиг обморозишься! Летом вот я о всякой траве-мураве забочусь, за скотиной приглядываю, если у меня пасут. А зимой и тут можно переждать.

– Только всё опять высохло из-за тебя, – к колодцу приблизился и Назар.

– Конечно. Я же воду всю повывел, иначе как мне сидеть-то, – полевой повёл лапами. Зашуршало, будто кто-то пошевелил сноп соломы. – Выгонять будете, да? – он горестно вздохнул.

– Да надо бы. Но у нас к тебе вот какое предложение есть. Надо коня одного привести, сможешь? А взамен я тебе разрешу в колодце до самого лета сидеть. Только летом в поле вернуться надо будет, идёт?

– Идёт, – с готовностью согласился бес. – Я же полевой, а не колодезный. Конь любой нужен?

К счастью, Софья описала коня так детально, что объяснить полевому, кто именно нужен, не составило никакого труда. Выслушав Назара, тот кивнул, вылетел из колодца – и исчез в вихре. В воздухе неожиданно ярко запахло сеном, а на снег упало несколько сухих травинок. Ива с наслаждением потянула носом. Назар поправил шапку.

– Сколько нам ждать?

Ива не успела договорить, как вдалеке послышался хруст снега. Она настороженно вгляделась в тишину. Ряженые возвращаются? Но звук приближался слишком быстро. Ещё несколько минут – темнота выпустила из своих лап очертания золотисто-рыжих покатых боков. Конь шёл ровно, словно его совсем не пугал ни холодный секущий ветер, ни полевой, болтающийся на поводе, что свисал до земли. Назар кинулся к коню.

– Уйдёт! – испугалась Ива.

Но Медовый остановился, склонил голову, шумно выдохнул. Полевой шлёпнулся в снег, ойкнув, подпрыгнул и широкими скачками понёсся к колодцу. Назар довольно рассмеялся, погладил коня по шее. Ива приблизилась, коснулась розового носа. Медовый потянулся к ней, попытался ухватить за пальцы губами. Векша отдёрнула руку. На душе стало неспокойно. И они его правда сейчас заложному отдадут?.. Она уже хотела окликнуть Назара – вдруг они всё же найдут какой-то другой способ? Но вовремя одёрнула себя. Она сама это предложила. Думала, что будет проще. Да и не съест же его Стах. Ива едва сдержала нервный смешок.

– Пора? – оглянулся на неё Назар. Векша кивнула.

Почему-то ей казалось, что Софья снова расплачется, снова трагично заломит пальцы, когда увидит Медового, но барынька держалась на удивление неплохо, лишь стиснула бескровные губы ещё сильнее. К коню она даже не притронулась. «Может, и к лучшему, – подумала Ива. – Проще будет расставаться».

Извозчик дожидался Софью, как и было приказано. Ива с барынькой снова устроились на подушках, а Назар запрыгнул на Медового. Дорога пролетела как один миг, и вскоре они снова стояли перед одинокой могилой. Медовый прял ушами и фыркал, выдыхая клубы белого пара.

– Подержи. – Назар отдал повод Иве и начал готовиться к обряду.

Робкие огоньки зажжённых свечей осветили крест, на котором даже не было имени. Прямо на снегу, палкой он начертил круги со знаками внутри. В один из них Назар попросил встать Софью и наказал не выходить за круг, что бы ни произошло. Ива узнала знаки: колдун хотел скрыть их от взора навьих. Из сумки он достал небольшие веточки можжевельника, поручил Иве вплести их в гриву коня, чтобы заложный не мог ему никакого вреда причинить. Векша поручение выполнила со всем рвением. Вскоре на снегу появился ещё круг – для Ивы. Раскопав снег настолько, чтобы показалась мёрзлая земля, Назар вытащил короткий нож и небольшой пузырёк с каким-то отваром.

– Готовы? – ещё раз уточнил он, обернувшись.

Ива нервно сжала кулаки, но кивнула. С одной стороны, ей было интересно: она никогда прежде не видела подобных ритуалов. С другой стороны, она надеялась, что ей никогда не придётся проводить их самостоятельно. К тому же нервозности добавляла история Назара: заложный – не болотник, задавит – и глазом не успеешь моргнуть. Что она сможет сделать, если всё выйдет из-под контроля? Ива осторожно покосилась на барыньку.

Нож с трудом вонзился в землю. Ива видела, с каким трудом Назар ворочает рукояткой, вычерчивая на земле знак призыва. По земле словно дрожь пробежала, которую почуяли только чертознаи и Медовый. Конь заржал, припадая на задние ноги, но Ива держала крепко, аж пальцы занемели. В лицо дохнуло холодом. Векша зажмурилась, почти повиснув на поводе. Вот сейчас испугается Медовый и выдернет её из круга, куда ей тридцать пять пудов-то удержать?.. Но вдруг конь успокоился.

– Вы не Андрей, – услышала векша незнакомый голос и распахнула глаза.

Даже будучи полупрозрачным и едва различимым в темноте, черты лица конюшего всё ещё сохраняли что-то узнаваемое, человеческое, но Ива чувствовала, как всё внутри замирает оттого, как близко они с тем, кто бесконечно бродит по Кромке. Но от того, что перед ними стоял не восставший умрун, который мог жаждать только крови, а неприкаянный дух, было не так страшно. И почему она не догадалась об этом раньше?..

Стах приблизился к коню.

– Медовый... – мёртвый конюший поднял руку, словно желая коснуться лошадиной морды, а Медовый склонил голову ему навстречу, будто чувствуя прикосновение хозяина. Глаза Стаха обратились на неё.

– И вас я тоже не знаю.

Сбоку раздался сдавленный звук: Софья повалилась на колени, закрывая лицо руками. Это было ожидаемо, но сейчас Ива как никогда сочувствовала барыньке.

– Кто вы?

– Меня зовут Ива. – Векшица не узнала собственный голос – настолько неуверенно и тускло он звучал. – А это Назар. Мы колдуны. И мы хотим помочь тебе.

– Мне уже не помочь. – Стах снова погладил Медового.

– Что с тобой случилось? – подал голос Назар. Стах повернулся к нему.

– Он... Этот поручик!.. – конюший нахмурился.

Что-то в воздухе неуловимо изменилось, у Ивы перехватило дыхание, а Медовый снова нервно дёрнул головой. Векша стиснула пальцы на поводе.

– Я не хотел этого признавать, но я видел, к чему всё идёт. – Кулаки Стаха сжались. – Я был настороже, но это... – его пальцы разжались. – Это не помогло. Я плохо помню, но...

Стах замялся. Краем глаза Ива видела, как Софья поднялась с колен, вытянулась, ловя каждое слово. Глаза её неотрывно следили за конюшим.

– Мы встретились на мосту у водяной мельницы, – рассеянно проговорил тот. – Кажется, он что-то говорил мне, смеялся. А потом он просто толкнул меня. Может, он и не хотел, но на мосту было мокро. Там кругом была вода.

Рассказ прервался. Медовый снова склонил голову к хозяину, будто подбадривая.

– Чего ты хочешь? Отомстить? – спросил Назар. Он так и сжимал в пальцах закрытую бутылочку.

– Нет, – покачал головой Стах. – Я хочу уйти. Но я не могу.

И Ива, и Назар слишком поздно заметили, как Софья сделала шаг вперёд – совсем крошечный, но этого хватило, чтобы нарушить начерченный круг. Ива дёрнулась было, чтобы поправить линии, но Назар вскинул руку, заставляя остановиться. Стах обернулся – и замер.

– Софья, молитву! Любую! – скомандовал колдун, но барынька лишь шагнула вперёд.

– Прости меня! – она протянула руки к Стаху, но тот не двинулся с места. Понимал, что может навредить?

Ива прикинула, сколько ей понадобится времени, чтобы найти в сумке кулёк с солью.

– Это из-за меня!

К счастью, Софья остановилась.

– Не из-за тебя. Есть люди, которым не нужна причина, чтобы быть жестокими. Но ты не можешь принять правду, – мягко проговорил Стах. – Тебе надо отпустить нас. – Он забрал повод из рук Ивы.

Векша не сопротивлялась.

– Дайте мне поговорить с ним! – Софья бросилась к Назару. Тот схватил её за руки и втащил в свой круг, хотя Ива уже не была уверена, что Стах мог им навредить.

– Он прав, Софья Николаевна, – попытался урезонить её колдун. – Ваша просьба исполнена. Вы должны вернуться домой.

Барынька разрыдалась в голос, повисла на руках Назара.

– Разве мне есть куда возвращаться? Разве есть к кому?!

Назар посмотрел на Иву. Он ждал от неё помощи. Но векша лишь покачала головой. Её работа на сегодня была закончена.

– Мы услышали тебя, – она повернулась к Стаху. – Я знаю, что кони – лучшие помощники и в этом мире, и в ином. Он уведёт тебя, – она улыбнулась, но вышло как-то уж совсем грустно. – Ты обретёшь покой.

– Ты должен взять меня с собой!.. – Софья дёрнулась из рук колдуна, заливаясь слезами.

– Я благодарю вас. За всё, – Стах улыбнулся Иве без тепла, кивнул Назару и повёл Медового в темноту. Тот последовал за хозяином, и Ива с дрожью поняла, что не слышит скрипа снега под их ногами.

Когда фигуры растворились в темноте, свечи у креста погасли. Назар разжал руки. Софья без сил осела на землю, не сдерживая рыданий. Ива подошла к ней, присела рядом.

– Я ведь знала, – барынька едва могла говорить. – Почему он ушёл без меня?!

– Это хорошо, что он ушёл без вас, – проворчал Назар, собирая свечи. – Мёртвым нет дела до живых. Так и должно быть. И быть беде, если это вдруг изменится.

– Сходите в храм, Софья Николавна, – Ива взяла её за руку. – Свечку поставьте, крест приличный закажите. Эта помощь даже лучше нашей будет. А ещё попросите своих дворовых водицы вам настоять на боярышнике да умойтесь, всё лихо смоете...

На то, чтобы успокоить Софью, потребовалось достаточно много времени, Ива успела замёрзнуть, а ветер сгладил обрядовые круги, будто их и не было вовсе. Проводив Софью Николаевну до города и поймав там извозчика, который должен был доставить её домой, Ива наконец-то выдохнула.

– Кажется, самое время заглянуть в чайный дом. – Назар глядел вслед возку. Ива покачала головой.

– Лучше в кабак.

– Твоя правда, – согласился колдун и указал в нужную сторону. – Прошу.

Ива зашагала за товарищем, надеясь, что сливовое вино и какая-нибудь горячая похлёбка сгонят с языка странный горький привкус.

– Я всё думаю о том, что Софья не докажет, что это её жених столкнул Стаха с моста, – по пути поделился Назар. – Встречи с духом для этого недостаточно. Ни один судья в здравом уме такое не примет.

– Ага. Но я уверена, что Стах – не первый несчастный, попавший под горячую руку. Она говорила, что он крепостных мучает. И если она наберётся сил и смелости, чтобы найти доказательства этому, может, что-то и выйдет.

– Ты думаешь, конюх просто жертва случая? Мне казалось, что этот поручик просто не мог стерпеть, что барынька к крепостному бегает.

– А может, её отец приказ отдал, – пожала плечами Ива.

– Вряд ли мы когда-нибудь об этом узнаем.

– Может, и узнаем, – невесело усмехнулась Ива. – Софья Николавна всё ещё должна мне за работу.

– Иметь должников бывает очень выгодно, – поддел её локтем Назар. Векша криво улыбнулась.

Хлопали двери, люди спешили набрать святой воды. Откуда-то тянуло дымом – здесь, как и в деревнях, жгли солому, избавляясь от всего нечистого. Небо с тяжёлыми тучами посветлело.

Самая длинная, на памяти Ивы, ночь подошла к концу.

Хозяин зимы

Анна Гурова

Когда зима вступает в полную силу, солнце с каждым днём всё неохотнее поднимается на небосклон. С каждым днём всё короче путь светила, будто даже ему холодно в ледяных голубых полях. Так приходят в новгородские земли сумрачные дни и долгие чёрные ночи. Иной раз день за днём небо затянуто низкими косматыми тучами, так что северяне почти забывают, каким ярким может быть солнце. Тем радостнее ясные, морозные дни, когда искрится снег и нежно розовеет рассвет – а вскоре уже и разливается по небу малиновый закат...

В такой день Славуша шла на лыжах по лесной тропе, направляясь к священному Велесову капищу. За спиной у неё висел берестяной короб, щёки раскраснелись от быстрого лёгкого бега. Она шла с самого рассвета, изредка останавливаясь, чтобы передохнуть, – сперва по высокому берегу Волхова, потом по лесу. Теперь время было уже за полдень. Девушка поглядывала по сторонам, нетерпение мешалось в ней с опаской. Уже появились первые признаки того, что капище старшего из богов близко.

Лес понемногу начал меняться. Кондовые, заснеженные сосны больше не теснились, забивая подлесок и стремясь прорваться кроной повыше к солнцу. Они будто расступались, оказывая уважение друг другу, свободно раскинув медово-золотистые ветви. Перед каждым деревом хотелось остановиться, полюбоваться, а то и снять шапку. Постепенно сосны сменялись дубравой. Наверняка летом здесь царил зелёный сумрак, а сейчас только чёрные стволы стояли среди сугробов, устремляя в небо могучие голые ветви. Те, до которых можно было дотянуться с дороги, были разукрашены яркими лоскутками, лентами, плетёными опоясками...

Славуша придержала шаг и огляделась, хоть ей и хотелось проскользнуть через это место побыстрее, опустив глаза. Она явственно чувствовала на себе взгляды невидимых существ. «Здесь святое место, тут боги смотрят – и пусть себе, бояться нечего», – напомнила она себе. В этих взглядах она не ощущала ни приязни, ни злобы, ни жалости. Разве что лёгкое любопытство: «Что тебе надо в нашем владении, смертная девица?»

– Батюшка-Велес, отец зверей, не гневайся... – начала было Славуша, но вдруг осеклась.

Ей послышались странные, приглушённые голоса за деревьями. То ли кто-то бормотал, то ли звал, то ли плакал... Она затаила дыхание. Что за диво? Голоса доносились будто из-под снега. То ли детский, то ли девичий голосок, вскрики, шёпот...

Славуша нахмурилась. Без колебаний отвязала лыжи и сошла с тропы.

Шаг, другой, и ноги сразу погрузились по колено в снег. Хорошо ещё не было больших снегопадов, по уши бы провалилась. Голоса звучали всё ближе... Девушка осторожно обошла большой дуб, осмотрелась – и усмехнулась. Посреди полянки, в подтаявшей луже, булькал и звенел на все голоса тёплый родничок. Славуша подошла к нему, склонилась, чтобы напиться, и вдруг замерла. Топкий бережок лужи был красным, как кровь. И она стояла, будто в кровавой луже, окаймлённой розовой пеной...

Побледнев, девушка поскорее вернулась на дорогу и долго оттирала снегом намокшие валенки.

Одно хорошо – заблудиться в этом бормочущем лесу было негде. Зимник был тут всего один, наезженный. Видно, на капище, хоть не очень часто, бывали гости. Славуша пошла дальше по свежему конскому следу. Дорога, плавно извиваясь между исполинскими стволами, полого вела всё вниз да вниз...

Теперь Славуша уже не глазела по сторонам – смотрела лишь под ноги, стиснув зубы, быстро шевелила ногами. Ей вовремя напомнили, куда и зачем она идёт. Повелитель зверей Велес – самый древний и сильный из богов. У него множество обличий. То он огромный медведь, то вещий старец, знающий тайны прошлого и будущего, порой – летучий змеиный князь, перед которым ни одна жена не устоит... Разгневавшись, он может обращаться ужасным водяным ящером – в Новгороде об этом очень хорошо помнили... Но ведь сейчас зима, змеи и ящеры спят. Каким ей явится лесной господин?

Славуша содрогнулась. Она знала – есть у него и зимнее обличье, страшное и неназываемое. Люди, чтобы не накликать, угодливо зовут его Морозко. А про себя говорят – Корочун. Скоро настанет самая тёмная ночь, когда старое солнце умерло, а новое ещё не родилось – вот тогда он и проснётся... Хорошо в эту ночь тем, кто сидит со своей семьёй у натопленной печи, в избе, где горят свечи в ожидании нового солнца. Плохо тем, чей путь ведёт в холод и мрак...

Зимник вывел на широкую поляну. Снег тут был исчерчен полозьями саней и истоптан, повсюду отпечатки копыт. Где-то поблизости заржала лошадь. Дорога упиралась в высокий добротный частокол. Возле него девушка увидела коновязь, у которой переступала с ноги на ногу осёдланная лошадь. Славуша невольно залюбовалась вышитой золотом попоной. У её матери было платье с дорогой вышивкой по вороту, которое та надевала лишь по праздникам, но куда ему до той попоны!

Славуша подняла взгляд, рассматривая ворота. Они были высокие, тяжёлые, сверху донизу покрытые затейливой резьбой. Ветви и цветы, люди, птицы, звери и змеи переплетались в причудливом узоре, будто в танце. Девушка прикусила губу – ей снова стало не по себе. Вот она и на месте.

Осталось только войти внутрь. Может, покричать, позвать волхвов? Или подождать, пока кто-то сам выйдет?

Некоторое время подождав, девушка усмехнулась и звонко запела:

– Ай, воробушек летит,

Серым хвостиком вертит,

Ворота открывайте,

Столы накрывайте,

Гостей принимайте!

Вскоре одна створка ворот приоткрылась. Славуша ожидала увидеть старичка-волхва, но навстречу ей вышел светловолосый юноша. Судя по богатой одежде, хозяин коня под златотканой попоной. Вид у юноши был хмурый, будто его томили заботы. Но при виде Славуши его лицо просветлело. Он расправил плечи и улыбнулся.

«Ишь какой сокол!» – невольно залюбовалась девушка. Отметила и гордую осанку, и твёрдый, ясный взгляд. Оружия при нём не было – конечно, кто бы пустил вооружённого человека на капище. Но Славуша почему-то сразу поняла, что он воин. «Конечно, кто ж ещё! Сразу видно, княжий витязь. А то и княжич...»

– Здравствуй, красавица, – весело сказал молодец. – Может, ищешь кого? Помочь тебе?

Славуша вежливо склонила голову.

– И ты здравствуй. Мне туда надо. С волхвами поговорить...

– Что спросить хотела?

– А разве ты волхв?

Красавец-воин рассмеялся. Славуша невольно улыбнулась в ответ. А потом встретилась с ним взглядом – и её на миг бросило в дрожь. Глаза были будто чужие на лице, не человечьи даже, а звериные, или, может, птичьи... Славуша моргнула, прогоняя наваждение. Нет, показалось. Глаза как глаза, зелёные... Разве что слишком глубокий взгляд парня совсем не сочетался с весёлой улыбкой.

– Глазастая какая! Нет, я не волхв. Но тебе туда просто так заходить нельзя...

«Какое же дело тебя погнало на капище, да ещё под самый Корочун?» – было написано на лице юноши.

Он окинул её быстрым взглядом, задержавшись на коробе за спиной.

– Тоже дары на Корочун принесла? Мм, блинами пахнет...

– А, это? Нет, это просто снедь в дорогу. Наша слободка для Батюшки-Велеса уже целые сани блинов напекла, дары приготовила...

Произнеся эти слова, девушка вдруг помрачнела.

– Не страшно было идти одной? – продолжал расспросы витязь. – Сама знаешь, какое сейчас время...

– А как же, конечно, страшно, – подтвердила Славуша. – Старики говорят, что в самую тёмную ночь Хозяин Зверей оборачивается огромным медведем-шатуном и вылезает из своей берлоги, чтобы горячей крови напиться да сладкого человечьего мяса наесться...

– Не слыхал о таком, – фыркнул молодец. – Страшилки какие-то бабьи, глупые. Богам жертвуют живую кровь, только если большая беда, если нельзя иначе... И то по доброй воле...

– Угу, угу, – насмешливо кивнула девушка. – Слыхала я, как в прежние годы девиц по доброй воле змею-ящеру в Волхов бросали. То-то они небось радовались!

Молодой воин вдруг вспыхнул, будто от гнева.

– Не болтай, о чём не знаешь, – резко сказал он. – Что ты, девка, понимаешь в жертвах старшим богам?

– Не меньше твоего, – мрачно ответила Славуша.

Стоять на одном месте становилось зябко. Молодой витязь нахлобучил шапку, которую держал в руках. Славуша потёрла нос рукавицей.

– Что там внутри-то? – приглушённым голосом спросила она. – Небось всё черепами увешано?

– Дались тебе бабьи пугалки! Там тропа идёт, дальше в рощу. Видела по пути сюда родник?

– Да.

– Там таких много. Булькают, будто голосами говорят... В середине рощи – малое озерцо. Сейчас оно замёрзло, а летом вода тут повсюду красная, будто земляная кровь сочится...

– Ох, я видела по пути, страх такой!

– Ну вот. Летом кажется, будто Велесова земляная изба посреди кровавого озера стоит.

– Что за земляная изба?

– Холм круглый вроде кургана. Летом травой зарастает, зимой снег его укрывает. Сбоку дверь...

– Так и знала. Берлога... – прошептала Славуша замогильным голосом. – Вот там он и спит...

Молодец пристально посмотрел на гостью.

– Да тебе-то что до этого? Зачем выспрашиваешь?

– Просто так, – отвела глаза девушка. – Любопытствую... Тут же завтра ночью будет великая треба?

– Ну что ты, Корочун не празднуют. Вот когда новое солнышко родится, тогда и праздник начнётся. Тогда волхвы славословия петь будут, костры зажгут... А ночью тут никого не будет. Та ночь принадлежит лишь Велесу.

– А как же дары?

– Дары заранее свозят сюда и оставляют под воротами. Волхвы их на закате забирают и отвозят к Велесовой избе.

– И уходят, – пробормотала Славуша. – А он дары забирает. Всё сходится! А вот скажи, что случится, если даров не привезут?

Молодец на миг задумался.

– Да ничего хорошего. Как бы тогда Хозяин Зверей в самом деле не осерчал. И не вышел бы их... сам поискать. А тебе-то зачем знать?

Славуша внимательно оглядела ворота.

– Угу... А эти ворота запирают? Я что-то запоров не вижу.

– Их тут и нет, – с удивлением глядя на любопытную деву, сказал воин. – Неужели ты думаешь, кто-то посмеет войти на капище без приглашения?

Девушка опустила взгляд и вдруг заявила:

– Благодарствую за беседу, славный молодец. Пойду я домой.

– Отчего так? – удивился тот.

– Да что-то заждалась. Волхвы, видно, слишком заняты...

Славуша развернулась на лыжах и покатила в обратный путь. Юноша с глазами лесного зверя провожал её заинтересованным взглядом, пока она не скрылась за деревьями.

* * *

Перед зимним солнцеворотом темнеет быстро. Не успела ещё Славуша выйти из священного леса, а солнце уже ушло за верхушки сосен, и всё погрузилось в синие сумерки. Небо усыпали звёзды, снег заскрипел под лыжами – мороз усиливался. Каждый вдох обжигал горло сухим огнём.

«Раньше полуночи, пожалуй, до дому не добегу», – подумала Славуша, поднявшись на небольшой пригорок и утирая пот со лба. Волосы выбивались из-под платка и покрывались инеем от её дыхания. Она чувствовала, что её ноги подгибаются от усталости. А путь впереди лежал ещё долгий.

«Надо было всё же задержаться, отдохнуть на капище, – с досадой думала она. – Может, волхвы хоть погреться бы позволили, горячим взваром напоили...»

Но что-то внутри её будто толкало, подгоняло – скорее, скорее! Нельзя останавливаться.

«Нет у меня времени...»

Славуша окинула взглядом окрестности. Дорога уходила влево, огибая большую сосновую рощу. Большой крюк – будь лето, прошла бы через бор насквозь, да ещё ягод по пути набрала бы. «Сейчас ещё и легче, все кочки снегом засыпало», – подумала девушка, оттолкнулась палкой и понеслась с холма, надеясь, что не налетит на поваленное дерево...

Недаром говорят – поспешишь, людей насмешишь. А уж скорее – богов.

Спустя недолгое время Славуша благополучно миновала лес и выехала на опушку. Перед ней раскинулся Волхов, как белая дорога от края до края неба, среди тёмных голых рощ. На другой стороне вдалеке поднимались дымки – это уже начинались новгородские выселки. Славуша радостно улыбнулась и заскользила с высокого берега вниз к реке.

Тут-то её и поджидала под снегом коварная кочка. Лыжа уткнулась в неё и сломалась с треском, Славуша полетела через голову и покатилась по склону. Почти у самой санной дороги, что тянулась по берегу, девушка влетела в глубокий сугроб. Еле выбралась из него. Платок сполз на лицо, снегу набилось в рукава и за шиворот. Хвала богам, хоть не свернула шею! Слетевшие с ног лыжи валялись поблизости. Славуша подобрала одну из них и застонала от огорчения – та была сломана. Прихрамывая, выбралась с целины на зимник и села у обочины, всё ещё не веря случившемуся.

«Может, и на такой дойти получится? Этак я только к утру до дома доберусь! Если доберусь...»

В небе сияли россыпи самоцветов, бесшумными искрами проносились падучие звёзды. Какой холод! Весь мир стал твёрдым и колючим... Вот-вот выйдет из лесу Морозко, чтобы забрать подарки. А не будет подарков, пойдёт по домам, начнёт подстерегать дровосеков в лесу, морозить обозы среди полей. Выбегут из чащи волки, начнут грызть скот. Вылезут из берлог страшные шатуны. Вода промёрзнет до дна, негде будет ловить рыбу... Вставай, Славуша, иди и делай, что задумала!

Она и не заметила, что на дороге показался всадник. Заметил её, хлестнул коня, тот заржал. Только тогда она увидела их и почему-то сразу догадалась, кто это.

Вскочила, охнув от боли, замахала руками.

– А, вот ты где! – соскакивая с коня, воскликнул молодец. – Я было вокруг поехал, а потом гляжу, лыжня в лес свернула. Ну, думаю, теперь мне её не найти...

Он шагнул к девушке, взял её двумя руками за плечи:

– Ну-ка дай поглядеть! Тепло ли тебе, девица? Щёчки побледнели, носик покраснел...

– Пусти! – резко отстранилась Славуша. – Лучше помоги до слободки добраться!

– Затем и догнал, чтобы довезти, – юноша, нимало не смутившись, обхватил Славушу за талию и посадил на коня.

– А лыжи-то забыли! – вскрикнула она.

– Брось, кому они нужны! Тебе сейчас до тепла поскорее добраться, – сказал ей в ухо, взлетая в седло и прижимая ее к себе одной рукой. – Хотя я бы, право слово, и не торопился. Не всякий день с такой красавицей под луной прокатишься...

Славуша, хоть и рада была внезапной помощи, и промёрзла до костей, извалявшись в снегу, а тут съёжилась и подумала, не надежнее ли было бы уж как-нибудь доплестись пешком. Там, у капища, красавец-воин говорил с ней совсем иначе... Славуша повернулась в седле, скосила глаза – лицо его было совсем рядом, – и ей стало совсем не по себе. Вроде и лицо то же, но глаза чужие: холодные, злые, хищные, как у рыси. В священной дубраве незнакомый витязь был с ней приветлив, вежлив – а теперь смотрел пронзительно, словно на добычу.

«Почему он так на меня смотрит? Да он ли это?!»

Под Корочун ведь не только звери из лесу выходят, но и оборотни, вспомнила Славуша, и затряслась как пойманный заяц.

– Я, пожалуй, сама пойду, – пробормотала она, пытаясь сползти с седла. Но спаситель стиснул её, будто клещами.

– Куда собралась? Со мной поедешь. Ну а теперь рассказывай, – он пустил коня рысью. – Зачем тебя понесло на капище?

– Это моё дело... – начала было Славуша, но спаситель оборвал её.

– Теперь моё. Давай, молчать нам, что ли! Ехать-то ещё до-олго...

* * *

Солнце в тот день почти не появлялось на небе – выглянуло, озарило мир печальным бледным светом, будто зашло проститься, и, не затягивая горький миг расставания, исчезло в серых облаках. Краткие сумерки окутали северные земли, и вскоре мир погрузился в непроглядный мрак. Пришли Навьи Ночи.

Лучше в эти ночи не выходить за порог! Ветер воет над лесом, вот только к голосу этого ветра лучше не прислушиваться. Не деревья в лесу трещат – Морозко бьёт по ним посохом, и они раскалываются от лютой стужи. Люди рассказывают, он в белой шубе, с сивой бородой, лишь взглянет – окоченеешь насмерть. По лесным тропам бродят волки – его верные псы, – и души замёрзших охотников.

Поэтому добрые люди в Навьи Ночи, как стемнеет, сидят по домам и на двор носа не высовывают. За плотно запертыми ставнями горят свечи, топятся печи, пекутся блины – угощение Хозяину Зимы. Повсюду развешаны пучки горькой пахучей полыни, которую так боятся неупокоенные мертвецы. Женщины месят священное тесто, чтобы поставить в печь первый хлеб будущего года.

В ярко освещённом доме Богши-кормщика звучат протяжные, скорбные и торжественные песни. Старуха Сухотка, самая старая женщина во всех окрестных деревнях, нынче отправляется к Велесу.

В этом году и сомнений никаких не было, кого отсылать к Морозко с поминальными блинами и сладкой кашей. Бабка сама вызвалась. Сухотке далеко за восемьдесят; ветхое, иссохшее тело почти не служит ей. Однако древняя старушка тверда в своём решении.

– По дому от меня толку уже никакого, глаза не видят, ноги не ходят. Всё равно чую, помру к весне. Лучше за весь род выступлю, дары передам, слово за вас Лесному Батюшке замолвлю...

Внуки-правнуки с ней согласны. Великое, святое дело встать за род перед богами! Только жена Богши печально склонила голову да горько вздохнула, вспоминая былые годы. Одна Славуша держится в стороне, хмурится и стискивает кулаки. Хорошо хоть молчит, думает её мать, а не спорит с отцом, бесстыжая. Да, девчонка с младенчества была любимицей прабабки и сама в ней души не чаяла. Но как она не поймёт, что всему на свете приходит свой срок? Молодому – цвести; зрелому – плодоносить; старому, высохшему – сгореть в огне...

С песнями обрядили старушку в лучшие одежды. Не куда-нибудь, к Хозяину Зимы в дом едет! Надели на слабые ноги валенки, седую голову укутали тёплым платком. На дворе немолодой уже сын Сухотки запряг лошадь в сани. Взрослые внуки принялись носить короба с дарами. Коробов было много – от всех соседей. Еле уместили всё в санях, приберегли место для Сухотки.

И вот пришло время. Укутанную старушку под обе руки вывели во двор.

– А где же сани? – завертел головой Богша.

– Да только что здесь стояли, – удивлённо отозвался его старший сын. – Вот сейчас медвежьей шкурой накрывал!

Однако саней с дарами и след простыл. Только ворота широко распахнуты в студёную темноту.

* * *

На капище царили мрак и тишина. Лишь огромные сосны изредка скрипели, когда ветер, налетая, качал в вышине их тяжёлые ветви. Славуша погоняла лошадку, стараясь побыстрее добраться до места. Страх тёмным облаком затаился за плечами, ожидая только подходящего мига, чтобы завладеть душой. Завидев вдалеке чёрную стену частокола, Славуша испытала облегчение, и в то же время будто холодная рука сжала её сердце. Она задумалась, как лучше – въехать ли внутрь или оставить сани снаружи, но лошадь решила за неё, встав как вкопанная.

– Что ж, и стой тут, – пробормотала девушка, распрягла её, привязала к коновязи и потянула на себя промёрзшую створку ворот.

– Ну здравствуй, Славуша, – раздался ей навстречу мрачный голос.

Недалеко от ворот, на тропинке, ведущей в священную рощу, стоял знакомый молодой витязь.

Узнав его, Славуша застыла, вжала голову в плечи, вскинула руки, будто пытаясь закрыться. Ей живо вспомнились ледяные глаза воина, что довёз её до дому звёздной ночью. Казалось бы, ничего плохого не случилось... Но ни разу прежде ни один мужчина не нагонял на неё такого страха. Славуша считалась завидной невестой и привыкла, что молодцы вьются вокруг неё, стараясь угодить, и самые дерзкие смирнеют под её взглядом. Парни с родного Холма представлялись ей кем-то вроде домашних псов – с чужаками не прочь подраться, но за своих всех порвут, а только скажи им ласковое слово – тут же подставляют пузо, жмурясь от счастья. Но тот, догнавший её на берегу реки, показался ей опасным, как голодный волк. Славуша была почти уверена: пожелал, так повернул бы в лес, и только косточки её весной нашли бы под растаявшим снегом...

– Эй, это же я, – улыбнулся молодец, глядя на перепуганную девку. – Я ничего тебе не сделаю! Что трясёшься, будто Морозко встретила?

Весёлый голос помог Славуше опомниться. Она выпрямилась, подняла на красавца-воина недоверчивый взгляд и перевела дух. Хвала богам, теперь юноша опять стал тем, с кем она накануне разговаривала у святилища.

Но кто был тот злой оборотень?

– Здравствуй, витязь, – с трудом произнесла она.

– Зачем ты здесь? – спросил тот, глядя на неё пристальным взглядом. – Негоже в Навьи Ночи человеку одному выходить за околицу. Можно ведь и не вернуться...

Славуша вскинула подбородок.

– Я и не собираюсь возвращаться.

Воин прищурился.

– Вздумала предложить себя в хозяйки Велесу вместо старой бабки?

Славуша похолодела.

– Откуда знаешь?!

«Я ему не рассказывала... Выходит, тот оборотень он и был?»

– Да кто ж не слыхал о щедрой зимней жертве с Холма, – отмахнулся молодец. – Догадаться-то нетрудно. Да вот только затея твоя – глупая.

– Я всё решила. Не отговаривай меня!

– Жертву собой подменила. Древний обычай нарушила...

– А зачем они бабушку мою в лес повезти вздумали? – воскликнула Славуша, полыхнув глазами. – Родовичам всё равно! Для них она бабка Сухотка дряхлая, вроде старой слепой кошки – напрасно хлеб ест, на печи сидит, ни прясть, ни ткать, избу сама подмести не может. Словно забыли, что она их всему и научила! А я все её сказки помню, все песни...

– Она ведь сама эту долю выбрала.

– Бабушка – великодушная, жизнью роду послужить хочет. А только в лес её везти не позволю! Пусть она свой срок, отмеренный богами, дома в тепле доживает. Морозко нужна хозяюшка – меня пусть берёт!

– Вот уж точно девка глупая, – усмехнулся витязь. – Сказок наслушалась? Думаешь, Хозяин Зимы тебя за подвиг наградит?

– Батюшка-Велес грозен, но справедлив, – твёрдо ответила Славуша. – Небось не упырь какой болотный, а могучий бог, владыка лесов и вод. Нет, я не боюсь! Послужу ему верой и правдой, а на следующий год ему привезут новую хозяюшку. А меня домой отпустит... Может быть...

– Ты, видно, вообразила, что боги явились в этот мир, чтобы людям угождать? – усмехнулся юноша. – Велес многолик и страшен. Он не только Хозяин Зверей, но и владыка навий... Ну вот что. Пошли, покажу тебе земляную избу!

Он шагнул к девушке и схватил её за локоть.

– Пошли-ка со мной!

– А можно туда? – Славуша уперлась, опасливо глядя на ворота.

– Волхвы от мороза в избе прячутся, небось не помешают. Идём, девка! Поглядишь на тех, кто сюда приходил до тебя! Своими глазами увидишь, что от них осталось. Тогда и подумаешь, стоит ли лезть за Кромку раньше срока!

Славуша попыталась было отпихнуть его, но вдруг внезапная мысль заставила её руки и ноги ослабеть.

«А что, если этот витязь и есть Зимний Велес?!»

И как ей сразу-то на ум не пришло? Почему она всё время встречает его то на капище, то на зимнике? Славуша втайне ожидала увидеть сурового старца в снежной шубе, но ведь недаром говорят, что боги принимают любое обличье, какое захотят. Неспроста у этого юноши взгляд то мудреца не по годам, то хищного лесного зверя. Бабушке явился бы старцем, а ей – юным красавцем-воином...

Перестав вырываться, она покорно засеменила вслед за юношей по тропе среди заснеженной чёрной дубравы.

Вскоре деревья впереди расступились и показалось круглое озерцо, погребённое под снегом. Посреди него, будто на поляне, поднимался большой сугроб.

Остановившись на краю спящего под снегом озера, витязь остановился.

– Ну теперь смотри...

Ледяные мурашки забегали у Славуши по спине и рукам. Никогда прежде не бывало у неё предчувствий, но сейчас она очень отчётливо чувствовала, почти знала – там, в норе, кто-то есть.

Странный звук, похожий на долгий вздох, пронёсся над озером. Лёд дрогнул, заскрипел, застонал и мгновенно покрылся сетью чёрных трещин. Славуша ахнула, шарахнулась было назад... Кто-то двигался там, в тёмно-кровавой воде, среди ледяных обломков! Послышался громкий всплеск, и прямо перед ними из воды, выпрямившись, поднялась обледеневшая человеческая фигура. Затем ещё одна... И ещё...

Мёртвые женщины, старые, молодые... Славуше хотелось зажмуриться, чтобы не видеть их, но она смотрела как зачарованная.

– Смотри внимательно, – раздался рядом холодный голос.

Славуша повернулась и застыла не хуже ледяных навий. Рядом с ней стоял уже не улыбчивый молодой воин, а тот, другой, который догнал её на дороге. Вроде и лицо такое же, но глазами хищного зверя смотрит на неё погибель...

– Вот они, хозяюшки! – ядовито произнёс он. – Те, кто до тебя приходил в Корочун, приносил гостинцы Хозяину Зимы... Все они здесь, никуда не делись! И ты скоро станешь одной из них... Ну как, не передумала?

«Вот и смерть моя пришла», – подумала Славуша. Глаза затуманило слезами жалости к себе, к своей молодой жизни...

Но вспомнила о бабушке, и решимость сразу вернулась к ней.

– Нет, Батюшка-Велес, – твёрдо сказала она, глядя прямо в зелёные нелюдские глаза. – Не передумала. Примешь в хозяюшки?

* * *

Звёзды вдруг вспыхнули и будто разом стали ярче и ближе. Велесова земляная изба окуталась белым маревом. Снег на её верхушке зашевелился и медленно, змеясь, пополз по склону. Казалось, над курганом из ниоткуда возник лёгкий вихрь.

Славуша, изумлённо глядя на диво, в первый миг даже не заметила, что мороз усиливается. Ещё один долгий ледяной выдох прокатился над озером, вороша снег, будто белую шерсть. И всё, чего касалось это морозное дыхание, – кора деревьев, красные ягоды брусники на торчащих из снега кустиках, – начинало ощетиниваться колючими иглами инея.

«Морозко просыпается...» – подумала Славуша.

Она не могла отвести взгляда от кургана. На его вершине всё так же курился вихрь, сдувая снег до самой прошлогодней травы. Становилось видно, что это не просто огромный сугроб, а в самом деле древняя изба-землянка. На толстых брёвнах, вкопанных торчком в землю по кругу, шатром стояла дерновая крыша. В избу вела низкая, обитая железом дощатая дверь. В тишине и безмолвии студёной ночи она медленно, со скрипом открылась сама собой. В дверном проёме была лишь непроглядная тьма.

Ещё миг, и тьма облаком поползла наружу, поднимаясь вверх столпом дыма, закрывая звёзды. Взвыла метель, бросилась на девушку, словно рысь, и затащила в земляную избу.

Громко хлопнула, закрываясь, окованная железом дверь.

Ледяное дыхание угасло. Тёмное облако расточилось в воздухе.

* * *

Славуша открыла глаза. Она стояла на поляне, и вокруг всё было белое. Белый снег, белые деревья... Только небо было тёмное. В беззвёздной тьме полыхали зелёные вихри. Никакого холода девушка больше не чувствовала и сразу поняла, что это означает. Глубокая печаль охватила Славушу. Она, конечно, была готова – но так рано...

– Тепло ли тебе, девица?

Шелестящий шёпот, подобный шороху ветра в сосновых кронах, прозвучал сразу со всех сторон.

– Ещё как тепло, батюшка Морозко, – с поклоном отозвалась Славуша.

– Славно поёшь, девица!

– Я?

Славуша очень удивилась. Когда это Хозяин Зимы слышал, как она поёт? Но потом вспомнила незатейливую колядку, которую запела перед воротами капища, чтобы подбодрить себя.

– Спой ещё!

– Как не порадовать тебя, добрый Хозяин Зимы?

Славуша хотела дальше запеть весёлую зимнюю песню... Но на язык будто сама собой попросилась совсем другая.

– В тёмную, лютую ночь юное солнце родилось.

Люди, проснитесь – ясное солнце родилось!

Стол накрывайте широкий, окна и двери раскройте!

Добрые вести пришли – юное солнце родилось!

Тьма и холод бегут, хвори и злые раздоры,

Слушайте клич, ростки под снегом – солнце родилось!

Слушайте, звери в норах – солнце родилось!

Радуйся, край земной – солнце родилось!

Странно и неуместно звучала песня, славящая новорожденное солнце, в краю вечной зимы и беззвёздной ночи. Славуша сама не знала, почему именно эта торжественная веснянка вспомнилась ей в тот миг. Может, потому что в ней звучала надежда. «А может, – подумала она, – Хозяин Зимы точно так же, как и все, с нетерпением ждёт рождения нового солнца...»

Белое пространство под беззвёздными небесами молчало, лишь зелёные сполохи рассыпались в небе.

«Не понравилось! – испугалась Славуша. – Не угодила! Конечно, сейчас Корочун, а я про солнце...»

Морозный ветер вдруг загудел, завыл и с размаху ударил её, словно о незримую ледяную стену. Сердце девушки сжалось, горло перехватило – не вздохнуть.

«Как больно! – успела подумать она. – Как холодно!»

И раскинув руки, навзничь упала в снег.

* * *

– Слышишь меня, красавица! – звал её знакомый голос. – Отзовись! Ты жива ли?

Славуша вздохнула и открыла глаза.

«Жива! Хозяин Зимы отпустил меня!»

Над ней склонилось лицо молодого воина, полное тревоги. Славуша смотрела на него, ещё не вполне отличая сон от яви. Она обнаружила, что лежит в снегу на берегу замёрзшего озерца в священной дубовой роще. Вода была скована льдом, земляную избу укрывал толстый сугроб.

Что случилось? Неужто ей всё примерещилось?

– Батюшка-Велес, – прошептала она, глядя в глаза юноши. – Ты прости меня, если не угодила песней...

– Какой песней? – удивился тот.

– Я теперь поняла – ты испытывал меня... Я готова, пойду в твой дом хозяйкой...

Молодой воин рассмеялся.

– Ты впереди лошади-то не беги! Да и какой я тебе Батюшка-Велес? Я, как и ты, сюда приехал из Новгорода с дарами, о своём Хозяина Зимы просить...

Славуша слушала недоверчиво. Она своими глазами видела, как из глаз красавца-юноши на нее глядел древний бог. Велес, владыка леса, который может быть и страшным, и милостивым.

– Мы сюда с тобой вместе пришли, – говорил юноша. – Ты только взглянула на Велесову избу – да и сомлела. Я даже испугался... Давай-ка в сани тебя отнесу.

– А с бабушкой моей что будет? – на всякий случай спросила она.

– Говорю, не Велес я!

– А всё же...

Зеленоглазый усмехнулся:

– Ладно. Твоя взяла. Пусть бабушка дома остаётся. И ты ступай.

Славуша поднялась на ноги и низко поклонилась.

– Век буду помнить твою доброту, Батюшка-Велес! Подарки у ворот оставлю! Каждый год лучшие блины тебе, милостивец!

И бегом поспешила по тропе к воротам.

Зеленоглазый воин с улыбкой проводил её взглядом. Перешёл по льду озерцо, подошёл к земляной избе. Тронул сугроб кончиками пальцев. Снег осыпался, показалась окованная железом дверь, бесшумно открылась сама собой. И закрылась за спиной вошедшего...

С неба полетел редкий снег, заново укутывая жилище Хозяина Зимы.

А Славуша неслась домой как на крыльях, и её лицо сияло, словно озарённое лучами весеннего солнца.

Примечания

Апсайклинг – творческое преобразование старых или ненужных вещей и материалов в новые, более ценные и функциональные.

Иди с миром (лат.).

Маленькое поселение в Новгородской области.

Сплетник.

Иванов день отмечали 20 января. Верили, что брак, заключённый в это время, будет счастливым и долговечным.

В XIX веке этот день приходился на 14 ноября. С 15 ноября до 25 декабря – Рождественский пост.

Укороченное нарезное ружьё.

День Корочуна, 21 декабря – зимний солнцеворот, время самых сильных морозов.

Матерь Божья (польск.).

Какой хорошенький! (польск.)

Можно перевести как «это чёртово чудище» (польск.).

Vierissän akka (карел.) – дословно «крещенская старуха».

Похья Туули (Pohjatuuli, карел.) – дословно «северный ветер». По легенде, замораживал на лету птиц, вырывал с корнем деревья, закручивал смерчем воду так, что рыб выбрасывало на берег и они превращались в ледышки.

Нет, не хочу! Не хочу! (польск.)

Ukko – старик (карел.).

Vierissän keski (карел.) – дословно «крещенский промежуток»: карельские Святки.

Остудник (устар.) – постылый, досадный, противный человек.