Заступа: Грядущая тьма

Иван Александрович Белов
Заступа
Грядущая тьма

Злое пришло в окрестности тихого и спокойного Вышнего Волочка. В глухих уголках находят следы изуверских колдовских ритуалов, пылают посевы, колодцы отравлены, мавки бунтуют, и даже вездесущая нечисть испуганно затаилась, будто чувствуя подступающую большую беду.

За советом в этом запутанном деле на Лысую гору приезжает отряд новгородской Лесной стражи, и Рух Бучила, скромный и нелюдимый затворник, коротающий вечную жизнь в посте, молитвах и безобразиях, соглашается им по старой дружбе помочь, еще не зная, что обратной дороги не будет, помощи ждать неоткуда, судьба уже вынесла свой приговор и где-то там, впереди, за изломом черных лесов, небо совсем скоро станет алым, как кровь, и всякий останется со своими кошмарами наедине.

И будут знамения в солнце и луне и звездах, а на земле уныние народов и недоумение; и море восшумит и возмутится;

люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную, ибо силы небесные поколеблются.

(Лк. 21:25–26)

Проклинаю свой дьявольский дар. Закрываю глаза и вижу времена новой Погибели: войны, голод и мор. Род людской сгинет, утонет в грехе и крови. Ни один не спасется, ибо люди забудут о Боге, а может, Бог забудет о них. Так вижу, так будет, все уже предрешено...

«Книга пророка Иеремии»

В Час скорби и радости подземный ящер Мейир вырвется на свободу, пожрет Солнце, и опустится вековечная тьма, несущая смерть. Среди снега и льда восстанут старые боги, ветры задуют с севера, и Вьюге падали не будет конца...

Священное писание маэвов «Ваэмира-кэра» (Перевод академика Виппера)

Не живой, но и мертвым не назовешь. Прячусь во мраке, белого света страшусь, чужое тепло по капле через горло цежу. Вою на Луну, а не волк, пустолаю в дверь, а не пес. О ласке мечтаю, да на кота совсем не похож. Призрак, умертвие, вурдалак, в этом мире незваный гость, соринка в глазу Господа Бога, в заднице Дьявола кость...

Пролог

Солнце надувшимся багровым шаром катилось за горизонт. Темнеющий ельник обжимал лесную дорогу, дыша прелью, грибами и влажным теплом. Тонко звенели прибывающие к ночи числом комары. Андрейка Крючок, разморенный долгим путем, поклевывал носом и опасливо вскидывался, боясь упасть с облучка. Гнедая кобылка Малушка шла ходко, подкидывая костистый зад и наверчивая жидким хвостом.

– Не спи, Андрейка, замерзнешь, – хохотнул Савелий Брызга, коробейник родом из славного города Ладоги.

Пятый год Андрейка в помощниках у него, объездил с товаром все новгородские земли, много разных людей и диковинок чудных повидал. Торговал Савелий самыми нужными в хозяйстве вещами: тканями, мылом, иголками, нитками, бисером, гребешками, книжками со срамными картинками. Дело шло ни шатко ни валко, пока один знакомец не надоумил Савелия податься в самую глушь. Деревни тут были редки, большие города далеко, а народ не бедствовал, живя себе на уме. Встречали коробейников хлебом-солью, словно заморских гостей, самый пустяшный и залежалый товарец втридорога шел, знай себе подсчитывай барыши. Все бы хорошо, но дело дюже опасное, трижды грабили Савелия с Андрейкой тати, выметали добро подчистую, снимали последние драные сапоги, спасибо хоть не убили. На Старой Гати едва утекли от выползшего из болота страшилища, с зубастой пастью и множеством ног. Зимой попали в пургу и три дня прятались под телегой, питаясь сдохшей лошадью. На третью ночь лошадь пропала, а вокруг убежища кто-то грузно ходил. Савелий с Андрейкой приготовились помирать, да с божьей помощью пронесло. На утро их, обмороженных и ошалевших от ужаса, спас проезжавший мимо рыбный обоз. Всякое бывало, привыкли коробейники к беспокойной жизни такой. Перекрестятся, Богородицу в дорогу с собой позовут, положат в телегу два самострела, один наконечник из стали, второй из серебра – и в путь.

Сегодняшний день у Савелия с Андрейкой с утра не заладился. Приехали в Кущино, а оказалось, там вчера Ефим Каляга бывал, расторговался богато и цены сбил своим залежалым гнильем. Думал Савелий выручить гривну, а заработал пару ломаных кун. Погоревали – решили в Торошинку гнать, деревню на самом отшибе, куда никакой проклятый Ефимка за здорово живешь не пойдет. Но разве беда приходит одна? Хотели к обеду успеть, подгоняли Малушку, ухнули в ямину, сломалось заднее колесо, треснула ось. Пока чинили, времени море ушло, дело к вечеру, какой теперь торг? Тут уж не до жиру, засветло бы добраться успеть. Ночевать среди леса – удовольствие малое.

– Ничего, немного осталось, – успокоил Савелий, скрывая тревогу. Солнце напоролось на острые елки, дневная жара сменялась пронырливым холодком. Телега подпрыгивала на ухабах, товар брякал в берестяных коробах. Где-то далеко и в то же время близко эхом заметался утробный прерывистый вой.

– Слыхал? – поежился Андрейка, хватаясь за самострел.

– Волчара, видать. – Савелий поднялся на облучке. – Эгей, залетная, выручай!

Кобыла прибавила шаг. Андрейка пугливо заозирался: если волки, то полбеды, на серых можно управу найти, вот только выть может и кое-кто пострашнее волков. Одному богу ведомо, какие сатанинские твари таятся в непролазных лесах и смрадных болотинах.

Вой приближался, телега с грохотом вылетела на пригорок в последних лучах умиравшего дня и сорвалась по дороге, бегущей среди засеянных ячменем и рожью полей. Вой превратился в разочарованный плач и затих. Нечистая пронесла! Андрейка показал невидимому преследователю кукиш. На, выкуси, тварь!

– Успели! – радостно закричал обычно степенный Савелий. Следом за ними из леса ползла темнота, клубясь на опушке и вытягивая цепкие лапы. Впереди показалась Торошинка, два десятка соломенных крыш и купол церкви, опоясанные тыном и рвом. Деревенька небольшая, но богатая, славная знаменитым пивом на всю Новгородчину.

– Пива выпью кувшин! – счастливо сообщил Андрейка.

– Я те выпью. – Савелий погрозил рукоятью кнута. – В церкви сначала свечку поставим, во спасение грешной души.

Он неожиданно нахмурился и придержал лошадь.

– Ты чего, дядька Савелий? – удивился Андрейка.

– Ворота открыты.

Андрейка присмотрелся и недоверчиво хмыкнул. Ворота Торошинки были распахнуты настежь, словно в базарный день. У Андрейки екнуло в животе. Ворота не то что на ночь глядя, а и днем на запоре всегда. Бывает, со стражей до усрачки наспоришься, битый час доказывая, что ты не разбойник и не нечисть лесная, человеком прикинувшаяся. В села и деревни чужакам хода нет, наука эта кровью написана и заучена крепко.

– Авось напились? – предположил Андрейка, сам не веря в глупую мысль.

– И дыма нет, – Савелий словно не слышал помощника.

Андрейка только подивился наблюдательности опытного коробейника. Ни из одной торошинской трубы не вился в темнеющее небо дымок. Будто все бабы, сговорившись, не растопили печей.

– Херня какая-то, – поежился Савелий, щуря глаза.

Малушка бежала по дороге ничуточки не беспокоясь, и это внушало надежду. Лошадка – животное божье, всякую нечисть чует издалека. Савелий остановился, не доехав до деревни с десяток сажен. Ни окрика, ни людей – ничего. За воротами просматривались улица и дома.

– Собаки не лают, – тревожно выдохнул Андрейка.

– Не лают, – подтвердил Савелий, спрыгнул на землю, сунул за пояс топорик и взял из телеги второй самострел, заряженный болтом с серебряным наконечником.

Андрейка засуетился и соскочил следом, испуганно косясь на ворота, кажущиеся истошно вопящим, беззубым ртом. Ворота предупреждали.

– С Малкой побудь, – обронил Савелий, взводя самострел.

– Я с тобой, дядька Савелий, – твердо сказал Андрейка. Меньше всего ему хотелось остаться одному в мягко, по-волчьи, подступающей темноте.

– Ну лады, – как-то слишком быстро согласился коробейник. В воротной сторожке на полу лежал набитый соломой матрас. Рядом раскрытая котомка с нехитрым харчем: шматком желтого сала, горбушкой хлеба и луковицей. К стене приставлены рогатины. Пахло пылью, потом и кислым пивом. Сразу за воротами лежали два мертвых сторожевых пса новгородской породы, поджарые, мускулистые, с плоскими мордами и мягкими губами, специально выведенные для распознавания нечисти и стоящие каждый дороже племенного быка. Собаки удавились цепями, у морд, обсиженных мухами, натекла кровавая пена. Андрейка передернулся, представив, как псины неистово лаяли и рвались, пока ошейники не перерезали плоть. Представил, как рвались, но представить себе не мог, на что рвались мертвые псы.

Савелий, ведя самострелом по сторонам, толкнул дверь ближайшей избы и шепотом, словно не желая тревожить пронзительно-мертвую тишину или боясь потревожить тех, кто затаился в пронзительной тишине, позвал:

– Эй, есть кто?

Ответа не было. В зыбкой полутьме просматривались печь и обеденный стол. Андрейка осторожно прошелся по закуткам. В доме было прибрано, лежанки заправлены, посуда помыта, полы добела натерты песком. Никаких следов погрома и разграбления. Загрохотало, Савелий выволок из печки горшок, снял крышку, шумно принюхался и сказал:

– Щи, етить твою душу. Еще теплые.

Андрейка утробно сглотнул. От неправильности происходящего бросило в жар. Пустая, покинутая людьми без всякой причины изба внушала необъяснимый, мистический страх. Савелий, чуть слышно матерясь, вышел на двор. Пахло навозом и сеном, в деревянном корыте сохла недоеденная коровой зерновая паренка, в углу за куриным насестом притаилась густая, клубящаяся темнота. Тьма была живой, и они, толкаясь и мешая друг дружке, выскочили на воздух.

– Срань какая, – вымученно улыбнулся Савелий.

– Люди где? – Андрейку трясло.

Людей не было ни в следующей избе, ни в других. Дома стояли осиротелые и пустые, наполненные запахами тревоги, хлеба, льняного масла и молока. Жильцы ушли, бросив одежду, обувь, иконы, все нажитое тяжелым, неустанным трудом. Притом увели всю скотину. Во всей деревне не осталось ни кошки, ни шелудивого пса.

– Уходить надо, – пробасил Савелий, застыв на крыльце очередной опустелой избы.

– На ночь глядя? – всполошился Андрейка.

– Лучше в лесу, в обнимку с кикиморой, чем в этой могиле.

«Точно, могила, – подумал Андрейка. – Глубокая, свежая, оскверненная ямина, потерявшая старого и жадно затаившаяся в ожидании нового мертвеца».

Вкрадчивый звон разлился в застоявшемся воздухе, и Андрейка с испугу едва не обмочился в штаны. Савелий вздрогнул, и коробейники одновременно обратили взгляды на церковь с пристроенной свечой колокольни.

Деревенская улица вывела на площадь для сходов. Андрейка сдавленно засипел. Пространство перед божьим храмом превратилось в кошмарную скотобойню. Груда наваленных друг на друга коров, овец и свиней поднималась сажени на полторы, припорошенная сверху курицами, кошками и кролями. Под ногами хлюпала пропитавшаяся кровью земля. От тошнотворного медного запаха слезились глаза. Вспоротые горла и животы облепили жирные мухи, издавая мерзкий равномерный гудеж. В новом ударе колокола читалась дьявольская насмешка.

– Господи помилуй. – Бледный как полотно Савелий двинулся к церковным вратам, осторожно обходя гору свежей мертвечины. Земля, напитавшись реками крови, превратилась в смрадную грязь. Скотину забили всего несколько часов назад.

Андрейка отвел глаза. В животе булькал рвотный комок. Его замутило. Церковные врата открылись бесшумно, впустив внутрь жидкие лучики света угасавшего дня. В храме пульсировала и переливалась смердящая кровью и ладаном хищная темнота. Андрейка утробно сглотнул. Крест с распятым Иисусом был перевернут ногами вверх. Грудь, живот и лицо Спасителя покрывала поблескивающая черная жижа. Андрейка уловил тихое сосущее причмокиванье. Глаза привыкли к полумраку, и он увидел распростертое перед аналоем тело в поповской рясе, с крестом на груди. Тело казалось нереально раздутым, и он не сразу понял, что над мертвым попом безобразной опухолью нависла черная тень. Тень дрогнула, чмоканье оборвалось, фигура выпустила десяток извивающихся щупалец и показала окровавленную безносую харю. Горящие злобой глаза уставились на незваных гостей. Тварь зашипела. Сверху зашуршало, просыпалась древесная труха. Андрейка поднял глаза и тихонечко заскулил. Вторая тварь стекала из-под купола по отвесной стене сгустком рваных лохмотьев и изголодавшейся тьмы.

– Андрейка, беги! – Савелий выстрелил. Чудовище, высасывавшее попа, играючи уклонилось, болт пронзил грудь распятого на кресте Христа, убив Бога и всякую надежду на избавление.

– Беги! – заорал Савелий, выдирая из-за пояса топор.

Андрейка пришел в себя, попятился и рванул в густеющую на улице темноту. Нога поехала, он поскользнулся и рухнул плашмя в кровавую грязь. Мертвая корова смотрела на него затянутыми мутной пленкой глазами. Андрейка вскочил и понесся к воротам, подстегиваемый истошным, исполненным боли и ужаса воплем из церкви, полной демонов, праха и мертвецов...

Глава 1
Начало пути

Весна выдалась поздняя, холодная и удивительно мерзкая. Солнце наотрез отказывалось смотреть на засратый мир и куталось в низкие свинцовые облака, сыпавшие то мелкими дождями, то леденистой крупой. Проклятущий, всю душу повымотавший снежище сошел дай бог к середине апреля, устроив новый Потоп, от которого всякий сам себе Ной спасался кто как придется со скотом, женами, детьми и прочими тварями с парами и без пар. Большая вода, как оно водится, приволокла с собой кучу паскудных подарков – грязи, тины, рваных рыболовных сетей, множество потонувшего зверья и парочку не первой свежести мертвецов. И будто этого было мало, раздувшаяся, вышедшая из берегов Мста притащила с верховий разложившуюся тушу страшенного чудища величиною с корову, обросшую щупальцами, шипами, жуткими зенками и зубастыми ртами в самых непотребных местах. Пацанята-озорники, нашедшие падаль в излучине, потыкали несчастную зверушку палками, поиграли в победителей нечисти, а потом принялись за грошик водить на берег заезжих гостей и непременно бы обогатились сверх меры, но за два дня дохлая тварь расплылась в черное месиво, оставив после себя жирное пятно и ужасную вонь.

Новгородская земля, к вящему удивлению, пережила зиму без особых уронов. Падальщики и чудь белоглазая особо не баловали, порченые не лезли, Москва занималась делами далеко на юге, по доходившим слухам, в Крыму случилось нечто ужасное, с разрушениями, безумием и кучей смертей. Вроде как с Гнилого моря ветер надул злую болезнь, но правды никто никогда не узнал. Голод и войны обошли республику стороной, детишки рождались здоровенькими, в столице с помпой открыли очередной мост через Волхов, а по случаю избрания нового канцлера голытьбе раздавали пиво и дармовой хлеб. Вроде бы радоваться да жить, но кликуши на папертях, юродивые и гадалки видели в спокойствии большую беду и грозили небесными карами. Испугались немногие, нынче карами небесными разве кого удивишь? И без того наказаны людишки без меры и удержу.

Единственное, в декабре, еще до больших снегов и морозов, возле Ладоги видели Костяной маскарад, процессию живых мертвяков числом около сотни: налипшие на скелеты прах и гнилое мясо, волокущие за собой на цепях гробы и ржавую повозку на огромных колесах, с водруженным на ней высоченным крестом, свитым из костей, веток и хвороста, с приколоченной гвоздями, истошно воющей тварью, похожей на человека с содранной кожей, только ростом сажени в три и с раздувшейся, бугристой башкой. Может, хотели вымолить у Бога прощение, а может, пытались Господа оскорбить. Хер этих мертвяков разберешь. Процессия вышла из чащи, перепугала окрестные села и удалилась по древней, мощенной плоским камнем дороге, ведущей из ниоткуда и в никуда.

Костяные маскарады, взявшиеся непонятно откуда, шлялись по лесам еще со времен Пагубы. Первый попал в летописи в марте 1309-го, второй засвидетельствовали через три года, следующий через десять, а потом процессии мертвецов то появлялись, то исчезали, став одной из диковин новгородской земли. Одни поговаривали, будто это останки давно сгинувших народов, поднятые колдовством, а другие утверждали, будто мертвецы заблудились между мирами и отныне обречены вечно скитаться в поисках непонятно чего. Главное и самое странное – вреда от Костяных маскарадов не было вовсе. Если вся прочая нежить стремилась уничтожить живое, то маскарады попросту игнорировали деревни, села и встречных людей.

Из тьмы нарождалась новая тьма и погибала во тьме, считая дни за безвременье. Лето пришло спокойное, тихое, в меру дождливое, и Рух Бучила, известный защитник обиженных им же самим, уже настроился на мирные месяцы, но, как известно, хочешь рассмешить Господа – расскажи ему о своих планах. В день июня семнадцатый в Нелюдово нагрянули конные, числом в дюжину, запыленные, усталые, провонявшие конским потом и порохом. В селе не задержались, напоили лошадей и сразу помчались на Лысую гору, к проклятым развалинам. Бабы и старухи крестились, девки краснели, а восторженные мальчишки с криками бежали за всадниками, затеяв на окраине игру в охоту на нечисть, переросшую в драку, ибо никто не желал нечистью быть, все хотели быть суровыми воинами в зеленых кафтанах и вареной коже, с татуировкой волчьей головы на загорелых жилистых шеях. Через Нелюдово пронесся отряд Лесной стражи, или, как их еще называли, «Волчьих голов», пограничной службы Новгородской республики, закаленной в боях с нелюдью, нечистью, бандитскими шайками и московитами. Бойцов, умевших выслеживать добычу по малейшим следам, днями обходиться без пищи в засадах, тихо подкрадываться и убивать, преследовать врага в болотах и чаще и выживать даже в Гиблых лесах.

Командиром оказался давний Рухов знакомец, сотник Захар Проскуров по прозвищу Безнос, здоровенный, неимоверно мускулистый мужик лет сорока родом откуда-то с Псковщины, дослужившийся до младшего офицерского звания из простых рядовых. Этой вроде бы незначительной мелочью Лесная стража отличалась от всей новгородской армии. После военной реформы 1654 года, проведенной на европейский манер, Лесной страже присвоили название егерской службы и единственной разрешили оставить старую систему званий, в качестве признания былых заслуг и подчеркивания особой роли подразделения. Но вольность с производством в офицеры рядовых попытались отнять. Где это видано, чтобы мужичье сиволапое в командирах ходило? «Волчьи головы» противиться не стали, умным людям в Новгороде видней. Прислали им дворянчиков-офицериков, распределили по сотням, отчитались в успехе. А потом дворянчики стали массово умирать. Уйдут в патруль, и с концом, все вернутся, а они нет, прямо беда. Армейская контрразведка сбилась с ног, выискивая причину, «Волчьи головы» на допросах разводили руками, дескать, служба опасная, самые лучшие первыми гибнут всегда, а может, болезнь какая срамная напала, хер его разберет. Офицеры продолжили умирать. Когда счет погибших перевалил за два десятка, нововведение тихонько свернули, вернув Лесной страже былые порядки. По странному стечению обстоятельств прекратилась и смертельная эпидемия среди новеньких офицеров-дворян. Так уж исстари у «Волчьих голов» повелось, командовать может только человек, поднявшийся из самых низов, прошедший огонь, воду и медные трубы, знающий службу и заслуживший уважение однополчан, и не было разницы, граф ты или провонявший дерьмом золотарь с Плотницкого конца.

Лесная стража влетела на гору и вытребовала Бучилу. Два дня назад конный патруль заметил ночью багровое зарево. Утром проверили – нашли пепелище на месте крохотной деревеньки Торошинки. Деревня выгорела дотла, живых не нашли, а в лесу у дороги отловили обезумевшего от страха бродягу. Несчастный, грязный и оборванный, почти разучившийся говорить, прятался в яме, а когда вытащили, валялся в ногах, заикался, выл и нес несусветную чушь про чудовищ, опустошивших Торошинку. На место для разбирательства направили сотника Безноса с малым отрядом. Дело отчетливо пахло нечистым, и сотник решил прихватить с собой Руха Бучилу, первейшего, по его собственной оценке, Заступу в этих краях.

– Вот тут деревня эта траханая. – Захар черным ногтем указал точку на расстеленной карте. Они сидели в прохладной тени старых развесистых ив, неподалеку от входа в Рухову сырую нору, прихлебывая вино. Егеря отдыхали рядышком, слышалось шварканье точильного камня. Ни разговоров, ни грубых шуток, ни смеха. Люди выглядели усталыми и опустошенными. Тянуло костром, жареным салом и наваристым, мясным кулешом. На карте-верстовке черными чернилами были тщательно прорисованы леса, болота, реки, деревни и города с множеством цифр, пометок и непонятных значков.

– Да знаю я, – поморщился Бучила. – От нас двадцать верст по прямой. Они как-то меня пытались сманить, да я не пошел, негоже Заступе села менять.

– Другие меняют, – усмехнулся сотник. Усмешка вышла жуткая. В одном из боев дикая мавка вцепилась тогда еще десятнику Лесной стражи в лицо, отхватив зубищами нос. Так Захар прозвище свое и получил. С тех пор на месте носа зияла неряшливая дыра, ниже бугрилась изуродованная верхняя губа, где среди сетки мелких шрамов клочьями прорастала седая щетина. Во время сиятельных инспекций из Новгорода сотника предусмотрительно отсылали с важным заданием подальше в леса, чтобы не нервировать впечатлительных особ, а на людях он предпочитал носить маску, закрывавшую лицо ниже глаз. По выслуге лет Захару полагалось лечение, врачи обещали сделать гипсовый нос лучше прежнего, но сотник отказывался, давно привыкнув к ужасному облику. Да и по службе уродство оказалось полезным, задержанные бандиты, едва оставшись с Захаром наедине, без всякого принуждения начинали сдавать подельников, скупщиков краденого и воровские берлоги.

– То другие, – фыркнул Бучила. – Другие, по слухам, овец украдкой сношают, всем теперь за правило брать? Но пиво в Торошинке отменное было, того не отнять.

– Кончилось пиво, – отозвался Захар. – В рапорте сказано, выгорела деревня, церковь и все девять дворов, остались головешки одни.

– Ну бывает, – пожал плечами Рух. – Одного в толк не возьму, зачем тебе я? Мало, что ли, горит деревень? В прошлом году вон Кашура сгорела, так никто не кликал меня.

– В Кашуре дети сарай подпалили, и вся деревня от него занялась. Там дело ясное. Клятенышей выпороли, деревню обратно поставили, дальше живут.

– А тут?

– А в Торошинке нет ни души. Люди, которые не дурные, как пожар начинается, из дома бегут, а тут нет никого, пропали, и все. Не могли же все взять и сгореть. Чуешь, чем пахнет?

– Дерьмом, – согласился Рух. Не бывает, чтобы деревня сгорела, а погорельцы развеялись словно дым. Обычно поубиваются люди, поплачут и начинают, помолясь, деревню на старом месте заново возводить. Кто в своем уме уйдет от родного очага и отцовских могил?

– Вот и я говорю, – понизил голос сотник. – Куда люди пропали? По переписи пятьдесят четыре души обоего пола, включая стариков и старух. Где они?

– Меня спрашиваешь? – удивился Бучила.

– Тебя. Вдруг подскажешь чего?

– Версии есть? – Рух выжидательно глянул поверх чаши с вином.

– Пятьсот тыщ, – фыркнул Захар. – Первая – сами сожгли деревню и ушли незнамо куда.

– Версия вполне ничего, – признался Бучила. – К примеру, в деревне могла вспыхнуть опасная лихоманка. Тогда не до сантиментов, бросай хозяйство, поджигай избу, детей в охапку и тикай как можно дальше и как можно быстрей. Но и тогда людишки бесследно не исчезают.

– Версия вторая – нападение московитов.

– Но сам ты в нее не веришь? – чутко уловил настроение сотника Рух.

– Не верю, но и отбрасывать не могу, – подтвердил Захар. – Граница не то чтобы рядом, но шайки с той стороны вторгаются чуть ли не каждый день, хотя прорывов не было с самой зимы.

– Проглядеть не могли?

– Могли, – признался сотник. – У нас под охраной сотни верст гарей, лесов и болот, перекрываем самые опасные участки, а в остальных армия проскочит, никто и не чухнется. Поэтому сбросить со счетов не могу. Да и нападение в московитском духе: налетели, деревню сожгли, людей и скотину угнали к себе. Варвары, что с них взять?

Рух задумался. Соседские набеги – обычное дело. Одинаково балуются обе, до кровавых слез друг в дружку влюбленные стороны. Граница прозрачна, чем и пользуются отряды лихих удальцов. Доподлинно известно, молодые новгородские дворяне всеми правдами и неправдами добиваются перевода на рубежи, где можно скрестить мечи со старым, исконным врагом. Горят деревни, горят поля, людишек угоняют в полон. Ничего необычного. Захар вон пылает праведным гневом, а у самого рыло в пушку, будто никогда не разорял сел на той стороне, не грабил и не насиловал баб. Нет ничего хуже тлеющей веками войны.

– А если падальщики? – спросил сотника Рух.

– Не похоже, – качнул Захар коротко стриженной головой.

– Они похищают людей.

– Еще как! Но чтобы падаль не оставляла следов? Скорее я с бабами блудить завяжу. В прошлом месяце напали на селишко возле Мстижского озера. Все пожгли, народ утащили в лес себе на прокорм, а стариков со старухами, которые идти не могли, развесили на дубах, размотав кишки от дерева к дереву, нам, Лесной страже, значит, подарок на память, чтобы знали, с кем дело имеем. Не, не они это, всем чем хочешь клянусь.

– Тогда нелюди? – высказал самую очевидную причину Рух. – Может, мавки за старое взялись?

– Вот тут может быть, – нахмурился Захар. – Эти в последнее время дюже шалят. За прошедший месяц три нападения, как с цепи сорвались, волчья сыть. Гоняем, а толку? Лес для них – родной дом. Постреляли лесорубов в Молчановом доле, оттрахали и перерезали богомолиц, шедших к Никольскому монастырю, угнали стадо возле Хотянинки, пастуха и подпаска суродовали, что страшно смотреть, парнишку мать родная не смогла опознать. Могли и Торошинку спалить, с них все станется, со сволочей.

Захар налился злобой, застарелая ненависть к нелюдям пошла от сотника упругой волной. Веками длилась эта кровавая, выматывающая души и ломающая судьбы вражда. Конца ей не было, но было начало. Первые славяне, пришедшие с закатного края в поисках земли и свободы, внезапно обнаружили, что местные леса давно и плотно населены угорскими племенами, а помимо них и нелюдью разной, истинными хозяевами бескрайних чащ и болот. Уживались сначала мирно, земли и дичи хватало на всех, всегда можно было договориться. Все изменилось достаточно быстро, часть исследователей придерживалась мнения, что связано это было с принятием славянами греческой веры. Факты утверждали обратное – в первые века православной церкви не было дела до нелюдей, своих хватало забот. Причина вспыхнувшей вражды крылась в другом: люди плодились, росли села и города, случилось неизбежное, они начали выжигать девственные леса и родовые святилища, осквернять могилы предков лесного народа и пускать намоленные дубы на стены храмов и крепостей. Начались стычки и набеги, переросшие в большую резню, разобщенные и малочисленные племена нелюдей были разбиты и изгнаны с исконных земель. Отныне здесь правил человек. Семена злобы упали в благодатную почву, и кровавый урожай разоренных деревень, убитых крестьян и сожженных монастырей Москва с Новгородом собирали поныне. Ненависть порождала лишь ненависть.

– А у самого в отряде маэв. – Рух кивнул на сидящего в стороне от остальных бойцов нечеловека. – Он или она?

Маэвы, а по-людски мавки, самое крупное нечеловеческое племя в новгородских лесах. Высокие, неимоверно худые, с зеленовато-коричневой кожей, маслянистыми, похожими на корни волосами цвета подсохшего мха и узкими лицами, словно грубо вытесанными топором из соснового пня, с резко очерченными скулами и подбородком, носом, похожим на клюв, и желтыми, кошачьими глазищами. И еще один приметный штришок – кожа на спинах мавок прозрачная, на студень похожая, через тот студень все внутренности и кости видать. Женщины и мужчины маэвов внешне почти неотличимы, пока не снимешь одежд. Тогда все признаки живородящих и млекопитающих оказывались налицо. Век маэва недолог, ребенок, едва выпав из мамкиной норки, почти сразу поднимался на ножки, к году развитием был с пятилетнего человека, к пятнадцати достигал зрелости, а к тридцати встречал глубокую старость. Настоящие дети леса, они не строили городов, не имели искусств и ремесел, жили племенами и верили в странных и страшных богов.

– Это Ситул, – пояснил сотник. – Третий год с нами, хороший парень. Изгнан своими и к смерти приговорен. За какие грехи – не говорит, а никто и не спрашивал. Мы как раз ехали, глядим, на поляне человек к дереву привязан, а рядом нора муравьев-живорезов. Тварюшки ему уже ноги обгрызли до самых костей, а он ни звука, стоит, смотрит на нас. Пригляделись – маэв. Нехристи, хер ли с них взять? Ни своих, ни чужих не жалеют. Мурашей огнем отогнали, сняли его. Ничего, выжил, мясо обратно наросло, так к нам и пристал. В лесах местных ориентируется, как я под юбкой у любимой жены, след лучше любой собаки берет.

Рух задумчиво посмотрел на маэва. Нелюдь сидел, похожий на деревянную статую, красивый необычной, дикой и уродливой красотой, сложив тоненькие руки на острых коленях и устремив ничего не выражающий взгляд на расстилающийся под горой океан зеленых вершин. Отпрыск древнего народа, волею судьбы вынужденный служить извечному, заклятому врагу. Среди маэвов не было единства, их миром правила кровная месть, они постоянно грызлись между собой, целыми родами поступая на службу к людям. Хитрый, жестокий и гордый народ. Народ без прошлого и без будущего.

– Ты ему доверяешь? – спросил Бучила.

– Я видел, как он убивает своих. – Захар отпил вина. – Видел, как выполняет приказы. Видел, как сражается рядом со мной. Однажды он спас мне жизнь. Нет, я не доверяю ему.

– Понимаю, – кивнул Рух. От маэвов можно ожидать всего чего угодно. Маэвы славились непредсказуемостью, никогда не ясно, что взбредет им в башку. – Думаешь, нелюди разорили Торошинку?

– Не знаю, – отозвался Захар. – Но непременно выясню. И ты со мною пойдешь.

– Я-то с хера? – удивился Рух.

– Нужен мне дока во всяких говенных делах. – Захар улыбнулся, и лучше бы он этого не делал. – Власть новгородская разрешает мне любого на службу брать и пользовать в свое удовольствие, хоть свинопаса грязного, хоть Заступу, хоть дворянина со всеми потрохами. Вот тебе, значит, и не свезло.

– Сука ты, сотник, – вздохнул Бучила. Деваться было некуда, против властей не попрешь, со свету в два счета сживут, взвоешь так, что не приведи Господь Бог.

Стоял жаркий день, солнце пекло, гудели пчелы, с реки доносились веселые крики баб, стиравших белье. Стаи голодного воронья слетались к пепелищу Торошинки, кружили хлопьями сажи и пели свои погребальные песни в сладком предчувствии крови и мяса и взмывали в небеса, испуганные ужасом, затаившимся в окрестных лесах.

Глава 2
Почта приходит вовремя

Рух трясся на пегой кобыле, проклиная на чем свет стоит Захара Безноса, Лесную стражу, сраную Торошинку и тот день, когда народился на свет. Родной балахон пришлось сменить на одежку, больше подходившую для увеселительных прогулок верхом – камзол черного сукна, высокие сапоги и плащ с капюшоном. На рожу натянул плотную маску, какие носят всадники от пыли и грязи. С виду натуральный странствующий инкогнито дворянин. Завзятым наездником Бучила никогда не бывал и теперь горько жалел, не истребовав себе самую завалящую телегу. Лошадь стоически вынесла упыря, немножко побеспокоилась и смирилась, перебирая тонкими ногами с распухшими бабками. За несколько часов задницу стер до костей, внутренняя сторона бедер пылала огнем. Пейзажи тянулись однообразные – угрюмые чащи, светлые перелески, поля от края до края да редкие селения, отгородившиеся от мира тыном и рвом. Работавшие крестьяне замирали и провожали всадников долгими взглядами. Попадавшиеся навстречу повозки спешно съезжали к обочине, извозчики перешептывались и, узнав Лесную стражу, успокаивались, пряча взведенные самострелы в солому. У моста через неприметную речку, где поили лошадей и разминали затекшие ноги, их нагнал одинокий всадник, несущийся во весь опор на храпящем коне. Молоденький, лет шестнадцати, безусый парень осадил скакуна и крикнул ломким, взволнованным тенорком:

– Нарочный республиканской почтовой службы Алексей Бахтин. Уступите дорогу и назовите себя!

– Лесная стража, – отозвался Захар. – Третья сотня четвертого егерского полка.

– «Волчьи головы»? – Гонец немного расслабился. – А я смотрю, кто-то мост перекрыл, вдруг, думаю, бандюки.

– Испугался? – подначил страж с черной повязкой на правом глазу.

– Нарочные республиканской почтовой службы ничего не боятся, – по буквам отбарабанил юнец. – Не будь у меня срочного дела, я бы воспринял это как оскорбление.

– Так восприми. – Одноглазый сплюнул на землю.

– Уймись, Чекан, – приказал Захар. – Куда торопишься, парень? Ночь близится.

– У меня срочная депеша в Пелевский гарнизон. – С ног до головы покрытый пылью гонец облизнул пересохшие губы. – Через три версты село Щукино, там почтовый пункт, сменю коня и дальше поеду.

– Так нам по пути, давай с нами, – предложил сотник.

– Можно и с вами, – нехотя согласился гонец, взглянув на заходящее солнце. Конь под ним дышал тяжело, поводя покрытыми мыльной пеной боками.

Кавалькада продолжила путь, Бучила с интересом разглядывал покрытую белыми солевыми пятнами спину гонца. Вот работенка, маму ети, не приведи Господь Бог. Одному нестись сломя голову по лесным дорогам, кишащим нечистью и лихими людьми. На зашифрованное письмо не покусятся, конечно, но жизнь человеческая – копейка по нынешним временам, за кусок хлеба убьют, а тут камзол, оружие, шляпа, лошадь и сапоги. Гонцов оберегает закон, смертью карающий всякого посмевшего покуситься на почтаря, да только закон этот не действует в болотах и чащах. Там закон свой, закон темной ночи, черного умысла и топора. Нечисти законы и вовсе не писаны. Сколько нарочных пропадают каждый год без следа? Поэтому и набирают мальчишек, эти еще не понимают, как устроена жизнь, подвигами, опасностью грезят, сам черт им не брат. Ни разу за долгий свой век не видел Рух гонца преклонного возраста. Быстро скачут, быстро живут.

Почтовый что-то доверительно шептал Захару, наклонившись в седле. Сотник слушал и кивал. Бучилу на совещание не позвали, а он не обиделся, меньше знаешь, крепче спишь. Догнал неспешно едущего в сторонке маэва и поздоровался из чистого любопытства:

– Вечер добрый.

– Всех благ, виаранатэш, – маэв не повернул головы, голос был тих и скрипуч, словно мертвые ветки терлись в лесу.

– Виарачего? – не понял Бучила.

– Пожелание хорошей дороги, на моем языке.

– Вроде как мне мимо тебя клятовать?

– Каждый понимает по-своему. – Маэв остался бесстрастен. – Я дитя Леса, ты дитя могильных червей, о чем нам говорить?

– Ну о погоде, о бабах, – смутился Рух.

– Погода отличная, бабы у меня нет.

– Ну, видишь, сколько у нас общего?

– А еще две руки, две ноги и голова, почти братья. – Гримасу маэва можно было с большой натяжкой принять за улыбку.

– Тебя Ситулом зовут? – Бучила решил не отступать, несмотря на холодный прием.

– Да.

– А я Рух, Рух Бучила.

– Знаю. Так что тебе нужно, Тот-кто-не живет?

– Скучно, – признался Рух. – Смотрю, ты один, я тоже один.

– Я не по этой части, прости.

– Сука ты, маэв. – Бучила фыркнул и придержал коня, пропуская ехидного маэва вперед. Ситул не обернулся и не изменился в лице, сидя в седле прямой, как стрела. Белесо-коричневые волосы собраны в лоснящуюся косу и переплетены кожаными шнурками, виски выбриты, открывая затейливую вязь вытатуированных узоров. Если маэв собрал волосы, значит, он вступил на путь воина. Корчит из себя бог весть чего. В этом все маэвы похожи, Бучила одно время водил подобие дружбы с Наэром, вождем племени, обитающего в лесах западнее Нелюдова. Ну как дружил, услуга за услугу, дашь на дашь, искренние рукопожатие и страх повернуться спиной. Договорились о выгоде, Наэр допускал людей в свои леса, богатые грибом и черникой, получая взамен сто пудов ржи, три десятиведерных бочки пива, пятьдесят сажен сукна и всякой мелочи без всякого счета. Неделю было спокойно, а потом разом пропали четыре бабы и два мужика. Ни косточки, ни волоска не нашли. Наэр выслушал претензии Руха, посмотрел куда-то мимо него в пустоту, сказал: «Лес взял, кто я против него?», и ушел. Больше Бучила дел с маэвами не имел и другим не советовал. Хер поймешь, чего у них на уме.

Дорога виляла разбитыми колеями, чувствовалось приближение большого человеческого жилья. По обочинам спешили припозднившиеся путники, тащились телеги, груженные дровами, битой птицей и свиными тушами, в глубине тучных полей чернели крыши крохотных хуторов. Серый бугор, показавшийся впереди, распался кубиками домов. Щукино, богатое купеческое село, разжиревшее на лесе, меде и воске. Три церкви, два кабака, постоялый двор, почта и бордель с гулящими девками. Красивая жизнь. Такому селу и Заступа не нужен, своими силами отобьет любую беду.

– Стоять, кто такие? – Воротник, крупный детина с одутловатым лицом, предупредительно вытянул руку, вальяжно опираясь на жуткого вида бердыш. Трое его товарищей посматривали на конных оценивающе. Открытые ворота были перегорожены легкими рогатками с шипами и православным крестом. С наскоку ни татям, ни тварям нечистым не взять. В теньке били хвостами и порыкивали на Руха два сторожевых кобеля.

– Лесная стража. – Захар обнажил шею, давая рассмотреть волчью башку. – С нами нарочный почтарь с донесением и нелюдовский Заступа Бучила. Под мое слово.

– Добро. – Страж кивком велел своим убрать рогатки с пути. – Милости просим. – И когда Захар тронул коня, с надеждой спросил: – Надолго к нам?

– Одна ночь, – отозвался Безнос.

– Понятно. – Страж помрачнел.

– Случилось чего?

– У Кузьмы в «Медведе» заселились обормоты какие-то, – понизил голос стражник. – Вроде тихо себя ведут, да веет недобрым от них.

– Что за народ? – приостановился Захар.

– Продажники, – сообщил страж. – Шестеро их, сказали, в Бежецк идут, работу искать. А знамо, как они ищут, чуть чего, головы полетят.

– Приглядимся. – Захар въехал в Щукино.

– Эй, рыло немытое, – окликнул стража Чекан. – Шестерых испужались? На клят вас держат таких?

Мужик раскрыл было рот, но промолчал. Бучила, проезжая ворота, ощутил беспокойство и неприятное покалывание в затылке. Поганое чувство, будто стоишь голым под обличающим взглядом толпы. В нишах воротных башен он заметил иконы в богатых окладах. Дополнительная предосторожность против особливо изворотливой нечисти. Псов и людей можно и обмануть, но не святых. Если чуть задержаться, жуткая боль скрутит винтом, оттого каждого гостя просят замереть в воротах, под пристальным взглядом потемневших от времени образов. Руху на этот раз повезло оказаться среди Лесной стражи и неприятной проверочки избежать. Щукино встретило печным дымом, звоном металла и пением петухов. Соседнюю улицу запрудили спешащие на вечернюю дойку коровы, сочно щелкал кнут пастуха, слышались озорные матюки.

– Благодарю за компанию, сотник, – отсалютовал гонец, разворачивая жеребца. – Я на почту, туда и обратно, встречаемся в «Медведе»!

Он лихо гикнул и исчез в узком и грязном проулке.

Окраинные покосившиеся избушки сменились просторными теремами, с лавками на первом этаже и купеческим жильем на втором. Под копытами застучала дощатая мостовая, они проехали мимо церкви, свернули направо и уперлись в постоялый двор под вывеской «Медведь», с мастерски нарисованной мордой лесного хозяина. Двор был запружен подъехавшим обозом, ржали лошади, суетились люди.

– Местов нет! – крикнул пробегавший мимо слуга с соломой, запутавшейся в растрепанных волосах.

Захар, словно не слыша, спрыгнул с коня. Рух спустился осторожненько, суставы скрипели и постанывали, отвыкнув от твердой земли.

– Чекан, Ситул, Бучила, идем глянем, чем кормят, – распорядился Безнос. – А вы, ребята, как лошадок устроите, догоняйте, а то без вас начнем.

– Куда прете, забито все, – буркнул маячащий на входе краснорожий детина и, рассмотрев татуировки волчьих голов, тут же расплылся в щербатой улыбке. – Ба, лесники, добро пожаловать! – Он отступил, перехватив за шкиряк попытавшегося прошмыгнуть мимо пропитого мужичка. – Куда лезешь, шушера? Сказано, под завязку! Пшел! Входите, входите, дорогие гости. Эй, Венька, проводи!

Пьянчужка получил пинка под зад и рухнул в вымешанную навозную грязь. К ним подскочил парнишка с заискивающим лицом и открыл тяжелые двери.

– Прошу.

Нижний этаж постоялого двора занимал огромный, гудящий голосами и смехом, до отказа набитый народом обеденный зал. Под потолком вились струйки дыма, пахло потом, капустой, жареным мясом и пригорелым луком. Меж столов сновали взмокшие половые в белых рубахах, чудом не поскальзываясь в пивных лужах. Под ногами похрустывали куриные кости.

– Сюда пожалуйте. – Венька провел компанию в угол и полотенцем смахнул крошки с дубового, кривовато, но надежно сколоченного стола. – Чего изволите?

– А что есть? – прогудел из-под маски Захар.

– Борщ со сметаной, поджарка свиная с луком, каша пшенная, репа пареная, соленья. – Парень косился на сотника испуганно.

– Тащи борща и поджарки на четырнадцать изголодавшихся душ. – Захар глянул на Руха. – Ты ведь борщ ешь?

– Придется пожрать, – проворчал Бучила.

– И пива тащи, – вставил Чекан. – Немного. Пару бочонков для начала. Мы все ж на службе. А кровь у тебя есть человечья, в разлив?

– Чего? – Венька глупо захлопал глазами.

– Значит, нет? – расстроился Чекан. – Жаль. А с виду приличное заведение. Тогда свиной крови чашку, для нашего друга!

Рух одарил говоруна многозначительным взглядом.

– Будет исполнено. – Половой убежал, лавируя между хмельных посетителей.

Бучила прислонился к стене и оглядел полутемный зал, набитый купцами, обозниками, гуртовщиками и всяким прочим беспокойным людом, шатавшимся из конца в конец Новгородской республики по торговым, государственным и разбойным делам. Вместе с ним гостей любопытно разглядывал сидевший на потолочной балке одинокий и нечастный рыженький таракан. В противоположном углу с грохотом сдвигали чаши и вызывающе орали опасного вида молодчики, увешанные оружием. Видать, те самые продажники, про которых воротник предупреждал. Наемников всегда в новгородских землях было в достатке, республика щедро платила головорезам, соблазняя вольную братию золотом, добычей и бесконечной войной. Бучила сразу определил не местных по гортанному говору, смуглой коже и горбатым носам. Южане никак, сукины дети. Интересно, какого клята их сюда занесло? До этого Рух видел и белокурых свеев, и германских ландскнехтов в пестрых одеждах, и обряженных в шкуры и славящихся жестокостью диких литвинов. А вот южан как-то не доводилось. Неужели и правда дело идет к большой войне и новгородцы собирают все силы? Кто его знает...

Высоченный, поджарый наемник с ветвистым шрамом на правой щеке уловил на себе пристальный взгляд, мельком глянул на Руха, мазнул по остальным и отвернулся, пряча подленькую усмешку.

В дверях появился нарочный гонец Алешка Бахтин, высмотрел в многолюдстве новых знакомых, подошел неуверенной, дергающейся походкой человека, проведшего сутки в седле, рухнул на лавку и, слабо улыбнувшись, сказал:

– Посижу с вами немножко.

– Поспать тебе надо, парень, – по-отечески вздохнул Захар.

– Посплю, – кивнул Алешка. – Мне много не надо, а на место к утру надо поспеть, кровь из носу.

– На рассвете бы с нами поехал, – отозвался Захар. – До Сатеевки нам по пути, а это почитай полдороги. Все веселей.

– Спасибо, но у меня каждый час на счету. – Нарочный, морщась, словно от застарелой зубной боли, расстегнул туго затянутый пояс с рапирой и кинжалом, с рукоятью, отделанной серебром, и навершием в виде головы хищной птицы.

– Тебе видней, – не стал настаивать сотник.

– Ножичек у тебя, парень, интересный, – мотнул головой Чекан.

– Отцовский. – Алешка на пядь вытянул сверкнувшее лезвие и задвинул обратно. – Он служил в гвардии, погиб в битве при Коренево, мне два года было тогда.

– Здравия, гости дорогие. – Из чадного полумрака выкатился брюхатый коротышка. – Поклон Лесной страже, нашим защитникам и обережникам. Я Прокл Кузьмич, владелец сего скромного заведения. Вся выпивка за мой счет! Заказ у вас приняли?

– Приняли-приняли, – кивнул Захар. – Ты лучше скажи, хозяин, заночевать где есть у тебя?

– Найдем. – Кузьмич оживленно закивал. – Как не найти? Комната наверху для особых гостей, чисто, клопов почти нет. Сколько вас?

– Десяток да трое. Нарочный, ты с нами или на почте?

– С вами.

– Тогда четырнадцать.

– Ну... Тесновато будет... – развел руками Кузьмич.

– Ничего, мы люди привычные, – ухмыльнулся Захар.

– А с бабами у вас как? – сладко зажмурился Чекан.

– Баб? Баб отыщем, – понимающе захлопал глазами хозяин.

– Я те баб покажу, – погрозил пальцем сотник. – Еще раз срамную болезнь подхватишь, взашей погоню, своими руками срежу волчью башку.

– Да я не для себя, – побожился Чекан. – Для ребят. Вон для кутенка малого, он, поди, бабу живую не щупал еще. А, гонец?

– Не твое дело. – Алешка густо покраснел.

– Так надо баб или нет? – растерялся хозяин.

– Обойдемся, – отменил заказ Безнос.

– Ну вот, парень, значица, не судьба тебе стать мужиком. – Чекан хлопнул гонца по плечу.

– Очень надо, – обиделся Алешка.

Рух отвлекся от светской беседы и увидел идущего к ним легкой, пружинной походкой черноволосого наемника с блудливой усмешкой, приклеенной на узком, рассеченном шрамом, смуглом лице. От него за версту веяло особой породой людей, всюду ищущих неприятности. Поели, мать его так...

– Я присяду? – гортанно спросил наемник и, не дожидаясь приглашения, хлопнулся на лавку, потеснив Чекана.

– Чего надо? – спросил Захар.

– Познакомиться, – пожал плечами наемник. – Смотрю, компания у вас интересная, всякой твари по паре. – Он шумно принюхался, раздувая ноздри. – Чуете, вроде воняет дерьмом? – И в упор посмотрел на маэва. – А, тут вромос, вон оно как.

Ситул окаменел. Рух свободно откинулся на стену в ожидании старого доброго смертоубийства. «Вромос» – пренебрежительное и оскорбительное словечко, обозначавшее всякого нелюдя, произошедшее от греческого «вроми» – грязь и прочно вошедшее в обиход.

– Не трогай маэва, – прогудел Захар.

– Опекаете зеленую морду? – Наемник сладко зажмурился.

– А по мне так воняет немытой и невоспитанной южной скотиной, – фыркнул Бучила.

– Смелый, да? – Наемник ожег упыря взглядом. – Да вы расслабьтесь, я ссор не ищу, мне интересно. В наших краях вромосов в людские места не пускают. Да и вромосов почти нет, повывелись все.

– Так может, тебе убраться в ваши края? – миролюбиво поинтересовался Бучила.

– Сначала ваши посмотрим. – Наемник кивнул на товарищей. Те вроде бы не интересовались разговором, но Рух чувствовал идущее от них напряжение. – Мы тут с ребятами решили освоиться, может, в охотники на вромосов подадимся, бабенки у них, говорят, дикие.

– А еще говорят, охотники на вромосов часто исчезают в здешних лесах, – вкрадчиво сказал Ситул.

– А разве тебе, животное, разрешили открыть поганую пасть? – ощерился наемник.

– Хватит. – Захар тяжело навалился на стол.

– А то что? – Наемник выдержал взгляд сотника. – Мне не нравится сидеть в одном помещении с вромосом, его место в хлеву. Мне не нравитесь вы, любители таких ублюдков, как он. Хер в капюшоне, пара крестьян, строящих из себя бойцов, и девка, ряженная мальчишкой.

Рух увидел, как гонец побелел, губы сжались в жесткую полосу, и рука поползла на эфес рапиры. Алешка сдержался усилием воли, и Бучила ему мысленно поаплодировал. Мелкий засранец, а стержень-то есть, знает, что бы там ни было, в драку ему вступать никак нельзя. Гонец со срочной депешей не имеет права на риск.

– Это вы про меня? – дрогнувшим голосом спросил Алешка.

– Ну а про кого, красотуля? – хохотнул наемник. – Я смазливую деваху всегда угляжу.

Алешка выдохнул и сказал, глядя в стол:

– Если вы соблаговолите быть на этом же месте через два дня, я буду рад скрестить с вами мечи.

– А чего ждать? – Наемник похабненько подмигнул. – Пошли наверх, я тя так оттарабаню, ноги не понесешь.

– Сиди, парень. – Бучила удержал взвившегося почтаря и тихо сказал: – А ну, пшел на хер отсюда, мразь.

– А, так это твоя бабенка, ну извини, – покаялся наемник. – Теперь буду знать. И твоя, наверно. – Он подмигнул Захару. – Поэтому и рожу прячешь, стыдно кучей блудить? Или брезгуешь одним воздухом с нами дышать?

– Может, и так, – отозвался Захар и медленно-медленно снял маску с жутко обезображенного лица.

Наемник отшатнулся, словно увидев ожившего мертвеца, но моментально взял себя в руки и сказал, кривя рот:

– Ого, ну и харя у тебя, братец. А только я пострашнее видал, да и сам резал похуже. Знаешь, как трещит под лезвием живое мясо? Еще как знаешь, по глазам вижу. Мы с тобой кое в чем похожи.

Чекан, сидевший расслабленно, будто дело его не касается, незаметно соскользнул ладонью на рукоять длинного кинжала. Захар загадочно и страшно улыбнулся, мол, да, похожи, и сейчас ты узнаешь насколько...

– Уважаемые, пожалуйста, не надо, – вклинился владелец трактира. – Люди отдыхают, а вы сейчас сцепитесь, бучу наведете, посуду поколете, кто за ущерб будет платить?

– Не лезь в чу... – наемник резко замолк. В постоялый двор ввалились бойцы Лесной стражи и шумной гурьбой направились через зал к столу. Продажник оценил ситуацию, встал и сказал:

– Без обид, ребята, я ж пошутил. Вы, суровые северяне, шутки-то понимаете? Ну и хорошо. Отдыхайте, глядишь, еще встретимся. Мое почтение.

Он пропустил бойцов и отбыл восвояси. Лесники рассаживались, пересмеиваясь и бряцая сталью.

– Уф, пронесла нечистая. – Хозяин вытер покрасневшее, взмокшее от пота лицо. – Беда с продажниками этими проклятыми, того и гляди свару учинят и будут бить, сволочи, смертным боем.

– Пока мы здесь, ничего не случится, – заверил сотник.

– Оно и спасибо! Ну я вам не буду мешать. – Хозяин попятился и растворился среди жующих и пьющих людей.

Тут же чертом подскочил Венька с подносами, загремели тарелки. Перед Рухом задымилась мясным паром глубокая миска со сдобренным сметаной борщом. Бойцы передавали по кругу ломти свежего хлеба и кувшины с темным, крепким пивом. В центре стола одуряюще пахло и истекало прозрачным соком блюдо жареной свинины с кольцами золотистого, до хрустящей корочки обжаренного лука.

– А это... – половой замялся, не зная, куда поставить глиняную чашку. – Кровь-то заказывали?

– Сюда давай. За всех присутствующих! – Рух, в припадке хорошего настроения, выхватил посудину с густой, подернутой масляной пленкой жижей и высадил теплую кровь одним могучим глотком.

– Во дает! – восхитился Чекан. Чаши сдвинулись с грохотом и вулканами пены, изголодавшиеся люди набросились на горячее. Стучали ложки, умиротворяюще бубнили пьяные голоса, тепло волнами шло от пылавшего жарким пламенем очага, и пиво лилось хмельной полноводной рекой. И все были братья, и будущее казалось прекрасным, и мягкая постель пахла пылью и солнцем. И слишком многим предстояло в ближайшие дни умереть...

В комнате, несмотря на открытые окна, стояла невозможная духота и плавал густой запах крепкого пота, перегара, грязных портянок и немытых тел. Казарма как она есть. Из густого воздуха можно было черпать ночные кошмары. Бойцы Лесной стражи, вповалку лежавшие на полу, ворочались, стонали и вскрикивали, несли сквозь забытье всякую чушь. Захар Безнос утробно мычал и пытался кого-то ударить во сне. Чекан всхлипывал, а немолодой, со сломанным носом егерь, имени которого Бучила не помнил, звал мать и давился слезами. Рух лежал, разглядывая низкий бревенчатый потолок. В селе брехали собаки, глухо перестукивались колотушки ночных сторожей. Бучила тихонечко встал и выскользнул в чернильный мрак, заливающий узенький коридор, и по лестнице спустился в обеденный зал: пустой, гулкий, еще хранивший тепло разгоряченных песнями, едой и выпивкой тел. У входа похрапывал верзила-мордоворот. Двери открылись бесшумно, лицо облизнул прохладный ночной ветерок. С черного неба щерилась огромная желтая луна. Двор, забитый повозками и спящими лошадьми, терялся во мраке. Обозники, которым не хватило места в гостевых, дрыхли под своими повозками, подстелив на землю кафтаны и зипуны. Рух прогулялся, не зная куда себя деть, и наткнулся на застывшую в молитвенной позе возле забора фигуру. Ситул сидел на коленях, устремив остекленевший взгляд куда-то в темную даль.

– Не спится? – спросил Бучила из чистого любопытства.

– Ночь – время размышлений наедине с самим собой, – отозвался маэв.

– Обязательно в грязи размышлять?

– Смотря с какой стороны посмотреть. – Ситул зачерпнул горсть размокшей пыли. – Для тебя грязь, для меня политая кровью предков земля.

– Я сейчас расплачусь от умиления, – хмыкнул Бучила.

– Триста лет назад на этом месте шумела священная роща. – Ситул очертил рукой круг. – Тысячелетние дубы в четыре обхвата, под кроной каждого можно было спрятать все повозки на этом дворе. Маэвы издревле молились в этой роще богам, светлоликой матери – Линнутее и грозному отцу Смиару, родителям всего сущего, кроме людей. Здесь царил мир, и кровники забывали былые обиды, здесь заключались нерушимые союзы и приносились страшные клятвы. Сюда приходили больные, испить целебной воды знаменитых на весь Север родников. Самые красивые девушки посвящали себя служению Линнутее, становясь неприкосновенными жрицами-мираитэль. А потом пришли люди, убили жрецов, изнасиловали мираитэль и срубили деревья. Целебные родники иссякли, на их месте ныне свинарники и отхожие ямы. Все исчезло, но осталась память и корни священных дубов где-то там, в глубине. Они до сих пор живы, я чувствую это. Они спят, готовясь выпустить зеленеющие ростки. Каждый маэв мечтает здесь побывать. Мне повезло.

Скорбь и тихая радость Ситула незаметно передались Бучиле. Веками люди и маэвы уничтожали друг друга, слишком разные, слишком чуждые, слишком другие. Жалел ли Рух? Вовсе нет. Сильный забирает у слабого все. Несправедливо? А жизнь вообще крайне несправедливая вещь. Один богат, второй беден, третий болен, четвертый несчастен, пятый забыт. Каждому своя чаша боли и бед. Маэвы свою испили до дна. Не приди люди, что бы изменилось для них? Наверное, ничего. Дикие, неспособные к созиданию, режущие друг друга без всякого повода. Народ, рано или поздно обреченный кануть в небытие. Люди дали им повод сплотиться перед лицом общей угрозы. Но маэвы просрали свой шанс, погрязнув в раздорах и склоках. Часть ушла служить людям, часть прячется по лесам. Конец и для тех и для других будет один. И можно сколько угодно цепляться за прошлое и корни священных дубов, вырубленных многие годы назад. Ничего уже нельзя изменить.

– Тогда зачем пошел в «Волчьи головы»? – спросил Рух.

– У меня не было выбора, – отозвался маэв. – Вернее, был, но не из тех, что подходят. Служить Лесной страже или подохнуть. Выбор очевиден, не правда ли?

– Ты забыл еще один вариант, – возразил Рух. – Многие из ваших приходят к людям, работают в поле, мостят дороги, пытаются жить.

– Пф, трусливые выродки, забывшие Закон Леса, – скривился Ситул. – Истинный маэв никогда не осквернит руки рабским трудом. Удел маэва – охота или война.

– Много навоевали?

– Война ради войны, а не война ради победы, – торжественно и распевно отозвался маэв. – В этом суть, в этом Лесной Закон. Лес нельзя победить, рано или поздно он дает новые всходы и забирает свое.

– Веришь, что село вдруг исчезнет, нарастут новые дубочки и маэвы будут вновь резвиться среди деревьев в чем мать родила? – фыркнул Бучила.

– На все воля Леса. Ты ведь слышал про село Заозерье?

– А кто не слышал? Заозерская резня до сих пор на слуху, даже спустя столько лет, – кивнул Рух. В 1674-м банда маэвов напала на село, все жители были зверски убиты, мужчин пытали, детям разбивали головы, стариков сжигали живьем, изнасилованным женщинам вспарывали животы. Сто сорок семь искромсанных трупов и пепелище, украшенное молодыми дубовыми ветками.

– Угадай, что сейчас на месте Заозерья? – улыбнулся Ситул. – Правильно, лес. Буйная, сочная поросль. Надеюсь, я ответил на твой вопрос, Тот-кто-умер-и-снова-ожил?

– Вполне, – кивнул Рух. – Вы будете воевать, пока не умрет последний маэв. Приемлемый конец для повелителей шишек и сгнившего хвороста.

– Все смертны, вечен один только Лес. А теперь оставь меня, времени мало, мне еще надо до рассвета успеть побывать в остатках священной рощи недалеко от села. Если не успею, не ждите, я догоню. – Маэв потерял интерес к разговору, встал и пошел к стоящей поблизости оседланной лошади.

– Да пожалуйста, продолжай наяривать на придурочные мечты. – Рух пожал плечами и пошел своей дорогой. Маэв, сражавшийся за людей и людей ненавидящий, замер посреди загаженного двора, похожий на статую. Его глаза были закрыты, в его ушах пели на ветру дубы в четыре обхвата, и каждому по тысяче лет.

Рух уловил краем глаза движение, человек, пошатываясь и спотыкаясь в темноте, прошел вдоль стены и скрылся в пристройке. Бучила узнал гонца Алешку Бахтина. Неугомонный поганец, подремал едва пару часов и собрался в дорогу.

На конюшне пахло навозом и сеном, похрапывали сонные лошади, в тусклом, колеблющемся свете одинокой лампы застыл гротескный кентавр. Алешка привалился к боку гнедого жеребца и спал стоя, что-то тихонечко бормоча.

Конь, почуяв Бучилу, стукнул копытом и тревожно заржал, кося выпуклым глазом. Алешка вскинулся, шумно затряс головой, не понимая, где сон и где явь, увидел Руха и выдохнул:

– Ты? Который час?

– Поспать тебе надо. – Руху стало жаль паренька. Нестись среди ночи по лесным дорогам возьмется только полный безумец. Ну или нарочный гонец республиканской почтовой службы.

– Времени нет. – Алешка засуетился, проверяя седло.

– Хреновая работенка, – посочувствовал Рух.

– Кто-то должен ее выполнять. – Алешкино лицо в полутьме было белее белого. – Доставлю депешу, тогда отдохну.

– Часик поспал бы еще, я разбужу, – предложил Рух.

– Ну, разве часик. – Алешка оглянулся на густеющую снаружи черноту. – Точно разбудишь?

– Честное-благородное, – пообещал Рух и свое слово выполнил, ровно через час растолкав сладко, совсем по-детски посапывающего на сене Алешку.

– Береги себя. – Бучила мягко отворил ворота конюшни навстречу свежему ветру, звездам и ночной тишине.

– Даст бог, еще свидимся. – Гонец взлетел на коня, не коснувшись стремян, и уплыл в темноту.

Алешка как в воду глядел. Они свиделись, не успело рассветное солнце просушить прохладную росу. На повороте лесной дороги толпились люди, телеги перегородили путь. Рух, первым почуяв неладное, разрезал угрюмо притихшую, настороженную толпу. Алешка лежал на обочине, раскинув руки и устремив в небо черные дыры вырезанных глазниц. Багровые ручейки проложили дорожки на бледном лице. Черный форменный камзол с нашивками в виде скрещенных сигнальных рожков изорван и спекся в крови. Раздавленная шляпа откатилась в кусты.

– Что делается, люди добрые? – ахнул пузатый краснорожий купец с серебряной бляхой второй гильдии. – Ладно нашего брата режут, но чтобы гонцов!

– А чем гонцы лучше? – возразил другой торговец. – Все под Богом ходим. Может, он своей жизнью выкупил наши? Караулили тати обоз, а парнишку зарезали и в другое место ушли.

– Сгубили кутенка, – прогудел из-под маски застывший рядом Захар. – Говорил ему с нами идти.

– Вольному воля, – отозвался Бучила. Смерть Алешка принял жуткую, колотых ран на теле было больше десятка, щеки распороты, зубы вырваны, уши отрезаны.

– Нелюдов работа, – сплюнул высокий жилистый мужик и тихонько заматерился, увидев Ситула.

Маэв, успевший вернуться из своей ночной прогулки еще до рассвета, прошел мимо под испепеляющими, ненавидящими взглядами, мельком глянул на тело и скрылся в придорожных кустах.

– Продажники-паскуды мальчишку прикончили, больше некому, – убежденно произнес Чекан. – Мужики на воротах сказали, они еще затемно этим путем убрались. Надо было вчера ублюдков валить.

– Догадки одни, – отмахнулся Захар.

И Рух с сотником согласился. Алешку мог убить кто угодно, начиная с разбойников и заканчивая вот этими самыми купцами. Кто его знает? Ну кроме свежего мертвеца.

– Попробую глянуть, чего он видел перед смертью. – Бучила присел рядом с телом, положил руку Алешке на лоб и закрыл глаза. Воспоминания закружили затейливый хоровод: немолодая женщина с усталым лицом, видимо мать, улицы большого города, бескрайняя водная гладь, бесконечная скачка, смена коней, таверны, почты и постоялые дворы. Рух увидел Щукино, Захара и себя. И больше ничего, только дорога, звезды и тьма. Бучилу повело, он едва не упал и поспешно отдернул руку. Чтение воспоминаний отнимало слишком много сил, а злоупотребление приводило к безумию. Рано или поздно становилось неясно, чьи мысли в башке, твои или когда-то взятого в оборот мертвеца. Опасное дело и темное. Надо бы завязывать с ним...

– Ну даешь, а я думал, врут про штучки ваши колдовские. Ну чего? – Захар посмотрел испытующе.

– Ничего. – Бучила с трудом поднялся.

– Волчья сыть. – Сотник сжал кулаки.

Из зарослей вышел Ситул и сообщил своим тихим, вкрадчивым голосом:

– В двадцати саженях от дороги стояли, ушли на рассвете, костра не жгли, следов мало.

– Кто?

– На траве не написано, – пожал плечами Ситул. – Но лошади подкованы.

Лесные стражи понятливо закивали.

– Ну подкованы, нам с того какой интерес? – удивился Рух.

– Нелюдь коней не кует, – пояснил Захар. – По их вере лошадь животина священная, запрещено поганить кнутом, шпорами и подковой. Маэвы, к примеру, даже удил не признают, одними коленями правят.

– Значит, люди?

– Выходит, люди, – подтвердил Захар и повернулся к купцам: – Мальчишку заберете с собой, в ближайшем селе сдадите властям, обскажете, что случилось и как. Пускай вызывают жандармов для выяснения. Ну там знают, что делать. Понятно?

– Понятно, – закивали мужики. – Все сделаем.

– Записку черкану, передадите. – Захар достал из седельной сумки бумагу, перо и чернила, отозвал Ситула в сторонку и быстренько набросал отчет.

Рух смотрел на мертвого Алешку Бахтина. Страшно, когда гибнут молодые и пылкие. Жить бы да жить, любить, надеяться, верить, влипать в передряги, ухлестывать за бабенками, напиваться до бесчувствия, совершать невинные глупости. Страшно, если смерть ставит точку в самом начале пути. Когда-то, много лет назад, и Рух Бучила погиб молодым.

Глава 3
Пепел и мертвецы

Рух на пути встречал множество пепелищ, больших и малых, свежих и поросших быльем. Слышал вопли и стоны обгоревших до мяса людей. Ему приходилось видеть, как несчастные роются в углях, и он видел обезумевших матерей с мертвыми детьми на руках. На пепелище Торошинки царила мертвая тишина, пахнущая гарью, палеными костями и человеческим горем. Черный круг среди зеленых полей, с торчащими ребрами объеденных пламенем бревен и закопченными печами на месте рухнувших изб. Дождя не было четвертый день, и налетавший ветерок гнал волны невесомого серого пепла.

За версту до села их встретил патруль Лесной стражи, двое молчаливых, покрытых шрамами егерей, затянутых в кожу и зеленую ткань. Коротко переговорили с Захаром и отправились на пожарище. Как оказалось, службу здесь нес всего один взвод во главе с долговязым десятником по прозвищу Грач, и вправду похожим на черную остроклювую птицу. Десятник, обрадовавшийся появлению Захара и возможности переложить ответственность на другого, был весьма возбужден и все время косился на лес.

– Тел, значит, нет? – спросил Бучила десятника.

– Здесь ни единого, – побожился Грач. – Мы уголья поворошили, изгваздались поросятами дикими, а ничего не нашли. Перед церковью сгоревшей костей огромная куча, но все животина, людей нет.

– Постой, – не сразу понял Бучила. – Что значит «здесь»?

– Тут такое дело, – растерялся десятник. – За мной идите, это видеть надо, словами не передать.

Грач повернулся и быстрым шагом повел отряд сквозь ячменное поле. До опушки оставалось саженей полста, и Рух уловил хорошо знакомый тошнотворно-приторный аромат. Густой, почти осязаемый запах разложившейся плоти. Казалось, в лесу издохло нечто огромное.

– Что за херня? – удивился Захар.

– Сейчас поглядите. – Грач спрятал глаза.

К мерзкому запаху добавился равномерный гудеж. Грач уступил дорогу, Бучила выбрался из рябинового подлеска и удивленно вскинул бровь. Стало понятно, почему десятник молчал. О таком и правда лучше не говорить. За спиной сдавленно матерились бойцы, поминая Бога и Сатану. Большая вырубка на краю леса кишела зелеными мухами и воняла сотней раскопанных скотомогильников. В воздух с шумом и гамом поднялась огромная стая ворон. Отяжелевшие птицы расселись на ветках ближайших деревьев и яростно загалдели, рассерженные из-за прерванного пиршества. Поляну опоясывал кошмарный круг из кольев с насаженными мертвецами. Ближе всего к Бучиле скорчилась обнаженная женщина, ноги примотаны к измазанному дерьмом, кровью и слизью колу, лицо искажено смертной мукой, в распахнутом рту поселились жирные мухи. Вытянутые руки притянуты бечевой к рукам соседних мертвецов: парня лет двадцати, свесившего голову на грудь, и малолетней девки с вырванными сосками. Дальше еще и еще, кружа бесконечный дьявольский хоровод из пронзенных тел и связанных рук. Больше полусотни человек, посаженных на колья с изуверской, нечеловеческой выдумкой. Ничего подобного Рух еще не встречал. Тела подгнили на солнце, в ранах копошились и отжирались гноем сотни безглазых червей. Отыскались пропавшие жители сгоревшей Торошинки. Они никуда не ушли, приняв самую лютую смерть.

– Такие дела, – нарушил гнетущее молчание Грач. – У меня первый раз, как увидел, ноги едва не отнялись. Двадцать годов в страже, но чтобы так...

– Почему колья пустые? – глухо спросил Рух, насчитав три прорехи в ряду.

– Мы сняли, – почему-то смутился десятник. – Вона, в тенечке лежат. Живые были, кольями порваны до кишок, а живые. Глядим, все мертвые, а эти дышат еще, мужик один, крепок был, глаза открыл и мычал жалобно так. Сняли, а поделать ничего не смогли, тут бы и лекарь не справился. Помучились, Богу душу и отдали.

– Говорили чего? – жадно спросил Захар.

– Какое там, – отмахнулся Грач.

Рух, пригнувшись, вошел в круг из обезображенных тел. Мужчины, женщины, дети. Вспоротые животы, пробитые головы, сломанные кости, сорванная кожа, оголенная плоть. Мертвецы слепо пялились выклеванными глазами и безмолвно кричали, кричали, кричали распахнутыми в муке черными ртами. От беззвучных воплей кружилась башка, хотелось повернуться и убежать, забиться поглубже в нору, заткнуть уши и выть, столько здесь было боли и мук. Бучила чувствовал скрытый умысел, но какой именно, догадаться не мог. Было ясно одно: поляна скрывала нечто большее, чем желание пограбить или убить. Дальше, головами к центру, лежали еще с десяток иссушенных, съежившихся, почерневших, опаленных пламенем тел. Настолько хрупких, что кости с треском дробились под каблуком.

Он прошел лабиринтом искромсанных трупов и увидел в середине круга пятно выгоревшей земли, исчерченное хаотичными линиями. Или не хаотичными... Прорытые узкие борозды сплетались в неуловимый глазом, внушающий неясный ужас, похожий на затейливую пентаграмму узор. Бучила переступил тело обгоревшей беременной женщины со вспоротым чревом, отметив про себя, что ребенок исчез, и замер, глядя под ноги. Недоуменно хмыкнул и присел возле плоского камня, спекшегося от жара и покрытого жирной копотью. Рух провел пальцем и принюхался. Обычный камень, обычная гарь. Откуда огонь? И такой сильный, что трупы испепелил. Молния вдарила? Может и так...

На камне кособокой свечкой торчала оплывшая пирамидка. Рух раскачал и с усилием оторвал намертво прикипевшую хрень. По руке пробежал колючий озноб. В странной штуковине чувствовалось истончающееся присутствие чего-то нехорошего, темного. Едва уловимый зыбкий аромат отреченного колдовства. В железное месиво вплавились осколки мутного, зеленого стекла, на потекших гранях виднелись угловатые знаки. Надпись? Узор? Клят его разберет. Одна сплошная загадка, грязная, кровавая тайна.

Бучила спрятал находку в недра балахона и поспешно вышел из круга, отгоняя с лица назойливых мух. От мысли, что насекомые только что пировали на падали, становилось не по себе.

– Теперь понял, зачем тебя с собою позвал? – поинтересовался Захар. – А это я еще вот про это непотребство не знал.

– Тут разве совсем придурок какой не поймет, – рассеянно отозвался Рух. – Давай засылай гонца куда там положено. Пускай вызывают всесвятош и разбираются с этой клятней.

– Все так херово?

– Ага, и это я еще приукрашиваю. Тут не проказы нелюдей и не нападение москалей. За версту смердит самым поганейшим колдовством.

Бучила увлек сотника к свободному колу. Свежее, грубо ошкуренное дерево пропиталось кровью и человечьим дерьмом.

– Видел такое? – спросил Рух.

– Ни разу, – мотнул головой Захар. – Маэвы куда уж пытошных дел мастера, а до такого даже они не дошли.

Бучила задумчиво поцокал языком. Кол имел перепялину в двух вершках от острия. Зачем? Обычный кол загоняют в задницу, и большинство жертв сразу умирают от шока, лишь единицы, самые стойкие и сильные, выдерживают много часов, весом тела потихонечку насаживаясь на кол. А здесь сработала изощренная, дьявольская фантазия, кому-то было нужно, чтобы несчастные страдали, оставаясь в живых. Кому-то была нужна боль этих людей. Кому и зачем? Ответа не было. Только кровавая, воняющая смертью и падалью темнота, поглотившая Торошинку и ее обитателей.

– А вдруг все-таки нелюдь? – с надеждой спросил Захар, хватаясь за врага реального и привычного. – У них шаманы тоже колдуют, и кровавые жертвы в чести.

– Это тебя надо спросить, – отозвался Бучила, не сводя взгляда с изувеченных мертвяков. – Кто у нас Лесная стража, я или ты? Правильно, ты. Значит, должен нелюдские повадки знать назубок. Похоже здешнее блядство на маэвские безобразия?

– Ну так, не особо, – признался Захар. – Нет, жечь и уродовать они обожают, но зачем уводить людей в лес? Время тратить? Маэвы нападают молниеносно, грабят, режут и утекают в чащу, пока не подоспели войска. Думаю, московиты тут покуражились.

– Гадание на кофейной гуще, – фыркнул Рух. – Сейчас понятно одно: все это подозрительно смахивает на засратый колдовской ритуал. Людей заставили страдать, словно кто-то собирал их муки и боль. В любом случае без церковников не обойтись.

– А если без них? – брезгливо скорчился Захар. – Понаедут, будут носы всюду совать, лезть куда не следует, молитвы то и дело орать. Может, ну его на хер?

– Ты главный, тебе и решать. Отвечать тоже тебе, – обольстительно улыбнулся Бучила. Нежелание сотника связываться со святошами было понятным. Всесвятая консистория по делам веры и благочестия, особая служба новгородского патриарха по выявлению и уничтожению нечисти, ереси и колдовства. Суровые ребята в плащах черной кожи, бойцы, натасканные убивать любого по приказу владыки. Дознаватели, судьи и палачи в одном, вечно скрытом под капюшоном, лице. Дурная слава всегда шла впереди Всесвятой консистории: пытки, запугивание, массовые убийства и костры по малейшему подозрению. И с Лесной стражей отношения так себе, уж слишком тесно стража общается со всяческой нелюдью. Нагрянут сейчас молодчики из Консистории и что увидят? Правильно, отряд Лесной стражи, а в нем упыря и маэва. Может некрасиво все выйти.

– Ладно, поживем – увидим, – отмахнулся сотник. – Сейчас я им что расскажу? Подозрения? Мол, знакомому вурдалаку чародейство гнилое привиделось? Не, так не пойдет. Если в ближайший день-два ниточек не найдем, тогда вызову всесвятош, пускай расхлебывают говно. В конце концов, мы в приграничье, а тут за все отвечает Лесная стража.

– Хозяин – барин, – кивнул Бучила. Спорить было бессмысленно, Захар упертый мужик. Не хочет чужаков привлекать, его дело. В одном сотник прав – оснований для вызова Консистории нет. Догадки одни. А на них далеко не уедешь.

– Но ты про колдовство учуенное мне ничего не говорил, – предупредил сотник.

– Какое колдовство? – изумился Бучила, мысленно проклиная Захара и всю его многочисленную родню. Сотник решил заделаться под дурачка, дескать, ни про какую волшбу ни ухом ни рылом. Потому как при малейшем намеке на колдовство обязан срочно докладывать куда следует. Если прознают, что у Захара были подозрения на колдовство и он промолчал, потеряв несколько дней, по головке сотника не погладят.

– А может, это... – Захар неопределенно кивнул на мертвецов. – Глянешь, чего у них в головах. Ну как у Алешки глядел.

– Очень бы не хотелось, – признался Рух. – Дар этот опасный, надо его поберечь на крайний момент. Иначе можно мозги последние спечь. Они, мозги то есть, конечно, и без надобности совсем, горе от них одно, но все же рисковать не хочу.

– Понятно, – расстроился сотник.

– Сначала нужно того спасшегося человечка порасспросить, – напомнил Бучила. – От этого и будем плясать.

– Грач, – окликнул Захар. – Парнишка найденный где?

– В лагере, – с готовностью отозвался десятник. – Сначала ни бе ни ме, выл только жалобно, умишком крепко тронутый был, а сейчас ничего, даже сраться под себя почти перестал.

– Веди, – приказал сотник.

Грач понятливо кивнул и лично бросился исполнять, хотя под рукой хватало мающихся безделицей рядовых. И Рух десятника отлично понимал, самому хотелось побыстрее убраться со страшной опушки.

Допрос организовали в ближайших кустах, Бучила здраво рассудил, что парню не надо видеть пронзенных кольями мертвецов. Если с башкой хреново, то от такого зрелища и вовсе можно полной придурью стать. Люди – существа тонкой душевной организации.

Затрещали ветки, появился Грач, ведущий за руку сгорбленное, гнущееся к земле существо, босое, одетое в драные порты и рубаху явно с чужого плеча. Впалые щеки заросли неопрятной щетиной, волосы напоминали воронье гнездо. Ну разве в вороньих гнездах живности меньше. И взгляд – перепуганный, бегающий, затравленный.

– Дай я, ты больно страшенный. – Бучила оттер Захара плечом и ласково спросил: – Как звать тебя, человече?

Парень на вид лет семнадцати, запаршивевший, грязный и поседевший, неопределенно гунькнул и попытался спрятаться за Грача.

– Не боись, – приободрил десятник. – Тут все свои. Андреем кличут его.

– Значит, Андрей? – проворковал Бучила. – Хорошее имя. А я Рухом зовусь, будем знакомы. Ты мне, Андреюшка, расскажи в подробностях, как дошел до жизни такой, почему в яме прятался и отчего речь, Богом данную, позабыл.

Парень затряс башкой, будто отгоняя какую-то погань, и едва слышно сказал, заикаясь и глотая слова:

– В деревне, деревня...

– Деревня сгорела, – подсказал Рух. – В том тайны нет никакой. А вот почему сгорела?

– Там... там... мы пришли, я не знаю, – зачастил Андрейка.

– Он не местный, – подсказал Грач. – Говорит, у коробейника в подручниках был. Торопить не надо его, успокоится, все выложит как на духу. Он у нас разговорчивый, просто сторонится чужих.

– И правильно, – кивнул Бучила. – Чужих все боятся, чужие – они, бывает, паскудники редкие. Ты выкладывай, Андрюшенька, слушаем мы.

– Торговать хотели. – Андрейку заколотило от нахлынувших воспоминаний. – А в деревне ни души, пустота, в церковь святую зашли, а там, батюшки, поп мертвый и чудище. Я сбежал, а дядька Савелий сгинул, сожрали его.

– Что за чудище? – заинтересовался Бучила.

– А может, и не чудище, – смешался парнишка. – Как человек, но разве человек по стене с крыши ползет? А буркала светятся, и шипит, словно коту хвост защемили в дверях.

– Описать сможешь? Чешуя, зубы, лапы, когти, прочая херота.

– Темно было, недоглядел. – Андрейка облизнул пересохшие губы. – Двое их, оба на человека похожи. – Он запнулся. – А может, и не похожи. Мне дядька Савелий кричит: «Беги, Андрейка, беги!» Ну я и сбежал.

– Гнались?

– Не ведаю. Хлюпало сзади, да Господь сохранил. Потом как в тумане: бегу, рожу ветками расцарапал, кругом темнота, грохнулся в ямину, там и затих. Башку в листья спрятал, на рассвете только и оклемался.

– Больше ничего не видел, не слышал?

– Ничегошеньки. Вроде кричали где-то диаволы по-звериному, а к утру стихло все. Оклемался, ноги-руки не слушаются, слова людские забыл, рот открываю, а только рычу. Кое-как на дорогу выполз, там и подобрали добрые люди меня.

– Ага, подобрали, – усмехнулся Грач. – Он от моих ребят деру дал, едва сумели догнать. Дрался, царапался, в рожи плевал. Пришлось по-свойски его укротить.

– После такого мамку родную забудешь, – не удивился Бучила и как бы между прочим спросил: – А винцо ты попиваешь, друг ситный?

– Вина мне дядька Савелий пить не давал, – с затаенной обидой сообщил Андрейка. – Разве пива чарку, а больше ни-ни. Дядька Савелий и вовсе винишка не принимал. Говорил, пойло сатанинское, на погибель грешной души.

– Башковитый дядька Савелий. Был. – Рух кивнул десятнику: – Ладно, уводи парня. Спасибо, Андрейка, тебе.

– Чудища там, чудища! – завыл Андрейка, вырываясь из хватки Грача. – Всем, всем смерть! Наказание божие!

– Шуруй давай, наказание божье. – Десятник, чуть слышно матерясь, утащил парня в кусты.

– М-да. – Бучила посмотрел парочке вслед. – Интересные штуки наш юный друг рассказал.

– Веришь ему? – спросил Захар.

– Ну не прям как себе, – пожал плечами Рух. – С башкой Андрюшенька не в ладах, но ведь через юродивых сам Бог говорит, да и смысл ему врать?

– Хочешь сказать, две неизвестные твари сожгли Торошинку, народ посадили на колья, а парнишку так заездили, что он забыл, как задницу лопушком подтирать? – фыркнул Захар.

– Я такого не говорил. – Бучила многозначительно ткнул пальцем вверх. – Я говорю – врать парню умысла нет. Ну если только захотел придурком на всю округу прослыть. А какая в том корысть? Придурку никакая путная баба не даст.

– Тогда чего он плетет?

– Что привиделось, то и плетет, все без утайки вываливает, простая душа. Со страху ум за разум зашел и подсунул самую понятную версию – на деревню напали страшилища и сожрали народ. Так проще не сойти с ума. Я видел одну бабу в Лантеевке, тати ее снасилили скопом, лицо распороли, убили мужа и малых детей, избу сожгли. Так она все твердила про огненного змия с небес. Такие дела.

– Значит, никакого толку от него нет?

– Может, есть, а может, и нет. Одно точно – чудища, даже самые страшные, деревни не сжигают и людей на кольях не сажают сидеть. Пошли, гляну мертвяков, но только ради тебя.

Решение далось Бучиле с трудом. Никто не заставлял и заставить не мог, но другого выхода не было. Второй раз за день, а от этого опасность повредиться умишком возрастала стократ. Копить силы и ждать до завтра смысла не было. До рези в желудке хотелось получить отгадку прямо сейчас.

– Не надо ради меня, – буркнул Захар. – Если окочуришься, меня ведь совесть заест. Может, даже спать пару дней не смогу.

– Закажешь молебен за упокой вурдалачьей души.

– За такой молебен поп мне кадилом башку разобьет.

– И правильно сделает. – Рух пошел вдоль жуткого круга из посаженных на колы мертвецов. «Как на торге», – пришла в голову глупая мысль. Купец, сука, выбирает товар покрасивше да посвежей. Свежесть, правда, у всех была одинакова. Сколько дней минуло, три? Тела уже начали разбухать на жаре, плоть принимала сине-зеленый оттенок, под кожей набухли гноем черные жилы. Еще немного, и подниматься начнут. Рух передернулся, представив, как ожившие мертвяки бьются на вбитых в землю колах.

Бучила остановился возле обнаженного мужика. Ну чего, друг, попробуем? Он осторожно, словно боясь, что мертвец цапнет зубами, прикоснулся к безвольно свесившейся голове, покрытой коркой спекшихся от крови русых волос, и закрыл глаза. Видение не заставило ждать...

Застывшее в зените солнце припекало макушку, разливая по телу приятное, умиротворяющее тепло. Работа, начатая на рассвете, подходила к концу. Кровля прохудилась еще в прошлом году, а заменить только нынче руки дошли.

– Давай поманеньку, Анютка! – озорно крикнул Трофим Рыков, стоя на крыше. – Много не вяжи, у меня столько сил, как у тебя, нет!

– Скажешь тоже, батюшка. – Анька, отцовская отрада и надежда, подвязала пушистый сноп. – Готово!

Трофим потянул веревку, перебирая руками, и затащил на верхотуру ворох сухой золотистой соломы. Отвязал и перебросил сыну Никите, одетому в одни застиранные портки. И невольно залюбовался. Под загорелой дочерна кожей сына играли узлы гладких мышц. Был Никита строен, жилист и быстр, в работе не уступая отцу, даром что парню шел лишь пятнадцатый год. За зиму вымахал на пару вершков, раздался в плечах, скоро будет мужик. Девки косяками ходят, никакого отбою нет.

– Еще давай, батюшка! – Никита уложил сноп на стропила.

– Побойся бога, парень. – Трофим утер пот со лба и крикнул копавшейся в огороде жене: – Ульяна, забери ты его, измывается над отцом. Загонял, спасу нет!

Ульяна бросила пропалывать репу, выпрямилась и заслонилась от солнца рукой, любуясь мужем и сыном.

– Изнемогаешь, Трофимушка?

– А то! Молодость-то вон, затыкает за пояс меня!

– А чего тянуть? – оправдался Никита. – Мне еще воды в баню таскать.

– Ты уж пожалей отца, – притворно охнула Ульяна. – Загубишь старого, останемся в сиротах.

– Я те покажу старого! – погрозил ей Трофим. – Старый конь борозды не испортит. Нынче же ночью будем на сеновале пахать!

Никита фыркнул, Анна прикрыла ладошками рот.

– Нашелся пахальщик, – отмахнулась жена. – Только грозишь!

Трофим рассмеялся, шалый от счастья, и замер, прищурив глаза. За деревней, на расплывшемся от времени и непогоды кургане с одиноко торчащей на вершине корявой березой, появились две фигуры в черных балахонах до пят. Незнакомцы стояли и смотрели на Торошинку.

– Ты чего, батюшка? – спросил Никита.

Трофим пальцем указал на курган.

– Это кто? – понизил голос сын.

– Вроде монахи, – предположил Трофим, и тут ему словно влетело обухом по голове. В затылке лопнуло, и он едва не свалился с крыши, каким-то чудом успев уцепиться за печную трубу. Рядом послышался вскрик и мягкий удар. Мутная пелена спала с глаз, и Трофим засипел, увидев Никиту, распластавшегося внизу, на земле. Крик застрял в глотке. Анна застыла в двух шагах от упавшего брата, улыбаясь пустой, глупой улыбкой. Ульяна, пошатываясь и спотыкаясь, шла к калитке, словно не замечая случившегося. Она вышла со двора и присоединилась к соседям, медленно бредущим по улице. Анна повернулась, похожая на ожившую куклу, и пошла следом за матерью. Никита поднялся на четвереньки, встряхнулся как пес и пополз на карачках, приволакивая сломанную левую ногу. Трофиму было плевать, новый невидимый удар отправил его в сладостное небытие. Он медленно слез с крыши и влился в процессию таких же безразлично бредущих односельчан. Трофим услышал зов. Невидимый хозяин, жестокий и справедливый, велел явиться к нему. В воротах скалились и рвались на цепях огромные псы. Никто не обращал внимания на взбешенных зверюг. Хозяин торопил, хозяин требовал, хозяин ждал. Люди, растянувшись рваной цепочкой, шли к лесу в страшном молчании. При хозяине нельзя говорить, хозяина можно лишь слушать, а потом, поскуливая от радости, выполнять любой, самый безумный приказ. Крупицы разума, тлевшие в Трофиме, погасли под ливнем чужих мыслей и образов. Не было страха и сожалений, осталась истовая, собачья потребность служить. Навстречу из леса выступили размытые, сизые тени. Трофима подхватили ласковые, дружеские руки, и он поплыл, земля ушла из-под ног. Хозяин ждал, обещая невиданное, беззаботное удовольствие, которому не будет конца. Перед глазами мелькнули остро заточенные колы. Трофим почувствовал толчок и завис в пустоте, соединив руки с другими счастливчиками. Они жаждали встретить хозяина. Трофим вдруг очнулся, вырвался из обманчивой неги, и вместо обещанной радости пришла дикая, невыносимая боль...

Рух дернулся и упал на спину, ослепнув от боли, перехлестнувшей через край и резанувшей одновременно от всех мертвецов. Тело, сведенное судорогой, отказалось повиноваться, из горла рвался хрип вперемешку с горькой слюной. Его теребили, взволнованные голоса приходили откуда-то издалека, а он скулил беспомощным новорожденным щенком. Виски сдавили железные клещи, кости трещали. Последним, что Бучила успел разглядеть, была зловещая, непроглядная темнота. Черный, всесметающий вихрь, воняющий кровью, тленом, падалью и начинкой всплывших в половодье старых гробов. Темнота разбухала свежим трупом на палящей жаре, тьма плясала и пела. Тьма надвигалась, готовясь рвать, перемалывать и жевать. Он попытался отпрянуть, и ледяная тьма поглотила его...

Глава 4
Союз поиметых

Рух открыл глаза и сдавленно засипел. Солнечный свет тоненькими лучиками прошивал навылет серую мешковину. Кружились пылинки, хлопьями пепла падая на лицо. Неужели живой? Во рту сдохла кошка, левая сторона головы пульсировала и ныла, следом задергался глаз. Он запаниковал, не чувствуя ни руки, ни ноги, и забарахтался на сыром одеяле.

– Лежи-лежи, – успокоил знакомый голос. – Ох и напугал ты нас, братец.

Рух усилием повернул голову и увидел Захара. Сотник сидел рядом, на березовом чурбаке, за его спиной проглядывался кусок беззаботного синего неба. Из-под маски внимательно смотрели усталые, вылинявшие глаза. «В шатре лежу», – понял Рух и скривился, с трудом раздирая спекшиеся кровавой коркой, пересохшие губы. Снаружи слышались приглушенные голоса, кто-то надсадно точил железяку, фыркали лошади. В воздухе плыли ароматы еловой хвои и вареного мяса.

– Сука, показалось, отмучился раб божий Бучила и к Христу на коленки попал, а тут снова ты, – прохрипел Рух.

– А я как рад тебя видеть! – усмехнулся Захар. – Думал, помер, ан нет, сразу лаешься, знать, ничем тебя не проймешь.

– Долго валялся? – спросил потерявший счет времени Рух.

– Как вчера ножки вытянул, так до сегодняшнего утра и отдыхал. Выспался, поди?

– Да лучше бы сдох, – застонал Бучила. – А ну, помоги.

Он с трудом сел, опираясь на сотника, и с хрустом размял одеревеневшую шею. Клят, могло быть и хуже. Шибануло крепко, едва не выбило дух. Что же это за дерьмо такое было? Дураку наука – впредь не лазить в головы неприкаянным мертвякам.

– Расскажешь? – Захар жадно подался вперед.

– У ты какой, – надулся Бучила. – Я, значит, чудом от смерти ушел, Сатане плюнул на плешь, а тебе только россказни подавай? Все вы такие.

– Я за тобой присматривал, между прочим.

– Ага, спасибо, теперь понятно, отчего погано мне так.

– Тряпочку мокрую на лоб тебе клал. Портянкой любимой пожертвовал, года три ей всего, выкинуть хотел, а тут пригодилась.

– Ой, добрый какой, – умилился Бучила, надрывно вздохнул и без утайки вывалил все нарытое в голове покойного Трофима. А там немного и было.

Сотник выслушал, кивая непонятно чему, и, скучая, сказал:

– Видать придется драных всесвятош вызывать.

– Да не надо! Зачем? – изумился Рух. – Подумаешь, полсотни крестьян решили на колы задницей сесть. С кем не бывает?

– Не до шуток, – надулся Захар.

– А чего, плакать?

– Дело надо делать.

– И много наделал, пока я колодой лежал?

– Отослал в штаб гонца с подробным отчетом. – Захар начал загибать толстые заскорузлые пальцы. – Обо всех странных происшествиях вдоль границы будут мне сообщать для проверки. Велел снять мертвяков, а то не по-христиански на солнышке гнить. Ребята яму копают, разом на всех. Три мертвеца отправил подводой в Покровский монастырь.

– На хрена?

– Положено так. Если людишки пачками мрут, надо обязательно несколько трупаков к ближайшему лекарю слать. Он их за городом вспорет, и, прости господи, ручищами пошарит внутри. Вдруг эпидемия?

– Толково придумано, – одобрил Рух.

– Ну. Чай не дураки там сидят. – Захар неопределенно закатил глаза. – Ты, как Заступа, должен директиву эту знать.

– Некогда мне директивы читать, – сказал Рух. Порой ему подсовывали всякие красивые конверты с печатями и умоляли почитать, но бумаги, всякий раз улетали в камин. Своей головой надо жить, а не под чужую дудку плясать.

– Некогда ему, – скривился Захар. – Вот оттого и бардак у нас, что всякому на законы плевать. Зато видишь теперь, сколько я переделал важнецких делов? А ты спал.

– Да молодец, молодец. Попа вызвали, людей хоронить?

– Обижаешь.

– Так, на всякий случай спросил, вдруг забыли. Про колдовство в докладе ни гугу?

– Что я, враг себе? – Захар нахмурился. – Ты пойми, я отвечаю башкой.

– Как бы мы тут все бошками не ответили, – хмыкнул Бучила. – Значит, будем сами колосажателей ловить?

– Значит, сами, – кивнул сотник. – Жандармы обещали помочь.

– И много их?

– Сотня будет.

– Богато. Подумаешь, всего-то надо целую губернию обыскать.

– Перекроем дороги, будем подозрительных проверять.

– А в Пограничье бывают другие? – вскинул бровь Рух. – Тут самая отборная мразь со всего света ловит рыбку в мутной воде. Взять нас. С виду сущая банда под началом страшилы и проклятого упыря.

– Не без этого, – согласился Захар и вздохнул. – Придется попотеть, но кто сказал, что будет легко?

– Без меня, – открестился Рух. – Это тебе делать нечего, а у меня село без присмотра стоит. Какой я, на хрен, Заступа?

– Лучший из лучших, – неумело польстил сотник. – Рух, прошу, всего пара дней. Потом вольному воля, сиди, сторожи деревню свою.

– Пара дней?

– Пара дней. Найдем ублюдков, не найдем, держать не буду. Да ты и не спросишь. Мне помощь нужна.

– Ага, давай еще разревись, – скривился Рух. Отказывать сотнику не хотелось. Тем более каких-то два сраных денька. Пролетят – не заметишь. Да и самому, чего греха-то таить, до рези в жопе хотелось разобраться в творящейся хреноте. – Ладно, уболтал, черт языкастый. Чую, есть у тебя гениальнейший план, ну, не считая повального розыска всяких подозрительных сволочей.

– Скажешь тоже, – фыркнул Захар. – Мы тут с ребятами посоветовались, решили к маэвам с поклоном идти. Кому как не зеленокожим знать окрест все обо всем? Глаза и уши под каждым кустом.

– Так они тебе и расскажут, – буркнул Рух. Определенный резон в словах сотника был. Мавки могут помочь. Если захотят. И если почувствуют выгоду.

– Попытка не пытка, – подмигнул Захар. – В конечном счете мы ничего не теряем.

– С вами пойду.

– Отдохни, слабый ты.

– На том свете отдохну. – Бучила спустил ноги на землю, отдуваясь и натужно сопя. – Два дня, Захар. Всего лишь два, мать его, дня.

Едва заметная тропка вилась через заросли, выписывая замысловатые кренделя. Ветки тянули сучковатые лапы, норовя сцапать за одежду или лицо. По сторонам стеной стояла темная чаща, под копытами трещал валежник, укрытый одеялом влажного зеленого мха. Дряблые поганки сочились слизью, столетние елки с шелушащейся, нездоровой корой тонули в паутине и клочьях лишайника. В лесу скрипело, ухало и подвывало. Рух зябко поежился, плащ, насквозь пропитавшись росой, погано лип к рукам и спине. Кобылка шла осторожно, тщательно выбирая дорогу среди скользких коряг. Жрать не давали, разговаривать строго-настрого запретили. Искать драных маэвов оказалось скучно и тягомотно. Лучше бы у костерка на полянке сидеть, с сисястой бабой, куском жареной свинины и кувшином вина.

Рядом с Рухом ехали ротный лекарь Осип Плясец и немолодой жилистый егерь Феофан Мамыкин, читающий Евангелие прямо в седле. Впереди маячили фигуры Захара и Ситула. Маэв, подрядившись проводником, третий час таскал их по дебрям, выматывая души и силы. Бучила глянул на нелюдя с затаенной злобой. Ситул сидел в седле как влитой, спина прямая, поза уверенная. Может, у него и жопы-то нет? Позади в тягучем молчании ехали Чекан и еще один боец Лесной стражи. Рухова воля, он бы меньше роты с собою не взял. А еще пушку. Лезть к дикарям малым числом он посчитал глупой затеей, просто доверившись Захару. На самоубивца сотник никогда вроде не был похож.

Вброд пересекли узкую, неглубокую речку, в черной воде русальими космами вилась гнилая трава. Ушей коснулся тихий, вкрадчивый перестук. В излучине, на желтом песчаном откосе тянулся к небу исполинский растресканный дуб. Рух утробно сглотнул. Сотни, а может, и тысячи костей густой бахромой свешивались с ветвей, издавая на ветру тот самый зловещий, ноющий стук.

Бучила поравнялся с Захаром, кивнул на дерево и нарушил запрет, не в силах больше молчать:

– Красивенько.

– Угу. – Сотник внимательно смотрел вперед. – Кто от маэвов живым не ушел, тут и висят.

– Хорошо придумано, – отметил Бучила. – А нас тут, случаем, стрелами в ежиков не оборотят? Ну и на дерево.

– Не должны. Отсюда и до Ильменя мирные маэвы живут. Людям не вредят, а если и вредят, то не знает никто. Проповедники их потихонечку к православной вере ведут. Со скрипом, но результат налицо. Еще лет двадцать назад священников тут березами рвали напополам, а сейчас пальцем не трогают. Вон, посмотри.

Рух уже и сам увидел вкопанный рядом с дубом христианский крест. Вместе жертвенное дерево и божий знак, как символ всей Новгородчины, где тесно сплелись старое и новое, языческое и христианское, прошлое и будущее этой неприветливой, обильно политой кровью земли.

У подножия дуба сидела на коленях древняя маэвская старуха. Длинные нечесаные волосы, из светло-коричневых превратившиеся в пепельные, падали на узкое морщинистое лицо, почти не отличимое от грубой коры священного дуба. На тощих плечах висела драная, кишащая вшами хламида. Крючковатые, высохшие до кости руки, похожие на куриные лапки, бессмысленно гладили землю между вздутых узлами корней. Старуха повернулась, услыхав голоса и стук копыт. Она была слепа. Белые, мутные глаза смотрели сквозь всадников.

Ситул придержал коня и что-то тихонько спросил на своем гортанном, лающем языке. Маэва ответила чуть погодя, голос напоминал скрежет ржавого ножа по стеклу.

– Стойбище близко, – перевел Ситул.

– Спроси, что она тут делает, – велел Захар.

Ситул выслушал старуху и ответил:

– Авэра потеряла в битвах мужа и четырех сыновей. Теперь, пока еще есть силы, она приходит к Древу Костей, чтобы услышать их голоса. Иногда авэра приносит скромные дары богу смерти – Ягдару. Кости к костям, мертвецы к мертвецам, вьюге из падали не будет конца, – так сказала она.

– Поэтесса, клят меня побери, – скривился Бучила. Косматая карга внушала безотчетный, мистический страх.

– Это слова из «Ваэмиры-кэры», древнего сказания моего народа, что на ваш язык примерно переводится как «Вьюга падали».

– Романтичненько. Где почитать?

– Нигде, – отозвался Ситул. – Сказания и пророчества передаются из уст в уста. Я помню – снаружи воет пурга, мороз ломает деревья как спички, мы, дети, сидим возле пылающего очага. Нам нечего есть, наши животы пожирают сами себя, но мы забыли о голоде, мы слушаем старика Долера. Долер дряхл, сквозь кожу просвечивают черные кости. Он гол, у него нет одежды, никто в своем уме не будет тратить одежду на старика. Долер жив только потому, что наизусть помнит четырежды по четыре тысячи слов священной «Ваэмиры-кэры». Мы слушаем, ветер гудит, ночью, во сне, к нам приходят древние герои и боги.

– Почему «Вьюга падали»? – поинтересовался по обыкновению любознательный Рух.

– Маэвы верят, что наступит конец времен и мир накроет Вьюга падали, последняя война всех против всех.

– И скоро?

– Кто знает? Сегодня, завтра, через тысячу лет. – Ситул тронул коня.

– Может, подвезем бабку до дома? – спросил Чекан.

– Я предлагал, авэра отказалась. Сказала, еще не наговорилась с сыновьями.

Отряд миновал дерево, увешанное костями, и православный крест, неуютно жмущийся в его исполинской тени. Старая маэва дождалась, пока стихнет мягкий топот копыт. Беззубый, морщинистый рот расплылся в хищной улыбке, она откинула наспех нагребенную землю и крючковатыми пальцами приласкала иссиня-белое лицо светловолосого мальчика, чью голову прятала среди влажных корней.

Тропа вела вдоль тихой реки, потихонечку превращаясь во вполне сносную лесную дорогу. Стали попадаться свежие вырубки, дважды встретились маэвские женщины, склонившиеся под тяжестью громадных охапок хвороста. На всадников не обращали внимания, похожие на тени с костлявыми телами и изможденными лицами.

Ощутимо потянуло дымком, лес поредел, и Руху открылось маэвское стойбище, неотличимое от сотен других. Среди деревьев горбами дыбились круглые дома без окон, обложенные дерном и похожие на выстроенные в круг небольшие холмы. На земляных порожках деревянными идолами застыли укрытые тряпьем старики, три морщинистые женщины, изляпанные кровью, разделывали подвешенного оленя, у ног крутились тощие, облезлые псы. Две старухи скоблили каменными скребками растянутые на колышках шкуры. Навстречу сыпанула гурьба полуголых чумазых детей. Худющие, с раздувшимися животами, они тянули ломкие ручки, умоляюще лопоча.

– Дуз аз шиул! – Ситул замахнулся плетью.

Ребятишки крысами прыснули по сторонам.

– Они просто голодные, – сказал Бучила, жалея, что не захватил с собой немного жратвы. Сегодня ты покормил, завтра тебя. Ну или нет.

– Голод закаляет тело и дух, – невозмутимо отозвался маэв. – Половине этих щенков не пережить грядущей зимы. Выжившие станут воинами.

– И попозже умрут?

– Таков путь истинного маэва.

– Не легче собраться всем вместе на уютной полянке и вскрыть себе горла? Разом решится клятская куча проблем.

– Тебе не понять, Тот-кто-всегда-жаждет.

– Куда уж мне, – усмехнулся Рух.

– Необычное зрите? – спросил Захар.

– Выше крыши, – похвастался наблюдательностью Бучила. – Вон тот старикан вроде как помер, а все на крылечке сидит. И псина вот та, трехлапая, косо глядит. Будто про дела мои знает чего.

– Мужиков нет и баб молодых, – не принял шутки Захар. – Одни детишки да старики.

– Блядуют в лесу? – предположил Рух, прекрасно понимая, к чему клонит Захар. – Нравы у маэвов свободные. Ситул соврать не даст, дети Леса, в рот мне ягодок горсть.

Ситул ничего не ответил.

– Не нравится мне это, – напрягся Чекан.

В центре круга из хижин, на вытоптанной до земли поляне с кострищем, опираясь на корявый костыль, стоял одинокий маэв: высокий, стройный, с непроницаемым лицом цвета позеленевшей меди. Волосы, намазанные жиром, собраны в тугую косу, виски выбриты. У маэва не было левого глаза, левой руки и левой ноги. Уцелевший глаз, желтый, кошачий, пристально смотрел на нежданных гостей.

– Диар дуит, мэас, – произнес Ситул.

– Я говорю по-людски, – отозвался маэв. – Мое имя Ралло, я второй вождь славного племени литэвов.

– Здравствуй, вождь. Не подскажешь, где твои воины? – напрямую спросил Захар.

– А где ветер в лесу? – На остром лице маэва не дрогнуло ни единого мускула.

– Мне некогда играть в загадки, вождь, – в голосе сотника прозвенел металл. – Тебе известно не хуже меня, маэвам запрещено бить в барабаны войны.

– Человек слышит барабаны войны? – искренне удивился маэв. – Ралло слышит только шепот прошедших битв, в которых он потерял руку, ногу и глаз. Сойди с лошади, сядь у костра, и Ралло расскажет тебе о былых временах.

– С удовольствием, но не сейчас.

– Следующего раза может не быть.

Руху наскучило слушать пустопорожний треп, он неуклюже соскользнул с кобылки и пошел размять ноги. Когда еще удастся в маэвском стойбище побывать, не опасаясь получить в спину копье? Интересно все-таки, как зелененькие живут. У ближайшей хижины ползал в грязи малолетний ребенок, привязанный веревкой за пояс к вбитому в землю колу. Матери рядом не было. Ну и правильно, деваться шкету некуда, а мамке вольница и освобождение от забот. Карапуз сосредоточенно мусолил кусок изжеванной шкуры с остатками короткого и жесткого черного волоса.

– Здорово, спиногрыз, – подмигнул ребятенку Рух. Малой гунькнул и расплылся довольной беззубой улыбкой. Все дети одинаковы, и не важно, людьми они рождены или нет. Ну при условии, если уж не совсем паскудными и страшными тварями...

– Как жизнь, дед? – спросил Бучила у сидящего на входе в хижину старика. Ответа не последовало, маэв застыл, глядя куда-то вдаль. В глубоких, как овраги, морщинах заблудилась жирная зеленая муха.

– Отдыхаешь? – Рух провел ладонью перед подернутыми мутной пленкой глазами.

Дед не отреагировал, может заснул, а может оглох и ослеп. Старик-маэв сам по себе зрелище уникальное, как девственная шлюха с опытом работы в двадцать пять лет. Маэвы редко доживали до седин, суровые условия жизни, постоянные войны, голод и болезни оставляли ничтожно мало шансов на естественную смерть. Этого судьба тоже потрепала изрядно, сломанный орлиный нос сросся неправильно, съехав на щеку, от правого уха остался уродливый обрубок, голая грудь была украшена страшными шрамами.

– Я войду? – Бучила указал на вход в земляную хижину. – Не против?

Маэв даже не моргал, впав в транс или заснув с открытыми глазами.

– Если что, ты разрешил. – Рух протиснулся мимо и, согнувшись в три погибели, заполз в жилище. Старая шкура, служившая дверью, противно липла к рукам.

Внутри плавала полутьма, пахнущая кислятиной, потом и нечистотами. Свет отвесно падал из круглого отверстия в крыше на выложенный камнями очаг. С потолка свисали пучки сухой травы, вдоль стен стояли полупустые кожаные мешки. Шкуры, наваленные на земляной пол, заменяли постель. На одной из куч лежала молодая маэва и смотрела на упыря огромными глазищами. В них не было страха перед вторжением незнакомца, маэве было на это плевать. Маленькая, острая, почти мальчишеская грудь ходила ходуном, обнаженное тело лоснилось от пота, тонкие руки скрещены на вздувшемся животе. Между бесстыдно расставленных ног сочилось влагой набухшее лоно.

– Ах вон оно как, – немножко растерялся Бучила. – Извиненья прошу.

Женщина что-то залепетала по-своему.

– Не понимаю, – развел руками Рух. – Может, позвать кого? Ну, не буду мешать! Счастливо опростаться. Ребеночку здоровья и процветания! – Бучила выудил из недр балахона грош, положил на видное место и покинул хижину задом вперед. Молчаливый дед все так же сидел, не жив и не мертв.

– У тебя там баба какая-то рожает, – сообщил ему Рух. – Сам знаешь, этим бабам заняться больше нечем, чем беремчатыми ходить. Им только дай волю.

Старик ничего не ответил, и Бучила не удивился. Дед попался дивно неразговорчивый. Значит, большого ума старикан – попусту балаболить не приучен, аж завидки берут. Ну или и правда немой. Что даже еще лучше по нынешним временам. Языком молоть все приучились, а этот сидит, слушает, противоречиев никаких. Благодать.

– Ну давай, дед, не хворай, приятно было повидаться. – Бучила собрался уйти и чуть не заорал от ужаса.

Старик, не меняясь в лице, неожиданно цепко ухватил его за руку и едва слышно, но вполне разборчиво произнес:

– Смерть, впереди одна только смерть.

Он снова окаменел, будто и не было ничего.

Рух выдохнул, осторожно разжал ледяную хватку и сказал:

– Ты это, дед, давай не балуй. Ей-богу, душа в пятки ушла.

И поспешил к нетерпеливо поджидавшим его Захару и остальным. На полпути обернулся, опасаясь, что дедан крадется следом за ним. Маэв сидел на своем месте и смотрел неизвестно куда.

– Ты чего ушел? – озабоченно спросил Захар. Хромого вождя с ними не было. Чекан кидал окружившим его ребятишкам куски ржаной лепешки и азартно кричал:

– По одному подходи, по одному, сукины дети!

– Так, осмотрелся, – сказал Бучила, залезая на лошадь.

– Нечего одному здесь ходить, – предупредил Захар. – Мало ли что.

– Тихо у них. Ну разве дед, сука, наловчился людей ни в чем не повинных пугать. Как у вас?

– У маэвов большой совет. Здесь недалече, верст десять вверх по реке. Все первые вожди и воины там.

– Всей кучей совещаются?

– Только вожди. Но каждый является во всеоружии, себя показать, других посмотреть. Даже если у вождя три калеки драных в войске, он их обязательно приволочет, иначе с ним никто и разговаривать не станет.

– И мы, понятное дело, едем туда?

– Догадливый ты парень, упырь. – Захар тронул коня.

– Ну все, халява кончилась, пошли прочь! – Чекан бросил остатки лепешки в толпу и отправился следом за сотником. Его проводили почетным эскортом и горестными воплями.

– Видели? – ткнул за спину Чекан, когда благодарные поклонники и стойбище скрылись из виду. – Зверята, а понимают добро. Я аж Митьку своего вспомнил, хоть плачь. Два месяца дома не был.

– Я тебе отпуск давал, – напомнил Захар. – Да только что-то вместо дома ты запоролся в Новгороде к блядям и неделю из борделя не вылезал.

– Нечистая занесла, – поклялся Чекан, пряча глаза. – Пойлом дьявольским приворотным опоили и терзали меня.

– Водкой?

– Ею, проклятущей. – Чекан вдруг спохватился, провел рукою по поясу и выматерился: – Ну еб твою мать, клятеныши мелкие, нож сперли!

– Сам сказал: понимают добро, – ухмыльнулся Захар.

– Вернемся, я его отыщу, – нехорошо прищурился Чекан.

– Ага, дураки они, будут тебя поджидать. – Сотник хрипло рассмеялся и, повысив голос, позвал: – Ситул!

Маэв придержал коня.

– Вождь сказал, совет проходит на землях Воинов без лица. Что знаешь о них?

– Карэски – ублюдки без чести, – с нотками ненависти отозвался Ситул. – Отродья грязной собаки. Вождем у них Викаро Кровавая Длань, самый подлый маэв по эту сторону великой реки.

– Разве у маэвов это не считается лучшим из качеств? – спросил Захар.

– Чтобы стать вождем, Викаро убил двух родных братьев, – нахмурился Ситул. – Он опасен.

Дальше ехали молча, лесная дорога серой змейкой текла под копыта коней. По правую руку петляла и извивалась река, то прячась в чаще, то посверкивая на солнце зеленоватой гладью мутной воды. В лесу щебетали птицы, над землей стелилось нежное, умиротворяющее тепло. Брошенное стойбище открылось за поворотом. Кровли хижин провалились и поросли еловым молодняком, следы кострищ замыло дождями и талой водой, в траве желтели старые кости и лошадиные черепа.

– Дело рук долхеймов, племени Семи отравленных стрел и их вождя Локгалана, – пояснил Ситул. – Локгалан силен, у него под началом три сотни воинов. Когда-то здесь жили нуэски, жалкие земляные черви. Они пытались возделывать землю, они предали Лесной Закон. Локгалан убил мужчин, а женщин и детей сделал рабами. Он обязательно будет на совете.

– Слышал о Локгалане, – обронил Захар. – В последнюю маэвскую войну он сражался против нас.

– Локгалан жесток и коварен. Я покажу.

Маэв свернул с дороги на едва заметную узкую тропку. Впереди забелел просвет, и саженей через полста открылась вырубка. Когда-то здесь было поле, Рух отметил редкую поросль низенькой, одичавшей ржи, почти забитую сочной травой. Бучила направил лошадь к странному месту.

– Не ходи, – предупредил маэв, в его голосе чувствовался суеверный страх. – Там злые чары.

– Меня не возьмут, – легкомысленно отмахнулся Рух и подъехал вплотную. К каждому дереву, окружавшему поляну, деревянными гвоздями был прибит мертвый маэв. Тела высохли, зелено-коричневая кожа истончилась и побурела, туго натянувшись на выступивших костях. Жутко скалились черные рты, провалы глазниц насмешливо пялились на гостей. Мертвецы носили следы пыток и истязаний: страшные рваные раны и длинные порезы. У большинства не хватало пальцев, зубов и ушей.

Бучила красноречиво переглянулся с возникшим рядом Захаром. Показательная казнь подозрительно напоминала Торошинку. Не, ну со своими изысками, но все же похоже.

– Почему тела не разложились? – повысил голос Бучила. – Ведь им года два. Должны рассыпаться, а висят.

– Злые чары, я говорил, – издали крикнул Ситул. – Там не надо стоять, духи могут разгневаться. У Локгалана могущественные шаманы и первая среди них Хинтара, Та-что-видела-смерть. Она сохранила тела, чтобы нуэски напоминали всем маэвам про Закон Леса.

– Может, снимем? – предложил Бучила. – Назло этому Локгалану иметому.

– А смысл? – пожал плечами Захар. – Хочешь лезть со своим уставом в чужой монастырь?

– Тоже верно.

Они вернулись на дорогу, оставив позади разоренное стойбище и приколоченных к бревнам высохших мертвецов.

– Если со своими такое творят, могли и в Торошинке набезобразить, – мрачно сказал Бучила.

– А как доказать? – нахмурился сотник.

– Ты у нас власть, давай землю рой. Я тебя предупреждал: замешано колдовство, а у Локгалана шаманы и нездоровая тяга украшать полянки разными трупами. Нет, я, конечно, никого не обвиняю, упаси бог...

– Снова домыслы. Факты где?

– Всесвятоши приедут, живо факты найдут. Они дурью не маются, сразу на дыбу тащат и огнем жгут.

– Будем хватать маэвов без доказательств и пытать, плохо закончится. Если племена взбунтуются, море крови прольем.

Рух промолчал. С выбиванием доказательств он, конечно, погорячился. Захар отлично понимал, что к чему. Полыхнет Пограничье – жди беды. Десять лет назад, во время последней маэвской войны, села и деревни горели на версты вокруг, банды нелюдей вырезали крестьян, грабили, угоняли скотину. Войска усмиряли бунт до зимы, когда выпал снег и неуловимых маэвов стало легче искать по следам. Непримиримые погибли или ушли на восток, оставшиеся принесли клятву верности Новгородской республике. Раны после восстания зализывали долгие годы.

Солнце застыло в зените, лес, пропитавшись теплом, убаюкивал и приглашал отдохнуть. На перекрестке высился земляной холм с почерневшим православным крестом на вершине.

– Братская могила. – Захар, проезжая мимо, снял шляпу. – В полуверсте к северу, в Гнилом урочище, в самом конце войны попали в засаду два десятка разведчиков из третьего полка Лесной стражи. Все полегли, маэвы пленных не брали.

– А они и не сдавались, – еле слышно сказал Ситул.

– Был там? – Сотник ожег маэва пристальным взглядом.

– Слышал, – было неясно, врет Ситул или нет. – Вместе с ними погибли шесть проводников – маэвов из племени Отрубленной головы. О стражах помнят, они герои, их имена вырезаны в Новгороде на гранитной плите, маэвы забыты.

– Мы помним, – обронил Захар. – Да только поговаривают, что проводники-маэвы и завели стражей в засаду. Про это не слышал?

– Про это – нет. – Ситул отвернулся.

– Почему нелюдь не разорила могилу? – влез в разговор Рух.

– Маэвы уважают сильных и честных врагов, – пояснил Ситул и напрягся, резко остановив коня.

Впереди показались всадники. Десятка три, а то и больше вооруженных луками и пищалями маэвов перекрыли дорогу.

– Без резких движений, – предупредил Захар. – И говорить буду я.

Поравнялись, Рух затаил дыхание. Если нападут, считай, всё, догулялись по лесам и полям. Среди маэвов было несколько женщин. Нелюди были одеты в облегающие кожаные наряды, украшенные замысловатой вышивкой, бисером, косточками и птичьими черепами. Волосы собраны в косы. Возглавлял отряд высокий стройный воин на вороном жеребце, с хищно-красивым благородным лицом. Со лба на левую бровь падал рубленый шрам, тонкие губы плотно сжаты, ледяные желтые глаза смотрели в самую душу. Рядом на пегой беспокойной кобылке сидела маэва в длинном черном платье, похожем на балахон. Лицо цвета старой ольховой коры прокрывала сеточка мелких ритуальных шрамов. Маэва была одновременно прекрасна и отвратительна. Под пристальным, изучающим взглядом Бучиле стало не по себе, чужие, невидимые, холодные пальцы пробежали по плечам, задержались на горле и сжали виски. Женщина улыбнулась, показав подпиленные зубы, и что-то шепнула предводителю. Воин понимающе кивнул и сказал по-русски спокойным, уверенным гортанным голосом:

– Так-так, какая неожиданная встреча. Собачьи бошки, жалкий предатель и оживший мертвец. Кого только нынче не встретишь в нашем Лесу.

– Третья сотня четвертого полка Лесной стражи, сотник Захар Безнос, – представился Захар, пропустив оскорбление мимо ушей.

– И где твоя сотня, сотник? – насмешливо спросил маэв. – Таким, как ты, опасно гулять в одиночестве. Слишком многие хотят привесить собачью бошку к седлу.

По отряду маэвов прошелестел нехороший смешок.

– Мы не враги, – отозвался Захар.

– Кто знает? – повел плечами маэв. – В наш век клятвопреступников честный враг лучше лживого друга. Я Локгалан, великий вождь славного племени долхеймов.

«Ого, – удивился про себя Рух. – На ловца и зверь бежит. А эта баба, к гадалке не ходи, ведьма, про которую Ситул говорил».

– Наслышан о тебе, вождь, – кивнул Захар.

– Надеюсь, слышал только плохое? – Губы Локгалана тронула мимолетная ангельская улыбка.

– Мы видели стойбище вверх по реке.

– Люблю оставлять послания. А теперь, сотник, разреши спросить, что ты делаешь здесь?

– Мы едем на совет.

– Совет закончен, и вас туда не приглашали.

– Закончен?

– Если Локгалан уехал, значит, слов больше нет, – промурлыкал вождь. – Нет, там остались жалкие старые бабы, возомнившие себя воинами, но с ними не о чем говорить. Так что Собачьи бошки хотят от совета вождей?

Захар чуть замялся, и Бучила поспешил взять быка за рога, рубанув прямо в лоб:

– Мы хотим знать, известно ли маэвам о происшествии в деревне Торошинка.

– Не припомню такой. – На узком, костистом лице Локгалана не дрогнул ни единый мускул. – Людей расплодилось больше, чем муравьев, куда ни плюнь, всюду жалкие деревушки.

– Там погибли люди.

– Люди гибнут, маэвы гибнут, такова жизнь, этого не изменить, трава и деревья должны на чем-то расти. Ведем беседу, строим планы, а к вечеру, быть может, все мы умрем.

Шаманка снова что-то сказала вождю. Локгалан выслушал, понимающе кивая в ответ, и сказал:

– Хинтара говорит, надвигается тьма и маэвы должны остаться в стороне. Это не наша война.

– Что ей известно? – жадно попросил Рух.

– Хинтара чувствует зло. Она говорит, вы должны уйти, и тогда, возможно, спасетесь. Впереди вас ждет только смерть. Она близко. И она голодна. В наших лесах появилось зло, которого маэвы раньше не видели. Оно даже хуже людей.

– Я бы хотел поговорить с ней.

– Это невозможно, – возразил вождь. – Ты Тот-кто-умер-и-снова-ожил. Таких мы сжигаем в очистительном пламени.

– Сжигалка-то выросла? – ощерился Бучила, несмотря на предупредительный возглас Захара.

– Разве я собираю дрова? – улыбнулся маэв. – Не беспокойся, Тот-кто-вернулся. Пока ты с Собачьими бошками, ты в безопасности. Как и предатель. Виаранатэш.

По знаку Локгалана воины освободили дорогу, свернув коней на обочину. Рух, медленно проезжая мимо, чувствовал ненависть и дикую, необузданную силу, сдерживаемую только волей вождя. Маэвы племени Семи отравленных стрел были вооружены на зависть иной армии. Короткие, мощные луки из жил, рога и клееного дерева соседствовали с драгунскими пищалями и длинноствольными пистолетами. От обилия колюще-режущего разбегались глаза: копья с широкими клиновидными наконечниками, сабли, топорики, палаши. Бучила особенно отметил знаменитые десои, хищного вида костяные ножи с полуторавершковым тонким и зазубренным лезвием. Для маэва десой был продолжением руки, ритуальным оружием, предназначенным пытать и добивать поверженного врага.

– Чертова баба что-то знает, – хмуро сказал Рух, когда маэвы остались далеко за спиной.

– Или делает вид, – пробурчал Захар. – С этими шаманами хер разберешь. На одного настоящего шарлатанов пяток.

– Ну не скажи, сотник, – возразил Чекан. – Помнишь Якушку Шапанина? Мы однажды с ним к колдуну маэвскому завалились по пьяному делу. А он прямо серьезный такой, весь коростой и лишаями зарос, из носа сопли текут, зубов нет, сразу видать, понимает в нечистых делах. Нагадал Якушке, что никакое вражье железо его не возьмет. И как в воду глядел.

– Постой, – насупился Захар. – Якушку убили в прошлом году. Я сам лист похоронный подписывал.

– Убили, – подтвердил Чекан. – Да только не железом взяли его. Провалился в ловчую яму, напоролся на колья. Вытащили, а он еще живой был, пузыри кровавые надувал. Смекаете? Никакого железа.

– Я такой клятни сколько хошь нагадаю, – фыркнул Бучила.

– Да взаправду все! – обиделся Чекан. – А вот еще случай был...

– Тихо, – оборвал Захар. Саженях в ста на дороге маячили четыре маэва. Высокий мускулистый воин окрикнул их и жестом велел подойти. Ситул, взявший роль переговорщика на себя, перебросился с сородичами парой обрывистых фраз и сказал:

– Дальше прохода нет. Вожди продолжают совет.

– Скажи, Лесная стража хочет поговорить, – велел Захар.

Ситул заспорил с высоким, оживленно жестикулируя. Наконец другой маэв, помоложе, вскочил на коня и унесся прочь.

– Спросит разрешения у вождей, – пояснил Ситул.

– Ага, ща клятские вожди разрешат с нас шкуры содрать, – съехидничал Рух. Как ни крути, а было не по себе посреди леса и воинственно настроенных дикарей. Хер поймешь, чего им в головенки дурные взбредет.

– По сторонам приглядывайте, – предупредил Захар.

«Ну точно, это нас непременно спасет», – невесело подумал Бучила и, как было приказано, закрутил головой. Всё при деле.

Молодой обернулся вихрем. Осадил пятнистую лошадь и что-то неразборчиво передал главному.

– Можем ехать, – с долей удивления перевел Ситул.

Лес поредел, солнечный свет навылет пробивал таинственно шумящий на ветру березняк. Тянуло костровым дымом. Открывшееся стойбище произвело впечатление. Огромный кишащий маэвами муравейник. Вместо земляных хижин – шатры из шкур и навесы. Множество воинов, как мужчин, так и женщин, и еще больше коней. Примерно пара сотен нелюдей. Руху стало неуютно под взглядом желтых озлобленных глаз. Затея сотника нравилась ему все меньше и меньше, очень уж не хотелось пропадать ни за ломаный грош. Кто остановит маэвов, вздумай они отрезать парочку волчьих голов? Никто и не чухнется. Мало ли сколько народу пропадает в лесах? Молчаливая толпа смыкалась позади.

– Приветствую Лесную стражу! – на пути расслабленно стоял невысокого роста маэв. Тощий, жилистый, разодетый, как скоморох или сошедший с ума дворянчик средней руки, в некогда шикарный черный камзол, лоснящийся от грязи и жира, с остатками истрепавшегося кружева и серебряного шитья. Дополняли картину кожаные штаны, высокие сапоги и традиционная жилетка из волчьей шкуры. За широкий пояс с бляхой заткнуты небольшой топорик и зловещий десой, судя по всему, изготовленный из берцовой человеческой кости.

– Диар дуит, мэас. Мы пришли с миром. – Захар спрыгнул с коня и коротко поклонился, жестом велев остальным следовать за собой.

– Я Викаро, великий вождь славных карэсков, рад встретить Лесную стражу как старых друзей, – представился маэв. – Все земли вокруг принадлежат мне. Разделите с Викаро пищу и кров. О ваших лошадях позаботятся.

– Огромная честь, вождь. – Захар обменялся с маэвом крепким рукопожатием. – Я сотник Лесной стражи Захар Безнос, это мои люди.

Рух поправил под плащом тесак. Викаро произвел впечатление скользкого сукиного сына. Безопасней доверить волку охрану новорожденных ягнят, чем повернуться к такому спиной. Предупредить Захара? Так сотник и сам не дурак, знает, куда влез по самое не балуй.

– Мы спешили на большой совет, вождь, – сказал Безнос.

– Совет окончен, – величаво кивнул маэв, подходя к высокому шатру, расписанному хищными зверями и спиралевидным орнаментом. Двое зеленоликих держали открытым полог. – Слишком много старушечьей трескотни и слишком мало слов, достойных мужчин. Многие вожди разъехались, остались лишь верные Викаро и его делу.

Вождь что-то шепнул на ухо воину с непроницаемым, жестким лицом и вошел внутрь. В шатре уютно потрескивал бездымный костер, отбрасывая неверные тени на узкие, звероватые лики троих сидящих на вытертых шкурах маэвов. Рядом с огнем курилась набитая углями жаровня, источая тошнотворно-удушливый аромат. Бучила определил запахи еловой смолы, зверобоя, полыни и чего-то еще. Запах наливал голову теплым, густым молоком.

– Это славные Тикшай, Рудор и Инемат, великие вожди племен Кровавых лиц, Желтой луны и Дарующих смерть, – поочередно представил Викаро. Маэвы важно кивали, услышав свои имена.

– Диар дуит, мэасы, – поприветствовал Захар.

– Здорово, зеленые морды, – чуть слышно буркнул Рух.

– Гостям – лучшие места у огня, – пригласил Викаро.

– Прими дары, вождь, – сотник кивнул своим. Чекан и Ситул брякнули посреди шатра узкий плетеный короб, наполненный порохом, пулями, топорами, ножами и прочими полезными в хозяйстве вещицами.

– Благодарю. – У Викаро загорелись глаза, но гордость не позволила запустить ручонки в короб прямо сейчас. – Что привело доблестную Лесную стражу в наши края?

– Хотим узнать, что известно маэвам о происшествии в деревне Торошинка, – не стал тянуть кота за яйца Захар.

– Боюсь, немногое, – развел руками Викаро. – Пришла большая беда, и теперь люди винят маэвов.

– Никто не винит, – возразил Захар. – Пока.

– Винят-винят, – улыбнулся Викаро. – У людей всегда виноваты маэвы, так было и так будет всегда. Тебе ли, сотник, не помнить Багровую ночь.

– То былые дела, – поморщился сотник.

– А кто старое помянет, тому глаз вон? – блеснул Викаро знанием человеческих поговорок.

Бучила понимающе хмыкнул. Лет семьдесят назад на тракте из Ладоги в Новгород был ограблен обоз, возчиков и охрану побили. На месте нашли несколько маэвских стрел. Власти особо разбираться не стали, стянули войска, и в карательной операции, вошедшей в историю под названием «Багровая ночь», погибло несколько сотен маэвов, в основном женщин и всяких детей. Местное отребье принимало самое деятельное участие, вырезая зловредных нехристей целыми семьями. И только спустя неделю выяснилось, что обоз трепанула разбойничья банда и маэвы тут ни при чем. Извиняться, понятно, не стали.

– Никто маэвов не обвиняет, – с расстановкой повторил Захар. – Мы пришли спросить. Нет – значит нет.

– Лесной страже прекрасно известно – стойбищ рядом с погибшей деревней нет, – напомнил Викаро. – Маэвы изгнаны со своей земли и предпочитают держаться подальше от человеческого жилья. Лес полнится слухами, но правды в них, как золотого песка в сгнившей листве. – Он обратился на своем языке к вождям, выслушал ответы и передал: – Мои братья скорбят, помочь мы не в силах. Но я, Викаро, друг Лесной стражи, клянусь выяснить правду ради тебя.

Рух злорадно глянул на сотника. Съел? Нет, ну а на что ты рассчитывал? Думал, маэвы выдадут убийц или направят по верному следу? Хер там плавал. Времени только потеряли телегу, а время нынче в цене. Вряд ли колосажатели драные устыдятся паскудства и уйдут замаливать грехи в монастырь. Не, пока мы тут с зеленомордыми светские беседы ведем, можно успеть три Торошинки жопами на палки острые нанизать.

– Я надеялся на твою помощь, вождь. – Захар выудил из корзинки с подарками весело булькнувшую бутыль. – Предлагаю скрепить договор чашей вина.

Пробка выскочила, Рух учуял запах водки. Ну вот, хоть какие-то хорошие новости! Вожди, до поры сохранявшие возвышенное спокойствие, оживились. Сидевший напротив благообразный маэв в головном уборе из кожи и кости, разом потерял величавость и подался вперед, причмокивая беззубым ртом.

– Я прикажу подать посуду, – заулыбался Викаро и, повысив голос, крикнул что-то по-своему.

В шатер вошли трое воинов-маэвов, держа в руках стопки глиняных чашек грубой, примитивной работы. «У нас кошек кормят из блюдец получше», – подумал Бучила. Тонкий, жилистый, словно свитый из сосновых корней маэв плотно закрыл шкурой вход и подал ему заляпанную жиром посудину с отпечатками в глине пальцев неизвестного мастера. Маэвы уходить не спешили, неподвижными тенями замерев за спинами сидящих вождей. Захар щедро налил водки.

– Маэвы и люди всегда враждовали. – Викаро обвел присутствующих восторженным взглядом. – Я хочу, чтобы вековая война закончилась и мы смогли жить бок о бок, как в старые времена. За дружбу!

Чаши поднялись, но выпить никто не успел. Рух заметил, как Викаро многозначительно смежил веки, и в следующее мгновение троица воинов-маэвов выхватила десои. Бучила дернулся и пытался заорать. Правее мелькнули изумленные глаза Захара. Костяные ножи одновременно пронзили шеи вождей, фонтаном хлынула бледно-красная кровь, плеснув Руху на грудь и лицо. Жилистый маэв вырвал десой, потянув за костяным лезвием ворох порванных жил. Бучила отшатнулся, но воин оттолкнул обмякшего вождя, выскочил из шатра и огласил лагерь громкими воплями. Оставшиеся двое опустились на колени и протянули свое страшное оружие Захару.

– Что за херня? – выдохнул пришедший в себя Безнос, невольно косясь на сучащих ногами вождей.

– Лесная стража убила вождей Тикшая, Рудора и Инемата, подарив жизнь только Викаро, – пояснил маэв. – Отныне Викаро друг Лесной стражи, Викаро силен, теперь все воины убитых вождей станут воинами Викаро. Скоро весть облетит все племена, и не будет вождя, равного мне.

– Ты убил их. – Захар молниеносным броском сцапал Викаро за горло.

– Не-ет, – прохрипел маэв, жестом велев своим не вмешиваться. – Слышите крик Загано? Слышите, что он кричит?

– Ситул? – Захар чуть ослабил хватку.

– Загано кричит: Лесная стража убила вождей, – перевел Ситул.

– Убьете меня, они убьют вас. – Желтые глаза маэва были невинны.

– Сука. – Захар отпустил Викаро.

– Нас поимели, – расхохотался Рух. – Трахнули и вряд ли заплатят.

– Тварь! – Захар был в ярости.

– Союзник, – возразил Викаро, потирая шею. – Верный и преданный. Вы убили вождей, благодарность Викаро безмерна. – Он пренебрежительно пнул мертвеца. – Трусливые лисы заслужили свое, Викаро заберет их жен и детей, их коней и меха. Теперь всякий маэв захочет пойти за Викаро, другом могучей Лесной стражи. А наш маленький секрет останется залогом долгой, взаимовыгодной дружбы.

– Ты сумасшедший, – восхитился Бучила.

– Может быть, – Викаро не стал отрицать. – Но так ли это важно сейчас? Идемте, друзья, я должен показать своему народу нового великого вождя.

Маэв распахнул шкуры и величественно выплыл навстречу солнцу и свету. Поляна перед шатром была забита маэвами. Сотни глаз уставились на вождя, и тут же лагерь взорвался приветственным ревом. Викаро был похож на обожравшегося сметаной кота. Маэвы вопили, потрясая оружием, а Викаро купался в лучах славы и обожания. Он успокаивающе поднял руки и заговорил:

– Братья, я Викаро, вождь карэсков, рожденный Лесом и кровью, говорю вам: Тикшай, Рудор и Инемат пали от руки Лесной стражи, потому что хотели предать наш народ. Теперь я поведу вас!

Маэвы падали на колени, приветствуя своего вождя. Викаро повернулся и промурлыкал:

– Викаро не забудет услуги. Друзья помогают друг другу.

– Чем может помочь такой лживый хорек? – тихонько, чтобы больше никто не услышал, фыркнул Захар.

– У Викаро есть важные сведения, Викаро хотел сообщить Лесной страже, но Лесная стража пришла сама. Загано, – Викаро подозвал воина и затолкал гостей обратно в шатер. – Говори.

Тощий воин зашептал, исподлобья посматривая на Захара. Ситул задышал часто-часто и перевел:

– Ночью возле костра Загано слышал, как воины, испив злой воды и надышавшись ароматного дыма, хвастались подвигами. Маэвы со знаками Семи отравленных стрел, племени вождя Локгалана, убили человека два солнца назад. Он был молод и храбр и скакал в одиночку. – Ситул коснулся плеча. – И вот тут у него была нашивка в виде сигнального рожка.

В опустившейся гробовой тишине, казалось, было слышно, как души покидали тела убитых вождей.

Глава 5
Дерьма прибавляется

Карету дернуло на ухабе, и земский доктор Петр Петрович Томазов от души приложился башкой, едва не выронив саквояж с инструментами. Он тяжко вздохнул, поправил парик и попытался поудобнее расположиться на жестких сиденьях. За мутными, покрытыми пылью и давлеными комарами оконцами мелькал темнеющий лес. Предзакатное солнце окрашивало излом еловых вершин багрово-золотой полосой. Томазов обиженно поджал тонкие губы. Его, первейшего на всю округу врача, ученика самого Александра Терентьича Феофилактова, вытребовали на ночь глядя, словно последнего школяра. И ладно бы вопрос жизни и смерти стоял, грыжа допустим, или срочные роды, или граф Северцев, известный игрок и гуляка, снова сифилис подхватил. Так нет, предстояла самая дрянная и грязная работенка. В Покровский монастырь приволокли три трупа из какой-то замшелой деревни, которые, по заведенному порядку, требовалось досконально проверить на предмет всяких опасных зараз. На памяти Петра Петровича это был третий случай за двенадцать лет. Первые два оказались ложной тревогой, да и этот вряд ли стоил мучений и ночи без сна.

Томазова порядочно растрясло, голова гудела, к горлу то и дело подступала кислая рвота. Меньше всего ему хотелось обблеваться в карете, монашки, понятное дело, вида не подадут, но ведь сам сгоришь со стыда! Доктор, ученый человек, и так опозориться. Не приведи Господь Бог!

Он глубоко задышал, успокаивая бунтующий желудок. Радовало одно: от дома до монастыря всего девять верст, а в пути больше часа уже.

Томазов не выдержал, приоткрыл дверцу и крикнул:

– Долго еще?

– Скоро, милостивец, скоро, – отозвался один из двоих сидевших на облучке, мрачного вида бородатый старик. – Воронье урочище минули, теперь рукою подать.

– Побыстрее нельзя? – скорчился Петр Петрович.

– Отчего нельзя, можно, – согласился старик. – Лошадки у меня бойкие. Вот только дорога херовая. Тут давеча случай такой был, барина везли одного, тож хотел поскорей, а карету на яме тряхнуло, барина подбросило, да, прости Господи, жопою шандарахнуло. Внутрях у него треснуло, ноги и отнялись. Так чего, надо скорей?

– Спасибо, я никуда не спешу. – Петр Петрович закрыл дверь и едва не расплакался. Вот угораздило! Ехидный дед обликом походил на разбойника, поди по молодости резал на тракте добрых людей. А второй еще хуже, рядом с дедом сидел здоровенный детина в плаще-пыльнике, так тот и двух слов не сказал. Зыркал угрюмо, а на коленях короткое ружье с широким стволом. В бандитское укрывище привезут, и поминай как звали.

Карета вильнула в раздолбанной колее и выскочила из леса. Разом посветлело, по сторонам раскинулись нежно зеленеющие поля. Томазов облегченно вздохнул. Где возделанная земля, там жилье и люди и никаких тебе разбойничьих гнезд. Разбойники, сеющие хлеб, – это форменный нонсенс!

Дорога выгнулась коромыслом, и по левую руку Петр Петрович увидел белокаменный монастырь: высокие стены, величественный храм, стрелу колокольни и золоченые купола, ярко сверкающие крестами в последних лучах заходящего дня. Уф, добрались.

Карета мягко качнулась и замерла, всхрапнули лошади. Петр Петрович торопливо вывалился на свежий воздух и с наслаждением выпрямил тощие, с распухшими коленками ноги. Над головой нависла массивная башня с воротами, окованными железом. Чернеющие бойницы посматривали настороженно и испытующе. Стены не меньше пяти саженей высоты поверху защищал покатый шатер. Всякий монастырь на Новгородчине – крепость, сюда побегут, спасая жизни, смерды с окрестных селишек и деревень, едва появится враг. С этих стен на осаждающих будут литься вар и смола, лететь камни, пули и стрелы. Здесь развернется лютая сеча, пока не подоспеют войска.

Старик-возница подхромал к воротам. С грохотом открылось узкое, не больше ладони окно.

– Дохтура привез. – Дед кивнул за спину.

Окошечко захлопнулось, царила полная тишина. Петр Петрович почувствовал себя неуютно, словно грешник на исповеди. Поганое чувство, когда тебя видят, а ты никого.

Натужно лязгнуло, в воротах отворилась неприметная калиточка.

– Ступай, барин, прости, коль что не так. – Старик поклонился. – Завтра поутру жди, заберем.

– А вы куда на ночь глядя? – Томазову отчего-то не хотелось оставаться здесь одному.

– Мы привычные, барин, бог не выдаст, свинья не съест. – Дед заковылял к карете, сухонькими руками гладя лошадиные бока и проверяя упряжку.

Под сводами надвратной башни колыхалась мутная полутьма. У стены, опустив головы, замерли две монахини, третья, высоченная, выше Томазова на целую голову, сухая как щепка, с неприятным лицом и колючими глазами, скрипуче спросила:

– Вы врач?

– Томазов, – отрапортовал он. – Меня вызвали осмотреть тела.

– Сестра Мария, – представилась каланча. – Идите за мной.

«Фефтра Мария, – передразнил про себя Петр Петрович. – Хотя бы улыбнулась ради приличия. Как будто я в гости напрашивался». Он поморщился, обратив внимание, что монашки у ворот прикованы за пояс на длинных цепях. Господи, а ведь просвещенный век на дворе...

Они пересекли вымощенный булыжником двор и вошли в длинное двухэтажное здание, примыкавшее к храму. Тусклый свет из крохотных окон под потолком чуть освещал узкий коридор со множеством дверей по одной стороне. Пахло конопляным маслом и сыростью. Томазов краем уха уловил тихое пение.

– Хорошо тут у вас, спокойно, – сказал он. Монахиня не ответила, давая понять, что присутствие постороннего нежелательно и его просто вынуждены терпеть. Ни перекусить, ни выпить квасу с дороги не предложила, как в глубине души искренне надеялся Томазов. Гостеприимством в монастыре не злоупотребляли. Осталось плестись за сестрой Марией и пялиться на тощую задницу. Петр Петрович с трудом подавил глупый смешок. Давеча на ярмарке бродячий театр урезал комедию про злую монашку и напористого солдата. Ой, чего было! Народишко валом валил, даром что за вход драли по четыре гроша. Ушлый солдат, наварив каши из топора, задирал монахине рясу и всякое непотребство творил. В пылу утех у актрисы на всеобщее обозрение, будто случайно, выпадала огромная, мягкая грудь. Зрители свистели, улюлюкали и давали советы. Одна особо впечатлительная дама стыдливо раскраснелась и убежала в слезах. Тучный рыжебородый купец в изрядном подпитии полез на сцену помочь солдату, и тут уж сущая вакханалия началась. Такая срамотень богомерзкая, что Петр Петрович трижды на представленье сходил, с каждым разом все больше убеждаясь в развращенности нравов. Хотел и в четвертый сходить, да кончились деньги.

Томазов представил, как пытается зажать сестру Марию в темном углу, и болезненно сморщился. Причиндалишки оторвет, уже не пришьешь, только нитки переводить. Монашки – они странные, разве нормальная баба станет без мужика жить и молиться целые дни напролет?

Сестра Мария свернула на лестницу, уводящую вниз и озаренную прыгающим оранжевым светом масляной лампы. Лестница оборвалась небольшой квадратной площадкой с единственным табуретом перед низенькой арочной дверцей. Монахиня выудила ключ, щелкнул замок.

– Приступайте к работе, доктор. Вас встретит сестра Аграфена.

Петр Петрович обреченно вздохнул и протиснулся в узкую мощную, усиленную железными полосками дверь. За спиной хлопнуло и сразу защелкало, навечно отделяя доктора от мира живых. Он зачем-то подсчитал обороты ключа. Три. Очень хорошо! А чего хорошего-то?

В покойницкой было темно, прохладно и сухо, застоявшийся воздух имел приторно-солоноватый привкус и неприятно царапал язык. На стене помаргивала одинокая лампадка. Послышались шаги, и в проеме возникла фигура, несущая лампу в вытянутой руке.

– Добрый вечер, – Томазов внезапно охрип.

– Здравствуйте, – женский голос оказался приятен на слух. Петр Петрович ожидал встретить бледное, сморщенное, горбатое существо, избегавшее солнца и живущее среди мертвецов, но теплые отблески высветили симпатичную девку лет восемнадцати с острым курносым носиком и огромными глазищами на половину лица. Томазов пожалел, что не видит спрятанных под апостольником волос. – Я сестра Аграфена, волею матушки настоятельницы исполняю послушание при бренных телах, чьи души прибрал Господь Бог.

– Петр Петрович Томазов. – Он приподнялся на цыпочках, пытаясь выглядеть выше. – Врач, анатом, хирург.

– Я вас ждала. – В глазищах можно было утонуть без остатка.

– Явился, как только смог, сударыня, – напыжился Петр Петрович.

– Сестра Аграфена, – поправила монашка и жестом увлекла его за собой.

Томазов оказался в следующем зале. Низкий потолок давил на макушку, вдоль стен тянулись высокие узкие лавки, на трех из которых лежали накрытые холстиной тела. В центре из полутьмы проступали очертания большого стола. Монахиня неслышно порхала, зажигая лампы, висящие на железных крюках. От запаха ладана и благовоний голова пошла кругом.

– Не боитесь одна среди мертвяков? – поинтересовался Томазов.

– Они у меня смирненькие. – Аграфена чуть улыбнулась, и Петр Петрович понял, что безнадежно влюблен.

– Такая милая девушка – и здесь.

– Поначалу страшненько было, – неожиданно призналась она, понизив голос так, словно их мог услышать кто-то другой. – А потом ничего, с Божьей помощью притерпелась. Мертвые в намоленных местах не встают ни на третий день, ни на четвертый, проверено. Господь наш силен.

– Запах тут, с ума можно сойти. – Томазов чихнул.

– Несвежие они, – потупилась Аграфена. – Ладаном и спасаюсь.

– Вот эти? – Томазов кивнул на тела.

– Они.

– Осмотр проводили?

– Нет, что вы. – Аграфена перекрестилась. – Я только приглядываю, обмываю, одежду меняю, молюсь.

– А я резать буду.

– Спаси Господи. – Монахиня снова в испуге перекрестилась. – Матушка-настоятельница говорит, большой грех мертвых терзать. Не богоугодно то. Она бы и вас не пустила, если бы не указ.

– Против указа не попрешь, – согласился Петр Петрович, а про себя подумал: «Развели мракобесие, мертвых, видите ли, невозможно терзать. Тело – храм божий и прочая ерунда. Канули в Лету те времена, когда монастыри развивали науку». И спросил:

– Документы сопроводительные на умерших есть?

– Вот тут. – Монахиня подвела его к столику в дальнем углу и пододвинула мятый, заляпанный жиром листок.

Петр Петрович внимательно прочел бумагу и нахмурился. Мертвецов привезла Лесная стража из деревни Торошинки. Всего обнаружено погибших пятьдесят один человек разного возраста и обоего пола. Причина смерти для всех одинакова, как записал некий не шибко грамотный егерь – «порвата срака», а по-ученому выражаясь, умерщвлены разрывом прямой кишки, сиречь посажением на кол. Томазов перечитал заключение и недоуменно вскинул бровь, живо представив огромного, звероподобного мордоворота, увешанного оружием, сидящего среди трупов и старательно выводящего пером: «Порвата срака». Это что, шутка такая?

Он подошел к умывальнику, тщательно вымыл руки, надел непромокаемый фартук и подмигнул монахине.

– Приступим, сестра.

Ночь предстояла долгая.

Вдвоем еле справились, перевалив тяжеленного мертвеца с носилок на стол. Аграфена медленно стянула холстину. Подгнивший мертвец скалился в страшной ухмылке.

– Я буду диктовать, а вы записывайте все в точности, милая сестра. – Петр Петрович приступил к осмотру. – Итак, мужчина лет сорока пяти, внешне здоров, гнойников, парши и высыпаний не наблюдается. Суставы утолщены. На плече старый шрам. Из крестьян.

– А как вы узнали? – восхитилась монахиня. – Ведь пачпорта нет!

– Опыт, сестра, опыт. – Томазов ткнул пальцем в тело, оставив в губчатой плоти глубокую желтушную вмятину. Опыта тут особого и не требовалось, кто еще мог оказаться в глухой деревеньке, кроме крестьянина? Не наследный же принц, в конце-то концов. Томазов мог ошибиться, но кому было не все равно?

– Дата смерти, сестра?

– Шестнадцатое июня, – Аграфена сверилась с сопроводительной бумагой.

«А сегодня девятнадцатое», – прикинул Томазов. Мертвец уже начал распухать и вонял падалью, вены под кожей налились зеленым гноем. В уголках рта и в глазах успели завестись мелкие белесые червяки. На этакой жаре ничего удивительного.

Он с усилием перевалил тело на бок. Срака и правда была «порвата», по меткому замечанию очевидца. Задний проход запекся кровью и содержимым кишечника.

– Предварительно установленная причина смерти – разрыв прямой кишки путем введения инородного тела. – Томазов исследовал пальцем страшную рану. «М-да, поганее смерть трудно найти. Казнь через кол давно отменена во всех прогрессивных странах. В Московии любят такое, но у нас не Московия с ее дикими нравами и безумным царем». С другой стороны, на душе стало полегче, вряд ли это случай вспышки неизвестной чумы. Чума, знаете ли, в задницу кол не сует.

«Ну-с, голубчик, приступим, будет не больно». Томазов сделал Y-образный надрез от ключиц до пупка, отодвигая дряблую кожу с прослойками желтого сала.

– И не боязно вам, – поежилась Аграфена.

– Дело привычки. – Томазов отложил скальпель и взялся за короткую, жутковатого вида пилу, наполнив сонную тишину покойницкой треском распиливаемых костей. Вспотел от усердия, рубаха липла к спине, на виске противно задергалась жилка. Ребра трупа бугрились плотными наростами. По ощущению, покойный при жизни тяжко мучился от неизвестной болезни костей.

– Сестра, нужна ваша помощь. – Доктор ухватился за край грудной клетки и кивком пригласил побелевшую Аграфену. – Тяните на себя потихонечку.

Монахиня, закусив губу, решительно взялась с другой стороны. «Боится, но делает», – отметил про себя Томазов. Сестра Аграфена нравилась ему все больше и больше. Хлюпнуло, затрещало, мертвец качнулся и раскрылся поганым цветком, ощерив распиленные ребра наружу. Завоняло совсем уж негодно.

Петр Петрович недоуменно прищурился. Внутренности мертвеца были затянуты тонкой, склизкой пленкой мерзкого грязно-серого цвета. В неровном свете масляных ламп ему примерещилось короткое, смазанное движение. Словно что-то проползло под странной пленкой и спряталось в гниющем нутре. Томазов осторожно попробовал пальцем. Пленка чуть подпружинила и порвалась, открыв кусок сине-зеленого легкого. Ничего подобного Томазов не встречал за двадцать лет практики и сейчас вдруг почувствовал давно позабытый профессиональный интерес. Во рту пересохло.

Он ободрал пленку, словно старую паутину, перепачкавшись тошнотворно воняющей жижей, и узрел новую странность. Органы мертвеца покрывали сотни черно-белых прожилок, напоминавших гигантскую плесень. Налет связывал сердце, желудок, печень, почки и легкие воедино, прорастая сквозь них и цепляясь за витки сизых кишок. Дряблые нити тянулись к мышцам и сухожилиям мертвеца. Непонятная и, чего уж греха таить, пугающая субстанция разрасталась от горла и вниз.

– Все хорошо? – Аграфена чутко уловила волнение доктора.

– Непонятный случай, – признался Томазов. – Это словно какая-то противоестественная нервная система. Похоже, мы на пороге открытия, черт побери!

– Петр Петрович, – укоризненно сморщилась Аграфена.

– Простите, сестра, – спохватился Томазов, совсем позабыв, где находится, и в следующее мгновение резко отдернулся. Белесый налет едва заметно запульсировал, жилы натянулись, и левую руку трупа свел мышечный спазм.

– Вы... вы видели? – с придыханием спросил доктор.

Сестра Аграфена молча кивнула, не сводя с мертвеца расширенных глаз.

– Феноменально. – Томазов зачем-то понизил голос до шепота. – Ни за что бы не поверил, не увидь я все сам.

Он снова заметил легкое движение под плотью трупа, внутри чавкнуло, и из месива вдруг показалась голова какого-то существа: белесого, мерзкого, покрытого слизью слепого червя. Тварь высунулась примерно на палец из своего уютного гнездышка и закачалась из стороны в сторону, словно принюхиваясь. Крошечный беззубый рот открывался и закрывался. Червяк попытался спрятаться обратно в труп, но не тут-то было.

– А ну-ка, голубчик, постой. – Томазов схватил червя трясущимися от возбуждения пальцами и потянул на себя. На ощупь тварюшка была плотной и скользкой. Червяк растянулся на целый вершок и задергался, намертво застряв в теле. И чем только держится, гад?

– Держите, сестра, – приказал Петр Петрович.

Аграфена ахнула и перехватила гибкое, тонкое тельце. Томазов кинулся к столику, забренчал инструментами, схватил пинцет, но проклятая железка выскользнула из рук и закатилась под соседнего мертвеца.

– Черт, черт. – Томазов упал на колени и зашарил под лавкой рукой.

– Петр Петрович, – дрожащим голосом позвала Аграфена.

– Минуту, сестра, – отмахнулся Томазов, увлеченно изучая находки. – Только не отпускайте!

– Петр Пет... – монахиня замолчала, и тут же за спиной резанул испуганный визг.

Томазов резко вскинулся, ударился затылком об лавку, обернулся и почувствовал, как глаза лезут на лоб. Вскрытый труп дергался и подскакивал, напрягая мышцы с жутким треском костей. Аграфена орала, забыв о черве и храбро пытаясь удержать труп на столе.

– Отойди, дура! – закричал Петр Петрович.

Мертвец внезапно обмяк, и монахиня, выдавив слабую, неестественную улыбку, произнесла:

– Все, уже все, с Божьей помо...

Мертвяк взорвался изнутри облаком слизи и гнили, распиленные ребра хищно защелкали, череп треснул напополам, внутри извивалась мокрая паутина, полная мерзких белых червей, труп открыл мутные глаза и захрипел, выплевывая зубы и черную кровь. Челюсти развалились, превратившись в страшный, хлюпающий жижей оскал. Руки, похожие на костяные крюки, сцапали Аграфену, и Томазов услышал жадное, голодное всасывание.

Крик монахини оборвался, а Петр Петрович, забыв о любви и научных открытиях, бросился прочь из покойницкой, в один миг превратившейся в ад. Он вихрем пролетел через зал, всем телом впечатался в закрытую дверь и заорал:

– Открывай, мать твою, открывай!

Позади чавканье прекратилось, послышались неуверенные шаги. «Только не оборачивайся, – Петр Петрович не заметил, как потеплело в штанах. – Только не оборачивайся». Он вдруг отчетливо понял, что погиб. Тощая сука, сестра Мария, никогда не откроет чертову дверь, оставив несчастного доктора вместе с ожившим, охочим до человечины мертвецом. Шлепающие шаги за спиной приближались.

– Пусти, пусти, тварь! – заорал Томазов, разбивая кулаки в кровь.

Сестра Мария была простой, непритязательной женщиной. Когда из покойницкой заколотили, она растерялась. Годы размеренной и спокойной монашеской жизни притупили чувство опасности. Все наказы и запреты моментально вылетели из головы. Доктор напомнил ей младшего брата, погибшего десять лет назад. Сестра Мария открыла дверь, выпустив наружу истошно верещащего Томазова и кровожадную, несущую смерть всему живому, смрадную темноту.

Предрассветный лес зябко кутался в клочья гнилого тумана. Из серого марева лапами чудищ вкривь и вкось торчали острые ветки. Мохнатый, жутко темнеющий ельник был словно обрезан стелющейся дымкой напополам. Неряшливыми лохмотьями покачивались клочья седого лишайника. От зловещей тишины звенело в ушах. Хотелось вскочить и заорать во весь голос, почувствовав себя хоть немного живым в этом царстве безмолвия, плесени и разложения. Воздух, пропитанный прелью и влагой, противным налетом оседал на лице.

Ночью прошел клятский дождик, и Рух чувствовал себя крайне неуютно, разом промокнув до нитки. Трава блестела от сырости, стоило задеть дерево, и вниз обрушивался целый поток. Прозрачные капли нитками жемчуга унизывали стебли, побеги и нависшие ветви. Не спасал даже плащ. Согревало лишь томительное ожидание старого доброго смертоубийства. Объединенный отряд Лесной стражи и маэвов сумасшедшего Викаро затягивал удавку вокруг стойбища Локгалана. Приговор мятежному вождю вынесли быстрый. Убийство почтаря – тяжкое преступление, наказание за которое только одно – смертная казнь. Вялые попытки Бучилы прекратить пороть горячку оставили без внимания. Захар Безнос все решил, Викаро был на подпевках, пообещав содействие и помощь новым друзьям. Ситул отправился к пепелищу Торошинки и после полуночи привел два десятка Лесных стражей под командой Грача. К рассвету три сотни маэвов взяли логово Локгалана в кольцо.

Захар лежал рядом, устроившись за упавшим, заросшим склизким мхом, заплесневевшим бревном.

– Ты хорошо подумал? – прошептал Бучила.

– Лучше не бывает, – так же шепотом отозвался Безнос. – Ты слышал все сам.

– Вот так, без разбирательства?

– Ты жилы, Заступа, мне не тяни, – огрызнулся Захар. – Локгалана давно надо было к ногтю прижать, а тут такой шанс. Я в этот шанс зубами вцеплюсь. А виноват он, не виноват, мне дела нет. Да, давай в благородство поиграем, мать его так, соберем доказательства, на суд его позовем. Ты в своем уме? Тут маэвское Пограничье, здесь сила правит и кровь. Если я сейчас слабину дам, маэвы того не поймут. Лесная стража порядок не ласковым разговором наводит. Тут у каждого руки по локоть в крови.

– Ты не мне рассказывай про руки в крови, – вспыхнул Рух. – Ты еще сопли в люльке жевал, когда я первые четыре десятка покойников на свой счет записал.

– Тихо там, м-мать, – шикнул затаившийся за огромным выворотнем Чекан.

– Викаро – лживая тварь, – прошипел Бучила.

– Плевать, – сверкнул глазами Захар. – Мне с самим чертом по пути, пока выгода есть. Эта зеленорожая мразь нас трахнула, тут спору нет, но и нам от того траханья выгода есть.

– Жопы, порванные крестом? Не, на хер мне такая выгода не сдалась.

– Дурак ты, – обиделся сотник. – Тут политика, тебе не понять. Рано или поздно Локгалана мы бы взяли в дурной оборот. Заигрался он, сука. Но тогда бы всколыхнулись маэвы. А сейчас чуешь, зеленокожие на нашей стороне, их ручонками все и обтяпаем.

– Да иди ты, политик херов. – Рух отвернулся, пристально вглядываясь в сереющий лес. Где-то там, в сыром молочном тумане, размытыми тенями крались воины Викаро, хищными десоями вырезая посты. Маэвы убивали маэвов. Под покровом гнилой полутьмы разыгрывалась драма, старая как весь этот проклятый мир. Вместо солнца рассвет нес неотвратимую, беспощадную смерть.

Засада Лесной стражи растворялась в подлеске, Бучила смог разглядеть троих спрятавшихся бойцов, и то лишь потому, что позиции они занимали у него на глазах. В противном случае можно было пройти в шаге и не заметить распластавшиеся фигуры в грязно-серых плащах. Ожидание неизбежного выматывало душу. Кромка леса далеко на востоке подкрасилась золотом, и тут где-то вдали бахнул выстрел. Бучила выдохнул. Ну вот, началось. Второй выстрел прозвучал чуть ближе. Все стихло. Так испуганно замирает лес перед грозой. И гроза грянула. Выстрелы захлопали часто-часто, сливаясь в залпы, слышались отрывистые крики и воющие, рвущие сердце напополам боевые кличи.

– Лежим-ждем, – предупредил Захар. – Сейчас которые успели прочухаться сами выйдут на нас.

Рух не ответил. План был известен до мелочей: маэвы на рассвете врываются в стойбище, делая всю дерьмовую работенку, в расчете на внезапность и численный перевес. Лесная стража встречает тех, кто попытается сбежать на восток. Ничего сложного. Главная цель – Локгалан. Лучше живой. Но и за мертвого спроса не будет.

Выстрелы и крики приблизились, и Рух увидел мелькнувшие в тумане неясные тени. Силуэты парили среди деревьев, дергаясь и на миг теряясь из вида. Со стороны это походило на рой встревоженных призраков.

– Идут, – шепнул Рух Захару.

– Я ничего не ви... – сотник осекся. – Клят, ну и глаза у тебя, упырь.

Чекан, выдвинутый дозорным, повернулся, оживленно жестикулируя. Клацнул взведенный замок короткоствольной пищали.

Рух уже ясно видел бегущих. Маэвов было больше двух десятков, первой, высоко вскидывая тонкие стройные ноги, неслась маэва с рапущенными волосами, прижимая крохотного ребенка к груди. Следом воин с коротким луком, несколько подростков и еще несколько женщин.

Чекан тщательно прицелился и пальнул. Воин с луком споткнулся и рухнул в туман. Кромка леса озарилась частыми вспышками, поползли едкие пороховые клубы. Маэвы метались, кричали и умирали, и никакого спасения не было.

– Вперед! – Захар перемахнул бревно, вооруженный пистолетом и коротким тесаком, удобным для рукопашной схватки в лесу. – Сдавайтесь, именем Лесной стражи и Новгородской республики!

Уцелевшие маэвы не сопротивлялись, сбившись испуганной, трепещущей кучей. Рух прошел мимо мертвой женщины, все еще прижимавшей к груди пробитого пулей навылет ребенка. Застывшие глаза маэвы смотрели надменно и осуждающе. В двух шагах правее бился подросток, раненный в живот и плечо, руками бесцельно сдирая мох и траву. Бучила, сдавленно матерясь, вонзил ему в шею тесак, обрывая мучения.

– Грач, возьми троих, вяжите пленных, остальные за мной! – азартно крикнул Захар.

Бойцы Лесной стражи бросились за командиром, скользя в сырых предрассветных сумерках. Рух волокся следом в самом дурном настроении. В густом ельнике напоролись на трех прячущихся маэвов. Зарубили не глядя. Выстрелы впереди почти стихли, изредка бахало. На обширной поляне истекало кровью разоренное стойбище, наполненное огнем, плачем и скулежом. Бой подходил к концу, распавшись на короткие, яростные схватки. Воины Викаро с лицами, выкрашенными охрой, добивали защитников, резали раненых, рубили головы, насиловали женщин, тащили из хижин корзины, шкуры и дорогие меха.

– Туда! – Захар указал кинжалом на самую большую хижину в центре деревни.

Перед входом в жилище Локгалана кипела жаркая сеча. Остатки воинов племени Семи отравленных стрел дорого продавали свои жизни, защищая вождя. Под ногами хлюпала жижа, вперемежку валялись раненые и мертвецы. Тех и других безжалостно втаптывали в кровавую грязь. Маэвы с визгом сшиблись и разошлись, выстлав искромсанными телами крохотный пятачок.

– Новгород! Новгород! – выкрикнул Захар древний боевой клич. – Режь-убивай!

Лесная стража полыхнула пистолетным огнем и с жутким воплем смела последних защитников. Строй маэвов лопнул, рассыпался и был опрокинут в мгновение ока. Пленных не брали, разбивая головы, вспарывая глотки и животы. Рух, благоразумно не принимавший участия в схватке, покачал головой. Снова политика драная. Захар, хитрый волчара, не преминул показать Лесную стражу на деле. Страшную, грубую, не знающую пощады силу. Малую кроху на службе Новгородской республики. И если республике перейти дорогу, явятся вдесятеро таких. Куда как прозрачный намек. Да что там намек, прямая угроза.

Рух следом за сотником влетел в хижину, под ногами пружинили медвежьи шкуры и трещали разбросанные в спешке глиняные горшки. Внутри никого не было, очаг злорадно подмигивал россыпью багровых углей. С куска мяса капал шкворчащий жирок.

– Ушел, ушел, падаль! – Захар остервенело рубанул лезвием стену.

В разоренном стойбище задерживаться не стали. Там теперь распоряжался гордый блистательной победой Викаро, заверивший Лесную стражу и Захара Безноса лично в самой теплой дружбе навек. Локгалан исчез, звериным чутьем обошел все засады с дозорами и растворился в лесу. В качестве трофеев взяли трех жен вождя, двух с малыми детьми, третью на сносях, и много иного добра – ружей, пороха, мехов, сушеного мяса, лосиного рога, дикого меда и древнего серебра. В глубокой засранной яме сыскали двух пленников, мужиков из ближней деревеньки Опохтинки, похищенных две недели назад с непонятными целями. Измордованных, отощалых, изъеденных комарьем до кости. Мужики, не чаявшие вновь повидать белый свет, тянули руки, выли и валялись в ногах. В тайнике под полом одной из хижин обнаружили дюжину солдатских мундиров со знаками различия второго Бежецкого мушкетерского полка. Ношеные, мятые, с подозрительными дырами и бурыми пятнами. Хозяин хижины, старый, почти ослепший маэв, умер под пытками, но ничего не сказал. А потом галдящие маэвы Викаро приперли приметный кинжал с навершием в виде головы сокола. Кинжал убитого Алешки-почтовика. Вина мятежного вождя росла снежным комом, и в конце концов под валом доказательств сдался даже Бучила. Локгалан что-то задумал, и осуществиться загадочному плану помешала только случайность. Захар был вне себя, злясь на всех и прежде всего на себя.

– В следующий раз повезет, – попытался ободрить сотника Рух, поравняв мерящих лесную дорогу коней.

– А будет он, следующий раз? – мрачно буркнул Захар, стянувший маску и теперь пугавший всякого встречного рожей как у залежалого мертвяка. – Ведь он, сучара, вот где у меня был. – Сотник показал огромный, крепко сжатый кулак.

Рух промолчал. Сказать было нечего. Ну кроме как то, что зря к маэвам ходили. Да, спору нет, хитротраханый Локгалан затеял паскудство, но интуиция подсказывала, что в случае с Торошинкой вождь ни при чем. С другой стороны, с какой стати доверять интуиции? Будто не подводила раз этак сто. Вот спрашивается, на хрена засратому маэву мундиры сдались? Маскарады гулять? Ага, знаем мы, зачем такие маскарады нужны. После них крепости горят и гарнизоны пускают под нож. Сюда же можно добавить убийство Алешки Бахтина. Ожидается некое искрометное блядство на границе? Ага, недаром Захар весь на взводе, чует паленое, а огня пока нет. Это самое страшное. Ведь как полыхнет, поздно будет. Но при чем здесь Торошинка и посажение на колы? Загадка... И больше ни единой ниточки нет. Чем богаты, как говорят.

Прелый еловый бор сменился напоенным светом березняком, из-под конских копыт облаками взвилась невесомая белая пыль. Через час миновали пепелище Торошинки: черное, скорбное, усеянное надгробиями обгоревших печей. Рух почуял недоброе, как только увидел временный лагерь Лесной стражи в излучине крохотной, заросшей камышом и осокой реки. Победителей никто не встречал, не было видно дыма костров, шатры оказались повалены, рваная холстина угрожающе хлопала на ветру.

– Твою же мать, – выразил общие чувства Захар, срывая лошадь в галоп.

Солнечный полдень вонял кровью и трупами. Валялись перевернутые котлы, деревянные ложки, стоптанные сапоги, рубахи и кафтаны, пищали и боевые топоры. Смятые одеяла в упавших шатрах слиплись от крови. Сотник слетел с лошади и метался по разгромленному лагерю. Ничего не понимающие бойцы тихонько матерились, разыскивая товарищей. Рух просто гулял, среди хаоса и мечущихся людей, из интересного углядев подозрительные бурые пятна в траве и неаккуратно сложенные под осиной витки чьих-то кишок.

– Савелий! – заорал Грач. – Прокоп!

В ответ тишина и насмешливый вороний грай.

– Савелий!

– Сколько оставил людей? – задыхаясь, спросил десятника Захар.

– Троих, – отозвался Грач. – С ними найденыш. Да что тут приключилось, мать его так? Савелий!

Бойцы докладывали наперебой:

– Никого!

– Кострище остыло.

– Все побросали.

– Нету ребят.

– Тут дело такое... – Приземистый, с огромными плечищами егерь утробно сглотнул и показал оторванную человеческую руку. – Во чего отыскал.

«Волчьи головы» загомонили, одновременно поминая Дьявола и крестясь. Бучила отобрал находку и пристально изучил. Рука как рука. Мускулистая, волосатая, крепкая. Сколько сил надо, чтобы руку взрослому мужику оторвать? С жареной курьей ногой не всегда сразу управишься, а тут вон оно как... Рука была вырвана из плеча, головка сустава жутко белела в черных разводах свернувшейся крови. Обрывки плоти и кожи висели дряблыми лохмами. Рука была совсем свежая...

– Маэвы, суки, – выдохнул боец с двумя короткими мечами за поясом.

– Ага, где это видано, чтобы зеленомордые добычу не взяли? – возразил Грач, крутя в руках длинную тяжелую пищаль.

– Точно, – согласился стражник, нашедший руку. – Мавки бы все подчистую повымели, до последней засратой тряпочки.

– Савкина пищаль, вон на прикладе выщербина знакомая. – Грач шумно принюхался к дулу. – Не стрелянная.

– Внезапно напали? – предположил черный как туча Захар.

– Видать, – согласился Грач. – Только вот кто?

Рух замер, прикрыв глаза. Его охватило хорошо знакомое чувство присутствия совсем рядом противного Богу и человеку ожившего мертвяка. Вокруг опустошенного лагеря густел лишь ему понятный привкус лютой злобы, гнили и все того же черного колдовства, словно приклеенного к пепелищу несчастной Торошинки. Зло не сгорело в огне, зло осталось в углях, пепле и остывшей золе, затаилось и поджидало, готовясь выпустить ядовитые когти.

– Где могила? – глухо спросил Бучила, обрывая споры и крик.

– Там, – ничего не понимающий Грач ткнул в сторону леса. – На погосте, как полагается, все чин по чину, яма не глубокая, но...

– Без подробностей. – Рух зашагал в нужную сторону, на ходу доставая пистоль. Щелкнул замок. Предчувствия были самые поганые. Что-то пришло и убило лесных стражей и слюнявого идиота Андрейку. Жизнь – штука смешная, выжил парень в Торошинке, а тут сгинул ни за что ни про что.

Деревенское кладбище прилепилось к лесной опушке оплывшими холмиками могил, потемневшими крестами и крохотной часовенкой с крышей, заросшей клочьями влажного мха.

Братскую могилу долго искать не пришлось, в глаза сразу бросились отвалы свежей земли. Внутри у Бучилы предательски екнуло.

– Всем стоять. – Рух осторожно пошел вперед, готовясь чуть чего задать стрекача. Сучка-интуиция не подвела. Длинная, саженей в десять, скудельня осыпалась и зияла черными, вонявшими трупами и падалью норами. Черными дырами, открывавшими путь к пяти десяткам торошинских мертвяков. От поганого ощущения чужого взгляда по спине бежала зябкая дрожь.

– Ну еб твою мать, – выматерился Захар. – Какая-то сука разрыла могилу.

– Ты вот вроде умный, а вроде дурак, – сокрушенно вздохнул Рух. – Разве не видишь, изнутри вскопано. Мертвяки поднялись, выкопались, убили твоих и разбрелись хер знает куда.

– По обряду же захоронены, – ахнул Захар. – Поп отпевал, все как положено.

– Значит, поп пьяный был, – огрызнулся Бучила. – Или звезды херово сошлись, или еще что через жопу пошло.

Мысли бежали потоком: быстрые, заполошные, сбивчивые. Чтобы отпетые по всем правилам мертвяки поднялись, такого Рух на своем веку еще не видал. Нет, случаи, конечно, всякие бывают, черт как только не шутит, но от беспомощности и непонимания происходящего слабели ноги и урчало внизу живота. Увеселительная прогулка с Лесной стражей стремительно превращалась в клубок мерзких загадок и тайн.

– Серебро есть? – внезапно охрипнув, спросил он.

– Есть немного, как не бывать? – кивнул Захар. – А зачем? Заложные только поднялись, слабые еще, малоподвижные, саблями головы посечем. Да кому я рассказываю? Одного не пойму, как они моих ребят смогли взять?

– Застали врасплох, – пожал плечами Рух, пристально оглядываясь по сторонам. За спиной раскорячилось пепелище Торошинки, а сразу за погостом шумел молодой пронизанный солнцем березовый лес.

– Херню несешь, – фыркнул Безнос. – Врасплох. Двое новобранцев было, с них ладно, спроса нет, но Савелий двадцать лет в Страже, такого говна навидались, не приведи Господь Бог. И из всех передряг выбрался, ну разве с дырками лишними. Однажды четверых белоглазых раз на раз зарубил и нечисть любую чуял, как пес. Думаешь, он от свеженьких заложных бы не отбился?

– Так отбился, я же не спорю, – огрызнулся Бучила. – Тут рука валяется, там нога. Чего гадать? Как бы твой Савелий ни был норовом крут, а нежити пять десятков, один к одному поднялись, тут бы любой сплоховал. Надо мертвяков беглых искать, на солнышке им несподручно гулять, куда-нибудь в лес утекли, в овраг потемнее или в лощину. – Он зацепился взглядом за убогую, покосившуюся часовенку. – А ну-ка, вели орлам сей величественный храм окружить.

Захар понятливо хмыкнул и зажестикулировал своим, страшно корча и без того страшную харю. Вот до чего же приятно работать с умными, на лету все хватающими людьми. Ни тупых вопросов, ни споров, ни пререканий, только лишь четко и быстро выполняемая работа.

Бойцы Лесной стражи рассыпались среди могильных холмиков и крестов, слаженно беря часовню в кольцо. Бучила не спеша продефилировал мимо надгробий и прижался спиной к серым, растресканным бревнам. Кривая, прогнившая понизу дверь была плотно затворена, внутри часовни царила глухая, дремотная тишина. Ага, вот в такой тишине обычно и прячется всякое. Заложных Рух не боялся, мало ли разве такого дерьма за жисть повидал? Пару сотен точно угомонил, а может и три. Мертвяки враг привычный и вроде даже немножко родной, весна без десятка приблудившихся мертвяков – как свадьба без жениха.

Он приготовил пистоль, рывком распахнул хлипкую дверь и с трудом подавил рвущийся вопль. Крохотная часовенка напоминала от души набитый мясом пирог. Гнилым, испорченным, крайне опасным мясцом. Бучила не успел выстрелить, отшатнулся, запутался в плаще и упал, избегая молниеносного выпада прямо в лицо. В часовне хлюпало и шуршало, из двери поперла разбухающая багрово-белесая масса, усеянная наростами и уродливыми мокрыми язвами. Хер там, а не заложные, мелькнула в башке заполошная мысль, и Рух пальнул в странную тварь. Свинец задержал чудище на долю мгновения, и глазам предстало невиданное прежде кошмарное существо, мертвец, словно разорванный изнутри: плоть треснула и порвалась, обнажив выпершие наружу острые осколки костей. Да еб твою мать! Следом за первой страхолюдиной из часовни, хрипя и обливаясь черными слюнями, полезли еще две красотки, одна ужасней другой.

Рух сдавленно заорал, не успевая вскочить, извернулся и на четвереньках, что твой напроказивший кот, пустился в бега. За спиной булькало, шипело и чавкало. Со всех сторон оглушительно бахнули многочисленные выстрелы, в дело вступила Лесная стража, накрывая тварей прицельным огнем. Бучила перекатился на спину и попытался выудить из-под полы второй пистолет. Две странные твари валялись возле часовни, суча кривыми, уродливыми лапищами, а третья, пошатываясь, брела прямо к нему, прищелкивая зубастой пастью, раззявленной на свесившейся башке. Сука, сука, сука! Рух понял, что не успеет. Мертвяк заворчал, навис сверху, обдав трупным духом, занес лапищу и... не ударил. Замешкался, словно в мертвые мозги пришла какая-то дельная мысль, недоуменно заворчал, и тут откуда-то сбоку вдруг появился Захар и со скучающим видом рубанул тварь топориком по спине. Сочно хрустнул хребет, и чудовище завалилось в траву, сдавленно урча и пытаясь достать сотника когтистыми лапами.

– Но-но, сука, не балуй. – Безнос примерился и перерубил длинную, отвисшую шею. Уродливая башка откатилась в траву, тварь судорожно дернулась и замерла.

– Ну вот, наконец-то лучшего Заступу Новгородчины в деле увидел, – ухмыльнулся Захар. – Лягухой скачешь, аж залюбуешься.

– Да пошел ты в жопу, – беззлобно огрызнулся Бучила. – Вы, стража иметая, подальше расселись, а я, как настоящий герой, к чудищам в одиночку попер. И чуть не помер, хер знает за что.

– Ну не помер же. – Захар сапогом пихнул дохлую тварь. – Чет не похожа эта сволочь на обычного мертвяка.

– Не похожа, – согласился взгромоздившийся на ноги Бучила. Его немного пошатывало.

– А он тебя пощадил, – ухмыльнулся Захар. – Брата узнал?

– Может, и так, – согласился Бучила. Ничего удивительного в случившемся не было. Заложные частенько впадали в ступор, повстречав вурдалака. Чуют, что мертвый перед ними, в сомненья впадают, и это всегда дает дополнительный шанс. Могут, кстати, и вовсе не напасть, бывало такое. Их не трогать, и они мимо пройдут.

Со всех сторон подступили егеря, переговариваясь и сдавленно матерясь.

– Вы гляньте.

– Ну и страшилище.

– Экое пугало.

– Мишка, глянь, жена твоя, один в один.

– Ага, есть такое. Зато добрая она у меня.

– Вам бы только поржать.

– А чего, плакать?

Рух наконец рассмотрел падлищу во всех неприглядных подробностях. Мертвую плоть прорвали искривленные острые кости, превратив фигуру в гротескную, внушающую ужас карикатуру. Ребра, торчащие из груди, скалились огромным, сочащимся гноем, прожорливым ртом, внутри которого что-то копошилось и извивалось, но что именно, Бучила разглядеть не успел, да не очень и жаждал. Ноги тварищи выгнулись под немыслимыми углами, колени ушли назад, и только это не позволило чудищу догнать удиравшую жертву. Руки напоминали сломанные ветки старого дерева, правое запястье повисло на кожаном лоскуте, локтевая и лучевая кости удлинились и сплющились, превратившись в зазубренный крюк. Череп смялся и треснул, пустив до затылка дополнительный ряд кривых желтых зубов. Глаза, огромные и глубоко запавшие, подернулись мутной пленкой, нос провалился внутрь. Самое страшное – лицо еще хранило исковерканные мукой человеческие черты. В многочисленных порезах, ранах и язвах едва заметно пульсировала белесо-черная влажная сетка, похожая на плесень или грибницу.

– Чур я клыки заберу! – Молоденький страж коршуном вцепился в отрубленную башку.

– Не трожь, – заорал Безнос. – Руки убрал!

– Чего, командир? – всполошился парень. – Твои, что ли, зубы? Так пожалуйста, я не в претензии.

Он протянул сотнику уродливую башку и обезоруживающе оскалился.

– Не подходить, – резко приказал Захар. – Назад, я сказал! Всякому идиоту перво-наперво сказано: к непонятным трупам не лезть! Правило то кровью написано, в том числе вот таких дураков. Чекан, Грач, видите?

– Вижу, – хрипло отозвался Чекан.

– Лучше б не видел. – Грач размашисто перекрестился. – Не было печали, черти накачали.

За спиной сдавленно зашептались:

– Мать твою.

– Да не может этого быть.

– Спаси, Господи, и помилуй.

– Завязывайте в загадки играть, – нетерпеливо фыркнул Рух. – Что это за херня?

Захар подобрал с земли тонкую палку, с видом завзятого школьного учителя осторожно подцепил мерзкую сетку и сказал:

– Да откуда я знаю? Но как пить дать, зараза какая-то, превращающая мертвяка в такую сранину.

Повисла жуткая, гробовая тишина.

– Хочешь сказать, трупы заражены? – поежился Рух.

– По всему видно, что так, – подтвердил Безнос. – Колдовством или еще чем-то таким. Пущай потом всякие заумники разбираются. А наша задача их извести. Тьфу, сука, а мои ребята трогали их. Кто же знал? Повезло, если говнина эта глубоко в мертвых была, тем и спаслись. А может, и не спаслись.

Сотник резко встал и вперился взглядом в бойцов.

– Кто тела, с кольев снятые, хоронил, пять шагов в сторону.

– Захар, – подался вперед Чекан.

– Пять шагов в сторону, я сказал. К осмотру, – зловеще распорядился Безнос. – Сами должны понимать.

Рух медленно встал и положил ладонь на рукоять пистоля. Сейчас ожидать можно было всего чего угодно. Пойдет стрельба, мало не покажется. В неизвестных заразах самое поганое – на начальном этапе хер разберешь, заражен человек или нет и что у него в голове. Он чувствовал, как люди мгновенно разделились на две неравные части, посматривая друг на друга со страхом и подозрением. Лица белые, губы поджаты, глаза прищурены, одно неверное движение, и деревенский погост окажется завален свежими трупами.

– Командир дело говорит. – Грач шагнул в сторону, положил мушкет на траву и расстегнул пояс, роняя пистолеты, саблю, топорик и патронташ. – Спаси Господи и помилуй.

Чуть дрожащими грубыми пальцами расстегнул пуговицы и скинул на землю засаленный зеленый мундир, обнажив сухой жилистый торс. Рядом легли сапоги и форменные штаны. Грач, чуть смущенный, остался голым под обжигающим солнцем и жадными взглядами однополчан.

– Я сам. – Безнос шагнул к десятнику и тщательно осмотрел каждую пядь покрытого шрамами тела, осторожно, медленно, стараясь не прикасаться. И облегченно выдохнул: – Чисто.

Грач шумно сглотнул, перекрестился и кривенько усмехнулся:

– А я уж, если честно, струхнул.

– Давайте, ребята. – Захар кивнул бойцам, отошедшим в сторону. – По-другому нельзя. Если кто чувствует херню у себя какую, говорите сразу, другим жизни спасете. Жжение, чирьи гнойные, язвы.

– Может, глаз у кого в жопе прорезался, – хохотнул Чекан, и глупая шутка подействовала, ситуация чуть разрядилась, и люди начали складывать оружие и раздеваться. Через минуту на припеке переминались семеро голых мужиков, дочерна загорелые лица, шеи и руки резко выделялись на молочно-бледных телах. Гнили ни у кого не нашлось.

– Слава богу, – обрадованно заключил Безнос. – Всем одеваться. У меня теперь один вопрос, ну помимо всяких других. Мы закопали пять десятков, а тварей только трое нашлось. Остальные где?

– Ушлялись куда-то по своим мертвячьим делам, – беззаботно отмахнулся Бучила. – Пока вы тут зады друг дружке разглядываете, меня другое заботит: помнишь, ты сказал, три тела отправили в Покровский монастырь?

Глава 6
Кровь на белых стенах

До обители мчались как угорелые, не щадя себя и коней. Отмахали девять верст, выскочили из перелеска и увидели монастырь, замерший среди зеленеющих озимым хлебом полей. На пологом холме пятикупольный белокаменный храм, высоченная колокольня, щекочущая крестом облака, и россыпь жилых построек, туго затянутая пряслами стен. Такую крепость с наскоку не взять, все окрестные крестьяне в случае беды с семьями и скотиной укроются в монастыре и будут помощи ждать. Не раз такое случалось в неспокойной новгородской земле, где каждый год если не война, то нашествие. Свято-Троицкий Печенгский монастырь недавно два года в осаде сидел, семь шведских приступов отразил, пока войска подошли.

С виду ничего не предвещало беды, пели птички, мягко светило вечернее солнышко, легкими порывами налетал теплый ветерок, остужая разгоряченные, пыльные, разящие потом тела. Монастырь, беленький и красивый, напоминал праздничный пряник. У ворот сгрудились три телеги, лошади лениво похрапывали и отгоняли хвостами назойливых мух, чуть в стороне стояли растерянные, переминающиеся с ноги на ногу незнакомые мужики.

– Лесная стража, – крикнул, осадив скакуна, Захар. – Кто такие?

– Ой, милостивец, ой, повезло. – Один из мужиков, по глаза заросший густой бородой, сдернул с головы шапку. – Местные мы, из Куребихи, монастырская деревня, вон тама стоит. – Он неопределенно указал рукой вдаль. – Съестное привезли: мяса, дичи да рыбы, а ворота, глянь, на замке и не отвечает никто.

– Долго тут сидите? – спросил Захар.

– Да с обеду, считай, – доложил мужик.

– Голоса сорвали орамши, – пожаловался второй, тощий, с хитрой рожей. – Затворилися сестры. Венька вон в воротину костями с разбегу брякнулся, монашки и испугались, подумали, он их невинности хочет лишить.

– Чего мелешь, Кузьма? – набычился нареченный Венькой долговязый мужик.

Рух с трудом сполз с кобылы, подковылял к наглухо закрытым воротам и прислушался. Монастырь лишь казался тихим. Внутри, совсем рядом, прямо по ту сторону створок, слышались сдавленное сипение и вкрадчивый металлический звон.

– Монахини там сидят на цепях, – пояснил бородатый. – Послушание у них такое или вроде того. Мы их звали, а они молчат, только цепями играют.

– Монашки на цепях, – причмокнул Бучила, представив волнующий вид. Вот дурак, сам до такого додуматься не сумел. А как приятно, домой приходишь усталый, а там монашка в одном апостольнике да на цепях. Надо будет с Ионой посоветоваться, интересно, чего скажет, богоугодное это дело или вовсе наоборот...

– Савва, сделай, – приказал Захар.

Савва, плотно сбитый стражник лет сорока, с лохматой соломенной шевелюрой и кошачьими глазами, понятливо кивнул и пошел к стене, на ходу разматывая четырехзубую кошку. Примерился, размахнулся, и железные крючья с первой попытки зацепились за зубец наверху. Мастер...

– Давай ты, – дружески предложил Безнос.

– Ага, хер там бывал, – опасливо ответил Бучила. – Тебе за такое дерьмо республика деньги платит и деревянные ноги, че случись, бесплатные даст. А мне благодарность, и то ежели повезет.

– Монашек испугался? – хохотнул Безнос.

– Монашки самые опасные, – поделился житейской мудростью Рух. – Бабы, когда вина не пьют и мужика долго не знают, натурально сходят с ума. Могут на первого встречного броситься и насилие жуткое учинить. А я еще и хорош собой сверх всяческой меры. А ты страшен как грех, тем и обезопасишь себя.

– Ну да, ты у нас миловидный. – Захар жутко оскалился и первым взялся за веревку с узлами. Подтянулся и, ловко перебирая руками, вскарабкался на стену в две сажени высотой. Чуть задержался на самом верху, внимательно осмотрелся и скрылся из виду. Где это видано, чтобы командир вперед подчиненных в самое пекло лез?

– Посторонись, упырь, всегда мечтал женский монастырь приступом взять. – Чекан задел Бучилу плечом и без напряга поднялся за командиром.

Рух тяжело, с надрывом, вздохнул и взобрался следом, раздирая кожу на ладонях жесткой пенькой. Чекан с Захаром удобно расположились на узком боевом ходе, припав к кирпичам.

– Ну чего? – шепотом спросил Рух, опускаясь рядом.

– А ничего, – отозвался Безнос. – Будто никого дома нет.

На стену бесшумно взобрался Ситул и вытянул из саадака короткий маэвский лук, склеенный из дерева, кости и рога. Сверху открывался великолепный вид на монастырский двор, храм и хозяйственные постройки. Чисто, красиво и благочинно: травка, цветочки, дощатые дорожки, резные кресты. И давящая, жуткая тишина. Ни людей, ни голосов, ни тюканья топора или каких других обычных звуков большого человеческого жилья. Будто попрятались все. Или ушли... Только внизу, под воротной башней, тихонько звянькал металл и доносился сдавленный шип.

– Командир, – едва слышно позвал Ситул. – Возле колокольни смотри.

Рух перевел взгляд в указанном направлении и подивился зоркости лесного дикаря. На траве левее колокольни расплылось подозрительное бурое пятно. От пятна тянулся прерывистый след, петлял как придется и терялся в дверях большого красивого храма. Словно кого-то волокли... Или кто-то там умер, а потом встал и ушел... От этой паскудной мысли по хребту побежал холодок.

– Ладно, отдохнули и будет. – Безнос юркнул по приставной лесенке вниз. За ним Чекан с Ситулом и замыкающим Рух. Захар, держа в левой пистолет, а в правой топорик, прижался к стене, мельком заглянул под свод надвратной башни и тут же отшатнулся, кривя приоткрывшийся рот.

Рух заглянул следом, приготовившись к самому поганому, и, конечно, не прогадал. Под башней лежали две превращенные в кровавые лохмотья монахини, притянутые цепями к стене. Одна разорвана почти пополам, вторая искромсана и покрыта десятками рубленых дыр. По всем статьям монашки должны были быть мертвы, но обе едва заметно подергивались, звеня натянутыми цепями. У разорванной в страшной ране, среди внутренностей и костей, промелькнуло что-то белесое, похожее на червя.

– Ворота открывать будем? – спросил Захар.

– Не будем, – возразил Рух. Кошка-интуиция намурлыкивала, что засовы и замки должны оставаться на местах. Чтобы было спокойнее. Чтобы то, что таилось в монастыре, не смогло убежать. – Лишнюю суету наведем. Сначала разведаем, а там поглядим.

– Упырь дело говорит, – поддакнул Чекан, тоже заглянул за угол и сдавленно выматерился.

– Ну смотрите. – Безнос спорить не стал, бочком прошел мимо монашек, стукнул в воротину и прошептал: – Эй, Грач, слышишь меня? Тут пока тихо, мы осмотримся быстро. Если через четверть часа не объявимся, бери людей, дуйте наметом в Волочек, падайте в ноги бургомистру и докладывайте, что в губернии полная жопа.

– Понял, – глухо откликнулся Грач. – А вы как же?

– Отпоете, если не явимся. – Безнос отлип от ворот и быстрым шагом направился к ближайшему зданию, длинному, с множеством узеньких окон. Дверь открылась без малейшего скрипа, внутри переливалась и густела туманная полутьма. Рух сморщился, почувствовал хорошо знакомый аромат: сладковатый, медный, тонкой накипью липнущий к пересохшим губам. Запах человеческой крови.

– Погоди, дай-ка я. – Бучила, дивясь собственной смелости, первым проник в здание, держа пистоли на согнутых руках и готовый палить на любое случайное движение или звук. – За спиной не толпитесь, вдруг обратно бегом ломанусь.

Он мягко вступил в длинный коридор, по обе стороны усеянный несколькими десятками узких дверей. Дощатый пол покрывали засохшие коричневые подтеки, и вряд ли кто-то неловкенький тут борща наваристого разлил. Рух замер, приметив чуть дальше растащенные в разные стороны витки сизых кишок. Ясно-понятно. Он осторожно заглянул в первую дверь и увидел келью с аскетичным убранством: две жесткие, узкие койки, небольшой шкаф и грубо сколоченный стол. Все перевернуто, разорвано и залито кровью. Так бывает на скотобойнях, где даже солнечные лучи, украдкой сочащиеся в оконца, приобретают багровый оттенок. Следующая дверь оказалась взломана, дерево треснуло, выпустив острые щепки. В доске застрял обломанный зазубренный коготь размером с ладонь. Бучила представил, как перепуганные монашки прячутся, молятся Богу, а снаружи колотится нечто страшное, смердящее мертвечиной и злобой. Нечто голодное. Господь, как у него водится, остался глух, и тварь ворвалась... Остались только ошметки плоти и яркие алые брызги на беленой известкой стене.

Рух попятился и шепнул замершему сзади Безносу:

– Предлагаю героически отступить. Пока не поздно еще.

– Осмотримся, – ослом уперся Захар.

– Такое ощущение, что это ты бессмертный у нас, – восхитился Бучила. – Я ж те говорил, монашки дюже опасные. Глянь, натворили чего.

– Не богохульствуй, упырь, – резко сказал Безнос. – Люди погибли, а ты куражишься тут.

– Это со страху, – признался Рух. – Сколько народу было в монастыре?

– Я, что ли, на счетовода похож? Может, десяток, а может и пять. Тебе какой интерес?

– Хотелось бы прикинуть, сколько тут померли, а потом поднялись.

– Экая печаль, – отмахнулся Захар. – Все, что ни есть, все наши. И с чего ты взял, что те уже поднялись? Рано им подниматься еще.

– Тела где? – тихо спросил Бучила.

– Давай, нечего стоять. – Безнос ловко избежал вопроса и подтолкнул упыря в спину.

Рух двинулся дальше, заглядывая во все двери подряд и находя везде только следы кошмарной резни. Не было ни чудовищ, ни человеческих тел, и от этого становилось страшней. Только вонь, алые подтеки и учащенный стук сердец находящихся рядом людей. Живых. Пока еще, сука, живых. Они медленно шли, оскальзываясь на подсохшей крови. К гадалке не ходи, трупы уже восстали и где-то рядом попрятались. А может, и превратились в тех жутких тварей, сидевших в часовенке. Хреново чувствовать себя крысой, добровольно сующей в ловушку дурную башку. Щас захлопнется, и только хвостики полетят...

В очередной комнате картина нарисовалась все та же, ничего необычного, и Рух уже хотел уходить, когда уловил едва слышимый шорох. Он шагнул в сторону и указал пистолем на шкаф. Ситул, держа топорик наготове, резко распахнул дверцу, и Бучила лишь каким-то чудом не выстрелил. В шкафу скорчилась худая словно палка бабенка, явно живая и вроде заразой не тронутая, в разорванной в клочья монашеской рясе. В прорехах просматривались иссохшая грудь и выпиравшие ребра. Лицо и тело покрывали глубокие царапины. Судя по всему, монашка сама истерзала себя. Надо же, бывает ведь так, весь монастырь вымер, а эта жива. Судьба крайне странная вещь.

– Сатана, – хрипло выдохнула она.

– Да брось ты, – польщенно хмыкнул Бучила. – Мне до Сатаны еще далеко. Но спасибо.

– Дьявол. – Монашка обессиленно повалилась из шкафа. Поддержать ее никто не спешил. – Я видела Дьявола.

– Ты кто такая? – спросил Захар.

– Я? – В глазах монахини, пустых и пронизанных кровавой сеточкой, мелькнула осмысленность. – Проклятая я, отныне и во веки веков.

– Этим нынче разве кого удивишь? – утешил Рух. – Звать тебя как?

– Марией, – немного подумав, ответила женщина и тут же поправилась: – Сестрой Марией. Ею была. А теперь нет у меня ни имени, ни души.

– Что тут случилось? – Рух пропустил бред мимо ушей.

– Сатана пришел, Сатана, – зачастила монашка. – Воинство нечистое явилось из самого Ада, осквернило обитель святую. Испоганило. Вчера под вечер. – Она передернулась. – Чудища вылезли из-под земли, всех поубивали, одна я и спаслась. И не знаю зачем. Нету Бога-то, слышите? Нету.

Монашка жутко осклабилась и замерла, едва заметно покачиваясь и уставившись в стену. С искусанных, запекшихся коркой губ тянулась тонкая нитка слюны.

– Рехнулась, – вынес очевидный вердикт Бучила. – Оно и немудрено. Живешь себе на всем готовом, горя не ведаешь, помыкаешь послушницами как вздумается, а тут херак, окружающий мир является во всей красоте.

– Баба, чего с нее взять? – пожал могучими плечами Безнос. – С виду чистая, никакой заразы вроде нет. Ситул, забирай ее и тащи к нашим, там внимательно осмотреть и наблюдать. Лучше свяжите на всякий случай.

– А чего он? – возмутился Чекан. – Негоже нехристя со святой сестрой отправлять, мало ли что. Командир, давай я.

На точеном лице маэва мелькнула улыбка.

– Ага, ищи дурака, – фыркнул Захар. – Чтобы я тебе бабу полуголую доверил? Да ни в жисть. Думаешь, башку мне отбили и я забыл, чего ты два года назад в Бежецке учудил?

– Злопамятный ты, – обиделся Чекан. – А я, между прочим, с той поры раскаялся и на путь исправления встал.

– Горбатого могила исправит, – погрозил пальцем Захар. – Ситул, делай. Обратно не возвращайся, мы задерживаться не станем. С богом.

– Нету Бога, нету, – очнулась монашка. – А Сатана есть, я видела, видела...

– Да-да, там расскажешь всесвятошам, они тебя выслушают, – поддакнул Захар.

– Подожди, – остановил сотника Рух. – Сестра, эй, фшить, – он присвистнул и щелкнул пальцами у монашки перед застывшим лицом. – Сколько вас в обители было?

– Двадцать четыре сестры, – монахиня неожиданно оказалась готова к сотрудничеству и перестала завывать про Сатану.

– Пф, всего-то, – фыркнул Чекан. – Па-адумаешь, экая невидаль, справимся.

– И послушниц сто одиннадцать душ, – добавила монахиня.

– Хр, – Чекан подавился, подхрюкнув на зависть иному поросю.

– Ну естественно, разве могло все пойти хорошо? – не удивился Бучила. – Возле Торошинки в лесу с полсотни шатаются и здесь больше роты сидят. Час от часу не легче.

– Служба такая, – глухо отозвался Безнос. – Ситул, уводи. А мы дальше прогуляться пойдем.

Ситул рывком вздернул монашку на подгибающиеся ноги и потащил обратным путем. Едва скрылись из виду, стенания и плач резко оборвались. Маэв, по понятным причинам, предпочитал сохранить тишину...

Дом покинули через черный ход, оставив за спиной пустые кельи и засохшую кровь. Притихшие, взвинченные и порядком напуганные, быстрой перебежкой подобрались к храму. Паперть была сплошь испоганена багровыми подтеками. Резные, оббитые металлом двери оказались приоткрыты, и Рух, на правах единственного способного различить хоть что-то в любой темноте, одним глазом заглянул в храмовое нутро. Из серой расплывчатой дымки в ночном зрении медленно проявлялись смутные, будоражащие воображение очертания арок, притвора, нефа и толстых колонн. Мутный, болезненный свет сочился из-под купола рваными лохмами и истаивал, попадая в хищную, кромешную темноту, захватившую храм. И в этом мраке перед иконостасом, на площадке, способной вместить сотню молящихся, зарождалась противоестественная, мерзкая жизнь. Хлюпая, разлагаясь, истекая гноем, отращивая уродливые щупальца, клешни, опухоли и костяные наросты полусаженной длины. Копошащееся, стонущее месиво высотой по пояс взрослому человеку. Запах ладана, обычно до краев наполняющий церковь, ощущался слабо и отдаленно, стократно перебитый липкой гнилостной вонью.

– Уходим, и быстро, – внезапно охрипнув, сказал Бучила.

– Чего там? – спросил Безнос.

– Ни хера хорошего. Полным-полна коробушка отборным дерьмом. Все мертвяки местные сползлись и заново поднимаются, как та мразота из часовни.

– Много? – напрягся Безнос.

– До ебеной матери. И еще сверху того. Сука, никогда мне каменные церкви не нравились. Придумали тоже. Была бы как раньше, деревянная, сеном бы обложить да поджечь. А теперь?

– Пороху пудов пять заложить и рвануть, – мечтательно причмокнул Захар.

– А ты, оказывается, умный мужик, – восхитился Бучила.

– Ага, мне бы в Сенате заседать, законы на погибель народу выдумывать, – помрачнел Захар. – Чекан, сколько пороху у нас?

– Фунтов двадцать, – без раздумий отозвался Чекан. – Большого запаса отродясь не возили.

– Ну вот, ступеньки на паперти покорябаем, – вздохнул Безнос. – Может, даже петлю дверную погнем. Ладно, валим отсюда, сейчас с ребятами порешаем, как дальше быть.

Обратно как на крыльях летели, и более-менее в безопасности Рух почувствовал себя, только оказавшись по ту сторону монастырской стены. Мужики-обозники и Лесная стража встретили возбужденным гомоном. Ситула с монашкой видно не было.

– Так, ребята, – перевел дух Безнос. – Дела у нас, как обычно, все хуже и хуже, упырь, расскажи.

– Нечего и рассказывать, – отмахнулся Рух. – Монастырь до отказа забит восставшими мертвяками, и не простыми, а теми, что на торошинском погосте давеча прятались. Сильными, злобными и опасными. Я таких первый раз вижу и, надеюсь, последний. Только вчера умерли, а сегодня уже поднялись и превращаются в какую-то невообразимую срань. Это попросту невозможно, если бы не видел своими глазами. Точно не скажу, но сотни полторы есть. А нас два десятка, не вытянем, как ни крутись. Скопом бы тварей сжечь, да монастырь каменный, сотник взорвать предложил, так пороху нет. Куда ни кинь, всюду клин. – Он покосился на жаркое полуденное солнце. – Последнюю голову на отсеченье даю, ночью мертвякам надоест в церкви скучать, и пойдут они окрестности обживать. Сколько тут деревень?

– Поблизости три, – испуганно откликнулся лохматый бородач. – Значит, наша Куребиха, полторы версты до нее, дальше Житинка и вон тама, за перелеском, Васильевка. – Он махнул в противоположную сторону.

– Тогда нехер тут сидеть, – распорядился Бучила. – Мухой домой, ворота закрыть, вооружиться до зубов, караулы выставить, всех соседей предупредить, костры жечь ночь напролет. Чтоб не погасли. Ясно?

– Ясно, милостивец, ясно. – У мужика задергался глаз, он повернулся и опрометью помчался к телегам. За ним остальные. Защелкали кнутами, заорали матерно, и телеги покатили под горку.

– Всех побьют, – едва мужики отдалились, сказал Захар.

– И сомневаться нечего, – сплюнул в траву Рух. – От обычных заложных отбились бы без труда, а тут дело гиблое, против этих тварей с самострелом и рогатиной много не навоюешь.

– Надо было приказать им все бросить и уходить налегке, – хмуро сообщил Грач.

– Надо было, – согласился Захар. – Да вот упырь иначе решил, а я перечить не стал. Потому как виднее ему. Давай, упырь, объясняй, пошто людишек обрек?

– Вынужденная необходимость, – оскалился Рух. – Деревни погибнут, но, бог даст, мертвяков задержат, может на ночь, а может на две, тут уж как повезет. А мы за это время помощь должны привести. И молиться, чтобы мертвяки не расползлись по окрестным лесам. Если разбегутся, поди потом их сыщи. На месте уничтоженных деревень я потом лично поставлю кресты.

– И я тебе помогу, – кивнул Захар. – Стало быть, срываемся за подмогой?

– Ага, во все лопатки, – подтвердил Рух. – Какой у нас тут ближайший городишко с гарнизоном и властью, Волочек?

– Он самый. Там крепость, два драгунских полка и пятый пехотный при артиллерии. Боевого припасу хоть задницей ешь, в случае чего должны продержаться по плану пять полных дней до подхода основных сил.

– Три полка – серьезная сила. – У Бучилы чуть отлегло от души. – Если поторопимся, к вечеру будем в Волочке, пока туда-сюда, утром вернемся.

– По коням! – зычно скомандовал Захар, и неровный строй егерей тут же распался. На месте остался только Грач, нахмуренный, серьезный и злой.

– Тебе, что ли, особое приглашение нужно? – изумился Безнос.

– Я не иду, – буркнул Грач. – Негоже людишек бросать. Землепашцы они, куда им с чудищами тягаться? А я, глядишь, чего присоветую.

– Ты ж не дурак, – прищурился сотник. – Ведь понимаешь, им не помочь, только поляжем зазря.

– Детишки там и бабы, – уперся Грач. – Поздно мне убегать, отбегал свое. Отпусти, командир.

– Тебе в отставку на следующий год.

– И чего? Ни семьи, ни детей, мать с отцом померли давно. Здесь пригожусь.

– Все же дурак, – вздохнул Безнос.

– Выходит, дурак, – улыбнулся Грач. – Так отпустишь?

– А если нет?

– Убегу.

– Бежать нельзя, трибунал. – Безнос махом взлетел в седло. – Приказываю младшему унтер-офицеру Григорию Беглову остаться при Покровском монастыре для надзора и наблюдения. Прощай, Григорий.

– Прощайте, ребята. – На миг показалось, что у Грача предательски блеснули глаза. – Благодарю, командир.

Безнос не ответил, развернул коленями коня и пустился в галоп. Егеря, проезжая мимо, молча жали старому унтеру руку. Ободряюще хлопали по плечу. Слов никто не нашел. Да и не нужны были слова, все они в тот момент казались пустыми, ненужными. Кавалькада пылила по дороге, а Грач все стоял, и хрен поймешь, что творилось у него в голове...

Глава 7
Знакомства приятные и не очень

Одиннадцать с половиной верст отмахали и не заметили, только в глазах рябило от проносящихся мимо полей, перелесков и рощ. Лошади пошатывались, храпели и брызгали пенистой желтой слюной. Но ни одна не упала, оно и понятно, в Лесную стражу доходяжных коняг не берут. Вышний Волочек открылся с пригорка во всей пасторальной красе – широкая гладь Вышневолоцкого озера с многочисленными лесистыми островами, а на берегу каменный город под защитой редутов крепости в форме звезды. Еще каких-то пятьдесят лет назад ничего этого в помине тут не было, ни города, ни озера, ни процветания, в излучине реки Цны ютилось небольшое село, весьма удачно оседлавшее волок. А волоки в Новгородчине ценятся пуще всего, тут, среди болот и мелких речух, всегда востребовано удобное место перетащить груз сушей из одного водоема в другой. Вот на таком месте Вышний Волочек и устроился, рос ни шатко ни валко, пока в 1617-м республика, озаботившаяся удобством торговых путей, не затеяла грандиозную стройку. Под руководством немецких мастеров возвели невиданную систему каналов, шлюзов, дамб и водохранилищ, открыв водный путь из Балтийского моря до Волги, ставший основой процветания Новгородской республики. Почти двадцать лет работы в невыносимо тяжелых условиях, огромные средства и строго засекреченные данные о числе погибших рабочих. Кто говорил, что в болотах сгинули две тысячи мужиков, а кто и все пятьдесят, правду надежно скрыли архивы Камер-коллегии. Дыма без огня не бывает, и порой по весне из подмытых стенок каналов высыпались позеленевшие, плесневелые кости и черепа. В любом случае результат окупил любые издержки, взять стремительно разбогатевший на торговле Вышний Волочек, вотчину купцов Сердюковых, Асташковых и Танзеевых, за полвека превратившуюся из села с деревянными сараюхами и избушками в современный город с кирпичной застройкой и мощеными улицами.

Хмурые усачи в светло-серых пехотных мундирах распахнули ворота, сержант с обожженным порохом морщинистым лицом проверил документы и на вопрос: «Где бургомистр?» – вальяжно указал на торчащий в центре города шпиль. Последний раз Рух тут бывал мимоездом лет десять назад, и за прошедшие годы Волочек порядком разросся и еще больше похорошел. Ютившиеся на окраинах рабочие бараки снесли, налепив опрятных домишек в англицком стиле, идеально прямые улицы начисто подмели, мусор, скопившийся за долгую стройку, вывезли, чтобы прогуливающиеся нарядные мамзели с кавалерами не воротили носов. Но вытравить былую сельскую идиллию так и не удалось, в подворотнях в лужах валялись жирные свиньи, а за изгородями копошились пестрые куры и горланили петухи. И тут же наметилась странность: в порту не было обычного многолюдства и матерной суеты. На озере одиноко застыла баржа, хотя обычно их тут не один десяток накапливался, ожидая своей очереди на сплав вверх и вниз по реке. Пустовали и многочисленные, завсегда процветавшие кабаки, вечно полные пьяных матросов, приказчиков и бурлаков, без числа спускавших деньги на вино, карты и жеманных потасканных шлюх. Шлюх, кстати, тоже не было видно. Выходной, что ли, у них?

Ратуша оказалась дивно красивым двухэтажным особняком с мансардой, арочными окнами и башней, с непременным колоколом как знаком городского самоуправления. Захар велел своим отдыхать и на прием к местному начальству позвал только Руха. Экая великая честь, делать больше нечего, чем со всякими крючкотворами время терять. Секретарь было пытался воспрепятствовать аудиенции, но, глянув на предусмотрительно снявшего маску Безноса, подавился возражениями и сделал вид, будто его тут вовсе и нет.

В Руховых представлениях бургомистр должен был быть непременно дороден, высок и представителен, а на деле за столом, заваленным бумагами и толстыми книгами, ютилась неказистая канцелярская крыса лет пятидесяти, в сюртуке, очках и засаленном парике, с тусклыми глазами заморенного работой человека.

– Здорово, – дружески поприветствовал Рух и без приглашения уселся в кресло с резными гнутыми ножками. Захар с грохотом пододвинул второе, без зазрения совести скинув на пол кипу, наверное, очень важных листов.

– В-вы кто? – слегка заикнулся чиновник, к своей чести держась без особого страха перед ворвавшимися в кабинет развязными наглецами.

– Лейтенант Захар Проскуров, – представился Безнос. – Четвертый егерский, «Волчьи головы». А это Рух Бучила, Заступа села Нелюдова, тут недалече.

– Мое почтение «Волчьим головам», – склонил голову бургомистр. – Бучила? Наслышан-наслышан.

– Слава бежит впереди героя, – осклабился Рух.

– Если не ошибаюсь, это вас два года назад подозревали в организации банды для ограблений почтовых карет?

– Наветы то злые и наговоры, – поморщился Рух. История эта уж начала забываться, и вот тебе на, снова всплыло дерьмо. И поспешно сменил тему: – А вас как звать-величать?

– Ох, простите мою невежливость. – Чиновник вскочил и церемонно поклонился. – Разрешите представиться: советник шестого класса, бургомистр Вышнего Волочка, барон Алексей Парфенович Авдеев.

– И вы нас тоже извините, дорогой Алексей Парфенович. – Рух навалился на стол. Так врываться они, конечно, поторопились. На их счастье, бургомистр оказался из новых дворян, получивших титул за должность. Попался бы потомственный, так приказал бы в шею гнать незваных гостей. Да еще всыпать плетей. А этот сидит, улыбается, глазками хлопает... – Чрезвычайное происшествие: мы только что из Покровского монастыря, там все убиты и в данный момент нарождается целая армия живых мертвецов.

– Убиты? – ахнул бургомистр.

– Вчера в монастырь доставили три тела из деревни Торошинки. Слышали, что там произошло?

– Слышал, как не слышать, такое горе, такое горе...

– Ну вот, меньше объяснять. Трупы из Торошинки заражены какой-то непонятной херней, зараза поднимает мертвецов и изменяет, делая быстрыми, сильными и опасными. Обычного мертвяка ребенок палкой забьет, а этих мы троих еле остановили. Я да почти два десятка егерей. А в монастыре таких теперь полторы сотни сидят.

– Сколько? – ужаснулся Авдеев. – Информация проверенная?

– Не, у старух на завалинке подслушали, – фыркнул Бучила.

– Все точно, – подтвердил Захар. – Ночью они попрут из монастыря, и крови будет море. Поднимайте войска, сударь мой бургомистр, надо срочно выжигать это гнездо.

– Господи боже ты мой, правильно говорят, беда не приходит одна, – Авдеев повысил голос: – Прохор! Прохор!

В дверь тут же просунулась голова секретаря.

– Да, ваше благородие.

– Прохор, голубчик, отправь посыльного в крепость, истребуй мне капитана Сингаревского. Срочно!

– Сделаю, ваше благородие. Айн момент. – Голова исчезла.

– Прохор!

Голова вернулась.

– Подожди, Прохор, от торопыга какой. Еще вызови мне Ольгу Карловну. Сам, голубчик, вызови, не поленись. Бери коляску мою. Скажи, кланяюсь я. Нижайше прошу.

– К ней не пойду, – помрачнел Прохор, как-то разом растеряв весь пыл и энтузиазм. – Обиженный я. Ольга Карловна на Новый год пьяные изволили быть и спину мне подожгли, кафтан новенький испортили и камзол. А всем потеха была. Не пойду я за ней.

– Ты уж уважь, голубчик, меня, – попросил Авдеев. – Ведь знаешь, простому посыльному она и дверь не откроет, зазналась совсем. А дело важное, государственное. Буду у тебя в должниках.

– Я в отпуску три года не был, – буркнул Прохор.

– Будет, голубчик, отпуск, будет.

– Слыхал такое уже. И не раз.

– Честное-благородное слово! Только поспеши, голубчик, поспеши.

– Я запомню, при свидетелях сказано! Ежели не вернусь, значит, погиб. – Прохор улетучился.

– Вот так и работаем, – пожаловался бургомистр. – Каждый условия ставит да артачится на разный манер. Ну ничего, Прошка быстренько обернется, городишко маленький. Десять минуточек подождать. А у меня тут и без ваших мертвяков по горло проблем. Банду, в Торошинке набезобразившую, надо ловить. А как ловить в наших лесах да болотах? Тут армия спрячется – не найдешь. Губернатор депешу прислал – найти и наказать. Вот разбойники испугались! Солдаты нужны, а он мне бумагу с печатями. Мне с Прошкой по топям скакать? В волости творится черт знает что. В Дедине и Ивняках позавчера отравили колодцы, трое умерло, с полсотни маются животами и кровью тошнят. Люди стали искать виноватых, поймали двух евреев и повесили на ближайшей осине. Вчера поутру на Бежецком тракте накрыли обоз с зерном, мужиков всех побили, а зерно бросили. Это как? На Заполье ночью налетели, открыли пальбу, ранили стражника. За неделю все с ума посходили? А мне говорили, Алексей Парфенович, езжайте в Волочек, места там тихие, скоротаете старость до пенсии...

– Хорошие у нас места, – подтвердил Бучила. – А природа какая, а воздух? А если и режут кого, то с уважением.

– С уважением, точно, – понурился Авдеев. – Ох, что делается, что делается... Мертвецы монастырь захватили, горе мне горе. Ох, получу... – Он жалобно всхлипнул. – Прошка-стервец вернется, надо срочно депешу в Консисторию отписать. Господи, надо было с того и начать, вот дурак...

– Во-от, – погрозил пальцем Захару Рух. – Всякому умному человеку по первости приходит именно эта дельная мысль: «В любой непонятной ситуации вызывай всесвятош!»

– Не начинай, – болезненно поморщился Безнос.

– Ну да, чего уж теперь, – отмахнулся Бучила и спросил бургомистра: – А как так вышло, что в вашем славном городке отделения Консистории нет? Ведь положено, я то доподлинно знаю.

– Положено, – кивнул бургомистр. – Пятый год добиваюсь, а воз и ныне там. Говорят, людей не хватает и нигде их не взять. Дожили, в Святую консисторию ни один не хочет идти, всем только балов, пирушек да прочих увеселений срамных подавай. А мы тут страдаем. Хотя, – он на мгновение смешался, лицо озарила странноватая улыбка, – может, и к лучшему, что Консистории нет. Ох, боюсь, Ольга Карловна, голубушка, с ней бы не ужилась. Так и живем, под Богом ходим. Так мало проблем, еще экспедиция эта!

– Экспедиция? – удивился Рух.

– Самая настоящая, из Новгородского университета, – побожился Авдеев. – Две недели торчат, гербарии собирают, каменья, инструментами хитрыми все вокруг меряют, записывают в тетрадочки и слова нерусские говорят. Натуральный профессор, доктор один и пяток студентов. Студенты – озорники жуткие, ночами водку пьют, шляются и песни орут. А уж безобразят, не приведи Господь Бог. Отцу Иллариону дверь измалевали видами обнаженных блудниц, золотаря вином опоили, бочку угнали и говнище перед ратушей вылили, девицам и дамам проходу не дают, три дуэли с городскими затеяли, поранили двоих. Так это еще ладно, студенты и банды шалят, эка невидаль. Так вчера еще пропали беженцы, Новгород, слыхали, две сотни прислал? Будто у нас тут молочные реки и кисельные берега. Ладно, мы люди подневольные, приготовились принимать, место выделили, лагерь организовали, кухню наладили. А они пропали вчера. Из Мурино вышли, а в Волочек не пришли.

– Как не пришли? – вскинул бровь Безнос.

– Испарились. Жандармы сегодня тракт прочесали, нет никого. Двести тринадцать душ обоего пола по последнему пересчету. Фить, и улетели. Если следы и были какие, замыло дождем.

– Заблудились? – выдвинул версию Рух, держа в памяти происшествие 1643 года, когда на пути из Новгорода в Бежецк пропала целая рота солдат двенадцатого пехотного полка. Две недели искали: полиция, жандармы, Лесная стража, да еще согнали окрестных крестьян. Без толку все. С концами сгинули. А еще через неделю возле Нефедовки пастухи наткнулись на четверых одичавших, обезумевших человек в изодранных солдатских мундирах. Из них двое умерли на следующий день, один совсем из ума выжил, бился в судорогах и выл, и только последний пришел в себя и открыл тайну пропавшей роты. Оказалось, свернули не туда, потеряли дорогу и угодили в болота. Кто утонул, кто пошел нечисти на прокорм. Вот такие дела. Года через три охотники нашли на крохотном островке в Талицкой топи множество растащенных зверьем костяков. Одних черепов четырнадцать штук. И россыпь латунных пуговиц со знаками двенадцатого полка.

– Может, и заблудились, – кивнул Авдеев.

– Если с тракта по дури свернули, то все, пиши пропало, – подтвердил Бучила. – Зато не надо кормить. Вы им случайно не давали своего проводника? Ну чтобы куда подальше завел?

– Бог с вами, – поежился бургомистр. – Можно ли такое удумать?

– Ну мало ли как, времена нынче жестокие, – пожал плечами Бучила. – Лишние рты никому не нужны. Будем верить, что с беднягами все хорошо. Да и до них разве сейчас? Что будем делать с мертвяками в монастыре?

– Решать надо, решать. – Авдеев прислушался. Из коридора донеслись топот и металлическое бряцанье шпор. Дверь распахнулась, и в кабинет промаршировал офицер в треуголке и зеленом драгунском мундире. Немолодой, с морщинистым, обветренным лицом, при сабле и в до блеска начищенных сапогах. Рыцарь, сука, без страха и упрека. Словно с картинки.

– Бургомистр, – офицер чуть поклонился. – Господа. Капитан-лейтенант семнадцатого драгунского, Петр Сингаревский.

– Сотник Захар Проскуров, «Волчьи головы», – представился Безнос. – А это Рух Бучила, Заступа и по совместительству вурдалак. Под моей командой.

– Вурдалак и «Волчьи головы», – присвистнул капитан. – Чую, пахнет жареным.

– Не просто пахнет, воняет, – отозвался Бучила, изучая офицера пристальным взглядом. На вид лет пятьдесят, а всего лишь капитан-лейтенант. Чет не задался рост по карьерной лестнице. Связей нет. Или амбиций. Или задницы лизать не умеет. Или дурак.

– Покровский монастырь захвачен живыми мертвяками, мы только оттуда, – пояснил Захар. – Нам нужны рота или две, лучше при пушках, окружить святую обитель и всех перебить, пока по округе не расползлись.

– Ах вот оно как. – Капитан разом приуныл. – Не все так прос...

Договорить не успел, в коридоре снова раздались шаги: легкие, невесомые, быстрые. Звучная дробь каблучков, тут уж не спутать ни с чем. И тяжелый топот вослед.

– Ольга Карловна, – поежился бургомистр. – Быстро-то как.

– Господи боже! – Сингаревский побледнел и поспешно отпрыгнул от порога, словно в кабинет должен был ворваться взбесившийся пес.

– Прошу, ваше сиятельство, вас ожидают, – угодливо пролебезил Прохор.

– Пшел вон. Не нервируй меня, – отрезал женский голос, низкий, спокойный и властный, живо рисующий картину бой-бабы весом пудиков в семь и гренадерского роста.

Дверь распахнулась, и Рух не смог подавить удивленный смешок, увидев невысокую и худенькую черноволосую женщину, похожую на злобного подростка и немножечко на ворону, в темно-синем платье с корсетом, приоткрывающим грудь, в чулках и шляпке с вуалью. От нее веяло колдовством с такой силой, что у Руха по спине побежали колючие огоньки. Он уже догадывался, кто перед ним.

– Ну, чего расселся, деревенщина, уступи место даме. – Она с ходу турнула Захара и опустилась в кресло, закинув ножку на ножку. – Ну, звал, что ли, Алешенька?

– Звал, Ольга Карловна, звал, – казалось, бургомистр перестал дышать.

– А я пришла. – Женщина обворожительно улыбнулась. Так волк улыбается ягненку, случайно встреченному в лесу. – Редко ты зовешь меня, Алешенька. Я уж думала, позабыл.

– Позабудешь тут, как же. – Авдеев шумно сглотнул. – Такое дело, голубушка, совещанье у нас. Капитана Сингаревского вы знаете.

– Видела где-то, – милостиво кивнула колдунья. – Ах, точно, на маскараде у Танзеевых на меня пялился, как на племенную кобылу. И не осмелился подойти.

– Ничего я не пялился, – сконфузился капитан. – Взглянул пару раз. Костюмчик у вас примечательный был.

– Обычная амазонка, – фыркнула колдунья. – Коротенький хитон, маска совы, обнаженная правая грудь для удобства стрельбы из лука, только и всего. И ничего страшного, на меня все тогда пялились.

– А потом вы шампанского перекушали и принялись в Петра Ивановича из лука стрелять, – поежился бургомистр.

– И ведь попала! – расхохоталась женщина. – Разве я не чудо?

– Чудо, Ольга Карловна, истинное чудо, – согласился Авдеев. – Давайте отвлечемся от воспоминаний, вы уж простите, голубушка. Господа, разрешите представить, маркиза Ольга Карловна Илецкая, Заступа Вышнего Волочка. Прошу, кхм, любить и жаловать.

Первые опасения полностью подтвердились. Напротив Бучилы вольготно расположилась личность известная, и не сказать чтобы с положительной стороны. Колдунья Ольга Илецкая, особа, по слухам, взбалмошная, высокомерная и сволочная. В Волочек сослана два года назад, из столицы, после неприятного случая со смертями и грандиозным скандалом.

– Захар Проскуров, – представился Безнос. – «Волчьи головы».

– Рух Бучила, – заранее настраиваясь на неприятности, сообщил Рух. – Заступа села Нелюдова.

– Батюшки мои, Заступа! – изумилась Илецкая. – Дай угадаю, упырь?

– Вурдалак.

– Ой как интересно. – Колдунья подняла вуаль, открыв смазливое, ярко накрашенное, кукольное личико с чуть длинноватым носиком, тонкими губами и синими холодными глазами отъявленной стервы. На вид от шестнадцати до сорока. С ведьмами такое случается. – А я как зашла, сразу запах почуяла, думаю, то ли вурдалак рядом, то ли кто-то издох.

– Ага, мне тоже показалось, что где-то рядом мелкая сучонка затявкала, – Бучила легко пошел на конфликт.

– Надо же, смелый какой, – восхитилась Илецкая. – Я же тебя в порошок сотру, дурака.

– Нет большей глупости, чем пугать мертвеца, – ухмыльнулся Бучила. – И мне с тобой, ведьма, лаяться недосуг. Мы тут по делу, Покровский монастырь захвачен заложными.

– Покровский? – удивилась колдунья.

– Почти двенадцать верст от Волочка, сударыня, – угодливо подсказал Авдеев. – Святая обитель с мощами преподобной Ирины.

Рух пренебрежительно фыркнул. Господи, вот Заступы пошли, она же ведать не ведает, какие на ее земле монастыри.

– Чего ты хоркаешь? – прищурилась Илецкая.

– Заступа должен знать, где что у него.

– Тебе надо, ты и знай, – огрызнулась она. – Я тут временно, скоро упорхну из этой деревни и забуду как страшный сон. А ты будешь гнить среди этих березок, дерьма и сена до скончанья веков. Оттого желаю тебе жизни подольше, упырь. Так что там с монастырем?

– Долгая история, и третий раз повторять времени нет. Смертоубийство случилось в монастыре, примерно полторы сотни трупов, и все уже поднялись.

– Полторы сотни, – рассмеялась колдунья. – И я так понимаю, вы сюда, поджав хвосты, примчались помощи просить? «Волчьи головы» и упырь, мнящий себя Заступой? Не смогли с кучкой заложных управиться?

– Это не простые заложные. – Рух распустил завязки и вытряс на пол отрубленную башку. Страшная, раздутая, отрастившая огромные клыки голова уставилась на колдунью пустыми, затянутыми пленкой глазами.

– Они изменяются, – пояснил Бучила. – Отращивают конечности, щупальца и костяные шипы на зависть иному мечу. А еще быстрые и крайне живучие. Их останавливает только лишняя дырка в башке или перерубленный напрочь хребет.

– Страх какой, – перекрестился Авдеев.

– Ну не совсем обычные, тут соглашусь, – кивнула Илецкая. – Но это ничего не меняет. Настоящий Заступа бы не сбежал.

– А я не сбежал, – парировал Рух. – Предпринял тактическое отступление. Мне эти полторы сотни заложных до известного места. На чужой территории не работаю, вдруг ты обидишься и скандалить начнешь. Шутка ли, самой великой Ольге Илецкой дорогу перейти. Кодекс Заступиной чести и всякое такое.

– Кодекс, – отмахнулась колдунья. – Значит, я благодарить тебя должна?

– В ноги упасть.

– Хватит уже, – прервал свару Захар. – Нужно срочно возвращаться, пока зараза не расползлась. Мы сюда не лясы явились точить. Дайте нам два эскадрона, конную батарею, пороха и боеприпасов. Все, больше ни о чем не прошу.

– Да я бы с радостью, – простонал Авдеев. – Петр Петрович, скажите.

– Двух эскадронов нет, – хмуро отозвался капитан Сингаревский. – Вернее, есть, но это весь наличный состав. Гарнизон выведен из крепости девять дней назад, полки убыли на учения в полном составе, включая штаб, артиллерию и обоз. У меня всего два эскадрона неполного состава, из них половина рекруты первого года службы. И строгий приказ ни при каких условиях крепость не покидать. Даже если московиты границу перейдут.

– Да еб твою мать! – не сдержался Безнос. – Вы тут сговорились все, что ли? Вечно все через сраку идет!

– Успокойтесь, лейтенант. – Сингаревский чуть побледнел. – Так уж вышло. Единственное, могу отправить нарочного в Бежецк, просить разрешения на выход из крепости.

– Сутки туда, сутки обратно, – прикинул Бучила. – Идеальный вариант. За это время мертвяки подъедят округу, и вместо полутора сотен их станет в три раза больше. И если эта орава припрется в Волочек, а деваться ей в принципе некуда, нас ждут веселые времена. И надо учитывать пропавших беженцев. Вполне допускаю, что они попали в лапы заложным. Тогда смело плюсуйте еще пару сотен.

– Больше ничем помочь не могу, – отрезал капитан. – Посылаем за помощью и ждем в крепости, а там как пойдет.

– Никого ждать мы не будем, – сказала Илецкая и слегка прищелкнула пальцами, породив язычок рыжего пламени. – Мальчики, беру мертвецов на себя, вам останется взять метелки и пепел в кучку смести! Выдвигаемся немедленно. Дайте только даме собраться.

Немедленно растянулось на три с половиной часа. Илецкая затворилась у себя и признаков жизни не подавала. Торопить ее поостереглись после предупреждения Авдеева, что, если ее разозлить, можно случайно сгореть. Прецеденты бывали.

Вышла колдунья веселая, немножечко взвинченная, видимо, под чем-то увеселительным, облаченная в охотничий костюм, ботфорты и шляпу с пером. Женщина, чего с нее взять. Хоть и колдунья, а все ж человек. Ладно хоть лошади отдохнули, да раздобрившийся Сингаревский подкинул десяток своих. Вышний Волочек покинули в молочных сумерках, наполненных тревогой и стрекотом птиц. С озера стелился серый, пахнущий ряской туман, зыбкой полосой срезая прибрежные ивы и камыши. Зубчатая вершина елового леса тонула в усыпанных звездами небесах. Ехали в полном молчании, впереди Захар, за ним егеря, в середке Рух и Ольга Карловна и замыкающими опять егеря. Изредка брякала сбруя, да несся глухой перестук конских копыт. Бучила чуял, как у людей неистово бьются сердца. Все ждали битвы и надеялись успеть. Успеть спасти Грача и всех остальных. И по правде говоря, шансы на счастливый конец значительно возросли. Пускай без солдат и пушек, но присутствие колдуньи внушало надежду. Про Илецкую Рух слышал в основном только гадости и в эти гадости верил, да и личное знакомство все подтвердило, но так или иначе большая удача иметь под рукой одного из сильнейших пиромантов Новгородской республики и обозримых окрестностей. Если придется, такого жару даст, залюбуешься. Всегда приятно, когда на твоей стороне колдунья, умеющая швыряться огнем. Сумасшедшая, правда, но кто без греха? Среди колдовской братии вообще нормальные наперечет, а те, кто и есть, только прикидываются. Долгий век и магический дар не оставляют места для здравомыслия, каждый рано или поздно сходит с ума. Такова цена. Про Илецкую он в основном знал от незабвенной графини Лаваль, та по приезде непременно рассказывала все новости новгородского высшего общества, а уж про своих товарок тем более. Два года назад Илецкая закрутила роман с одним из членов Сената, а в один несчастный момент застала его в постели с другой. В итоге дом сгорел дотла вместе с незадачливыми любовниками. А гордая и обманутая в чувствах колдунья удалилась к себе. Нет, ну это каким надо быть дураком, чтобы изменять сбрендившей ведьме? Хотя, с другой стороны, угроза постоянной мучительной смерти наверняка добавляла интрижке пикантности. По закону Илецкую за двойное убийство, совершенное колдовством, ждал, что иронично, костер, но смертный приговор по личному распоряжению канцлера заменили бессрочной ссылкой. Как-никак, а Ольга Илецкая – герой последней новгородско-шведской войны, в битве при Пскове своим огнем спасшая левый фланг республиканской армии. Такие дела...

Версты тянулись одна за другой, лес тонул в кромешной настороженной темноте. Ухали совы, светились зеленым коряги и сгнившие пни. В чаще танцевали и прыгали едва заметные огоньки. Где-то вдали выли волки, созывая родичей на охоту и пир. Скверня, жуткая, опухшая, напоминающая утопленника, величаво парила над головой. И казалось, ночной дороге не будет конца. До монастыря осталась примерно половина пути. И тут горизонт на северо-востоке полыхнул слепящей, багрово-малиновой вспышкой...

Глава 8
Небеса цвета пролитой крови

Покровский монастырь в ночной темноте казался огромным затаившимся зверем, молчанием и пустотой нагоняя беспричинную жуть. Хотя какую там беспричинную, на хрен? Самое поганое знать, что внутри кроется с полторы сотни этих самых причин: гнилых, злобных, смертельно опасных причин. Грач перевалился на другой бок, чувствуя холод, идущий с земли. От долгого вглядывания в ночь болели и слезились глаза. Он уже третий час валялся на пригорке в полуста саженях от монастыря, взвалив на себя обязанность передового дозора. Он да парнишка Сергейка из деревни Куребихи, взятый с собой.

Налетающий ветерок играл листвой одинокой березы, в ближнем перелеске надрывались козодои, горизонт за спиной горел алым пятном. В Куребихе, как Захар и наказывал, с сумерками запалили огромный костер. Грач велел, а деревенские вопросов не задавали, доверившись военному человеку. И совершенно зря... Зарево мигало и переливалось, призванное привлечь мертвяков. Без костра, глядишь, и мимо бы прошли, а так потянутся как мотылечки на свет. Огромные, мерзкие, разложившиеся мотыльки. И было понятно, что деревне конец. А деревенька хорошая, ладная, семь дворов, бани, сараи, все как положено. Жили себе не тужили, пахали землю, женились, радовались и плакали, рожали детей. А теперь, эх...

У самого Грача не было ни дома, ни жены, ни детей. Пятый десяток разменял, а кроме двух пуль в спине и наконечника стрелы под ключицей ничего не нажил. Родился в Копорье, отец горбатил на верфях, мать до изнеможения полоскала чужое белье, успевая рожать между делом без счету детей. Грач сызмальства помогал отцу, рано познал плотницкое и корабельное ремесло, приучился к охоте, бил осторожную белку тупой стрелой, чтобы ценную шкурку не повредить. Рос ловким, шустрым, себе на уме. Родительской доли не жаждал, и в шестнадцать лет, когда начали в очередной раз с улицы рекрутов набирать, шагнул из строя недорослей вперед. Попал в Лесную стражу, о чем никогда не жалел. Пока простые солдатики маршировали на плацах, гладили форму и пудрили парики, старшие товарищи учили Грача и других счастливчиков убивать, выслеживать и выживать. Из десяти новобранцев к концу обучения оставалось пятеро. Лучшие из лучших. Последнее испытание под издевательским названием «Прогулка» навечно отложилось в душе, шутка ли, сорок четыре версты непролазных чащ и болот, кишащих нечистью всех мастей, которые нужно преодолеть за два дня и одну ночь, скрываясь от патрулей. Ни еды, ни воды, только карта с отмеченными точками, каждую из которых нужно найти. Смерть испытуемого – обычное дело. Грач выжил и дошел до конца, получив на шею заветную татуировку с оскаленной волчьей башкой. Дальше затянула служба – выискивал шведские шайки в балтийских лесах, ходил в рейды на московитов, выжигал Скверну возле Плетей, дрался с падальщиками, участвовал в последней маэвской войне. Свою жизнь не берег, чужими не дорожил, без крови, убийств и походов не видел себя. Десяток медалей, два «Александра» за храбрость, почетная пенсия не за горами, и вот придется помирать в битве за неприметную деревню Куребиху. Песен о таковском не сложат...

– Дядька Григорий, а дядька Григорий, – Сергейкин шепот оторвал Грача от раздумий. – Глянь, вродь движется что.

– Где? – вскинулся Грач.

– Левее ворот, на стене.

Грач пригляделся и почувствовал, как по спине бежит предательский холодок. В обманчивом синеватом свете Скверни на гребне монастырской стены шевелилась бесформенная, жуткая тень. Тень набухала и дергалась, превращаясь в безобразную опухоль. От массы отделился кусок и свалился вниз. В ночной тишине послышался сырой шлепок. Следом упал еще кусок, за ним еще и еще. У подножия стены поднимались исковерканные, изломанные фигуры, вставали на ноги и неуверенно ковыляли в разные стороны. Началось.

– Уходим, – шепнул Грач, ползком сдавая назад.

– Они это, они? – испуганно затараторил Сергейка.

– Мертвяки, чтоб пусто им было. – Грач скатился с пригорка и принялся торопливо отвязывать похрапывающего коня. – Вихрем, малой, а то сейчас схватят за жопу.

Сергейка ойкнул и лихо заскочил на стреноженную рядом кобылу. Они летели через поле к дороге, а монастырь за спиной, словно портал в преисподнюю, исторгал из себя ожившее, злобное мясо. Копыта ударили по укатанной колее, Грач мельком оглянулся, но увидел только высокую свечу колокольни с тускло поблескивающим крестом. Быстрее, быстрее...

Дорога вильнула и выпрямилась, впереди чернела Куребиха, ярко подсвеченная громадным костром. Деревенские дров не жалели, благо заготовлено их на зиму тьмуща-тьма. Грач сбрехал, будто власть убытки всенепременнейше возместит, прекрасно зная, что возмещать будет некому. Прости Господи и помилуй.

– Это мы! – заорал Сергейка, и ворота тут же открылись. Дозорных ждали. Дозорных и хорошие вести. Вышло иначе.

– Ну чего? – наперерез кинулся Кондрат Багалой, дюжий, поперек себя шире мужик, главный в деревне.

– Идут. – Грач соскочил с коня. – Все на стены! Поднимай людей!

– Кого поднимать? – пробасил Кондрат. – Готовы давно. Дружина, сука, какую не видывал свет. Я, ты да старик Кочетов, которому хер знает сколько годов. Слепой, глухой, ходить разучился, а тоже лезет умертвий рубить.

Тут, конечно, погорячился Кондрат. Всего в деревне годных к бою мужиков оказалось четырнадцать человек. Вроде крохи, а лучше, чем ничего.

– Кострище зря запалили, – встрял в разговор тощий мужик с топором. – Мертвяки на огонь притянутся, а могли в потемках мимо пройти. Сами себе могилку-то вырыли.

– Не твоего ума дело, Мишка, – огрызнулся Кондрат. – Как указано, так и сделали.

– Нельзя, чтобы они мимо прошли, – глухо отозвался Грач. – Наша задача утянуть их на себя, задержать, не дать по околотку рассеяться. Войска близко, вот-вот подойдут. Аккурат на наши костры.

– Во. Понимать надо, наука хитрая, – постучал себя в лоб Кондрат.

– Наука, мать ее так. – Мишка сплюнул и пошел прочь, явно оставшись при собственном мнении.

– Ладно, Кондрат, с Богом. – Грач хлопнул мужика по плечу и устремился к воротам.

– Куда лезешь, шкет? – Он перехватил за шкирку сунувшегося вперед Сергейку.

– Я с тобой, дядька Григорий, – выдохнул парень, успевший вооружиться рогатиной и тесаком.

– Не хватало тебя. – Грач принялся карабкаться по приставной лестнице. Спорить времени не было. Той ночью каждый сам делал свой выбор.

С тына деревня как на ладони – избы и скотные дворы построены кругом, как дополнительная стена, посередке огромный амбар для припасов. Не амбар, а настоящая крепость, с укрывшимися внутри бабами, стариками и ребятишками. Класть людские головы понапрасну Грач и не думал. План незатейлив и прост – отстрелять побольше мертвяков на подходе, а как полезут внутрь, геройски отступить и закрыться в амбаре. Заложные твари тупые, будут в стены колотиться хоть до зимы. Стены бревенчатые, крыша тесом покрыта, оконца узенькие, на воротах засовы, все продумано и учтено. Можно, конечно, пустить красного петуха, но ожившие мертвецы, слава богу, до поджигательств еще умом не дошли.

За тыном колыхалась и густела чернильная ночь, чуть разбавленная призрачным светом оскаленной Скверни. Время тянулось со скоростью искалеченной улитки, в могильной тишине Грач слышал, как стучит набухшая жилка в виске.

– Сергейка, смотри в оба, ты глазастый у нас, – сказал он парнишке, зачем-то понизив голос.

– Смотрю, дядька Григорий, – отозвался Сергейка. – А ведь много их, да?

– Порядошно. На нас точно хватит с лихвой.

– Страшные они?

– Аки я с похмела. Может, даже страшней. Смотри, чтоб не цапнули, враз обернешься заложным. Как на стены полезут, знай не зевай, отпихивай рогатиною своей.

– Бошки буду сымать. – Сергейка продемонстрировал короткий и широкий ржавый тесак.

– Мать прознает, что ты нож для колки лучины упер, задницу надерет, – хохотнул Грач.

– Не узнает, не до лучины ей нынче, – Сергейка примолк. – Кажись, вижу.

«Вот сучонок глазастый», – завистливо восхитился Грач, сам не видя вообще ни черта. Сколько ни пялился, вокруг одна только тьмущая темнота.

– Идут! – донеслось с левой стороны. – У дороги мелькнуло!

– Копну пали! – скомандовал Грач.

Хлопнули тетивы, и сразу четыре огненные стрелы пронзили черную ночь. Две воткнулись в землю и потухли, но две угодили в кипу припасенной соломы в полусотне шагов от деревенских ворот. Желтые дымные язычки медленно, словно нехотя, начали пережевывать сухую траву и тут же полыхнули, превратившись в высокое гудящее пламя. Круг яркого света набух и раздался по сторонам, озарив кривые, вяло копошащиеся фигуры. И не было им числа. Заложные застыли бесформенной массой, жуткие черные тени среди темноты.

– Поджигай! – заорал Грач.

Огненные стрелы расчертили ночное небо одна за другой, фыркая, разбрасывая горящие капли, исчезая в орде живых мертвецов и поджигая остальные копны, заранее сваленные вокруг деревеньки в нужных местах. Света теперь было в достатке – трескучего, мигающего и жаркого. И в этом свете армия мертвяков предстала во всей красоте – плотно сбитая, растянутая в сторону масса окровавленного мяса, торчащих костей, вздувшихся внутренностей, опухолей, щупалец и ртов, выросших в самых разных местах. И вся эта масса одновременно сдвинулась с места, пересекая границу затухающего оранжевого света и тьмы.

– Огонь! – скомандовал Грач и пальнул из короткого кавалерийского мушкета. Целиться особой нужды не было, мертвяки перли плотной стеной. Рядом защелкали самострелы и ударили два выстрела, окутав тын вонючим пороховым дымом. Грач и ухом не повел, крестьянам строжайше, под страхом каторги, запрещено иметь огнестрел, но кого это волнует, когда возле родного села постоянно болтается всякая опасная шваль? У мужиков на такой случай разное интересное припасено, от старинных фитильных аркебуз и рушниц до вполне новомодных мушкетов с колесцовым замком. Веселые времена!

Толку от редкого обстрела вышло с гулькин хренок. Да Грач не особо на успех и рассчитывал. Обычного заложного можно точным выстрелом в башку уложить, да только где этих обычных-то взять? Покорябали какого, и то хорошо. Все на тыне решится, как в старые времена... Копны стремительно догорали и сыпали искрами, жидкий свет затухал, удушенный темнотой. Твари надвигались неотвратимо и быстро, гоня перед собой волну легкого гнилого душка. Слышались бульканье, бормотание, стоны и щелканье переломанных, искривленных костей. В последних отблесках умирающего огня Грач успел углядеть, как с десяток тварей провалились под землю. Сработали наспех накопанные ловушки с осиновыми кольями, вбитыми в дно. Пустячок, а на душе хорошо. Времени бы дней пять да два десятка саперов... Такую бы крепость отгрохали, залюбуешься...

Заложные с разбегу врезались в тын, стена дрогнула, но выдержала удар. Сзади напирали еще и еще, подминая передних. Радоваться бы, да нечему. Сейчас по телам полезут наверх.

Сергунька, с перекошенной от ужаса и напряжения мордой, скинул булыжник весом, наверное, в пуд. Внизу хрястнуло, влажно лопнуло. Значит, попал. Валуны посыпались градом, спасибо скудной новгородской земле, которая, кроме каменьев, путью ничего не родит. Правее от ворот за край тына уцепилась когтистая лапища, втягивая следом лоснящееся, багровое тело с торчащим из спины гребнем из позвонков и костей.

Грач подскочил и рубанул саблей наотмашь. Острое лезвие пластануло мягкую, осклизшую плоть, лапа осталась висеть, а заложный с хрипом отвалился назад. Победа, навыверт ее перегибом дери. На месте сорвавшейся твари появились оскаленные, страшные хари с тремя пастями и пятью глазищами на двоих. Костяной шип на куске то ли жилы, то ли кишки щелкнул в воздухе, едва не оторвав ухо Грачу.

– На, сука. – Он рубанул тварь по глазам и заорал: – Отходим! Назад, все назад!

В жутких прыгающих отсветах костров мужики посыпались вниз. Сергейка, увлеченно колошмативший мертвяков рогатиной, как алебардой, повернулся и понятливо закивал. Во вояка растет. Откуда взялось...

– Чичас я им задам, дядька Гри... – мелькнула узкая, хищно загнутая клешня и вонзилась парню в середину груди. В следующее мгновение Сергейку утянули в копошащееся месиво под стеной. Истошный крик резко оборвался и стих.

Твою же мать. Парня было уже не спасти. Страшная смерть. Грач рубанул во все стороны, по мерзким рожам и цепучим лапищам, и спрыгнул с тына, благо не так уж и высоко. Приземлился неудачно, левую стопу пронзила резкая боль. Он сдавленно выматерился и захромал к амбару. Частокол за спиной кишел тварями. Из-за угла выскочили два мужика, пальнули из арбалетов и замерли, не зная, что делать.

– Бегом! – заорал Грач. Мужики переменились в лице и задали стрекача. Между изб мелькали заложные, жутко обезображенные, изорванные изнутри, вспухшие мокнущими наростами и гниющими язвами. Один выскочил прямо навстречу, и Грач, уклонившись от длиннющих когтей, секанул тварь по шее. Оскаленная башка покатилась по земле, разбрызгивая вязкую черную кровь. Тут же сшибся со второй, едва устояв под напором раздувшейся, мерзко воняющей туши. Отпрыгнул и подрубил корявую ногу. Тварь обиженно булькнула и завалилась, неуклюже цепляясь узловатыми лапищами. Добивать было некогда, Грач выстрелил из пистоля в подступающие силуэты и заковылял по улице прочь. И... не успел. Деревенские заскочили в амбар, но впереди уже мелькали горбатые, иссиня-белесые голые спины. Волна мертвяков выплеснула со всех сторон и затопила Куребиху, отрезая Грачу дорогу к спасительному амбару.

– Быстрей! – истошно заорал Кондрат, страшный и расхристанный, в багровых отсветах палящих костров.

– Закрывай! – отмахнулся застывший посреди улицы Грач. – Закрывай!

И дальше матом, отборным и грязным.

Кондрат еще что-то кричал, а потом отступил, и ворота амбара захлопнулись, оставив Грача наедине с войском живых мертвецов. Он рассмеялся и упал без сил, привалившись к чьей-то калитке, только сейчас почувствовав, как стеганка стала горячей и влажной. Грач скосил глаза. Стальная кираса в боку оказалась пробита, словно жестянка, под доспехом хлюпало и нещадно горело. Сука, все-таки зацепил... Не было ни страха, ни сожалений. Он сделал то, что посчитал нужным. Не мог иначе, не стал. Пускай зря, пускай свалял дурака, но так было надо. Заложные накатились на амбар, бестолково колотясь в стены и воя, как тысяча выпущенных из ада чертей.

– Давай, сучара, тебя только жду, – прохрипел Грач, увидев, как одна тварь направилась прямо к нему, волоча позади бахрому щупалец, похожих на тонких червей. Белесые, заплывшие буркалы смотрели безразлично и страшно. Грач вытащил оставшийся пистоль и с усилием щелкнул замком. Сердце билось пойманным зайцем, глаза заволок кровавый туман. Мертвяк сдавленно захрипел и заторопился, коротко переставляя узловатые лапы и прищелкивая пастью, отвисшей до середины груди. Грач поднял пистоль, но выстрелить не успел, прикрыв руками лицо. Далеко-далеко на севере горизонт взорвался ярким, малиново-алым огнем. Земля затряслась, и ветер злобно завыл, срывая солому и дранку с разлохмаченных крыш. Стало нечем дышать, а воздух раскалился, словно уголья в печи. Грач со стоном разомкнул веки и не поверил глазам. Твари замерли, уставившись на вспышку, просто стояли и завороженно смотрели. А потом, все как одна, забыли про амбар и раненого человека и пошли туда, где горели и плавились небеса.

Землю тряхнуло, лошадь фыркнула и пугливо присела, Рух нелепо взмахнул руками и завалился назад. Грянулся на спину так, что вышибло дух, а перед глазами побежали цветные круги. Кобыла затраханная, мать ее в перегиб... И сам кавалерист, каких поискать...

Бучила заворочался, словно перевернутый жук, отталкиваясь каблуками и лапая дорожную пыль. Абсолютно не понимая, что случилось, и готовясь к самому худшему. Просто так небеса не взрываются...

– Отдыхаешь, упырь? – сквозь шум в ушах донесся насмешливый, но явно напряженный голос.

Рух продрал очи и увидел над собой Илецкую на взволнованном, подрагивающем боками коне. Вдали, во всю видимую ширь горизонта, расцвел огромный, пылающий ледяным жаром бутон. Ночная тьма превратилась в болезненный, рваный рассвет. Перекошенное лицо колдуньи белело узким пятном, глазищи сверкали, как у чахоточной. Егеря успокаивали коней и встревоженно перекрикивались. Где-то басил Захар. Что характерно, все, кроме одного дурака, остались в седле. Какой же, сука, позор.

– Ага, дай, думаю, полежу, – проворчал Рух. – У тебя, кстати, кровь.

– Где? – Илецкая дотронулась до лица и скривилась, вляпавшись в вязкую жижу под носом. – И правда.

– Что это было? – Рух взгромоздился на подгибающиеся ноги. Слепящая вспышка угасла, размазав по горизонту громадное багрово-алое пятно с нездоровой, изорванной и вихрящейся кромкой. Там словно всходило новое солнце.

– Понятия не имею. – Илецкая достала надушенный платок и промокнула под носом. – Кто-то фейерверками балует.

– Точно, – согласился Бучила и чуть не упал. Из него словно вытянули все кости, и лишенное опоры мясо захотело растечься по сторонам.

– И тебя проняло? – Илецкая зашипела от боли. – Башка сейчас лопнет. Что бы там ни сверкало, оно имеет колдовскую природу. И мощность необычайная.

– Да я догадался, – поморщился Рух. Стало чуть легче, но мозг кипел, грозя разорвать голову на куски. Во рту стоял противный кислый привкус. Так это вурдалаки еще не особо чувствительны к чародейству. Каково сейчас колдунье, оставалось только гадать.

– И из ушей тоже течет, – возмутилась Илецкая. – О господи, изгадила новый костюм. Твою мать!

– Вы видели? – Из пепельных сумерек выскочил Безнос. Конь под ним выплясывал, перебирая ногами. – Видели, нет?

– Не, ничего не видали, – зло отозвался Бучила. – Тишина кругом и благодать! Ты сдурел, что ли, совсем?

– Да ну, – отмахнулся Захар. – Че ты меня слушаешь? Херню с перепугу несу. Вот это жахнуло! Думал, ослепну.

– Знатно рвануло, – согласился Рух. – И наша подружка утверждает, будто тут замешано колдовство.

– Никакая я вам не подружка, – огрызнулась Илецкая. – Следи за языком, наглый мертвяк. И да, это чистое колдовство.

– Этого говна еще не хватало. – Захар грязно и витиевато выматерился. – Простите, сударыня.

– Да ничего, весьма образное и точное описание ситуации. Не хватает всего пары слов, – отмахнулась окровавленным платком Илецкая и добавила таких матюков, что даже видавшие виды «Волчьи головы» стыдливо потупили глаза.

– В лесу где-то ахнуло, – отчитался подъехавший Чекан. – Верст двадцать от нас, точнее сейчас не скажу. Чего делать будем, командир? Мы из наших ближе всего. Не считая волочковского гарнизона. Но эти финтики из крепости носу не высунут. По уставу, значит, мы должны доглядеть, как самые близкие к месту.

– Доглядим, – откликнулся Захар. – Но сначала в Куребиху. И быстро...

До Куребихи добрались еще затемно. Загадочная багровая вспышка к этому времени поблекла, растворилась и потеряла цвета. На месте яркого зарева от земли до небес осталась багровая муть. Расплывчатая, едва заметно мерцающая и жуткая. Не горели леса, не поднимались клубы черного дыма, будто и не было ничего. И от этой неизвестности становилось только страшней. За всю свою долгую жизнь Бучила и близко похожего не видал. Шутка ли, будто новое солнце посреди ночи взошло. Воздух полнился тревогой и ощущением приближающейся беды. Беды большой, грозной и неминуемой. От тревожного чувства по позвоночнику бежали колючие искорки. В мыслях боролись два противоположных желания, голос разума требовал брать ноги в руки и валить как можно дальше от всей этой непонятной херни. Убежать, спрятаться и забыть. Голос сердца молил поскорей добраться до места вспышки и все осмотреть. И своровать, вдруг чего плохо лежит. И голос сердца начинал потихонечку побеждать...

Деревня выплыла из предрассветных сумерек зубьями тына и остроконечными верхушками соломенных крыш. Куребиха стояла, и это внушало призрачную надежду. Вдруг мертвяки, чем черт не шутит, до сих пор остались в монастыре? Ан нет, не остались... Возле обочины в свежеоткопанной яме вяло шевелилась нанизанная на колья бесформенная тварь грязного, буро-зеленого цвета. Комок разлагающейся плоти, змеящихся отростков и растрескавшихся костей. Тварь сипела, тараща огромные, мутные глазищи.

– Никак Грача работа, – предположил Чекан. – Он мастер всякие паскудные штуки устраивать.

– Похоже на то, – согласился Захар.

– Добьем?

– Пущай подергается, успеем. С дороги не уходить, хер знает, сколько там ям.

Подъехали ближе и сразу отметили следы нешуточной схватки. Куребиха оборонялась, насколько хватило крохотных сил, бревна ограды покрывали глубокие царапины, под стеной растеклось кровавое пятно, валялись куски мяса и широкий короткий тесак. Чуть дальше распластался заложный, раздавленный сразу парой огромных камней. Ворота были закрыты, и по знаку Захара два егеря перемахнули с седел на тын и скрылись из виду. Лязгнул засов, створки скрипнули и разошлись, открывая деревенскую улицу. За плетнями неистово лаяли псы, в сараях возился, мычал и блеял всяческий скот. Пронзительно разорался петух, предчувствуя скорый рассвет. Не было только людей.

– Обман, кругом обман, – сокрушенно вздохнула Илецкая. – Ну и где ваша обещанная армия живых мертвяков? Я, что ли, зря стирала задницу всю ночь напролет?

– Видимо, зря, – отозвался Бучила, сам пытаясь разобраться, какого хрена тут все же произошло. Он слез с лошади и размял одеревеневшие ноги. Явно заложные здесь побывали, тут не надо особо умным быть, чтобы понять. Но куда делись? Почему скотина живая? Одни вопросы, а ответов попросту нет. Могли, конечно, по погребам от солнышка спрятаться, так ведь и солнце еще не взошло, горизонт на востоке едва позолотился туманной каймой. Егеря по приказу Захара осмотрели две избы и никого не нашли.

– Командир, сюда! – послышался отрывистый крик.

Егеря столпились, тихонько переговариваясь и снимая шапки с голов.

– Отмучился, раб Божий.

– Вот и свиделись.

– Близко не подходи.

Рух протиснулся, раздвигая плечом мужиков, и сокрушенно покачал головой. На земле, привалившись к заборчику, сидел и слабо шевелился человек со страшно изуродованным лицом. Вместо нижней челюсти осталась окровавленная дыра, лохмотья кожи и вывернутые наружу остатки зубов. Темя превратилось в кашу из осколков черепа, ошметков мозга и слипшихся от сукровицы волос. Целыми, самым удивительным образом, остались только глаза. Широко открытые, мутные и такие знакомые... Грач. Рядом валялся пистоль. Кираса с правой стороны была пробита, в рваном отверстии засохла багровая корка. Картина вырисовывалась ясная – десятника поранили заложные, и он выстрелил себе под гортань, думая, что не разделит ужасную участь ожившего мертвеца. Он ошибся. Смерть забрала его, пережевала и выплюнула назад. Грач сдавленно засипел, пуская черные слюни, и попытался встать. Получилось хреново, он ожил совсем недавно и был неуклюж, неловок и слаб.

– Вот и свиделись, Гриша, – рядом застыл Безнос.

– Не дождался он нас, – виновато сказал Чекан и потащил из-за пояса пистолет.

– Постой, – удержал его Захар. – Я сам.

– Давайте спалю, и дело с концом, – предложила Илецкая. – Только пепел взлетит.

– Не смей его трогать, ведьма, – обронил Захар, и не было в его тоне угрозы, а только лишь тихое, неуловимое предупреждение, от которого даже у Руха мурашки побежали по мертвой спине. Илецкая и та, вроде приготовив отповедь, прикусила язык.

Захар примерился и рубанул топором, попал хреново, голова повисла на коже и вздувшейся мышце. Безнос ударил еще раз, и голова Грача свалилась к ногам. Тело дергалось и пыталось сцапать Захара. Пальцы, пока еще без когтей, нащупали полу мундира и жадно потащили к себе. Безнос вырвался и ушел не оглядываясь. Обезглавленное тело завалилось набок, засучило ногами, дернулось и затихло.

Захара Рух догнал только возле приземистого, наглухо закрытого, сложенного из толстенных бревен амбара в самом центре деревни. Говорить Бучила ничего не стал. Толку от слов, все понятно и так. Терять боевых товарищей – поганая доля. Жрешь с человеком из одного котелка много лет, спишь бок о бок, стоишь с ним в одном строю под градом картечи, делишь добычу, трахаешь одних и тех же баб, вместе костлявой смеешься в лицо. Братство, спаянное кровью, сильней всяких родственных уз.

– Эй, есть кто живой! – Бучила пнул воротину носком сапога.

– Есть, – с задержкой отозвался изнутри мужской бас. – Мы-то живые, а вот с вами вопрос.

– И мы живые, – почти и не соврал Рух. – Лесная стража, а при ней Заступы нелюдовский и волочковский, прибыли заложных обратно в могилы сгонять.

– Лесная стража и Заступы? – ахнули в амбаре. – Погодьте, чичас.

Воротина разошлась, и в грудь Бучиле приветливо уставился взведенный самострел. Бородатый плотный мужик, скрытый в полутьме, недобро нахмурился. За ним толпились мужики, бабы и любопытная ребятня.

– А ну-ка назад, я посмотрю.

– Гляди, за погляд деньгу не берем. – Рух послушно отступил на пару шагов. Деревенские лиха хлебнули, нервишки ни к черту, может ведь и пальнуть.

– Лесная стража, – представился Захар.

– Ага, вижу, – кивнул мужик, рассмотрев волчью голову. Но арбалет не убрал. – Я Кондрат Багалой, староста здешний. Ох, ребятки, сколько страху мы натерпелись, попрощались уж с белым светом, страшилища как полезли, как полезли с разных сторон...

– Потом внукам заливать будешь, как в амбаре геройски сидел, – не вытерпел Рух. – Заложные где?

– Убрались, – отчего-то виновато улыбнулся Кондрат. – За тын перелезли, в стены взялись колотить, выли, орали. Мы уж, чего греха-то таить, хотели дитев придушить, чтоб не досталися на съедение тварищам, а тут небеса залило огнем, все горело, все. Светло аки днем. Глядим, а мертвяков нет. Никак Бог помог.

– Ну конечно, кто, кроме него, – ухмыльнулся Бучила. – Но и вы сами, смотрю, не сплошали. Живы, здоровы, и детишек душить не пришлось. Хотя ведь так и подмывает порой.

– Солдат с нами был, – буркнул Кондрат. – Из ваших, стал быть, из «Волчьих голов». Ох и боевой мужик, двух тварей точно посек, а сам пропал. Мы успели в амбар забежать, а он не успел.

– Там лежит, – кивнул Бучила.

– Упокой Господь душу раба твоего, – перекрестился Кондрат. – За нас сгинул.

– Похороните его, – глухо обронил Захар. – Как полагается.

– Не сумлевайся, – побожился Кондрат. – Все сделаем, батюшку привезем, панихиду справим, поминки. Ждем на поминки, стал быть.

– На поминках будем, – отозвался Захар и медленно пошел к деревенским воротам, еще не зная, что на поминки Грача они не придут. Не успеют, не смогут, не захотят. Ни на чужие, ни на свои...

Глава 9
Немного научности

– Вот этим путем вернее всего, – доложил Ситул, осадив лошадь на перекрестке с огромным, развесистым дубом. – Туда в Волочек, а туда – как раз где небо горело огнем.

– Может, все ж в Волочек? – попытался быть голосом разума Рух. – Пускай там большие люди решают, как дальше быть.

Дорога, ведущая на север, доверия не внушала – заброшенная, малоезженая, поросшая кустами и сорной травой. На таких дорогах всякие гадкие вещи случаются. Небо над местом взрыва светилось алым пятном с обвисшими, разодранными краями, раскинувшимся на несколько верст. И до его границы осталось совсем ничего.

– Пф, испугался, упырь? – фыркнула Илецкая.

– Ага, трусоват я, и того не скрываю, – согласился Бучила. – Оттого шкуру в целости и таскаю почитай сотню лет. И я не настаиваю, решили самоубиться, так я только за.

– В Волочке нам делать нечего, – сказал Захар. – Никто там ничего не решит, утонем в запросах, бумагах и совещаниях. Разведаем, что там полыхнуло, а там уже хер к носу прикинем.

– К твоему? – поддел Рух.

– А хоть бы и к моему. – Захар дернул поводья, направив коня на лесную дорогу.

– Я тебя защищу, бедный, несчастный упырь, – медовым голосом пропела Илецкая.

– Видал я таких защитников, – отмахнулся Бучила.

– Как ты такой боязливый в Заступы пошел?

– Нужда заставила. И не боязливый я вовсе, просто опасливый.

– Опасливые дома сидят, за бабьими юбками прячутся.

– Херачутся. Когда подыхать будете, вспомните и перекресток этот, и слова мои умные.

Едущий первым Ситул остановил коня и наклонился в седле, пристально рассматривая что-то под копытами. И сказал:

– Тут кто-то перед нами проехал. Кони и повозка, может быть две.

– Купцы, а может, крестьяне на сенокос, – предположил Захар. – Места тут не особо людные, но деревеньки встречаются.

– Скоро узнаем, – отозвался Ситул. – Далеко они не ушли.

И не ошибся, и получаса не прошло, как за изгибом дороги Рух увидел неспешно переваливающийся по ухабам обоз из кареты, телеги и одинокого всадника. Их тоже заметили, засуетились, и обоз остановился, готовясь встречать нежданных попутчиков. И явно не хлебом и солью, на солнце тускло сверкнула сталь.

– Смотреть в оба, – приказал Захар. – Бес знает, кого в такую глушь занесло.

Егеря забряцали оружием, готовые абсолютно к любой неожиданности. Навстречу медленным шагом выехал всадник в дорожном камзоле, на вид совсем юный, лет восемнадцати, белокурый, смазливый и какой-то потасканный, словно неделю ночевал под мостом. Одежда грязная, волосы сальные, над левой бровью свежая ссадина. И без сапог. Зато поперек седла лежала неожиданно шикарная шпага с затейливой, отделанной черными самоцветами гардой.

– Наше вам, – крикнул он беззаботно и громко. – Чего надо, любезные?

– Тот же вопрос, – откликнулся Захар. – Лесная стража, Захар Проскуров, четвертый егерский.

– А, ну это меняет дело, – хохотнул юнец и подъехал поближе. – Мое почтение доблестным «Волчьим головам». А я уж подумал, разбойники, больно похожи. Ага, вижу. – Он пристально присмотрелся к открытой шее Безноса, обернулся и крикнул своим: – Отбой тревожности! Это «Волчьи бошки»! Пор-р-рядок! Отставить пачкать портки!

Из обоза ответили неразборчиво и, видимо, матом.

– Господа, разрешите представиться, барон Александр Петрович Краевский, – слегка поклонился юнец. – Ветреный сын благочестивого батюшки, наследник огромного состояния, любитель женщин, вина и приключений. О, прекрасная дама, весьма удивлен.

– Ольга Илецкая. – Колдунья скромно потупилась.

– Вы великолепны, сударыня. Не желаете, ночью почитаю стихи? Звезды, романтика, всякое такое.

– С удовольствием, барон. – Ольга кокетливо поправила шляпку.

– А тебе не буду читать, – сказал Краевский Руху, дохнув таким перегаром, что помутилось в глазах. – Зыркаешь, аж дрожь берет.

– Рылом не вышел? – усмехнулся Бучила. Молодой барон ему определенно понравился. Далеко пойдет. А может, не далеко. – Я, между прочим, вурдалак, Рухом Бучилой зовусь, мне положено зыркать, как старая дева на пьяного молодца.

– Вурдалак? – изумился Краевский. – Настоящий?

– Нет, блядь, кукла, соломой набитая. Хочешь пощупать? – Рух мило, совсем чуточку, оскалил клыкастую пасть.

– Вурдалак, всамделишный вурдалак! – неизвестно чему обрадовался барон. – Клоп с ума от счастья сойдет!

– Клоп? – удивился Бучила, не очень понимая, с хрена ли он стал любимчиком у вредного насекомого.

– Да не слушай меня, – отмахнулся барон. – Сейчас все покажу! За мной, господа!

Он резко развернул лошадь и понесся к своим. Рух пристроился следом. Как оказалось, обоз к обороне не особенно и готовился. В телеге на сене валялись и постанывали двое изрядно помятых парней, явно неспособных к сопротивлению.

– О, гвардия моя! – пояснил, осадив скакуна, барон. – Отдыхаете, сукины дети?

– Отстань, Сашка, не мучай, – слабо отозвался толстый юноша с пунцово-красным лицом и крохотными поросячьими глазками.

– Херово нам, – промычал второй, здоровенный и плечистый. – У-у-у.

– А если бы это грабители были? – спросил барон.

– А чего у нас брать? – проскулил жирдяй. – Пропились до исподнего.

– А если б убили?

– Оно и к лучшему. Ой, плохо мне... Воды дай, помираю...

– Видал? – Барон горделиво приосанился. – Орлы! Богатыри! Вчера ведро водки выхлестали на пятерых, а смотри, как огурцы! Аж гордость берет!

– На пятерых? – переспросил Рух.

– Петр с Лукой пали в неравной битве со змием зеленым, – пояснил барон. – Поутру растолкали нас в срочном порядке, а этих прохвостов не оказалось. Не помню, где бросили их. Оклемаются, хватятся, а нас нет, вот будет потеха. И денег у них ни шиша. Этот вон, боров жирный, маркиз Васильчиков, звать Родион. А этот, здоровый мерин, Степка Кликунов, купеческий сын.

– Здрасьте, – поприветствовал Рух, едва сдерживая смех. – Я, признаться, более странной компании давно не встречал.

– Компания у нас что надо, – расплылся в белозубой улыбке барон. – Сейчас еще покажу. У нас тут как драный Ноев ковчег.

Он пришпорил лошадь и подскакал к затертой, видавшей виды карете с гербом в виде разделенного на две части щита с совой и лавровым венком. Сзади карета горбилась горой привязанных баулов и чемоданов, а на крыше ворковала и курлыкала целая клетка любопытно посматривающих сереньких голубей. На облучке сидел тощий мужичонка в ливрее, со злой бледной мордой и коротким дробовиком на руках.

– Выходите, ваше высокоблагородие, да поскорей! – Сашка забарабанил кулаком в стенку повозки. – У меня тут огроменный сюрприз!

– Снова кошку дохлую изволили приволочь, Александр Петрович? – Дверь кареты открылась, и на свет божий показался сухонький трясущийся седовласый старичок самого благообразного вида. За ним виднелся еще господин средних лет, в тонких очках, с неприятным узким лицом и козлиной бородкой.

– Так кошка для опытов была! – оправдался барон.

– И поэтому в кастрюле с супом плавала у меня?

– Сама туда залезла и потонула, царствие ей небесное. Да и шут с ней. – Барон постарался сменить неприятную тему: – Смотрите, кого я привел – прекрасную даму, Лесную стражу и натурального упыря.

– Добрый день, господа, добрый день. Сударыня. Какая честь! – Старичок выбрался из кареты, оказавшись ростиком низенек, тщедушен, но подвижен и бодр. – К вашим услугам, Франц Ильич Вересаев, ординарный профессор Новгородского университета, глава кафедры теоретической и прикладной демонологии. Это мой заместитель, адъюнкт Борис Андреевич Погожин. С моими студентами-шельмецами, вижу, вы уже познакомились.

– Во. Это Клоп, – шепнул на ухо Сашка. – И Бориска, крайне вредный типаж.

– Так, дайте угадаю, – предположил Бучила. – Вы та самая научная экспедиция, которая в Волочке квартирует. Бургомистр рассказывал.

– Да, это мы, – улыбнулся Франц Ильич. – Имеем честь исследовать окрестности, каталогизируем местную нечисть и нелюдь. Крайне важная и интересная работа, господа.

– А бургомистр – сволочь, – вставил барон. – Тюрьмой все грозился, экая морда. И сегодня точно бы посадил, благо что утекли. Родька-то, мало что маркиз, а воспитания нет, поджег ночью кабак, который на Троицкой, возле лекарни стоит. Пылало будь здоров. Ну не дурак?

– Это ты меня подговорил, – слабо простонал из телеги толстяк.

– А ты чего, телок бессловесный?

– Подпои-ил ты меня...

– А ты и рад, за чужие гроши.

– У тебя нету грошей.

– Оттого и задумали трактир подпалить.

– Ох, Александр Петрович, – вздохнул профессор. – Давно грожусь вас отчислить, а все же придется.

– Хер кто меня отчислит, – беззаботно отмахнулся барон. – Батюшка университету пансион в тысячу гривен от щедрот положил, я теперь могу любые двери ногой открывать, а на занятиях водку кушать и мамзелей продажных с собой приводить. Никто и слова не скажет. Помяните мои слова, отучусь, напрошусь к вам адъюнктом вместо Бориски. И ведь разрешат, любые деньги ставлю на то.

– Не приведи господь бог, – смущенно закашлялся Франц Ильич. – Вы уж, Александр Петрович, не идите в науку, не ваше это. Ступайте в артисты или в палачи, с вашими-то талантами.

– Так, с этим потом разберемся, – прервал Бучила. – Куда путь держите, слуги Каллиопы?

– Ночью невиданное произошло! – горячо воскликнул профессор. – Вы ведь тоже заметили зарево?

– Туда и направляемся, – подтвердил Рух. – К огромному сожалению.

– Я чуть с ума не сошел, – сообщил Франц Ильич. – Как раз не спалось, сидел, бумажки перебирал, а тут как полыхнет. У меня все приборы зашкалили и вышли из строя. Сильнейший колдовской выброс в наших краях за всю историю наблюдений! Мы тут же собрались и полетели так быстро, как только смогли.

– А если там опасно? – спросил Бучила. Вот вроде умные люди, ученые, в науках всяких дурацких поднаторели, а житейской сметки – как у бабочки-однодневки.

– Не опасней, чем разливное пойло в Волочке хлестать. Что, упырь, хочешь жить вечно? – Сашка расхохотался собственной шутке.

– Научное исследование всегда опасно, – смущенно сказал профессор. – В прошлом мае в Германии погиб физик Гильберт, экспериментируя с небесным электричеством. Три года назад в Москве скончался всемирно известный доктор Игорь Попов, занесший себе в рану гной больного чумой, чтобы доказать заразность болезни. Смерть во имя науки, таков удел лучших из нас.

– И Бориски, – вставил неугомонный Сашка.

– Прекратите, барон, – впервые подал голос Погожин. – Чем я вам не угодил?

– Просто раздражаешь, – осклабился Сашка. – Кто три гривны зажал?

– Бюджет экспедиции не для ваших художеств, барон.

– Из-за тебя люди, может, погибли.

– Это, простите, кто?

– Те шлюхи, которым мы остались должны. А у них семьи, дети голодные, мужья и долги. Совесть не мучает?

Погожин возразить не успел.

– Хватит, господа, – вмешался Захар. – Некогда зубоскалить. Мы тоже идем посмотреть, что там шандарахнуло, и, так понимаю, отговорить вас не сумеем. Да и не будем. Посему предлагаю объединиться и не терять более времени.

– С удовольствием к вам присоединимся, – расплылся в улыбке профессор. – В компании Лесной стражи куда как приятнее и безопаснее. Сударь вурдалак?

– Чего? – буркнул Рух.

– Не соизволите проехаться со мной в карете и немножечко отдохнуть от седла? – состроил умильную рожицу профессор. – Очень прошу.

– Ну если просите. – Рух не стал строить из себя застенчивую девицу, слез с лошади и передал поводья Сашке. – На-ка, барон, пригляди за скакуном. Пропьешь – убью.

– Да как можно? – оскорбился барон. – Да и негде тут, лес кругом и зайчики прыгают.

– Он найдет, – жалобно простонал из телеги Родион. – Он всегда находит!

– Все будет в лучшем виде! А ты, жирный, заткнись!

– Ну смотри. – Рух подмигнул барону, залез в пружинящую на рессорах карету и опустился на мягкое, обитое затертым атласом сиденье. С седлом и правда сравнивать было глупо. Вот так и надо путешествовать, с комфортом и удовольствием.

– Трогай, Еремей! – приказал профессор кучеру, и повозка плавно сдвинулась с места.

– Вы меня простите за бестактность, – извинился перед Рухом Франц Ильич. – Не могу упустить уникального случая пообщаться, хм... вживую с вурдалаком. Не против, если Борис Андреевич будет записывать?

– Да на здоровье, – великодушно позволил Рух. – Рукописи, знаете ли, отлично горят.

– К сожалению, так, – согласился профессор. – Но ради науки я готов рискнуть.

– Наука чуть подождет. – Рух устроился поудобнее. – Какие у вас предположения насчет ночного происшествия? Всяко вы, люди ученые, мозгами уже пораскинули.

– Только лишь версии, – признался профессор. – Случился всплеск сверхсильной колдовской активности, точнее можно будет сказать лишь при непосредственном осмотре места и соответствующих замерах. Во-первых, мог произойти спонтанный выброс магической энергии. Магия малоизучена и загадочна, точно известно одно – любое ее проявление оставляет след. Остаточная магия накапливается, приводя к непредсказуемым последствиям – заражению местности, мутациям и вот таким вот выбросам, как нам посчастливилось наблюдать.

– Посчастливилось, – невесело усмехнулся Погожин.

– Борис Андреевич не разделяет моего оптимизма, – пояснил профессор.

– Неудивительно, – хмыкнул Рух. – Вы сказали, версий несколько, пока я услышал только одну.

– Вторая – столкновение магических сил, – отозвался Франц Ильич. – Схватка могущественных колдунов, например.

– Ага, – кивнул Бучила. – Так сразу и представил себе, как парочка колдунов устроила грязную свару среди лесов и болот.

– Я же говорю – версии, – мягко улыбнулся профессор. – И третья из них – мы видели последствия некого магического ритуала. Какого, судить не берусь.

– В общем, загадочная хренотень, – подвел итог Бучила.

– Можно сказать и так. Именно поэтому хочется побыстрее оказаться на месте. Знаете, мне крайне повезло на старости лет: всю жизнь изучать магию и совершенно случайным образом вдруг оказаться поблизости от столь сильного проявления колдовства. Непередаваемые ощущения.

– Рад за вас, – соврал Рух.

– Благодарю, – засмущался профессор. – И знаете, уважаемый вурдалак, мне бы хотелось, чтобы мы стали друзьями и в будущем вы бы побыли моим гостем. Вас, вурдалаков, осталось так мало, и вы крайне, хм, ценный экземпляр для исследований. Уж извините, язык науки прямолинеен.

– Заспиртуете? – вскинул бровь Рух.

– Кх, – профессор подавился смешком. – Представляете, сколько раствора потребуется? Боюсь, нет, ничего не получится, Александр Петрович, со всем к нему уважением, выпьет весь спирт.

– Значит, чучело? – Бучила оценил шутку старого профессора. – У вас в музее чего только нет. Все собираюсь наведаться.

– Вот и приезжайте, – загорелся Франц Ильич. – Лично вам экскурсию проведу, выхлопочу разрешение по такому случаю, и спустимся в запасники, к сокровищам, скрытым от обычной публики. Но коллекция вурдалаков бедная, того не отнять, немного документов, этнография, зарисовки и череп «Новгородского кровопийцы», слышали, поди, о таком?

– Известная история, – подтвердил Рух. Лет пять назад по столице прокатилась волна жестоких убийств, злоумышленник пробирался в дома и устраивал кровавые оргии, оставляя после себя страшно искалеченные, разорванные на части тела. Число жертв перевалило за три десятка. Следствие грешило на демона или дикого зверя, город пребывал в ужасе, люди боялись выходить на улицу после наступления темноты. Убийцу вычислили спустя полгода, загнали в цех Волотовской мануфактуры и уничтожили, потеряв семь полицейских и восемь солдат. Преступником оказался старый и весьма сильный вурдалак, и тем непонятнее была его мотивация. Обычно вурдалаки, особенно зрелые, осторожны, скрытны и избегают массовых ненужных убийств. Самое поганое, из-за этого случая в Сенате всерьез обсуждали законопроект поголовного уничтожения кровососов на территории Новгородской республики. И лишь чудом у них тогда не срослось...

– У меня просто куча вопросов, – признался профессор. – Даже не знаю, с чего и начать...

Но начать не успел. Вернее, не дали. В стену кареты бесцеремонно забарабанили, и хрипловатый голос барона Краевского сообщил:

– Эй там, во внутрях. Морды высуньте, у нас тут интересное дело.

Повозка остановилась.

– Прошу прощения. – Рух открыл дверь и выбрался на свет. Вокруг кареты застыли егеря, лесная дорога выскочила на старую, заросшую чахлым малинником вырубку.

– Вон туда гляди. – Барон указал рукой вправо.

Сначала Рух разглядел смазанное движение в зарослях и только потом понял, что там, на краю залитой солнцем вырубки, мелькают силуэты животных. Больше десятка изящных косуль стелились в прыжках, преодолевая упавшие на землю, обросшие мхом и лишайниками стволы. И вроде бы экая невидаль, подумаешь, олешки бегут, их в Новгородчине как блох на гулящем коте. Если бы не одно но. Рядом с косулями, почти что бок о бок, бежала стая волков. Нет, не охотилась, не загоняла, не пыталась отбить отстающих и слабых. Волки просто бежали. Добыча и охотники, словно так и должно было быть.

– Никогда такого не видел, – тихонько сказал замерший рядом Захар.

– Они от чего-то бегут, – выдохнул осененный страшной догадкой Рух. – Что-то их напугало.

На краю вырубки замелькали горбатые спины. Стадо кабанов, рыл этак в двадцать, растянулось цепочкой и удирало что было сил. Грозно хоркали огромные самцы, смешно семенили полосатые поросята. Дальше, в лесу, виднелись темные силуэты. Множество животин спешно покидали родные леса.

– Они уходят, – сказал Ситул, и в голосе маэва слышались тоскливые нотки. – Плохой знак, очень плохой.

– А я предупреждал, – позлорадствовал Рух. – Вот, гляньте, кто поумнее, оттуда бежит, а мы, дураки, сами на неприятность идем.

– Мы не скотина безмозглая, – возразил Захар. – Мы Лесная стража и исполняем свой долг. Кто не из наших и не связан присягой, может идти.

– Ага. Затащил к черту на кулички, а теперь, видишь ли, кто хочет, может идти. – Рух с трудом вскарабкался в седло сохраненной бароном кобылы. – Нет уж, хер тебе, я теперь из принципа дальше пойду, чтобы, как начнем помирать, я те высказал, чего думаю по этому поводу.

– Выскажешь, – согласился Захар и тронул коня, увлекая отряд навстречу опасности, затаившейся в притихших, омертвевших лесах. Саженей через сто компания въехала под клубящийся над головой край алого пятна. Они пересекли границу, за которой, казалось, обратного пути уже не было. Рух инстинктивно готовился к гадостям, но ничего особенного не произошло. Заехали и заехали. Небо расслоилось и покрылось едва заметными белесыми трещинами, стало чуть темней, солнечный свет преломлялся в алом пятне и отбрасывал жуткие, искривленные тени.

Убегающих животных становилось все меньше, пока поток четвероногих совсем не иссяк. Звуки пропали, ни треска веток, ни шороха, ни кукушек, ни дятлов, ни гудящих над цветами шмелей, никакой обычной лесной суеты, только ветер настороженно шептал в верхушках столетних елей. Ветер говорил. Ветер предупреждал... Отмахали примерно с версту, и Ситул, по обыкновению ехавший впереди, замер, жеребец под ним коротко, недовольно всхрапнул.

Рух подъехал к маэву сразу вслед за Захаром и удивленно присвистнул. Причина остановки была, так сказать, налицо. Впереди на дороге валялись мертвые птицы. Сойки, а может дрозды, кто его разберет. Десятки тушек устилали колеи, обочины и заросли по обе стороны лесного пути. Бучила нагнулся в седле, пристально всмотрелся и не увидел ни крови, ни ран. Перья чистые, чуть взъерошенные, клювы приоткрытые, в мутных глазах уже копошились деловитые муравьи.

– Целая стая, – сказал Ситул. – Как летели, так и упали.

– Вспышка сбила, – выразил общую мысль Захар. – Поехали.

Под копытами и колесами захрустели тонкие кости. Карета чуть задержалась, из нее выскочил недовольный Борис Андреевич, схватил несколько тушек и запрыгнул обратно. Вот она наука, как она есть, собираешь всякую гадость, копаешься в ней, а потом книжечку умную пишешь. И все одно не поверит никто...

Еще через два изгиба узкого тракта они увидели дождь. Ну как дождь... Ни черта и не дождь. Недалеко от дороги на землю отвесно лилась вода. С неба, на котором не было ни туч, ни путевого облака. Средненький такой дождичек, накрывающий кусок леса размером примерно сто саженей на сто. Дальше мерцали и переливались на солнце еще три таких же потока. Небо словно прохудилось и порвалось.

– Грибной, сука, – глупо пошутил Рух.

– Все веселей и веселей, – хмуро усмехнулся Захар.

– Франц Ильич, тут по вашей части! – заорал Сашка.

– Что случилось? – Из кареты высунулась голова профессора. – Ох, батюшки!

Франц Ильич всплеснул руками и бодро засеменил к странному дождику, продираясь сквозь заросли молодого рябинника. Когда Рух догнал профессора, тот уже прохлюпал по мокрому, запустил руку в поток, набрал пригоршню, втянул губами и смаковал, перекатывая жидкость между щеками, с совершенно блаженным выражением на лице. От падающей воды шла приятная, освежающая прохлада.

– Нормально все с башкой-то, профессор? – поинтересовался Рух, так и не осмелившись подойти ближе. Очень не хотелось попасть под искрящие на мутном солнышке брызги.

Вересаев сглотнул, утер губы ладонью и сказал:

– Вода, обычная вода. Попробуйте сами.

– Нет уж, увольте, – отстранился Бучила. – Знавал я одного мужика, так он тоже водички непонятной хлебнул и вместо рук щупальца пупырчатые отрастил. А из задницы хвост. Но, кстати, особо и не расстроился, раньше голытьбой был, а теперь с цирком уродов катается, зашибает неплохую деньгу.

– Щупальца, хвост, – машинально повторил профессор. – Нет-нет, простая вода. Холодная, челюсти ломит.

– Ну лишь бы вам было хорошо, – умилился Рух. – Что думаете, чудо Господне или происки Дьявола?

– Последствия магического возмущения, – отозвался профессор. – Законы физики нарушаются, природа сходит с ума, даже время может замедлиться, ускориться и обратиться вспять. Возможно все. Большинство аномалий быстротечны, но некоторые существуют годы и даже века. Пагуба оставила массу подобных следов. Те же Очи Сатаны и серный фонтан под Парижем, Самарский кратер с рассадником чуждой растительности и Море призраков на Балтике. Примеров масса, и почти все они уникальны.

– Магия до добра не доводит, – хмыкнул Бучила.

– Отреченная и бесконтрольная – несомненно, – согласился Вересаев и с огромным сожалением оторвался от потока, направившись обратно к карете. – Оттого наша задача – обуздать эту силу и поставить на службу прогрессу и человечеству.

– Хреново пока получается, – сказал Бучила. – Придумали только друг дружку колдовством изводить. А, ну еще бабка Ефросинья у меня на селе от мужской слабости заговаривает с гарантией. Вот это полезное дело.

– Полезное, – согласился профессор. – Помяните мое слово, пройдет еще сотня лет, и мир изменится, колдовство будет служить людям. Целиком и безраздельно. Оттого, если честно, я вам немножко завидую. Вы будете свидетелем этого, сударь мой Рух.

– Да не приведи бог, – отмахнулся Бучила. – Хотя, чего говорить, поживем – увидим. Вернее, поживу – увижу. Что тоже под сомнением ввиду последних событий. Всяких там полыханий и дождиков из ниоткуда и в никуда. Надеюсь, это был последний поганый сюрприз.

Ну и ошибся, конечно. Не успели чертовы дождики толком скрыться из виду, как чудеса посыпались как из драного решета. В лесу стали появляться небольшие участки с пожелтевшими, паршивыми елками. Деревья были еще живые, но зеленая хвоя стремительно, прямо на глазах становилась рыжей и опадала. Из свежих ссадин на коре вперемешку с янтарной смолой лился жидкий, дурно пахнущий сок. Небеса переливались разными оттенками алого, порой озаряясь едва заметными вспышками и выпуская к земле извилистые туманные струйки. Во лбу вдруг появилась легкая, зудящая боль.

Дважды на пути попадались выжженные пятна, внутри которых в медленном вихре кружились пепел и мелкие угольки. Встречались длинные полосы невесть каким макаром вспаханной почвы, сплетающиеся в затейливые узлы. Вывернутая наизнанку земля посерела, став похожей на высохший прах. Не было ни животных, ни птиц. Из зарослей временами доносились надрывные вопли и протяжные стоны, полные боли и затаенной тоски. Слабый ветер приносил то обычный лесной запах грибницы и прелой листвы, то отвратительное падальное зловоние.

А потом появился медведь... Слева в чаще оглушительно затрещало, кусты пошли ходуном, и на краю небольшой поляны возникла огромная бурая туша. Косолапый выбрался из леса и остановился, уставившись на людей черными бусинами матовых глаз. Что-то в нем было неправильно, что-то не так, но рассмотреть Рух не успел. Медведь издал протяжный, плаксивый рев и вперевалку затрусил к обозу. Ударили хлесткие, громкие выстрелы, егеря принялись палить прямо с седел, округу заволок едкий пороховой дым. И когда он рассеялся, медведь ничком валялся саженях в десяти от дороги, уткнувшись мордой в траву.

– Ого, огромный какой! – донесся восторженный голос барона Краевского. – У меня папенька обожает охоту на михайлов потапычей, все жду, когда какой его задерет.

– Шкуру бы снять, – сказал кто-то из егерей.

– Да она паршивая по началу лета, отрепья одни.

– Это да.

– Николе и такая пойдет, он не из благородных.

– Ох, блядь...

Егеря окружили добычу, и задорные возгласы тут же утихли. Бучила раздвинул толпу плечом и почувствовал слабость в ногах. Дохлый медведь был похож на обычного дохлого медведя, если бы не ряд примечательных странностей. Мех на заднице и задних лапах свисал неряшливыми, рваными лохмами, отслоившись вместе с кожей и обнажив зеленовато-белесую, ноздреватую плоть. В крупных, мокнущих порах извивались сотни тоненьких черных жгутов. От мерзкого, кисло-сладкого трупного запаха слезились глаза.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – сказал застывший рядом Захар, прервав томительную, жуткую тишину.

– Вэар-нэн-тэгери, – Ситул то ли выматерился, то ли прочитал молитву своим странным богам. – Этот зверь осквернен.

– Скверна.

– Точно, она.

– Не может этого быть.

– Да я тебе говорю.

– Назад, все назад.

Бучила инстинктивно отшатнулся. Ну да, для полного счастья вот этого как раз только и не хватало дерьма. Скверна, зараза, принесенная Пагубой и с той поры медленно, но верно пожирающая этот измученный мир, извращая и поглощая все на своем пропитанном кровью пути, начавшемся откуда-то с бескрайних просторов Сибири, где, по рассказам немногочисленных очевидцев, образовались огромные, по сотне верст в диаметре, провалы, ведущие прямо в огненный ад. Их нарекли Очами Сатаны. И из Очей пришла Скверна, болезнь, а может проклятие, ученые сломали тысячи копий в поисках ответа, но так ни к чему не пришли. Скверна, касаясь живого, вызывала кошмарные изменения: люди, животные и растения сливались воедино, разлагались и принимали новые формы, покрывались опухолями и язвами, отращивали лишние конечности, щупальца, рога, глаза и шипы, превращаясь в одержимых жаждой крови чудовищ. Одни за пару дней, другие за несколько лет, все зависело от силы заражения и особенностей отдельного организма. Исход в любом случае был только один, лекарство так и не было найдено, несмотря на все усилия колдунов и врачей. Сто лет назад смертельная зараза перевалила через Урал, подступив вплотную к границам Новгородской республики, и остановить ее с грехом пополам смогли, только отдав весь правый берег Северной Двины. Ну как остановить, Скверна уперлась в Плети и дальше отчего-то не пошла, потихонечку опустошая окрестности Сольвычегодска, который удалось отстоять, только предав огню тайгу вокруг города, вместе с несколькими зараженными деревнями и сотнями беженцев. Места те отныне дурную славу имеют и зовутся Мертвая Гарь. С той поры Скверна замерла, неспешно переваривая то, что успела сожрать, и уж точно так далеко на западе ее никто не встречал. Ну вот до этого поганого дня.

– Откуда здесь Скверна? – ошарашенно спросил Бучила.

– Понятия не имею, – пожал широченными плечами Захар. – Одно ясно, эту дрянь сюда кто-то принес. И этого кого-то я, сука, через задницу выверну.

Бучила покосился на дохлого медведя и спросил:

– Это насколько надо придурочным быть, чтобы притащить с собой Скверну?

– Не поверишь, друг вурдалак, придурков хватает, – невесело хмыкнул Захар. – Культы плодятся, как поганки после дождя. Прошлым летом в Архангельске секту накрыли, поклонялись Скверне, богом ее величали. Обещал тот бог избавление от всяческих мук навроде совести и стыда. И вечную жизнь через перерождение. И многие дураки повелись. Слепили в подвале мерзкого идола из разных кусков и принялись жертвы кровавые приносить. Через то и погорели, людишки стали в городе пропадать, ну и полиция быстро села на хвост. Накрыли ублюдков, кого постреляли, кого взяли живьем. Звались они «Черная милость». Под пытками быстро запели, оказалось, намеревались сектанты отправиться в Гнилые пустоши, причаститься к сраному богу и кусок этой мерзости обратно в город с собой притащить. Боюсь подумать, что бы случилось, выгори у них это блядское дело. И явно были они такие умные не одни. Видать, у кого-то и получилось.

– Я так не думаю, – возразила Илецкая. Лицо колдуньи окаменело, на правом виске пульсировала синяя жилка. – Какой смысл выпускать Скверну в дремучем лесу, где она будет разрастаться десятилетиями? Тут что-то другое.

– Откуда я знаю? – вспылил Захар. – Ты колдунья, тебе и лезть в чужие мозги.

– Я бы залезла, – кивнула Илецкая. – Только тут некому в мозги залезать. Наблюдаю полное отсутствие оных.

– Нарываешься, ведьма?

– А если и так?

– Это не Скверна, – сказал тоненький голосок, и все обернулись на незаметно подошедшего профессора Вересаева. – Вернее Скверна, но не совсем. Как действует Скверна?

– Обычно как, – откликнулся Рух. – Все живое, чего ни коснись, заражает и превращает вот в такую вот жуть.

– Совершенно верно, – кивнул профессор. – Заражение происходит мгновенно. А значит, за этим великолепным экземпляром Ursus arctos должен остаться характерный след, которого мы совершенно не наблюдаем.

– Следа нет, – вынужденно признала Илецкая.

Бучила проследил взглядом путь почившего топтыгина. Профессор определенно был прав. Там, где прошел зараженный медведь, должны были остаться гниющие на корню, жутко изменяющиеся на глазах трава и кусты. Все, чего бы он ни касался. Но нет, все чистенько, опрятно и гладенько, хоть посиделки устраивай, с костерком и приятной беседой.

– Значит, отгадка весьма проста, – торжественно сообщил Вересаев. – Это последствия Гниловея, или Черного ветра, выражаясь научным языком: Nigrum mortiferum ventus. Что, согласитесь, не так страшно, как появление Скверны.

– Ага, прямо от души отлегло, – невесело усмехнулся Рух. Черный ветер явление редкое, но довольно обыденное, в новгородских хрониках фиксируемое один-два раза в год. Резкий, скоротечный поток зловонного воздуха шириной от одной сажени до полуверсты налетает неизвестно откуда, оставляя за собой полосу мерзости и самых необыкновенных мутаций. Вроде как Скверна, да не совсем. Скверна только живое уродует, а Гниловей, поганец, ничем не брезгует, поднимая мертвяков из земли и создавая кошмарных големов из веток, грязи, частей животных и кусочков людей. Зрелище незабываемое. Хорошо хоть, все это дерьмо по большей части само собой издыхает через несколько дней. Но главное отличие Черного ветра от Скверны – Гниловей не заразен и искажает только то, на что повлиял. В общем, загадочная херня. Хотя загадочностью в этом сумасшедшем мире вряд ли кого удивишь.

– Угораздило, – поежился Захар. – Как раз по Гниловею скучал. Чекан, помнишь тот случай возле Ярыньки?

– Рад бы забыть, – ухмыльнулся Чекан. – Мы тогда заросли вдоль речки прочесывали, и Гниловеем накрыло. Васька Белоусов, Федька Клыга и Кузьма Недород в четырех шагах правее стояли и прямо у меня на глазах как свечки, из говна слепленные, оплыли, хер поймешь, где руки, где ноги. Шкура слезла, кости вывернуло, Ваське пищаль прямо в ладони вросла. Стоит, орать, наверное, хочет, а рта-то нет. Ох и натерпелись страху тогда.

– Мишку Гиршина самым краем задело, – кивнул Захар. – Из плеча тут же мох черный начал расти и ветки корявые, голые. Ну я сразу его и того... – сотник замолчал.

– Ужасающе, – поежился профессор. – При этом, полагаю, вам хорошо известно, что, согласно директиве, всех пораженных Гниловеем следует изолировать и ждать специальной команды для эвакуации.

– Конечно, известно, – согласился Захар. – Только директивой этой подтереться да выкинуть. Я бы посмотрел на того умника, который придумал такое дерьмо.

– Я был среди авторов, – признался Вересаев и стал как будто еще меньше ростом.

– Ясно. – Захар сплюнул в траву. – И много вам гниловейных доставили?

– На данный момент ни одного, – признался профессор.

– Понятно, дураков нет.

– Это все, конечно, интересно, – встрял в разговор Рух. – Но давайте к нашим баранам. Вернее, к медведям. Откуда Черный ветер берется?

– Из ниоткуда родится, из адовой пустоты, – сказал кто-то из егерей.

– Весьма устаревшие сведения, – возразил профессор. – Века этак из позапрошлого. Ныне трудами Венского университета совершенно точным образом установлено, что Черный ветер образуется в местах так называемых Пробоев. Теория множественных миров остается предметом ожесточенных споров, но, на мой взгляд, наиболее обоснована фактами. Представьте, помимо нашего, в пространстве первородного хаоса существуют сотни и тысячи других миров, совершенно не похожих на наш. С другой физикой, с другими законами природы, с другой флорой и фауной. Временами миры сближаются, и образуется Пробой, дыра в пространстве, на некоторое время соединяющая два мира между собой. Вот тут и возникает Черный ветер.

– Вы бы поосторожней, профессор, – предупредил Рух. – Теории всякие заковыристые до добра не доводят. Прихватит вас Консистория и наизнанку вывернет. Быстро забудете про тысячи миров и Пробои свои.

– Я не боюсь, – мягко сказал Вересаев. – Путь науки выстлан телами мучеников, в этом мы похожи с религией. И вы не представляете, насколько я рад оказаться так близко с местом Пробоя. Невиданная, просто невиданная удача.

– Как бы нас эта невиданная удача не трахнула, – не разделил восторга Бучила. – Гниловей такого мог нарожать, в похмельном сне не привидится. Медведь этот только начало. И кстати, голову на отсечение даю, мохнатый к нам за помощью шел. А мы его так...

– Фантазируешь, вурдалак, – отмахнулась Илецкая. – Медведи к тебе уже за помощью ходят. Он нас сожрать хотел, меня-то уж точно, я девушка аппетитная. Черный ветер, кроме уродства, дарит жажду крови неимоверную. Так, профессор?

– Не совсем, сударыня, – мягко возразил Франц Ильич. – Мнение о том, что все пострадавшие от Гниловея крайне агрессивны и опасны для окружающих, ошибочно и давно устарело. Наука знает достаточно случаев, когда пораженные Гниловеем оставались разумны и кротки как ягнята. К сожалению, всех попавших под Черный ветер принято убивать на месте и без разбора, поэтому ценных экземпляров у нас только два за последние две сотни лет. Один из таковых прожил при Новгородском университете семнадцать лет и умер своей смертью, ни разу никого и пальцем не тронув. Более того, по слухам, на севере, глубоко в лесах, существуют целые поселения искаженных. Что-то навроде наших лепрозориев, куда стекаются выжившие несчастные со всех концов Новгорода и Руси. Так что не все однозначно. Но в любом случае с нами Лесная стража, бояться абсолютно нечего. Так продолжим наш путь к загадочному эпицентру! Вперед, господа, не будем задерживаться! Во имя науки!

Глава 10
На пути в преисподнюю

Ну и поперли дальше, прямо к дьяволу в пасть, во имя науки, долга и прочей невообразимой херни. Последствия Черного ветра попадались все чаще и чаще. Небо над головой приобретало жуткий фиолетово-багровый оттенок, солнечный свет искажался, размывая горизонт и неприятно покалывая голую кожу. Обвисшие, словно увитые жилками плесени облака висели так низко, что, казалось, еще чуть-чуть и напорются на верхушки елей. Бучила все чаще ловил себя на мысли, что облака движутся отнюдь не по направлению ветра, а по собственной противоестественной прихоти. Лес прорезали полосы свежего бурелома, наваленные вповалку деревья шевелились, стонали и корчились, выпуская черные, лоснящиеся слизью побеги и острые, хищно загнутые шипы. В переплетениях стволов мелькали странные паукообразные тени. Березняк справа от дороги, прежде нежно-зеленый и светлый, пожух, листья опали, береста отслоилась и завилась в тугие комки, тонкие ветви жадно тянулись к всадникам, стволы расперло безобразными опухолями, похожими на беззубые, мокрые рты. Тянуло падалью и кислятиной. Лошади волновались, всхрапывали и пугливо косили глазами. Лесная дорога оставалась единственным более-менее неиспохабленным местом.

Чирикнуло. Рух повернулся на звук и увидел семейство белок, рассевшееся на ветке искривленной сосны. От вида мелких зверьков кинуло в дрожь, рыжие шкурки облезли, открывая почерневшее мясо и оголенные ребра. Сидящая с самого края, толстая и раздувшаяся, умывалась, сдирая с черепа кожу. Две мелкие дрались и шипели, пожирая еще живую кукушку. Птица вяло дергалась, уронив голову и поджимая скрюченные тонкие лапы.

Чуть дальше, ткнувшись рылом в обочину, валялся кабан. Клыки на морде превратились в нечто похожее на развесистые оленьи рога и своей тяжестью придавили дикого свина к земле. Облезлые, обросшие пепельным мхом бока едва заметно вздымались, крохотные багровые глазки посматривали беспомощно и ненавидяще. Рядом толкались и суетились три поросенка, вгрызаясь родителю во вскрытое брюхо, аппетитно чавкая и вытаскивая кольца сизых кишок. У одного атрофировались задние копыта, а двое срослись боками и мешали друг дружке, непонимающе огрызаясь и злобно похрюкивая.

Из чащи донесся сдавленный, полный боли и ужаса вопль, высоченная сосна саженях в полста от тракта дрогнула верхушкой, оглушительно скрипнуло, дерево начало медленно падать и ухнуло в заросли с треском и грохотом. Повторился леденящий душу, прерывистый вопль.

– Кто-то там нехороший, – предположил Бучила. – И сюда, видно, идет.

– И встретиться не хотелось бы, – в тон ответил Захар и чуть повысил голос: – Уходим, быстро. И тих-ха у меня.

Обоз поспешно запетлял по дороге, позади обрушилось еще одно дерево и раздался очередной плаксивый, полный отчаяния крик. Егеря настороженно оглядывались, баюкая оружие на руках. Кто там баловал, выяснять не хотелось. Даже неугомонный естествоиспытатель Вересаев примолк. Видать, передумал коллекционировать всё искаженное Гниловеем дерьмище подряд.

– Страх какой, а, упырь, – сказал нагнавший Руха барон Краевский.

– Не то слово, – согласился Бучила и задал давно волновавший его вопрос: – Ты почему без сапог?

– Потерял. Или пропил, – счастливо сообщил Сашка. – Я как гулять начинаю, мне сам черт не брат.

– Гоже ли, дворянину без сапог?

– Приемлемо, – рассмеялся барон. – Особенно летом. Знаешь, там, на рассвете, босиком по росистой траве, простая жизнь, мысли о вечном. Главное, честь не пропита и шпага, а значит, будут и сапоги.

– Шпага приметная, – согласился Рух.

– Работа миланского мастера Джованни Цезари, – похвастался Сашка. – Все клейма на месте. Батюшка с войны приволок, снял с какого-то шведского хлыщика. За ее цену можно городишко завалящийся сторговать. Одних самоцветов четырнадцать штук. – Барон стыдливо спрятал глаза. – Было, правда, пятнадцать, да один рубинчик махонький я сколупал и ростовщику заложил. Думал, выкуплю, да не срослось.

– Что скажет батюшка?

– А ничего не скажет, – улыбнулся Сашка. – В морду даст, а я потерплю. Ведь за дело. Отец нравом крут, на расправу скор, шутка ли, двадцать пять лет в кирасирах служил. Рожа в шрамах, левого глаза нет, в спине осколки гуляют, куда захотят.

– Наследства лишит, – надавил на больное Рух.

– Это вряд ли. Я единственный у него. У маменьки после меня что-то надломилось в нутре, перестала рожать, чему ни я, ни она не расстроились. Именье делить не придется, а маменьке не надо свиноматкой ходить. Сестра у нее, Софья, восьмерых родила, растолстела, характер испортился, от мужа прячется под разным предлогом. Так что батюшка меня бережет, оттого вместо армии в университет и определил. Думает, отучусь и в чиновники какие подамся, штаны просиживать за столом.

– А у тебя планы другие?

– Конечно, другие, – похвастался барон. – Че я, дурак, жизнь свою на крючкотворство спустить? Ученье закончу, как батюшке на Святом Писании обещал, и там гори оно все огнем. В Тайную канцелярию поступлю, я уж сговорился с одним, им хваткие агенты сильно нужны, по миру помотаюсь, людей посмотрю, отечеству послужу.

– Заговоры, шпионаж, звон клинков и прекрасные женщины? – с улыбкой спросил Бучила.

– Ну да, примерно по списку, – кивнул Сашка. – Разве не красота?

– И не пугает, что Тайной канцелярии постоянно агенты нужны? – поддел Рух. – Текучка у них будь здоров. Большая игра требует пешек.

– Да это мелочи, – отмахнулся барон. – С тем же успехом по пьяни замерзну в канаве или от интимной болячки загнусь. Все под богом ходим. Взять кузена моего, Пашку. Малахольненький был, на куколку бледненькую похож, при мамке всегда, да нянька при нем, туда не ходи, туда не ступай, полное сбережение. Двадцать три годика, ни водки, ни женщин не знал, на клавесине натренькивал, вздыхал томно да посредственные стишки сочинял. Прошлой зимой без шарфика на прогулочку вышел, простудился, кровью захаркал и помер. И спрашивается, на хера тогда жил?

– Философский вопрос.

– Вот я и говорю.

В голове обоза началась какая-то суета, и Рух с босоногим бароном поехали посмотреть.

– О, блядство какое, – сообщил молодой егерь в лихо заломленной шапке.

Впереди поперек дороги раскорячился заложный мертвец, медленно водя впавшим носом по сторонам. Гнилой и трухлявый, с ошметками плоти и лохмотьями одежды, налипшими на голых костях. Не свежий, прошлогодний, скорее всего. Раз звери не растащили, значит, закопанный был, пускай и неглубоко. Тати, видать, прихватили на тракте, или с попутчиками чего-то не поделил. На лесных дорогах такое случается. Череп мертвеца ближе к затылку зиял неряшливой, вмятой дырой. Ага, кистенем угостили или обухом топора. Оттого, видать, и не встал, мертвецы, убитые в голову, крайне редко поднимаются, почти никогда. Лежал себе, отдыхал, горя не знал, но Черный ветер иначе решил, пришлось бедняге выкапываться и слоняться по округе черт знает зачем.

– Поехали, чего, мертвяков не видали? – сказал Захар и тронул коня. Заложный сразу засуетился и сделал пару неуверенных, кособоких шагов навстречу. Безнос, проезжая мимо, вытащил ногу из стремени и брезгливо пихнул его сапогом. Мертвец всхлипнул, повалился на обочину и заворочался, не в силах подняться. Следующий егерь плюнул на мертвяка. Заложный обиделся и попытался сцапать лошадь за копыта. Промахнулся аршина на полтора, раззадорился неудачей, поднялся на четвереньки, но ручонки предательски подломились, и он ткнулся мордой в траву. Гнилуха сдавленно заскулил, провожая обоз пустыми глазницами, забитыми грязью и еловой хвоей. Чекан сжалился, вытащил саблю, наклонился в седле и раскроил мертвяку пустую башку.

– Сжечь бы его, – мечтательно причмокнула оказавшаяся рядом Илецкая. Колдунья держалась на лошади с выправкой бывалого улана, расслабленно и немножечко подбоченясь.

– Тебе бы только все посжигать, – усмехнулся Рух. – Лес выгорит, и мы вместе с ним. Я, кстати, давно хотел спросить – сами пироманты боятся огня? А то слухи разные ходят.

– Нисколечко не боимся, – подтвердила Илецкая и чуть приподняла вуаль и убрала волосы, открыв правую сторону лица. Рух всецело оценил черную шутку. На месте правого уха колдуньи багровел съежившийся уродливый бугорок. Старые шрамы змеистой волной спускались из-под прически на шею.

– Жуткое дело, – единственное, что смог сказать Рух.

– Цена дара, – пожала плечами Илецкая. – С этим можно только смириться или сойти с ума. Я смирилась. Ну и немножечко сошла с ума. Каждый ожог – напоминание об ошибке. Со временем, возможно, я поддамся твоим вурдалачьим чарам, скину платье, и ты увидишь кое-что поистине отвратительное.

– Да не, спасибо, не надо, – вежливо отказался Рух. – Уж как-нибудь обойдусь. Не люблю отвратительное, очень у меня душа нежная. Как у монашки.

– Я и не сомневалась. – Илецкая вернула вуаль на прежнее место. – Какая еще может быть душа у убийцы?

– По сравнению с тобой я котенок пушистенький. Сколько ты шведов во Пскове сожгла.

– Сотню, может быть две, – задумалась колдунья. – Это уже после молва приписала мне две тысячи трупов. Людям, знаешь ли, свойственно преувеличивать.

– Знаю, как не знать, – согласился Рух. – Про меня тоже всякое говорят. Например, будто у меня елда до колен.

– Врут? – заинтересовалась Илецкая.

– Самую малость, – признался Рух. – Но все одно неприятно.

– А из меня сделали чудище, – пожаловалась колдунья. – Солдатики сами полезли в пролом, а там оказалась я, в самом наидурнейшем расположении духа. Представляешь, какая вонь от сотни заживо горящих людей? Самый ужасный и сладостный запах шкворчащего жира, плавящегося мяса и горелых волос. Запах победы. Они даже кричать не могли, мое пламя выжгло звуки, и пылающие фигуры метались и танцевали во тьме. И я танцевала вместе с ними.

– И все равно это не сильно-то помогло, – сказал Рух, живо представив творящийся ад. И хохочущую, обезумевшую колдунью среди дыма и бушующего огня.

– Не помогло, – кивнула Илецкая. – Шведы подорвали стены сразу в пяти местах, и нам пришлось срочненько улепетывать. Я была совершенно без сил после заклятия, да еще немножечко обгорела, меня спасли гвардейские офицеры. Один поручик бросил поперек седла, словно какой-то драный мешок, и вывез из горящего города. Но я это плохо помню. Урывками, вспышками. Объятые пламенем улицы, плачущие дети, жуткие крики. Пришла в себя только утром, на другом берегу Черехи. Почти без одежды, лысая, кожа клочьями облезает. Подозреваю, спасители меня заодно еще и трахнуть успели, но это уже несущественно. Остатки армии разбежались, побросав орудия и знамена, всюду паника и бардак. А уж потом из этого слепили невиданную победу. «Великая Псковская оборона», так теперь зовется этот позор. Ежегодное празднество, медальки красивые и непременный парад. Пляски на костях и крови. И никого не волнует, что нас там бросили подыхать. И мы подыхали.

– Война как она есть, – отозвался Рух. – Иначе у нас разве было когда?

– Не было и не будет, – кивнула Ольга. – Я этой войны вдоволь хлебнула, больше не надо. Буду вот как ты, в деревне засратой жить, коровам хвосты крутить, свиньям пятаки натирать. Ни, сука, забот ни хлопот.

– Прямо ни забот ни хлопот! – Рух обиделся и повел рукой по сторонам. – А это, по-твоему, что? Шутки такие? Загадочные вспышки-хуишки, Черный ветер, захватившие монастырь странные мертвецы?

– Это вот как раз то, о чем говорю, – парировала Илецкая. – Мелкая деревенская суета. Ничто по сравнению с тем, что я видела на войне. Заложные мертвяки, искаженные Гниловеем зверюшки и прочая ерунда. Нет ничего ужаснее убивающих друг друга людей. Мавки, чудь, кикиморы – пф. Люди суть настоящее зло. Нет ничего страшнее, чем когда чужая армия заходит в осажденный город, и пьяная, разгоряченная боем солдатня принимается грабить, насиловать и убивать. Псков три дня истекал кровью, выл и стонал. А потом река вышла из берегов, столько тел набило течением под Троицкий мост.

– Ты так говоришь, будто я почти за век своей многогрешной жизни не видел войны, – фыркнул Бучила.

– А чего тогда ты мне рассказываешь про своих мертвяков? – вспылила Илецкая.

– Так это ты тут начала про войну, сказочки завела, дескать, ты жизнь пожила, вся такая бывалая, разное повидала дерьмо, а я полудурок деревенский.

– Он самый и есть. – Колдунья натянула поводья и отстала. Обиделась, видно. А на что – неизвестно. «Нет, – говорит, – ничего ужаснее убивающих друг друга людей». А ни хрена, самое ужасное – это такие вот сумасшедшие бабы, вечно находящие проблемы там, где их вовсе и нет.

Заросли по краям дороги редели, открывая просветы.

– Пристаешь к даме? – спросил ставший свидетелем перепалки Захар.

– Да пошла она, – повел плечом Рух. – Мнит из себя больше, чем есть. Злющая такая. Мужика ей надо. Может, ты, а, Захар?

– Ага, держи карман шире, – хохотнул Безнос. – Я зарок дал с ведьмами дел не иметь. Была у меня одна мавка, тоже колдовала маленько, ох и дикая сука, два года прожили, и все плохо закончилось.

– Подожди, нос она откусила тебе? – догадался Бучила.

– Она. – Захар воровато огляделся, как бы кто не услышал. – Приревновала, падла лесная.

– А зачем врешь, что в бою суродовали тебя?

– Для форсу, – усмехнулся Захар. – Стыдно признаться, что бабенка нелюдская отмудохала здорового мужика. Какой я после этого командир?

– Только нос откусила? – Рух подозрительно скосил глаза.

– Чего? – переспросил Безнос и тут же догадался сам. – А, ты про это. Только нос. И волосьев повыдергивала изрядно.

– Опять, поди, врешь, – уличил Бучила. – Ты ж врунишка, оказывается, у нас. Оттого и нашу колдунью не желаешь развлечь.

– Кто врет? Кто врет? – закипятился Захар. – Показать?

– Да упаси бог, – открестился Бучила. – Я тебе, как себе, верю. Ты ж вон честный какой.

– Зубоскалишь, упырь? Не, ты меня не замай. Я щас тебе покажу. – Захар бросил поводья и принялся распускать шнуровку штанов. – Щас увидишь...

От сомнительного удовольствия лицезреть Захаровы прелести Руха спас вездесущий Ситул. Маэв, уехавший разведкой вперед саженей на тридцать, вернулся и доложил:

– Деревня впереди. Тихо там и не видать никого. Лес по левой стороне гниет на корню, по правой – более-менее.

– Деревня, – рассеянно повторил Захар. – Деревни нам только и не хватало.

Они выбрались из чащи на край огромного поля зеленеющей ржи. Ну как зеленеющей, посевы основательно истерзал Гниловей, намалевав извилистые, широкие полосы. Ростки вершка в два высотой покрылись мерзкой, пенящейся слизью, почернели и скорчились. Обезображенные растения едва заметно шевелились, и Руху стало не по себе. Поврежденные Черным ветром побеги тянулись к живым, стремясь обвить, задавить, удушить. Все это напоминало кошмарный, обрывчатый сон.

В полуверсте, посреди изуродованных полей, на плоском пригорке застыла небольшая деревня: тын, ворота, крест на маковке часовни и с десяток лохматых соломенных крыш. Ни людей, ни собачьего лая, ни дыма из труб.

– Дерюгинка, – сообщил, сверившись с картой, Захар. – Если Гниловеем задело, там уже никого не спасти.

– Задело, тут без вариантов. – Рух указал на затейливые полосы почерневшей ржи. – Вон, следы прямо в тын упираются. Сколько в округе еще деревень?

– Места необжитые, настоящая глухомань. – Захар снова вперился взглядом в карту. – Дальше на север Антиповка в пяти верстах и на западе, в трех верстах, Голодебовка. В остальном лес да болотины.

– Ну хоть это немножечко радует. – Бучила тронул коня. Для полного счастья как раз не хватало большого села или города, попавшего под Гниловей. Как в 1546-м. Тогда Черный ветер разрезал Варшаву напополам, и в воцарившемся хаосе сгинули почти четыре тысячи человек.

Деревенские ворота подтвердили самые поганые и мерзенькие предчувствия. Один из порывов Гниловея ударил аккурат по ним, превратив створки в частое решето. Толстенные дубовые доски вмиг отрухлявели, наполнившись липкой смрадной водой, железные полосы проржавели насквозь. Рух слегка толкнул тесаком, и ворота упали, подняв волну ароматов гниющего дерева, влажной грибницы и могильной земли. Примостившаяся за тыном крохотная сторожка пустовала. На дощатом полу хлюпала и булькала зловонная лужа, полная извивающихся, похожих на волосы, тонких червей.

– Демьян, ты со своими останься, приглядишь от ворот. Остальные за мной, – послышалась команда Захара. Правильное решение, глупо лезть всем вместе в этот нужник.

На первый взгляд казалось, будто деревня заброшена. Избушки перекосились, двери и окна зияли темными жуткими дырами, крыши прохудились, обнажив голые ребра искривленных стропил. И тишина. Зловещая, мертвая, сводящая с ума тишина. Тревожное ощущение зачумленного, пропитанного заразой, совсем недавно вымершего человеческого жилья.

– Как в склепе, – шепнул за спиной Захар.

– В склепах безопасно, как у мамки под юбкой, а вот здесь огромный вопрос. – Рух медленно пошел по улице, готовый палить из пистолей при первой возможности. По сторонам растекались вооруженные до зубов егеря.

– Господи, грязища какая, – брезгливо сказала за спиной Илецкая. Присутствие позади сумасшедшей ветеранши всех возможных войн внушало уверенность. Или не внушало. Хер знает, чего от нее ожидать.

– Барон, бросайте передо мной плащ.

– А у меня нету плаща, – с грустью сообщил Краевский. – Но я могу понести вас, сударыня!

– Убери руки, нахал, чего ты лапаешь? – взвизгнула Илецкая. – Руки, говорю, убери!

– Простите, сударыня, хотел помочь...

– Я тебя сейчас...

– Прекратите балаган, – огрызнулся через плечо Рух. – Нашли время.

– Он меня за сиськи, как потаскуху, хватал, – пожаловалась Илецкая. – И не скажу, будто мне не понравилось, но...

– Да хватит уже, – оскалился Рух, невольно позавидовав храбрости барона Краевского. Это же надо додуматься, живую ведьму без спроса за титьки хватать. Или храбрый, или дурак. И одно другому нисколечко не мешает.

Пахло странно. Не то чтобы неприятно, но... Сладковато, кисло и пряно, будто где-то совсем рядом свалили груду переспелых, лопнувших от сока, буреющих груш. Под ногами чавкала навозная жижа, кишащая странными, прежде невиданными насекомыми с кучей уродливых отростков, атрофированными крыльями и лишними конечностями. Рядом с дорогой расселась громадная облезлая крыса и удивленно разглядывала незваных гостей. Глаза животинки превратились в гроздья черных ягод и свисали с мордочки неряшливой бахромой. Брр, ужас какой... Деревенские домишки оплыли и рассохлись, бревна искривились и треснули, искрошились, сгнили или превратились в камень и матово поблескивающее стекло. За палисадником, словно ни в чем не бывало, прогуливались куры. Этим дурам все нипочем. Перья выпали, обнажив дряблую, покрытую язвами и коростами кожу. Среди шумного гарема гордо вышагивал петух с разорванным животом. Подруги суетились и кудахтали, клюя волочащиеся по грязи и помету кишки. Одна вдруг всполошилась, присела и снесла комок черной слизи с недоразвитым, уродливым цыпленком внутри. Боженька, прости и помилуй, если ты все-таки есть...

– Люди где? – с придыханием спросил идущий правее Чекан.

– Здесь они, больше негде им быть, – отозвался Рух, медленно шествуя дальше по улице. – От солнышка спрятались. Представь, спишь, никого не трогаешь, просыпаешься, а у тебя, к примеру, ни ручек, ни ножек, а жена рядом лежит, похожая на зубастый раздутый мешок. А детишки, кхм, лучше не думать... Тут волей-неволей в подполье уйдешь.

– Или могли в лесочек утечь, – дополнил Захар. – С испоганенными Гниловеем такое часто случается. Манит их сырое и темное, падл.

– Да нет, тут они, рядышком, – отрезал Бучила и, как водится, не ошибся. Они почти добрались до центра деревни, когда в одном из домов приглушенно зашуршало и донесся сдавленный стон. Скособоченная дверь резко открылась, и через порог, цепляясь кривыми лапищами, полезла чудовищно распухшая туша. Дверной проем был узковат, но тварь это нисколько не волновало, она упорно перла вперед, раздирая бока, пока правый не лопнул, выплеснув отвратительную, желто-коричневую бурду и шевелящиеся окровавленные куски. Туша тут же подсдулась, и существо, радостно хрюкнув, вывалилось на крыльцо. Огромное, безобразное, похожее на слизня-переростка. Руки превратились в мощные лапы, а ноги иссохли и волочились сзади мокрыми тряпками без всяких костей. Совсем недавно это был человек. Коническое дряблое туловище венчала голова с искаженным лицом. Челюсть отвисла и обзавелась кривыми клыками, нос с глазами провалились внутрь, череп удлинился так, что затылок улегся на мягкую спину.

– Наше вам! – поприветствовал Рух, раздумывая, куда же стрелять и где у чудища под дряблой шкурой всякие жизненно важные штуки.

Тварь замерла, переводя белесые гляделки с одного на другого, а потом дернулась и издала громкий, наполненный болью и ненавистью вопль.

Одновременно бахнули с пяток выстрелов, по улице поплыл соленый пороховой дым. У кого-то не выдержали нервишки, что, конечно, было совершенно немудрено. Пули с хлюпаньем ударили в тварь, выбивая фонтанчики зеленого гноя. Она дергалась и извивалась, не переставая вопить и уж тем более не собираясь вот так запросто издыхать. Тварь звала.

И на зов ответили. Жуткие, агонизирующие крики резанули со всех сторон, и мертвая деревня в одно мгновение ожила. Затрещало дерево, вылетели окна и двери, и несчастная Дерюгинка явила миру всю мерзость, скрываемую в недрах своих оскверненных, проклятых изб. На улицу хлынула волна обезображенных Гниловеем людей и домашних животных. И было почти невозможно угадать, кто из них кто. Черный ветер порезвился на славу, такого разнообразия уродов Рух ни в одном бродячем цирке не видел. Почерневшие, вздувшиеся, склизкие, корявые твари, порождения чужеродной, извращенной фантазии. И не было им числа. Ну или у страха глаза велики...

Твою мать, твою мать... Бучила пальнул с двух рук, судорожно сунул пистоли в кобуры, выхватил тесак и на всю улицу заблажил:

– Уходим! Уходим! Быстрей, сукины дети!

Крик потонул в грохоте выстрелов. Из порохового тумана вывалилось колченогое страшище, сплошь обросшее каким-то вязким, сочащимся вонючей жижей грибом. Сразу стало понятно, откуда взялся запах подгнивших груш. Он шел от искаженных. Тяжелый и обволакивающий дух брожения заживо. Рух рубанул по протянутым лапищам, тяжелый клинок без труда рассек кости и размягченную плоть. Тварь лишилась загребущих ручонок и обиженно застонала, запрокинув башку. Бучила ткнул острием в горло и отпрыгнул назад. Тварь упала, но следом перли еще и еще. На глазах у Руха почерневшая скорченная женщина с ребенком, растущим из спины, сграбастала зазевавшегося егеря, рывком сломала шею и потащила с собой. Ребенок-нарост заливисто хохотал, выплевывая зеленые слюни.

– Давыд! – заорал Чекан, запоздало бросаясь на выручку. За ним еще двое.

– Назад! – успел крикнуть Безнос. – Назад, блядь!

– Давыд, командир, Давыд, – заполошно взмахнул тесаком Чекан. – Ты чего, он же...

– Назад, я сказал! – вызверился Захар. – Ему не поможете, а сами подохнете!

Стрела, пущенная Ситулом, попала ребенку прямо в хохочущий рот. Мать тоненько взвизгнула, выпустила добычу и, прихрамывая, уковыляла в переулок. Давыд остался лежать.

На Бучилу выскочило нечто похожее на свинью. Жирное, приземистое, с двумя уродливыми башками и кусками дерева, веерным гребнем торчащими из спины. Рух успел выставить клинок, и тупая тварь сама насадилась на лезвие. От удара упырь покачнулся, но устоял, прорыв каблуками две длинные борозды. Клинок вошел точно между двумя башками почти на половину длины, чудище заклацало пастями, пытаясь перекусить железо, завизжало и сдохло, уставившись на Руха крохотными остекленевшими глазками. Над ухом пронесся сгусток огня и превратил еще двух подступающих тварей в воющие факелы. Вонь подгнивших овощей перекрыл сладковатый запах горящего мяса – Илецкая включилась в работу.

Ударили несколько выстрелов, егеря сбились в плотный комок и ощетинились сталью.

– Держать строй! – заорал Захар. – Отходим!

Отходить было некуда. Улицу позади запрудили выродки самого кошмарного вида, сплошное месиво распухших, желеобразных туш, отращенных щупалец и выпученных глазищ. Мимо вихрем пролетел человек, и Бучила опознал дурного барона Краевского. Сашка, орудуя шпагой напропалую, кинулся прямо на тварей.

– Куда? – заорал Рух.

– Сапоги! – донесся ответный вопль, барон пырнул исковерканное, булькающее чудовище в отвисшее пузо и с размаху хлопнулся на колени возле мертвого Давыда. Господи, какой же дурак!

Первый сапог снялся легко, а вот со вторым вышла загвоздка. Сашка, с раскрасневшейся рожей, неистово дергал, подволакивая несчастного егеря вслед за собой. До подступающих тварей остались считаные сажени. Искаженные надвигались медленно, подергиваясь, хныкая и скуля.

– Забудь про сапоги, идиот! – крикнул Рух.

Барон не ответил, только сдул налипшую на глаза непокорную светлую прядь и рванул так, что едва не оторвал ногу у мертвеца. Сапог чавкнул и слетел, Сашка неловко взмахнул желанной добычей и хлопнулся на задницу в грязь. Вставать времени уже не было, и барон Краевский, сын благородного папеньки и наследник огромного состояния, запрыгал огромной, неуклюжей лягухой, стараясь не просрать шпагу и обувку, доставшуюся в лютом бою. Перекошенный набок, разорванный от паха до груди искаженный ухватил Сашку узловатой лапищей за полу камзола, раздался треск, и тварь осталась с куском ткани в руке. Барон вскочил и через мгновение ворвался в чуть приоткрывшийся строй егерей.

– Барон, еб твою мать, ты рехнулся, что ли, совсем? – восхитился Бучила.

– Па-апрошу не трогать мою драгоценную матушку, – отсалютовал сапогами Сашка. – Хотя, может, она бы и не против была. Видал сапоги?

– Полудурок.

– Не спорю, – счастливо рассмеялся барон. – Но полудурок с сапогами лучше, чем без.

– Кончайте трепаться, – крикнул Захар. – Сваливаем! Сударыня, будьте добры расчистить проход.

– А-а-а, сами, значит, не можете? Все за вас хрупкая девушка делать должна? – Илецкая выступила вперед. Обратный путь до ворот кишел искаженными. Искалеченные, склизкие, опухшие, сросшиеся между собой твари выползали из хлевов, избушек и погребов. От сладко-гнилостной вони забродивших фруктов туманилась голова. Воздух вокруг колдуньи задрожал, запрыгали мириады остро покалывающих кожу крохотных искр. Зародившийся крохотный клубок ярко-синего пламени превратился в потрескивающий шар и понесся по деревенской улице. Колдовской огонь, жидкий, текучий и густой, словно мед, пролился стремительным гудящим потоком, охватив искаженных, заборы и избы. На мгновение стало нечем дышать. В оранжевом пламени метались, размахивали конечностями и выли сгорбленные фигуры. В лицо ударила обратная волна раскаленного воздуха с запахом подгоревшего мяса.

– Погнали! – скомандовал Захар, и крохотный отряд рванул вслед утихающему огню. Под ногами хрустели горелые кости и угли, взлетали облачка невесомого серого пепла. Было хорошо видно, как Гниловей изменяет скелеты, забавляясь с формами и структурой. Лопнувшие, проросшие побегами ребра, черепа в черепах, страшные пасти, разбухшие позвонки. Дорогу устилали обугленные, скорченные тела. Илецкая наконец-то показала себя. Интересно, сколько магического потенциала использовала эта коза? Ведь по-любому малую часть. Руху стало не по себе при мысли, что случится, если колдунья ударит в полную мощь. Тут, наверное, и небеса закипят. Избы по обе стороны уже загорелись. Извилистые подтеки огня ощупывали стены, пробовали измененные Гниловеем бревна на вкус, фыркали и жадно ныряли в открытые окна, чтобы вырваться обратно огромными всполохами всепоглощающего пламени. Вспыхнули соломенные крыши, повалил густой, черный дым.

Из ворот на открытый простор вылетели закопченной, провонявшей дымом, бряцающей сталью толпой, окончательно сломав строй и матерясь на разные голоса.

– Едва не попались, – счастливо сообщил Захар.

– Ты, между прочим, горишь, – заметил Рух и принялся хреначить капитана по мундиру, тлеющему на широкой спине.

– И немудрено, – кивнул Безнос. – Глянь, полыхнуло как, залюбуешься.

Полыхало и правда на загляденье. Дерюгинка тонула в гудящем огне, пламя стремительно пожирало несчастную деревеньку, выбрасывая клубы черного дыма и снопы оранжевых искр, пожирая избы, амбары, сараи, часовню и всю мерзость, расплодившуюся внутри. В объятых пламенем воротах мелькнули уродливые тени, бахнули выстрелы, и тени пропали. Жар становился невыносимым, кусая за руки и лицо.

– Горячая ты дамочка, – восхитился Бучила.

– Мне все так говорят, – скромно потупилась Илецкая. – Хотя вон наш профессор не очень доволен.

Светило науки метался вдоль горящего тына, заламывая руки и нечленораздельно вопя. За ним бегали помощник и кучер в тщетной попытке скрутить резвого старика.

– Вы чего убиваетесь, профессор? – Рух перехватил Вересаева за шкиряк.

– Удар по науке, страшный удар, – профессор дернулся. – Столько великолепных экземпляров безвозвратно утрачено!

– Эти великолепные экземпляры нас бы прикончили без зазрения совести, – ухмыльнулся Бучила. – И науку бы вашу сожрали при первой возможности.

– Да я понимаю. – Вересаев как-то сразу обмяк. – Другого выхода не было... Но как жаль, как же жаль... Я не могу...

– Можем на обратном пути остановиться и покопаться в золе, – от неизбывной доброты предложил Рух. – Кости-то, поди, не сгорят. Наберете полные сундуки такого говна.

– Это сущие крохи по сравнению с тем, что я наблюдал, – всхлипнул профессор.

– Ну лучше, чем ничего.

– Лучше, – слабо улыбнулся Вересаев и позволил помощникам взять его под руки и повести к карете. – Обещайте мне, сударь мой вурдалак!

– Будем живы, непременно заглянем! – отозвался Бучила и отвлекся на горестный крик.

– Да что за невезение! – Барон Краевский, раскрасневшийся и разъяренный, прыгал на одной ноге в тщетных попытках натянуть добытый с боем сапог. Потерпев сокрушительное поражение, выкрикнул нечто нечленораздельное и зашвырнул обувку в огонь.

– Не подошла обновка? – участливо спросил Рух.

– Малы, – вздохнул Сашка. – Безбожно малы. А я из-за них чуть не подох.

– Риск – благородное дело, – утешил Бучила. – Чую, трупов нас еще ожидает немало. Глядишь, с каким повезет.

– Долго ждать, – отмахнулся барон. – У тебя случайно нет запасных сапог?

– Не, я налегке, – признался Бучила. – Хочешь, лапти сплету? Умел когда-то давно, может, и не забыл.

– Лапти, пожалуй, не надо, – еще больше загрустил Краевский. – Засмеют. Где это видано – дворянин в холопской обувке?

– Лучше босиком?

– Для чести урону меньше, – кивнул Краевский. – Господь нас босыми да голыми создал.

– Тогда и портки скидывай.

– Отстань, упырь, горе у меня.

– У профессора горе, у тебя горе, – развел руками Бучила. – Зато у деревенских, вон, радость, видать.

Горящая Дерюгинка выла и визжала на разные голоса. Страшно, надрывно и жутко. Трещали уголья, проваливались крыши, рушились срубы. От дыма, гари и кисло-сладкой вони обугленной плоти было нечем дышать. На часовне, чуть ли не подпирая верхушкой паршивые облака, знамением приближения чего-то поистине кошмарного полыхал объятый пламенем крест.

Черный дым от горящей деревни остался далеко за спиной, истаял, превратился в марево, а потом и вовсе исчез. Лесная дорога уверенно вела на север, глубже и глубже под алые, растрескавшиеся, вселяющие страх небеса. Время едва перевалило за полдень, но на землю вдруг начали опускаться странные, болезненные, серо-багровые сумерки. Стылая, обжигающая кожу, пахнущая дрожжами и прелью, липкая полутьма ползла из чащи, оврагов и топких болот. Покрытое шрамами, истерзанное, рваное небо оставалось относительно чистым от туч, но словно утратило прозрачность и налилось мутной, стоячей водой. Солнце померкло, укуталось в туманный саван и больше не грело, застыв в зените размытым, белесым пятном.

Рух поморщился, ощутив странное гудение в голове. В череп будто залетела пчела и теперь не могла выбраться, суматошно колотясь о затылок, лоб и виски, подтачивая разум и выводя из себя. Бучила потряс чугунной башкой, пытаясь прогнать наваждение, но нисколько не преуспел. Неприятное ощущение только усиливалось. Ух, сука! Боль полоснула острым ножом. Траханая пчела устала искать выход и безжалостно засадила жало куда-то в основание черепа. И нет бы сдохла, как путная пчела после укуса, так нет, пчела оказалась неправильная и сразу, без проволочек, ужалила дважды, в затылок и левый висок. Всегда ненавидел пчел, наглые, бесцеремонные, лезут везде. И хитрые, сволочи, приучили людей свою блевотину жрать. А те и рады...

Едущий сбоку Захар изменился в лице, закашлялся и сплюнул под копыта коня.

– Порядок? – участливо спросил Рух.

– В башке помутилось. – Безнос утер губы рукавом. – На мгновение даже вроде ослеп. Сейчас ничего.

– А у меня все прекрасно, – соврал Бучила, радуясь, что хреново не ему одному.

– Устал я, видать, – неуверенно сообщил Захар.

– А мог бы в Волочке вино со шлюхами пить.

– Ага, а мог попом стать али свинопасом. В жизни хер угадаешь.

– В профессоры тебе надо, вон умности изрекаешь какие.

– В прохвесоры можно, – кивнул Захар. – Отец-то мой помер уже.

– А он тут при чем? – удивился Рух.

– Грамотных не любил, – отозвался Безнос. – Знаешь, как говорят, договор с Сатаной подписывать надо. А кто подписать может? Только грамотный. Значит, любой, кто буковы знает, суть вероятный слуга дьявольских сил.

– Башковитый был мужик.

– У нас в роду только такие и водятся. Оттого и пьяницы все, как на подбор. Мужик-то через чего пить начинает? От мыслей всяких шибко умных в башке.

– Я за тобой записывать буду. Потом книжку выпущу – озолочусь.

– Тоже грамотный? Будешь под подозреньем теперь.

– Мне тоже что-то не по себе, – сказал егерь, едущий следом. – В ушах звенит.

И тут же жалобы посыпались со всех сторон, как прорвало:

– И у меня.

– Мутит, аж до кишок.

– Темнеет перед глазами.

– Последствия Гниловея! – донесся приглушенный голос профессора из кареты. – Господи, какой же у меня разыгрался жуткий мигрень. Надо немножечко потерпеть, и все пройдет!

И надо отдать должное, Вересаев оказался прав. Боль потихонечку отступила, оставив после себя мутную тяжесть и спутанные, хаотичные мысли. Тракт шел густым обезображенным Черным ветром лесом. Целые куски леса гнили на корню, шевелились и тянули к путникам гибкие, лоснящиеся от слизи, длинные ветки. На многих стволах появились узкие, затянутые уродливыми наплывами коры, беззубые рты. В кронах, сбросивших хвою и листья, виднелись продолговатые плесневелые коконы. Время от времени эти странные плоды лопались с влажным хлопком, роняя к корням жидкое зеленое месиво. В жиже что-то шевелилось, дергалось и пищало, но приблизиться к обезображенным зарослям и посмотреть никто не рискнул. Несло тяжелым духом разложения, скисшего, кишащего личинками мяса и тухлых яиц. Исчезли птицы, исчезли животные, но в лесу все время что-то трещало, вопило, верещало и перекрикивалось. Там, под сенью изуродованных, истекающих гноем деревьев, кипела и бурлила извращенная жизнь. Дважды издали видели непонятных, бесформенных тварей, поспешно скрывающихся в лесу. От одной на дороге остался черный масляный след, при виде которого беспокоились и испуганно фыркали лошади.

А потом едущий впереди егерь вдруг накренился и упал из седла. Засада? Рух поспешно лапнул пистоль, наблюдая, как солдаты Лесной стражи слаженно выстраиваются в боевой порядок, беря ближайшие заросли на прицел. Выстрела слышно не было, но могли и стрелу засадить.

– Фома! Фома!

К упавшему бросились товарищи, осмотрели, принялись хлопать по щекам и трясти. Егерь обмяк, лицо приняло землистый оттенок.

– Помер Фома.

– Отдал Богу душу.

– А ну, отошли, – к пострадавшему пробился Осип Плясец, ротный лекарь, низкий ростиком, худощавый, с куцей бороденкой на битом оспой лице. – Отошли, я сказал. Не толпись!

Он прижался ухом к груди, нахмурился, выругался, вытащил из объемной сумки на боку крохотное оловянное зеркальце, поднес к лицу Фомы и облегченно сказал:

– Дышит.

– Дышит! – подхватили егеря.

– Живой!

– Сознаниев лишился, как кисейная барышня, – хохотнул Чекан.

– Ну что там, Осип? – спросил Безнос.

– А не знаю, – отозвался лекарь. – Худо Фоме, а от чего, не пойму. Отлежаться надо ему.

– В телегу, к студентам грузите, – приказал Захар.

– У нас нету местов! – выкрикнул толстый маркиз Васильчиков.

– Жирного выбросьте, – посоветовал Рух.

– Да я ж пошутил! – пискнул маркиз. – Тут еще трое поместятся. Милости просим!

– Осип, будь рядом, приглядывай. – Захар проследил, как Фому уложили на солому, потеснив несчастных, погибающих от похмелья студентиков. – Все, двинулись! И чтобы больше без поганых сюрпризов!

Ну и накликал, как водится. За изгибом тракта, в лесных зарослях, друг против друга, в паре локтей от земли, обнаружились круги размером в сажень. По ощущениям, нечто выплыло с одной стороны, пересекло дорогу и ушло дальше, оставив в лесу длиннющий прямой коридор. Вроде как прожженный, но деревья и кусты не горели, огня видно не было, не было пепла и черных углей, ветки и стволы просто исчезли. Растворились. Расплавились. Круги пугали своей нереальной для природы идеальностью, подпорченной лишь вывалом поврежденных деревьев.

– Дьявол прошел, – шмыгнул носом Феофан Мамыкин. – И мы отныне его дорожкой идем.

– Истинно так, – понеслось со всех сторон. Егеря истово крестились, чертыхались и плевали через плечо, сжимая амулеты и ладанки.

– Следом за Сатаной.

– Обратно не выйдем.

– Только истинно верующие спасутся, – глухо добавил Мамыкин.

– Хайло прикрой, Феофан, – резко сказал Захар. – Народ не мути.

– А чего мутить? – огрызнулся Мамыкин. – Разве сам не зришь? Проклято это место, и мы вместе с ним.

– Точно, проклято.

– Дело Феофан говорит.

– Уходить надобно, – загомонили разом со всех сторон.

– Сваливать, пока не поздно еще.

– Херню прекращайте нести, – перекрыл общий гомон Чекан. – Вы чего, мамзельки малолетние? Первый раз Сатане наступаем на хвост? Па-адумаешь, Гниловей начудил, а вы и расклеились? Лесная стража, тьфу, названье одно, а сами как напуганные щенки.

– Паникеров буду стрелять, – в повисшей тишине голос Захара звучал веско и глухо. – Слышь, Феофан?

– Слышу. – Мамыкин отвернул бородатую рожу.

– Вы присягу Господу давали, – продолжил Безнос. – Ему и служите, не мне. Забыли, сукины дети? А я напомню: «Перед лицом Господа, на Священном Евангелии Его, клянусь верой и правдой, не жалея живота своего служить Новгородской республике, обороняя от врагов внешних и внутренних. Да поможет мне Бог». Если Сатана тут поселился, наша задача ему рога обломать. Так?

– Так, командир.

– Истинно так.

– Черт попутал, прости.

– Тогда сопли подобрали – и в путь.

Кавалькада двинулась дальше в полном молчании. Егеря хмурились в седлах, пропали шутки и дружеские подначки. Из переваливающейся на ухабах кареты обрывками доносился разговор на повышенных. Господа ученые затеяли ссору. А может и диспут, одно другому не мешает у них. Новгородский университет славился самыми безобразными дрязгами, сварами и подковерной грызней. Если книжек умных начитались, то благости преисполнились? Вовсе наоборот. В газетах то и дело мелькали заметки о новых подвигах ученых мужей – то драка на философском форуме вспыхнет, то жалобы анонимные в Сенат настрочат, а то и вовсе отравят кого. Жуткое дело, настоящее паучье гнездо. Года три назад случился жаркий спор об устройстве небесных сфер, так один академик другому башку астролябией проломил. Привел железный аргумент, так сказать.

– Нам бы до темноты обернуться, – сказал Бучила Захару, отвлекшись от мыслей о науке. – Люди сходят с ума. Ночевать я тут не соглашусь ни за какие коврижки.

– Чего загадывать? – буркнул Безнос. – Как будет, так будет. Думаешь, мне улыбается среди всякой погани ночь коротать? Я, конечно, дурак, но не настолько. С людьми не знаю что творится, впервые такое. А я с ними огонь и воду прошел и в таких переделках бывал...

– Они боятся, – отозвался Рух. – Мы все боимся.

– И ты?

– Больше других. Вам-то легко помирать за веру, республику и отечество. Исус с распростертыми объятьями ждет. А мне, чудищу проклятому, одна дорога – к тепленькому местечку и мукам вечным. Оттого подыхать не спешу. А людей твоих можно понять. Профессор правильно говорит – это все Гниловей. Что-то разлито в воздухе, нехорошее, злое. Нашептывает всякое, разум туманит, волю подтачивает. Недаром Феофан Сатану помянул.

– Думаешь, он? – напрягся Захар.

– А кто его знает? – Рух пожал плечами. – Это дуракам хорошо, они завсегда уверены, что если где плохо, то обязательно Сатана виноват. Жена с соседом изменила – Сатана подбил, корова издохла – Сатана отравил, репа не уродилась – Сатана лично рассаду повыдергал. Как будто рогатому заняться больше нечем. Я вот больше полувека в Заступах, всякого дерьма повидал, но вот Сатану ни разу на горяченьком не ловил. Чтобы так, знаешь, зайти в хату, а Дьявол самолично младенчика жрет и косточками смачно хрустит. Не бывало такого. Людей множество смертногрешных видал, особливо тех, кто из себя невинного мнил, нечисти кучу, которая хер разберешь кому служит, нежити без числа, с той вообще спросу нет, гадит по зову сгнившей души. Оттого, когда Сатану обвиняют, я первым делом на обвиняльщика строго смотрю.

Свара в карете все нарастала. Вересаев что-то неразборчиво объяснял, а Погожин противоречил, срываясь на визг.

– Хочешь сказать, нет Сатаны? – прищурился Захар.

– Есть, как не быть? – возразил Рух. – Святое Писание разве будет врать. Тут только вопрос, кто подбивает людей злодейства творить? Если созданы по образу и подобию Божию, то неужели злобен и Бог? А ежели Сатана подбивает, то зачем Бог разрешает ему? А если не Бог и не Сатана, тогда кто?

– Ну и вопросики у тебя, – удивился Захар. – Ты их, упырь, давай кому другому задавай, а я человек простой. За такие вопросики можно, фьить, и пеплом по ветерку улететь. Мне оно надо?

– А как разобраться в природе зла, если не со злодеем поговорить?

– Это я-то злодей?

– Нет, агнец невинный. На московитов в набеги ходил?

– А кто не ходил? – поморщился Безнос. – Служба такая.

– Поди, только солдат убивал, в честном бою.

– Всякое случалось.

– Мне чего из тебя, клещами тянуть? Деревни сжигал?

– Ну сжигал, – еще больше нахмурился Захар.

– Бабы там, наверное, были. Детишки.

– Ну были. – На скулах Безноса заиграли крупные желваки.

– Ты их, конечно, щадил, пряниками сладкими угощал.

– Они враги, – неуверенно отозвался Захар. – А у меня был приказ.

– Вот видишь, – усмехнулся Бучила. – Всяк себя чем-то оправдывает, кто приказом, кто Сатаной. Ни один на моей памяти не признался, что Сатана – это он.

– Ты у людей кровь пьешь, – уличил Захар.

– Пью, – кивнул Рух. – И суть не скрываю свою – мерзавец, лиходей и убивца, ни себе, ни людям не вру. Все своей волей грешил, с дьяволом дел не имел, договор не подписывал, беседу не вел. Оттого перед Господом чист.

– Отстань, Бучила, душу не тереби, – буркнул Захар. – Не люблю разговоров заумных таких. Я человек простой, образованием не испорченный, иди вон студентам трахай мозги.

– О, еще одно оправдание в копилочку оправданий, – умилился Рух. – Простой человек. Вроде как спросу меньше, твори что захочу. Есть ли предел человеческому лицемерию?

– Отвали, упырь, Христом Богом прошу. – Кулак Захара побелел на рукояти плетки.

– Ударишь? – заинтересовался Бучила. – Дай угадаю, а потом скажешь, бес надоумил?

– Изыди.

– Поговорить хотел.

– В задницу себе засунь разговоры свои. – Захар вдруг навострил уши и сказал: – Что-то наши заумщики попритихли.

– Не к добру это, – согласился Бучила и окликнул угрюмого тощего кучера. – Эй, человек, забыл, как там тебя.

– Еремей я, – отозвался мужик.

– Хозяева твои лаяться перестали.

– Перестали и перестали, – пожал плечами Еремей. – Мое разве дело? Я не суюсь, не приучен. Борис Андреич может и в морду дать.

– Все людские проблемы, Еремей, от равнодушия, – назидательно воздел палец Рух, подъехал к карете и рывком открыл дверь. И, признаться, был удивлен. Не то чтобы приятно, но эффект неожиданности сыграл свою роль. Картина открылась весьма интересная, внутри экипажа адъюнкт душил профессора, сжимая тощую шею несчастного обеими руками и пыхтя, как паровая машина. Вересаев цеплялся слабыми руками, лицо побагровело, глаза вылезли из орбит. Он вяло дергался и хрипел, пустив на камзол нитку слюны.

– Ой, прошу прощения, не помешал? – дурашливо извинился Бучила. – Профессор, если вам нравится данная игра, моргните два раза.

Вересаев моргать был уже не в состоянии, явно вознамерившись отдать Богу душу. Тихоня Борис Андреевич на вурдалака даже внимания не обратил, весьма увлеченный убийством начальника.

– Как там у них? – сзади подобрался Захар. – Ух, епт.

– Извините, что отрываю от важного и полезного дела. – Рух мягко, так, что хрустнули кости, перехватил Погожина за запястье. – Эй-эй, Борис – мозг прокис. Отпусти дедушку!

Борис Андреевич как-то сразу разжал хватку, бешеные глаза обрели осмысленное выражение, он откинулся на сиденье и неразборчиво закудахтал. Грудь адъюнкта бурно вздымалась. Профессор сполз на пол и хватал воздух ртом, как выброшенная на берег огромная рыба. Выпученные глаза усиливали сходство.

– Что тут, что? – К карете опрометью примчался барон Краевский, чудом не смяв лошадью Бучилу вместе с конем.

– Милейший Борис Андреевич пытался убить профессора, – наябедничал Рух. – Ну, или, может, это какая новомодная столичная забава, слыхал краем уха, что некоторые супружеские пары практикуют легкое удушение в любовных утехах. Но наши голубки явно переборщили.

– Что я наделал, что я наделал? – Погожин немножко пришел в себя и теперь с ужасом переводил взгляд с сипящего профессора на собственные дрожащие руки.

– Ах, сволочь! – Сашка слетел с седла и с размаху засадил Борису Андреевичу по морде. Голова адъюнкта дернулась и впечаталась в кожаную обивку салона. Он не сопротивлялся.

– Сука, паскуда!

Барон врезал ему еще пару раз и, наверное, забил бы Бориску к чертям, но Бучила ухватил самоуправщика за воротник, втянул подозрительный запах и веско сказал:

– Ну буде, буде. Раздухарился он, ишь.

– Так он, так он... – зачастил Сашка. – Ух, тварь!

– А чего он? – изумился Бучила. – У каждого бывает момент, когда хочется кого-то убить. Со мной, к примеру, постоянно такая херня. Уверен, Борис Андреевич нам все объяснит.

Погожин тихонечко хныкал, зажимая расквашенный нос.

– Ясно, тогда выслушаем противоположную сторону, – вздохнул Рух. – Профессор?

– Я, мы... – Вересаев с натугой закашлялся. Кровь отлила от лица, глаза вернулись на законное место. Шею профессора украсили синюшные отпечатки. – Мы беседовали о теории Черных ветров, а он, а он... А Борис Андреевич... А я...

– Не торопитесь, профессор, – посоветовал Рух. – Вы уже в безопасности. Ну насколько можно быть в безопасности среди изуродованных Гниловеем земель в компании сумасшедшей колдуньи, самых отъявленных головорезов и упыря.

– Да-да. – Профессор натянуто улыбнулся. – В безопасности, точно. Спасибо, друзья. Я не знаю, как вам сказать... Это случилось в один момент, мы спокойно обсуждали теорию Гефнера-Кассье, основанную на преломлении непрерывного векторного...

– Профессор, – позвал Бучила.

– Ох, простите, – опомнился Вересаев. – Дурная голова. Так вот, вели мы беседу, тона́ немножко повышенные, такое часто бывает. Научный спор, знаете ли. И тут вдруг Борис Андреевич ни с того ни с сего впадает в истерику и начинает кричать, что я старый хрыч и что он меня ненавидит. Представляете? Ненавидит всей душой и желает, чтобы я сдох, освободив ему место на кафедре. И после этого вцепляется мне в глотку, я и моргнуть не успел.

– Надо не книжки дурацкие читать, а стрелять тренироваться или железякой острой пырять, – сказал Рух. – С барона Краевского берите пример. Науку постигает усердно, но и шпагой орудует на зависть другим.

– Постигает, хм, – поперхнулся профессор. – Точно, всем бы так постигать...

– Простите, Франц Ильич, простите, – заскулил Погожин. – Я не хотел, не хотел... Помутненье нашло...

– А я предупреждал, – победно воздел палец профессор. – Черный ветер будит в человеке самые темные стороны! Это восхитительно!

– Чего радуетесь? – удивился Рух.

– В прошлом году, в прошлом году... – зачастил профессор и задохнулся. – Ох. В прошлом году почтенное научное сообщество высмеяло мою статью в «Вестнике Новгородского университета» под названием «Воздействие эфирных волн Черного ветра на человеческую психику». Видите ли, гипотеза несостоятельна и не подкреплена фактами в достаточной мере. Вот они факты, вот! Гниловей заставляет человека раскрыть самые потаенные и тщательно скрываемые желания!

– Ага, а почему тогда Илецкая не срывает одежды и не прыгает на меня? – недоверчиво усмехнулся Рух.

– А это еще одно подтверждение слов профессора, – парировала колдунья. – На хер ты мне сдался, упырь. А вот красавец-сотник на тебя загадочно посматривает. Как кот на сметану.

– Что я натворил, что натворил! – Погожин умоляюще вытянул руки. – Судите меня. Каторга, эшафот, любую кару приму...

– Ну полноте, Борис Андреевич, полноте, – успокоил профессор. – Вы не виноваты, это все Гниловей. Если бы не он, ваша тайная мечта так бы и осталась мечтой. Ну я на это очень надеюсь.

– Да я, да я... – Погожин завсхлипывал. – Да я бы никогда...

– Верю, голубчик, верю. – Вересаев ухватил руки адъюнкта и сжал. – Все в порядке.

– В порядке? – завопил барон Краевский. – Эта сука убить вас хотела, профессор!

– А вы, Александр Петрович, когда в прошлое Рождество в шкуру козлиную нарядились и с воплями жуткими из коридора темного выпрыгнули, разве не убить хотели меня?

– То шутка была. – Сашка спрятал блудливые глазки.

– Я от вашей искрометной шутки едва не помер.

– Так не померли же.

– Вот и сейчас не помер, – вымученно улыбнулся профессор. – Забудем все, как страшный сон. Единственное, я бы все же предпочел, чтобы Борис Андреевич продолжил путь вне кареты. Самое главное, моя теория подтверждается!

И новые подтверждения, к сожалению, ждать себя не заставили. Люди жаловались на головные боли, ломоту в костях и обрывчатые видения. Не отъехали и версты, как вдруг очнулся Фома. Из телеги со студентиками вдруг раздались заполошные вопли, и Рух, обернувшись, увидел, как валявшийся без сознания егерь пришел в себя, сел и взялся орать. Степка с Родькой шуганулись на другой край, выставив все имеющееся оружие – дубинку и короткий, траченный ржавчиной меч. Но агрессии со стороны очнувшегося егеря не последовало, он резко перестал орать и замотал башкой, вывесив на бородищу клейкие нитки слюны.

– Фома! – окликнул Захар. – Фома!

Фома окаменел, уставившись в вяло шевелящийся, тихонечко шепчуший лес. Он что-то видел там, в мешанине оживших ветвей. Нечто доступное ему одному. Пустой, омертвевший взгляд обрел осмысленность и остроту.

– Катенька, дочка, – пролепетал он и вывалился из телеги в раскисшую грязь. – Катенька.

Фома взгромоздился на четвереньки и пополз по обочине в заросли, поскуливая и повторяя, как заведенный:

– Катенька... Доченька... Катенька...

– Фома, стой! – рявкнул Захар.

Егерь на мгновение пришел в себя и повернул красное, зареванное лицо.

– Командир? Дочка там. Катенька. Кличет меня.

– Нету там никого.

– Как это нет? – опешил Фома. – Слышу я. Зовет. «Батюшка, батюшка». Страшно одной.

– Обман это, – веско сказал Безнос.

– Не обман, – уперся Фома и с трудом встал на мягкие, тряпичные ноги.

К нему подступились сразу втроем: лекарь Осип и еще двое егерей, окружили и мягко взяли под руки.

– Фома, успокойся, Фома, – попросил Осип вполголоса. – Нет там никого.

– Нет. Никого. – Фома застыл. – Может, и правда, чудится мне?

– Чудится, – ласково подтвердил Осип. – Пойдем, приляжешь. Отдохнуть тебе надо.

– Чудится, чудится... – зашептал Фома, позволил увлечь себя к телеге, но Рух успел заметить изменившийся взгляд. Напряженный, колючий, шальной. Фома прильнул к Осипу, как к родному, дернулся и тут же отскочил, сжимая в руке вырванный у лекаря из-за пояса двуствольный пистоль.

– Назад, все назад! – истерично заорал Фома.

– Тихо-тихо. – Осип примирительно выставил руки. Егеря отшатнулись.

– Фома, не балуй! – строго окрикнул Захар. – Опусти ствол! Поговорим.

– Назад, я сказал! – оскалился Фома и тут же снова заскулил, мельком посматривая на лес. – Дочка там, дочка. Катенька. Ждет меня...

– Пущай идет! – посоветовал Рух. – Ступай, мил человек. Спасай дочку свою.

Фома недоверчиво кивнул и попятился к зарослям. Ему никто не мешал. Оно и правильно, человек ежели не в себе, лучше не трогать его. Пальнет и сомневаться не станет. Лучше один мертвец, чем два или три. Арифметика – жестокая сука.

Фома убедился, что ему не препятствуют, и заторопился к черным, воняющим падалью зарослям. Испоганенные Гниловеем деревья пришли в движение, послышался неясный, стрекочущий треск. Тронувшийся умишком егерь обронил пистоль и шатающейся, дерганой походкой устремился в хищный, оживленный самым черным колдовством, жутко темнеющий лес, протянувший навстречу искривленные, сочащиеся гнойной слизью щупальца и жгуты. Фома, не обращая внимания, отпихнул мясистые, покрытые мокнущими язвами стебли и скрылся из вида.

– Был дурак, и нет дурака, – нарушил молчание Чекан.

Егеря срывали шляпы, сдавленно матерились и призывали святых. Осип бочком подобрался к брошенному пистолю и опрометью бросился обратно.

– Как глупо. – Захар сплюнул в сердцах.

– Сходи за ним, – предложил Рух.

– Ага, бегу, – поморщился Захар. – Дочь ему привиделась, надо же. Катерина два года назад от горячки померла. Крепко он тогда тосковал.

– Очередной поклон профессору, – задумчиво кивнул Рух. – Гниловей и правда вытаскивает наружу всю гадость, припрятанную в душе. Тебе чего предлагает? Денег, баб, новый нос?

– А тебе? – ушел от щекотливого вопроса Захар.

– Ничего, – признался Бучила. – В башку словно свинца налили, соображаю херово, но ни видений, ни голосов. Придушить, конечно, кого-нибудь хочется, но это так, обычные мысли.

– Не действует на тебя?

– А кто его знает? – задумался Рух. – Наверное, нет. Я духом силен, воля железная.

– И мертвый к тому же.

– И мертвый, – согласился Бучила и помахал застывшему неподалеку Ситулу. – Эй, господин маэв, можно на разговор?

– Чего тебе, неупокоенный? – отозвался Ситул.

– Скажи-ка, друг ситный, как себя чувствуешь? А то все молчишь и молчишь. Все с ума посходили, а ты в стороне.

– Все – люди. – Ситул смотрел вдаль, демонстрируя точеный, словно вырубленный в дереве профиль. – А мы, дети Леса, неподвластны шепоту Злого-ветра-который-туманит-разум. Я слышал это от стариков, а ныне убедился и сам.

– Вот, нас уже двое, – обрадовался Бучила. – Нелюдь и оживший мертвяк, лучшая партия для путешествия в таковских местах.

– Нечему радоваться, – скорбно сказал Ситул. – Оттого люди и считают нас прислужниками дьявольских сил.

– Я, кстати, тоже из ваших, видать, – хохотнул оказавшийся рядом барон Краевский. – Мне все нипочем. Даже башка не болит.

– Барончик, а чего от тебя водкой разит? – принюхался Рух.

– Вчерашними воспоминаньями дышу, – пискнул Сашка и спрятал глаза. – Ночные возлияния Бахусу не выветрились еще.

– Врешь, сволочонок, – возразил Рух. – Свежатиной тянет.

– Четверть у нас в телеге припрятана, – покаялся Сашка. – Похмеляемся потихоньку.

– Четверть? – изумился Бучила. – Откуда?

– Кабак когда полыхнул, мы ж спасать добро хозяйское бросились. Чай не нехристи какие.

– И водку, значит, только спасли?

– Ее, родимую. – Лицо у барона стало прям ангельским. – А сколько пропало нектара божественного сего, не приведи Господь Бог. Родька, святой человек, чуть не сгорел, прямо в пламя сигал, едва удержали. Ох и рыдал, ох и рыдал...

– А если водку хозяйскую спасли, почему хозяину не вернули?

– Забыли, – сокрушенно вздохнул Краевский. – Сначала хотели, а потом бежать как взялись, не до этого стало.

– Если меня спасать надо будет, ты со своими ухарцами подальше держись, – предупредил Рух и повернулся к Захару: – Слышал? Студентики водку хлещут и плевать хотели на Гниловей.

– Думаешь, водка глушит эту дрянь? – вскинул бровь Безнос.

– Выходит, что так. Но надо проверить, испытания провести, как у нас, людей образованных, заведено. Чур я доброволец.

– Да у меня тут знаешь сколько добровольцев таких, – фыркнул Захар и обратился к барону: – Ваше благородие, нехорошо, значит, на усобицу-то. Водку приказываю сдать и между всеми, сообразно должности и потребностям, разделить.

– Приказ есть приказ, – Сашка сопротивляться не стал. – Сдадим, как положено. – И тут же соврал: – Мы и сами хотели отдать. Куда нам столько?

– А сам жаловался – «маловатый запас»! – уличил из телеги толсторожий Родион.

– Это я про мозги твои говорил! – крикнул Сашка и немедля обрадованно соскочил с неприятной темы: – Ого, Фома ваш живой!

Рух удивленно выматерился. В гниющих зарослях затрещало, ветки пошли ходуном, и на свет божий вывалился списанный со счетов и оплаканный Фома. Изодранный, окровавленный, с перекошенной, исполосованной мордой, дикими глазами и каким-то трухлявым пнем на руках. Явление блудного дурака встретили радостным ревом и криками.

Гибкая шипастая лоза протянулась вослед и ухватила Фому за плечо. Тот лишь поморщился, дернулся, оставив хищному растению кусок мундира и собственной шкуры, и, счастливо скалясь, подковылял к обозу, бережно прижимая находку к груди.

– Дочка, Катенька, – сообщил Фома и продемонстрировал добычу – кусок черного, покрытого дурно пахнущей слизью бревна, обросшего плесенью и губчатым мхом. – Нашел я ее, нашел. Боженька помог.

– Ага, точно, Боженька, – утробно сглотнул Бучила. – Повезло тебе, чего говорить.

– Повезло, повезло, – закивал Фома, роняя слюни на грудь. – Катенька, дочка. Нашел. То-то Марфа обрадуется. – И пояснил: – Жена моя, Марфа.

– Обрадуется, не то слово, – согласился Рух, представив, как убитой горем матери торжественно вручают сгнивший пенек. Чисто из паскудного интереса бы посмотрел.

– Побойся бога, Фома, – хмуро сказал Мамыкин. – Не Катерина это. Обман.

– Ты – обман, – беззлобно отозвался Фома. – И дурак. – Он погладил бревно и проворковал: – Не слушай, дочка, его. Сам не знает, чего несет.

Он прислушался и радостно заулыбался. Рух передернулся, понимая, что деревяшка отвечает Фоме. И отец, вновь обретший ребенка, сказал Мамыкину:

– Не обижается она на тебя. Говорит, и тебе счастье придет.

– Видал я счастье такое, – буркнул Мамыкин. – В костер надо кинуть полено бесовское, а тебя, Фома, как следует отмолить, если осталось чего.

– Попробуй-ка тронь. – Фома весь сжался, рожа перекосилась. – А ну, давай, подойди.

– И подойду, – Мамыкин шагнул вперед, вытягивая из ножен палаш.

– Хватит, Феофан, – предостерег Захар. – Остановись.

– Ты чего, командир? – растерялся Мамыкин.

– Оставь его.

– Но командир, ты только глянь, чего он при...

– Оставь, я сказал, – повторил Безнос. – Не видишь, радость у человека. Пускай хоть на час.

– Радость та от Сатаны, – нахмурился Феофан.

– А какая разница, от кого радость? – неопределенно отозвался Захар и поехал прочь.

Глава 11
Тайна заброшенной деревни

Студенческую водку разделили по-братски, вышло по доброй чарке, захмелеть не получилось, но по телу расползлась приятная теплота. Отказываться никто, кроме Ситула, не стал. Ну а чего с него взять, нелюдь он нелюдь и есть. Все-то у них не по-человечески. С другой стороны, можно ему позавидовать. Маэвы вояки и охотники хоть куда, жестокие, сильные, быстрые, лес им дом родной, пока поймаешь – кровавыми слезами умоешься, а вот бой против водки проигрывают без единого шанса. Организма у них странно устроена. Раз попробовав зеленого змия, остановиться не могут, стремительно скатываясь до самого скотского состояния. Бучила навидался таких – опустившихся, грязных, завшивевших, забывших, кто они есть, пропивших честь и достоинство, просящих милостыню возле кабаков и постоялых дворов. А этот, надо же, держится.

– Хлопнул бы отравы-то сладкой, – от нечего делать подначил маэва Рух.

– Отрава... – задумчиво протянул Ситул. – Какое подходящее слово. Нет, благодарю. Я держусь подальше от поганого пойла. Вам больше останется.

– Ну признайся, хочешь же, – не унялся Бучила, все еще втайне надеясь одержать крохотную победу и вывести нелюдя из себя.

– Не хочу. – Лицо Ситула осталось окаменевшим. – Достаточно насмотрелся, как жгучая вода губит маэвов.

– Твои соплеменники с тобой не согласны.

– Значит, они не мои соплеменники, – гордо ответил Ситул. – Жгучая вода превращает маэвов в людей, делая их жалкими, слабыми и безвольными.

– То есть люди жалкие и слабые? – удивился Бучила.

– Тебе ли не знать? – скривился маэв.

– Поэтому вы загнаны в чащу и вымираете, а ты одет в мундир и прислуживаешь людям?

– Это ненадолго, – голос маэва впервые дрогнул. Но он верил. Истово верил. Это читалось в глазах и мелькнувшей нехорошей улыбке. И тут где-то поблизости ударил выстрел. А потом еще и еще. Частые, хлесткие, громкие.

– Ого, мы тут, оказывается, не одни, – изумился Чекан.

– По сторонам смотреть, – приказал Захар и сверился с картой. – Перекресток впереди, и деревня заброшенная, Ситковка. Жители вымерли два года назад от неизвестной заразы. Феофан.

– Ой, – хмуро отозвался Мамыкин.

– Возьми Клыка с Михайлой, останетесь при обозе. Остальные – за мной. Пешими.

Выстрелы резко оборвались, неизвестные, видать, отстреляли все, что могли. Чуткий вурдалачий слух уловил заполошные крики. Грохнул еще один выстрел. Запоздалый и какой-то сконфуженный.

Побежали сквозь редеющий, не тронутый Гниловеем лес, за поворотом дороги открылся просвет, и Рух припал к земле, укрывшись в чахлом березняке. Рядом хрипло дышал Захар. Вид с опушки открылся настолько неожиданный, что Бучила помянул чью-то весьма развратную и гулящую мать. Впереди раскинулось давно не паханное, заросшее бурьяном и репейником поле, увенчанное пологим холмом с остатками рассохшегося, сгнившего тына и пятком покосившихся изб с провалившимися крышами, пустыми черными окнами и оголенными костями стропил. Заброшенная Ситковка. Ну как заброшенная, с какой стороны посмотреть. Поле вокруг холма кишело мерзкими, трупно-белесыми тварями, напоминающими видения из кошмарных снов конченого сумасшедшего. Мягкие, похожие на мерзких слизней, покрытых полупрозрачными опухолями и вздувшимися наростами, высотой человеку примерно по пояс и длиной сажени в полторы, на восьми тощих, кривеньких лапах, со свисающей из-под брюха до самой земли неряшливой бахромой тоненьких щупалец, вытянутыми башками с единственным черным глазом и зубастыми, круглыми пастями, как у хищных миног. Тянуло настоявшейся кошачьей мочой, гнилью и мокрыми шкурами. Твари суетились, прищелкивали, скрипели и дрались между собой, выхватывая пастями друг у дружки из боков большие куски. Одна, самая крупная, покрытая старыми шрамами, схватила более мелкую и неудачливую подружку, подмяла под себя и вцепилась в загривок. Бахрома на пузе зашевелилась, выпустив толстый отросток. Рух передернулся при виде произошедшего дальше примера отнюдь не братской любви. И сразу стало ясно, кто же стрелял. В развалинах деревни, за баррикадами из бревен, бочек и телег, виднелись осажденные люди. Чудища остервенело лезли по холму к остаткам ворот и скатывались к подножию, встреченные ударами шпаг и мечей. За спинами обороняющихся спешно перезаряжали мушкеты и пистоли. Вокруг деревеньки валялись и конвульсивно сучили конечностями примерно с пяток уродливых туш. И это вселяло надежду. Раз дохнут от простой стали и огнестрела, значит, справиться можно. Ну и насчет «кишели», Рух, конечно, поторопился, тварюг на самом деле было от силы дюжины две. Один рвущийся наверх особо шустрый слизняк получил два колющих удара, из ран брызнула густая желтовато-гнойная жижа. Тонкие ножки втянули тело на баррикаду, тварь сцапала ближайшего человека и, свернувшись клубком, свалилась назад. Жрать не стала. Или стала. Из-под брюха выползло сиреневое пульсирующее щупальце с костяным острием и вонзилось жертве между лопаток. Человек дернулся, заорал и обмяк.

– Такого дерьма я еще не видал, – поежился Рух.

– И я, – хмуро кивнул Захар. – Страшные, сволочи. Придется бедолагам в деревне помочь.

– Может, не надо? – возразил Бучила. – Милые зверушки нам ничего плохого не сделали, разве по-божески первыми нападать? А эти, в деревне, сами виноваты, нехер было сюда лезть. Ладно мы, дураки, нам положено, а их кто тянул?

– Вот сейчас и узнаем! – Захар хищно оскалился и дал отмашку. Край леса тут же окутался облаками серого порохового тумана. Свинцовый дождь хлестнул по тварям, опрокинув сразу пяток. Чудище, оседлавшее человека, тоненько взвизгнуло и лопнуло, выплеснув жидкую мякоть. Над полем с гудением пронесся огненный шар и взорвался у подножия холма, поджарив несколько монстров.

– Новгород! Новгород! – грянул боевой клич, и егеря сыпанули на поле, сбившись в плотный кулак. Рух, каким-то невообразимым макаром оказавшийся в первом ряду, попытался чуть задержаться, да куда там. Сзади перли, не давая остановиться. Твари, занятые осадой сгнившей деревни, даже не заметили угрозы с тыла, и смерть товарок их нисколечко не смутила. Страшные и тупые. Все как у людей.

– Новгород! – зычный рев двух десятков луженых глоток качнул небеса.

Пистоли разрядили шагов с пяти, чуть не в упор. Бучила пальнул сразу с двух рук и выскочил из облака едкого дыма, выхватывая на ходу верный тесак. Тварюги уже, видать, начали смекать, что дело нечисто, и предпринимали вялые попытки обнаружить угрозу, вертя уродливыми башками и поворачивая грузные туши. Большая часть паскудин навалилась на хлипкую баррикаду, оттуда неслись отрывистые, полные ужаса крики и редкие выстрелы. Обороняющимся оставалось только сочувствовать.

Рух выбежал прямо на неуклюже перебирающее лапами страшилище и рубанул что было сил. Тесак вскрыл дряблую, полупрозрачную шкуру с легким хлопком, напоролся на нечто тонкое и хрупкое и вылетел наружу. По ощущениям, внутри не было ни жил, ни мышц, ни костей. Из раны, разрывая плоть, пузырясь и набухая, полезли комковатые белесые внутренности, хлынула густая, отвратно завонявшая падалью слизь. Громадный слизняк, даже не заметив проблемы, медленно, словно через силу, изогнул морщинистую шею и попытался вцепиться Руху в лицо. Щелкнула в три ряда усеянная зубами, увешанная нитями зеленоватой слюны круглая пасть. Тварь закачала и задергала тупорылой башкой. Единственный глаз смотрел без всяких эмоций. Одновременно на Руха и одновременно в никуда. Огромный, со среднее блюдце, черный и немигающий.

– Да сдохни ты, сука, уже! – заорал Бучила и снес уродливую башку. Тонкие ноги подломились, и тварь осела на пузо. Рана на боку окончательно разошлась, и Рух поспешно отпрыгнул. В выплеснувшейся жиже корчились толстые слепые личинки величиною с ладонь. Крохотные копии огромного слизняка.

Еще двух страшилищ изрубила и расстреляла в упор Лесная стража, и лишь тогда твари показали себя. Две страхолюдины, заплетаясь в лапах и пошатываясь, кинулись наперерез. Первую угостили залпом в отвратную харю, размозжив башку и издырявив раздутую грудь. На вторую свинца не хватило, и она с разбегу врезалась в каре, раскидав не успевших увернуться людей. Тварь в мгновение ока сграбастала оказавшегося поблизости егеря. Кого, Рух рассмотреть не сумел. Человек просто исчез в мешанине ног и множества щупалец, истошный крик резанул по ушам и тут же затих. Послышалось сосущее чавканье. И тогда тварюгу принялись рубить. Остервенело и быстро, топорами, саблями, палашами и всем, что было в руках. Ошметки дряблой плоти и куски слизи полетели над головой. Тварь разжала хватку, выпустила жертву, оскалилась, но сделать уже ничего не смогла. Чекан одним махом срубил ей почти все лапы с одной стороны, чудище покачнулось и неуклюже завалилось на правый бок, открыв брюхо, густо поросшее тонкими извивающимися жгутами. Добивали чудище всем скопом.

– Еще на подходе! – заорал Бучила, увидев, как к ним неуклюжими кривыми прыжками приближаются новые твари. Три или четыре. В крайности пять. Некогда было считать.

– Строй держать! – зычно прокричал Захар, отвлекая людей от развеселой резни. Лесная стража тут же восстановила ряды и ощетинилась сталью. Столкнулись с треском и воем. Первая тварь упала, напоровшись на подставленные клинки, вторая заклацала зубьями, заметалась, смяла кого-то и тоже упала, разом лишившись башки, лап и хвоста. Три оставшиеся ударили сбоку и попали под стену синего пламени. От шибанувшего жара у Руха на тыльной стороне ладони кожа пошла пузырями. Грузные, мешковатые туши лопнули с влажным хлопком, в нос ударила нестерпимая вонь горелого сгнившего мяса.

– Сзади! Сзади!

Рух обернулся и обомлел. Из траченного Черным ветром перелеска выскочили еще с десяток отвратительных слизней, намереваясь врезаться с тыла. И одолеть им осталось считаные сажени. Проглядели, блядь, проглядели! На полпути между тварями и Лесной стражей застыла каким-то чертом отставшая Илецкая, не замечающая близкой опасности, довольная результатом и обессиленная только что сотворенным огнем.

– Беги! – заорал Бучила, ожесточенно жестикулируя.

Колдунья приветливо замахала в ответ.

– Беги, дура! Беги! – Рух рванулся к ней, сам не зная зачем. Дурак, хер ли тут говорить.

Ничего не понимающая Ольга изменилась в лице и медленно повернулась навстречу чудовищам. Она еще могла попытаться сбежать, хотя бы попробовать, твари двигались неуверенно и тяжело, но колдунья осталась на месте. В этом была вся Илецкая – упертая, самоуверенная, упрямая сука. Думала, что победит. И просчиталась, естественно. Сотворенный из воздуха огненный шар превратил трех слизняков в ходячие факелы. Илецкая радостно завопила, снова вскинула руки, но вместо волны всепоглощающего пламени на этот раз получилась крохотная, тут же потухшая вспышка. Ага, такая вот магия подлая штука, не срабатывающая в самый нужный момент. И второго шанса часто уже не дает. Так и случилось. Илецкая заорала, не скупясь на отборную матерщину, и тут же крик оборвался. Первый слизняк взвился в тяжелом прыжке и всем весом обрушился на колдунью, подмяв ее под себя. Остальные дряблые мешки обтекали их по сторонам, неуклюже перебирая тонкими лапками. Все, доигралась, мерзавка. Рух только сейчас осознал, что остался лицом к лицу с кошмарными чудищами. Ольгу было уже не спасти, а самому помирать совершенно не улыбалось. Сука! До слизней рукой подать, и о геройском бегстве можно было забыть. Повернешься – пиши пропало. За спиной бахнули выстрелы, Лесная стража поддержала редким огнем из оставшихся стволов. Спасибо и на том. Два слизняка ткнулись мордами в землю, и Рух тут же схватился с третьим. Лезвие тесака с дури вошло в раззявленную пасть чуть не по рукоять, тварь поперхнулась тремя вершками стали, Бучила дернулся, но клинок застрял намертво. Да еб твою мать! Рух выпустил липкую рукоять и бросился к лесу, оскальзываясь на кочках и путаясь в густых зарослях конского щавеля. По уму, конечно, надо было бежать к Захару и остальным, но на разворот просто не было времени. Преследователи хлюпали и булькали совсем рядом, наседая на пятки, оставался один-разъединственный призрачный шанс затеряться в чаще и переждать. Или хотя бы успеть перезарядить пустые пистоли, колотящиеся по бедрам. Беги, Рушенька, дорогой, беги! До края леса оставалось еще два десятка саженей, когда чуть левее, среди изумрудного, не тронутого Гниловеем березового молодняка, мелькнули темные силуэты и на опушке появились люди: Мамыкин с мушкетом, еще два егеря, студенты во главе с бароном Краевским и кучер Еремей, вооруженный дробовиком. Засадный полк, мать его так! Мамыкин и егеря слаженно припали на колено и бахнули. Надсадное бульканье за спиной сменилось душераздирающим визгом.

– Сюда, сударь мой вурдалак! – заорал Сашка, размахивая фамильной шпагой. – Сюда, клят тебя подери!

Рядом с бароном подпрыгивал жирный маркиз Васильчиков и переминался с ноги на ногу, помахивая дубинкой, купеческий сынок Степка Кликунов. Позади прятались профессор Вересаев с Борисом Андреевичем.

Бучила, не заставляя себя упрашивать, понесся прямиком к ним, сиганув через заплывшую канаву на зависть иному кузнечику.

– На землю, душу ети! – завопил не своим голосом Еремей, целясь Руху прямо в лицо.

Бучила ушел в подкат и заскользил задницей по влажной траве. Кучер спустил курок, полыхнула затравка. Рух успел обернуться, увидев в полусажени позади дряблую тушу, мелькающие лапы, оскаленную слюнявую пасть и черный немигающий глаз. В следующее мгновение оглушительно рявкнул дробовик Еремея, и заряд картечи превратил и без того не особо симпатичную морду тварищи в жуткое месиво кожаных лохмотьев, разлетевшихся зубов, зеленоватой крови и лопнувшего глазного яблока. Ну и, может, мозгов, ежели были.

– Ура! Бей, круши! – заорал барон Краевский, увлекая свою потешную гвардию в лихую атаку. Как оказалось, за Рухом гнались только два слизняка. Сука, а казалось, чуть ли не сотня. Тварь с отстреленной башкой металась по полю, слепо тыкаясь по сторонам, падая, вновь подскакивая на лапах и забрызгивая все вокруг дурно пахнущей кровью. Вторая столкнулась с обезглавленной товаркой, замешкалась и тут же попала в крайне неприятное положение. Сашка ловко ткнул шпагой, чернильное око лопнуло с влажным хлопком и повисло размазанной, жидкой соплей. Степка, неразборчиво вопя, замолотил дубиной по чем попало, маркиз Васильчиков бестолково прыгал вокруг и воинственно визжал, размахивая мечом. Подоспевший Мамыкин и егеря принялись орудовать палашами и саблями, превращая чудище в жидкую, вяло сучащую лапами кашу.

Ольга... Ольга... Рух вскочил и опрометью кинулся назад, рывком прихватив с собой Краевского и Мамыкина и заорав остальным:

– За мной, сукины дети, хватит над животной несчастною измываться! – рванулся обратно, туда, где слизень-переросток все еще терзал тело колдуньи, совершенно безразличный к тому, что остался один. Прочих тварей порубили и постреляли, левее, саженях в пятидесяти, темнел строй Лесной стражи.

– Вам же велели с обозом остаться, – крикнул на бегу Рух.

– Да че там делать? – отмахнулся барон.

– Захар вам башки оторвет.

– Победителей не судят!

Бучила заложил вираж, добрался до места недавней схватки и ухватился за рукоять тесака, торчащего из пасти дохлого слизня. Задергал, зарычал от натуги, наконец вырвал и кинулся дальше, порядком отстав от барона. Краевский, прыткий сучонок, уже подбежал к конвульсивно сокращавшемуся кожаному мешку и, перехватив шпагу двумя руками, вонзил лезвие в морщинистый, скользкий затылок. Страшилище обиженно заворчало, извернулось, и барон отлетел в сторону, сбитый хвостом. Шпага осталась торчать у твари в загривке, вроде как совершенно не мешая проклятому слизняку. Подумаешь, локоть острой железки в башке, плевое дело. Рух рубанул что было сил и рассек тварюгу почти пополам. Сашка ворочался в траве и что-то орал. Из-под бахромы черных жгутов виднелась неестественно вывернутая рука Илецкой. Бучила ударил еще и еще, лезвие с легкостью входило в студенистую плоть, оставляя широкие, мерзко хлюпающие мокрые раны. Слизень забился, заворочался, издал протяжный тоскливый вой и упал. Щупальца под брюхом извивались и сплетались в клубки, снизу торчала фиолетовая, пульсирующая кишка, соединившая тварь и погибшую ведьму.

Бучила ударил, мерзкая кишка лопнула, выплеснув липкую слизь и какие-то полупрозрачные, округлой формы комки.

– Ольга! – заорал он, пытаясь отпихнуть тяжеленную склизкую тушу. – Барон, сука, хватит лежать!

Сашка охнул и, кривясь от боли, бросился помогать. Вдвоем отвалили жирную тварь и увидели Ольгу – окровавленную, смятую, бледную. Рух упал на колени, не зная, что делать. Запаниковал, схватился за обрубок мерзкой кишки, попытался выдернуть, но та намертво присосалась к боку колдуньи. Под пальцами чавкнуло, брызнула зеленоватая, гнойная жижа.

– Живая? – выдохнул Сашка.

– А я почем знаю? – огрызнулся Бучила и припал к Ольгиной груди, пытаясь услышать дыхание. Дыхания не было.

Вокруг затопали люди, послышались голоса.

– А ну, отойди! – Руха бесцеремонно дернули за плечо. Хотел отмахнуться, да вовремя увидел рябую рожу лекаря Осипа.

– Отойди, говорю, – повторил Осип. – Не мешай.

Рух послушно уступил место знающему человеку, лекарь тут же захлопотал над колдуньей, что-то недовольно бурча. Вокруг мелькали знакомые лица Лесной стражи. Вдалеке грохнул выстрел, рядом зычно орал Захар, собирая своих. Бучилу захлестывала горячая, лютая ненависть, вскипевшая кровь гулко билась в висках. Он машинально подхватил оброненный тесак и устремился к холму с развалинами деревни, туда, где еще, казалось, сновали туши многолапых тварюг. Хотелось одного – убивать. В спину кричали, но он не слышал, меряя длинными шагами заросшее поле.

К величайшему сожалению, убивать оказалось практически некого. Лихая и дурацкая атака Лесной стражи, с приданными студенто-вурдалачьими эскадронами, оттянула всех тварей на себя. У подножия холма валялось множество страхолюдин и копошился и шипел по-змеиному раненый слизень, брызгал зеленой жижей из рассеченного бока, неуклюже заваливался в бурьян и снова силился встать.

Рух мимоходом секанул чудище по отвратительной слюнявой морде и полез наверх, хватаясь за торчащие из земли остатки сгнившего частокола. Баррикада, наспех сооруженная защитниками, не выдержала напора и рассыпалась, повсюду валялись тела людей и чудовищ, пахло свежепролитой кровью, и ее сладкий, железистый вкус приятно лип на губах. Земля была усыпана трупами людей и чудовищ. У развалин ближайшей избы стоял, покачиваясь, черноволосый измотанный боем смугловатый мужик в измятой кирасе и машинально, еле поднимая руку, рубил саблей издохшего слизня. Удары выходили слабые, и клинок по большей части скользил по отвратительной туше. Горбоносое лицо показалось странно знакомым...

– Все, довольно, этот уже не опасен! – крикнул издали Рух, привлекая внимание. – Охолони, дядя, тут Лесная стража!

Мужик замер, словно вырвавшись из забытья, безумные глаза уставились на Бучилу. Сейчас на шею кинется, будет благодарить, деньги в карманы совать... Мужик что-то прошептал, но слов было не разобрать. В следующее мгновение выживший резко вытянул руку с невесть откуда взявшимся пистолем, и хлестко ударил выстрел. Бучила и ахнуть не успел, по ощущению удар пули в грудь был, как если с разбегу столкнуться с кирпичной стеной. Он едва устоял на ногах и удивленно скосил глаза, увидев, как из прорехи в кафтане медленными толчками выплескивается белесая упыриная кровь. Боли не было. Странное, кстати, дело. Телесных мук вурдалак не испытывает, а душевных сколько угодно. Лучше б, сука, наоборот...

– Ты идиот, что ли, местный? – громко удивился Бучила. От незапланированного Господом куска свинца в середине груди ноги подкосились и его замутило. Ничего смертельного, но и приятного мало... – Отбой тревоги, говорю! Слышишь меня?

Незнакомец, еще, видать, не отошедший от боевой горячки, удивленно перевел взгляд с Руха на пистоль, покачал головой, и оружие шмякнулось в грязь.

– Я тя не трону, дурила! Кому ты на хер нужен? – миролюбиво крикнул Бучила, сделал пару осторожных шагов и резко остановился. Мужик выхватил откуда-то еще один пистоль. Да сколько у него такого добра? Рух сдавленно выругался, подыскивая ближайшее укрытие. Незнакомец выкрикнул что-то неразборчивое, на прежде неслыханном гортанном наречии, приладил дуло под подбородок и нажал на спуск, превратив свою дурную башку в облако крови, перемолотых мозгов и осколков кости.

– А, ну тоже неплохой вариант, – хмыкнул Бучила и с опаской двинулся к сучащему ножками трупу. Наткнуться на прочих обитателей уютной деревеньки очень уж не хотелось. Определенно тут совершенно не рады гостям... Белесая сукровица продолжала сочиться из раны, в ногах появилась противная слабость, мысли начали путаться. Даже для вурдалака каждое ранение имеет неприятные последствия. От такой вот невинной огнестрельной дырки можно запросто выпасть из жизни на несколько дней, пока пуля не выйдет и рана не зарастет, оставив очередной шрам в напоминание о собственной дурости. Если, конечно, лекарство особое не принять...

Рух добрался до безумного самоубивцы и удивленно присвистнул. Ну точно дурак, даже нормально застрелиться не смог. У бедолаги то ли опыта не хватило, то ли рука дрогнула в последний момент, но пуля вошла под левую скулу и вышла где-то в загривке, выломав наружу шейные позвонки. К безмерному удивлению, он был еще жив, хрипя и надувая багровые пузыри. Правый глаз дико вращался, левый вытек на щеку склизким комком.

– Вот стоило оно того? – Рух воровато огляделся, присел на корточки, приоткрыл пасть и вцепился клыками в мягкую шею. Жила лопнула, и он захлебнулся потоком горячей крови, чувствуя, как возвращается сила, появляется ощущение полета и голову захлестывает опьяняющий хмель. Мужик дернулся и обмяк, а Бучила никак не мог оторваться, жадно лакая горячую, сладкую кровь. Тут главное не переборщить. Мера нужна во всем, иначе Алая ярость застит глаза и такого можно наворотить...

– Перекусываешь, упырь? – спросил насмешливый голос. – Приятного аппетита.

Рух с трудом оторвался от жертвы и увидел стоящего неподалеку погано ухмыляющегося Безноса. За лейтенантом толпились егеря. У большинства на рожах отвращение и страх. Что ж, это и к лучшему, пущай боятся, помнят, кто он такой есть.

– Этот паскуденыш в меня стрелял, – наябедничал Рух и в доказательство продемонстрировал дырку в почти новом, сменившем от силы трех хозяев, кафтане. – А потом, видать, устыдился содеянного и башку пустую сам себе прострелил. А я избавляю от мук. – Он со смаком утер лицо рукавом и закрыл страшную пасть.

– Да кушай, кушай себе на здоровье. – Захар утробно сглотнул. – А тварищи где? Мы тут спасать подоспели тебя, а то убежал, как в жопу ужаленный.

– Кончились бляди. – Рух поднялся. – Мне не досталось. Но и защитники сего славного форта тоже закончились. Этот вроде последний. – Он пихнул самострельщика носком сапога и только сейчас заметил неприятную вещь. Мужик был бос, торчащие ступни распухли, надулись черными узлами, проросшими вяло шевелящимися побегами, похожими на тоненьких червяков. Этого только еще не хватало. Вообще здорово. Настоящий подарок профессору Вересаеву. Можно смело браться за написание научного труда «Влияние крови пораженного Черным ветром на торопливого и обделенного умишком вурдалака». Вот угораздило... Очередное подтверждение старой пословицы: «Поспешишь – людей насмешишь». Надо было сначала посмотреть, кого жрешь. Черт, никому нельзя доверять, что за времена на дворе? Захотелось сблевать, да только вурдалачий организм не приучен обратно вкусности отдавать...

– Фу, как ты мог? – скривился Захар. – Близко ко мне больше не подходи.

– Ничего мне не будет, – не особо уверенно отозвался Рух. – Я вас всех, вместе взятых переживу. Подумаешь, недоглядел, с кем не бывает?

– Вечно с тобой неприятности, – отмахнулся Захар. – А строишь из себя невесть что.

Ответить Рух не успел. К ним вразвалочку подошел Чекан и доложил:

– Одни мертвяки. Пяток тварюг, а людей насчитали четырнадцать душ. Все Гниловеем побитые, но не так чтобы сильно. Обыскать бы, да наши брезгуют.

– Он обыщет. – Захар ткнул пальцем в Руха. – Все одно опаскудился, хуже не будет.

– Хер с тобой, обыщу, – обреченно вздохнул Рух и прислушался, уловив тихий, едва различимый звук.

– Ты чего? – удивился Захар.

– Стонет кто-то. – Бучила направился к развалинам избы, откуда доносился звук. Крыша упала вовнутрь, стены осели, но постройка выглядела достаточно крепкой, хоть и вдобавок изрядно побитой Гниловеем. Бревна покрывала масляная, воняющая падалью, черная слизь с мириадами извивающихся нитей, увенчанных капельками мутной росы. На глазах у Руха подлетевшая муха намертво приклеилась к капелькам, слизь дрогнула и выпустила ком жгутиков, утащивших несчастную муху с собой. От мысли, что подобное непотребство прямо сейчас прорастает у него в животе, стало совсем неуютно.

Бучила бочком протиснулся в кособокую дверь, стараясь ни в коем разе не вляпаться в противную слизь. Внутри было светло и красиво – гниль, рухнувшие стропила и расплывшаяся печь из обмазанных глиной камней. Пол провалился, обнажая дыру в подвальное нутро, заботливо прикрытую бревнами и досками, присыпанными землей. Снова донесся протяжный стон.

– Кто это там? – вполголоса спросил забравшийся следом Захар.

– Я на провидца разве похож? – окрысился Рух и соскользнул в дыру, готовый абсолютно ко всему. Внутри царил дымчатый полумрак, пахло плесенью и грибами, валялись разбросанные одеяла, седла, дорожные мешки, одежда, обувь, части доспехов и окровавленные бинты. По всему, защитники деревни здесь ночевали, причем, может, и несколько ночей. Совсем рядом, чуть в стороне от отвесно падающих солнечных лучей, на подстилке из шатрового полотна лежал голый, страшно обезображенный человек. Левая сторона тела превратилась в оплывшую, ноздреватую кашу, в бесчисленных дырах которой при каждом слабом вдохе булькала гнойная жижа, а под рукой, на боку, набухала огромная, с два кулака, опухоль, с открывающимся, безгубым, усеянным мелкими острыми зубками ртом.

– Срань господня, – Рух инстинктивно поднял пистоль.

Несчастный оборвал стон и повернулся вполоборота на голос. Лицо было будто сварено в крутом кипятке, кожа обвисла лохмотьями, левый глаз скрыл пульсирующий нарост, правый затянула мутная пленка, нос провалился внутрь, рот съехал на сторону. Гниловей постарался на славу, слепив ужаснейшую игрушку из всех прежде виденных.

– Погоди, не стреляй, – остановил Захар. – Этот последний, вдруг скажет чего. Эй, человече, слышишь меня? Тут Лесная стража и новгородская власть.

– Нов... новгород... ская... – прохрипел человек и закашлялся, выплевывая черные сгустки на грудь. – От... откуда?

– Вспышку в небе увидели и приперлись смотреть, – пояснил Рух. – Потому что дураки.

– У-уходите, – выдохнул искаженный. – З-здесь опасно...

– Да ладно, а мы и не заметили! – удивился Бучила. – Бросай шутить, дядя, какая опасность? Зайчишки прыгают, пташки поют, девки голышом в озере плещутся. Опасно, видишь ли, здесь. А еще вода мокрая, а если в носу долго ковырять, кровь непременно пойдет. Я таких пророчеств по сто на дню могу выдавать. Ты сам кто будешь и тут за каким чертом взялся?

– Ч-чертом, да, чертом, – неожиданно согласился незнакомец. – М-мы совершили ошибку. Ужасную ошибку. Подписали договор с Сатаной. Бог не простит, не простит...

– Значит, мы с тобой наравне, – усмехнулся Рух.

– Н-нет, не наравне, – незнакомец жутко коверкал слова, речь давалась ему с огромным трудом, перемежаемая приступами кровавого кашля. – Мой грех не отмолить... Но я был должен, должен, у меня был приказ...

– Приказ? – напрягся Захар.

– Д-доставить колдунов. Об-беспечить условия для работы. В случае успеха – зачистить. Успех, успех... Не успел зачистить. Не смог. Эта дрянь достала нас... – Человек рассмеялся. – Я расплатился за свои грехи, расплатился сполна. Гляньте на меня...

– Да ничего страшного, симпатичный ты даже, – утешил Бучила. – Видали и похлеще уродов. Доставим в лекарню, там тебя подлатают, херню эту соскрябают, как новенький побежишь. Ты только нам все-все в подробностях расскажи.

– Расскажу, расскажу, – зачастил человек. – Одно условие, только одно... – Он правой, неповрежденной рукой сорвал с шеи крест и протянул Руху. – Обещай, что жене отдашь. Наталья Кондаурова, в Новгороде живет, Знаменская улица, шестой дом, седьмая квартира на втором этаже. Ничего не говори ей, ничего... Скажи, отмучился раб божий Михаил.

– Обещаю. – Рух осторожно принял распятие.

– Не говори ей, как я подох. – Человек с неожиданной силой вцепился в рукав. – Пусть не знает, не знает... Ей бумагу принесут, там будет написано: «геройски погиб», или «пропал без вести», или еще какое дерьмо наплетут, там придумывать мастаки... Суки, ненавижу... Лучше брехня, чем правда, правда никому не нужна... Только не говори ей, не говори...

– Не скажу, – кивнул Рух. – А теперь давай к делу, и поскорей.

– Я должен был доставить колдунов. И я доставил, Бог свидетель тому... Господи, сколько смертей... Они открыли, никто не верил, но они открыли... Это оружие, оружие... Кровь у меня на руках... Я заслужил, заслужил...

Обезображенный мужик подавился кашлем, согнулся в дугу, дернулся и застыл. Единственный мутный глаз уставился в пустоту.

– Эй-эй, не смей подыхать! – взвился Рух. – Слышишь меня?

– Не слышит, отмучился, – сказал Захар. – Поганая смерть.

– И не рассказал ничего.

– И не рассказал, – согласился Захар. – Приказ, колдуны, оружие, жена... Похоже на бред. Когда Гниловеем суродует, и не такое будешь плести.

– Ага, а мне теперь крест тащить, – пожаловался Рух. – Мало, что ли, проблем? Может, Захарушка, ты?

– Э, не, и не выдумывай. – Лейтенант отшатнулся от протянутого креста. – Ты согласился, и забота, значит, твоя, я тут вообще ни при чем.

И полез из ямины, стариковски кряхтя и осыпая песок. Рух вздохнул, намереваясь выбросить крестик, потом одумался и убрал в карман. Нарушить волю умирающего – плохая примета. Хотя, казалось бы, куда уже хуже? Он отсек покойнику уродливую башку и выскочил следом, почему-то не испытывая желания оставаться пускай и с безопасным, но все ж мертвецом.

– Захар!

– Ну чего? – сотник замер в дверях сгнившей избы. – Не понесу я креста, не проси.

– Да я не о том, – поморщился Рух. – По кой черт они в яме ночевали?

– Откуда я знаю? – развел руками Захар. – Может, любили в ямах сидеть.

– А ты бы стал ночевать в бывшем подполе, под разрушенной избой?

– Не, я не такой дурак, – мотнул головой Безнос. – Все на соплях, завалит в любое мгновение, и откопаешься лет через сто.

– То-то и оно, – дьяволом улыбнулся Рух. – А они залезли, как миленькие, хоть и шатры у них были, да еще вдобавок дыру залатали и землицей присыпали. Смекаешь?

– Не смекаю, – отмахнулся Захар. – Хотя стой. Да ну на хер. Хочешь сказать, они от Гниловея здесь прятались?

– Умен ты для сотника, – восхитился Рух. – С такой светлой башкой будешь генералом, точно тебе говорю. Эти странные ребятишки сныкались в уютном подвале от Гниловея, правда, судя по их интересному виду, не очень-то помогло.

– Не вяжется. – Захар перевел взгляд с Руха на подполье и обратно. – Откуда угадали про Гниловей? Он всегда внезапно приходит.

– Ну ты же почти генерал, Захар. Не разочаровывай меня, думай, думай...

– Да нет, не может этого быть, – фыркнул Безнос. – Хочешь сказать, они знали про ветер?

– А как еще иначе объяснить это говно? – вздернул бровь Рух. – Случайное совпадение? Хер там бывал.

– Да не может такого быть, – взвился Захар. – Вот скажи, откуда они могли знать?

– Понятия не имею, – пожал плечами Бучила. – Бабушка нашептала, озарение снизошло, или голубь весточку в клюве принес. Факт остается фактом. То, что ты не хочешь поверить, ничего не меняет.

– Невозможно.

– Ну упирайся дальше, как тот осел из библейской притчи.

– Сам ты осел.

– А я и не отрицаю. – Рух вышел из избы под покрытое трещинами алое небо. – Но, как ни крути, они знали и готовились. Блядских загадок все больше и больше.

Над телом самоубившегося мужика стоял с задумчивым видом Чекан. Увидев Бучилу и Захара, кивнул на мертвяка и сказал:

– А я его знаю.

– Мне че-то тоже рожа знакомой показалась, – согласился Рух. – Вроде видел, а где – не припомню.

– Дожили, знакомцев уже разглядели, – фыркнул Захар. – У него полбашки нет, чего вы придумали? – И тут же осекся. – Еб твою мать...

– Ага, – довольно осклабился Чекан. – Один из наемничков, которые в Щукино барагозили, а потом Алешку-почтаря прирезали.

– Насчет Алешки – вилами по воде, – возразил Рух. – Его кинжал у Локгалана нашли. А в остальном верно. То самое рыло, и не удивлюсь, если тут еще знакомые есть. Прикажи своим вещи покойников обыскать, а я телами займусь.

И он пошел обыскивать трупы разной степени побитости слизняками и Гниловеем. Насмотрелся всякого – искривленных, приросших к туловищам рук, опухолей и наростов, различной степени мерзости, оторванных голов и выпущенных кишок. Один из мертвецов снова показался смутно знакомым, с приметными смоляными, жесткими, словно стружка, кудрями, но точно определить было сложно, голодный слизень отожрал бедолаге лицо. В итоге Бучила вывалил перед Захаром охапку ценных трофеев: расчесок, щеток, кремней, кошельков, складных ножей и всякого прочего хлама, и, напустив на себя вид раскрывшего крайне запутанное преступление сыщика, сказал:

– Чудны и неизъяснимы дела Господа нашего. Вот на это глянь. – Он вытряс на ладонь деньги из трофейного кошелька.

– Ну медь, серебришка немного, экая невидаль, – пожал плечами Безнос и тут же напрягся, аки сторожевой пес. – Так, а это чего?

Он выудил из кучи мелочовки монету с хищным двуглавым орлом на реверсе.

– Рубль?

– Он самый, – покивал Рух. – Настоящий московский рубль. А еще полуполтинники, полтинники и копеек без счета. Вроде ничего необычного, но в кошелях московских денег больше, чем новгородских.

– Подозрительно, – согласился Захар. – У нас расчет в московитских деньгах не ведут. Закон по этой части строг.

– Вот и я говорю, – поддакнул Рух. – Если только они в Россию хотели утечь, да не успели. Предположение глупое, но других нет.

– Мои орлы, может, нарыли чего. Чекан! Чекан! – заблажил Безнос. – Закончили, нет?

– Закончили, господин лейтенант, – к ним подошел чем-то чавкающий Чекан. – Мяса вяленого сыскали целый мешок, воняет гадостно, но с голодухи сойдет. Вернее, три мешка, но два Гнилухой побиты, и какая-то пакость в них завелась. Упырю можно скормить, ему все одно.

– Себе скорми, морда, – оскорбился Бучила.

– Для тебя сберегу, потом еще будешь просить, – хохотнул Чекан. – В остальном по сумкам все как у людей – одежа, мыльно-рыльные, порох, припасы. Из приметного только вот это. – Он всучил командиру кипу бумаг.

Захар зашелестел страницами, нахмурился еще больше, передал Руху одну из бумаг и сказал:

– Вот тебе и рубли.

Бучила принял бумагу крайне официального вида, с печатью и подписями, и быстро пробежался глазами по убористым строчкам. В животе остро кольнуло. У него в руках была подорожная, выданная таможней города Торжка двадцать первого мая сего года, на право въезда из Русского царства и свободного передвижения по хранимой Богом Новгородской республике сроком на три месяца, на имя купца Степана Буркова, и с ним три телеги товара и охраны двадцать семь человек.

– Каково, а? – спросил довольный произведенным впечатлением Захар. – Все концы к московитам ведут, как ни крути. Въехала эта шобла оттуда и давай тут воду мутить. Ха, купцы. Видал я таких купцов. На три телеги столько охраны.

– А я знал, жопой чуял. – Чекан сплюнул нитку мяса, завязшую в зубах. – Без московитов драных не обошлось. Тут еще пачпорта. И тоже московские.

– Насчет купцов крайне сомнительно, – согласился Бучила. – Будто торгашей хлебом не корми, дай забраться в самую глушь, где ни людей, ни дорог. И согласен, охраны многовато для трех телег. Золото разве везли?

– А это надо будет опосля у придурков с торжковской таможни спросить, – ощерился Захар. – Должны были груз осмотреть, но, к гадалке не ходи, получили в потные лапки по паре грошей и без препятствий впустили. Бесово семя. Ручонки лично отрублю тварям.

– Злой ты, – поежился Рух.

– Будешь тут злой. Московитские агенты шастают как у себя дома, а я подбираю хвосты, – отмахнулся Захар. – Че они задумали, суки?

– Я бы не торопился с выводами, – осторожно сказал Рух. – Будь ты московитским агентом, так же бы в открытую въехал, бумаги, уличающие хранил, пачпорта и рублей полные кошели? У нас, конечно, в моде разговоры, дескать, московиты все сплошняком дураки, но не до такой же степени?

– А я почем знаю? – Захар немножко убавил пыл. – Чужая душа – потемки. Но ты же любишь факты? Фактики всякие. Вот это они и есть: прибыли из Московии, прикинулись купцами, шастали возле Щукино, а потом вдруг оказались, где оказаться никак не могли. И при этом, ты сам сказал, знали про Гниловей. И чего теперь думать?

– Да не знаю я. – Рух отвлекся на суету и шум и увидел Осипа Плясца в окружении сотоварищей. – Так, все, некогда мне.

– Куда? – вскинулся Захар.

Бучила отмахнулся, вихрем подлетел к Осипу, сцапал опешившего лекаря за грудки и прохрипел прямо в лицо:

– Ну как она, как? Жива?

– Господи, напугал, – выдохнул Осип и тут же успокоил: – Жива барыня, жива. Досталось ей крепко – ребра поломаны и правая рука в трех местах. А еще паскуда эта страшная... – он смешался. – Чудище проклятое барыне бок прокололо хоботом, так и не вырвать было, пришлось вырезать. А на конце шип костяной и зубчиков тьма, вцепляется насмерть. Без сознания барыня, в себя не приходила ишшо. Оно и к лучшему, отдохнуть ей надо. В карету к профессору ее положили, когда очнется, конопляного масла налью.

– Спасибо, братец! – Рух от переизбытка нахлынувших чувств обнял лекаря.

– Да я чего, – смутился Осип. – Хучь и ведьма, а все ж человек. А тварищ как пожгла? Залюбуешься. Без нее хлебнули бы говнеца.

Бучила выпустил лекаря и облегченно вздохнул. От мысли, что Ольга жива, несказанно потеплело на грешной душе. Вот ведь бывает: вредная стерва, колючая, словно сучий шиповник, в обращении противная, а переживал, как за себя. Почему? Да хрен его знает, чем-то взяла, и не то чтоб как баба, а просто чем-то расположила к себе. Чарами колдовскими, видать. Или Заступино единение знаменитое, когда всякий Заступа другому истинный брат. Хотя это точно мимо, нет никого подлей и зловредней, чем двое оказавшихся рядом Заступ.

Послышались крики и громкая речь, через остатки баррикады полезли студенты, окружившие оживленно жестикулирующего профессора Вересаева. На лице Франца Ильича читался ничем не прикрытый восторг. О, кому война, кому мать родна.

– Есть поводы для веселья, господин профессор? – с подозрением спросил Рух.

– Ох есть, сударь мой вурдалак, ох есть! – Вересаев промокнул раскрасневшееся лицо кружевным платком и тут же смутился. – Ну то есть для вас нет, а для меня есть. Для науки! Для науки! Видите, видите? – Он подскочил к дохлому слизню и указал тростью на склизкий бок. – У меня не хватает слов. Восторг, какой восторг!

– Ну расцелуй его, – посоветовал Рух.

– Вы не понимаете, дорогой мой Заступа. – Вересаев замахал руками. – Этого существа не может существовать! Простите за каламбур. Не может!

– Как же не может, вот он, падла, – подошедший Захар наградил тварищу пинком. Слизень заколебался куском мерзкого зеленого студня. – Существует и хотело живьем нас сожрать. И еще куча таких.

– В том и дело, господин сотник! – взвился профессор. – Их не может быть, но они есть! Вид совершенно несвойственный нашей фауне. Да, на загрязненных Погибелью землях по сию пору, и не так чтобы редко, зарождаются самые невообразимые существа, но они всегда единичны, часто нежизнеспособны и не способны к биологической репродукции.

– К чему? – переспросил переставший жевать Чекан.

– Трахаться не могут, – пояснил Рух, известный знаток всяких наук. – Не то что мамка с папкой твои.

– Мамка с папкой мастера были на такие дела, – хохотнул Чекан. – Я восьмой по счету у них.

– Отставить балаган, – прервал Захар. – Продолжайте, профессор.

– Ага, продолжаю. – Вересаев поглубже вдохнул. – О чем это я? Ах да, Погибель и поныне рождает чудовищ, но они не оказывают ни малейшего влияния на природу. Максимум, такое ммм... животное встраивается в существующие пищевые цепочки на неопределенный срок. Обычно совсем незначительный, ибо, как я уже говорил, подобные экземпляры маложизнеспособны. Дай бог памяти, но у нас в год от силы регистрируют один-два случая появления таких существ. На самом деле число кратно больше, но на столь огромной и дикой территории обнаружить их попросту не представляется возможным. Описан случай, когда подобная тварь появилась в лесах неподалеку от Пскова, и мавки и чудь приносили ей жертвы, пока местный священник не забил тревогу...

– Ближе к делу, профессор, – попросил Рух.

– Да-да, конечно, сию минуту. – Франц Ильич немножко успокоился. – К чему это я? А к тому, что описанный выше случай тут никак не подходит. Существ много, и они явно отличаются размерами и окраской, что с огромной вероятностью говорит о разных поколениях. И они совершенно нетипичны для наших мест. И по стечению обстоятельств появились непосредственно после Черного ветра. И я, господа, ответственно заявляю – это инвазии, абсолютно чуждые нашему миру виды, и мы с вами стали свидетелями Нарыва.

В обрушившейся тишине было слышно, как ползет капелька пота по скуле Чекана, как машет крылышками яркая бабочка, перепархивающая с цветка на цветок, и как отваливаются челюсти у егерей. У стоящего рядом Захара дернулась щека, и он нарушил молчание:

– Ну на хер, не может этого быть.

– Еще как может, – утешил Бучила. – В действии главнейший житейский закон – закон подлости. Если может случиться нечто невообразимо паскудное, оно обязательно случится. Я вот чего-то подобного ждал. Нарыв еще пустяки. Думал, вообще Антихрист придет.

– Вот вообще не до смеха, – нахмурился Безнос.

– Это да, – согласился Рух. – Не к добру зубоскальство мое. Когда про Нарыв слышу, сам не свой становлюсь.

Смешного и правда было мало. Вообще на самом деле не было ничего. На долгом Руховом веку эту гадость он еще не встречал и встречать не хотел. Нарыв – штука куда поганее Гниловея. Но редкая, и на том Господу Богу спасибо, а то будто мало дерьма на миру.

– Может-может, – подтвердил профессор Вересаев. – Это со всей определенностью Нарыв, или, как принято в науке, Eripius foramen – Дыра исторгающая, очередной феномен, оставленный Погибелью. В совершенно непредсказуемом месте ткань мироздания неожиданно прорывается, и из образовавшейся прорехи может появиться все что угодно – поток морской воды с невиданной рыбой, дождь из чуждых животных, парящие острова, снег посреди лета, тучи пепла и даже жидкий огонь. И весьма часто появляются чудовищные создания. – Он указал на дохлого слизня. – И мне несказанно повезло первым открыть этот вид. Я назову его Limax daemonium!

– Вы ведь ненормальный, – ахнул Бучила. – Вас, господин ученый, надо в лекарне для душевнобольных ледяной водой и колотушкой по затылку лечить.

– Конечно, ненормальный, он же профессор, – согласился Захар. – От науки завсегда сходят с ума. Ибо всякая наука от Сатаны.

– Простите, господа, простите. – Вересаев умоляюще сложил руки. – Меня переполняют эмоции. Я всю жизнь хотел увидеть Нарыв, и это сбылось! Не могу поверить, не могу, Господи... у меня нет слов... – Профессор неожиданно разрыдался.

– Старик – виднейший специалист по Нарывам в нашенском университете, – пояснил барон Краевский. – Да и в Европе в тройку входит. Хотя их всего трое, наверное, мало какому дураку приходит в голову по блядским Нарывам работу вести. Лет пять назад у него даже книжка вышла, дай бог памяти... название заковыристое такое... Хорошая книжка, мы ею как-то зимой растопили камин...

– «Теория Пробоев как обоснование вероятности появления Исторгающих дыр», – простонал профессор. – Труд всей моей жизни. В камин... Хотя чего уж теперь... Вы понимаете, господа, понимаете? Я был прав, абсолютно прав! Ох и утрется теперь профессор Шварцольд, выскочка, хам и шут. Еще потешался надо мной, как же. Выкусишь теперь, сукин сын! Моя гипотеза подтверждается! Черный ветер, магическое возмущение и инвазии как признаки случившегося Нарыва. Боже мой, боже мой... Это немыслимо.

– Ну и какой план? – обреченно спросил Рух у Захара.

– А никакого, – честно признался Безнос. – До места, где полыхнуло, рукой подать. Айда поглядим...

Глава 12
Нарыв

Рух в приятной компании Захара, Чекана, профессора Вересаева и еще двух егерей лежал на брюхе в раскисшем, нестерпимо разящем тухлятиной, исковерканном Гниловеем березняке и потихоньку охреневал. Таинственная ночная вспышка вывалила лес в радиусе полуверсты, образовав почти ровную окружность, усеянную каменными обломками и заваленную буреломом вперемешку с жидкой грязью и пеплом. И в этом черно-сером, нездоровом, гниющем пятне кипела мерзкая, противоестественная, противная Богу и человеку жизнь. Ну или жуткая пародия на нее, словно рожденная в воспаленном сознании отъявленного безумца. Множество знакомых уже слизняков, самых разных размеров, стрекотали, копошились, дрались, смердели и спаривались, свиваясь в уродливые комки. До ближайших было от силы сорок саженей. Дохлые, полуживые, живые и издыхающие вперемешку. Живые жрали мертвых и умирающих, выхватывая круглыми пастями здоровенные слизистые куски. Время от времени твари сбивались в стаи по паре десятков рыл, ручейками утекали в лес и возвращались обратно, притаскивая падаль, обезображенную Черным ветром. Трупы, ясное дело, трахали и съедали в случайном порядке. А еще среди слизней затесалось десятка полтора обычных на вид животин – олени, лоси и несколько кабанов. Животные бесцельно слонялись по поляне и убегать не спешили, будто находясь под действием дурмана или приворотного колдовства.

В самом центре выжженной Гниловеем поляны ворочалась с боку на бок огромная, безлапая, раза в четыре крупнее прочих, страшная тварь, больше похожая на надувшийся кожаный мешок. Чудище содрогалось в конвульсиях и тяжело крутило уродской башкой, прочие слизняки увивались вокруг, привлеченные гнойной жижей, обильно сочащейся из многочисленных пор в туше огромной зверюги. Они пихались, кусались, рвали друг друга зубами, визжали и припадали пастями к густой зеленоватой бурде. Самые ловкие забирались верхом, совокуплялись с тварью и падали наземь, суча тонкими лапами. Из-под брюха отвратительного кожаного мешка выползала длинная, изгибающаяся кишка и втыкалась счастливцу в бок или в спину. Одновременно на привязи у твари находились с десяток дергающихся марионеток. Спустя несколько минут кишка отпадала, и слизень отползал, нетвердо держась на ногах, а на его место уже стремились еще и еще. От поганого зрелища к горлу подступал кислый рвотный комок.

– Срань господня, – снова прошептал расположившийся рядом Захар. – Не, ну это уже перебор, я много какого насмотрелся по службе дерьма, но чтобы так...

– Миленько. – Рух шумно сглотнул. – Помнишь, я обещался уйти? Вот теперь точно пора. Сколько их тут, сотен пять?

– Да поменьше, – возразил Безнос. – Рыл двести, скорее всего, только нам от этого не легче совсем. А вы чего притихли, профессор?

– Что? Вы меня? – Вересаев вышел из ступора, в который впал, едва они расположились в березняке. Сначала хотели не брать в разведку его, но Франц Ильич умолял слезно, да и кто бы смог оценить обстановку лучше него?

– Вас, конечно, – подтвердил Захар. – Других профессоров че-то тут нет.

– Это удивительно, удивительно, – горячо зашептал Вересаев. – Немыслимо. Настолько редкое зрелище, и мне повезло... Нам повезло. Это несомненный Нарыв. Наука понятия не имеет, как они образуются. Это как... как... – он на мгновение задумался. – Не знаю, как объяснить...

– Как дуракам, – любезно подсказал Рух.

– Дуракам, да. – Профессор виновато улыбнулся. – Считается, что наш мир соприкасается со множеством других, и порой, под действием неясных причин, в ином мире образуется своеобразный пузырь, захватывающий местный ландшафт, флору и фауну. Потом этот пузырь перетекает в соседний мир и лопается, выплескивая содержимое, что сопровождается Гниловеем и магической вспышкой. Чаще всего все содержимое погибает, но, как мы можем убедиться воочию, не всегда. Я до сих пор не могу поверить. Сколько бесценного научного материала!

– На кой хрен вам этот материал, если мы все умрем? – фыркнул Бучила. – Эти милые зверушки довольно злобные, как мне показалось. Может, и ошибаюсь, но предчувствия у меня крайне паршивые. Я, конечно, не шибко образованием наделен, но сдается мне, блядям этим потребуется уйма жратвы, и тут поблизости настоящая, мать ее, скатерть-самобранка раскинута – Вышний Волочек называется. Сколько там народу, тыщ десять? Как раз хватит перекусить, а дальше Бологое, Окуловка, Крестцы и на Новгород прямая дорога.

– Думаешь, на столицу пойдут? – закусил губу Захар.

– А куда еще? Можно к московитам, но до Твери восемьдесят верст пустых лесов и болот, а в сторону Новгорода село на селе. Тварищи, по всему заметно, не особо мозговитые, ну навроде нас с тобой, а оттого так же скумекают. Посидят-посидят в пятне своем и отправятся куда посытней, уже сейчас по окрестностям шарятся, скоро поймут, что тут ловить нечего. Ты глянь, как плодятся. Еб твою мать...

На ближнем краю поляны один из слизней вдруг замер, сделал пару нетвердых шагов и упал, выставив белесое раздутое пузо. Бока пошли ходуном, и тварь лопнула, излив кучу мерзкой жижи, в которой бились и извивались десятки зародышей. Вяло копошащийся неподалеку слизень подковылял к месту удачных родов, опустил рожу в жижу и принялся всасывать несчастных детей. Личинки расползались по сторонам, спеша укрыться среди камней, торчащих коряг и поваленных деревин. Чудо рождения вызвало цепную реакцию, следом за первой счастливой матерью опросталась аппетитно подъедающая чужое потомство тварь, а следом сразу еще с пяток, а может и больше. Огромный облезлый лось, замерший неподалеку, издал протяжный стон и упал на передние колени. Шкура на брюхе треснула, и под копыта с хлюпаньем выпал ком слизи, переваренных внутренностей и пищащих личинок.

– А здорово придумано, – нервно хихикнул лежащий слева Чекан. – Родила баба, и можно новую искать.

– Удивительные существа, – ахнул профессор. – Уникальные. Я не совсем уверен, но, видимо, то огромное существо, назовем его Маткой, оплодотворяет самок, и потомство развивается внутри них, пока не приходит время рождения. Мать умирает, давая жизнь своим детям. Это ужасно и великолепно одновременно.

– Вот, бери пример с ученого человека, – сказал Рух Захару. – Завидую способности находить всякое хорошее в самом отборном говне. Сколько каждая родила? Десятка полтора-два? Половину сожрут, треть сама помрет, а все одно завтра вместо двух сотен их будет пять, а послезавтра тысяча. Тут надо артиллерии стволов сорок и крупной картечью все заливать, пока земля железо обратно отдавать не начнет. Профессор, каков шанс, что твари расплодятся в неимоверных количествах?

– Поведение инвазиев непредсказуемо, – зашептал Вересаев. – К примеру, возьмем недавние зафиксированные наукой Нарывы: в 1671-м Дыра исторгающая открылась в лесах к северу от Владимира в Русском царстве, выплеснув около полутора тысяч существ, которые благополучно издохли в течение суток. И обратный пример – недавний Нарыв в Швеции изверг множество инвазиев, которые прекрасно себя чувствовали в наших условиях и опустошили земли до самого Стокгольма.

– Ага, то есть как повезет, – подвел итог Рух. – Зная нашу невиданную удачливость, нам, конечно, не повезет.

– И обратите внимание, – сказал Вересаев. – Несчастный лось тоже оказался заражен. И, думаю, все прочие животные на поляне тоже. Никогда такого не видел, по всей видимости, инвазии вводят потомство в любые достаточно крупные живые организмы, где оно преспокойным образом развивается, пожирая носителя изнутри. А это говорит об одном – инвазии ищут любые пути увеличения рождаемости. Поголовья, если изволите.

– Я давно предупреждал – надо сваливать, и поскорей, – пробурчал Рух.

– Видать, так, – согласился Захар. – Сука, а поначалу дело плевым казалось. Давайте-ка потихонечку отступать. Вернемся в лагерь, порешаем, что делать.

– Было бы что решать, – фыркнул Бучила.

– Пожалуйста, еще минуточку, – взмолился Вересаев. – Мне надо, я не могу...

– Перед смертью не надышитесь, – Рух потянул его за плечо.

– Верно, – тяжко вздохнул профессор. – Но это уникальные материалы для всей науки... И я должен, понимаете, должен... Пускай и ценой собственной жизни...

– Когда все закончится, вернетесь и упакуете остатки в свои банки со спиртом, – утешил Бучила. – А сейчас, право слово, не особенно подходящий момент для изысканий.

– Согласен, господин вурдалак, совершенно согласен, – простонал Вересаев. – Но я этого ждал всю свою жизнь...

– Чтобы мерзкий слизень сожрал? – усмехнулся Бучила. – Уверяю, таких возможностей, судя по всему, будет еще воз и маленькая тележка. Идемте, профессор.

– А мы тут не одни, – вдруг обронил Чекан. – Давно приглядываюсь, а теперь руку на отсеченье даю. Налево, саженей с полста, глубже в лес, у старого дуба кто-то прячется, и хитро весьма.

Рух поглядел в указанном направлении и без труда зацепился за приметный ориентир – разметавшийся на песчаном пригорке исковерканный Гниловеем дуб. Ну теперь уже не то чтобы дуб... Исполинское дерево потеряло почти всю крону, а уцелевшие ветки завились в немыслимые узлы. Ствол, со стороны вспышки, растрескался от верхушки до самой земли, из обнаженного нутра пузырились шарообразные наросты и сочилась зеленовато-фиолетовая бурда. И еще, кажется, что-то шевелилось внутри... Никаких признаков чьего-либо присутствия Рух не увидел, втайне позавидовав глазастости Чекана.

– Слизни? – насторожился Захар.

– Это вряд ли, – скривился Чекан. – Слизнякам пошто в засаде сидеть? У них вон сколько интересных делов – рожай, трахайся, жри детей.

– Проверим? – прищурился Захар.

– Ты у нас командир.

– Я, ты и Бучила, – быстро перечислил добровольцев Захар. – Петр, Ерема, уводите профессора, мы догоним.

Егеря молча кивнули и поползли назад, увлекая за собой сокрушенно постанывающего профессора. Захар, пригнувшись, скрылся в гниющем подлеске, следом исчез Чекан и последним – проклинающий все на свете, разнесчастный и подневольный упырь. Под дубом могло оказаться все что угодно, и проверять, естественно, не хотелось. Да чего уж теперь... Под ногами похлюпывала черная жижа, от тухлой вони слезились глаза, встретившийся на пути трухлявый пень обзавелся пастью и слепо шарил вокруг корнями, вырванными из отсыревшей земли. Сверху уродливой шапкой торчала горка отвратительной малиновой пены.

Буйный пень обошли стороной, едва не вляпались в черную лужу с подозрительно подрагивающей водой и почти достигли дуба, когда вдруг грубый, похожий на треск сухих веток голос глухо сказал:

– Стой, человече, ближе не подходи.

Впереди, за кустами, будто дернулась и застыла размытая тень, но, кроме куч полусгнивших стволов, рассмотреть ничегошеньки не удалось.

– Кто здесь? – тихонько спросил Бучила, жестом показав Захару с Чеканом опустить оружие. Если сначала говорят, значит, настроены на разговор. Хотели бы смертоубийства, напали бы без всяких предупреждений.

– Это и не человече вовсе, – сказал второй голос, может, самую чуточку менее скрипучий, чем первый. – Мертвяком разит от яго.

– Да тут отовсюду говниной всякой разит, – резонно возразил первый. – Зрю человеков. У кажного две руки, две ноги.

– А я говорю – не человече это! А ты старый дурак и в башке мохом пророс.

– У кого пророс? Чичас посмотрим, чего у тебя в башке, лахудра еловая...

– Правда ваша, не человек, – Рух поспешил погасить разгоравшийся в кустах кровавый конфликт. – Вурдалак я. И со мной двое. Это люди, но крови у любого попьют. А вы чьих будете?

– Ну вот, я тебе сказала – не человек, а ты спорить! – раздалось из зарослей. – Дурак.

– Сама дура! – В кустах хрипло закашлялись, закачались молодые рябинки, куча неприметного с виду бурелома вдруг дрогнула, пришла в движение и превратилась в настоящего лешего. Лесной хозяин выпрямлялся, суставы щелкали, словно высохший хворост, – высоченный, сажени под полторы, свитый из корней, побегов, коры и свежих ростков. На левом боку жутко скалились два почерневших человеческих черепа, вросших в грубую зеленую плоть. В лапищах огромная сучковатая палица. Чуть в стороне вторая коряга сдвинулась с места, превращаясь во второго лешака – похудее и поменьше размером.

– Вурдалак, значится? – Леший тряхнул свалявшейся в колтуны, набитой шишками и сосновыми иголками бородой. Мутные, огромные как плошки, ничего не выражающие глазищи уставились на Бучилу.

– Мое почтение. – Рух слегка поклонился, стараясь не делать резких движений. С лешими иначе нельзя, хрен поймешь, чего у них на уме. – Разрешите представиться – вурдалак Рух Бучила, со свитой.

– Вурдалак – это хорошо, – одобрительно ухнул лешак, не обратив на людей никакого внимания. – Человеков я не люблю. От людей беды одни, и ничего кроме бед. Вурдалаков, впрочем, тоже не очень приветствую, но лучше уж так. Я местный хозяин, звать Шушмар Зеленая Борода. – Он кивнул за спину. – А это жена моя – Вирашка.

– Вираша, – проскрипела лешачиха.

– К вашим услугам, – Рух снова почтительно поклонился и тут же поспешил козырнуть полезным знакомством: – Между прочим, с владыкой Кохтусом дружбу вожу.

– С Кохтусом! – Вирашка всплеснула крючковатыми лапами.

– Вражина мой старый, – проскрипел Шушмар. – Такая сучара, не приведи лесной бог. Взял у меня в долг стадо оленье, по сию пору возвращения жду. Лет триста, почитай, уж прошло.

– Ну не прямо в дружбе, – смешался Бучила. – Знакомство по долгу службы вожу.

– Нечего с ним якшаться, – выпалила Вирашка. Борода у нее была немногим меньше, чем у мужа. В огромной безгубой пасти торчали редкие тупые клыки. – Обормот он и прохиндей. И в лесу никакого порядка нет у него. Уж мы-то знаем!

– А у вас прямо порядок, я погляжу, – съехидничал Рух. – Страшил расплодили безмерно, а сами в чаще сидите.

– Так я и говорю – все беды от человеков, – прогудел леший.

– От человеков?

– А от кого? Не от зайцев же. – Шушмар указал палицей на черное кишащее слизняками пятно. – Третьего дни явились люди: громкие, злые, с железным оружием и огненным боем. Привели других людей, целую толпищу, те тихие, покорные были, а злые люди их били и бабенок таскали к себе. И с ними два колдуна, я таковских на своем веку не видал, преогромнейшей силищи колдуны, черной волшбой от их разило аж за версту. А я все приглядывал, интересно ведь, по кой таких дорогих гостей принесло. Сукины дети. А они чего удумали – на поляне начертали знак бесовской, ночью привели тихеньких, связали и брюхи всем вспороли ножом. Никого не сжалели, ни ребятишек, ни баб. Ох и мучились. А колдуны орать на непонятном наречии принялись, и глянь, пятнышко черное появилось и давай вырастать. А на поляне свара затеялась, человеки с оружием попытались колдунов прибить, да те не лыком шиты, готовые были, видать, пятерых волшбой иссушили, туман сизый накинули и бросились в лес. А за ними погоня, не знаю, чем окончилось там. Пятнышко черное надулось в преогромный пузырь, самого страшенного облику, видно было, что лопнет вот-вот, ну я дожидаться не стал, ударился в бег, тем и спасся, видать. Шандарахнуло знатно, меня подхватило, мордой по земле провезло, вся рожа в занозьях, кинуло в яму с водой. Ветрище свищет над головой, и воняет, будто разложившийся труп подожгли. Поднялся, небо красным горит, и лес мой родной гниет и кривляется весь на корню, а я тут кажное дерево знаю, кажную травину, кажный кусток. – Леший неожиданно жалобно всхлипнул.

– Вона чего натворили, диаволы, – всплеснула лапищами Вираша. – Мы таковских тварей отродясь не видали. Угодья родовые поганят, зверей исковеркали, а кто уцелел – разбежались, разве теперь соберешь?

– Сидим ныне – горюем, – вздохнул Шушмар. – Чего делать – не ведаем.

– Да мы сами не очень соображаем, – утешил Рух и покосился на Захара. – Ну и как тебе такой поворот? Завелись тут, у тебя прямо под носом, прости за каламбур, черные колдуны и открыли Нарыв, а ты хлебалом щелкал, мавок да московитов винил. Все еще не хочешь Консисторию вызывать?

– Да вроде как и пора, – поежился сотник. – Я одного не понимаю, на кой черт им сдался Нарыв?

– Тот странный тип, который в подвале подох, кроме прочей ерунды, сказал, что это оружие, – напомнил Рух.

– Бредил он, – отмахнулся Захар. – Ну какое оружие? Хотя... Сука, а ведь есть определенный резон. Если взять и на территории противника пяток Нарывов открыть, противнику этому ох как несладко придется. Можно разом целую губернию обезлюдить, посевы побить, людей в чудовищ оборотить. Придется кучу войск туда перебрасывать, и хозяйству преогромный урон.

– Ну вот, видишь, а то заладил: «бред-бред», – невесело усмехнулся Бучила. – Нет таковской подлости, на которую бы человек не пошел.

– Истинно так, – прогудел леший. – Оттого и скрываемся мы, уходим подальше в глухие леса.

– Хреново скрываетесь, я вас издаля высмотрел, – похвастался Чекан.

Леший мельком глянул на егеря и закряхтел, видимо, изображая заразительный смех. И, откряхтевшись, сказал:

– Высмотрел он. Глазастый, ого. Если б я нарочно не показался, вовек бы не углядел. Мне об вас давно обсказали, я тут хозяин, ко мне всякая птица и зверь с докладом идет. Слышал, как вы страшил поганых порубали в деревне, а теперича гляжу – и сюды добрались. На дух людей не переношу, но враг нынче обчий у нас. Мыслишки есть, как страшил извести?

– Ни единой, – признался Бучила. – Мало нас, и подмога будет неизвестно когда.

– Ох-ох. – Шушмар потыкал палицей в землю. – И от меня толку нет. В бывалые времена собрал бы тыщу волков да сотню медведей, войско дикое да косматое, а ныне? Ни волчишек, ни мишек, всех люди повыбили. Все беды от человеков. Разве сам выйду на бой, вспомню молодость...

– Какой тебе бой? – вспыхнула лешачиха. – Я те покажу бой! – Она приложила мужа пятерней по спине. – Сиди уже, вспоминальщик.

– И тебя, каргу березовую, слушать не буду, – огрызнулся леший, но тут же как-то разом присмирел, растеряв боевой пыл и задор. – Стар я для таковских делов. А так бы страшилищам показал! Видали самую громадную? За главаря у них, точно вам говорю, помыкает остальными, как вздумается, приказы дает и рожает без продыху. Башку бы уродскую размозжить, глядишь, без нее долго не протянут.

– Резонно, – согласился Бучила. – Это как у болотных паутинников, всем заправляет самая здоровенная и старая тварь, сгубишь ее – весь выводок помрет сам собой.

– И укруты еще, – оживился Чекан. – Всякий знает, первым делом Матку изничтожай, остальные теряются, и можно голыми руками брать. Помнишь, Захар, возле Сысоево отыскали гнездо?

– Рад бы забыть, – оскалился Безнос. – Мне тогда руку прокусили, и загнило, лекарь, падла, отрезать хотел, ему-то чего, чужая рука, знай вжикай пилой, еле отговорил, пришлось пистолем в рыло наглое тыкать. Матку надо прибить. Попробуем, что ли?

– Мысль дельная, но все одно глупость страшная, – обронил Бучила, задумчиво поглядывая в сторону кишащего тварями поля. – Обмозговать надо, и желательно подальше от этого милого места...

Военный совет прошел как-то буднично, скучно, без криков, мордобоя и взаимного хватания за грудки. Пригласили барона Краевского и профессора Вересаева, как единственных в отряде дворян. Ну, кроме толстомордого маркиза Васильчикова, успевшего к вечеру нажраться до потери сознания. По всему выходило, что студентики водку сдали не всю. Еще позвали мрачного Ситула, как личность близкую к природе и способную дать дельный совет. Ставку главнокомандующих устроили за покосившимся сараем в заброшенной деревушке. Егеря подновили баррикаду, и деревенька на холмике превратилась в малую крепостицу с гарнизоном из очень храбрых и очень глупых людей. Ну и одного несчастного нелюдя. Вернее, даже двух. Совет постановил Матку изничтожить до смерти и тем одержать блистательную и безоговорочную победу. Ну или хотя бы выиграть толику времени. Четыре голоса против одного. Ситул не голосовал, рядовым не положено судьбы мира вершить. Только умирать. Итого четверо – подло сговорившиеся Захар, Чекан, Сашка и драный профессор. И оставшийся в гордом одиночестве осторожный и осмотрительный Рух. Единственный голос разума в бушующем океане глупости и безумия.

– Ну и хер с вами, – подвел итог Бучила, едва закончили голосовать. – Когда всё лохматкой накроется, помянете мое слово.

– Это шанс, – веско ответил Захар. – Другого может не быть.

– Не, я понимаю, тебе орден хочется, аж коленки дрожат, – окрысился Рух. – Профессора хлебом не корми, дай научного материала набрать, барон попросту сумасшедший юнец, охочий до приключений и драк, но ты-то, Чекан? Думал, ты поумней.

– Обмишурился, упырь, – подмигнул Чекан. – Ха, поумней. Видали его? Я в Лесной страже, сюда умные отродясь не идут. Тут полудурки одни, которые ни своей, ни чужой жизнью не дорожат. Я с командиром в огонь и в воду.

– Блядь, тогда вопросов нет, – развел руками Бучила.

– Нам может сопутствовать удача, – подал голос профессор. – Враг опасный и удивительный, но вы, господа мои, уже убивали тварей и должны были заметить определенную странность.

– Воняют ужасно? – предположил Рух. – Так этим нынче разве кого удивишь? Сами неделю в седле.

– Воняют, да, – улыбнулся профессор. – Но, когда мы с вами наблюдали за Нарывом, мне бросилось в глаза, что существа достаточно малоактивны. Обратили внимание? Спотыкаются, волочат конечности, падают.

– И верно, – подтвердил Чекан. – Когда их на поле рубали, я еще удивился. Медленные они. Вялые, что ли. И в лапах путаются.

– Правильно, – обрадованно закивал Вересаев. – Существа еще не приспособились к нашему миру. Переход через Нарыв – это не шутки. Тут отлично подойдет сравнение с рождением. Они словно только родились и от этого не могут толком ходить. Они слабы и довольно беспомощны.

– И как быстро они приспособятся? – спросил Захар.

– Не знаю, – признался профессор. – Понятия не имею, это невозможно предугадать. День-два-неделя-год.

– Ясно. – Глаза Захара остекленели. – Значит, времени у нас нет, и Матку надо выбивать сегодня, в крайнем случае завтра.

– Сегодня не надо. – Чекан покосился на багровое закатное солнце. – Скоро стемнеет, не хотелось бы оказаться ночью в изгаженном Гниловеем, набитом слизняками лесу.

– Значит, завтра, – кивнул Захар. – Сколько у нас людей?

– Наших двадцать три человека, не считая меня и тебя, – отозвался Чекан. – Из них пятеро раненых, неспособных к бою. Значит, ровно два десятка штыков. И ведьма поранена, а нам бы ох как пригодилась она.

– Негусто. – Захар пристально уставился на Бучилу. – Ты в деле, упырь?

– Отказаться можно? – без особой надежды поинтересовался Рух. Как-то меньше всего хотелось принять участие в самоубийственной охоте на кошмарное существо.

– Нельзя, – мотнул головой Безнос. – Мобилизован именем Новгородской республики.

– Не имеешь права, – отрезал Бучила.

– Имею. Законы знаешь не хуже меня. В военное время я могу кого хошь поставить под ружье.

– Вон как ты запел, – изумился Бучила. – А где война? Че-то я не слышал, чтобы слизняки объявили. Живут себе, никого не трогают, рожают детей, вьют гнезда. Может, они мирные? Взял бы белый флаг, сходил да поговорил, перед тем как горячку пороть.

– Не юродствуй, – укорил Захар. – Потом жалобу настрочишь, меня, может, поругают даже или в Лесную стражу сошлют. Ты нам нужен, факт. Предупреждаю сразу, на рожон лезть не будем, я людьми не рискую зазря. Попробуем. А там будет видно. Но если есть шанс, я в него зубами, как собака, вцеплюсь.

– Я в деле! – азартно заявил Сашка Краевский. – Верите, нет – лучшее лето в моей жизни. Так что запишите еще три штыка, мои обормоты умеют только пить и тыкать железками.

– Благодарю, барон, – слегка поклонился Захар. – В вас я был уверен.

– Не, ну я, конечно, знал, что вы тут все сумасшедшие, как на подбор, – ахнул Бучила. – Но и в безумии надо меру-то знать. Два десятка против трех сотен тварищ. Война у него. По уставу положено вдесятеро превосходящего противника атаковать?

– На усмотрение командира, – хищно оскалился Безнос. – А кто у нас командир? То-то и оно. Никто не виноват, что ты, вместо того чтобы в армию честь честью поступить и по службе двигаться, в подземелье сидишь, с мышами летучими беседы ведешь.

– Так, значит, да? – оскорбился Бучила. – А кто-то в друзья набивался, обещался, что, когда захочу, на все четыре стороны отправляться могу.

– Дружба дружбой, а служба врозь, – невесело усмехнулся Захар. – Ты видишь положение, у меня каждый боец на счету. Это последнее дело, упырь, чем хочешь клянусь. Как бы ни вышло с Маткой, после тебя не держу.

– Слышал такое уже, – буркнул Рух. – И не раз. Ладно, хер с тобой, убьем тварищу, ну или она нас, а там поглядим.

– Вот и договорились. – Безнос стал похож на обожравшегося сметаной кота. – Если с Маткой не выгорит, я всех гражданских отсюда метлой погоню.

– А сам чего делать будешь? – вскинул бровь Рух.

– По ситуации, – уклонился от ответа Захар.

– Нужно позвать маэвов, – вдруг обронил молчавший до этого Ситул. – Вождь Викаро теперь наш союзник и придет на выручку по первому зову.

– Эта хитрая, двуличная гадина? – ахнул Бучила. – Ага, придет он, держи карман шире.

– У вождя пять сотен воинов, – спокойно парировал Ситул. – Викаро честолюбив, победа над тварями принесет ему славу и почести, и все прочие племена склонятся пред ним.

– И как бы ни обернулось, мы ничего не теряем, – оживился Захар. – Времени много надо, Ситул?

– Если отправлюсь немедленно, постараюсь вернуться дня через два. – Маэв на мгновение задумался. – Все будет зависеть от того, далеко ли Викаро. Леса бескрайни, кто знает, куда он откочевал. Даже если вождь откажет нам в помощи, я кину клич среди воинов и уверен, многие отзовутся. Жизнь маэва – война.

– Решено, собирай шмотки и проваливай за чертовым вождем, – кивнул Захар. – Делай что хочешь, но чтобы этот шут гороховый был здесь как можно скорей. И еще одно – возьмешь с собой заместителя профессора. Как там его? Противный такой...

– Бориса Андреевича? – подсказал Вересаев. – Но зачем?

– Для него отдельное, не менее важное задание будет, – пояснил Безнос. – Ты, Ситул, доведешь его до Волочка, при нем будет депеша для бургомистра, с описанием всего творящегося дерьма. Пусть поднимает армию и всесвятош.

– Не потянет Бориска, – усмехнулся барон Краевский. – Малахольный он и в седле отродясь не сидел. Помрет по пути.

– Не помрет, – отрезал Захар. – Больше посылать некого, он единственный, кто оружие в руках не умеет держать. Как раз в посыльные подойдет. Хотя профессор еще...

– Никуда не уйду, – ужаснулся Вересаев. – И не говорите мне ничего...

– Я так и подумал, – кивнул Безнос. – От своего Нарыва драного вы никуда. Значит, остается Борис Андреевич.

– Сделаю, командир. – Ситул коротко поклонился и бесшумно исчез.

– Я в восхищении, – завистливо посмотрел вслед маэву Бучила. – Придумал, как по-умному свалить из нашей компании безумных самоубийц. Красавец, чего говорить.

– Если затея выгорит, дело возьмет совсем иной оборот, – пояснил Захар. – Придут мавки, у нас будет целая армия.

– А не придут?

– Значит, армии не будет, и мы, как обычно, в дерьме, – улыбнулся Захар. – Господин профессор, не одолжите перо и бумагу?

– С удовольствием, господин лейтенант. – Вересаев тут же протянул стопку сшитых листов, дорожную чернильницу и короткое перо. С пишущими принадлежностями профессор не расставался ни на минуту.

Рух уже пристроился за плечом Безноса, собираясь читать, чего он там понапишет, но тут совсем рядом раздался душераздирающий вопль и из-за угла вылетел сам барон Краевский, обзаведшийся наконец-то вполне приличными сапогами от щедрот скоропостижно издохшего гарнизона. Правда, вместо радостного румянца обладания почти новой обувкой, снятой с мертвецов, Сашкино лицо заливала замогильная бледность. Будто самого Дьявола повидал, а может, и похуже чего...

– Там это, как его... – барон поперхнулся и неопределенно махнул за спину. – Там... там... да сука. Чего сидите? Давай за мной!

Рух тут же потерял интерес к заседанию, принятию дурацких решений и кляузе в Волочек и поспешил за бароном. Чертыхающийся Захар пристроился следом. Никакого Дьявола, конечно, не оказалось, но лучше бы он. Вокруг телеги студентиков толпились хмурые егеря, кто-то поминал Господа, кто-то матерился вполголоса, кто-то крестился.

– Во, гляньте-ка сами, – мрачно кивнул Сашка.

Позабытый в суматохе Фома и его полено времени зря не теряли. Егерь сидел в уголке, нежно покачивая кусок бревна и тихонько шепча:

– Доченька, дочка...

Трухлявая, измененная Гниловеем деревяха покрылась слизистыми, губчатыми грибами и выпустила десятки тоненьких черных побегов, вросших егерю в шею, грудь и лицо. Извивающиеся жгутики глубоко погрузились в плоть и едва заметно пульсировали, по всей видимости, выкачивая из Фомы соки и кровь.

– Фома, слышишь меня? – тихонько позвал Захар.

Егерь не отреагировал, мерно покачиваясь и продолжая шептать «дочери» о доме, о матери и о любви...

– Такие дела, – невпопад сказал Сашка Краевский. – Чего делать будем? Лекаря звать?

– Да толку? – возразил Рух. – Ему все одно конец.

Было заметно, что Фома умирает, резко похудевшее, осунувшееся лицо покрылось сизыми пятнами и приняло землистый оттенок, глаза ввалились, сухая кожа туго обтянула острые скулы.

– А вдруг нет? – возразил барон. – Я тогда Клопа позову, он будет в восторге. Такого экземпляра в его коллекции еще не было!

– На месте стой, – глухо сказал Захар, не сводя тяжелого взгляда с Фомы. – Не надо лекаря, а профессору я тем более Фому не отдам. Еще не хватало, чтобы его как диковину какую студентам показывали и опыты всякие ставили. Не будет того.

Безнос медленно потащил пистоль из кобуры. Фома ворковал с бревном, и на лице у него играла юродивая, кривая улыбка. Он был наедине с дочерью, и больше не было ничего. Деревяха выпускала новые черные корни, они, словно змеи, осторожно шарили по Фоме, замирали, извивались, оплетали и жадно впивались в мягкую плоть. Фома улыбался... Захар выстрелил.

– Сожгите на клят, – велел Безнос, прервав опустившуюся мертвую тишину. Сотника качнуло, он пошел прочь странной, дерганой походкой, и тут неподалеку послышались новые крики и хай

– Да ничего ты не сделаешь, ведьма! – проорал ротный лекарь Осип Плясец. – Силенка-то есть? Сжигальщица херова!

Рух завернул за остатки полусгнившей избы и едва не сбил спешившего навстречу Осипа.

– Эй-эй, полегче. – Лекарь выставил руки. – А, это ты, вурдалак? Иди, там ведьма очнулась твоя.

– Ругается? – обрадовался Бучила.

– Аки собака лает, – подтвердил Осип. – Раз гавкает, значит, не помрет, я свое дело сделал. Злющая, спасу нет. А я чем перед ней виноват? Холил-лелеял, мазей и бинтов казенных море извел. А она ерепенится, в угли обещалась оборотить.

– Шутит поди, – неуверенно предположил Рух.

– Может, и так, – согласился Осип. – А я все одно к ней больше не подойду, пущай сама себе раны промывает и повязки меняет. Видали какая?

И он пошел своей дорогой, жалуясь на несчастную долю, проруху-судьбу и неблагодарных, дурно воспитанных ведьм.

Карета профессора Вересаева, временно оккупированная раненой ведьмой, стояла в центре деревни. Грустный кучер Еремей обихаживал лошадей и поглядывал волком. Бучила подошел и галантно постучался в украшенную гербом дверь.

– Пошел вон! – послышался слабый голос ведьмы. – Пошел вон, пока жив!

– Я как бы просто проведать хотел, – усмехнулся Бучила. – Ты не в настроении, что ли?

– Упырь? – Ольга тут же смягчилась. – Прости, обозналась. Ходят тут всякие... Заходи.

Рух открыл дверь, в лицо ударил стойкий запах лекарств и свернувшейся крови. На мягком, обитом кожей сиденье лежала бледная как смерть колдунья. Кожа туго обтянула скулы, под сверкающими глазищами залегли черные тени, губы превратились в едва заметную полосу. Пол устилали осколки давленых аптекарских пузырьков и окровавленные бинты.

– Живая? – Рух залез внутрь и уселся напротив. Карета плавно качнулась.

– Да что мне сделается, я же как кошка, – небрежно отмахнулась Ольга, муркнула и тут же поморщилась. – Ай, больно.

– Осип сказал, ребра сломаны и рука. – Сравнение с кошкой подошло идеально, на колдуньях все заживает удивительно быстро. Почти так же, как на раненых упырях.

– Осип – хам и негодяй, – заявила ведьма и неуклюже показала правую руку, туго перемотанную от запястья до плеча и закрепленную кусками подгнившей доски. – Обращался с моим великолепием как с уличной девкой. Сюда посмотри. – Она указала на свой некогда шикарный охотничий костюм, превратившийся в грязные, изляпанные кровью лохмотья. – Представляешь, ножом покромсал, а одежка, между прочим, заказана у лучших новгородских портных. Чертова уйма чертовых денег!

– Сейчас до костюмчика разве? – примирительно спросил Рух. – Костюмчик – дело наживное.

– Ну тебе-то конечно, надел любую рванину, и горя не знай, – скорчилась ведьма и тут же сменила тему: – Нет, ну ты видел, как я тварям подпалила хвосты? Хо-хо!

– Имел честь наблюдать, – кивнул Рух. – Красивая работа, сударыня.

– Это еще что, – слабо улыбнулась колдунья. – Малая толика моих невинных умений. Ладно, достаточно обо мне, а то зазнаюсь, тут все гудят про Нарыв. Правда иль нет?

– Истинный крест, – побожился Бучила. – Мы только оттуда, гарь размером с версту, лес вывален и тварями кишит. Рыл триста и новых рожают, что твоя лягушка мечет икру. И с ними Матка, огромная, страшная тварь.

– Господи, Нарыв. – Ольга откинулась на сиденье. – Уму непостижимо. Знаешь, упырь, я до этого проклинала день, в который меня угораздило попасть в ваше вонючее, навозное захолустье, но теперь... Теперь понимаю, что сюда меня привело само Провидение. Могла ли я предполагать, что когда-то увижу Нарыв? Вся моя чертова жизнь, все мои беды стоили того.

– Сговорились, что ли? – удивился Бучила. – Профессор там тоже от радости молоденьким козликом прыгает. Еле удержали, чтобы в Нарыв не сбежал.

– Сговорились, да, – улыбнулась ведьма. – Наука и магия – одного поля ягоды, хоть никогда не признаются в этом. Нами управляет единственная страсть – обуздать силы, неподвластные человеку. Пути разные – цель одна. Нарыв – уникальнейшая возможность максимально приблизиться к той самой силе. И от этой возможности у нас с профессором кружится голова.

– Голова у них кружится, – вздохнул Рух. – Нет, с тобой все понятно, меня профессор волнует. Вся эта ситуация попахивает отборным дерьмом. Разве не странно, когда единственный в стране специалист по Нарывам чудесным образом оказался возле Нарыва? Это как понимать? Неслыханная удача?

– Ну странновато, не без того, – согласилась, чуть подумав, Ольга. – Только, если все совпадения в цепочки выстраивать, можно повредиться башкой. У меня был один знакомый барон, так возомнилось ему, будто евреи собираются власть захватить и уже подчинили правительство. Жидовский заговор, смекаешь? И складно так излагал, ниточку к ниточке стягивал, все сходилось у него. Слушаешь и веришь. Разумом понимаешь, что бред, а веришь, и все тут. В тайную полицию письма строчил каждый день, ему даже отвечали сначала, просили не беспокоиться, мол, приняли к сведению, информацию проверяем. А потом перестали отвечать. Тут-то он окончательно уверовал, что евреи уже и тайную полицию с потрохами купили. Еще, значит, одно доказательство в копилочку получил. Пробовал к канцлеру на прием попасть, получил от ворот поворот, подозрительным стал, дерганым, о слежке рассказывал, об угрозах разных. Слуги у виска пальцем крутили, дескать, барин от скуки сходит с ума. Грязный стал, нечесаный, есть перестал, глаза дикие. А потом утопился в канале. Вот до чего может излишняя фантазия довести.

– Мораль сей басни прозрачна: торопиться с выводами – затея пустая, – кивнул Бучила. – С другой стороны, а что если его евреи утопили? Они Христа распяли, маркиза им что муху прибить.

– Христа распяли римляне, евреи тут ни при чем, – поморщилась Ольга.

– А почему тогда к римлянам претензий нет, а к евреям целая куча? – спросил Бучила. – Хотя не суть, вернемся к нашим баранам. Ладно, допустим, профессор оказался в нужное время в нужном месте по чудовищному стечению обстоятельств, с кем не бывает. Но мы встретили местного лешего, и он утверждает, будто Нарыв – дело рук двух колдунов.

– Невозможно, – вскинулась Ольга и тут же охнула, схватившись здоровой рукой за живот. – Дьявол, да что такое? Ни один колдун на такое не годен, Нарыв всегда возникает сам по себе, управлять им попросту невозможно. Ну, так считалось...

– Лешему смысла брехать нет, – пожал плечами Бучила. – Существо простое, что увидел, то передал. Явились два колдуна, закололи на поляне толпу людей. Чую, люди эти – те самые пропавшие беженцы.

– Беженцы? – Ольга приподняла нарисованную бровь.

– Бургомистр ваш сказал, что на днях пропали двести беженцев, присланных властями хер знает зачем, – пояснил Рух. – Колдуны их прихватили, видать, здесь закололи и смастерили Нарыв. Он совсем рядышком тут, самый настоящий, не липовый.

– Все равно не верю. – Ведьма прикусила губу. – Этого просто не может быть.

– Слизнякам расскажи.

– Очередное совпадение.

– Не многовато паршивых совпадений?

– Многовато, – нахмурилась Ольга. – По слухам, в Темных королевствах есть колдуны, способные на такое, но слухи на то и слухи. И где Темные королевства и где Новгород? Какое дело колдунам до этакого зажопья?

– А я почем знаю? – удивился Бучила. – Весьма интересная и загадочная история вырисовывается: в губернии появляется странная компания с московскими подорожными, и с ними два колдуна, которые режут кучу народа и открывают Нарыв. Рядом, по счастливому стечению блядских обстоятельств, оказывается профессор Вересаев, главнейший специалист по Нарывам и прочей херне. А армия, должная блюсти рубежи, опять же, по очередному неочевидному совпадению, прямиком перед этими миленькими событиями отбывает неизвестно куда. А в итоге что? В итоге два десятка егерей и двое Заступ сидят по уши в дерьме, с шансами на выживание, как у попавшегося кошке мыша. Такие дела.

– Хочешь сказать, колдуны пришли из Москвы? – насторожилась Илецкая.

– Понятия не имею. Но Захар уверен железно.

– Захар дальше своего носа не видит, – грязно пошутила ведьма. – Москва сотни лет выжигает и преследует всякое колдовство, а тут вдруг взяла и прислала двух магов невиданной силы? Не верю.

– Минуту назад ты не верила в способных открыть Нарыв колдунов, – уличил Рух.

– Теперь поверила, – огрызнулась ведьма. – Против фактиков не попрешь. Но в руку Москвы не поверю, сам знаешь, у нас если молоко у бабы скисло, сразу виновата Москва и царь лично ночью прокрался в избу и плюнул в горшок. Ха, московиты последних более-менее сильных колдунов повывели лет двести назад, с тех пор если и уцелели знахари пустяковые, то по глухим деревушкам и лесам тихо сидят, носа не кажут. Преемственность нарушена, обучение не ведется, а тут вдруг нате вам, из ниоткуда появляются колдуны, равных которым и в Новгороде нет. Так не бывает.

– Да, тут остается только гадать, откуда они приперлись и на хрена открыли Нарыв, – вздохнул Бучила. – Свиту колдовскую бы расспросить, да передохли они, постарались слизни и Гниловей. Еще один отстрелил себе дурную башку, а я еще удивился – зачем? Теперь-то понятно, не хотел к нам в руки живым попадать, утащил тайну в могилку с собой. А последний умер у меня на руках, Черный ветер его в кашу сгнившую превратил. Пытался исповедаться, да не успел, напоследок просил меня крест жене в Новгород отнести. Заметь, не в Москву.

– Ничего не понимаю, – призналась ведьма. – Голова кругом идет. Одно чую: угодили мы, сударь мой вурдалак, в премерзенький переплет.

– Людей колдуны столько закололи пошто? – спросил Бучила. – Их смертями открыли Нарыв?

– Совершенно верно, – откликнулась Ольга. – Леший видел ритуал? Как убивали?

– Сказал, животы вскрыли и бросили умирать. А люди кричали и выли. Страшная доля, не приведи Господь Бог.

– Магия крови есть магия смерти. – Ольга сжала кулак. – Она живет в каждом владеющем даром, но лишь отреченные переступают черту и полностью отдаются тьме. Знахари не приближаются к черте, мы, ведьмы, танцуем на грани, а отреченные черпают силу из смерти, поэтому людям вспороли животы и оставили умирать. Колдуны насытились болью и муками и открыли Нарыв. Примерно так это работает, всего я не знаю. К отреченной магии лучше не приближаться. Да кому я рассказываю...

Объяснять прописные истины и правда не требовалось, от упоминания отреченной магии по спине пробежала холодная дрожь. Магия опасна сама по себе, и всякий владеющий Даром постоянно рискует, ибо Дар требует платы. И плата эта одна – чья-то жизнь. Знахари, ворожеи, чародеи и ведуны черпают силу из себя, цедят по капельке, оттого их колдовство слабое – лечение пьянства, зубов и поноса, приворот-отворот, простенькое гадание, в котором тумана больше, чем смысла. Ведьмы и колдуны идут дальше и берут силу не только из себя, но и извне, опять же, не забывая о мере. Рядом вянут растения, земля перестает плодоносить, гибнет мелкая живность и насекомыши разные. Оттого лучше держаться подальше от ведьмы, творящей заклятие, помереть не помрешь, но здоровьишка поубавится. Ну а проклятые отреченные колдуны ничем не ограничивают себя и берут столько силы, сколько захочется, уничтожая все живое вокруг. Оттого отреченная магия повсеместно запрещена, и наказанием за нее служит жаркий костер. И тут его осенило...

– Знаешь, с чего все началось? – спросил он. – Как я вообще вляпался в это дерьмо? Неподалеку от моей берлоги вырезали деревню – Торошинку. Захар меня истребовал посмотреть, что да как. Жителей, полсотни душ, посадили на колья, и я тогда еще подумал, к чему зверство такое? А теперь понял.

– Там пытались открыть Нарыв? – сразу смекнула ведьма.

– Точно. Но что-то пошло не так. А здесь получилось. Я там вот такую штуку нашел. – Рух вытащил из кармана загадочную пирамидку.

– Фу, гадость какая. – Ольга было потянулась к находке, но тут же зябко отдернула руку. – От этой погани разит отреченным колдовством. Немедленно выбрось!

– Ага, как же, вдруг потом пригодится.

– С огнем играешь, упырь. Сколько человек погибло в Торошинке?

– Пятьдесят.

– А беженцев, говоришь, две сотни было, так?

– Ну, так, – подтвердил Рух. – Подожди, ты клонишь...

– К тому, что полусотни им не хватило, – закончила ведьма за него. – А вот двести оказалось самое то.

– Мне очень надо с этими колдунами потолковать, – зловеще сказал Рух. – Обменяться опытом и всякое такое...

– А уж мне как надо, – загорелась Ольга. – Но страшновато. Мне с ними в жизни не справиться, надо весь новгородский ковен вызывать, тогда шансы, возможно, и будут. Эх, девичьи мечты... Где сейчас колдуны?

– Понятия не имею, – признался Рух. – Леший говорит, смылись в лес, когда Нарыв принялся вырастать. Надеюсь, Гниловеем накрыло мразот.

– Надежды мало, – возразила Ольга. – Если колдуны настолько сильны, то они уже вовсе не люди, отреченная магия уродует и извращает. Боюсь, Черный ветер им, как для нас легкий, освежающий бриз.

– Леший еще сказал, что подельники пытались убить колдунов, – выложил все оставшиеся карты Бучила. – И вряд ли во внезапно взыгравшей совести дело, смекаю, что отреченные выполнили работу, и их тут же попытались устранить. Сложная игра, мать ее так.

– Да тут гадай не гадай, – вяло отмахнулась Ольга и снова скорчилась от боли. – Дьявол, меня будто страшная тварь пыталась сожрать. Какой план у Лесной стражи? Только не говори, что его нет.

– Есть, и шикарный такой, прямо на зависть, – похвастался Рух. – Но лучше бы не было. Завтра с рассветом идем на Матку охотиться. Ну или она на нас, тут уж как повезет.

– На Матку? Я с вами, – загорелась колдунья.

– Ты-то куда? Помрешь, наверно, к утру.

– Пф, я всех вас переживу и на могилках станцую, – фыркнула ведьма. – Па-адумаешь, парочка переломов, экий пустяк. Я после Псковской осады с тремя пулями в брюхе вернулась, рубленой раной головы и спиной, прогоревшей до самых костей. Ничего, отлежалась, как на собаке все заросло. К утру буду свежа, прекрасна и сбрызнута розовой водой. Единственное, – Ольга лукаво прищурилась. – Мне нужен мужчина. Всего одна жаркая ночь.

– Ну это, помогу чем смогу. – Рух немного смутился и принялся расстегивать верхнюю пуговицу. – Помочь даме, попавшей в беду, – первейшая обязанность рыцаря.

– Ты совсем, что ли, дурак? – ужаснулась Ольга. – И не вздумай даже! Морду свою в зеркале видел? Барончика мне молоденького веди. Каков нахал!

– Да и пошла ты... – Рух задом полез из кареты. Следом просвистела брошенная перчатка. – Я как лучше хотел...

– Не надо тут ничего хотеть! – крикнула ведьма. – Нашелся герой-любовник. Барончика позови. И захвати у меня в седельной сумке бутылку вина.

– Я те посыльным не нанимался, – огрызнулся Бучила и с грохотом захлопнул дверь. Посыльным он, конечно, не нанимался, но без проклятой ведьмы завтра не обойтись. Поэтому он тяжко вздохнул и потопал за Сашкой Краевским и за вином...

Глава 13
Немного жертвенности

Ночь миновала неспокойная, тревожная, злая. Алое, искромсанное Нарывом небо потускнело и налилось чернотой. Скверня, выросшая размерами с блюдо, хищно скалилась из дымчатых облаков, уродливые жилы, опутавшие ночное светило, двигались и пульсировали, а может, это только казалось. Люди не спали, а кто и пытался, проваливался в кошмары и просыпался с криками, не понимая, где он и как сюда угодил. У большинства раскалывалась голова, многим чудились тени и голоса. Из близкого леса доносились протяжные, тоскливые крики, переходящие в клекот и свист. После полуночи вокруг деревни принялся шастать кто-то крупненький, воняющий падалью, мокрой шкурой и прошлогодней листвой. Рычал, вздыхал, томно поскуливал, но в гости так и не решился зайти. Рух пытался высмотреть непрошеного соседа, но даже вурдалачье зрение было не в силах разогнать кромешный, вихрями клубящийся мрак. Он лишь пару раз разглядел размытые очертания громадной, бесформенной туши, слонявшейся туда и сюда. Потом нестерпимо заломило глаза, и наблюдение пришлось прекратить. Захар строго-настрого запретил разжигать огонь, чтобы на пламя не тянулась всякая мразь и люди ужинали сухарями и солониной. Бучила вовсе не ужинал. Спасибочки, сыт. Рана в груди о себе не напоминала. Ну дырка и дырка, не первая и не последняя. Рух забился в какую-то ямину, бывший погреб, видать, и коротал время за бутылочкой неплохого французского арманьяка, злодейски стыренного из личных запасов маркизы Илецкой. Ведьма прекрасно подготовилась к конной прогулке, забив сумки хлебом, алкоголем и колбасой. В карете, где уединились голубки, было тихо, лишь изредка слышался мелодичный женский смех и время от времени повозка начинала чуть заметно покачиваться. Барон Краевский трудился на славу. Эх, молодость, молодость...

Часа в четыре со всех сторон пополз зыбкий зеленоватый туман, едва заметно светящийся в темноте, и брошенная деревенька на взгорке превратилась в крохотный островок. Туман медленно поднялся наверх и затопил гнилые избушки, оказавшись неожиданно теплым, пахнущим гнилыми яблоками и плесенью. Он обжигал открытые участки тела, оставляя россыпи мелких, нестерпимо чесавшихся волдырей.

И с рассветом легче не стало. Едва посерело, Захар поднял отряд в ружье. Два десятка уставших, не выспавшихся, злых егерей, несчастный упырь и тяжелая артиллерия в лице чудесным образом выздоровевшей Ольги Илецкой. Ну как чудесным... На выбравшегося из кареты Сашку Краевского было страшно глядеть – похудевшего, изможденного, осунувшегося и постаревшего. Цена возвращения ведьмы в строй. Ольга была похожа на объевшуюся сметаной наглую кошку. Сломанная рука не срослась, но в остальном колдунья была свежа и прекрасна. Солдаты тихонько посмеивались, поглядывая на едва переставляющего ноги барона, шептались: «заездила барыня», «вот повезло», «горячая баба»... Блаженны несведущие... Во время любовных утех ведьма залечивала раны молодой Сашкиной жизнью. Тянула потихоньку, умеючи, а он ничегошеньки даже не понял. Та ночь отняла у Краевского лет десять от отмеренного ему Господом срока, но кому в тот момент было до этого дело, когда на кону стояли сотни и тысячи жизней. Барон, едва державшийся на ногах, еще и чуть не расплакался, когда Захар отказался взять его на охоту за Маткой, и смирился, лишь когда Безнос назначил его командующим крохотным гарнизоном, оставшимся в деревеньке. Гарнизону было велено ждать, и каждый в то хмурое утро думал, что вернется именно он. И многие ошибались...

С наблюдательного пункта возле давешнего испоганенного Гниловеем древнего дуба Нарыв открывался как на ладони. Вчерашние поганые предчувствия оказались верны. С погаными завсегда так бывает, это чего хорошего разве дождешься... Слизняков ощутимо прибавилось, полсотни поголовья, не меньше. Молодые особи держались особняком и старались не попадаться старшим сородичам на глаза во избежание поедания и изнасилований. Слизни продолжали исследовать окрестности, проторив настоящие дороги в увядшем, покрывшемся плесневелым налетом лесу. Огромная Матка ворочалась и стонала в центре поляны, в хлюпающей луже из собственных нечистот, и очередь жаждущих осеменения не иссякала. Рядом с Бучилой притаились Захар, Ольга, два егеря и лекарь Осип Плясец, старающийся держаться подальше от ведьмы.

– Отвратительное зрелище, – прошептала Ольга. – Я одного не пойму, почему среди тварей животные свободно разгуливают? И никто не трогает их.

– Животинки заражены, – вполголоса пояснил Рух. – Страшилы откладывают в них свое потомство, и они тут болтаются как неприкаянные, пока не родят. Будь с нами профессор, он бы тебе рассказал, как это прекрасно и удивительно. Во-во, смотри, начинается.

Здоровенный кабан, а может и кабаниха, отупело застывшая неподалеку от Матки, душераздирающе всхрюкнула. Бока лесной свиньи пошли ходуном, облезшая шкура треснула, разошлась узкая рана, и на свет божий повалились крохотульные слизняки. Кабан сделал пару нетвердых шагов и упал. Он был еще жив и непонимающе смотрел на свои переваренные, гниющие потроха.

– Твою же мать, – посвежевшая, разрумянившаяся после бурной ночи ведьма вновь побледнела. Ее вдруг шатнуло, и Рух едва успел подхватить ее под руки.

– Ты чего? – изумился Бучила. Образ железной бой-бабы как-то не вязался с потерей сознания при виде родившего кабана. Нет, зрелище, конечно, на любителя, но Илецкая и не такое видывала за свою полную дерьмовых приключений длинную жизнь.

– Аж поплохело. – Ольга слабо улыбнулась и помахала на себя здоровой рукой. – Уф, жарко.

– Сидела бы в деревне, миловалась с Сашкой своим, – буркнул Рух.

– У меня правило – проводить с мужчиной только одну ночь, – вздернула носик ведьма. – Чтобы потом всю оставшуюся жизнь мучился, вспоминая несравненную и более недостижимую маркизу Илецкую. Один герцог за мной уже десятый год бегает, жаждет повторить, подарки дорогие шлет, драгоценности и меха. А я девица принципиальная, нет значит нет. И кстати, в каком бы я ни была состоянии, от меня толку больше, чем от вас всех, вместе взятых.

И в Ольгиных словах скрывалась чистая правда. На нее была вся надежда в опасной авантюре, затеянной Лесной стражей. План грядущей баталии оказался незамысловат и самоубийственен, и Ольге в нем отводилась главная роль. Бенефис, так сказать...

Томительное ожидание изматывало хуже любого боя, заставляло нервничать, сжимало виски. Серая полоса на горизонте окрасилась золотом, Солнце всходило неторопливо, будто и вовсе не собираясь показываться из-за неровной каемки черных лесов. Алое зарево Нарыва поблекло, полосы размылись, превратившись в изодранные лохмотья. За спиной раздался вкрадчивый треск, егеря вскинулись, сыро щелкнули курки, брякнула сталь.

– Тихо, не стрелять, – успел предупредить Рух, увидев выползающего из чащи знакомого лешего. – Это свои.

Захар кивнул, и солдаты опустили стволы, во все глаза разглядывая лесного хозяина.

– Здорово, человеки, – прогудел леший и присел на корточки, полностью слившись с пейзажем. Старое дерево и старое дерево, тысячи их. В двух шагах пройдешь, ни хрена не поймешь. – И тебе здорово, упырь. Все ж поохотиться собрались?

– Нас хлебом не корми, дай кого-нибудь с утра пораньше сгубить, – в тон ответил Бучила. – Кто не знает, знакомьтесь – Шушмар Зеленая Борода, владыка всех окрестных чащоб.

– Хм, владыка. – Леший хлопнул себя по бедрам, заросшим мхом и травой. – Нынче мои владения – кучи гнилья, пара зайцев да торфяное болото, под которым древние могилы лежат. – Он вдруг шумно принюхался, глядя на Ольгу. – Не пойму, от тебя, что ли, остроносая, колдовством поганым разит?

– А ты смекалистый, – обворожительно улыбнулась Илецкая. – Ну для трухлявого пня. Ведьма я, по огненной части немножко обучена.

– По огненной? – Леший опасливо отстранился. – То-то гарью дюже несет. Ого. Ты от меня подальше держись, не люблю я огонь. Вздумаешь лес мой палить, башку оторву. А ведь будешь палить, доподлинно знаю, недаром же притащилась сюда.

– Твоему лесу не помешает немного огня, – прищурилась Ольга. – Видали, Хозяин лесной. Развел безобразие и довольный сидит.

– Я, что ли, развел? – набычился Шушмар и тут же вздохнул. – А ить и правда, лес мой теперь только сжигать. Огонек-то он очистит, глядишь, выжжет всю гадость, и новая, свежая поросль пойдет. Горе мне горе. А я вот помочь вам, значит, пришел.

– И супруга отпустила? – удивился Бучила.

– Хех, – леший засмеялся, словно сухие ветки сломал. – Спит жена-то, а я, значит, убег. А ведь вчера всем на свете коряжине старой клялся, что не пойду. Выходит, омманул. С ночи сыпанул ей жмень семян держи-травы под бок, она и приросла, теперь разве к вечеру отдерется.

Он снова утробно заухал, изображая смех.

– Попадет тебе, – предупредил тронутый заботой лешего Рух.

– Еще как попадет, – согласился Шушмар. – Надыть до драки дойдет, да ничего, не впервой, мы с ей по молодости знаешь как дрались? Ого, только клочья летели, а потом – ого, любились всегда. Четыре века, почитай, вместе живем, всякое было. Но ты давай, упырь, лучше рассказывай, чего удумали-то?

– Скоро увидишь, – отозвался Бучила. – Войско наше великое надвое поделилось, а мы тут ударно-самоубийственный отряд, в него только самых слабоумных берут.

– Ого, хох-хо. – Леший обрадованно закивал. – Значит, по мне. Супруга завсегда говорила, дескать, пустоголовый я у нее. Теперича еще больше утвердится во мненье своем. А ты это, слышь, беда не приходит одна, тут недалече, в Совином урочище, собралось стадо живых мертвяков, голов этак сотни на три, и прибывают еще. Дерьмом им там разве намазано.

– Откуда знаешь? – напрягся Бучила. Вот как раз только армии заложных и не хватало под боком сейчас. Будто мало забот.

– Птичка на хвосте принесла, – хмыкнул леший. – По лесам пересуды идут. Говорят, есть мертвяки собой необычные, мясо с костями намешано, у кого новая пасть на брюхе, у кого косы костяные из плеч наросли, кто меж собою срослись в чудища страшные. Непонятно откуда взялись. Сначала на деревеньку людскую напали, а как увидали, что тут полыхнуло, бросили все и на алое пламя пошли.

– Обожди, – поперхнулся Бучила. – Деревня Куребиха? Там еще Покровский монастырь недалеко.

– Может, и Куребиха, я человечьи обжитки не запоминаю, – прогудел леший. – Они сегодня есть, завтрева нет. А монастырь – да, рядышком там, через поле.

– Наши мертвяки, – кивнул Захар. – Вот почему они из деревни ушли, Нарыв их привлек.

– Ага, наши, паскудины, – согласился Бучила. – Видать, сманила их вспышка. Одно странно – почему до сих пор не приперлись, тут не так уж и далеко.

– Говорю же, – повторил Шушмар. – Оне шли-шли, а потом встали и стоят, будто ожидают чего. А по всему лесу старые мертвяки поднялись и все как один в Совиное урочище тянутся, а почто, не знает никто, а у мертвяков рази спросишь?

– Чудны дела твои, Господи, – обреченно вздохнул Рух. – Нам вот сейчас только и не хватает оказаться зажатыми между заложными и слизняками. Есть вероятность, что они сцепятся между собой, но надежда крохотная совсем, ворон ворону глаз не выклюет, мертвяки недаром сюда потянулись, чуют родичей издалека. До урочища этого драного далеко?

– Недалече, – сообщил леший. – Моим ходом да заветными тропами рукою подать, а человече на коняге за полдня обернется туда и сюда.

– Ясненько, – еще больше поскучнел Рух. – Нагрянут в любой, самый неподходящий момент. Как добраться туда?

– А просто. – Леший указал направление узловатой лапищей. – От деревни, куды заселились, две дороги идут, одна – по которой явились, а вторая на восход, крюка вокруг болота дает, по ей, значит, чапаешь до развилки. Развилка приметная, на ей валун с непонятными письменами стоит, белоглазые злыдни, если мимо проходят, завсегда кровью мажут его. От валуна направо свернешь и аккурат к Совиному урочищу выедешь, мимо не промахнешь: березняк сменится бором еловым – значит, на месте. За бором поляна огромная, ничего на ней не растет, окромя чертополоха и лебеды. Там оне и сидят.

– Дорожка приметная, – задумчиво сказал Рух.

– А тебе на хрена? – изумился Захар. – Не, мы туда не пойдем.

– Надо же знать, откуда придут мертвяки, – пожал плечами Бучила. Мыслишки в голове роились самые разные. Одна поганей другой. – Нам бы караул выставить с той стороны, чтобы дорогие гости невзначай не наг...

Договорить не успел. Вязкую и дремотную предрассветную тишину распорол хлесткий выстрел, за ним еще и еще.

– Началось. – Захар сделал стойку, что твой заправский охотничий пес.

На дальнем краю поляны затеялась яркая и веселая кутерьма. Рух увидел, как из зарослей сыпанули люди, стреляя из мушкетов и швыряя горящие факелы. Ушей достиг приглушенный расстоянием матерный крик. Чекан повел свое невеликое войско в атаку, и издали, в размытом туманном мареве, казалось, будто у него минимум сотня людей. Застигнутые врасплох слизняки заметались, забегали, крутя уродливыми башками и клацая пастями. Нападения тупые твари явно не ожидали, еще бы, кто додумается на таких страшных ублюдков напасть? Ан нет, сыскались новгородские дураки. В Новгороде дураков о-го-го, прилично запасено. Хоть продавай. Замешательство длилось недолго, твари оценили угрозу и принялись ковылять к Чекану и его людям, волоча склизкие туши по размокшей земле. Одна, вторая, третья... Давайте, суки, давайте. Рух сам не заметил, как впал в нездоровый азарт. А ведь мгновение назад не было ничего, кроме горького сожаления об участии в авантюре... Слизняки потоком устремились к угрозе, стремясь задавить, сожрать, разорвать, поляна зашевелилась, задвигалась, превратившись в ковер из множества извивающихся дерганых тел. На то и расчет... План идиотский, но он воплощался прямо у них на глазах. Выстрелы теперь неслись редкие, оно и понятно, на перезарядку времени нет, егеря во главе с Чеканом добавили шума, неистово воя, крича, свистя, улюлюкая и дубася палками по древесным стволам, делая все, чтобы отвлечь слизняков на себя. И у них получалось. Плотная масса страшилищ устремилась прямо на них, с Маткой остались от силы два десятка самых неповоротливых, вялых тварюг.

– Пошли, – коротко приказал Захар и первым поспешил на просвет. За командиром устремились егеря, затем сосредоточенная, какая-то сама не своя Ольга и последним Бучила, на ходу взводя курки и тихонечко матерясь. Леший засуетился, замешкался и все же пристроился сзади, смешно переставляя длиннющие кривые ноги, чтобы не обогнать спешащих людей.

– Куда собрался? – спросил Рух на ходу. – Тебе супруга строго-настрого запретила с нами ходить.

– Не указ она мне, – без особой уверенности отозвался Шушмар. – Поорет да успокоится, у ей дело такое – орать. Одно слово – баба. А вздумает ерепениться – прогоню. У меня на примете молодка есть, ей всего триста годов. В Бересяжском лесе живет, вдовушка безутешная, красивая – страсть, на голове гнилушки ночью светятся, а спина мягким мхом поросла.

– Познакомишь? – улыбнулся Бучила.

– Даже не думай, – отмахнулся леший. – Знаю я таковских, еще отобьешь.

Вянущий, обглоданный Гниловеем подлесок остался за спиной, и они вылетели на открытый простор. Под ногами гулко затопало, Нарыв спек землю в потрескавшуюся серую твердь, ямы и выбоины заполняла вязкая смердящая падалью жижа. С дороги поспешно расползались недавно вылупившиеся личинки, и Рух с удовольствием раздавил несколько штук. Повсюду торчали обугленные пни, высились горки свежеобглоданных костей, валялись дохлые и умиравшие слизняки. До Матки осталось не больше сотни саженей, один-единственный, последний бросок. Отвратительная тварища угрозы не замечала, в отличие от оставшихся прихлебателей. Вьющиеся вокруг нее слизни засуетились и вперевалочку устремились навстречу.

– Вместе, вместе держаться! – крикнул, уже не скрываясь, Захар. – Главное, ведьму поближе к скотинине жирной подвести!

С охраной Матки столкнулись примерно на половине пути. Безнос выстрелом разметал башку самому шустрому, тварь по инерции просеменила мимо, запуталась в тоненьких лапах и покатилась по твердой земле. Тут же открыли огонь егеря, еще один слизень ткнулся мордой, дернул хвостом и затих. Фыркнуло, окатило жаром, и три страхолюдины превратились в ожившие факелы, Бучиле и делать ничего не пришлось. Всегда бы вот так! Мелкий, едва выше колена, видать молоденький, слизень успел зайти сбоку, но попал под палицу лешего и лопнул, разбрызгав мерзкий кисель. Шушмар гулко расхохотался и принялся крушить во все стороны.

– Быстрей! – заорал Безнос. Матка, огромный, полупрозрачный бурдюк, вдруг задрала уродливую башку и издала протяжный, едва слышимый вой. Захар, егеря и Ольга замерли словно вкопанные, уронили оружие и зажали руками виски. Рух ощутил укол где-то в основании черепа, его качнуло, но поганое ощущение тут же прошло.

– Чего встали? – забасил леший, прекратив колошматить очередную не вовремя подвернувшуюся под руку тварь.

– Матка врезала херней колдовской! – догадался Бучила. А еще безобидным студнем прикидывалась, блядина. Вот их и прибило. – Захар! Захар, твою мать!

Захар в ответ утробно замычал, надувая алые пузыри. Один из егерей упал на колени и выл. Ольга с виду уже была в порядке, разве глазищи дикие и с кончиков пальцев сочился жидкий голубоватый огонь. Капельки пламени падали на землю, вспыхивали и пропадали, курясь прозрачным дымком. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги...

– Ох, человеки, – буркнул Шушмар и тревожно поглядел вдаль. – Падлища возвращаются. Етить его вперегиб...

Рух проследил за его взглядом, и мертвое сердце предательски екнуло. Расчет на то, что слизни следом за Чеканом утянутся в лес, пошел по известной женской прелести. Проклятые твари добежали до края поляны и дальше не пошли, не дурные, большая часть развернулась и поспешила обратно, спасать истошно завывшую Матку. Вот хоть раз бы пошло по задуманному...

Бучила почувствовал, как левая нога вдруг обрела жизнь и попыталась куда-то уйти. Он скосил глаза и увидел мелкого, размером с кошку, слизняка. Мерзкая тварюшка вцепилась в голенище и остервенело мотала башкой.

– Ты, сука, сапог покупал? – Бучила рванулся, и поганец остался с куском первосортной кожи в зубах. – Пошел вон!

Рух отступил на шаг и молодецким пинком отправил гадину в свободный полет. Слизняк одолел сажени три и тяжело шмякнулся боком, разорвавшись от башки до хвоста. Получилась как победа, только наоборот, потому что со всех сторон, откликнувшись на зов Матки, из нор и ямин полезли десятки его мелких собратьев, шустро перебирая суставчатыми лапами и прищелкивая круглыми ртами. Вся дрянь, нарожавшаяся за вчерашний день и минувшую сраную ночь. Поодиночке каждый слабый и не опасный, но кучей...

– Захар! – Рух ухватил лейтенанта за грудки. – Захар!

– Чего? – Безнос резко пришел в себя. – Помутилось в башке... Матка...

– Забудь про нее! – заорал Бучила. – Сваливать надо, пока не поздно! Ты глянь!

Возвращавшиеся из неудачной погони за Чеканом слизняки уже одолели половину обратного пути, надвигаясь зловонной серо-зеленой волной.

– Твою мать. – Захар невольно сделал шаг назад. – Успеем!

– Да ни хера! – Рух рубанул подскочившего мелкого. – Командуй отход!

И не дожидаясь команды, рванулся назад. Успевшие оклематься егеря приняли на себя первый удар мелких тварюг. До подхода крупняка оставалась пара жалких минут. Бучила подскочил к Ольге и заорал:

– Бежим!

– Без меня. – Ольга упрямо поджала тонкие губы. – Я должна тебе...

Тварюшки навалились толпой, и Бучила, не дослушав, принялся отмахиваться тесаком, пластая мягкие, податливые тела. Молодняк погибал, бездумно бросаясь под клинок и даже не думая победить. Их целью было задержать угрозу. Не дать добраться до Матки. И у них получалось... Чуть в стороне рубились Захар, леший и егеря. Ольга застыла, обратилась в статую, замерла. Прямо на нее выскочила парочка слизней, ткнулись мордами в ведьму и пробежали мимо.

– Да что с тобой не так? – выкрикнул Рух и едва не упал. Тварюги с размаху кинулись под ноги, одна, которая покрупней, ухватила зубищами выше колена, брызнула белесая кровь. Слизень поперхнулся и разжал хватку, мотая во все стороны уродской башкой.

– Невкусно, сучара? – Рух пригвоздил его к земле, отшвырнул второго пинком и снова заорал во всю мочь: – Уходим! Уходим!

– Все назад! – завыл в ответ Безнос, размахивая коротким егерским тесаком с устрашающей пилой на чуть изогнутом обухе.

– Да приди ты уже в себя, наконец! – Бучила дернул ведьму за рукав.

– Они меня не тронули, – прошептала она.

– Ну и отлично, пошли!

– Пусти. – Ведьма уперлась. – Они во мне.

– Кто? – опешил Бучила.

– Личинки, – выдохнула Ольга. – Вчера переломами не обошлось, легко не отделалась, впрочем, как и всегда. Мне никогда не везло. Я чувствую их, как копошатся внутри, как пожирают меня и растут. И твари не трогают меня, все равно что тех несчастных зараженных животных. Мне конец, понимаешь, конец.

– С ума сошла? – Рух не поверил в услышанное. – Хотя что я несу... Послушай, есть лекари, колдуны... В Новгороде тебя спасут, верь мне.

– Нет. – Ольга мягко вырвала руку. – Себя не обманывай. И меня. Я не хочу так, не хочу... Поганая смерть. Я как представлю, дрожь пробирает – я, вся такая красивая и неземная, и тут из меня начинают ползти мерзкие твари и я подыхаю, разорванная в клочья, захлебнувшаяся в крови и дерьме. Нет, так не пойдет. Огонь, только огонь. А теперь беги. Спасайся. И спасай людей.

– Ольга, – тихо сказал Рух.

– Прощай. – Ведьма улыбнулась печально. – Хочу, чтобы никто и никогда не узнал, что здесь случилось. Поклянись мне, упырь.

– Клянусь. – Бучила попятился, еще не понимая, что происходит.

– Пускай запомнят молодой и красивой! – крикнула ведьма. – Барону поклон от меня. Я взяла у него больше, чем требовалось. Так уж вышло.

И она пошла навстречу несущимся слизнякам. Маленькая, хрупкая, удивительно сильная...

– Куда? – крикнул ей вслед опешивший от такого поворота Захар. – Назад! Чертова баба!

– Не ори, – осадил его Рух. – Так надо! Все, уходим, некогда нам. Шушмар, отходим!

Леший, увлеченно топчущий мелких слизняков, отвлекся и понятливо закивал, потом тоже увидел Ольгу и охнул:

– Ополоумела, что ли?

– Есть такое. – Рух призывно махнул тесаком. – Я же предупреждал, у нас тут ни одного умного нет! Бегом!

И с обреченностью понял, что поздно, до несущихся слизняков осталось самое большее полсотни шагов. Передние уже поравнялись с Илецкой, на мгновение замерли и принялись обтекать ее с двух сторон. Один удар сердца, и ведьма оказалась в середине потока, словно камень, лежащий в русле ручья. Неистово заорал Безнос, призывая своих встать спина к спине...

– Проваливайте, человеки, я задержу, насколько смогу, – загудел Шушмар и воздел палицу над головой. От лешака повеяло холодом, воздух наполнился мириадами невидимых остро колющих искр. Земля на пути приближавшихся слизняков вдруг проросла сотнями гибких белесых ростков, похожих на тонкие корешки. Ростки хватали слизней за лапы, сковывали движения, оплетали тела, мешали идти. Сзади на обездвиженных накатили отставшие, и все превратилось в жуткую, визжащую, потрескивающую кучу-малу.

Бучила задал стрекача первым, слыша, как сзади фыркают и пыхтят егеря. До края поляны донеслись как на крыльях, Рух вломился в заросли и оглянулся назад. Шушмар все еще держал заклинание, несколько тварей все же прорвались и неровными скачками приближались к нему. Остальные барахтались, стрекотали и грызлись между собой.

– Шушмар, беги! – заорал Рух. Времени у лешего осталось в обрез. Он мельком оглянулся, башку, похожую на огромный трухлявый пенек, прорезала улыбка, узкая, словно щель. Леший опустил руки, развернулся и тяжелыми прыжками понесся назад, мощные кривые ноги дробно забухали по твердой земле. Ростки тут же ослабли и рассыпались в прах, орда освободившихся слизней помчалась в погоню. И он бы, наверно, успел... Бучиле хотелось верить, хотелось надеяться... Тщетно. Слизняки были непростительно близко, а леший был такой медленный, такой громоздкий, такой неуклюжий... первая нагнавшая тварь бросилась ему на спину, цепляясь лапами и зубами. Шушмар закинул руку и стащил слизняка, мокро чавкнуло, тварь лопнула фонтаном зеленой бурды. Вторая паскуда бросилась в ноги, леший подломился и едва не упал. Одновременно еще две твари сиганули с боков, одна получила палицей и укатилась, вторая повисла на руке, как уродливый обезумевший пес. И помочь было нечем, стволы пустые, а возвращаться на поляну и умереть рядом с лешим никто не хотел. В следующее мгновение Шушмара окружили со всех сторон. Напоследок они встретились взглядами, и леший, которого здесь быть не должно, помахал упырю и исчез под массой навалившихся туш. Он отбивался, рвал тварей, бил кулаком, пока не затрещало и его не разорвали на части. Шушмар был еще жив, лешие удивительно живучие создания, и это сыграло поганую шутку. Его пожирали живьем, а суетящийся слизень с раной в боку пытался его оплодотворить. Фиолетовая кишка тыкалась лешему в грудь и обескураженно дергалась, находя твердую, как дерево, плоть и впустую выплескивая накопившиеся зеленоватые яйца. Через мгновение все было кончено.

Егеря крестились и поминали дьявола, Захар что-то сбивчиво говорил, но Бучила не слышал, ища глазами Илецкую. Ведьма, не тронутая прокатившейся мимо ордой, добралась до Матки и замерла в трех шагах от чудовища. Налетавший ветерок трепал ей волосы, вокруг ведьмы искрился едва заметный пляшущий ореол, рядом метались и бестолково прыгали слизняки. Матка заворочалась, засипела, может, даже почувствовала опасность, и в следующее мгновение все утонуло в огне. Пламя разрослось в слепящий прозрачно-оранжевый шар и оглушительно хлопнуло, выжигая все на пути. Волна жара докатилась до края поляны, оставив маслянистую пленку на пересохших губах. Матка, Ольга и с десяток тварей просто исчезли, взметнувшись облачками черного пепла. В радиусе дюжины саженей опаленную землю выстлали дымящиеся грузные туши. Нестерпимо завоняло падальной гарью.

– Зачем она? Зачем? – голос Захара словно возник из пустоты.

– Не знаю, – соврал Бучила. – Хотела всех нас спасти. И Шушмар хотел. И у них получилось. Ура, блядь, победа. Прошу к праздничному столу, господа. Матки больше нет, доволен, Захар?

– Я их не заставлял, – огрызнулся Безнос. – Каждый сделал свой выбор.

И он был целиком, безоговорочно прав, каждый в то сраное утро сделал собственный выбор. Правильный – неправильный, кто возьмется судить? Не было ни радости, ни облегчения, ничего, только животная иссушающая тоска.

Осиротевшие слизни бестолково метались по поляне, сталкивались, падали и скулили на разные голоса. Мерзкие твари, да быть того не может, даже перестали грызться и сношаться между собой. Растерянные, суетливые, жалкие.

– Сработало, – шепнул кто-то из егерей. – Гляньте, сработало!

– Господь помог, – истово перекрестился второй.

– Сейчас бы ударить, – не разделил радости Безнос. – Пару бы конных полков, втоптать копытами мразь.

Рух не ответил, пристально вглядываясь в поляну. В хаотичных, рваных движениях слизней чудился смысл. Неуловимый, непонятный, зловещий. Один за другим они закручивались в огромную спираль, пока в центре возникшего хоровода не остались две здоровенные, покрытые шрамами и костяными наростами твари. Они столкнулись с сырым хлопком и принялись остервенело драть друг дружку зубами, вырывая куски плоти из шей и боков, пока одна из тварей не упала, содрогаясь в предсмертных конвульсиях и разбрызгивая зеленую слизь. Из распоротой туши пузырились полупрозрачные потроха. Победитель задрал уродливую башку и издал протяжный душераздирающий вой. Слизни как по команде прекратили свою дикую пляску и принялись сжимать кольцо, толкаясь и топча ослабевших. Победившая тварь крутилась на месте, огрызаясь и щелкая пастью. Шустрый слизень подбежал сзади и схватил тварь за лапу, и сразу, одновременно, набросились со всех сторон. Захрустело, лапы победившего чудовища отделились от тела, на землю шмякнулась тяжеленная туша. Тварь визжала, извивалась и дергалась, а с хвоста ее уже седлал огромный самец, выпуская из-под брюха длинный костяной шип... А за ним уже пристраивались еще и еще, спеша оплодотворить новорожденную Матку, наполнить семенем и получить взамен кучу зародышей, которых так приятно вынашивать. Все жертвы, все смерти, весь пережитый ужас, абсолютно все было зря...

Глава 14
Армия мертвецов

Гнедая кобыла пофыркивала и косила испуганным лиловым глазом, вздрагивая от каждого прикосновения.

– Да не дергайся ты, – утешил Бучила, затягивая седло. – Думаешь, ты мне нравишься? Не, сестренка, я тебя не меньше боюсь, страшная ты, огромная и при копытах. А чего делать? Стерпится-слюбится. Я тебя беречь буду, глянь, даже шпор противных у меня нет.

Лошадь замерла и внимательно прислушалась, постригивая острыми, бархатистыми ушами. После неудачной охоты на Матку и часа не минуло, и больше тут Рух задерживаться не собирался, побаловались и буде, пора и честь знать, и так загостился уже. Нет, конечно, было интересно – Гниловей, Нарыв, твари, увлекательно, весело, незабываемо. Опять же, сколько новых знакомств, впечатлений и полезных знаний, приобретенных почти задарма. Ну как задарма... Кровью и жизнями плачено, и хорошо, что чужими. И сколько еще будет заплачено, одному Господу весть.

– Уходишь? – спросил тихонько подошедший со спины Захар.

– Ухожу, – кивнул Рух. – Будешь держать?

– Не буду, – просто сказал Захар. – Я же сказал, на все четыре стороны отпущу, если дело не выгорит. Но знаешь, думал, останешься, не сможешь уйти.

– Пф, – фыркнул Бучила. – Ошибся ты, сотник, во мне, смогу, и очень легко. И давай вот без этого: «я тебя отпускаю», «думал, останешься», содомией попахивает.

– Я буду скучать, – улыбнулся Захар.

– Да я тоже, – признался Бучила. – Черт, нет. Определенно содомией ты меня заразил.

– Оставайся.

– Вот уж хрен тебе, и не жалоби. И прекращай щенком бездомным глядеть. – Рух вытащил заранее припасенную короткую тяжелую палку и принялся обматывать конец обрывками тряпки, подвязывая веревкой. Пальцы не слушались.

– Это зачем? – удивился Безнос.

– От комаров отмахиваться – первое дело, – усмехнулся Бучила.

– Ну-ну, – неопределенно протянул Захар. – От комаров... Ты это, слышишь, упырь, не серчай на меня, коль что не так.

– А ты на меня, – отозвался Рух. Никогда не любил проклятых прощаний. Ком встает в горле, особенно если знаешь, что новой встречи с человеком может не быть.

Захар ничего не ответил, и наступило то неловкое, паскудное молчание, когда двое хотят многое сказать, но подходящих слов нет. Слава богу, мучительная тишина продлилась всего пару мгновений, и к ним вышли Сашка Краевский, профессор Вересаев и Чекан.

– Милуешься с дезертиром? – развязно спросил барон, одарив Руха пренебрежительным взглядом. Он уже немножко отошел от ночи с ведьмой, на запавших щеках появился нездоровый румянец. Весть о гибели Ольги шокировала Сашку не больше других, Бучила поначалу думал, что барон будет плакать и убиваться, и даже немного расстроился, когда сцены горя не вышло. Да по чести, а с чего бы ей быть? Двое просто провели ночь, ни любви, ни обязательств, у него увеличился счет, она забрала то, что хотела.

– Не без того, – отозвался Захар. – Пущай ко всем чертям катится.

– А я и вам советую. – Рух закончил работу, превратив палку в мягкую палицу. – Такой бесплатный мудрый совет. Вас, дураков, ясное дело, не переубедить, но вы-то, профессор, с мозгами ведь человек.

– Видимо, не особо, – слабо улыбнулся Вересаев. – Знаете, господин вурдалак, я так подумал и пришел ко мнению, что все-таки погибнуть ради науки – самая высшая цель.

– Так с вами погибнут все ваши наблюдения, – выложил козырь Бучила. – И какой тогда от всего этого толк?

– Может, и не погибнут, – поежился профессор. – Я работал всю ночь, глаз не сомкнул, систематизировал данные, а все записи, бумаги и образцы уложил в портфель и закопал в подвале этого милого домика. – Он указал на остатки избы. – Там, в углу, под камнем приметным. Я хочу, чтобы вы все знали об этом, запомнили. И если кто после этой передряги останется жив, а я надеюсь, мы все останемся, но на всякий случай... Кто останется, пускай заберет и доставит в Новгородский университет лично в руки академику Тихомирову.

– Я-то точно выживу, – расхорохорился Сашка. – Даже не сомневайтесь. Доставлю ваши каляки в лучшем виде, или отдайте их упырю, раз он сваливает.

– Не могу, – печально ответил Вересаев. – Было бы, конечно, неплохо, но на коне растрясет, а там гербарий, мензурки, заспиртованный материал. Все хрупкое, колкое, и цены ему нет. Уж пускай здесь, в сухости, полежит, а потом бережно, потихонечку, не торопясь...

Договорить не успел. С другого конца разрушенной деревни донесся громкий крик:

– Конные, конные с севера!

– Ничего себе! – удивился Захар и сорвался на крик. За ним остальные, испортив всю прощальную сцену. А Рух так надеялся на слезы, объятия и клятвы в вечной любви. Ну и тоже пошел поглядеть.

– Конные, сотник, – доложил выскочивший навстречу дозорный. – Во-он там. Только нарисовались.

Далеко за полем от кромки черного леса и правда двигались всадники, и было их больше десятка, и из зарослей выезжали еще и еще. До них было еще с полверсты, но уже можно было рассмотреть раскрашенных алой и белой краской коней.

– Маэвы, – неверяще выдохнул Захар. – Маэвы, мать их лесную дери!

– Никогда бы не подумал, что буду рад видеть этих ублюдков, – скривился Чекан. – Кому расскажу, не поверят.

Рух удивленно хмыкнул. Надо же, маэвы. Ситул, сукин сын, справился за ночь и вернулся с подмогой, как обещал. Теперь-то Захар точно никуда не уйдет и займется излюбленным делом – будет вытворять всякие безумные, самоубийственные штукенции, оправдываясь присягой и долгом.

Маэвы остановились, накапливаясь на опушке, и с их стороны пришел протяжный выдох боевого рога. Пауза и еще один выдох, от которого мурашки пошли по спине. Приветствие и обозначение себя.

– Здорово, зеленомордые! – заорал Чекан. – Мы не ждали, а вы приперлися!

Егеря обрадованно заголосили, замахали руками, затопали, и Рух, чувствуя себя лишним в надвигавшейся кутерьме, легонько тронул Сашку Краевского за рукав.

– Барон, пойдем-ка со мной.

– Зачем? – Сашка оторвался от созерцания маэвского воинства.

– Проводишь до леса, коня возьми.

– И не подумаю, – скривился Краевский. – Ты сваливаешь, как трус последний, а я тебя провожать?

– Ольга перед смертью просила тебе кой-чего передать.

– Ольга? – всполошился Краевский. – Погоди, я сейчас.

Вместе отъехали от деревни, пересекли поле и углубились в жидкий подлесок. Бучила молчал.

– Ну говори давай, не томи, – не выдержал Сашка.

Рух остановился, спрыгнул на землю и жестом поманил барона за собой.

– Долго будешь кота за яйца тянуть? – Сашка спешился, поглядывая подозрительно и недоверчиво.

– Туда посмотри. – Бучила указал вдаль.

Сашка повернулся и вылупился в лес. Там, понятное дело, ничего не было, кроме деревьев и мха.

– Шутки шу...

Повернуться барон не успел. Бучила выхватил из седельной сумки обмотанную тряпками булаву и саданул Сашку в вихрастый затылок. Краевский подавился словами, утробно хрюкнул и свалился в траву. Рух печально вздохнул, быстренько связал ему руки и ноги и перебросил обмякшее тело через седло. Вскочил на коня, подтянул повод от Сашкиной лошади и, прежде чем раствориться в чаще, обернулся, безмолвно прощаясь с оставшимися в деревне людьми. С Безносом, профессором, Чеканом, лекарем Осипом и всеми другими, имен которых он не помнил. Они остались, а он ушел.

Сашка очнулся часика через полтора. Заросшая, давно не езженная лесная дорога мерно текла под копыта коней, уводя все дальше и дальше вглубь таинственно притихшего леса. Высоченные елки застили небо над головой и укрывали бесчисленную молодую поросль, пытавшуюся стереть заброшенный тракт и последнюю память о живом человеке в этих краях. По обочине мокли гнилые поганки, выплетая затейливый, внушающий подсознательную тревогу узор. Пахло сыростью, грибницей и свежей смолой. Из глубины леса порой доносились короткие тоскливые вопли. Кое-где еще торчали сгнившие верстовые столбы с заплывшими, уже не читаемыми цифрами на склизких боках. Раз десять приходилось слезать с коня и обходить огромные, заросшие мхом и грибами стволы, перегородившие путь. Бучила разодрал плащ, расцарапал морду, но продолжал упорно пробираться вперед. Упорство, сука, главная добродетель для дурака.

Позади сдавленно замычало, и Рух оглянулся. Сашка, мешком свисающий по обе стороны коня, дергался и стонал. По чести, Бучила мог обойтись без пошлого похищения, просто выложив барончику правду, а там уже поглядеть, захочет тот помочь или нет. К несчастью, переговоры отняли бы драгоценное время и не факт, что студентик бы согласился. Так-то оно надежнее и верней...

– С возвращением! – Бучила перекинул ногу через круп и элегантно, что твой гусар, выпрыгнул из осточертевшего седла. Нет, определенно, конные прогулки – это что-то из разряда адовых мук. Задница стерта, кости ноют, все затекло.

– Сука, тварь, – засипел барон. – Я тебя...

– Давай обойдемся без пошлых угроз, – ласково попросил Рух. – Согласись, ты не в том положении. Связанный, беспомощный, наедине с вурдалаком, в страшном, темном лесу.

– Убью, – захрипел Сашка. – Только развяжи меня, тварь.

– Ага, конечно, сейчас. – Рух за волосы приподнял голову пленника и поднес флягу. – Пей.

– Пошел ты. – Сашка замотал головой. На затылке у него надулась синяя шишка размером с курье яйцо.

– Не хочешь – не пей, – пожал плечами Бучила и убрал флягу. – Думаешь, уговаривать буду?

– Ты чего со мной сделал? – прохрипел Краевский.

– С собою забрал, – отозвался Рух. – Дорога неблизкая, а голодать я не привык. Захочу перекусить, а тут вот, запасец имеется. – Он похлопал барона по заднице.

– Да ну нет, – ужаснулся Краевский, живо представив свою незавидную долю. – Мы же друзья.

– Конечно, друзья, – утешил Бучила и вновь забрался в седло. Лошадь всхрапнула и сдвинулась с места. – А друзья зачем надобны? Правильно, товарищ товарища выручать. Ты мне кровь – я тебе путешествие по самым живописным местам. Глянь, какая коряга приметная, на собаку похожа. Или на коркодила, с какой стороны посмотреть. А вон на елке нарост, где бы ты еще такую красотень повидал?

– Сам ты нарост, – окрысился Сашка и неожиданно захихикал. – Понял я, зачем ты меня уволок. Хочешь, чтобы я остался живой.

– Да мне, если честно, плевать, – признался Рух. – Че ты, дите малое, чтобы я жопу тебе подтирал? Решил помереть – помирай. Если уж на то пошло, то я бы лучше Захара тогда уволок. От него хоть польза обществу есть, а с тебя какой прок? Пьяница, развратник и дармоед.

– Ну конечно, прямо поверил я, что сожрешь, – упорствовал Сашка. – Тут ехать меньше дня до Вышнего Волочка. Не станешь ты друга жрать из-за такого-то пустяка.

– Время покажет, – неопределенно отозвался Бучила.

– Ты же Заступа, обязан человека беречь, – медово пропел Краевский. – Ты же добрый, хороший, я знаю.

– Продолжай, лесть я люблю.

– Паскуда ты, упырь! – взорвался барон. – Ух я до тебя доберусь. Трусливая, подлая мразь!

– Матерись, не стесняйся, авось полегчает.

– Развяжи меня, тварь!

– Ага, разбежался.

Сашка обиженно засопел и затих, наверное, придумывая, как выпутаться из сложившейся ситуации. Потом шумно завозился и снова обмяк. Ничего не придумал, видать. Это только в приключенческих романчиках связанный герой невероятными усилиями распускает узлы и вступает со злодеем в последнюю схватку, с трудом побеждает и уезжает с освобожденной принцессой в закат. В жизни все, конечно, немного не так, узлы не поддаются, злодей забивает героя ногами, словно приблудного пса, мочится на остывающий труп, а потом трахает принцессу, пока не наскучит. Жалко, принцессы нет и герой слабоват, об такого только мараться...

– Пить дай, – попросил Сашка. – Губы спеклись.

– Я предлагал, ты отказался. У меня ноги не казенные к тебе по первому зову бежать.

– Ну пожалуйста.

– Кормилицу позови, ты же барон, пущай титьку сунет тебе.

– Сука.

– Слышал уже. Ты давай поновей. Удиви изысканным оскорблением.

– Выблядок!

– Фу, ну это грубо совсем.

– Прошмандовка зубастая.

– Неплохо.

– Шмара затраханная.

– Это обидно уже. – Бучила притворно всхлипнул.

– Развяжи.

– Попозже.

– Когда?

– Когда время придет.

Краевский пробурчал нечто грозное и нечленораздельное и заткнулся, уставившись под копыта. Жрать его Рух на самом деле не собирался, а вот спасать... Ну тут тоже смотря с какой стороны поглядеть, участь, уготованная молодому барону, была почетной, но малоприятной, Бучиле его даже было немножечко жаль. Но что поделать, суровые времена требуют суровых решений. Он сам до сих пор не знал, почему выбрал именно Сашку, наверное, оттого, что молодого барона можно было похитить легче всего. Вряд ли кто-то другой с той же радостью отправился бы провожать вурдалака в ближайший лесок. А этот клюнул на Ольгу, как карась на опарыша.

Мысли постоянно возвращались к Захару и остальным. Прибытие мавок внушало крохотную надежду, теперь можно было неплохо укрепиться в деревне и посидеть в осаде, оттягивая слизняков на себя до победоносного прибытия армии. А в том, что армия рано или поздно придет, сомнений не было никаких, раз Ситул разыскал своих, значит, и Бориска благополучно добрался до Волочка и передал депешу кому положено. Пущай голова у больших шишек нынче болит. Теперь лишь вопрос времени, когда херово смазанная бюрократическая машина завертится. С другой стороны, мавки вряд ли согласятся сидеть в крысоловке и, скорее всего, примутся за свое любимое дело – устраивать засады на мелкие группы тварей, обстреливать издали, заманивать в тесные овраги и утыкивать тропы мерзкими и хитроумными ловушками. Ну да, заставлять их сидеть в обороне – глупая глупость.

Справа открылся просвет и ощутимо потянуло стоячей водой, дорога вильнула и вывела на край огромного болота, уходящего почти что за горизонт. Ого, то самое, о котором покойный Шушмар упоминал. Посреди камыша и ряски торчали редкие, заросшие травой и кривым кустарником островки. К небу устремлялись бесчисленные стволы мертвых берез. В башку сразу пришла донельзя идиотская мысль. А почему, собственно, и нет? Бучила спрыгнул на землю, подобрал длинную палку и зашел в воду. Захлюпало, поднялась жуткая вонь. Палка ткнулась в твердое, Рух смело шагнул и сразу провалился на хер по пояс. Хлюпнуло, ноги ушли в тестообразную грязь, он рванулся, запаниковал, бросил палку и тут же ушел с головой. Вынырнул, отплевывая белесых червей, ухватился за кочку и вытянул себя обратно на берег. Вот блядство!

– Хорошее болото, мне нравится, – сообщил он недоуменно пялящемуся Сашке. – Глубокое и сосет на зависть самой прожженной портовой шлюхе. Прямо замечательное болотце, ети его вперегиб.

– Лучше бы ты утонул, – с сожалением промычал барон.

– Желать смерти ближнему – последнее дело, – усовестил его Рух и полез в седло. С него ручьями стекала тухлая зеленая вода. Объяснять ни барону, ни лошадям свой экстравагантный поступок он не намеревался, мало ли какая блажь способна человеку в голову прийти. Может, жарко и освежиться решил, кому какое дело вообще? Или непреодолимая тяга к купанию в первой попавшейся луже. Этакая благородная блажь...

Дорога вилась по краю трясины, порой превращаясь в жидкое месиво, в котором ноги коней тонули по бабки и выдирались с неаппетитным причавкиванием. Деревья у воды гнили на корню, сбрасывая листву и почерневшую, слизистую кору, беспомощно протягивая голые, искривленные ветки. Гигантские елки, устав цепляться за размытую землю, падали в болото и медленно тонули, обрастая лишайником, ряской и мхом. На умерших лесных исполинах распускались мелкие «поджирушки», остро пахнущие падалью белесенькие цветки, привлекающие лягушек и насекомых к спрятанным пастям. На поверхности то и дело надувались и лопались зеленые пузыри, источая запах протухших яиц. Вдали от берега иногда появлялись и пропадали костистые спины уродливых рыбин в руку длиной.

За спиной что-то шмякнулось, будто упал мешок, набитый говном. Рух обернулся и закатил глаза. Ну да, ненамного ошибся. Сашка как-то ухитрился вывернуться, свалился под копыта коня и пытался сбежать, извиваясь в грязи громадным червем.

– Дурак, что ли, совсем? – ласково спросил Рух. – Куда ты собрался?

– Подальше от тебя, – просипел Сашка, устал трепыхаться и замер.

– Таким макаром тебе до ближайших людей года четыре ползти, – объяснил Бучила, словно дитю. – На что ты рассчитывал, я не пойму?

– Ни на что. – Сашка обиженно запыхтел. – Лучше пускай нечисть лесная сожрет, чем с тобой.

– Ну, кстати, да, довольно резонно. – Бучила спешился, подавил вялое сопротивление и взгромоздил Сашку обратно на лошадь. – Ты это, давай не балуй, лежи смирно, ожидай своей участи. Обещаю – будет интересно.

Спустя версту дорога ушла от болота, продралась сквозь заплесневелый малинник и вывела на развилку, отмеченную огромным замшелым валуном, наполовину вросшим в землю и покрытым странными, невиданными прежде знаками, напоминавшими письмена. Профессора Вересаева бы сюда, старик бы, наверное, эту каменюку расцеловал. Что там Шушмар говорил? Чудь белоглазая, когда появляется в этих краях, мажет булыгу кровью. Зачем, почему? Одному дьяволу ведомо.

Он свернул вправо, и спустя полверсты у Бучилы начала тяжелеть голова. Череп будто выскребли, а внутрь залили расплавленного свинца. Странное, тревожное чувство. Мысли путались и скакали, превращаясь в траханый хоровод. В руках и спине появилась противная слабость. Наверное, все оттого, что слишком много в последнее время стал на солнце торчать, надо завязывать. Больше всего хотелось забиться в темную, сырую нору и отдохнуть, прижавшись боком к своим... Чего? Каким на хер своим? «Таким же, как ты». Рух с силой потряс башкой, прогоняя поганое наваждение. Он словно слышал чей-то чужой голос, который уговаривал, манил, обещал... Иногда голос вдруг исчезал, оставляя тупую, ноющую боль в висках, но потом возвращался и нежно шептал. Скоро залитый солнечным светом березняк сменился угрюмым и влажным еловым бором, где вечно царствует зыбкая полутьма. Под копытами мягко пружинил ковер из осыпавшихся желтых иголок и серого ломкого мха. Мрачные заросли были совершенно безжизненны и пусты. Ни зверей, ни насекомых, ни птиц. Так попросту не бывает, и этот вымерший зловещий лес указывал, что они на верном пути. Первый звоночек. А чуть погодя прозвучал и второй: теплый ветерок принес запах разлагающейся плоти – тяжелый, смрадный, выворачивающий нутро. Словно где-то рядом гнила туша громадного монстра, из тех, что приходили с Пагубой, издыхали, а потом десятилетиями отравляли своей падалью воздух, землю и воду. Голос в голове стих, сменившись монотонным жужжанием. Бучила впал в мутную полудрему и дважды чуть не свалился с коня. И чем дальше, тем хуже.

Лес потихонечку начал редеть, Рух свернул в заросли, попытался красиво спешиться, но вместо этого выпал из седла и обнаружил себя рожей во мху, мычащим и пускающим слюни. Он на мгновение потерял сознание, перед глазами все плыло и прыгали черные искорки. Голова и вовсе перестала соображать. С трудом поднялся и привязал коней к дереву, ноги не слушались, колени дрожали. Отдохнуть вам надо, милорд, отдохнуть. Себя не пожалеешь, разве кто пожалеет? То-то и оно...

– Все, приехали, вываливай из кареты. – Он стащил Сашку на землю и взмахом ножа перерезал путы на ногах. – Идти можешь?

– Никуда не пойду, – огрызнулся Краевский. От долгого болтания вниз головой глаза у него полопались и налились краснотой. Затекшие ноги подгибались, и Бучиле пришлось подхватить его за шкиряк.

– Да куда ты денешься, – умилился Рух и потащил барончика за собой, как собаку на поводке, по пути отмечая ориентиры в попытке не забыть, где припрятал несчастных коней. Ориентиров оказалось негусто – елки, коряги да пни, хорошо хоть, далеко идти не пришлось. Шагов через двадцать обнаружилась опушка, и Бучила повалился на землю, рывком дернув Краевского за собой. Впереди раскинулось Совиное урочище, до отказа забитое ожившим трупьем самой разной степени гнилости, от вполне свежих и симпатичненьких до истлевшего праха и не пойми на чем держащихся позеленевших мослов. Толпа из сотен мертвяков заполняла поляну почти от края до края, плотная, колыхающаяся густым киселем масса гнилой плоти, червивого мяса и голых костей. Облезшая кожа, оголенные черепа, жуткие оскалы отросших клыков. Над всем этим великолепием висело плотное облако падальных мух, сводя с ума своим мерным жужжанием. Вонь стояла просто неимоверная, Рух еще терпел, но Сашка утробно закашлялся и сблевал мутной бурдой. В центре поляны сгрудились те самые красавцы, впервые встреченные в окрестностях Покровского монастыря, – чудовищно измененные, переродившиеся твари с зубастыми пастями и костяными отростками в самых неожиданных местах. Остальные заложные держались от них на почтительном расстоянии. Причина странного самочувствия чуть прояснилась – от скопления мертвецов за версту разило поганым колдовством, а вурдалаки шибко чувствительны ко всякой магии и ведовству. Вот дурак, мог бы и сразу сообразить. С другой стороны, раньше тоже попадались стаи заложных, и ничего такого особенно не было, ну кольнет в основании позвоночника, позудит, да отпустит. Правда, и стаи те были поменьше, и мертвяки там были обычные.

– Господи, господи, – зашептал барон, мотая башкой и отплевывая кислые слюни.

– Нравится? – ехидно спросил Бучила. – А чего ты расклеился? Все там будем, давай привыкай.

– З-зачем мы здесь? – прохрипел Сашка. – Зачем?

– Как зачем? – удивился Бучила. – Мы тут, дорогой мой барон, ради совершения невиданного подвига, после которого про нас будут легенды слагать. Ну не прямо про нас. Про тебя.

– Про меня? – Сашка глупо захлопал глазенками.

– Ты везучий, у тебя главная роль. Я, если честно, завидую, – притворно вздохнул Бучила. – Смотри, расклад примерно такой: заложных несколько сотен, их привлек бахнувший Нарыв, а почему – не знает никто, но рано или поздно им надоест тут торчать, проголодаются, миленькие, и попрутся в места, где много жратвы. Вкусной, сладенькой человечины. Мозгов у них нет, разделятся на мелкие стаи и разбредутся в разные стороны. И на пути у них будут десятки сел, деревенек и городков. И еще, с большой вероятностью, некоторые особо одаренные пойдут нашим путем и доставят Захару множество ненужных проблем. А посему командование в моем лице решило, пока тварюги не расползлись, взять их в оборот, заманить в ту славную болотину и в ней утопить.

– Ты сумасшедший, – ахнул барон.

– Ну не без этого, – обрадованно закивал Бучила. – Но согласись, идея блестящая. Признаться, она мне не сразу пришла, сначала я хотел без всяких изысков мертвецов подальше в леса увести, чтобы заплутали и до зимы выбраться не смогли, там бы их первым морозом прибило, и осталось бы только вернуться и гнилые сосульки разбить. А болотину увидел, и тут осенило. Заманить и утопить.

– А я тут при чем? – вместо восхищения воскликнул Краевский.

– Ключевое слово «заманить», – терпеливо пояснил Рух. – Слабая часть гениальной задумки, потому как и сам я мертвяк. Подойду я, в морду плюну, ну зарублю одного, эти паскудины бросятся на меня, будут тушки свои прогнившие защищать, но за мной не пойдут, не интересен я им. Начнется грязное побоище, из которого я не выберусь, задавят числом. Оттого, как уже сказано, тебе, Сашенька, отведена лучшая роль, будешь приманкой. Здорово, правда? Ну здорово?

– Здорово. – Барон нервно икнул. – Но не совсем.

– А чего ты кочевряжишься? – удивился Рух. – Такая удача единожды выпадает за жизнь, да и то мало кому. Сам подумай, сколько народа спасешь, Захару поможешь, славу получишь, орден пудовый, денег мешок, разве не об этом мечтал? Да ты должен меня за предоставленную возможность расцеловать.

– Сам себя в задницу расцелуй, – огрызнулся Сашка, но в покрасневших глазах мелькнул интерес. Все ж таки Бучила не ошибся, выбрав его. – И чего надо делать?

Рух не ответил, отвлекшись на шум по правую руку. Саженях в полусотне от их укрытия затрещали сухие ветки, и из подлеска на поляну выбралось полусгнившее страховидло, волоча за собой растянутые на три сажени кишки. Заложный остановился, покрутил по-собачьи башкой и бодро поковылял к застывшим сородичам.

– Ого, еще один, – удивился Бучила, чувствуя, как ладная теория рушится на глазах. Что-то тут было не так. Ладно, предположим, заложные приперлись со всей округи на вспышку Нарыва, привлеченные всплеском гадостной вони нечестивого колдовства. Но с той поры сколько времени утекло, вспышки, будоражащей гнилые мозги, давно уже нет, а они все идут и идут, каким-то непонятным чутьем находя себе подобных посреди дремучих лесов. Нет, чуйка на своих у заложных имеется, того не отнять, в одиночку, что ли, скучно им, падлам, вот и сбиваются в стаи, но завсегда возле человеческого жилья, а не наоборот, все дальше и дальше уходя от него в глубину бескрайних лесов. Сраные загадки одна на другой.

– Так чего делать будем? – повторил Сашка вопрос.

– Да особенно ничего, – Рух откинул мрачные мысли и добавил в голос медку. – Выходишь на поляну, показываешь себя, привлекаешь внимание, заложные бегут за тобой, ты от них. Запомни, от них, это важно весьма. Прыгаешь на лошадку, трогаемся, доезжаем до болотца, ты берешь палку и хлюпаешь как можно дальше от берега. Элегантно и просто.

– Так я сам потону, – испугался барон.

– А кому не похер? – спросил Бучила.

– Тоже верно. – Краевский озарился безумной улыбкой. – Это самая идиотская затея из всех идиотских затей, в каких я имел честь принимать участие. Ну, не считая попытки спереть икону Богородицы и на рынке продать. Я в деле, упырь! Ну ты и скотина, однако. Захару почему не сказал?

– А зачем? – пожал плечами Бучила. – Не видишь – не бредишь. Захару ни жарко ни холодно от планов моих, только переживания лишние, а у него своих забот полон рот. И еще, знаешь, если обосремся, не узнает никто, мне от этого легче.

– Ну тогда я пошел! – загорелся Краевский и протянул связанные руки. – Освобождай меня. И шпагу отдай.

– Э, нет, – усмехнулся Бучила. – Я навидался героев, которые заднюю давали в самый последний момент. К лошадям вернешься, с мертвяками на хвосте, тогда и освобожу. И это, повернись-ка спиной.

– Зачем? – испугался барон.

– Трахну тебя напоследок, вдруг не увидимся больше, – сказал Рух и тут же придержал Сашку за плечо. – Да не дергайся, пошутил. Приманку из тебя делать будем, терпи.

Он рванул Сашкину рубаху, примерился и дважды провел по спине острым ножом, рассекая мышцы вдоль позвоночника до поясницы. Брызнула кровь, и Бучила утробно сглотнул. Раны получились страшненькие, но не опасные, до свадебки заживет.

– Будь осторожен, не лезь на рожон, – напутствовал Рух. – Ближе полусотни шагов не подходи, заложные только с виду квелые, и среди них есть дивно шустрые твари, оттого сильно не приближайся, смотри, как себя поведут. Мертвяки кровь живую почуют, рылами водить начнут, а потом пойдут на тебя. Не бойся, не суетись, начинай медленно отходить, а как потянутся за тобой – на медленный бег перейди. Если отстанут, возвращайся и по новой мани, рано или поздно все за тобою рванут. Один клюнет, остальные за ним. Все, иди, с богом, ни пуха ни пера.

– К черту. – Сашка глубоко задышал, встряхнулся и пошел на поляну, распространяя сладкий аромат свежепролитой крови, оставляя за собой алую стежку в истоптанной мертвецами траве. По этой-то стежке голубчики и пойдут. В идеале нужно было оставить кровавый след до самого болота, но тогда, кроме Сашки, потребовались бы еще две дюжины человек и всех бы пришлось выжать досуха, бросая трупы на поживу наступающим мертвякам.

– Эй, здорово, сучары! – Сашка помахал рукой, привлекая внимание. Вот придурок. Хотя, конечно, все правильно. Но играет с огнем.

Заложные поначалу никак не отреагировали. Толпа разложившейся плоти, торчащих костей, зубастых пастей и лапищ с когтями едва заметно колыхалась, словно тимофеевка на ветру. Для оживших мертвецов вполне нормальное состояние, когда нечего жрать. Впадают в спячку и могут так по нескольку дней простоять.

– Оглохли? – Сашка смело подошел еще ближе. Господи, только бы не сглупил. Бучила успел пожалеть, что не развязал Краевскому руки. Если все завертится, как он будет бежать? С другой стороны, заложные, пока раскачаются, пока придут в себя, поначалу будут не опаснее миленького щенка. Непонятно, как поведут себя те новые твари, но именно поэтому Бучила велел барону держаться на расстоянии. Великолепный план уже не казался таковым, но было поздно что-то менять. Сейчас или Краевский погибнет в страшных мучениях, или... погибнет немножечко погодя, но с пользой для общего дела.

Барона и заложных разделяли не больше трех десятков саженей, когда первые твари все же соизволили обратить внимание на лакомую приманку. Крайние мертвяки завозились, задергались, с шумом втягивая воздух провалами сгнивших носов. Ну давайте, миленькие, давайте... Твари натужно сопели, потрясывая башками и пуская длинные нити зеленоватой слюны. Вонь стояла неимоверная, но Сашка держался, надо отдать ему должное, окажись на его месте кто послабее, давно бы свалился без чувств, а этот ничего, бодренький, еще и орет.

– Кто хочет пожрать? – весело крикнул Краевский. – Ну? Ням-ням, выродки! Вот он я!

Хиленький заложный с вырванным куском левого бока сдавленно зарычал, дернулся к барону, сделал пару нетвердых шагов, издал тоскливый вой и попятился назад. И как это понимать? Рух от удивления открыл рот. Сашка обернулся и изобразил истинное непонимание. Творилась какая-то невообразимая херота: на виду у голодных заложных расхаживал живой окровавленный человек, и им было абсолютно плевать. Мир определенно сошел с ума.

Бучила, чертыхаясь вполголоса, выбрался из кустов и попер к барону, решив разбираться на месте. Стоп. На каком месте, куда ты идешь? Он внезапно осознал, что это тупое решение принял не он. Вернее, он и одновременно не он. Все его существо вопило против того, что он делал. Надо было вернуться, скрыться в лесу и бежать, но ноги против воли несли его к мертвякам. Сашка что-то орал, но Рух не слышал, словно провалившись под толщу земли. Голова раскалывалась, он перестал чувствовать тело, словно им завладел кто-то иной, сильный, ломающий всякое сопротивление, заставляющий пресмыкаться и верно служить. По толпе заложных прошла рябь, словно в трясину бросили камень, кошмарные тварищи, застывшие в центре поляны, чуть разошлись, и Бучила сквозь мутную пелену, застившую глаза, увидел две искривленные, гротескные фигуры в черной одежде, замершие среди мертвяков. И тогда затухающим разумом он понял все: сраные колдуны, устроившие Нарыв, не подохли в лесу, а сбежали, чтобы собрать армию мертвецов. Невиданной силы некроманты, с легкостью подчинившие себе сотни заложных и призывающие еще и еще. И Рух Бучила, приготовивший ловушку, сам в нее угодил.

– Сашка! Сашка! – закричал Рух, проглатывая слова. – Уходи! Быстро!

Барон опрометью кинулся назад, подлетел к упавшему на колени Бучиле и завопил:

– Ты чего, мать твою? А ну, вставай!

– У-уходи, – простонал Бучила, из последних сил сопротивляясь чужой воле. – Там к-колдуны. П-подловили, бляди, меня. Уходи. Забирай коней и мчись в Волочек. Б-быстро. Расскажешь все бургомистру, он знает, что делать. Консистория нужна, Консистория, пускай зовут всесвятош. Торопись.

Бучила, едва владея руками, перерезал веревку на Сашкиных руках и повалился плашмя.

– Пошел ты. – Сашка едва не расплакался. – Я тебя вытащу. Вместе пришли, вместе уйдем.

Он схватил Руха и поволок в сторону леса.

– Брось меня, идиот, – прохрипел Бучила. – Не могу сопротивляться, подчиняют меня, как всякого мертвяка. Уже поздно, вцепились как псы. Раньше надо было думать. – Он хрипло рассмеялся. – Брось и беги, иначе через минуту я перестану быть собой и вцеплюсь тебе в глотку. Тогда вместо одного они получат двоих. Беги.

Сашка сдавленно заматерился и разжал хватку, Рух упал на четвереньки и застонал. Последним, что он видел меркнущим взглядом, был убегающий в заросли барон. Бучила взгромоздился на тряпичные ноги, и они понесли его к вонючему шипящему стаду. И единственное, чего ему отныне хотелось – это служить...

Анчутка по имени Балабошка, мелкий лесной нечистик, никому зла не желавший и уж тем более зла никогда не творивший, притаился на ветке могучего дуба, росшего на берегу Хмарного болота, которого Балабошка сильно побаивался и не то чтобы ночью, но и белым днем бы сюда не пришел, если бы не большая беда. Милый и родной лес в одночасье стал опасным, чужим. В одну ночь вдруг вспыхнуло алое пламя и задул плохой ветер, исковеркал без счету деревьев, испоганил землю и воду, превратил в чудищ птиц и зверей. Балабошкин сосед и дальний сродственник Кропуля вместе с семейством угодил под порыв в ту кошмарную ночь. Балабошка едва не умер со страху в своей берлоге, когда небо горело красным огнем, и поутру помчался к соседу делиться последними новостями и хлебнуть хмельного взвара, который варил Кропуля из бледных поганок и волчьего лыка. Навидался всяких страхов без счету: оживших деревьев, сросшихся меж собою волков, землю, спекшуюся в песок, еле сбежал от страховидлы, свитой из мяса, грязи и веток, погнавшейся за крохотным анчуткой с воем и криками, от которых застыла Балабошкина кровь. Прибежал к Кропуле и увидал, как сосед, слепой, оплывший, вместо красивых утиных лапок отрастивший ком шипастых хвостов, пожирает собственных детей на пару с женой. Балабошка передумал пить хмельное варево и бросился наутек, снова забился в нору и стал ожидать сам не зная чего. Думал, станет получше, а стало только хужей. В лесу объявились твари, которых он отродясь и не видал – громадные слизистые мешки на тоненьких ножках, пожирающие все на пути. В битве с ними погиб местный хозяин Шушмар Зеленая Борода, и тогда Балабошка понял – надо тикать. Тикать подальше и не оглядываясь, как ни в жисти еще не тикал. Хоть побегать ему и пришлось, всяк на этом свете норовит обидеть маленького анчутку. Леший может играясь прибить, кикимора сцапать, волколак утащить, мало ли у анчуток врагов. Но люди хуже всего, ох и дурные, выдумали ни с того ни с сего, будто всякий анчутка знает, где клад несметный зарыт. Оттого охоту на анчуток несчастных ведут, ловят в силки и пытают до смерти, выспрашивая про горшки с самоцветами и колдовские диковины. Но чего греха таить, сокровища у Балабошки в вправдево были, уходить с пустыми лапами было нельзя, оттого Балабошка и оказался ночью на дубе возле проклятого болота. Здесь, в старом дупле, прятал Балабошка свои наиглавнейшие ценности – черный плоский камушек с непонятными завитушками и полуистертым изображением рогатого человека, связку сорочьих перьев, позеленевший медный гвоздь, найденный в развалинах человечьей деревни, да осколок красивейшего темного стекла, выменянный три года назад у заезжего черта на три никому не нужные золотые монеты. Той сделкой каждый остался доволен и горд, считая, что другого страшным образом надурил. Балабошке порой казалось, что он все же сглупил, отдав красивые блестящие кругляши, но он всякий раз брал в лапы осколок стекла, прикладывал к глазу и ахал от сотворенного волшебства, делавшего привычный лес искривленным, темным и сказочным.

Балабошка, натерпевшись ужасного ужаса, тайком, замирая и подолгу прислушиваясь, добрался до дуба и только вытащил заветные драгоценности, как вдруг замер и застриг длинными ушками, уловив приближающиеся шаги. Много, очень много шагов. Медленных, шаркающих, заплетающихся, внушающих тревогу и страх. Мерзкое Пужало, огромный шар высоко в ночном небе, заливало лес мертвенной белизной, и ветвящиеся прожилки на его лике дергались и извивались, похожие на хищных пиявок, обитающих в черных глубинах мертвых болот. Шаги все приближались, и Балабошка почувствовал резкий запах гниющего мяса, заброшенных склепов и разоренных могил. Он прижался к грубой коре, всем сердцем желая слиться с деревом в единое целое. Анчутку забила крупная дрожь. Он увидел: по старой, накатанной, а потом заброшенной человеками дороге шли ожившие мертвецы, и были их сотни, а может и тысячи, у страха глаза велики. Такие и прежде появлялись в лесу – слабые, медлительные, поросшие грибами и мхом, они слонялись в чаще, гортанно выли от голодухи да подъедали всякую падаль. Шушмар Зеленая Борода старался их сразу же изловить и прибить огромной дубиной. Но теперича лешего не было, а живых мертвяков приперлось целое войско. А Балабошка однажды войско видал. Давным-давно, когда он еще был молодой, с полудня пришли злые люди в железе, а навстречу им явились другие, еще пуще злые и тоже в железе. Принялись землю делить, ту, которая им не принадлежала от веку и отродясь. Бились целый день, жестоко и страшно, и многие померли, а потом разошлись, и чем все закончилось, Балабошка не знал и знать не хотел. Наверное, и ничем, уж больно люди любят убивать друг дружку безо всякого повода.

Древний дуб ощутимо подрагивал, и мертвяки повалили потоком – страшные, жуткие образины шли нестройными, кривыми рядами, и было их, словно деревьев в лесу. Прогнившие, червивые, безрукие, вонючие, исходящие гноем и ядовитой слюной. У одного отвалилась нога, он упал, загундел и был тут же втоптан в липкую болотную грязь. Среди мертвецов вышагивали твари прежде невиданные – высоченные, тощие, кривые, разорванные, ощетинившиеся острыми костяными пиками и шипастыми позвоночниками. У многих зубастые пасти открылись в спинах и животах, а некоторые и вовсе срослись, превратившись в многоголовую мешанину черного мяса, вздутых отростков и длинных хвостов. Балабошка едва с ума не сошел, молясь всем лесным и небесным богам, лишь бы чудища не заметили маленького анчутку. Но мертвяки шли мимо и мимо, пока не иссякли и не растворились в ночной темноте. На дороге, размолоченной сотнями ног, ворочался растоптанный в кашу мертвяк. Злое колдовство, вернувшее его к противоестественной жизни, все еще цеплялось за продавленные ребра, размолоченное мясо и расколотый череп. Балабошка дождался, пока шаги затихнут вдали, слез с дерева, храбро плюнул в расплющенного мертвяка и кинулся наутек.

Это был он и одновременно не он. Странное ощущение, такое, наверное, бывает у обездвиженных с перебитым хребтом. Когда ты знаешь, кто ты и что случилось, но руки и ноги не слушаются, и от осознания собственной беспомощности страшнее всего. Он словно медленно тонул в густющем, плотном болоте, среди кромешной тьмы и абсолютной, звенящей в ушах тишины. Парил в пустоте среди пустоты и сам был пустотой, выпотрошенной оболочкой, комком грязи и зеленых костей. Куклой на веревочках, за которые дергал кто-то другой. Тьма сменялась вспышками слепящего алого света, и тогда тишина принималась мерзко хихикать и неразборчиво, быстро-пребыстро шептать. Порой он различал слова, и слова эти угрожали, обещали, умоляли и звали. И он верил этим словам и хотел лишь одного – служить. Служить верно и преданно, беспрекословно подчиняясь любому приказу, не испытывая сомнений и готовясь отдать никчемную жизнь ради общего дела. И еще он был счастлив впервые за множество лет, маршируя плечом к плечу с братьями, однажды потерянными и обретенными вновь. Братья не судили, не насмехались, не хвастались богатством и не плакались нищетой. Им было достаточно идти вместе и выполнить то, что им сказано. И Рух Бучила, Заступа села Нелюдова, шел вместе с ними, сам не зная куда. Это было совершенно не важно, достаточно идти, осознавая себя частью большого и важного.

Порой он забывал свое имя и что он тут делает, но потом воспоминания возвращались, и он хватался за них, словно утопающий за соломинку, прекрасно отдавая себе отчет, что спастись не получится. Он пребывал словно во сне, и граница между явью и дремой была размыта и неуловимо тонка. Рух смутно помнил, как очутился в строю мертвецов, помнил, как вышел на поляну и упал, помнил кричащего Сашку, а потом обрушилась чернота. В себя он пришел уже в сумерках, застыв среди заложных и совершенно не владея собой. А потом он услышал безмолвный приказ выступать, и вся гнилая братия сдвинулась с места в едином порыве.

Рух знал, что случилось. Траханые колдуны умели подчинять живых мертвецов, и он сам, своей волей, явился в ловушку, расставленную не на него. Кто ж знал, что эти суки окажутся некромантами невиданной силы, равных которым он еще не встречал. В старых книгах писали о Хозяевах праха времен Пагубы, способных создавать огромные армии мертвецов, но, пока не увидел своими глазами, в слухи не верилось. Некроманты, с которыми приходилось иметь дело до этого, были способны управлять самое большее парой десятков заложных и быстренько теряли контроль. Но эти...Эти были потрясающе сведущи в своем темном искусстве, играючи овладев сотнями мертвецов. И даже одним придурочным вурдалаком, которого угораздило вляпаться по самое не могу. Немножко потрепыхался, словно моль в паутине, и сдался, сломленный силой двух колдунов. Да, именно паутина, самое подходящее слово из всех, огромная, темная, раскинувшаяся на сотню саженей вокруг, заманивающая всех мертвяков и оплетающая каждого, переступившего невидимую границу.

Бучила превратился в безвольного паяца, и рассудок постепенно уходил из него. Он еще сопротивлялся, пробуждая в затухающем разуме воспоминания, лица и образы, уже зная, что все попытки обречены на провал. Это лишь вопрос времени, день, может быть два, и он сольется с гнилыми сородичами, превратившись в безмозглую мычащую тварь, способную только надувать пастью гнойные пузыри и убивать. Одержимую единственной жаждой – пожирать все живое у себя на пути. И он воспринимал это с обреченностью идущей на бойню коровы, на глазах у которой только что убили другую, но она все равно делает шаг на залитый кровью помост, принимая неизбежность какой она есть. Пистолеты и тесак остались при нем, но мысль вытащить оружие и прострелить головы колдунам пришла ему лишь однажды и тут же исчезла.

Единственным светлым пятном было то, что Рух неожиданно получил ответы на все вопросы. Ну не прямо на все, но ситуация прояснилась значительно. Не то чтобы это сильно радовало, но хоть что-то приятное напоследок. Слияние уже началось, и он, став частью огромной паутины, влился в общее сознание, объединившее всех, от самого завалящего, рассыпающегося на ходу мертвяка и до управляющих своей армией колдунов. Они были едины, их разумы и мысли слились. Отныне Бучила знал, что кошмарные исчадия из Торошинки созданы колдунами, сумевшими подчинить и изменить по своему черному замыслу мертвую плоть, вылепить идеального заложного – быстрого, смертоносного, не подвластного гниению, святому слову и серебру. Как именно им это удалось, оставалось загадкой, но колдуны в скором времени собирались наплодить подобных исчадий без всякого счета. Для этого им нужны были только свежие трупы и некое «благословение червя». Рух понятия не имел, читают ли колдуны его мысли, может, да, а может, и нет, ему было плевать, ведь теперь их мысли стали его. Он воочию видел далекие земли, пропитанные Скверной и злом, видел плывущий по воле ветра, набитый ожившими мертвецами корабль. Видел людей, встречающих колдунов, и слышал мысли некромантов, вынужденных подчиняться этим людям, но знающих, что все будет совершенно не так, как эти жалкие людишки хотят. Видел кошмарные ритуалы, сотни принесенных кровавых жертв, чувствовал их дикую боль и видел открытый Нарыв. Огромную багровую вспышку, выплеснувшую искажение и смерть в наш проклятый мир. И явившихся слизняков, которых колдуны называли своими детьми и чьей ужасной красотой восхищались. И самое главное: кто-то неизмеримо могучий обещал колдунам, что порождения Нарыва будут послушно прислуживать им. Колдуны в это истово верили, ибо обещавший был для них богом, а в боге не сомневаются, а лишь выполняют то, что он приказал. Быстро, беспрекословно, не зная сомнений. И сейчас колдуны возвращались к своим избранным чадам, совсем скоро мертвякам и слизням предстояло объединиться, чтобы нести смерть и разрушения по воле создателей и той губительной силы, что стояла за ними. И Рух, к своему ужасу, не только не боялся этого, но желал, уже представляя, как победоносная армия следует по обжитым землям, оставляя за собой пожарища и искалеченные тела, поднимающиеся к противоестественной жизни или рождающие новые орды омерзительных слизняков. Армия, в которой на месте павшего встают сразу трое и которую не победить, стоит ей только добраться до селищ и городов. И Рух Бучила был частью этого великого замысла, шагая рядом с новообретенными братьями и узнавая дорогу, по которой сам недавно пришел. А может, не пришел, а Провидение привело его за собой... Подсознательное, глубоко спрятанное желание быть тем, кто ты есть, сбросить шелуху стыда и морали и превратиться в чудовище, выпустить монстра и наслаждаться на бесконечном кровавом пиру.

Крохами затухающего сознания он все еще цеплялся за остатки человеческого, зная, что уже проиграл и это лишь жалкие попытки отсрочить грядущее единение. И не было ни шанса спастись, разве что колдунов вдруг одновременно хватит кондратий и оковы падут. В остальном никаких надежд. Колдуны вели свое мертвое войско к Нарыву, к Захару, к профессору Вересаеву и всем остальным. Даже с учетом явившихся мавок силы были не равны, и совсем скоро их ждала самая лютая смерть. И Бучила был этому рад, предвкушая, как старые друзья присоединятся к нему и избавятся от страхов, сомнений и всяких забот.

Скверня поблекла, тьма посерела, и далеко на востоке горизонт расчертила едва заметная светлая полоса. К брошенной деревне, где обосновалась Лесная стража, они подошли перед самым рассветом. Армия мертвых выплыла из черного леса, вытягивая за собой клочья тумана и саван расходящейся по швам ночной темноты. Колдуны не утруждались ни разведкой, ни разработкой стратегии. Бучила, вместе с остальными братьями, получил короткий приказ идти и убить. И они пошли. Рух ждал тревоги, криков и выстрелов, но черные развалины на холме хранили могильную тишину. Да они и были могилой. Бучила, вскарабкавшийся по баррикаде одним из первых, застыл на краю. В центре заброшенной деревни высился холм из человеческой плоти. Сладко и пряно пахло свернувшейся кровью. Тела в егерских мундирах были свалены в неряшливую, безобразную кучу. Торчали окоченевшие руки и ноги, щерились в беззвучном крике черные рты. Верить не хотелось. Верить было невозможно, нельзя... Проклятые слизняки добрались и сюда. Рух всматривался в серые мертвые лица и узнавал знакомые, ставшие чуть ли не родными черты: Осип, Чекан, Феофан, маркиз Васильчиков... Он ничего не чувствовал, и это было страшнее всего. Гору мертвечины венчал Захар Безнос. Сотник распластался, словно пытаясь прикрыть широко раскинутыми руками боевых товарищей и свесив голову на плечо. Мутные, остекленевшие глаза смотрели на Руха, задавая безмолвный вопрос. Или осуждая... Или радуясь... Горло у Захара было располосовано на всю ширину, в страшной ране белели рассеченные позвонки. И Рух, даже не считая и не видя, знал, что все они здесь, все до одного, перед ним, в этой смрадной, напоенной ночным холодом куче. Все, кого он бросил на неизбежную смерть, тем сохранив свою никчемную жизнь. Но ради чего? Чтобы стать безвольным рабом? Да лучше бы было в этой куче лежать...

Мертвяки расползлись по деревне, обыскивая развалины и разочарованно воя. Рух, повинуясь неслышному зову, сдвинулся с места и заковылял к ближайшей избе. Кругом валялись расшвырянные башмаки, тряпки, обрывки бумаги, одеяла и вспоротые седельные сумки. Внутри ничего не было, только пыль, забвение и пустота. С провалившейся потолочной балки свешивался склизкий ком вяло шевелящихся уродливых пауков. Рух медленно вернулся к ужасной куче, мысли в башке тонули, словно в вязком, густом киселе. Что-то было не так, но что именно, он никак не мог ухватить. И вдруг осознал, казалось бы, очевидную вещь. По кой черт слизнякам стаскивать в кучу тела? Раньше подобной забавы за ними не наблюдалось, порвать, сожрать, трахнуть – это да, миленькие привычки, но куча? Запасы на зиму, что ли? И уж потрошить вещи точно не стали бы, на хера им нехитрый солдатский скарб? И еще одно. Мертвецы были изрезаны, изуродованы и исполосованы, но ни один не носил следов когтистых лап и зубастых пастей. А Рух за последние пару дней предостаточно насмотрелся на разорванных в клочья жертв нападения слизняков. Сука, и еще одно! Он только сейчас обратил внимание на жуткую деталь: у всех убитых, без исключения, были отрезаны уши. Разгадка пришла сама собой, простая, жуткая, страшная: мавки, сраные мавки. Ублюдок Викаро приперся на помощь, но вместо помощи безжалостно убил егерей. Подло, в спину, не дав ни единого шанса спастись. И в этой куче лежалой мертвечины нашлось бы место и Руху Бучиле, если бы вожжа не хлестнула под хвост. И теперь гадай, лучше бы было подохнуть вместе с Захаром или угодить под власть колдунов.

Кстати, о колдунах... Трупное войско отхлынуло по сторонам, и в разрушенную деревню чинно и медленно вступили некроманты, окруженные распухшими, отрастившими костяные лезвия тварями, из тех, что зародились в Покровском монастыре. Рух впервые увидел Хозяев праха так близко – две вроде бы человеческие фигуры, укутанные в бесформенные черные хламиды с капюшонами, в глубине которых, горячими алыми углями, тлели глаза. Они словно парили над землей, а не шли. До колдунов было буквально подать рукой, и в Рухе боролись два волка, один требовал размозжить некромантам башки, а второй требовал беспрекословно служить, ползать на коленях и облизывать ноги. И второй побеждал...

Колдуны замерли возле трупов, хламиды пришли в движение, будто под ними жили тысячи насекомых, послышалось сдавленное шипение и едва различимый шепот. Рух ощутил острый укол в основание позвоночника, мысли спутались, уступая напору чужой силы и воли. Заложные, собравшиеся плотной толпой, окоченели, прекратив рычать, стонать и сипеть. Воздух наполнился колючими черными искрами, обжигающими лицо. У Захара Безноса, лежащего наверху страшного холма, дрогнула правая рука, и пальцы едва заметно согнулись. Рух не поверил глазам. Хотелось выматериться, но он не смог, горло не слушалось. Сотник дернулся и вдруг резко сел, уставившись пустыми, мутными глазами перед собой. Куча мертвецов под ним зашевелилась и пошла ходуном, обрастая хаотично шарящими руками. Тела извивались и переплетались, словно клубок разбуженных по осени змей. Не разбуженных – оживленных поганым, бесовским колдовством. Захар открыл рот и беззвучно завыл, и, вторя ему, так же беззвучно заорали остальные, выкарабкиваясь из кучи и вставая на слабые, ломкие ноги. Безнос поднялся первым, и за ним встали другие – лекарь Осип Плясец, профессор Вересаев, Чекан и все остальные: грязные, страшные, изуродованные, покрытые запекшейся кровью, выстраивались неровными рядами, трясясь и пуская черные слюни. Смерть забрала их, изжевала и выблевала назад, превратив в жаждущих крови чудовищ. И никто тогда, вначале небольшой увеселительной прогулки с Захаром и егерями, не знал, к чему это все приведет. И Рух почему-то считал себя виноватым. Не убедил, не отговорил, не настоял...

Колдуны довольно зашипели и поползли прочь, увлекая за собой армию живых мертвецов. Бучиле в затылок воткнулась невидимая раскаленная спица, он вздрогнул и влился в толпу собратьев. И рядом с ним, прихрамывая и что-то неразборчиво шепча, шел Захар. Как, сука, в старые добрые времена.

– Захар, – сам не зная зачем попытался окликнуть товарища Рух, но получилось отрывистое, лающее: – ...ахар... хар...

Безнос не услышал, не мог услышать, мертвый мозг разучился соображать. На Руховой памяти встречались заложные, сохранившие разум на несколько часов или дней, но таких были единицы на тысячи, на десятки тысяч, на сотни, скорее всего. Злые шутки уставшего Бога, по непонятной прихоти обрекающего и без того мертвого человека еще больше страдать. Толпа мертвяков покинула опустевшую деревню и устремилась к Нарыву. Бучиле открылся план колдунов. Они называли слизней своими Избранными детьми и собирались вернуться к своим прекрасным чадам, приняв их обратно в семью. А дальше объединенная орда заложных и тварей двинется на север, к селам, деревням и городам. Не ожидающий нападения Волочек будет первым, и его падение пополнит войско некромантов сразу тысячами новых бойцов. Это будет словно нарастающий снежный ком, только вместо снега слепленный из зубов, гнилой плоти и торчащих костей. И ком этот, при самых херовых раскладах, остановят только ледяные Балтийские воды. Лишь бы Сашка успел... лишь бы успел...Что? Почему Сашка? Куда успел? Какой Сашка...

Под ногами мокро чавкало, сквозь мох проступала черная торфяная вода. Сашка Краевский дважды проваливался по пояс и с трудом выкарабкивался, хватаясь за ломкие ветки и с хлюпом выдирая из трясины онемевшее тело. Правый сапог он давно потерял, засосало болото. Он выбрался на небольшой островок, заросший чахлыми березами и жесткой травой, и свалился без сил. Пропотевшее тело тут же облепили голодные комары, но укусов Сашка не чувствовал. Время, прошедшее после расставания с Рухом, превратилось в сущий кошмар. Успел отвязать только одного коня, второй замотался поводьями в сучьях, а за спиной уже подвывали идущие вслед мертвяки. С дури сунулся напрямик, через лес, и быстренько о том пожалел. Вдумчивость вообще никогда не была сильной Сашкиной стороной. Слава богу, быстро опомнился и вернулся обратно, на дорогу к заброшенной деревне и егерям. Вроде крюк, да лучше по торному, чем в чаще плутать. Ну и опять пожалел... Отмахал версты три и наткнулся на всадников: навстречу неспешно рысили с десяток мавок, и Сашка, ничего плохого не чуя, приветливо помахал зеленокожим издалека и тут же получил стрелу в левое плечо. Вторая угодила в шею коню, обезумевшая от боли животина завизжала и бросилась в лес, напролом. Сзади истошно орали мавки на своем птичьем, чирикающем языке, явно бросившись в погоню. На пути мчащегося коня выросла елка, Сашке хлестнуло мохнатой лапой по роже, он вылетел из седла, шмякнулся о землю и кубарем скатился в неглубокий овраг. Хорошо хоть, шпагу не потерял. Лежать и жалеть себя было некогда, и Сашка ползком рванулся в заросли папоротника и колючих кустов. Погоня прошла мимо, мавки с дикими криками помчались за раненой лошадью, а Сашка вскочил и кинулся наутек. Понимал ясно: от драных мавок в лесу не уйти, эти твари мышь найдут по следам, но бежал, надеясь непонятно на что. И тут вдруг неожиданно повезло. Лес стих, опустились холодные сумерки, но мавки так и не пришли, о чем Сашка нисколечко не жалел. Он так и не понял, какого дьявола эти суки стали стрелять. Отвара, что ли, своего мухоморного перепились? Ответов он не находил, да особо и не искал, хер ли толку с того? Стрелу давно вырвал, благо засела неглубоко. На память осталась лишь тупая, зудящая боль. Он затаился в мелком ельнике, передохнул, а потом потопал дальше, держа заходящее солнце по левую руку. На что рассчитывал в лесу на ночь глядя, осталось загадкой и для него. Не успел оглянуться, солнышко село, и чащу накрыла непроницаемая, чернильная тьма. Сашка забился в яму под огромными корнями упавшей сосны и до рассвета дрожал и клацал зубами от холода, порой проваливаясь в недолгий, отупляющий сон. В лесу стонало, верещало и выло, едва заметно светились сгнившие пни, в чаще вспыхивали и гасли бледные огоньки. Время остановилось, и, едва мрак посерел, Сашка поспешно двинулся в путь и вышагивал бодро, пока не угодил в эту блядскую топь. Думал пройти краешком, а когда понял, что никакого краешка нет, возвращаться было поздно, обратная дорога затерялась среди мертвых деревьев и ям с протухшей водой. Можно было бы в принципе сдаться и лечь помирать, но Сашка был глупее, чем кажется, и поэтому попер дальше, едва не утоп и выбрался наконец на увитый клочьями ядовитого тумана, покрытый клюквой и белокрыльником островок. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулась болотина без начала и без конца. Сашка свернулся клубком, обнял отцовскую шпагу и немного всплакнул. Ног он не чувствовал, саднили ободранные бока, башка налилась застывшим свинцом. Барон чуть успокоился, утер сопли и слюни разорванным рукавом с промокшим остатком кружева и заорал что было сил:

– Эй! Кто-нибудь! Эй! Помогите!

– ...ите... ите... ите, – зловещее эхо заметалось среди голого, мертвого леса и затянутых ряской озер.

– Помогите!

Особой надежды Сашка не питал, и тем удивительней, что он вдруг услышал ответ. Откуда-то справа легкий ветерок принес отрывистое: «Ау». Неужель показалось? Краевский вскочил на ослабшие ноги, приложил ладони ко рту и прокричал:

– Эй-эй! Эй-эй-эй! Я здесь! Помогите!

– Ау. Ау, – донесся тихий ответ, Сашка обрадовался, подхватил березовую жердь, сунул шпагу под мышку, рухнул в болотину, провалился по колено и попер неизвестно куда.

– Ау! Ау!

Чужой голос то приближался, то отдалялся, насмехаясь или играя, а Сашка упорно лез на него, прекрасно зная то, чему каждого новгородского ребенка учат, едва от мамкиной сиськи отняв, – что бы там ни было, никогда не ходи на голос, услышанный на болоте или в лесу, каких бы сокровищ и исполнения всех желаний тот ни обещал. Поддашься зову, и косточки твои никогда не найдут. Сашке было плевать, его охватило то самое безразличие обреченного, когда уже нет разницы, помирать с голодухи или в желудке болотного чудища. Лишь бы все это закончилось поскорей...

– Ау! Ау! – голос звучал все ближе, становясь уверенней и звончей. – Ау!

Сашка заторопился и упал, потеряв слегу и неуклюже барахтаясь в жиже. Ушел с головой, вынырнул отфыркиваясь и снова утоп. Уже вроде смирился с неминучей погибелью и рванулся из последних сил, высунув рожу из смрадной трясины.

– Ну ты это, поменьше хлебай, – сказал вдруг тоненький, скрипучий голос, напоминающий потрескивание сучьев в лесу. – Все одно болото не выпьешь, как ни старайси. И перестань бултыхаться.

– Тону я, тону, – прохрипел Сашка, не видя собеседника. Глаза залило грязной водой, по щеке бежало что-то противное, склизкое.

– Хер ты тонешь. – Неизвестный хихикнул. – Тута по колено тебе, а со страху кажется, будто бездна без дна.

Сашка сконфуженно замер и понял, что и правда, никуда он не тонет, а барахтается в мягком, странно теплом и умиротворяющем иле. Он рывком встал, весь облепленный тиной и водорослями, обтекая потоками вонючей воды. Перед глазами прояснилось, и он увидел в пяти шагах от себя сидящую на кочке невиданную никогда прежде тварюшку: мелкую, чуть повыше человеческого колена, горбатенькую, заросшую лоснящейся шерстью, со вполне человеческими руками и утиными лапками. Рожица приплюснутая, ушки остренькие, глазки крохотные, внимательные и цепкие. Было заметно, что тварюшка напряжена и готова сбежать. Позади нее вздымались к серому утреннему небу зеленые елки. Сашка всхлипнул и снова едва не упал. Вышел, мать твою, вышел, не сгинул, показал дьяволу шиш! От переизбытка чувств он заплясал, хлюпая жижей.

Тварюшка тут же отпрыгнула в сторону.

– Да ты не бойся, – улыбнулся Сашка. – Я тя не хотел напугать. Ты мне аукал?

– Ну я. – Тварюшка на всякий случай сделала еще шажочек назад. – Мимо шел, слышу – воет кто-то в болотине. Обычно таковским умертвия балуют, но их-то я издали чую, не спутать, гадин, ни с чем. А тут слышу, человек живой голосит. Ну, думаю, надо помочь.

– Дай-ка я тебя обниму, дорогой ты мой! – Сашка выдрал ноги из ила, вылез на сухое и раскрыл пошире объятия.

– Не-не, ручищи свои убери. – Тварюшка пружинно скакнула подальше. – Ты бы и без меня вышел, туман бы раздергался, увидел бы бережок. И близко не подходи, боюся тебя.

– А зачем спасал, раз боишься? – удивился Сашка и рухнул в траву. Живой, господи, живой...

– Ну мало ли, – пожала плечиками тварюшка. – Кто тебя знает. Вас, человеков, не разберешь. Можете в благодарность и башку открутить, случаи бывали.

– Ты кто такой вообще? – спросил Сашка и сел.

– Анчутка я, – сообщила тварюшка. – Балабошкою звать.

– Здравствуй, Балабошка, – кивнул Краевский. – А я Сашка. Спасибо тебе. Я бы тебя отблагодарил, да нет ничего, все потерял, одна только шпага осталась, да ее не отдам. Память.

– Мне и не надо, – отозвался Балабошка. – Только железа и не хватало. Жжет оно нашего брата, никакого спасения нет, хужей железа только проклятое серебро. Не надо мне от тебя ничего. Спас и спас. Тихо, замри.

Анчутка прижал уши к голове, крадучись обошел со спины и вдруг запустил лапку удивленному Сашке за шиворот, тот и опомниться не успел, как острые коготки полоснули по позвоночнику, и Балабошка тут же отскочил, сжимая что-то верткое, зеленое и отвратительное. Со всего маху саданул непонятной хреновиной о дерево и закинул ошметки в кусты.

– Варявка, – пояснил изумленному Сашке анчутка. – В болоте живет, а если кто мимо идет, заползает, дырку проедает до самых кишок и гнездо внутрях вьет. Пакость кака.

– Еще раз спасибо тебе. – Сашка поклонился нечистику. – Второй раз меня спас.

– Я тебя спас, а время придет, может, и меня кто спасет, – смутился анчутка. – Я по случайности тут, ухожу отсюдова навсегда, плохо нынче стало совсем, чудища завелись и Злой ветер дел натворил. Нету места теперь мне в отчем лесу. Свела нас с тобою судьба, человек, а ныне каждый своей стороною пойдет. Вон туда шлепай. – Балабошка указал направление. – Там дорога, а на ней другие человеки, все в жгучем железе и с огненным боем, совсем скоро придут. Я как раз туда шел, увидал их и деру задал. – Анчутка подхватил лежащий в траве узелок. – Прощай, человек.

– Прощай, Балабошка, – улыбнулся Сашка, и на душе у него стало дивно тепло.

Анчутка скрылся в зарослях, а Сашка побрел в указанном направлении и шагов через сто вывалился на лесную дорогу, с удивлением узнав знакомый перекресток на Волочек. Ну точно, вот прогнивший указатель, вот часовенка, вот приметный развесистый дуб. С дерева вспорхнуло недовольно загалдевшее воронье. Барон замер, окаменел. На нижней ветке мерно покачивался повешенный, и в обезображенном птицами лице Сашка без труда опознал Бориску Погожина. К бургомистру тот не добрался. Адъюнкт висел, склонив голову на плечо, и почти касался ногами земли. Живот был распорот, внутренности вывалились, и их уже растащило прожорливое лесное зверье. Сашка впал в ступор и не сразу заметил появившиеся из-за деревьев фигуры. А когда заметил, было поздно уже. К нему мягко и беззвучно шли сразу четыре маэва, обходя по широкой дуге и отрезая путь к отступлению. Ох, Балабошка, Балабошка, не тех людей Сашка ждал... Да господи, какой с него спрос? Барон Краевский выпрямился и вытянул из ножен хищно блеснувшую шпагу, собираясь подороже продать свою жизнь. Но тут силы оставили его окончательно, ноги подломились, непомерно тяжелое оружие выпало, и он бы непременно рухнул, но подскочившие маэвы подхватили под руки, послышался гортанный приказ, и его поволокли по дороге. И Сашке уже было все равно, единственное – он жалел, что не добрался до сраного Волочка. Приказ не выполнил, приказ... Дорога плавно изогнулась, и Сашка затуманенным взором увидел колонну пехоты в светло-серых мундирах и новгородские знамена с яростно вздыбленным львом...

Глава 15
Сопутствующие потери

До Нарыва честная компания живых мертвяков добралась быстро, и Рух затухающим разумом сразу оценил масштабные изменения. Слизняки зря времени не теряли и перетрахались на зависть самым похотливым из кроляшей. На выжженной, исковерканной равнине кишели с полтысячи взрослых тварей и без счету молодняка, окружив отвратительную Матку, успевшую распухнуть до размеров с небольшую избу. Ну это понятно, чего хорошее и полезное – наплачешься, пока вырастет, а всякая говнина сама дуриком прет. От дохлых слизняков и погибшего лешего не осталось никакого следа. Хозяйственные тварюги подчистили всё мало-мальски съедобное до самой земли. Многочисленные разведчики, наматывающие круги вокруг логова, тревожно застрекотали, увидев незваных гостей. Раздутое брюхо чудовищной Матки задергалось, с нее посыпались присосавшиеся самцы, и вся масса слизней пришла в хаотичное движение, половина кожистых ублюдков спешно заключила Матку в плотное кольцо, а вторая, размахивая передними лапами, щелкая пастями и угрожающе шелестя, ринулась навстречу заложным. И вот тогда Рух по достоинству оценил армию живых мертвецов. Они застыли и уставились на сотни приближавшихся тварей, как на дождь или снег. Будто на что-то совершенно обыденное, ни один не испугался, не поддался панике, не побежал. Застывший рядом Захар издал протяжный мучительный стон. Снова вместе, как в прежние времена... С кем вместе? Какие времена?

Ряды мертвецов дрогнули, расступились, и вперед выплыли колдуны. За ними, отстав на пяток саженей, двинулась свита из десятка отборных уродов из Покровского монастыря. Слизняки неслись неуклюжими прыжками, нещадно давя молодняк и роняя со жвал зеленую слизь. Сто шагов, семьдесят, пятьдесят... Рух застыл, с нетерпением ожидая столкновения. Он впервые был рад видеть этих милых и красивеньких слизнячков. Давайте, родненькие, давайте...

Колдуны остановились и с видимым наслаждением сбросили лохмотья, представ во всей своей ужасающей красоте. В них почти не осталось человеческого, искривленные, обтянутые черной кожей скелеты. У одного вместо правой руки отросла уродливая клешня. У второго от затылка до пояса свешивался полупрозрачный желтоватый пузырь, внутри которого в густой жиже извивался и дергался, ударяясь о стенки, мелкий уродец без глаз. У обоих некромантов не было ног, их заменяли комки из десятка извивающихся, затейливо переплетенных толстых жгутов. Истинные порождения дьявола, пустившие скверну в себя, переродившиеся и измененные по воле своего темного колдовства.

Десять шагов... Ну давайте, сукины дети... Слизни резко остановились, в замешательстве крутя уродливыми башками, шумно принюхиваясь и возбужденно прищелкивая. Огромные, ничего не выражающие глаза уставились на колдунов. И Рух мог поклясться, что твари в тот момент о чем-то задумались. Они не понимали, они соображали, они силились познать и понять. От орды слизняков отделились четыре самые крупные твари и медленно, подобострастно пришаркивая брюхами по земле, подковыляли к ожидающим колдунам. Некромант с клешней поднял левую руку, и слизняки отшатнулись, взрыкивая и пульсирующе сокращая круглые зубастые рты. Морщинистые, дряблые тела пошли ходуном. Колдун что-то сказал на незнакомом, скрежещущем языке и мягко положил ладонь на голову твари, замершей перед ним. Все надежды на более-менее счастливый исход этой поганой истории рухнули, испарились как дым. Лапы у твари подломились, и она согнулась перед колдуном в подобии неуклюжего поклона, издав глухое горловое ворчание. От колдунов разошлась волна удовлетворения, они наконец-то воссоединились со своими детьми, с теми, кого кровью и смертью призвали в этот испоганенный мир. И теперь этот мир ждало исправление, исцеление, новый, правильный путь. И людям в этом мире места не было, и Бучила, к ужасу своему, понимал правильность этого кошмарного замысла...

Колдун погладил слизняка, словно огромного уродливого кота, и тот радостно заворчал, многочисленные лапы судорожно затопали по земле. Слизняк вытянул шею, будто пытаясь приластиться, и вдруг вцепился зубищами колдуну прямо в лицо. Иномирной твари было плевать на грандиозный, ошеломляющий, тщательно продуманный план. Она была голодна и собиралась отужинать, попутно запустив в кого-нибудь порцию свежеоплодотворенных яиц. Неизвестный бог, скрывающийся в первозданном мраке и обещавший колдунам полное подчинение порождений Нарыва, попросту их обманул. Щелкнули круглые челюсти, брызнула гнойно-белесая кровь, и тут же, словно по неслышной команде, орда слизней рванулась в атаку. Тварь, цапнувшая колдуна, тряхнула башкой, раздался треск разрываемой плоти, и некромант завалился назад, лишившись половины лица. Он нелепо взмахнул уродливой клешней и упал. Все уложилось в долю мгновения. Колдун умер счастливым, Рух напоследок почувствовал это. Как бы там ни было, этого требовал его кошмарный, чуждый всему живому, голодный и жаждущий властелин, чьи помыслы невозможно объять. Непроглядная черная бездна, полная отвратительных глаз и распахнутых в немом крике окровавленных ртов. Твари уже накинулись на второго колдуна, тот успел душераздирающе заорать, и крик превратился в сипение, в него вцепились сразу два слизняка, один в правое бедро, второй в левое плечо, тонкие и острые передние лапы с хрустом вошли колдуну в грудь и живот, проколов тщедушное тело насквозь. Мертвецы из числа порождений Торошинки и Покровского монастыря кинулись на защиту хозяев, размахивая костяными клинками, и тут же исчезли, сметенные волной сотен обезумевших слизняков. Некромант, сцапанный слизняками, был разорван почти пополам, плоть посередине груди разошлась под рывками мощных зубов, и из раны с хлюпаньем полезли кости и витки черных кишок. Он, подыхая, отрывисто завопил, выгнулся назад с треском ломаемых на части костей, взмахнул руками и всем телом испустил в стороны десятки угольно-алых искрящих лучей, хлестнувших саженей на десять вокруг, превращающих слизней в истлевшие, пустые, иссохшие коконы. Заложные, угодившие под вспышку, становились статуями из пепла и разваливались в дымящиеся куски. Колдун исчез, и на его месте с низким, монотонным гудением появилось черное мерцающее пятно, исторгающее волны колючего холода. Пирамидка, найденная в проклятой Торошинке, затрепыхалась в кармане, словно живая. Пятно стремительно надулось, пожирая все, до чего дотянулось – тела, ветер, время, камни, траву. Черноту пронзили ало-белесые всполохи, и неизвестная хрень беззвучно схлопнулась, оставив после себя аспидный шар размером с пушечное ядро, зависший саженях в трех над выжженной, изуродованной, покрытой прахом землей.

Руха качнуло, он согнулся и подавился сухим кашлем, выворачивающим наружу нутро. Он даже не успел как следует удивиться. Невидимые веревочки, на которых он танцевал нелепой марионеткой обезумевших колдунов, порвались, и он с ликованием понял, что свободен и привязи нет. Еб твою мать, еб твою мать... Радоваться тоже особо не получилось, он оказался аккурат посередине между армией заложных и ордой слизняков, чуть в сторонке от повисшего в воздухе блядского шара. Слизняки видели перед собой угрозу и гору сладкого подгнившего мяса, а заложные – созданий из плоти и крови, и мертвый мозг подсказывал, что всякого живого надо убить, не разбирая, человек или чудовище, исторгнутое порталом хрен знает из какой мрачной и засратой бездны. Смерть колдунов заставила их на мгновение растеряться, но это сразу прошло. Слизняки врубились в неровный строй мертвецов с треском и хлюпаньем, во все стороны полетели оторванные руки и головы. И Бучила знал, кто тут победит. Милые его сердцу восставшие мертвяки были бессильны против тяжеленных туш, зубов и острых, протыкающих, разрывающих лап. Одна надежда была на сотню здоровенных ублюдков, но стоять и смотреть, кто из сучар одержит верх, у Руха желания не было. Надо было поторапливаться, пока гнилухи еще принимали его за своего. Со всех сторон зажатый бредущими мертвяками, он задергался, закрутился и выскользнул на свободный от гниющих товарищей пятачок.

– Куда, блядь, – прорычал он и ухватил ковыляющего в самую гущу сечи Захара за шкиряк. – Вояка выискался. А ну-ка, за мной.

Бучила кинулся напролом, подальше от всего этого дерьма, не забывая тащить мычащего Безноса за собой. На хрена ему мертвый сотник, он и сам не знал, просто не хотелось бросать старого друга на поживу воющим за спиной слизнякам. Глупая мысль похоронить Захара как полагается казалась в тот момент дивно разумной. Безнос не сопротивлялся и плелся позади как безвольный телок. Встречный поток заложных иссяк, и Рух увидел впереди, в сотне саженей, чернеющий лес. Он мельком оглянулся. Позади кипела и свирепствовала бойня двух самых кошмарных армий со времен Пагубы, наверное. Слизняки завязли в плотной массе заложных, растеряли прыть, оторвались друг от друга, и теперь самые резвые оказались в ловушке. Мертвецы, не считаясь с потерями, не чувствуя страха и боли, гибли десятками, но уцелевшие облепляли тварей со всех сторон и рвали на части. В центре армии мертвецов сгрудились измененные, принявшие первый удар. Вот с ними, как и ожидалось, у слизняков не заладилось. Измененные, быстрые, верткие, сильные, орудовали костяными мечами, пластая и протыкая мягкие, вздувшиеся тела. Клин измененных погружался все глубже в орду, рассекая ее на две части и целя в Матку.

– Удачи вам, бляди, – обронил Рух и припустил через поле в спасительный лес. Кто из милейших сторон победит, было совершенно не важно, главным было спастись, а там хоть трава не расти. Бог или дьявол дал Бучиле еще один шанс. Ноги все еще не слушались, будто пришили чужие, но переставлялись довольно бодро, правда, двигаться получалось только боком и с нелепым лягушачьим полупрыжком. Захар, мать его так, вдруг уперся, завыл и попытался схватить Бучилу за шею.

– Ах ты тварь неблагодарная. – Рух съездил кулаком в посиневшую морду. – При жизни врединой был и в послесмертии все повадки гадские сохранил. Но-но, не балуй у меня.

Он тряхнул вяло отбивающегося сотника, как крысу, и увлек за собой. И не поверил глазам. На опушку близкого леса высыпали солдаты в серых мундирах. Слышались отрывистые команды, ломая кустарник неслась легкая конная артиллерия, и робкое рассветное солнышко мягко искрилось на темной меди орудийных стволов. Правее выстраивались драгунские эскадроны, один, второй, третий... Да что за херня? Никак славная новгородская армия прибыла!

– Свои, Захарка, свои! – обрадованно заорал Рух, но Безнос восторга не разделил, тупо уставившись мутным взглядом куда-то далеко-далеко.

– А, чтоб тебя. – Бучила потащил его за собой, бросать было жалко, не для того рисковал. До опушки оставалась сотня шагов, и пехота, рассыпанная по краю, приготовилась к бою. Первая шеренга опустилась на колено, вторая нацелилась сверху, и Рух почувствовал, что дело дрянь. Сейчас, суки, пальнут, и в бедном, чудом выжившем вурдалаке появится с полсотни новеньких, не особо нужных в организме дырищ. Вроде и не смертельно, но приятного мало, потом придется не меньше полугода в себя приходить. Но это еще ладно, ведь обязательно, по гадскому закону подлости, в башку попадут. Вот тут будет неприятней всего, можно потом и не встать...

– Не стреляйте! – заорал он, бешено размахивая свободной рукой. – Свои! Не стреляйте!

И эти гады его услышали, не могли не услышать, но молоденький офицерик, падла с крысиными усиками, воздел шпагу и открыл рот, готовясь к команде «Огонь!», но тут откуда-то сзади, расталкивая солдат и сбивая мушкеты, выскочил человек в грязной, некогда белой рубахе, подлетел к офицеру и что-то сбивчиво заговорил. Офицерик, миленький, родненький, дай бог здоровья ему, опустил шпагу, а человек в драной рубахе уже бежал навстречу Бучиле. Че это за явление Христа народу?

– Заступа! Заступа! – заорал человек, и Рух узнал Сашку Краевского. Ни хрена себе встреча однополчан.

– Заступа! – Сашка налетел вихрем, раскрыл объятия и резко остановился, увидев Захара. Сначала не понял, а потоп понял, судя по округлившимся глазам.

– Безнос? – ахнул Сашка.

Захар в ответ попытался сцапать барона за горло и клацнул зубами.

– Он самый, – подтвердил Рух. – Помер, а потом взял и поднялся, не лежится ему.

– Как помер? – глупо спросил Сашка, переводя взгляд с одного на другого и, видимо, все еще веря в некий дружеский розыгрыш.

– Ну обычно как. – Бучила скорчился, издав подобие предсмертного стона. – Все наши умерли, и профессор твой в том числе. Вон там сейчас, на поле с тварями бьются. Последний бой, ети его мать. И давай без расспросов, некогда мне, шибко я занятой. Армия откуда? Ты, что ли, успел?

– Да ни хера я никуда не успел. Сами пришли, – доложил Сашка, не прекращая коситься на лязгающего зубами Безноса. – Я их случайно на дороге встретил, в лесу, сам не понял сначала, а они...

– Да потом, – отмахнулся Бучила. – Командует кто?

– Полковник один.

– Веди к нему, быстро. И скажи этим ухарцам, чтобы не смели в моего Захарку палить. А то щас каждая морда захочет обидеть безответного мертвяка.

– Я скажу, непременно скажу. – Сашка рванулся первым и зачастил: – А ты как? А ты откуда? А я... а я едва не подох. Господи, как же я рад, хоть и ненавижу, суку, тебя. Меня мавки убить хотели, та-а-ам такая история, потом расскажу, я в болоте утоп... А ты? А ты? Блядь, Захар, не трогай меня...

Ответы Сашке были вроде и не нужны, он просто сыпал словами и радовался, словно дите.

– Это свои! – заорал он и поманил Руха за собой в узкий проход между построенных рот. Солдаты недоуменно таращились на заложного и тихонечко матерились. По сторонам спешно разворачивалась артиллерия, пушки отцепляли с передков и катили на позиции, покрикивали командиры, суетились подносчики, ржали лошади, тлели подожженные фитили. Бойня заложных со слизняками не утихала, слышался вой, треск и дикие крики. Кто там побеждал, было уже не рассмотреть. Мимо промчался конный адъютант и заорал:

– Ар-р-ртиллерия, огонь! Беглым! Круши, м-мать!

Слух резанули резкие трели свистков, орудийная обслуга заметалась как угорелая. Сашка увлек Руха к группе всадников на самой опушке. Впереди всех на шикарном молочном жеребце восседал офицер с жестким, скуластым лицом, был он в белом мундире, золоченой кирасе и двууголке.

– Господин полковник! – заголосил барон. – Вы не поверите в такой поворот. Помните, я вам про чертова Заступу-упыря мельком рассказывал? Так вон он, собственной персоной! Жив, представляете, жив!

– Жив, значит? – Полковник усмехнулся краешком рта. – Право, какой забавнейший каламбур. Разрешите представиться, полковник Петр Яковлевич Новицкий. Честь имею.

– Заступа села Нелюдова, Рух Бучила, – отозвался Рух. – Вот никогда бы не подумал, но до усрачки рад видеть доблестную новгородскую армию.

– В самое время, в самое пекло, – блеснул своеуместным девизом новгородской армии Новицкий.

– Выходит, Бориска все же добрался до вас, – восхитился Бучила. – Вот молодец!

– Никуда он не добрался, – тихо откликнулся Сашка. – Я его мертвым нашел, на перекрестке на Волочек. Очередная темная история.

– Так, значит? – удивился Рух. – Откуда тогда кавалерия?

– Ты будто не рад нас видеть, – усмехнулся полковник. – А у вас тут весело, как я погляжу, мне барон что успел – рассказал. Дико извиняюсь, но почему у тебя мертвый егерский лейтенант в поводу?

– Приблудился. – Рух сдержал Захара, попытавшегося укусить полковничьего коня. – Ну не надо, че ты лезешь к животному, ошалел? Слушайте, дайте мешок и веревку.

За спиной басовито заухала артиллерия, застилая все вокруг вонючими облаками порохового дыма.

– Дайте ему веревку и мешок, – распорядился полковник.

– Сашка, помоги. – Рух подсечкой сбил Захара с ног и навалился сверху. – Ноги держи.

Подбежавший адъютант притащил то, что было велено, и Бучила с Сашкой, подавив вялое сопротивление, связали Безноса и накинули на щелкавшую зубами голову грязный мешок. Захар дернулся и послушно затих. Вот и умничка.

– А теперь кратенько обрисуй диспозицию, упырь, – велел полковник Новицкий. – Вижу, ты из гущи событий.

– Из самой наваристой гущи, и матерных слов не хватит, чтоб описать, – отозвался Бучила. – Твари, вырвавшиеся из чуть ли не преисподней, сцепились с армией живых мертвяков и истребляют друг дружку со страстью, выдумкой и огоньком. И какая-то черная херня в поле выросла и висит, никого не трогает. Звучит бредово, я б сам не поверил ни в жисть.

– Мы верим и, более того, видим все своими глазами. – Застывший позади всадник спешился и тронул краешек треуголки. Невысокий, лет сорока, с располагающим, открытым лицом и холодными голубыми глазами убийцы. – Секретарь третьего класса Николай Мелецкий, Тайная канцелярия.

Бучила даже не удивился. Странно было бы, не окажись тут этого неприметного, скромного, даже серого на вид господина. Тайная канцелярия, ну куда без нее? Самая могущественная спецслужба Новгородской республики, занятая поиском и искоренением врага внутреннего и внешнего. Карающий меч Великого канцлера и Сената, щит государства: шпионаж, сыск, пытки, похищения, заказные убийства и прочие невинные шалости.

– Здрасьте, – неприветливо поздоровался Рух. – Может, ваша братия чего и видит, да не уверен, что все. Вот тут, прямо у меня за спиной, на днях открылся натуральный Нарыв, и полезла через него всякая поганая мразь.

– О Нарыве Канцелярия знала заранее, – огорошил новостью Мелецкий.

– Врешь, – вскинулся Рух. – Брешешь, как на духу...

– Вы же не дурак, Заступа, – усмехнулся агент. – Неужели поверили, будто единственный специалист по Нарывам профессор Вересаев случайно оказался поблизости?

– Ну посещали мыслишки, – признался Бучила. – Да только потом не до них стало, когда все в задницу понеслось. Так, стоп, откуда вы, сука, знать про это могли?

– Теперь уже можно приоткрыть карты, – улыбнулся Мелецкий. – Вы, милейший Заступа, оказались в самой гуще совместной операции армии и Тайной канцелярии. Наша агентура еще весной выяснила, что со стороны Московии собирается пересечь границу группа в составе нескольких отреченных колдунов, и целью их будет открытие того самого Нарыва. При появлении мы их сразу отследили и дальше вели наблюдение в тесной связи с армией и в частности с полковником Новицким.

– В теснейшей, – пренебрежительно фыркнул полковник. Было заметно, что в присутствии агента Новицкому немного не по себе. Сказывалась извечная взаимная ненависть между военными и агентами тайных служб, которых все презирали и одновременно побаивались, считая трусами, доносчиками и подлецами. Причем вполне заслуженно, одному богу ведомо, сколько армейских офицеров сгинуло в пыточных Борисоглебки, страшной политической тюрьмы, по подозрению в измене или брякнув лишнее где-нибудь в кабаке.

– Знали и допустили это дерьмо? – удивился Бучила. Все это не укладывалось у него в голове.

– Допустили, но контролировали, – отозвался Мелецкий. – Нашей первоочередной задачей стало выяснить саму возможность открытия Нарыва и его механизм. Именно поэтому мы позволили колдунам осуществить задуманное, и поэтому здесь оказалась экспедиция профессора Вересаева. Ныне покойного, насколько я понимаю.

– Уж будьте уверены, – тихо отозвался Бучила. – Все они умерли, и профессор, и егеря, и еще куча ни в чем не повинных людей. Вы обрекли их на смерть. Вы, блядь, вообще о чем думали? Какой полудурок придумал допустить Нарыв? А если бы эти твари до Новгорода дошли?

– Жертвы были неизбежны, упырь, – тон агента похолодел. – Но они того стоили. Не сказал бы, что мне это нравится, но нужно смотреть с точки зрения государственной важности. Армия была готова абсолютно ко всему, будьте уверены. И главное, сведения, собранные профессором Вересаевым, не имеют цены. И у него были строжайшие инструкции спасти себя и информацию при малейшей серьезной угрозе. Да, все пошло наперекосяк, а значит, профессор должен был исполнить другую инструкцию и надежно укрыть информацию. Случайно не знаете, где бумаги профессора?

– Понятия не имею, – соврал Бучила. Просто так, из детской мстительной обиды.

– Ну ничего страшного. – В глазах Мелецкого вспыхнул хитренький огонек. – Барон Краевский любезно указал тайник профессора, и совсем скоро мы до него доберемся. А Вересаеву, думаю, мы будем ходатайствовать в установлении памятника у здания факультета прикладной магии. А может быть, и погибшей Лесной страже. Уверен, подвиг егерей найдет отражение в литературе и живописи, Новгородская республика не забывает своих героев.

– Суки драные. – Бучила на мгновение потерял самообладание и попытался сцапать агента за горло.

Мелецкий не испугался, а просто отступил на шаг и все с той же ублюдской милой улыбкой предупредил:

– Не совершайте ошибки, мой дорой вурдалак. – В руке у него, словно из ниоткуда, появился двуствольный пистоль, направленный Руху в живот. Офицеры зазвякали обнаженными саблями. Только Новицкий остался непроницаем.

– Не надо, – продолжил Мелецкий. – Стоило ли выжить в беспримерном кровавом месиве, чтобы умереть так глупо сейчас? Вашу агрессию я спишу на пережитое за последние дни, шутка ли, столько навалилось всего. Успокойтесь, сударь мой.

– Твари вы, поганые твари. – Бучила убрал руки. – Я вас ненавижу, всех до одного. Столько погубили людей. Вы их мизинца не стоите.

– И спорить не буду, – согласился Мелецкий. – Полагаете, мы просто так выбрали для этого задания отряд сотника Проскурова? Вовсе нет, они были лучшие из лучших, которые не отступят, не струсят, не побегут и выполнят свой долг до конца. И мы не ошиблись, не правда ли?

– Я на херу вас вертел. Весь ваш план сплошное дерьмо. Мы тут все чудом живы остались, потому что твари неожиданно сцепились между собой.

– Да прекратите ругаться, Заступа, – поморщился Мелецкий. – Признайтесь, вы больше злитесь не из-за сопутствующих потерь, а из-за того, что оказались пешкой в большой игре. Думали, спасаете мир, стоите на страже невинных, а оказалось, что от вас ничего не зависело. Ну я бы тоже взъелся, конечно. Понимаю.

– Они так думали, не я. – Рух кивнул на притихшего Захара. – А вы их предали и кинули подыхать. Все, что нужно знать о том, как Новгородская республика заботится о героях.

– Мелко плаваете, Бучила, – возразил Мелецкий. – Не видите всей картины, не ощущаете масштаба, не хотите понять, привыкли сидеть в своем селе, гонять приблудных кикимор и чувствовать себя Богом. В этом ваша слабость. А мы вершим государственные дела. Слухи об открывшемся Нарыве распространились молниеносно, и наша агентура этому всячески содействовала. Все сатанинские культы сразу активизировались и показали носы из своих засранных нор. «Черная милость», «Темный рассвет», «Демонатриум» и целая куча крохотных сект, о большей части которых мы даже не слышали до этого дня. Ох что творилось, вы и представить не можете. Самые глупые принялись прямо на улицах славить явление Темного владыки, а те, что поумнее, сбились в стаи, пошли в паломничество к Нарыву и были схвачены по пути. В одном только Новгороде арестовано больше двух сотен культистов, начиная от мелких лавочников и заканчивая ублюдками на самом верху, вплоть до Сената. Да-да, они пролезли даже во власть, в дворянские собрания, армию и полицию. Аресты продолжаются прямо сейчас. На кону спокойствие всей республики, а вы убиваетесь по горстке погибших солдат и гражданских.

– Вы отдали им две сотни беженцев и глазом не моргнули, – прохрипел Рух.

– А вот это уже случайность чистой воды, – было не ясно, брешет Мелецкий или говорит правду. – Нашей вины в этом нет. Где есть, я ее, как видите, признаю. Эти несчастные люди просто оказались не в то время и не в том месте.

Он еще что-то говорил, но Рух уже не слушал, вдруг заметив появившихся словно из ниоткуда в тени близкого леса всадников: худых, зеленокожих, сидящих без седел на тощих, раскрашенных алыми и серными полосами конях.

– Мавки, – выдохнул он. – Блядские мавки. Почему с вами? Они убили профессора и егерей.

– Правда? – вскинул бровь Мелецкий. – Вот этих подробностей я не знал. Это вождь Локгалан и его воины, и они точно тут ни при чем. Ручаюсь. – Он махнул маэвам рукой. – Господа, будьте добры присоединиться к нашей беседе!

Мавки тронули коней и поравнялись с офицерами. Локгалан, все такой же красивый, хищный и надменный, кивнул Руху и гортанно сказал:

– Приветствую, Тот-кто-умер, судьба вновь свела нас.

За вождем скрывалась колдунья Хинтара, с вуалью, накинутой на лицо.

– Ваши убили егерей, – прорычал Рух.

– Дело рук Викаро и его своры, – отозвался Локгалан. – Тебе известно не хуже, чем мне, лес полнится слухами, как этот сын паршивой гадюки протянул руку помощи, а потом перерезал людей, как овец.

– Так ты ничем не лучше его! – всплеснул руками Бучила. – Ты же сам в розыске был, мы тебя чуть не поймали, а теперь ты красуешься тут, словно ни в чем не бывало!

– Вождь Локгалан явился самолично и доказал свою невиновность, – вмешался Мелецкий. – И свою полезность.

– Ах, ну да, я мог бы и догадаться, – притворно удивился Бучила. – Все вы, сука, одним миром мазаны. У этого красавчика два человека в сраной яме сидели. Это как?

– Браконьеры, – невинно улыбнулся Мелецкий. – Оба признали вину и наказаны. Все остальное дело рук вождя Викаро, с которым вы, вместе с ныне покойным Безносом, сами, между прочим, дружбу завели.

– Викаро всегда был глуп, и вы были глупы, доверяя ему, – мягко сказал Локгалан. – Теперь вы мертвы, а Викаро остался глуп, вообразив, что твари, явившиеся из Бездны-где-ничего-нет-кроме-тьмы, уничтожат всех людей, а леса маэвов вернутся маэвам.

– А ты этого не хочешь? – с подозрением спросил, немного успокоившись, Рух.

– Не хочу, – кивнул Локгалан. – Войну с людьми маэвы проиграли еще сотни зим назад, и прежнее уже не вернуть. Я был далеко на востоке, у Великих старых гор, заставших рождение мира, и видел Тьму-что-жаждет, вы, люди, называете ее Скверной. Она одинаково ненавидит и маэвов, и вас, и произошедшее здесь – одно из ее проявлений. И поэтому я, Локгалан Кровавая Рука, вождь долхеймов, буду сражаться рядом с людьми. Поэтому я добровольно сдался и доказал свою невиновность по всем обвинениям. – Он кивнул за спину. – Хинтара видит в будущем только смерть. Помнишь, в первую встречу она говорила, что приближается Тьма и все вы умрете, если продолжите путь? Вы умерли, и Тьма пришла, отныне мы на одной стороне.

– А Викаро мы отловим и четвертуем, – пообещал Мелецкий. – Двуличная тварь поплатится за предательство, клянусь. И знаете, сударь мой вурдалак, я безмерно рад, что вы выжили, и хотел бы видеть вас на службе Тайной канцелярии. Такой талант пропадает, правда, я в восхищении!

– Пошел ты в жопу, – откликнулся Рух. – Пошли вы все в жопу.

Он повернулся и, пошатываясь, пошел в сторону леса, и никто не пытался его задержать. Бучила опустился под деревом и привалился к стволу. Артиллерийский огонь поутих, засвистели полковые флейты, и пехота пришла в движение, ощетинившись штыками и пиками. Сорвались с места кавалерийские эскадроны, новгородская армия направлялась добивать тех, кто остался, а Рух чувствовал только сосущую, безнадежную пустоту, ощущая себя использованной и выкинутой без денег ничтожной размалеванной шлюхой. Из спутанной дымки сознания проявлялись знакомые образы – профессор Вересаев и его студенты, Чекан, Захар, Ольга, Шушмар Зеленая Борода, егеря, имен которых он не помнил или не знал. Сгинувшие и умершие неизвестно ради чего. Бесплотные призраки выстраивались вокруг, посматривая насмешливо и испытующе. Никто не осуждал его за то, что он жив. Всякий побывавший Там, знает: каждому свое время и своя дорога. И время Руха Бучилы еще не пришло, и свою дорогу ему только предстояло пройти. И пускай дорога эта будет вымощена потерями, горем и кровью, ее нужно пройти ради тех, кого уже нет...

Эпилог

Полгода спустя

Трактир «Разбегаевский», притулившийся на бедной окраине Великого Новгорода в Знаменском переулке, несмотря на вечерний час был тихий и полупустой. Местные завсегдатаи, состоящие из воров, грабителей, профессиональных нищих, карманников и прочих отбросов, начинали стекаться в заведение ближе к полуночи. Тусклые масляные лампы едва разгоняли густую, плотную темноту, пропахшую дымом, жареным луком, немытыми телами и кислыми щами. Под грубыми, засаленными столами сновали крупные крысы, на полу хлюпали неизвестного происхождения лужи. В одной, у самого входа, сладко похрапывал обоссавшийся бородатый краснорожий мужик, и никто его и не думал выгонять. Христианское милосердие не дозволяло выкинуть несчастного на трескучий декабрьский мороз.

Рух Бучила, по случаю выбравшийся в столицу, забился в самый дальний и темный угол и медленно потягивал из грязноватой деревянной кружки на удивление не самое дрянное темное пиво, закусывая ломтиками поджаренного ржаного хлеба, сдобренного солью и чесноком. Он ждал старого друга. Дверь открывалась и закрывалась. Люди сменяли друг друга, и, когда пиво почти уже кончилось и он подумывал сходить за добавкой, внутрь вошел высокий человек в черном плаще и треуголке, надвинутой на глаза. Лицо вошедшего скрывал покрытый инеем платок. Человек подошел к стойке, взял себе пива и медленно пошел в противоположный от Руха угол, но, словно передумав, сменил направление и опустился за соседний столик, сев к Бучиле спиной. К пиву не притронулся и платок с лица не убрал.

– Ну здорово, – тихо сказал Рух, делая вид, что человека не видит.

– Здорово, – отозвался человек, и Бучиле показалось, что он и правда никогда не видел его. Голос барона Краевского изменился, став глуше и жестче, из него пропали дурашливые, веселые нотки. – Я б тебя обнял, да в другой, наверное, раз.

– Как жизнь? – поинтересовался Бучила. – Все ж таки сманил Мелецкий тебя?

Рух с Сашкой связь до последнего времени не поддерживал, но по слухам знал точно, что барон бросил университет и поступил, как мечталось, на службу в Тайную канцелярию в звании асессора третьего класса.

– И манить не надо было, – отозвался Краевский. – Он предложил, я отказываться не стал. После всего, что случилось, обрыдло все, и учеба, и пьянки, и бабы, ну и решил Родине послужить. Думал, весело будет, а хер там бывал, никаких тебе погонь, схваток на шпагах и соблазнений загадочных красоток. Или бумажки сраные перебираю, или на морозе сутками торчу, вроде как за кем-то слежу. А потом вдругорядь отчеты проклятущие строчу на двадцать страниц. Сам как?

– Хандрю, – признался Бучила. – Ничего не хочется, ничего не можется, лежу – гляжу в потолок, паутиной да пылью зарос. Вот, решил развеяться, в столице побывать, тебя повидать.

– Я аж не поверил, когда какой-то черт от тебя весточку передал, – Сашкин голос чуть потеплел. – Обрадовался, чего говорить, сам уж к тебе ехать хотел, да времени нет. По твоей просьбе, прости, ничего не нашел. Нет никакого Михаила Кондаурова. Адрес верный, женщина там живет и двое детей, имя-фамилия сходятся, я ее навестил полтора месяца назад под видом должника мужа и выяснил, что он пропал. Работал экспедитором в «Торговой компании Фитца» на Вышнеготской. Я и туда наведался, но там «Новгородское отделение общества трезвости», ужасная контора, я тебе доложу, и ни о какой торговой компании Фитца никто слыхом не слыхивал. А самого Кондаурова будто и не было никогда, человек-загадка. Я все проверил, в бумажках-то я дока теперь: ни приписного, ни записей в метрических книгах, ни исповедной росписи. В налоговом и армейском реестрах отсутствует. Невидимка, фантом.

– Фамилия вымышленная? – предположил Рух.

– Может, и так, – согласился Сашка. – Вот только страницы, где должен был упоминаться Кондауров, во всех документах отсутствуют. Вырваны с корнем, и никаких следов теперь не найти. Был человек и исчез. Кто хоть он был?

– Не знаю, – соврал Бучила, не собираясь втягивать барона в опасное дело. – Знакомый один просил пропавшего человека найти. На нет и суда нет. Спасибо.

– Да не на чем, – разочарованно отозвался Краевский. – Думал, вдруг, может, важное что. Знаешь, я, кстати, тут справки по нашему делу решил навести. Так, между прочим, чтобы лишнее внимание не привлекать. И все одно накликал беду. Начальник лично вызвал и велел нос куда не следует не совать. Не угрожал, не ругался, ласково попросил, да от той ласки дрожь ледяная меня проняла. Оттого и конспирацию эту затеял, не нужно, чтобы нас с тобой видели, береженого бог бережет. Одно точно знаю: тот черный шар там так и висит, а вокруг войска стоят и работает экспедиция Новгородского университета. Наблюдают и изучают, мать их.

– Ты уж побереги себя, – искренне попросил Рух. – Истину все равно не узнаем, помяни мое слово. И сдается мне, истину ту лучше и вовсе не знать.

– Интересно мне, мочи нет никакой, так и подмывает вызнать все обо всем, – прорвался вдруг прежний Сашка, шебутной, страстный, готовый на любую, самую опасную авантюру. – Затаюсь на время, а потом сызнова копать начну. И раскопаю, голову на отсеченье даю.

– Дурак ты, – усмехнулся Бучила. – И дураком помрешь. Могилу себе раскопаешь, а не правду найдешь. Но вольному воля. Нужна будет помощь, дай только знать. Прощай, Сашка, рад был увидеться. Редко когда к смертному прикипаю, а тут вдруг случилось само по себе.

– Прощай, Заступа, – отозвался барон. – И спасибо тебе. Я тогда поблагодарить не успел, извелся через это дело потом. Ты ведь мне жизнь спас, когда по башке дал и потащил скармливать живым мертвякам. Если бы не ты, меня бы вместе со всеми мавки зарезали.

– Не стоит благодарности, – сказал, вставая, Рух. – То по случайности вышло. Береги себя, барон.

И он ушел, не подозревая, что с Сашкой Краевским они встретятся нескоро и встреча будет не особенно радостной...

С черного ночного неба на засыпающий Новгород мягкими хлопьями валил крупный, искрящийся снег. Окна горели теплыми отсветами, подворотни утопали в темноте и сугробах, где-то рядом орала шумная, пьяная компания, мимо проносились разукрашенные возки. Жизнь шла своим чередом, здесь никто и знать не знал, что случилось летом в лесах возле Вышнего Волочка. Газеты помалкивали, ограничившись заметками об уничтожении доблестной армией преогромной своры заложных, памятника профессору Вересаеву и Лесной страже никто не поставил, имен в граните не высек. Ни слухов, ни домыслов, ни пересудов. Будто и не было ничего, ни боли, ни ужаса, ни бесчисленных ненужных смертей. Ни-че-го. И вот из-за этого ничего Рух и боялся за неугомонного барона Краевского. Ведь обязательно поганец будет рыть и непременно нароет что-то, что Новгородская республика пытается тщательно скрыть: грязный, кровавый, паскудный секрет. Коих, впрочем, у каждого государства воз и тележка, дело обыденное. Все в этой истории было шито белыми нитками и воняло дерьмом так, что слезились глаза. Колдуны, мавки, мертвецы, Нарыв и чудовища сплелись в клубок без начала и без конца, и Рух никак не мог нащупать ниточку, ухватить ее и потянуть, распутывая узлы виток за витком. Но он точно знал, что рано или поздно отыщет правду, какой бы она ни была. А там будь что будет...

У неприметного двухэтажного дома под номером шесть по улице Знаменской он был через час. Зашел в парадную, поднялся наверх и постучал в седьмую квартиру. Спустя пару мгновений тишины послышались шаги, звякнул засов, и дверь приотворилась на короткую, толстую цепь. В узкой щели открылось худое лицо женщины лет тридцати, красивой, бледной и очень печальной. В руке она держала плошку с огарком горящей свечи.

– Добрый вечер, – поздоровался Рух. – Наталья Кондаурова?

– Это я, – кивнула она. – Здравствуйте. Что вам угодно?

Бучила, без лишних предисловий и долгих вступлений, протянул руку и уронил из ладони гайтан с тяжелым резным крестом.

Женщина ахнула, отшатнулась, словно увидела Сатану, и едва не упала.

– Мама, мама, ты чего? – Из глубины квартиры выскочил белокурый мальчонка.

– Все хорошо, Илюша, все хорошо. – Женщина справилась с нахлынувшей слабостью. – Ступай к сестре, мне с дядей нужно поговорить.

Мальчишка ожег Руха подозрительным взглядом и послушно убежал.

– Это Мишин. – Женщина завороженно смотрела на крест.

– Он просил передать вам. – Бучила протянул распятие в дверь.

Она приняла крест с превеликой осторожностью и спросила:

– Значит... Значит, он мертв?

– Да, – кивнул Рух.

– Господи, господи. – Женщина часто задышала. – А мне сказали, он пропал и надо подождать, он обязательно вернется, главное, не поднимать шум...

– Кто сказал?

– Давно, еще летом, пришли двое и сказали, – ответила женщина. – Сказали, что он уехал по торговым делам и пропал. Никто не знает, что с ним произошло. И еще просили, что вдруг если кто-то будет спрашивать про мужа, то я должна вывесить красный шарф на окно. Велели подумать о детях и Мишеньку не искать. С тех пор каждый месяц, четырнадцатого числа, мне присылают пять гривен, и я не знаю, от кого эти деньги. Но... – Она потупилась. – Я их беру. И еще мне чудилось, что за мной и за домом следят. Наверное, я сумасшедшая. Но никакой шарф я вывешивать не стала, хотя однажды один приятный молодой человек и интересовался мужем, хотел долг какой-то вернуть. – Она вымученно улыбнулась. – Скажите, как Миша умер?

– Быстро, безболезненно, у меня на руках, – солгал Рух. Ей не нужно было знать, как любимый муж и отец ее детей сгнил заживо от черного колдовства.

– Где его могила?

– Это не важно, – уклонился от ответа Рух. – Милой даме с детьми в любом случае нечего делать в том опасном и поганом месте.

– Я понимаю, – тихо сказала она, завороженно рассматривая крест. Тут же спохватилась и ойкнула: – Господи, где мои манеры? Заходите, погрейтесь...

Но за дверью уже никого не было. Поздний гость исчез без следа...

Еще один эпилог...

Мавки явились через три дня после отгулянного развеселого Рождества. Рух, так и не вошедший в обычную колею, уже измучился ждать. Слонялся по подземельям, рылся в завалах, разыскивая неизвестно чего, хандрил и подолгу сидел на обрыве, любуясь на очередной яростно-алый морозный закат. И наконец-то случилось. Десяток зеленокожих всадников в меховых костюмах выскочил из Гиблого леса, спустился по заснеженному косогору на заметенную Мсту и по речному льду пронесся мимо Нелюдова, до усрачки напугав сторожей. Мавки влетели на Лысую гору, и Рух уже нетерпеливо их поджидал.

– Привет, Тот-кто-умер-но-все-равно-еще-жив, – отсалютовал Локгалан.

– Здорово, вождь, – кивнул Бучила. – Че-то холодно седня.

– Разве если самую чуть, – улыбнулся маэв. – Великий Бог холода Ваармель послал суровую зиму, но старики еще помнят, как в пору их молодости птицы замерзали на лету, снега наметало выше деревьев, а лед в оврагах держался до середины лета.

– Брешут, поди, – предположил Рух и вытянул шею, высматривая, не привезли ли мавки подарочек.

– Скорее всего, – кивнул Локгалан. – Но кто мы, чтобы судить стариков? Забирай, что тебе причитается, Тот-кто-умер.

Вождь махнул рукой, и молодой статный маэв выехал вперед и скинул с заводного коня Руху под ноги связанного человека с грязным мешком на голове. Человек шлепнулся в снег и сдавленно замычал. Воин брезгливо скорчил лицо, выругался по-своему, плюнул сверху и отъехал назад.

– Это то, о чем я думаю? – затаил дыхание Рух. Этого момента он ждал семь долгих месяцев.

– Да, забирай, – отозвался Локгалан.

Рух присел к связанному, сорвал мешок и хищно оскалился. На него глазами, полными ужаса, смотрел избитый почти до неузнаваемости Викаро. Нос сломан, правый глаз заплыл шишкой размером с кулак, оба уха отрезаны и запеклись подмороженной коркой.

– З-заступа... – Викаро закашлялся, из распухших губ пролилась струйка алой слюны и выпал кусочек зуба. – Кхр... Заступа... не убивай...

– Да как ты мог такое подумать? – удивился Бучила. – Чего я, изверг какой? Ты давай пока отдохни, миленький мой. Все будет хорошо.

Он нахлобучил мешок обратно Викаро на голову, встал и посмотрел на Локгалана.

– Где пряталась эта помойная крыса?

– Оказалось, у Викаро были подготовлены несколько укрывищ в глуши, – пояснил Локгалан. – Грязные, темные, мерзкие норы. Нам удалось найти две из них, но потом след этой твари окончательно потерялся. Тогда я распустил слух, что тем, кто приведет мне Викаро, я гарантирую прощение и жизнь. Его выдали свои, символично, не правда ли? Вот только вместо прощения я велел снять с них кожу живьем. Они убили тех солдат, возле Врат-Черной-Бездны-которая-всегда-голодна, а Локгалан отныне верный друг Новгородской республики. – Он гортанно рассмеялся неизвестно чему, потом резко оборвал смех. – Итак, Тот-кто-умер, я выполнил свою часть уговора.

– А я выполняю свою. – Рух вытащил из-под шубы тяжеленный кожаный кошель и протянул вождю. Новгород назначил за голову Викаро награду в двести гривен золотом, Рух заплатил пятьсот. Все накопленное за долгую, бессмертную жизнь. С деньгами он расстался легко. Есть на белом свете вещи дороже денег. Месть – одна из таких.

– Этого мало. – Локгалан взвесил кошель на руке. – Отдай Локгалан эту паскуду властям, он заработал бы кое-что намного ценнее золота. Он заработал бы уважение. Он доказал бы искренность своей дружбы. Поэтому отныне ты должен мне услугу, Тот-кто-не живет.

– Хорошо, – без раздумий согласился Бучила. Ему было все равно, какую цену платить. Он знал, что вряд ли вождь попросит собирать для его женщин полевые цветы, а рано или поздно потребует чьей-то крови или участия в самом темном и поганом деле из всех, но это не имело значения. – А Ситул?

– Подонок скрылся, – поморщился Локгалан. – Он был в сговоре с поганым Викаро. Ситул убил того почтаря и повесил ученого человека. Поговаривают, ушел на восток. Минуют дни, недели, месяцы, годы, но я его разыщу.

– Так тому и быть, – кивнул Рух. – Что по той пирамидке, новости есть?

– Пока ничего, – пожал плечами Локгалан. – Хинтара ищет ответ. И она его непременно найдет.

– Хорошо, – кивнул Рух, не особенно веря в успех. – Я буду ждать. А теперь прости, вождь, я должен уделить время долгожданному гостю. Прощай.

– Прощай, Тот-кто-умер, виаранатэш. – Локгалан развернул коня, и вся кавалькада порысила с Лысой горы, окутавшись снежным вихрем и паром.

Бучила молча вздернул Викаро на ноги и потащил в подземелье. Викаро о чем-то молил, вроде как просил сохранить ему жизнь, но Рух не слушал и в переговоры вступать не спешил. Изъеденные временем каменные ступени уводили все глубже и глубже, пока Бучила не остановился в огромном зале с колоннами. Бледный дневной свет сочился из извилистой трещины высоко-высоко над головой. Под ногами чернела дыра с осыпающимися краями. Он сорвал с Викаро мешок, маэв задергался и закричал:

– Заступа, пощади, пощади! Я ни в чем не виноват!

– Мы все ни в чем не виноваты, – глухо отозвался Бучила. – Но каждому придется платить по счетам. Твое время пришло.

Он толкнул верещащего Викаро в спину, и вождь провалился в дыру. Лететь пришлось недалеко, сажени две, маэв упал, ноги хрустнули, и его обожгла дикая, слепящая боль. Льющийся сверху зыбкий свет без остатка растворялся во тьме. Викаро ползал на четвереньках и причитал. Под рукой зашуршало, и он, присмотревшись, увидел, что пол вокруг него выстлан костями. В темноте раздалось приглушенное ворчание, сменившееся тоскливыми всхлипываниями. Викаро забыл о боли и схватил обломок ребра, выставив подобие оружия перед собой. Тьма дернулась, пришла в движение, и из кромешного мрака, пропитанного злобой и запахом падали, прихрамывая и скуля, вышел Захар Безнос. Страшные, мертвые, затянутые мутной белесой пленкой глаза уставились на Викаро, и тогда вождь заорал...

Крики маэва быстро утихли, сменившись чавканьем и треском раздираемой плоти. Рух подождал еще немного и кошкой спрыгнул вниз. Захар скорчился над Викаро, вгрызаясь тому куда-то в живот. Бучила призывно свистнул, и заложный оторвался от трапезы. Пистоль лег в руку, и Рух выстрелил, даруя старому другу покой, который он заслужил. И о котором сам мог только мечтать...

Тоньше льда
(повесть)

Замерзаю, согреть меня некому, да и нету на белом свете такого тепла. Труп без души, прах с костями, горстка утлого пепла на студеном ветру. Рожден в могиле, смертью обласкан, землицей присыпан, червями объеден, обречен на вечную постылую жизнь. Прошлое забываю, в будущее не верю, надежд не питаю, остается мне только усмешка горькая, ночка темная да горлом собачий лай...

Лучше года, чем по счету от Рождества Христова 1676-й, не помнили даже самые древние старики. Ну разве дед Кузьма, живущий недалече от Бежецких врат, что-то там плел про времена святого князя Владимира, как он с ним на греков ходил и вернулся богатеньким, но с болячкой срамной. В общем, прямо чудо какое-то, а не год. Земля новгородская млела от изобилия, а народишко не мог нарадоваться заботе и опеке властей, клятвенно обещавшихся, что вот-вот разверзнутся молочные реки и потекут среди берегов из земляничного киселя, осталось только еще немножечко потерпеть да чуточку пострадать. И люди терпели, ибо куда деваться еще? Оно как-то приятнее с голоду пухнуть и о манне небесной мечтать. Пообещала власть молочные реки, а сама подняла налоги старые и от фантазии неуемной придумала новые, один другого заковыристей и веселей. Сначала ввели налог на продажу разных сластей, а потом на сбор черники и на летнюю дождевую воду, которая вдруг удумала бесплатно огороды голытьбе поливать, отчего овощ разный дуриком прет. Мелкий дождик – безналоговый, сильный – пол грошика, ливень – грош. Также ходили слухи, что скоро будет налог на бездетность, и все, кто с дитями, премного обрадовались, потому как налог на детей уже десятый год как ввели. А кто без детей – загрустили и начали друг на дружку как-то по-особенному смотреть...

Урожай запасли по осени дивный, правда, хлеб побило в июле градом, а в августе подморозило, но зерна собрали изрядно, может, даже хватит до Масленицы мышей прокормить. Лук погнил, капуста завяла, морковь пошла вся кривая и завитая в затейливые узлы, но зато всякие полезные растения уродились на славу: чертополох вымахивал выше человека, проклятущий вьюн лез на дома, от пырея никакого спасения не было, а крапива заполонила все окрестности до самой реки, встав непроходимой, жгучей стеной. Нелюдовские мальчишки повооружались деревянными мечами, организовали войско и каждый вечер врубались в густющие заросли, представляя себе то армию московитов, то полчища басурман. Задора им хватило, правда, только на несколько дней, и за то время пацанята не одолели и половину зеленой орды. Крапивища, словно в издевку, каждый раз поднималась и разрасталась, становясь мордатей и здоровей. Парнишки остыли, игра наскучила, да к тому же нашли они в глубине колючего моря крапивного бога – фигуру, свитую из иссохших стеблей и держащуюся на воткнутом в землю коле. Перед крапивным богом стояли плошки с запекшейся кровью и оплывшими свечками и лежал дохлый, черный с беленьким пес, пропавший у сапожника Мишки Клюкина неделю назад. Ох и бежали пацанята тогда... Умелец, организовавший этакое безобразие, остался неузнанным и в содеянном не признался, очень, сука, скромный, видать. Под подозрение попали многие, но доказать никто ничего не сумел.

По весне на южной границе затеялась очередная война с Москвой, а какая по счету – все уже и забыли давно. Каждая из сторон упрекала другую в вероломном нападении, нарушении договоренностей и захвате двух засратых деревень. И каждый был, наверное, по-своему прав, но люди умирали одинаково страшно, и не было этой безумной мясорубке конца. Нелюдовцы встретили войну с воодушевлением, ждали быстрой победы, но смертоубийство не прекращалось, в село стали приходить похоронные грамоты, и воинственный пыл поутих. Теперь о войне старались не говорить, и была она далеко, а на вдов и оставшихся без отцов ребятишек просто закрывали глаза. Вроде как чужая беда... И всякий прятался в этом заблуждении, как в призрачном пузыре...

Зима объявилась как больная волчица – облезлая, тихая, неуверенная в себе. Ноябрь то накидывал ледяную тонкую корку, то превращался в грязное месиво и сыпал мелким, противным дождем. Леса стояли мертвые, волглые, затянутые плесенью и заваленные гниющим бурым листом. Стылый ветер гнул в полях почерневший бурьян, а на старых дорогах, идущих сквозь чащу, мыкались поднявшиеся заложные. В заводях хныкали русалки, жалобно подзывали проходящих мимо парней и просили погреть, заламывая тонкие, почти прозрачные руки. Ночами над Мстой стелился плотный серый туман, стекающий с древних могильников и проклятых урочищ, полных умертвий и позеленелых костей. Местные ведьмы и знахарки черпали марево ведрами и утаскивали домой, чтобы успеть до полуночи сплести из тумана колдовскую пряжу, а из той пряжи шаль-невидимку или куклу для напускания порчи. Морозы ударили только в канун Катеринина дня, но лед на Мсте стоял до сих пор ненадежный и тонкий. И тут же, словно из прохудившегося мешка, повалили снега, укрывая грешную землю белоснежным ковром. И как-то сразу стало светло, чисто и благостно, и люди, настрадавшись и намыкавшись, затаили дыхание в ожидании Нового года и светлого Рождества...

Нелюдово по самые крыши укуталось в искрящиеся сугробы и уютно попыхивало дымом из множества труб, в хлевах мычали коровы, мороз пощипывал, бесцеремонно запуская холодные ручищи под драную шубу. Крохотное, похожее на прозрачную льдинку, зимнее солнышко сияло с голубого неба так ярко, что болели глаза. Рух Бучила, известный на всю округу и в ее окрестностях, защитник всяких убогих, любитель чудовищ, праведник и почти что ангел, разве только без сияющих крыл, плелся за Фролом Якуниным, похрустывая свежим снежком, и терпеливо, лишь изредка тоскливо вздыхая, слушал причитания неугомонного пристава.

– Никакого покою! – всплеснул руками Фрол, выряженный, сообразно должности, в лисью шубу и пышную шапку.

– Это уж точно, – мрачно поддакнул Бучила, поднятый спозаранку после бессонной рождественской ночи, весь какой-то разбитый и с жуткой ломотой во вроде бы мертвых костях. – Я не понял, какого рожна дома не сидится тебе? В тепле, с женой и детишками, с чаркой хмельного и разносолами с праздничного стола. И меня, разнесчастного, мучаешь.

– Некогда дома сидеть. – Фрол шмыгнул большим красным носом. – Сам знаешь, от Святочной недели добра никакого не жди, обязательно пакость случится. Ну она и случилась. За ночь столько наворотили.

– А когда ряженые не озоруют? – удивился Бучила. – Традиция не нами заведена, не нам отменять. Подумаешь, погуляла молодежь, с кем не бывало?

– Я дурак, по-твоему? – Фрол насупил покрытые инеем брови. – Колядчиков от чего другого не отличу?

– Дурак – не дурак, тут специально обученные лекари разбираться должны, – уклонился от прямого ответа Бучила и тут же навострил уши. – От чего другого – это от чего?

– Сейчас увидишь и с очевидцами сам переговоришь. – Фрол свернул в заснеженный переулок, зажатый дощатыми заборами с двух сторон, скрипнул калиткой и завел Руха во двор ничем не приметной избы. Слегка запружинили ступеньки крыльца, двое вошли в холодные сени, поднялись по еще одной лесенке, и Якунин распахнул дверь в дом, окутавшись облаком молочного пара. Рух зашел следом и удивленно присвистнул, увидев испуганные лица хозяев и страшный кавардак: перевернутые лавки, всклоченные одеяла, разбросанную одежду. Под ногами брякали осколки глиняной посуды, и все это безобразие сверху было густо присыпано пером и пухом из распотрошенных подушек.

– Здрасьте еще раз, Фрол Кузьмич, – навстречу робко поднялся тощий и нескладный мужик лет пятидесяти. Рядом с ним согнулась в поклоне баба с острым носом и тонкими, поджатыми губами.

– Вот, Заступу привел, – пробасил Якунин и представил хозяев: – Николай и Авдотья Сурьяновы, щас расскажут о горе своем. Ну давайте, без всяких стеснений вываливайте.

Хозяева замялись, Авдотья пихнула мужа локтем в бок, и Николай сказал:

– Утро доброе, Заступа-батюшка, с Рождеством. Тут это, беда, в общем, случилась. – И развел руками по сторонам.

– Мне прибраться за вас? – хмыкнул Бучила. – Экий бардак развели.

– Упаси бог, Заступа-батюшка. – Мужик отшатнулся в ужасе, лицо побелело.

– Ты не подумай, Заступа, – Авдотья обиженно скривилась. – Я хозяйка справная, а хай этот не нами устроен. Святой праздник по чину встретили, со службы вернулись, спать улеглись, только заснули, а тут шум-гам-тарарам. Я вскинулась, кругом темнота, по мне кто-то пробежал да заорал дурным голосом. Тут и я заорала. В избе будто народу полным-полно, все падает, рушится, воют, кукарекают, аки лошади ржут. А потом все стихло в един миг, и никого не стало в избе. Мы лучину зажгли, детей успокоили, глядим, все кверху дном. Вот, как и есть, не трогали ничего, как Фрол Кузьмич приказал. Только детей к сестре отправила, а сами сидим.

– Ну что, колядчики это, поди? – ехидно спросил Фрол.

– Может и так, – из вредности заупорствовал Рух и прошелся по избе, заглядывая в каждый угол, распинывая всякую рухлядь и поднимая облачка куриного пуха. Никакие это были не колядчики, понятное дело. Ряженые в озорстве далеко могут зайти, но чтобы в дома врываться и детишек пугать – это ни в жисть. Не бывало такого. Нет, может, кто и заигрался, но вероятность ничтожно и неуловимо мала. Рух остановился возле огромной печи и недоуменно прищурился, увидев на известке возле топки свежие царапины, сколы и выбоины. Теплилась крохотная надежда, что пьяная хозяйка тыкала ухватом куда попало в небывалом поварском приступе, но тут же сама Авдотья надежду развеяла.

– Через печку пришли. – Баба зябко поежилась. – И в нее и ушли. Дверь-то на засов изнутря была заперта.

– Точно заперта? – спросил Рух. – Не забыли по празднику?

– Точно, Заступа-батюшка, точно, – закивала Авдотья. – Я каждый вечер проверяю, дергаю, отхожу, возвращаюсь и ишшо раз дергаю.

– Я еще смеялся над ней, – виновато дополнил Николай. – Говорю, че ты запираешься кажную ночь, чего у нас брать? А оно воно как...

– Колядчики в трубу пролезли, видать, – подначил неугомонный Фрол. – Очевидно же, да?

– Не юродствуй, – окрысился Рух. Ясное дело, никакие колядчики через трубу залезть не могли. Ну разве ребятишки пятилетние... И за эту глупую мысль хотелось хвататься, как утопающему за соломинку. Он заглянул в печку и обнаружил внутри горстку остывшего пепла, стоптанный валенок и потасканную соломенную куклу, тоскливо посматривающую единственным глазом. Ночные разбойники разгромили избу и взяли добычу такую богатую, что всю унести не смогли.

– В ночь не топили? – Рух тронул холодную печь.

– Не топили, – испуганно пискнула Авдотья. – Дров мало запасли, берегем.

– Понятненько с вами. – Рух одарил бабу тяжелым взглядом. – Много украли разного барахла?

– Много, Заступушка, много, – закивала Авдотья. – Всего и не сосчитали еще. Рушники вышитые, одёжу разную, топор из-под печки, а самая жалость – уперли гостинец дитям, мешочек красивый, а в нем пряники да леденцы. Весь год гроши копили, чтобы ребятишек порадовать, а они, а они... – Баба всхлипнула и утерла глаза концами платка.

– Пряники, значит, – неопределенно протянул Рух, толкнул Фрола плечом и вышел на улицу. Зажмурился от слепящего солнца, натянул поглубже на глаза капюшон поддетого под шубу балахона и обошел избу по кругу, пристально глядя под ноги и стараясь не отвлекаться на крадущегося за ним по забору кота. Хищная животина прижала уши и дергала полосатым хвостом, словно при виде огромного приблудившегося мыша.

– Иди в жопу, – посоветовал кошаку Рух. – Охотник херов. Вздумаешь прыгнуть, такого пинка отвешу, через забор улетишь.

Кот понял, что раскрыт, яростно зашипел и сиганул куда-то в сугроб. Полудурок шерстяной. С какого ляда кошки его не любят, Рух так понять и не смог. Иной раз хочется погладить, под горлышком почесать, и чтобы обязательно ночью мохнатенький угнездился у головы и тарахтел до утра, пока не захочет пожрать. Ан нет, едва почуяв несчастного вурдалака, кошки всех мастей, возрастов и расцветок сатанеют и норовят выцарапать глаза. И в чем проблема, хер разберешь, с теми же ведьмами кошки большие друзья. Дюже обидно с того. С Лаваль как-то на этот счет умную беседу вели, так графиня предположила, что кошки, мол, не приветствуют мертвецов. Не любят, и все. Рух тут же взялся с ней спорить и случай из жизни привел, когда в Нелюдове одинокая бабушка померла, а коты ейные не только не испугались, а еще бабульку и объели порядочно, особливо живот и лицо. Получается, очень даже любят котики мертвяков. Лаваль беседа сразу разонравилась, и эту тему Руху было строго-настрого запрещено впредь поднимать. Ну понятно, кому нравится спор-то проигрывать? Хотя с кошками драными ясней не стало...

Он обошел хлев с обратной стороны и понимающе хмыкнул. Односкатная крыша скотской пристройки в этом месте удобно свешивалась, не доставая примерно четырех локтей до земли. В нашем случае всего двух локтей по нагребенный за первый зимний месяц сугроб. Тут-то злоумышленники и пробрались, улики были все налицо, даже не надо особо умным сыщиком быть: снег истоптан в мерзлую кашу, вверх по крыше к трубе протянулась корявая цепочка следов. Даже не цепочка, а настоящая дорога, присыпанная сажей и гарью. Отпечатки в порушенном сугробе сохранились херово, но все равно от увиденного Рух удивленно присвистнул. Последняя надежда на проказы колядчиков обратилась в пыль. Не бывает таких колядчиков, как ни крути. На крыше и возле нее будто выплясывали босоногие дети в компании крупных собак, коз, коров, уток и кур. Причем птичьи следы в размерах ничем не уступали другим, такие с хорошую мужскую ладонь. Чудны дела твои, Господи, ох и чудны...

Рух протянул руку и осторожно снял с края крыши застрявший в расщепленной дранке клок длинной шерсти. Жесткой, черно-серой и грязной. Он принюхался и ощутил хорошо знакомый аромат всякой нечисти: могильный и плесневелый, с явственными оттенками серы. Кроме шерсти здесь же обнаружилась крупная чешуя и несколько мелких, ободранных перьев. Картина нарисовалась самая ясная. М-да, все не так плохо, как кажется...

– Ну и чего скажешь? – прогудел за спиной Фрол.

– Еще какие происшествия были? – вопросом на вопрос ответил Бучила. – Необычные, которые на ряженых не удастся списать.

– Воз и тележка, – то ли похвастался, то ли пожаловался Фрол. – Таким же макаром еще два дома разорены, посуда побита, украдено что плохо лежит. В доме Вострюковых злоумышленники все порушили и, прости господи, нагадили в горшок со свежими щами. Хозяева хотели позавтракать, ночное горе похлебкой унять, а в супе дерьма больше, чем мяса. Божились, что заметили и жрать не стали, но рожи кислые, так что не верю я им, может, и хлебнули говна.

– Сам не пробовал? – спросил Бучила. – Вдруг привиделось им?

– Пробовать не пробовал, но в горшок посмотрел. – Взгляд пристава стал отдаленным, задумчивым. – В щах и правда дерьмо. И воняет соответственно, они же подогрели его.

– Вострюкова Наташка? – припомнил Бучила тощую вредную бабу. – Она никогда стряпней хорошей не славилась.

– Не до шуток, Заступа. – Фрол в сердцах хлопнул себя варежкой по бедру. – В селе черт-те что происходит, а ты зубоскалишь.

– Плакать теперь? – поинтересовался Бучила. – Без шутки и жизнь немила. Подумаешь, разорили три дома и насрали в горшок, экая невидаль. Понимаю, если бы убили кого или снасилили скопом, а тут тьфу, не стоит выеденного яйца.

– Убить не убили, а едва до того не дошло, – сообщил Фрол. – Ерема Истомин, бурлак, возвращался за полночь из кабака, так у старых верб какие-то изверги оседлали его, да давай лупцевать хворостиной да по переулкам гонять. Загоняли до полусмерти, вот с такими же шутками и прибаутками, как аккурат у тебя, а как совсем выдохся, бросили на берегу. На Еремкино счастье, мимо ряженые шли да увидали человека в снегу, а то бы непременно до смерти померз.

– Ну не помер, и уже хорошо. – Рух зашагал прочь. – А если бы и помер, то сам виноват.

– Ты куда? – ахнул Фрол. – И что значит «сам виноват»?

– Домой пойду, – буркнул Рух. – Надоело морозиться.

– Не-не, не отпускаю тебя! – всполошился Фрол.

– Будто я тебя спрашиваю.

– Надо еще в одно место сходить, – в тоне пристава проскользнула мольба. – Там самое главное происшествие, таковское случилось, что и сказать не могу. Богопротивное дело и темное.

– Давай вываливай, – насторожился Бучила.

– Сам увидишь, – напустил тумана Фрол. – И ты так и не ответил, почему Ерема сам виноват?

Они вышли за калитку, и пристав свернул налево, ведя Заступу за собой по тихой, обезлюдевшей улочке.

– Пьяный Еремка твой был? – спросил Рух.

– Ну пьяный. Из кабака трезвым разве кто ходит, если нормальный мужик?

– Значит, сам дурак, – усмехнулся Бучила. – В Рождество надо дома сидеть, студень с капусткою хрумкать или на Торговой площади почтаря с поздравлением от канцлера ждать, а не шляться в одиночку пьяным по закоулкам. В рождественскую ночь всякая нечисть злобствует, хочет светлый праздник испоганить и последней радости человека лишить. Еремка дурак и сам виноват, но везучий, сукин сын, того не отнять. Нарвался бы на тварей поопасней, лишился бы головы. А так, подумаешь, немножечко аки конь поскакал.

– Поопасней? – напрягся Фрол. – Стало быть, знаешь, кто набедокурил в селе?

– Конечно, знаю, – похвастался Рух. – От меня разве скроешь чего? Приметы верные – озоруют, гадят, воруют всякую рухлядь, охочи до сладостей. Это, друг мой пристав, самые обыкновенные шиликуны. Нечистики ростиком примерно по пояс тебе, а обликом... Ну знаешь, как если бы все звери на свете вдруг перетрахались свальным грехом и понарожали разных уродов с копытами, клювами, лапами и хвостами. Сезонная нечисть, как в книжках ученых написано, появляются только зимой, холод или голодуха их выгоняет из леса, а людям особливо досаждают в Святочную неделю. Мелкие пакостники и не боле того.

– Значит, шиликуны, – задумчиво протянул Фрол. – Слыхал про таких, но встречать не встречал.

– Раньше навалом их было, – поделился бесплатным знанием Рух. – Прямо кишели на Рождество. Нынче поменьше, но тоже не редкость какая. В прошлом году в Загорье и в Удомле шалили. В Нелюдове, на моей памяти, ни разу не были, но то уже заслуга моя.

– А теперь появились, – скривился Фрол. – Тоже, выходит, заслуга твоя?

– Да пошел ты на хер, – беззлобно отозвался Бучила. – Откуда я знаю, чего шиликуны полезли сюда? Они разумные, но, по слухам, совершенно не дружат с башкой и непредсказуемы до невозможности. Ну навроде тебя. А в селе полторы тыщи человек, мне теперь за каждым лично следить? Как там говорят: «На Заступу надейся, а сам не плошай».

– Это про Бога так говорят, – поправил Фрол.

– Не умничай, – возразил Бучила. – До Господа на облачка пока молитва дойдет, пока ее канцелярия небесная рассмотрит да по кабинетам разным протащит, помогать уже некому чаще всего. Заступа-то, как ни крути, поближе всегда. И вообще, тут ключевые слова «сам не плошай». Про Еремку я тебе рассказал, давай теперь про Авдотью. Как шиликуны пролезли в избу?

– Через трубу, – откликнулся Фрол.

– Через трубу, – подтвердил Рух. – А стародавние рождественские обычаи нам чего говорят? В Святочную неделю огонь в печи надо поддерживать всю ночь напролет до первого петуха, и не от блажи чьей-то, а чтобы всякая нечисть, с ума посходившая, не сумела в избу пролезть. А эти дров сэкономили вязанку, и вот результат. К гадалке не ходи, другие разоренные избы тоже народной мудростью пренебрегли. Получается, шиликуны проучили нерадивых хозяев, и главное теперь, чтобы наука эта на пользу пошла. А наука простая до безобразия: огонь в печи не тушить, двери, пока темно, накрепко запирать, на стук и просьбы не отвечать, не шить, не прясть, посевное зерно не трогать, мусор за порог не выкидывать, помои куда попало не хлестать, после заката из дома не выходить, баб беремчатых пуще глаза беречь. Ну и там по мелочи куча, сам не упомню всего. Коз вроде еще не рекомендуют в это время сношать. Нынче люди стали старые обычаи забывать, за это и поплатились. Шиликуны сыскали избы с хреновыми хозяевами и, что характерно, без домовых. А это всегда, знаешь ли, связано. Так что эти слезы и сопли пострадавших мне до известного места. Сами виноваты, и точка.

– Легко как все у тебя! – восхитился Фрол. – Сами виноваты, обычаев не блюдут, пьяными о ночную пору шлендают, а значит, пускай грабят их, в дома врываются, пугают до усрачки и заезживают едва ли не до смерти. Ты в своем, Заступа, уме? Я тут власть, и спрос за всякую беду будет с меня. Не могу же я людям сказать, дескать, сами вы полудурки, а потом выгнать и вдобавок поджопника дать.

– Но было бы неплохо? – усмехнулся Бучила.

– Неплохо, да, – поморщился Якунин. – Только времена быстро меняются, и за такую методу меня быстренько и должности, и пансиона лишат. Не оправдаю доверия, поеду куда-нить на теплые севера, ледяное крошево из океана лаптем черпать. Оно мне надо? Народишко нынче ушлый пошел, раньше тихо сидели, против власти слово боялись сказать, а теперь сразу вече собирают, как в старые времена. О тех старых временах уже никто не ведает ничего, но сказочки про свободу нравятся всем. Чуть чего орут – с нас налоги дерут, так давайте пылинки сдувайте с каждого несчастного смердяка. Уже год по республике пасквиль распространяется под названием «Размышление о правах». Паскудное чтиво о якобы кучке богатеев, заправляющих в Новгороде, и бедственном положении обнищавшего народа.

– А разве не так? – заинтересовался Бучила. – Оно только кажется, что людишки последний хер без соли грызут?

– Ты-то куда? – Фрол погрозил спрятанным в варежку кулаком. – Ты сам при власти какой-никакой и должен официальную линию гнуть.

– Я сам по себе, – фыркнул Рух. – Пляшу и вашим и нашим, такая вот подлая и двуличная тварь.

– Нельзя самому по себе, – вздохнул Фрол. – Все равно придется рано или поздно чью-то сторону взять.

– Если до такого докатится, предпочту оказаться подальше и от тех и от других, – отозвался Бучила. – И от третьих, ежели повезет. Все, заканчивай ковыряться в душе и жалобить своим положением незавидным. Тебя в приставы никто силком не тащил, крутил бы в деревне хвосты поросятам и горя не знал. Долго еще идти? Ноги не волокутся, лучше бы улицы велел расчистить, ни пройти ни проехать.

– Весна скоро, растает, – отмахнулся Фрол. – Да и стратегия тут, ворвутся в село враги и завязнут по самую задницу, тепленькими их и возьмем. Хитрость военная, ети ее впятером. Терпи, Заступа, немного осталось.

Правее к лазоревому небу устремилась темная громада храма Преображения Господня и уплыла за спину, посверкивая на солнце серебристым инеем куполов. Якунин свернул на следующем перекрестке в знакомый проулок, и тут уж Рух сам догадался, куда они изволили переться ни свет ни заря.

Пристав скрипнул калиткой в высоком, плотном заборе, и они оказались во дворе не новой, но еще крепкой избы под тесовой крышей. Домишко был бы ничем не примечателен и даже скучен, если бы не бревенчатые стены, покрытые рисунками разной степени безнравственности и видами самых страшных грехов. Чего тут только не было: и огромные корявые уды, и голые развратные бабы с бесстыдно раскинутыми ногами, и скабрезные надписи, которые даже и видеть доброму христианину грех. Оттого-то церковь и не ратует за крестьянскую грамотность. От дьявола умение читать, писать и циферы складывать. И непотребство это – очередное подтвержденье тому. Поговаривают, будто в Риме языческом чуть не все поголовно грамотны были, и к чему это все привело? Оргии, скотоложство, смертоубийство на потеху толпе, и где теперь римляне эти? То-то и оно...

– Художества, – поморщился Фрол.

– Вот это я понимаю, по-праздничному украсились, – хмыкнул Бучила. – Хозяевам почет и уважение. С выдумкой подошли, с фантазией, с огоньком. Я давно говорю, указ нужен, чтобы каждый дом к Рождеству был расписан и принаряжен. И каждый год самую красивую избу выбирать с непременной наградой, чтобы у народишка азарт не отбить. В этот раз победитель очевиден, и никаких сомнений быть не могёт. Я таких шикарных елдаков за всю жизнь не видал.

– Господи, ну за что мне муки такие? – Якунин страдальчески закатил глаза. – Ты хоть на минуточку можешь посерьезнее стать?

– Открывшиеся виды не располагают к серьезности, – усмехнулся Рух.

Дверь в избу отворилась, и на крыльцо в облаках морозного пара вылетел самолично сельский поп Иона, расхристанный, без шапки, глаза дикие.

– Фрол Кузьмич! – Иона всплеснул тощими ручками. – Обещал быстро вернуться, а самого нет и нет. Я уж хотел срам этот начать со стен оттирать, хоть ты и не велел.

Священник покосился на рисунки, покрывающие стены его избы, и мелко перекрестился. Еще и плюнул.

– Спокойствие, отче, дела задержали, не у одного тебя происшествия, – пояснил Фрол. – Вот, Заступу привел.

– Заступу? – Поп сделал вид, будто только заметил скромного упыря. – Ну да, как раз его мне только и не хватало.

– Не рад меня видеть, Иона? – ласково спросил Рух. – Ну и ладно, я не обидчивый. Что бы между нами когда ни случалось, и споры, и разногласия, но домишко ты на загляденье изрисовал. Отдаю тебе должное, поп.

– Это не я, – ужаснулся Иона. – Ты как такое подумал? Чтобы я, чтобы я...

– Да ладно тебе, – улыбнулся Бучила. – От вы, художники, скромные. Ты это брось, нечего талантище прятать. Ты, случаем, на иконописца не обучался? Манера уж больно схожая. Византийский стиль.

– Фрол Кузьмич... – простонал Иона.

– Зря я тебя позвал, – вздохнул пристав. – Совет был нужен, участие, а ты куражишься тут.

– Хочешь сказать, уды и бабищ обнаженных не Иона намалевал? – прищурился Рух.

– Хватит дурака валять. – Якунин посуровел. – Святой отец со службы пришел, стены чистые были, а утром проснулся и обомлел. Ох и непотребство, страшно глядеть. Я пока замывать запретил, думал тебе показать.

– Перед людьми стыдно, – простонал Иона и вновь закрестился.

– Людям радость, наоборот, – утешил Бучила. – Вы, попы, особняком всегда держитесь, вроде как выше других, а теперь люди увидят, что ничего человеческое не чуждо тебе. Ну все-все, не скули, не ты – значит, не ты, я всякому на слово верю, через наивность эту детскую, видит бог, смерть и приму. А ты, что ли, Фролушка, постой, думаешь, малевня эта прекрасномерзкая – звенья одной цепи с проделками шиликунов?

– Ну а кто еще мог? – Якунин обломил сосульку на бороде. – Всё в одну ночь случилось, оттого и подозрения на нечистых. Я спозаранку особо ушлых из ряженых опросил, все в отказ, мол, и в уме не было такое непотребство творить. Да и соседи говорят, на улице ночью тишь была да благодать. Да ты посмотри, уродско как намалевано, будто курица лапой царапала.

– Прямо уж и уродско, – обиженно возразил Рух. Огромные херы, блудниц и срамные слова он самолично начеркал мелом на Ионовых стенах, дождавшись, пока умотавшийся поп вернется из церкви и завалится спать. Продрог, обморозил пальцы, набил снега куда можно и куда нельзя, но счастье лицезреть кислую рожу Ионы перекрывало все пережитые ради искусства беды и невзгоды с лихвой.

– Конешно, уродско, – кивнул Фрол. – А все оттого, что у нечисти поганой нету души, оттого и недоступна ей всякая красота. Музыку превращают в адское вытье, книги – в богохульственные каракули, а картины – вот в такую ужасающую мазню. – Пристав вдруг смешался. – Ты это, прости, Заступа, но уж как есть.

– Да ничего, – притворно вздохнул Бучила. Невинная рождественская шутка вполне удалась, и он остался крайне доволен собой. И главное, подозрений не вызвал, вот какой молодец. Иона если и подумал, то промолчал, потому как даже поп не может себе представить, что сам Заступа, защитник всяких сирых и убогих, личность темная, противоречивая и загадочная, ему самолично херы на избушке нарисовал.

– Ну все равно неприятно вышло, – слабо улыбнулся Фрол. – Эти шиликуны драные меня до белого каления довели. Угораздило тварей устроить игрища сатанинские именно здесь. Теперь, когда все прояснилось, будем их ловить и наказывать, чтобы впредь неповадно было.

– Ты горячку-то не пори, – попросил Рух. – Стариков лучше сначала спроси, они тебе скажут то же, что и я, – про огонь, про двери закрытые, про то, что по домам лучше сидеть тем, кто приключениев опасных не ищет на свою пустую башку. А шиликунам надо, как раньше, сладости на крыльце оставлять, тогда они уймутся и перестанут озоровать. Тут и надо-то всего недельку перетерпеть.

– Нечисть задабривать и у нее идти в поводу? – ужаснулся Иона. – Побойся Бога, упырь. Хотя с кем это я о божественном говорю? Фрол Кузьмич, не допусти кощунства такого в селе, защити Церковь святую, веру православную и добрых христиан. Нечисть, страх перед Господом потерявшую, изгони, чтобы впредь неповадно ей было всякие непотребства творить. – Священник с опаской покосился на изображение толстой бабы, выставившей все прелести напоказ. – Но осторожно, без пролития крови и смертоубийств. Все ж Рождество.

Бучила глянул на попа уважительно. Иона не такой дурак, каким кажется, не весь умишко выбил, стукаясь башкой перед иконами в пол. Вроде и лицо сохранил, велев нечисть изгнать, но мирно, в честь светлого праздника. Схитрил, стало быть. Когда это Церкви было на пролитие нечистой крови не наплевать? Настоящий новгородский поп, чего говорить, не хочет шиликунов сильно озлобить и село в поле боя настоящее превратить.

– Решено, – нахмурил покрытые инеем брови Фрол. – Нынче же ночью будем хулиганов ловить и на свет истинный пинками под зад направлять. Своих соберу, сам в караул встану, ландмилицию созову, и ты, Заступа, с нами пойдешь. Покажем сукиным детям!

Наивная надежда на то, что проклятый Фрол до заката помрет или уйдет в продолжительный тихий запой и дурацкой угрозы своей не свершит, растаяла, аки дым, вместе с последними отблесками уходящего дня. Не помер, не запил и ноги себе на нечищеных дорогах не поломал. Прозрачное, словно стеклышко, солнце, полыхнув напоследок, залило алым и фиолетовым притихшие на завернувшей стуже леса и пропало, забрав с собой Рухову веру в Господа Бога, Святого Духа и Иисуса Христа. Опять же, к вопросу о смысле молиться и помощи Господней просить. То ли не слышит, то ли слышать не хочет, то ли и вовсе на мольбы и стенания человеческие ему наплевать. В принципе, никому ведь, сравнивая масштабы, не придет в голову прислушиваться к снующему под ногами мелкому мурашу. Мечется и мечется, раздавить такого проще всего. В общем, Бучила обиделся крепко на безупречные в своем ангельском молчании небеса, а на обиженных, как известно, возят воду и заставляют делать всякие другие хозяйственные дела. Дрова, может, колоть, или прошлогоднюю репу перебирать. А мученику и страстотерпцу из старых развалин на Лысой горе выпало наказанием болтаться, как дерьмо в проруби, по мирно спящему, укутанному темнотой и снегами родному селу. Ну не прямо родному, но все ж...

Время перевалило за полночь, предвещая час разгула всяческой нечисти. Вдалеке брехали собаки, на Мсте потрескивал тоненький лед, избы попыхивали трубами, подпирая отвесными столбами белесого дыма хмурые, усыпанные звездами небеса. Ни черта не происходило, и от скуки хотелось завыть. Шиликунов было не видно, черти не пытались украсть месяц, и по улицам не бегали голые ведьмы. Мороз завернул нешуточный, и Бучила спасался только медвежьей шубой, пузырьком заранее запасенной человеческой крови да штофиком водки, заботливо угретым у самого сердца. Вот вроде мертвец, и холод ему должен быть нипочем, а на деле все совершенно наоборот. Неживое тело быстро превращается в обледенелую деревяху, руки с ногами гнуться перестают, рот не открыть, глаза не закрыть. Колдовство вурдалачье, поселившееся внутри, помогает, конечно, но и оно, если переборщить, рано или поздно даст сбой, и тогда несчастный упырь превратится в снежную бабу и оттает только весной. Сатана затем и придумал в зимнюю спячку впадать, чтобы вовек не видеть поганых снега и льда. И оттого порой приходит умная мысль перебраться на жительство, как все прочие нормальные вампиры, в места потеплей. Где пальмы растут, обезьянины скачут и плещется теплый, соленый на вкус океан.

Чуть в сторонке о чем-то шушукались пятеро мужиков, а рядом попрыгивал с ноги на ногу и простуженно кашлял неугомонный Фрол. Глазенки выпучились, нос красный, рожа в серебристой изморози. Так и надо ему.

– Ты б валенки, что ли, надел. – Бучила со злорадством покосился на сапоги пристава. Сафьяновые, ярко-красные, расшитые затейливыми узорами и дорогущие – страсть.

– Мне и так хорошо, – прилязгивая зубами, соврал Якунин. – И в валенках не по статусу щеголять, а тут сразу видно – большой человек.

– Сказал бы я, кого видно, да промолчу, – поежился Рух, хоть и сам напялил на ночные похождения битые жизнью, слегка рваные сапоги. Ну да, для форсу, не без того. Тут, правда, сравнивать нечего, мертвец с живым холод воспринимают по-разному, и долго Фрол не продержится, как ни крути. Еще часик покочевряжатся – и по домам, к теплу, уютно потрескивающим поленьям и остаткам праздничного стола. Бучила сладко зажмурился, вспомнив дожидающиеся его томленные в печке свиные ребрышки с луком и тарелку хрустящих солений: капустку и грибочки с огурчиками. Ммм, красота... Ради такого, наверное, и стоит влачить опостылевшую бессмертную жизнь.

– Ничего, скоро согреемся, – обнадежил Якунин. – Нам бы только нечистых найти, а там клочки по закоулочкам полетят.

За охоту на несчастных шиликунов Якунин взялся серьезно, с вечера развернув самую кипучую деятельность. Перво-наперво запретил ночные гуляния, а особенно любых ряженых и колядчиков, чем вызвал бурю неудовольствия, и бунта в защиту старых порядков было не миновать, если бы не заступничество Ионы, яро выступившего в защиту фроловского начинания и осудившего любые святочные озорства как пережитки поганого язычества и тешенье Сатаны. Ну и народишко поутих. Такие вот люди у нас, любой прадедовской традицией готовы пожертвовать, лишь бы не попасть под подозрение в тешенье Сатаны. Будто если Сатану не веселить, он, что ли, гадить перестанет? Так вовсе наоборот, может, он, пока веселенький, хоть немножко добрей? Ведь не дураки предки были, придумавшие нечисть задабривать и всячески ей угождать. Как там умное выражение говорит: худой мир лучше доброй ссоры? Хотя когда у нас к умным прислушивались? А потом удивляются, отчего хреново живем. В общем, запретили святочные бесчинства вроде как только в этом году, но всякий ведь знает, как не любит власть запреты свои дурацкие отменять...

Во-вторых, Фрол организовал народную дружину из жаждущих поквитаться с нечистыми мужиков. Таких полудурков набралось аж три десятка: вооруженных чем попало, боевито настроенных и изрядно поддатеньких. Вот за последнее Рух их нисколечко не судил, трезвым бродить патрулем на морозе – затея неблагодарная.

Он извлек из-за пазухи бутыль, с хлопком вытащил пробку и сделал хороший глоток. Крякнул, утер пасть рукавом и протянул сосуд с живительной жидкостью приставу.

– Будешь? Для сугреву.

– При исполнении не употребляю, – с явным сожалением отнекался Фрол.

– Да кому ты брешешь? – удивился Бучила. – У тебя в управе шкаф для важных бумаг бутылками до отказа забит, из них пустых половина, остальные початые. Рассказывай тут. Как ни приду, от тебя сивухой разит и рожа довольная.

– Это не мои бутылки, – неумело соврал Фрол.

– Враги подбросили?

– Недоброжелатели. – Фрол вдруг примолк и тут же всполошился: – Так, погоди, а какого дьявола ты в моем шкафу шебуршил?

– Бумаги важные хотел поглядеть, – признался Рух. – Всегда мечтал приобщиться к государственным тайнам. Узнать про ужасный заговор какой или про то, кто там тайно управляет всем белым светом. А у тебя в шкафу из интересного – только особо важный документ о том, сколько поросей в селе родилось. Ну окромя водки и погрызенного соленого огурца.

– Я тебя под суд за такое отдам, – как-то неуверенно пригрозил Фрол. – И это, про бутылки чтоб никому.

– Обижаешь, я могила, – поклялся Рух, уже растрепавший к этому времени по всему селу про зависимость пристава от хлебного пойла. – Ну чего, пригубишь? Все одно знаю пагубную привычку твою.

– Не, не буду, и не уговаривай. – Фрол покосился на бутылку.

– Брезгуешь? – вдруг осенило Бучилу.

– Ну есть такое, – признался Якунин. – Ты мне чай не чужой, хм, человек, потому я завсегда откровенен с тобой. Вроде и не брезгую, но опаска есть после нечисти пить. Поговаривают, можно самому нечистью стать.

– Бабкины сказки, – отмахнулся Бучила. На Якунина он нисколечко не обиделся. Чего греха таить, сам бы, при других обстоятельствах, ни за какие коврижки не стал бы с живым мертвяком питье и пищу делить.

– Может, и сказки, – легко согласился Фрол. – Да только ртом этим своим делаешь ты всякие отвратительные штуки. Как подумаю, аж пробирает всего.

– Поцелуемся? – Рух потянулся к Фролу, сложил губы трубочкой и причмокнул.

– Отвали, окаянный! – Якунин отшатнулся, замахал руками и чуть не упал. – Тьфу, срамота.

Заскрипел снег, из темноты выскочил невысокого роста парнишка лет пятнадцати и зачастил:

– Фрол Кузьмич, Фрол Кузьмич, а там, а там...

– Ты, Петька? – присмотрелся Фрол. – Да успокойся, отдышись.

– Фрол Кузьмич! – Петька подпрыгнул. – Нечистые, нечистые! Возле избы Игната Сычугина собрались!

– Ну наконец-то! – обрадовался Фрол неизвестно чему. – Эй, гвардия, по коням! Петька, веди!

Возбудившиеся мужики из славной нелюдовской ландмилиции похватали натыканные в сугроб колья и палки и поспешили за своим предводителем. Последним, вздыхая и охая, отправился охотиться на шиликунов промерзший до костей, проклинающий все на свете и самую чуточку пьяный упырь. Бодрым наметом отмахали две улицы, и тут Фрол засопел, словно закипающий самовар, схватился за бок и простонал:

– Все, давайте потише, больше не могу...

И упрямо захромал дальше в морозную темноту.

– Ну давай подохни еще, – посочувствовал приставу Рух. – Ты же вот откровенен со мной, так и я тебе по дружбе правду скажу: в чревоугодии ты, братец, закоренел и пьешь без меры, оттого и ноги едва волочешь.

– Будто без тебя я не знаю, – огрызнулся Фрол. – Тут, опять же, умысел, как с сапогами. Начальника должно быть видно издалека. Оттого представительный он завсегда. Хлюпиков на тоненьких ножках у нас не привыкли слушаться, знаешь ли. И бородища непременно лопатой и... – пристав замялся, подыскивая нужное слово.

– И жирный, как свин, – услужливо подсказал Рух.

– Ага, – кивнул Фрол и тут же спохватился: – Ну нет, конечно. Давай прекращай балаган, почти пришли. Всем тихо, ни звука у меня. Соберись, мужики.

Якунин дохромал до конца забора, осторожно высунулся из-за угла и замер. В опустившейся тишине Рух отчетливо слышал сбивчивый стук его сердца. Позади бурно дышали чесноком и перегаром разгоряченные мужики.

– Ну чего там? – Бучила нетерпеливо отпихнул Фрола и выглянул сам. И сразу все увидел.

У третьей по счету от их укрытия избы собралась кучка подозрительных личностей, голов этак около десяти: двуногих, невысокеньких, горбатеньких и кособокеньких. Ночное зрение на таком расстоянии порядком размывало очертания, но Рух рассмотрел уродливые звериные морды. Банда шиликунов собралась на очередное грязное дело. Острый вурдалачий слух уловил едва слышимый шепот на странном щелкающе-свистящем наречии. По ощущениям, нечистые ругались между собой. Слов было не разобрать, а если б и разобрал, шиликунским Рух не владел. Да и не собирался владеть. Нечисти разной тысяча видов, и язык у каждого свой, попробуй тут изучи, никакой бессмертной жизни не хватит.

– Они, – сообщил Фролу Бучила. – И много их. Я бы связываться не стал.

– Добрым христианам не пристало бояться воинства Сатаны, – заявил Якунин. – Эй, Петька.

– Тута я, – сунулся парень.

– Беги в обход, собирай наших, пущай перекрывают улицы у реки, погоним окаянных на вас, там уж ждите, чтобы ни один гад не ушел.

Петька понятливо кивнул и скрылся из вида.

Фрол еще раз высунулся из-за угла и зашипел своим:

– Готовы надрать задницу Дьяволу?

Мужики бойко затараторили:

– Готовы!

– Веди, воевода!

– Щас зададим нечистым!

Рух обреченно вздохнул. Вояки херовы. Как кикимору или волколака ловить, так желающих нет, а как толпой клятовать несчастных шиликунов, так сразу охотников воз и маленькая тележка.

– Подбираемся по-тихому – и в атаку. Ждите команды, – приказал Фрол и мягко двинулся вперед, на ходу выуживая из-под полы короткую, ухватистую дубинку.

Шиликуны продолжали ожесточенный спор, вроде бы даже собираясь подраться, и приближающейся опасности в лице обозленных нелюдовцев не замечали. До них оставалось два десятка саженей. Мужики крались, держа наготове дубье и стараясь не дышать, чтобы не выдать себя. Бучила до этого с шиликунами только дважды дело имел и точно знал, что доброй схватки они не потянут. Слишком мелкие, слишком тощие, слишком слабые. Избиение младенцев, как оно есть. Вроде и жалко придурков, но ведь сами виноваты, на хрена полезли в село? Теперь кровью умоются. И надо бы что-то делать, но что?

Якунин, уверенно прущий вперед, вдруг подломился и упал на колено, испустив тихий, болезненный крик, тут же задушенный до змеиного шипа. Ну и понеслось.

– Вали нечистых! – заорал Рух благим матом и пальнул из пистоля куда-то в темные, промороженные насквозь небеса. Мужики с воем кинулись в атаку, только треухи да валенки замелькали. Что-то недовольно орал барахтающийся в сугробе Фрол, но всем уже было не до него. Услыхав крики и выстрел, шиликуны перестали собачиться и брызнули врассыпную стайкой испуганных воробьев.

– Лови их! – выл за спиной Якунин. – Держи!

Да куда там. Шиликунов как ветром сдуло, остались только темнота и истоптанный наст. Один нечистик юркнул в узкую улочку, и Рух, крикнув мужикам:

– За теми бегите, этот мой! – бросился в погоню. Ну не то чтобы бросился... Горбатенькая спина мелькала далеко впереди. Шиликун попытался перемахнуть через плетень и уйти огородами, но завяз по жопу в снегу, испуганно пискнул, увидев Бучилу, вырвался из ловушки и припустил дальше, прихрамывая на обе ноги. Рух прибавил шагу, прислушиваясь к тому, что происходило в селе. Издали доносились отрывистые азартные крики, и тут же все дворовые псы подняли хай. Ночка в Нелюдове выдалась бурная.

Шиликун заметался и вдруг пропал, словно провалившись под землю. Только что был, и уже никого. И деваться-то ему некуда было. Неужели улетел, паскуденок? Хотя такое вроде за шиликунами не водится... Бучила обнаружил по правую руку неприметный проулок, и тайна открылась. Никуда шиликун не пропал и крыльев орлиных не отрастил. Через два десятка шагов проулок упирался в глухие ворота, и беглый нечистик как раз на них и повис, каким-то чудом уцепившись ручонками за верх, тихонечко подвывая и извиваясь несуразным червем. Задние лапы дрыгались, бессильно царапая темные доски.

– Те, может, помочь? – осведомился, подойдя, Рух. – Подсадить? Или пенделя дать?

Шиликун обреченно пискнул, разжал пальцы и хлопнулся в снег. Занятная тварюшка, чего говорить. Худенькое, почти человеческое тело под драным безразмерным полушубком, какие обычно напяливают на пугал, было покрыто грязной свалявшейся шерстью, которая на тонюсеньких ножках сменялась крупной змеиной чешуей. Ноги, в свою очередь, заканчивались когтистыми птичьими лапами. Головенка махонькая, узколобенькая, с длинными ослиными ушами и узкой мордой, чем-то напоминающей крысиную и увенчанной внушительным загнутым клювом. Круглые, величиною с куриное яйцо, желтые глазенки навыкате посматривали испуганно.

– У-ум-моляю, не убивай, – взмолился шиликун на вполне понятном русском языке, только немножко шепелявя и присвистывая в конце.

– Да вот еще, руки об тебя пачкать, – фыркнул Бучила. – У тебя блохи, поди. И вон те коросты на роже подозрительные.

– Б-блохи, да, – обрадованно закивал шиликун и шумно почесал лапой под подбородком. – Здоровые, падлы, кусаются, жуть. И того-этого, болею я, и заразный сильно, ты не трогай меня, мил человек.

Шиликун вдруг замер, принюхался и жалобно протянул:

– Да ты и не человек. Мертвецом пахнешь и злым колдовством.

– Вурдалак я, – представился Рух. – И так уж на твою беду вышло, еще и Заступа тутошний заодно. А ты, шкодник иметый, в моем хулиганишь селе. Такой вот веселый расклад.

– Ну итить твою мать, – всплеснул лапками шиликун, всем видом изображая покорность судьбе. – Вурдалак и Заступа. Все, мне конец.

Он натужно вздохнул и тут же рванулся, попытавшись пробежать Руху за спину.

– Куда? – Бучила сцапал его за воротник и швырнул обратно.

Шиликун треснулся спиной о воротину, обмяк и захныкал:

– Да я ничего такого, лапы сами понесли с перепугу. Ты прости меня, дурака, прости... У меня детишки малые. И жена. А может, и две. А хочешь, я тебе небесного железа кусок принесу? У меня есть.

– Пасть закрой, – устало оборвал словесный поток шиликуна Рух. – Не язык – помело. И никакого небесного железа у тебя нет. В жену страшную и кучу детей, которые, в отца, без всяких мозгов, я бы поверил еще, а вот в железо – никак. Будь оно у тебя, ты бы с золота жрал, а не варежки старые воровал. Не смей мне, сука, брехать. Не люблю этого. Звать тебя как?

– Пепелюхой, – чирикнул шиликун и прищелкнул клювом. – Не убивай. Совсем разнесчастненький я.

– Какого хера творите в селе? – спросил Рух.

– Ну, того-этого, – пожал плечишками шиликун. – Положено нам на Святки озоровать, вот мы и озоруем. Раз положено, деваться куда?

– Нет, ну ты совсем малоумный, – удивился Бучила. – Порядка, падла, не знаешь? Положено, блядь. Положено к Заступе с поклоном явиться, подарками богатыми одарить да разрешение на озорство испросить. А если разрешение будет, то озоровать осторожно, бесчинств не творить, в избы не лезть, детишек с бабами не пугать. Так?

– Так, Заступушка, так, – угодливо кивнул Пепелюха. – Да забыли мы, ты же правильно говоришь, ума у нас нету совсем. Чистые дураки. Прости ты нас. И меня в особенности прости, я вообще не виновный ни в чем, меня заставили. Я не хотел буянить, чем хочешь клянусь. Принужденный я не своею волею и каюсь через того. В другой раз непременно позволенья испросим со всем уважением.

– Другого раза не будет, мурло ты куриное, – сказал Бучила. – Ловить вас будут теперь и бить смертным боем. И знаешь, поделом, нету у меня никакого сочувствия к вам. Сами по-хорошему не захотели, расхлебывайте теперь.

Он занес руку, словно собираясь ударить шиликуна по башке, но только лишь чтобы немножечко напугать. Пепелюха съежился, прижал уши и запищал:

– Только не сильно! У меня детишки...

– Заступа! – донеслось из промороженной темноты. – Заступа!

Ого, никак Фрол объявился. Рух небрежно пихнул Пепелюху носком сапога и сказал:

– Вали на хер отсюда, и чтобы я больше не видел тебя. И своим скажи, чтобы духу вашего поганого не было здесь. Пошел, говорю.

– Отпускаешь? – ахнул шиликун. – Ой, Заступушка, всем расскажу о твоей доброте. Нынче из села уйдем, обещаю тебе.

Он вскочил и засуетился, не зная, куда деться в узком проулке.

– Давай подсажу. – Рух поморщился, встал на одно колено и подставил спину. Пепелюха обрадованно заворковал, вскочил сверху, сильно толкнулся, взлетел на воротину, угнездился сверху и тихонько позвал:

– Эй, Заступа.

Бучила поднял голову и тут же заматерился. Проклятый шиликун плюнул ему прямо в рожу и скатился по ту сторону закрытых ворот. Рух успел отдернуться, и смрадный плевок повис на плече.

– Ага, получил, упырь иметый! – захихикал Пепелюха, пьянея от безнаказанности. – Ты это, не серчай, так надо было, не удержался, когда еще доведется вурдалаку в рожу харкнуть?

– Тварь ты неблагодарная, – прорычал Рух. – Я тя поймаю, птичьего помета кусок.

– Лови, мне что! – беззаботно откликнулся шиликун. Послышался хруст снега и удаляющиеся шаги. Вот, сука, и делай добро...

– Заступа! – голос Фрола приблизился.

– Да здесь я! – заорал в ответ Бучила.

– Где? – в проулок ввалилась тучная тень. – А, вота где спрятался.

– И ничего я не спрятался, – сообщил подошедшему приставу Рух. – Я тут вообще-то шиликуна преследовал.

– Поймал? – Фрол любопытно заглянул за спину.

– Ушел, падла, – поделился печальной новостью Рух. – Через забор сиганул, аки вша, а ведь почти в руках у меня, гадина, был.

– Сука ты, Заступа, – сообщил Фрол. – Какого ляда ты орать стал и устроил пальбу? Только нечистых спугнул, все утекли, так и не поймали ни одного. Я ж говорил – по команде.

– Я думал, ты команду и отдал, – удивился Бучила. – Ручонками замахал, захрюнькал по-боевому...

– Да я в колею провалился, чуть ногу не поломал, – пожаловался Фрол. – Дороги не чищены, мать его так. А ты тоже хорош, всю стратегию мне испоганил. Ну да ладно, чего уж теперь. Дела, сударь мой вурдалак, все хуже и хуже. Убийство у нас...

Усилившийся ветер выл в печных трубах, мел колючую поземку с крыш, кусал за лицо и завивал летящий снег в затейливые узлы. Рух стоял на укутанном ночной темнотой перекрестке в двух улицах от Торговой площади и задумчиво смотрел под ноги на страшно изувеченные, перекрученные, изодранные тела.

– Кузьма Утицын и Никита Вягин, – пояснил застывший рядом Якунин. – Аккурат на этом месте поставлены были за шиликунами следить. Вот, значит, и уследили. Ты погляди, что они наделали с ними.

– Кто «они»? – хмуро спросил Рух, пялясь на мешанину из выпущенных внутренностей, распоротой плоти и торчащих костей.

– Шиликуны проклятущие, кто же еще?

– Эко ты быстро определил, – удивился Бучила. – Ты не на сыщика учился, случайно? Горячку не надо пороть, лишнее это сейчас. Шиликуны людей не убивают, ни разу о таком не слыхал. Напугать, обворовать, волосенки повыдергать, догола раздеть, заездить до полусмерти – это да, тут они мастаки, но чтобы убить... Мужиков в клочья порвали, все вокруг должно быть кровищею залито, а ее нет. Это как?

– А я почем знаю? – Фрол сбавил пыл и задумчиво погладил заиндевевшую бороду. – Ну соглашусь, крови нет, по запарке вниманья не обратил. Значит, слили в ведерко и с собой унесли. Бесово семя.

– Ни хренушечки не слили, – возразил Рух. – Кровь вся осталась, посмотри на куски багрового льда. Морозец нынче крепкий, но не стужа великая, мужиков убили недавно, мясо еще парить должно, а они оба заледенели, будто обливали водой. По ощущениям, замерзли мгновенно и через это изнутри порвались. Ну знаешь, как если кадушку полную на морозе забыть, так ее в одну ночь разопрет. Вот так и тут, только быстрей.

– Черное колдовство. – Фрол изменился в лице и осенил себя крестным знамением. – Мне как раз не хватало того. Надо было с нечистью не цацкаться, а сразу под корень уничтожать, а я, дурак, послушал тебя и Иону, хотел шиликунов просто шугнуть. Теперь-то все, кончились шутки.

– Не думаю, что это их работенка, – возразил Бучила. – Шиликуны твари шкодливые, но, как я уже говорил, людей не убивают, а тем более магией. Нету у них силенок колдовских и не было никогда.

– Теперь, значит, есть, – уперся Фрол. – Мне сейчас недосуг разбираться, какая нечисть сильно опасная, а какая не очень. Два мертвяка у нас, да еще весточка пришла, что у Фомы Кружилина пропало дите.

– Дите? – насторожился Бучила.

– Гришка Кружилин, восьми полных лет, – сообщил Якунин. – Среди ночи мать проснулась, слышит, хлопнула дверь. Смотрит, все дети спят, а Гришки нет, и ни одежи, ни валенок. Она на улицу выскочила, а его уже и след простыл, как корова языком слизнула. Мужа разбудила, кинулись искать, да куда там, нету Гришки. И я так смекаю, умыкнули ребенка шиликуны. Или скажешь, они не воруют детей?

– Тут не знаю, – признался Бучила, уже сожалея, что не поймал сраного Пепелюху и не вытряс из сволочонка всю подноготную. – Может, воруют, а может, и нет. Планы какие у нас?

– А особенно никаких. – Якунин сокрушенно вздохнул. – Патрули усилим, вооружим всем, что есть, и будем село до рассвета прочесывать. Шиликунов ловить и убивать, а даст бог, и Гришку найдем. Ты сам чего думаешь?

– Думаю, что ночка предстоит трудная, – отозвался Бучила, еще не подозревая, в какую кровавую свистопляску он угодил. Все они угодили. Где-то в селе ошивались шиликуны, бродил потерявшийся восьмилетний ребенок, а тьма и снежные вихри скрывали убийцу. Ну вот хоть бы одно спокойное Рождество, мать его в перегиб...

Рух шел, сам не зная куда, кружа по заснеженным улицам и то и дело поглядывая на восток, торопя рассвет, до которого оставалось еще много часов. Рассвет – возможность спокойно подумать, прикинуть шансы и хоть немножечко отдохнуть. С другой стороны, до рассвета неплохо бы найти пропавшего сопляка. На таком бодрящем морозце быстро не околеет, но все равно будет неприятно отыскать посиневшее тельце, занесенное поземкой возле плетня. Вот куда поганца снесло? Нет, бывает настроение взять и уйти куда глаза глядят среди ночи и никогда не возвращаться назад, но ладно бы был повзрослей, значит, на гулянку к девкам поперся или еще по каким интересным делам, а этому восемь годов. Интересно, чего у него там, в дурацкой башке? Мамка с папкой поседеют теперь. Фрол велел поднимать на поиски всех, кого только можно, но маховик раскручивался медленно, и самое ценное время терялось. Пока разбудят, пока люди вылезут из теплых постелек, пока соберутся.... Гришкины шансы таяли с каждым мгновением. Издали доносились приглушенные расстоянием крики и заполошный собачий лай. За Мстой, в Гиблых лесах, тоскливо и обреченно выло волчье.

– Эй, Заступа обхарканный, – донесся противный голос из темноты.

Рух повернулся и увидел шагах в двадцати от себя оседлавшего забор Пепелюху. Легок на помине, нечего сказать. Он потянул из-под шубы пистоль, раздумывая, успеет ли попасть, если козленыш задаст стрекача. Из-за забора донеслось мерзкое хихиканье. Сволочонок определенно был не один, и это даже и к лучшему. Клятовать, так сразу всех...

– О, здорово, дружок дорогой! – медово пропел Рух и направился к шиликуну.

– Эй-эй, стой, где стоишь, ближе не подходи! – всполошился Пепелюха и заюлил задом, собираясь свалиться за ограду при малейшей опасности.

– Почему? – полюбопытствовал Рух. – Обнять тебя как старого друга хочу. Давненько не виделись.

– Ага, обнять, – каркнул шиликун. – Кому другому сказки рассказывай, меня не омманешь, я сам кого хошь омману. Стой, говорю, а то я пошел. А у меня, того-этого, важнейший разговор до тебя. Ты прости меня, что я тебе в рожу харкнул.

– Ну не в рожу, но хер с тобой, прощаю. – Рух заинтересовался важнейшим разговором и незаметно убрал пистоль за спину, хотя еще мгновение назад собирался подбить Пепелюху как куропатку.

– Кто старое помянет, тому глаз вон, – обрадованно закивал Пепелюха и тихонечко сообщил почтенной публике, собравшейся под забором: – В рожу, в рожу, не сумлевайтесь. Я, что ли, врал когда?

– Постоянно брешешь, – ответил писклявый голосишко.

– Вчерась только, когда сказывал, что золотишко припрятал в месте укромном, – язвительно добавил второй. – Мы проверили, у тебя там битый горшок, а в ём ржавые гвозди, пепел да рыбьи хребты. Кокошка об их все пальцы исколол.

– Ах вы суки, кто разрешил? – вскинулся Пепелюха, тут же опомнился и заверещал, углядев, что Рух сократил дистанцию еще на пару шагов. – Стой, Заступа! Ни с места! Я ща убегу, и не увидишь такого красивого больше меня!

– Да все, стою, не истери. – Бучила замер. – Вываливай давай, чего там за важности у тебя.

– Ну того-этого. – Пепелюха замялся. – Далековато, выходит, игра наша зашла, люди взяли да померли, и теперича шиликуны в этом обвинены. А мы мужиков тех не убивали, ты так и знай.

– Тебе веры нет, – усмехнулся Рух. – Слыхал я ту историю знаменитую, про золото спрятанное.

– Остолопы, тянули вас за поганые языки? Все портить – единственная ваша работа, – буркнул Пепелюха за забор и сообщил Бучиле: – Хочешь верь, хочешь не верь, но мы людей тех не трогали, и можем тебе показать того злодея, который их погубил. Ты его схватишь и скажешь людям, что того-этого, шиликуны тут вовсе и ни при чем и ничего худого не замышляли, а оттого ловить их и смертным боем бить никакого резона нет. И всем хорошо: мы чисты перед людями, а ты убивцу подлого выловишь, и тебя еще пуще зауважают. По рукам?

– Ну, по рукам, – согласился Бучила. – Или по лапам, хрен разберешь, чего у тебя там. Выкладывай.

– Ты только не обмани, – пригрозил корявым пальцем Пепелюха. – А то всякий в Гиблых лесах узнает, что оплеванный ты. Я тебе все, как есть, обскажу, без утайки – в селе Карачун промышляет, он тех мужиков погубил и погубит ишшо.

Сказать, что Рух удивился, ничего не сказать. Надо же, блядь, Карачун. Вот уж кого не ждал, не гадал... Карачун нечисть злобная и колдовская, обликом страшная, делами мерзкая. Сутью своей Карачун дух холода и темноты и, что характерно, появляется только зимой, сея раздоры, горе и смерть. Одна из немногих тварей, что ненавидит людей и все живое без всяких мотивов. Особенно злобствует как раз в Святочную неделю, промышляя кражами непослушных детей. Правда, про непослушных – просто мамкины байки для разных озорников, на самом-то деле Карачуну все одно, кого сунуть в мешок, утащить в лес и сожрать. Редкая паскуда, Бучила за свой век Карачуна ни разу не видел и о том не жалел. Единожды, лет двадцать назад, дошли слухи, что три деревеньки возле Тихвина вымерли полностью и повинен в том именно Карачун. Люди и скотина превратились в ледяные статуи. Кто сидел, кто лежал, так и застыли на веки веков.

– Значит, Карачун, – нехорошо ухмыльнулся Бучила.

– Он, сука. – Пепелюха истово закивал. – На старого деда похож, да только никакой он не дед. И к спине мертвяка старого привязал. Задумал село твое извести, и мы доподлинно знаем, где он сейчас, и тебя туда отведем.

– А вам с этого какая выгода? – с подозрением спросил Рух. В добрую волю шиликунских негодников как-то не верилось.

– Особенно никакой, – заверил Пепелюха. – Обвинения с себя хотим снять и с людями в мире и спокойствии жить. Плохо, что ли?

– Да в общем-то хорошо, – согласился Бучила. – Давай, веди к Карачуну, а по дороге рассказывай.

– Ты только близко не подходи, – предупредил Пепелюха, спрыгнул с забора и посеменил куда-то в стылую, вьюжную темноту. Предосторожности были излишни, Бучила решил поганца не трогать, пока не прояснится с Карачуном. Ну а там уже и посмотрим, какие части тела харкуну проклятому местами сменять.

– Тут он, недалече скрывается, – пояснил шиликун. – Мы все про него доподлинно знаем. Ох и злодей, когда по лесу идет, кого увидит – всякому смерть, хоть зверю, хоть птахе, хоть человеку. А можно ли так? Хочет всех людей в селе ледышками кровавыми обратить, а потом до весны облизывать эти леденчики, они для него самая сласть.

– С твоей бы фантазией да гнусные книжки писать, – ухмыльнулся Бучила, представив, как древнее чудище обсасывает замерзшие трупы. Картинка нарисовалась жуткая, но забавная. – На хера ему мертвецов-то лизать? Карачун, как всякий дух, тепло и жизнь без остатка высасывает, а все остальное – твое больное воображение.

– Не знаешь – не говори, – вспылил Пепелюха. – Облизывает, и весь сказ.

– Да я и не спорю, – согласился Бучила. – Ты лучше скажи, как в село он попал? Вы-то ладно, шелупонь мелкая, в любом месте забраться могли, но Карачун – нечисть крупная и летать не обучен, а значит, только через ворота, но воротная стража ничего такого не видела, и живые они все, ни один не заледенел и не обсосан. Тогда как?

– Того не ведаю, – повинился шиликун. – Как-то пролез, скотинина, у него и спросишь, тут рядом совсем. Теперь совсем тишочком надо, чтобы не услыхал.

Они свернули в неприметный закоулок, и тут в темноте что-то ухнуло, все вокруг осветилось синеватыми всполохами, и Руху в лицо ударила волна палящего холода. Ох, епт. Бучила с испугу пригнулся. Свечение пропало, послышались сдавленные вопли и звуки, будто впереди колотили палкой по котомке с дерьмом. «Спалились, сука», – пришла первая мысль, и Рух, уже не скрываясь, рванулся вперед. Вылетел за какие-то покосившиеся, крытые соломой то ли сараи, то ли овины, и узрел необычное. В воздухе еще плясали колючие искорки сотворенного волшебства, а на задворках сцепились и катались по снегу две темные фигуры, рыча, воя и осыпая друг друга ударами. С виду вроде и люди, причем глубокие старики, один, как раз оказавшийся сверху, толстый, ряженный в валенки и тулуп, а второй, тощий и весь какой-то нескладный, одет в скрывающее фигуру рванье. Рядом был брошен большой, накрепко завязанный и чем-то наполовину набитый мешок. Бучила немного растерялся, переводя ствол с одного драчуна на другого, совершенно не понимая, какого клята тут происходит и где обещанный Карачун.

– Обоих херачь, Заступушка! – под руку сунулся перевозбудившийся шиликун. – А там я посмотрю, который дед наш! Херачь!

– Совсем дурак? – отмахнулся Бучила. – А если второй кто с села и с падлой схлестнулся? А я ему пулю? Меня за такое по голове не погладят.

– Тогда дай я! – Пепелюха клацнул клювом и попытался сграбастать пистоль.

– Иди-ка ты в жопу. – Рух вырвался и угомонил нечистого коленом под дых. Пепелюха хоркнул и свалился задницей в снег.

Безобразное побоище меж тем распалось, лежащий внизу изловчился и саданул противника в голову. Толстяк нелепо дернулся и ослабил хватку. Тощий рывком вывернулся из-под него, ударил еще раз, вскочил на ноги и кинулся наутек. Увидел на пути Бучилу и резко остановился. На Руха уставились злобные, глубоко запавшие, пропитанные тьмою глаза. Рожа неизвестного напоминала козлиную, но не красивую и привлекательную, как у Машки там, например, а резкую, болезненную, отвратительную смесь звериного и человеческого, украшенную длинной и реденькой бородой. Башку венчали зубчатые, обломанные рога. Весь он был какой-то горбатый и перекошенный, словно истлевшая хламида скрывала уродство. Пока тварь поднималась с земли, Бучила успел разглядеть, что к спине у нее привязаны истлевшие человеческие останки. Неужели сам Карачун? Рух вскинул пистоль, но козлорожий успел махнуть рукой, и между ним и Бучилой возник из ниоткуда снежный вихрь сажени в полторы шириной и тут же взорвался с легким хлопком. Руха оторвало от земли и швырнуло назад, от души приложив спиною о сруб, некстати выросший на пути. Бучила заворочался, захрипел, протер залепленные снегом глаза и тихонечко выматерился. Козлорожий исчез. На месте колдовского вихря кружились и потухали голубоватые огоньки. К пальцам прилипли какие-то тонкие полупрозрачные лохмы. Господи, кожа с обожженной холодом морды облезла рваными клочьями. Ну и ладно, не был красавцем, нечего и начинать. Губы запеклись и растрескались, во рту стоял поганый кисло-приторный привкус вурдалачьей кровищи. Оставшийся дед, оглушенный ударами, взгромоздился на четвереньки и глухо поухивал, мотая башкой и отплевывая нити повисшей на бородище слюны. Где-то сбоку скулил Пепелюха, сетуя на горькую долю и матушку, породившую его на этот безжалостный свет.

Бучила застонал, поднялся на подгибающиеся ноги, подковылял к странному старику, приставил ствол к укрытой меховой шапкой башке и сказал:

– Ты, слышь, только дернись, мил-человек, у меня серебро заряжено, кто бы ты ни был, отправишься ангелов навещать. Я Заступа здешний.

Толстяк послушно замер и замычал в ответ, не помышляя о сопротивлении.

– Пепелюха, драть тя в ухо, – позвал Рух. – Чапай сюда.

– Н-не могу, – едва слышно откликнулся шиликун. – П-помираю...

– Да прекрати, – поморщился Рух, не спуская глаз со старика. – Я тихонечко приложил, как погладил. И поделом тебе, будешь знать, как харкаться. Прибить бы тебя, да на дураков руки не поднимаются. Иди, говорю, сюда. Помирает он. Актер погорелого театру.

Пепелюха горестно заохал и сделал что велено. Остановился рядом, глянул на пленного, вытягивая морщинистую птичью шею, и сказал:

– Это не наш дед, не Карачун. Но ты его все равно убей, не нравится он мне. Ты глянь, ему на вид сто годов и колдовством дюже воняет. Даже хуже тебя.

– А тут ты, наверное, прав, – согласился Бучила, уже поняв и сам, что перед ним никакой не старик и вообще не человек. – Карачуна упустили, так хоть на этом отыграемся всласть. Колдовством и правда несет.

– Пощади, – забасил вдруг старик. – Я худого не замышлял, Карачуна проклятого только укокошить хотел, через то и сцепилися с ним. Я его, суку, все одно найду и через задницу выверну.

– О, нежданный союзник, – восхитился Бучила. – Так, сядь спокойно и говори, кто таков. И без фокусов у меня.

– Мороз я, – старик сел и зашмыгал огромным носом. Лицо у него было круглое, упитанное и неожиданно доброе. Такой обычный дедок с прищуром и белоснежной густой бородой.

– Мороз? – хмыкнул Бучила, уже переставший удивляться происходящему. – Ну да, тебя только и не хватало. Тебе-то какого хрена тут надо, дедуль?

Пистолет от стариковской башки он предусмотрительно не убрал, готовый пальнуть при малейшей опасности, но все же умерив пыл. Морозы – нечисть сильная и коварная, с ними надо держать ухо востро. Чуть зазеваешься, и в ледыху мясную оборотит. Одного поля ягода с Карачуном, такие же древние зимние духи, до малых детей охочие, которым поклонялись северные народы задолго до прихода первых славян. Да и славяне, пришедшие из теплых краев, сразу поняли, кто хозяин в этой неплодородной, лесистой, холодной земле. Оттого Морозов всегда почитали и задабривали, как только могли. В языческие времена зимнему духу отдавали невинную девушку, и обычай этот жестокий сохранялся и в первые века христианства. Так уж устроен человек, вроде и в Господа верует, в церковь ходит, поклоны бьет, а сам, выйдя из храма, сажает девку в сани и везет разнесчастную в лес, потому как если не задобрить Мороза, хорошего урожая не жди, а нет урожая – всем верная смерть. Потому и девки на лютую погибель с гордостью шли, такие они, значит, раньше-то были, нынешним вертихвосткам не ровня. Потом, конечно, девок перестали давать, но ежели хлеб не уродится когда, то поговаривают, что в медвежьих углах до сих пор ту веселую традицию чтут...

– Я ж сказал, – буркнул Мороз. – На Карачуна тут охочусь, одно дело, Заступа, у нас. Так что херовину эту с серебром убери, я тебе не враг и чем смогу – помогу.

– Вон оно как, – удивился Бучила, но ствол не убрал. – Со мной-то понятно, мне Карачун враг, и договориться мы с ним никак не смогем. Но тебе-то он почитай что и родственник, чуть ли не брат, чего вам делить?

– Сам знаешь, из родственников выходят самые отъявленные враги, – сообщил Мороз. – И правда твоя, Карачун мне ближе, чем брат. Любой Мороз, если умом повредится, превращается в Карачуна, тварь голодную и ненасытную, способную только убивать и в убийстве меры не знать.

– Сколько лет в Заступах, а такого не знал, – вскинул бровь Рух.

– Век живи – век учись, – кивнул Мороз. – Мало нас осталось, и все чаще обращаемся в Карачунов, головы безвозвратно теряем, уничтожаем все вокруг и сами гибнем и гибнем. А все оттого, что веры в нас не осталось. В стародавние времена Морозов боялись и почитали, помню еще, как в преддверии зимнего праздника Кологрива, в самую длинную ночь, люди выезжали в лес на изукрашенных санках, с песнями, с музыкой, веселые, пьяные, выбирали старую и могучую ель, убивали под ней самого сильного раба и прекрасного белого быка, украшали вечнозеленое дерево еще теплыми внутренностями, а потом пели и плясали всю ночь напролет, славя древних богов. Тыщу годов назад это было, уже и не верится. А ныне? Ныне забыты и умерли древние боги, забыт обычай наряжания елки, священного дерева, связующего преисподнюю, землю и небо, открывающего дорогу в мир мертвых. Остались полустертые знания, когда при смерти человека последний путь выстилают еловыми ветками, да только мало кто помнит зачем. Думают, будто это дорога в вечную жизнь и, как всегда, ошибаются. Это подношение смерти, пришедшее из темных веков. Так и с Карачунами, без веры людей Морозы голодают и сходят с ума, и голод их уже не унять.

– Пожалеть тебя? – усмехнулся Бучила.

– Что мне твоя жалость, мертвец? – Мороз поднял печальный взгляд. – Мне и самому, наверное, немного осталось. Слабею, истончаюсь и пропадаю. Сплю, просыпаюсь и не помню себя. И ты не скалься, конец-то у нас будет один. Забыли меня, забудут тебя.

– Ну это мы еще поглядим, – хмыкнул Бучила и убрал пистолет. – Значит, у тебя счеты с Карачуном?

– Не то чтобы счеты. – Дед закряхтел и сел на снег. – Заведено так, ежели один обращается в голодного зверя, другие Морозы его упокоить должны. Вот я и упокоил бы, если бы ты мне не помешал.

– Я помешал? – удивился Бучила. – Да он тебя любо-дорого клятовал, только пух и перья летели. Прости, Пепелюха. Я тебя, дедушка, своим триумфальным появлением спас. Но это ладно, меня другое интересует, как вы с Карачуном пролезли сюда? Не село, а проходной, мать его, двор.

– Так, все, мне пора, у меня дети... – Пепелюха сразу как-то растерял интерес к происходящему и собрался ретироваться.

– На месте стой. – Рух, почуяв неладное, ухватил поганца за воротник.

– Как пролезли? – переспросил Мороз. – Известно как. Помнишь, метель была страшенная пятого дни? Вот аккурат в ту ночку шиликуны прорыли под стеной лаз, где к лесу ближе всего, землю свалили с косогора, а к утру снег все безобразие и укрыл. Через тот подкоп Карачун и пролез. И я за ним, стало быть.

– Пепелюха? – Рух пристально посмотрел на сжавшегося шиликуна.

– Брешет дед, – сбивчиво каркнул шиликун, не зная, куда спрятать блудливо бегающие глаза. – Я говорил, надо его укокошить. Ух врун, ух я тебе! – Он попытался пнуть Мороза куриной лапой, но как-то несерьезно и с огромной опаской.

– Я тебя ударю сейчас, – мило улыбнулся Бучила. – О-очень больно-пребольно.

– Ну мы прокопали, – внезапно признался Пепелюха. – Бей теперича меня, суди, по-всякому забижай. Да только знай, не своей волею, Карачун нас заставил, смертью грозил, а как не поверить ему, он ого сильный какой, боимси его. Обещался, если не сделаем, всех окрестных шиликунов изведет, и старых, и малых. За что нам такое? Мы не трогаем никого, зла не чиним, сидим спокойно в лесе своем, ну разве на Святки балуем, да и балуем немножко совсем, ты же знаешь, Заступа. Сам Господь разрешил нечисти на Святки озоровать, чтобы люди заповеди соблюдали, а не предавались разным грехам.

– Немножко балуете? – удивился Бучила. Как ни крути, а шиликунов было жаль. И похоже, Пепелюха впервые не врал. – В избы врываетесь, людей пугаете, за такое надо головы отрывать.

– Опять же, Карачун-гадина, нас заставил! – заголосил шиликун. – Велел разные непотребства творить, чтобы того-этого, человекам праздник испортить и радость им на горе сменить. Мы, подневольщики несчастные, и послушались, а теперича жалеем и каемся.

– Это да, это он мог, – подтвердил Мороз. – Карачуну Рождество поперек горла стоит, оттого и хочет веселье на горе сменить и горем этим насытиться. Горе ему что хмельной мед.

– А тебе Рождество не поперек горла? – с подозрением спросил Рух.

– Поперек, – согласился Мороз. – И того не буду скрывать. Да только ничего уже не исправить, не изменить, нового Бога не скинем, людишек к себе не вернем. Мы теперь для них нечисть и бесы, я смирился давно. Добрый я, и против всего нехорошего, а Карачун – настоящее зло, не то что я, ты или вон эта мелкая шелупонь, – он кивнул на притихшего шиликуна.

– Кто не зло? – оскорбился Пепелюха. – Да мы самое злобное зло, какое ни есть. Кто подкоп сделал? Кто Карачуна в село запустил?

– Ты, что ли, хвастаешься? – спросил Рух. – Нет, определенно я таких умников давно не встречал. Васька-черт, случаем, не в лучших друзьях у тебя?

– С чертями знакомств не вожу, – гордо вздернул клюв шиликун. – Они дураки все как на подбор и людям служат в придачу, супротив нечистовой чести идут. Я с чертом гадить рядом не сяду, ни за какие шиши!

– Да все, утихомирься, злобное зло, – цыкнул Рух. – Я с тобой потом отдельно поговорю. С Карачуном что делать будем?

– Ловить и убивать, – пробасил Мороз, покряхтывая утвердился на ногах, оказавшись ростом повыше Руха, и поднял из снега посох – затейливо извитую палку, покрытую тоненькой корочкой льда, с навершием в виде сосульки. По всей длине посоха бежали голубоватые огоньки. – Вместе дело сделаем, а потом всякий своей дорогой пойдет.

– И я с вами! – воинственно чирикнул Пепелюха.

– Господи, – умилился Бучила. – Я такой шикарной ватаги борцов со злом отродясь не видал: кровожадный зимний дух, мелкий пакостник харкун-шиликун и богомерзкий упырь! Да тут содрогнется сам Сатана!

– Поспешать надо, – буркнул Мороз. – Я эту скотину от души приложил, кровь пустил, вона, шубу мне испоганил, по следу и сыщем, далеко не уйдет, будет рану зализывать.

Дед подковылял к объемистому мешку и схватился за горловину, собираясь закинуть груз на плечо.

– Помочь? – предложил Бучила.

– Не-не, я сам, – отчего-то всполошился Мороз. – Мой мешочек, его никому трогать нельзя.

– У него там шевелится что-то, – наябедничал Пепелюха. – Я видел.

– Да показалось тебе, показалось. – Дед глянул на шиликуна волком. – Ночью чего не привидится только.

– Что в мешке? – спросил Рух, почуяв неладное.

– Поросенок печеный, колбаска да сало, – нехотя ответил Мороз. – Как Карачуна прибьем, всех угощаю, пир закачу. Все, некогда нам, торопимся.

– Еще чутка обождем, – напрягся Бучила. – Показывай, что в мешке. Я тя, дед, по-хорошему прошу.

– А ежели не покажу? – Взгляд Мороза под кустистыми бровями налился свинцом.

– Пулю серебряную поймаешь, – мило улыбнулся Бучила. – Мы теперь одна банда, и секретов быть не должно, давай показывай колбасу.

Пепелюха похабно хихикнул.

– Ну смотри. – Дед уронил мешок и весь как-то подобрался, став похожим на готового кинуться хищного зверя.

– На пять шагов отойди, – попросил Бучила. – Пепелюха, хватит идиотски гыгыкать, иди посмотри.

– Сделаю, Заступа, это я мигом! – Шиликун бочком подобрался к мешку, распустил завязки и сдернул тяжелую, сальную ткань. Никакой колбаской там и не пахло, в мешке скорчился в три погибели маленький мальчик в телогрейке, шапке и валенках. Вроде живой, а вроде и нет. Напряжение, повисшее в морозном ночном воздухе, можно было черпать ковшом.

– Ну и дела! – ахнул Мороз. – Ты чего, поганец, в мешке моем делаешь? Где поросенок?

– Значит, говоришь, добрый ты, дедушка, да? – Бучила нацелил пистоль Морозу в башку.

– Да я сам не понял, откудова он! – Мороз прикрылся рукой. – Ты это, не вздумай стрелять, без меня тебе Карачуна не поймать. Ну ладно, признаюсь, мальчонку на улице замерзающим сыскал и в мешок посадил, хотел до дому, в тепло унести, да не успел.

– Ты, старый, давай кому другому бреши, – сказал Рух. – Уж я-то знаю, что Морозы воруют детей, утаскивают к себе и сжирают. Ты даже сейчас облизываешься, как кот, глядючи на него.

– Все-то ты знаешь. – С Мороза разом упала вся завеса мнимого добродушия. Искры по ледяному посоху замелькали угрожающе и стремительно. – Ну да, умыкнул я мальчонку, чтобы полакомиться, у меня одна только радость осталась. И не тебе меня судить.

– А кому тебя судить? – удивился Бучила. – Пепелюхе, что ли? Я тут Заступа, и последний полудурок в этом селе под защитой моей.

– Ты сам людей жрешь, – выложил последний козырь Мороз.

– Вот поэтому-то я тебя еще и не пристрелил, – согласился Бучила. – Мы с тобой одного поля ягоды, оттого мальчонку ты отпустишь сейчас, и мы все забудем. Околдованный он?

– Околдованный маленько, чтобы не дергался. – Мороз заметно расслабился, огоньки на посохе замедлились и почти перестали бежать. И у Руха, чего греха-то таить, чутка отлегло от мертвой души, очень уж не хотелось сейчас проверять, что быстрее: пуля или пущенные из посоха поганые чары.

– Расколдуй, – приказал Бучила. – И как с Карачуном покончим, чтобы духу твоего тут не было, понял? Что бы там ни случилось, кровь из одного горла пить не будем, мы не друзья и ими не станем.

– Да, не друзья! – завопил Пепелюха. – И никогда ими не будем! А я тебе, Заступа, говорил...

– Захлопни варежку уже наконец, – поморщился Рух.

– Лады, договорились, – прогудел Мороз. – В другой раз иначе бы все порешали, помяни мое слово. Но Карачун мне важней.

Он наклонился к бесчувственному мальчишке и провел рукою над головой. Малец вздрогнул всем телом, распахнул глазенки и сел, бессмысленно поглядывая по сторонам.

– Где я? – жалобно пролепетал он. – Кто вы?

– Я Заступа тутошний, Рух Бучила. – Рух опустился перед мальчиком на колено. – Тебя случайно не Гришкою звать?

– Г-гришкой. Ты о-откудова знаешь? – удивился парнишка. Слова давались ему с трудом, посиневшие губы не слушались. Да и выглядел он, если честно, не очень, долгое лежание в мешке на морозе еще никого не украсило.

– А я знаю все обо всем и еще сверху немножечко, – похвастался Рух, крайне довольный случайным обнаружением блудного пацана. – Ты не бойся меня.

– Я не б-боюсь, мамка с папкой про т-тебя только хорошее говорят. А вот б-бабка Матрена хает тебя.

– Может, и было в прошлом что-то пикантное, всех бывших девок, а ныне бабок разве упомнишь? – отозвался Бучила. – Потом бабушке привет передашь. Ты как, живой?

– Ж-живой. – Гришка приклацнул зубами. – Т-только ш-шибко померз. Ног не чую...

– Пепелюха, полушубок сымай, – приказал Рух.

– А я чего, голый буду? – возмутился шиликун.

– А тебе не один хрен, все равно отовсюду шерсть и перья торчат. Сымай, пока по-хорошему прошу.

– С деда драного сними. Это он во всем виноват. Карачун сволочь, и этот не лучше ничем. Надо же, детей воровать. – Пепелюха матерно выругался, скинул полушубок и швырнул Бучиле. – На, подавись.

– Спасибо. – Рух укутал мальчонке ноги.

– Не воровал я его, – пробасил Мороз. – Сам явился ко мне.

– Сам я, сам, – закивал Гришка. – Дедушка, а подарок-то дашь?

– Подарок? – растерялся Мороз.

– Ты обещал, – виновато улыбнулся Гришка. – А я завсегда верил в Великого Старца севера из сказок и в подарки его.

– Будет тебе подарочек, – отозвался явно обескураженный происходящим Мороз, еще что-то неразборчиво пробурчал и отошел в сторону, вороша снег кончиком посоха.

– Я во сне г-голос услышал, – сообщил Гришка. – Добрый такой, ласковый. Звал меня, подарки дарить обещал. А нам бабушка про Великого Старца каждую зиму рассказывает. И все как в тумане, плохо помню совсем. Оделся и пошел. А потом только холод и темнота.

– Тебя родители, что ли, не учили подарки от чужих дядек не брать? – Руху очень хотелось отвесить поганцу леща. Хотя тут учи не учи, а против колдовских чар не попрешь. Сучий дед, надо все-таки будет бородатую башку оторвать и на ворота приколотить.

– Уч-чили, – шмыгнул носом Гришка. – Но подарки...

– Херово учили, – погрозил пальцем Бучила, сгреб мальчишку в охапку и встал. – Так, закончили лясы точить, Карачун сам себя не поймает и через плетень не нагнет. Дед, следы есть?

– Как не быть, – прогудел в ответ Мороз. – Вот они, тут.

Рух подошел и увидел на снегу припорошенную чернильную и студенистую кляксу, от которой во мрак ледяной зимней ночи тянулся прерывистый ручеек. Дела потихоньку налаживались...

– Мальчишку держи – понесешь. – Рух сунул Гришку деду. – Головой отвечаешь, он помрет – ты помрешь. Все, погнали!

И он первым устремился по кровавому следу. Здраво размышляя, помороженного мальчонку надо было срочно тащить в тепло, но времени терять не хотелось, если Карачун уйдет, потом попробуй поймай. До Гришкиной избы полсела в обратную сторону, одного не отправишь, слабенький он, а ломиться среди ночи в первые попавшиеся избы затея дурная, никто не откроет, как ни уговаривай и ни угрожай. Придется двери ломать, скандалить, оно надо кому? А мальчишка если сразу не помер, то уже, наверное, и не помрет...

Отмахали по кровавой стежке один перекресток и на втором наткнулись на интересное. Прямо на дороге раскорячились три изувеченных мертвеца, и багровый снег так одуряюще аппетитно пах железом, что Бучила невольно сглотнул. Погибшие, судя по валяющимся рядом дубинкам, были из Фролова войска, двое превратились в растрескавшиеся ледышки, третий, на удивление, был еще теплый, как и положено всякому нормальному свежему мертвецу. Из страшной раны, протянувшейся от середины груди до пупка, валил ароматный белый парок.

– Карачуна работа, – хмурясь, сказал Мороз.

– Почему эти заморожены, а этот на живую распорот? – спросил Бучила. – Силенок на заклятие не хватило?

– Не к добру это, – мотнул бородищей Мороз. – Силенок у Карачуна на десятерых, а тут другое, глянь, он сердце забрал.

– Коллекционер? – ухмыльнулся Бучила. – Или по дорожке перекусить?

– Задумал какую-то пакость, – не разделил шутки Мороз. – А какую, хер его разбери. Давайте-ка поторапливаться, предчувствия у меня самые нехорошие. Как бы не опоздать.

И они поспешили мимо темных окон и спящих под снегом изб. Кровавый след то появлялся, то исчезал. Дважды теряли направление и возвращались, роя носами снег и разыскивая черные брызги, что твои гончие псы. Ну разве истошного лая поменьше, только надсадное хрипение и сдавленный мат. По всем приметам, Карачун уходил в сторону реки, где тын был не особо высок, обезумевший хищный зверь собирался сбежать там, где ближе и проще, а не прорываясь через все село к шиликунской норе.

Вся честная компания вылетела из-за поворота, и Рух встал как вкопанный. Отсюда уже открывался вид на белую пелену заснеженной Мсты, шелестящие на пронизывающем ветру заросли камыша, занесенные снегом причалы и вытянутые на берег барки, ушкуи и рыбацкие лодки. У крайней избы застыла черная кривая фигура, воздух шипел и потрескивал от совершенного колдовства. Карачун успел снять непонятного назначения останки со спины, прислонил иссохшие кости к стене и теперь чего-то шаманил, притоптывая, размахивая ручищами и едва слышно бурча. Он нехотя оглянулся на шум, мелькнула рогатая башка и уродливое лицо. Краешек губ зимнего духа пополз, расплываясь в похабной улыбке. Тварь заканчивала готовить заклятие, и счет пошел на мгновения. Время словно остановилось. Махал лапенками Пепелюха, Мороз опускал мальчишку на снег...

Рух выстрелил, и пуля угодила в середину горбатой спины, Карачуна толкнуло вперед, он сбился, сделал два шага и издал горловое рычание. И было ни хера не разобрать, успела паскудина или нет... Раненный серебром Карачун вытянул когтистую лапу, и с кончиков его пальцев сорвался густой поток черно-серебряных нитей. Ох, м-мать... Рух не раздумывая сиганул в сугроб, и тут же хлопнуло, над головой прошла взрывная волна. Он вынырнул, отплевался и увидел, что Мороз принял колдовской удар на себя. Шикарная голубая, шитая золотом шуба дымилась и обуглилась во многих местах. Воняло паленым волосом. В сторону отползал вроде бы невредимый Гришка, рядом истошно орал и приплясывал на куриных ногах Пепелюха, почему-то швыряя в Карачуна наспех слепленные снежки. Ох и дурак...

Один комок угодил Карачуну в рожу, и тот зафыркал, не успев выпустить новое заклинание. С кончика ледяного посоха Деда Мороза сорвалась голубоватая стрела и ударила тварь прямо в грудь. И признаться, толку вышло побольше, чем от освященной и насеченной крестом серебряной пули. Карачуна отшвырнуло назад и впечатало в стену, он смел приготовленные останки и вместе с ними грянулся в снег.

Рух вскочил и понесся что было сил. Разделявшие их десять шагов показались верстой. Карачун ворочался и пытался подняться, разбрызгивая жидкую кровь. В груди у ополоумевшего чудовища зияла сквозная дыра. На Бучилу уставились страшные, белесые, полные ненависти глаза. Тварь разевала рот, показывая редкие острые зубы и выхрипывая черную пену. Карачун не помышлял о сопротивлении, протягивая дрожащую, украшенную длиннющими когтями лапищу к иссохшему трупу. По кой черт ему это надо, Рух разбираться не стал. Может, родственник, а может, любимый... Встретятся в преисподней.

– Эй, слышишь меня? – Он сунул ствол Карачуну в пасть, ломая клыки. – У нас тут, между прочим, Сын Божий от девственницы при живом муже родился, и ты не смей портить людям светлый праздник, блядина.

Карачун подался вперед, и Бучила нажал на спуск, рогатая башка лопнула осколками черепа, выплеснув содержимое на дорогой для ныне покойного Карачуна труп. Ну вот и все, господа участники очередной блистательной победы могут проследовать на награждение и к пиршественному стволу.

– Готов, падлюка? – подошедший Мороз ткнул дохлого Карачуна посохом. – Вот и ладненько, вот и хорошо, туда и дорога. Надо только было мне оставить его. Чтобы по-честному.

– Кто успел, тот и съел, – усмехнулся Бучила. Настроение стремительно улучшалось, кошмарная ночка закончилась, и впереди ждал заслуженный отдых. Он по опыту знал, если укокошить какую серьезную нечисть, то и мелкая поуймется надолго, даруя долгожданный покой. А там уже и весна...

– Ого, как мы его, а я его как, у-ух, гадина! – Пепелюха сунулся со стороны, храбро пнул мертвое чудище в бок, тут же взвыл, отдернулся, поскользнулся, брякнулся в снег и запрыгал прочь огромной лягухой. Истлевший костяк, оставленный Карачуном, едва заметно зашевелился и вроде даже дернул рукой. Рух, завсегда предпочитавший сначала отступить, а потом разбираться с проблемами, тоже сиганул в сторону, проклиная себя на чем свет стоит за неперезаряженные пистоли. Победу он тут праздновать собрался... Спокойствие сохранил только Мороз. Вот этого ничем не проймешь. Пепелюха-то, поди, уже версты на три убежал... Дед шагнул к подергивающемуся трупу, пристально всмотрелся и сказал:

– Заступа, подь-ка сюды.

– Точно надо? – Рух опасливо подошел и проследил взглядом, куда указал варежкой дед. Костяк, обтянутый кожей и весь проросший тонкими корешками, едва заметно подрагивал. Грудная клетка зияла проломом, и в дыру между ребер было вложено кровоточащее сердце в обрамлении мерзко шевелящейся черно-оранжевой бахромы из десятков и сотен тонких жгутов. Жгутики извивались и росли, оплетая сердце и разбрызгивая гнилой, дурно пахнущий сок. Мертвое сердце вдруг запульсировало и ожило.

– Это что за херня? – спросил Рух, лихорадочно перезаряжая пистоль. Онемевшие пальцы не слушались.

– Откуда ж я знаю? – Мороз занес посох, но ударить не успел, потому что костяк неожиданно выгнулся дугой, заискрился и окутался облаком ледяного колючего пара, взорвавшегося с треском и шелестом. Руха откинуло прочь, как сломанную игрушку, Мороз улетел в другую сторону. Черт, черт, черт, Бучила вскочил на ноги, радуясь, что не посеял пистоль. Больше всего сейчас хотелось безоглядно улепетывать вместе с дезертировавшим шиликуном. Вот ведь совершенно зря дураком его обзывал. Кто тут умный, так это как раз Пепелюха.

Искристое ледяное облако рассеялось, разошлось в клочковатый туман, и из этого тумана поднимался оживленный поганой магией, такой невинный и тихий доселе мертвец. И ладно бы просто поднимался, тут полбеды, но заложный рос на глазах, старые кости вытягивались и утолщались с треском и щелканьем, превращая тело в гиганта. Башка вымахала размером с огромную тыкву и треснула от края до края, открывая огромную слюнявую зубастую пасть. Иссохшую плоть прорвали и оплели множество извивающихся, похожих на червей корешков. Бучила и ахнуть не успел, как мертвяк вымахал сажени на четыре и стал выше соломенной крыши ближайшей избы. Огромная, страшная, злобная тварь, последний привет от издохшего Карачуна. Вот, значит, чего паскуда скалилась перед смертью...

Рух краем глаза заметил замелькавшие в воздухе валенки. Мороз выбрался из сугроба, оценил обстановку и заорал:

– Отвратень! Это отвратень!

Сука, только этого еще не хватало. Бучила попятился, раздумывая над своей несчастной долей и над тем, что село как-то совершенно ему разонравилось защищать. Хай бы и с ним, с селом, это тебе не шиликунов с анчутками гонять и волколакам хвостишки выдергивать. Отвратень – порождение самого черного колдовства, тварь, поднимаемая из останков и плоти разных существ, глины, веток, соломы и прочей такой ерунды. Сильная, злобная, почти неуязвимая для обычного оружия и серебра. Чтобы эту скотину прикончить, надо изловчиться и попасть серебром точно в сердце, вставленное Карачуном и теперь надежно укрытое переплетением побегов и наплывами льда. Беги, Рушенька, дорогой, беги...

Отвратень истошно завыл, запрокинув уродливую башку, вцепился лапищами в избу и одним махом содрал утлую крышу, обнажив стропила и как-то совсем сиротливо торчащую печную трубу. Чудовище на мгновение замерло, поглядывая в избу, чуть наклонилось и извергло из пасти поток синеватого хлада, превращая всех, кто внутри, в замороженные куски. Отвратень снова завыл и двинулся дальше, загребая ручищами, раскачиваясь и нетвердо переставляя длиннющие ноги. Крыша со следующей избушки слетела так же играючи, тварь дохнула холодом и побрела вдоль берега, сея хаос, разруху и смерть. С треском и грохотом разлетелся хлев, истошно заорала перепуганная скотина, порхнули уцелевшие куры, роняя пух и перо. Из развалин, шатаясь, вышла белая, с черными пятнами корова и сделала несколько нетвердых шагов. Задние ноги, превратившиеся в сосульки, подломились, и несчастная животина, жалобно замычав, ткнулась мордой в торчащие остатки стены. Вся задняя часть буренки рассыпалась при падении на сотни багровых кусков.

Руха трясло. Он с трудом перезарядился и пальнул в огромную тощую тень. Пуля вонзилась отвратню в поясницу, но тварь не обратила на это никакого внимания, будто комарик куснул. Где сучий дед? Хоть бы помог, падла бородатая...

– А ну, стой! – заорал Рух, бросаясь в погоню. Он и сам не понимал, что творит, опьяненный дурацкой идеей любой ценой остановить проклятую тварь. По пути подхватил валявшуюся жердину и, догнав, приложил отвратня куда-то под зад. Затрещало и грохнуло, очередная изба лишилась крыши, сверху обрушился поток опилок, перемятой соломы и острой щепы. Отвратень зашагал дальше, не замечая орущего упыря. Бучилу даже обида взяла. Он перетянул тварь под колено, споткнулся, упал, ткнулся рожей в снег, и его немножечко отпустило, паническое, самоубийственное безумие куда-то ушло. Спокойно, спокойно, так ничего не решить. Огонь, нужен огонь... Обложить мразь хворостом и запалить. Кто у нас умный? Явно не ты. Как заставишь отвратня покорно стоять среди пылающего костра? Ох и дурень...

– Заступа! – донесся знакомый свистящий голос.

Рух обернулся и увидел приплясывающего саженях в десяти Пепелюху. Ого, вернулся поганец. Хотя хер ли толку с того? От шиликуна пользы как от козла молока. Надоить, конечно, можно, но лучше не пить... Отвратень вперевалочку шел вдоль берега, сокрушая избы одну за другой, и страшно было подумать, сколько уже этой ночью набралось мертвяков. А сколько будет еще... Ох Фрол разозлится... Возможно, заругается даже...

– Заступа! – Пепелюха неистово тыкал пальцем, явно пытаясь донести что-то важное. – Сучий дед!

Рух глянул в указанном направлении и выматерился, уже не сдерживая себя. Драный Мороз помогать и не собирался, фигура в синей шубе как раз проделала посохом дыру в частоколе, защищающем берег, и спустилась на речной лед, таща на одном плече свой сраный мешок, а на другом слабенького трепыхающегося Гришку. Ну и дерьмо! Сейчас через реку и в лес, а потом ищи-свищи. Нашел кому довериться, идиот. Мороз под шумок умыкнул мальчонку и пустился в бега. Захотелось сесть и расплакаться. Выбор был не особо велик: или пытаться как-то унять разбушевавшегося отвратня, или пускаться в погоню за дедом. Куда ни кинь, всюду клин. Бучилу и раньше неоднократно посещали мысли навроде: «А что будет, если Нелюдово возьмет да и передохнет все целиком, от нашествия вражеского или какой заразной дрисни?» Ну вот, видать, и дожил до ответа на этот прекрасный вопрос.

– Ну чего ты стоишь? – заверещал Пепелюха. – Деда надо ловить!

Шиликун разочарованно махнул лапой и опрометью побежал к реке. Да что тут вообще происходит? Отвратень разворошил очередную избу, запустил лапищу внутрь, деловито пошарил, извлек верещащего мужика в исподнем белье, принюхался, разочарованно взревел и выбросил мужика. Достал второго, вновь издал обиженный вопль, но на этот раз ценным продуктом разбрасываться не стал, засунул несчастного в пасть и аппетитственно захрустел. Мелькнули и пропали в черной глотке голые пятки. «А чего он расстроился?» – удивился Бучила. И тут его осенило: отвратень, как и его хозяин, сильно охоч до детей, вот и ищет сладкое мясо. А в избухах возле порта, как в казармах, обитают только немногочисленные оставшиеся на зиму грузчики да бурлаки, подряженные вымораживать баржи из льда.

Откуда-то слева глухо бахнули выстрелы, послышались крики, вопли и мат. Из улицы, идущей от часовни Михаила Архангела, сыпанули люди числом десятка в два, во главе с подозрительно знакомым жирдяем в высокой шапке и алых сафьяновых сапогах. Ого, никак явилось славное нелюдовское ополчение под командованием самого Фрола Якунина. Долгонько, конечно, они, село уже вовсю по причинной дырке пошло. Куцый залп из старинных мушкетов и самострелов ударил по отвратню как об стенку горох. Подумаешь, парочка болтов засела в спине. Тварь даже не почесалась, колченогой походкой направляясь к очередной обреченной избе. Рух бросил взгляд на реку, Мороз пер через белоснежную Мсту, отдалившись шагов на сто и обходя по широкой дуге раскинувшуюся возле причалов черную, забитую ледяным крошевом полынью. Полудурошный Пепелюха заячьими прыжками несся за Гришкой и дедом, рассчитывая хрен знает на что. Господи, ну какой все же дурак... Такого нужно в музее за деньги показывать как истинный эталон. Отвратень взломал попавшийся на пути сеновал, расшвырял бесполезное содержимое и разочарованно взвыл.

Уходящий не попрощавшись Мороз остановился, вскинул посох и послал сгусток холодного синего пламени, пролетевший с низким гудением и угодивший отвратню в загривок. Вот тут чудовище уже проняло, в отличие от смешных потуг Руха и нелюдовской гвардии. Тварь пошатнулась и с утробным ревом упала на колени, потеряв интерес к разорению сеновала и нелепо хватаясь лапами за курящийся сизым дымом затылок. Дедово заклинание прожгло в нечистой плоти дыру размером с два кулака, проплавив переплетенные корни и растопив зубчатые кружева намерзшего льда.

– Понравилось, вымесок поросячий? – заорал Мороз, и гулкий голос эхом разнесся над гладью окоченевшей реки. – А смотри-ка, чего есть у меня!

Дед рывком поднял за шкирку несчастного Гришку.

– Глянь, какой пухленький ребятенок. Ух вкусный! – Мороз притянул мальчонку к себе и шумно потянул воздух носом. – Жрать хочешь, коряга леденелая?

Отвратень шумно выдохнул облако серебристого инея, заинтересованно склонил уродливую башку и попер к деду длиннющими, неуклюжими шагами. Ничего не понимающий Бучила застыл рядом с развалинами и просто развел руками. Творилась какая-то лютая херота. Орал Мороз, плакал Гришка, суетились и стреляли ополченцы, матерился Фрол, утробно выл отвратень, косолапо семенил вдоль берега Пепелюха, и этой безумной ночной чехарде не было видно конца.

Дед саданул посохом еще раз, попав отвратню в плечо. Тварюга дернулась, задымилась и перешагнула невысокенький тын, защищающий село от реки. Отвратень швырял и ломал встречающиеся на пути корабли, сбивал ручищами портовые краны и распинывал рыбацкие лодки. Рух с пригорка хорошо видел, как монстр вступил на речной лед и попер на деда с ребенком. Мороз не двигался и не пытался сбежать, ведя одному только ему понятную, загадочную игру. Или не только ему... В действиях зимнего духа, при огромном желании, обнаруживалось рациональное зерно, но вопросов от этого становилось больше в разы. На кой черт ему это надо вообще? Возможно, Бучила и ошибался, но следующая пара мгновений расставила все по местам. Отвратень бодро отмахал до середины реки и вдруг резко застыл, будто прислушавшись. В установившейся морозной тиши раздался сухой, пронзительный треск, и лед под чудищем прочертила длинная трещина. Еще и еще. Отвратень обескураженно взвыл, сделал шаг и тут же провалился в открывшуюся бездну. Ну не то чтобы бездонную, Мста речуха не особо глубокая, но лет десять назад новгородские власти пригнали землечерпальное судно и углубили русло напротив нелюдовского порта до четырех саженей, а местами и до пяти, для беспрепятственного прохождения барж. Отвратень забарахтался, заорал, цепляясь за лед, но только лишь соскальзывая и ломая тонкую корку. Тварь взвыла и ухнула в воду по самую шею, на поверхности остались только лапы и голова. Вой перешел в булькающий, обрывчатый хрип. Все было кончено. Ну, почти все...

Мороз радостно замахал Бучиле и хотел что-то проорать, но промерзшее зеркало у него под ногами тоже пошло трещинами, и дед запрыгал, прижимая мальчонку к себе. Трещины распались на множество извивающихся хвостов, открывая широкие раны чистой воды. Мгновение, и дед с Гришкой оказались на льдине, оторванной от ледового панциря. Две мелкие, беспомощные фигурки среди лопающихся льдин и смертельно опасной, черной, забитой шугой воды. Нет, не две, три... К полынье подскочил Пепелюха, заметался по твердому льду, запричитал, заблажил. Мороз шагнул к краю льдины, размахнулся и швырнул Гришку что было сил. Мальчишка пролетел над водой как пушечное ядро и рухнул на сразу же покрывшийся мелкой паутиной трещинок лед.

– Замри, замри! – закаркал Пепелюха, повалился на пузо, шустро подполз насколько смог и вытянул лапу. Ухватился за Гришкину руку и рывком потянул на себя, успев в последний момент. Лед за мальчишкой трещал и проламывался, разочарованно шумела упустившая жертву речная вода.

Мороз, оставшийся на отколовшейся льдине, долго не думая, бросил мешок, бухнулся в полынью и поплыл, гоня перед собой прозрачное стеклянное крошево и снежную взвесь. Интересно, утонет или нет?

Сзади захрупал снежок, Рух повернулся и увидел Фрола Якунина. Глаза дикие, рожа красная, шапка сдвинута на затылок, из отворота шубы валил пропотелый туман.

– Я вообще ничего не понимаю, – сказал пристав. – Может, хоть ты мне немножечко объяснишь?

– Давай не сейчас, – попросил Рух, – Устал я, Фролушка, ночка выдалась бурная.

Он еще сам не знал, как связать шиликунов, Карачуна, Мороза, пропавшего Гришку, разоренное село и отвратня между собой. История, с какой стороны ни возьми, получалась неправдоподобная и безумная. И неясно было, кто прав, а кто виноват, кто праведник, а кто настоящий злодей. И грань эта, как в жизни и водится, была тоньше самого тонкого льда.

– Ночка – да, не приведи Господь Бог, – согласился Якунин. – Всякий раз Рождества с содроганием жду, но чтобы так...

– Зато будет что вспомнить, – усмехнулся Бучила, извлек из-за пазухи бережно сохраняемую бутыль, вышиб пробку и забулькал, обжигая водкой горло и рот.

– Дай-ка сюда, жадина, мог бы и предложить! – Фрол вырвал бутылку и присосался, дергая кадыком.

Рух поперхнулся от такой наглости, подчерпнул горсть снега и закусил.

Мороз доплыл до края крепкого льда, попытался вскарабкаться, проломился и ушел с головой. На поверхности надулись и лопнули крупные пузыри. Все, отплавался дед. Вроде и жалко, а вроде туда и дорога...

Фрол допил все без остатка и печально спросил:

– Нету больше?

– Последнее выжрал, – сожалеюще отозвался Бучила. – И не подавился, подлец.

– Водкой разве подавишься? – Фрол кинул бутылку в снег. – Точно нет? Ну ладно, тогда я пошел на разрушения посмотрю. Завтра с тебя подробная роспись обо всем случившемся блядстве и о твоей роли в нем от начала и до конца. Ох, горе мне горе...

Он ушел, прихрамывая, чертыхаясь и тяжко вздыхая, а Рух спустился по тропке по склону и замер возле чьей-то бани, утопающей в сугробах по самую крышу. Из приоткрытой двери пахло гарью и березовым веником. Навстречу поднялся Пепелюха, таща за руку ошалевшего Гришку, и бодренько доложил:

– На вота, получай в целости и сохранности.

Шиликун раздулся от собственной важности, а Гришка вылупил глаза и, кажется, собирался хлопнуться в обморок.

– Эй, в себя приди, – Рух легонько съездил пацана по щеке. – Стой, говорю, не падай. Воды черпанул?

– Сухой я. – Гришка расплылся в странной, блаженной улыбке. – Только валенки намочил. Дедушка ка-ак кинет меня, а вот этот поймал. – Он ткнул пальцем в шиликуна, и Пепелюха гордо вскинул клюв. – Спасители мои.

– Ну и молодец. – Бучила потеребил Гришку по шапке. Мальчонка столько пережил за ночь, что, вполне вероятно, повредился в уме. Хотя и не факт: отогреется, мамку увидит и отойдет. С другой стороны, в этом страшном мире куда как лучше слегка двинутым быть. Проще и легче от этого жить. Вон, уже деда с Пепелюхой спасителями нарек. Не, точно чердак прохудился...

– А я молодец? – робко спросил Пепелюха и сделал умоляющие кошачьи глаза.

– Без всяких сомнений, – всплеснул руками Бучила. – Ты мне объясни, какого рожна тебя на лед понесло?

– Не знаю и сам, – подумав, признался шиликун. – Увидал, как дед мальчишку утаскивает, ну и решил обратно отбить. Подумал, спасу ребятенка, и люди нас за все проказы простят. Только потом понял, что дед меня в порошок сотрет, а оно вона как вышло... Кстати, а где дед?

– Утонул, – сообщил Рух. – Хотя ни хрена.

Лед у берега треснул, и сквозь образовавшуюся дыру вытянулась голая рука, а затем, следом, отдуваясь и охая, в потоках воды встал Мороз, почему-то без шапки и голый до пояса.

– Дедушка! – Гришка обрадованно заорал.

Мороз приветливо помахал в ответ, встряхнулся мокрой собакой и пошел к ним, волоча за собой вымокшую тяжелую шубу и твердо ставя босые ноги на снег. Водища стекала с него в четыре ручья.

– Во, хоть шубу не упустил. – Дед шмякнул одёжу на снег. – А валенки остались на дне. Новые валенки-то, им едва сто годов, еще бы носить и носить. Няшки проклятущей чуть не сажень, и вязкая такая, как на болоте, едва не погиб. – Он кивнул за спину на отвратня, вяло трепыхающегося в реке. – Друг-то наш ситный тяжеленный, теперь не выберется вовек, так и будет орать.

– Дедушка, дедушка, – робко позвал мальчишка. – А помнишь, ты мне подарочек обещал?

– Подарочек? – Мороз хитро прищурился, ухватил снега, дунул в кулак и протянул Гришке прозрачную фигурку дивно красивой девушки в полушубке. – Пойдешь домой, по дороге сорвешь еловую лапку, в избе поставишь, а под ней игрушку эту волшебную. Будет она твою семью от бед всяких оберегать.

– Спасибо, дедушка! – Глазенки мальчишки вспыхнули радостным огнем, и он с великой осторожностью принял фигурку.

– Да ты не боись, не растает, говорю же, волшебная, – улыбнулся старик.

– А мне подарок, а мне? – нетерпеливо запрыгал Пепелюха.

– На и тебе. – Бучила содрал с края банной крыши огромную сосульку. – Сядешь на нее, и все другие жизненные проблемы покажутся пшиком. Тоже волшебная, того не буду скрывать.

– Себе оставь, – обиделся шиликун. – Всем подарки, а мне, значит, на сосульке сидеть?

– Да ладно, не дуйся, я пошутил. – Рух порылся в карманах и извлек надкусанный и насквозь промороженный печатный пряник. – Не хочешь ледышку чудесную, вот тебе сласть.

– Это мне? – Пепелюха едва не лишился дара речи. – Мне... мне... мне еще никто подарочков не дарил...

Он сцапал пряник, хлопнулся на задницу и вгрызся в кусок жесткого как камень сладкого теста. Потом опомнился, захлопал глазенками и сказал:

– Спасибо!

– Не на чем, – улыбнулся Бучила и глянул на деда. – Одного не пойму, по кой черт ты не сбежал с пацаном, когда мог? Еще и отвратня угомонил.

– А понял я кое-чего. – Мороз отжал мокрую бороду и глянул с хитринкой. – Мальчишка-то искренне верит в меня, подарков, праздника и радости ждет, и от веры той я снова живым становлюсь. А ежели в этом и смысл? Ведь если больше детишек будут верить в меня, то я с ума не сойду и не обращусь в поганого Карачуна. Как думаешь?

– Может, и выгорит, – согласился Бучила. – Значит, затем и девку волшебную подарил? Ясно, подарочек с умыслом, скоро уже мало кто вспомнит, что означает одинокая девка под елкой. Если так дальше пойдет, глядишь, люди и забудут, что Мороз – это злой зимний дух, охочий до крови и человеческих жертв.

– Ну это вряд ли, – хохотнул Дед Мороз. – Ведь не такие они дураки.

И они засмеялись, глядя на бескрайнюю снежную гладь. В небе гасли звезды и на востоке золотился рассвет. И злился Пепелюха, пытаясь выменять у Гришки волшебную девку на обгрызенный пряник. Жалобно подвывал отвратень, которому было суждено торчать посреди реки долгих три года, пока однажды вода и лед не сломают его, пустив по течению исполинские кости и прах. Адская ночка и правда закончилась, и Рух не был героем и никого, по чести, не спас. Героями были Пепелюха и дед, сами нагадили, сами и разгребли, а Бучила просто скромно гордился собой, потому что в свое время не прострелил обоим героям дурные башки. И Новый год сулил только хорошее, потому как хуже старого быть вроде бы уже не могло...

Иван Александрович БеловЗаступаГрядущая тьма

Пролог

Глава 1Начало пути

Глава 2Почта приходит вовремя

Глава 3Пепел и мертвецы

Глава 4Союз поиметых

Глава 5Дерьма прибавляется

Глава 6Кровь на белых стенах

Глава 7Знакомства приятные и не очень

Глава 8Небеса цвета пролитой крови

Глава 9Немного научности

Глава 10На пути в преисподнюю

Глава 11Тайна заброшенной деревни

Глава 12Нарыв

Глава 13Немного жертвенности

Глава 14Армия мертвецов

Глава 15Сопутствующие потери