Я хочу рассказать вам сказку

Глубиной как глаза и море,

Чтобы строки как птичьи перья –

Ярко-алые, в пятнах крови...

И пронзить роковой загадкой,

Увлекательной и манящей,

Чтобы вы, как за той красоткой,

Шли – и гибли – на свет слепящий.

Чтобы душу схватила ярость,

Чтоб слеза потекла из глаза...

Чтоб хотелось, забыв усталость,

До конца дочитать все сразу...

Я тебя нарисовал.

Как хотел, как представлял.

Склеп закрытый. Балдахин.

Гроб прозрачный. Без перин.

Бледный луч из потолка.

Цепь качается слегка.

Ты в недвижном забытье.

Звезды тусклые во тьме.

На челе твоем печать.

Слов и букв не разобрать.

Мрачный образ. Без улыбки.

Веки протыкают нитки.

Сквозь зашитые глаза

На щеке смолой слеза,

Что растаять не смогла.

Кисть в руках. Я ужасаюсь

И закончить не решаюсь.

Но последние штрихи,

Будто сами, не с руки,

Возникают на холсте

Тонкой вязью в тишине.

Далеко...

Будто голос

Зовет и плачет,

Растекается по углам.

Я все слышу,

И это значит:

Возвращаться мне час настал.

Столько лет пролежать без вздоха –

Я забыла, как пахнет ночь.

Тьма и холод... Осталось немного.

Злость и ярость должны помочь.

Гроб покрылся сетью трещин.

Гнутся скобы, сталь трепещет.

Тонких линий мне не жаль.

Осыпается хрусталь...

На цепях повисло тело.

Платье белое истлело.

Скулы острые иссохли.

Пальцы-бритвы. Пальцы-когти.

Накрест черной нитью грубой

Штопаны глаза и губы.

Открываются. Пронзают.

Словно в душу проникают.

Боже, что я натворил?!

Кого к жизни пробудил?

Просыпаюсь.

Скребу ногтями.

Лед дымится,

Становится ал.

И клубится из ноздрей,

Клубится

Черный,

Словно душа моя, пар.

Облетает ошметками кожа,

Осыпается пепел с ресниц.

Неужели в чертог мой забытый

Наконец-то пожаловал принц?

Нет, не принц,

А какой-то залетный.

Белокож,

Светлоглаз,

Статью хил.

Для чего ты меня, «мой хороший»,

От извечного сна пробудил?

Ведь недаром печать заклятья

На моем прожжена челе

И в хрустального гроба объятья

Замурована я в темноте.

Возбужденно трясутся ладони,

Лихорадочно светят глаза,

Мой спаситель от ужаса стонет:

«Ты – прекрасна.

Ты – здесь.

Ты – жива».

С кисти радугой льется краска...

Кривит губы улыбки оскал.

Этот час я ждала не напрасно,

Миг желанной расплаты настал.

Все виновны, прощенных не будет!

Все, кто помнит, и все, кто забыл,

Все потомки предавших и судий,

Все, кто в гроб меня здесь заточил...

Мой «спаситель»

Стоит, ухмыляясь.

Будешь первым!

Будь проклято все!

Я прикончу тебя, забавляясь,

И помучаю вдоволь еще...

Эй, куда ты?

Что это за двери?

Воздух пляшет, дымом объят.

Убежал.

Так скрываются звери,

Что боятся меня как огня...

Банку краски швыряю на образ,

В злую ярость в бездонных глазах.

Я дрожу, но уже понимаю,

Что не раз отыщу ее в снах.

Моей мести очерчены планы,

Поименно враги сочтены.

Я шагаю, укутавшись в саван,

По руинам, что были мои...

Здесь когда-то стремились ввысь башни,

Над собою держа небосклон,

Во дворце, что был самым прекрасным,

Стоял алый, как кровь моя, трон.

Я на нем восседала всевластно

И вершила судьбу королей.

Только все оказалось напрасно:

Меня предали шесть сыновей.

Старший, Мрак, был холодным как камень.

Он по правую руку сидел.

Взгляд скользил поволокой в тумане,

А лицо было белым как мел.

Нарекла я второго Оскалом.

Он всегда был готов убивать –

Беспощадным и быстрым ударом,

Чтоб врасплох не пытались застать.

Третий – Пламя – был светлым и стройным,

И красив, словно образ с картин.

Я не помню, чтоб он был довольным,

Вечно губы в усмешке кривил.

Дальше шел мой любимец – Отрава.

В лжи и фальши всегда был хорош.

Среди прочих его выделяла,

Но и он мне вонзил в спину нож.

Боль был скрытным, тщедушным, но крепким.

Мог отсутствовать многие дни.

Я порой про него забывала,

Лишь скрывались вдали корабли.

И последыш – Без Имени, младший, –

Не хотела рожать стервеца,

Как в насмешку, среди своих братьев

Больше всех был похож на отца.

Не желала я верности вечной,

Их любви, благодарных щедрот,

Но не верила, что вероломно

Предадут мои отпрыски род.

Бились мы, живота не жалея,

Не считая ни сил, ни потерь,

Оттесняя Врага на край света,

За границу известных земель.

Города и моря полыхали,

Оставляя лишь пепел и соль.

Но я знала: со мною Отрава,

Мрак, Оскал, мои Пламя и Боль,

Даже он, Безымянный, последыш.

Пусть не вечно, пускай предадут,

Но меня лишь... не то, во что верят,

Мир бросая на откуп Врагу.

Прочь бегу без оглядки.

Падаю.

Поднимаюсь.

Стираю с лица испарину.

Вздыхаю.

И... просыпаюсь.

За окнами ясный день.

Пронзительно чайка бранится.

Надо же было вчера

Так безобразно напиться.

Помню, стоял у холста,

Смятенье меня тревожило,

И вдруг – я поклясться готов –

Мое творение ожило.

Тянуло руки ко мне,

На странном наречье шептало

И черным ониксом глаз

Насквозь меня прожигало.

Что было во мне сильней –

Восторг или дикий ужас?

Я был на мгновенье готов

Отдать незнакомке душу,

Лобзать в восхищенье ступни

И в вечной верности клясться,

Но бедный мой разум вопил:

Во что б то ни стало – спасаться

От тихой прелести зла,

От смертной красы обаяния,

В которых нельзя отыскать

Ни жалости, ни сострадания.

Замазан холст чернотой,

Но, кажется, там, под краской,

Бушует, бьется, вопит

Злодейка из страшной сказки.

Но это, конечно, бред,

Плод бурных больных фантазий:

Миров параллельных нет.

Наверное, все-таки к счастью.

Пойду выпью горький чай,

Заем кирпичом печенья.

Закончился в доме коньяк,

Сосиски, хлеб и пельмени,

Лишь я не закончусь никак,

Нелепый, жалкий, пустой.

Трепещет меж пальцев кисть,

Владея моей судьбой...

Мир войны,

Мир сражений и смерти

Изрыгнул мою душу на свет.

Когда дышишь, а в воздухе пепел,

В снах и бегстве спасения нет.

Когда в муках твой дом умирает,

Когда жизнь рассыпается в прах,

Ты не думаешь – просто шагаешь

В почерневших от гари снегах.

Выбор прост: умирай или бейся.

Враг безжалостен, непобедим.

В долгих битвах мне злостью своею

Удалось отстоять этот мир.

Как же вы, кого я породила,

Обо мне могли память предать?

Я осколки тепла сохранила,

А вам стало на это плевать...

Только власть? Где же в вас я ошиблась?

В наказаниях строгость была.

Я рубила сплеча, но любила.

Я несла в себе смерть, но жила...

А что вы? На руинах сгоревших,

На истертых в пыль древних холмах

Прахом правите. Или, быть может,

Это Враг теперь правит за вас?

Сколько лет пролетело?

Десяток? Или два? Я устала считать.

В том хрустальном гробу, за печатью

Ярость мне не давала дышать.

Кто-то умер, а кто-то родился –

Я их всех собираюсь судить.

Справедливости нет. Я решаю,

Кому будет позволено жить.

Был один. Прежде верен до гроба.

Я, пожалуй, его отыщу.

Он меня сторожил эти годы.

Местью тварь эту я угощу.

Он здесь жил. На окраине леса,

Что истлел еще в прошлой войне.

Ловчий. Старый шпион и повеса,

Он был мой и служил только мне.

Вот сторожка. Заброшена вроде.

Круг охранный давно не горит.

Хотя нет... След от пепла в проходе –

Значит, кто-то сейчас здесь гостит.

Я заклятье сплетаю лениво.

Стены. Комнаты. Тень. Зеркала.

Вот ты где: между стертой картиной

И разбитым провалом окна.

«Открывай. Что, не ждешь злую силу?»

А придется. Ломайся, замок.

И ловушка на входе – как мило.

Я, пожалуй, ступлю за порог.

Яд стекает с облезлых запястий.

Меня этой отравой не взять.

Вылезай, я гораздо опасней.

И не вздумай еще раз стрелять...

Что, узнал? Вижу, вижу, не бойся.

Или бойся, коль есть что скрывать.

Я незваной пришла к тебе гостьей,

Я сегодня пришла убивать.

Все ты понял, трясешься от страха.

Шепчешь, будто скулишь: «Госпожа...»

Мне достаточно легкого взмаха,

Чтобы правду сорвать с языка.

Ловчий падает в ноги, рыдает

И клянется, что он ни при чем:

«Я был против, но мне приказали!

Охранять ваш покой верным псом!»

«Как глаза протыкают, ты видел.

Да и сам шить умеешь крестом.

Ты иглой своей многих обидел.

Вот теперь ты с моею знаком».

По лицу кровь стекает ручьями.

«Цепь сменил – значит, клятву предал.

Скажи только одно, между нами:

Кто за мной приглядеть приказал?»

Итак,

Посмотрим на вещи реально.

Я в здравом уме!

Я не пьян!

Я – нормальный!

Да, порою на грани танцую,

Но я – настоящий.

Я существую.

Мне улыбаются продавщицы.

Я узнаю знакомые лица:

Дворника,

Почтальона,

Соседей.

Мне «здрасьте» кричат

Дворовые дети.

Звонят соцопросы,

Мошенники, банки,

Приходят налоги,

А местные бабки

Зовут меня ласковым словом

«Сынок»

И просят порой заглянуть на чуток:

То кран подтянуть,

То купить корвалола.

Ведь все как у всех.

Мне не надо другого:

Миров непонятных,

Подернутых дымкой,

Пронзительных глаз,

И сокрытых улыбкой

Оскалов звериных,

И запаха боли,

И мантры, что манит,

Зовет за собою

В пучину отчаяния,

В бездну безумия

За одержимой, разгневанной фурией.

Пусть лишь на холсте она остается.

Но кто-то внутри гадким смехом смеется:

«А сам-то ты веришь, что это неправда?

Ты точно уверен, чего тебе надо?»

Я трогаю черной ладонью пятно –

И плачу беззвучно и тяжело.

Ловчий хрипит

От боли.

С заштопанными глазами.

И произносит имя,

Стершееся с годами.

Из памяти и из жизни,

Что пылью накрыло время.

Того, кого я любила,

В ту пору, когда умела.

«Презренны твои попытки

Ужалить меня речами.

Вмиг желчь пропитает нитки,

Лишь ложь прозвучит меж нами.

Для бьющегося в припадке

Слова твои слишком дерзки.

Твой разум сожму в удавке...

Какой еще видел перстень?

Со змеем? Глаза пылали?

А точно то был не морок?

Не вздумай шутить вещами

Того, чей мне образ дорог».

Но я поразмыслю позже,

Проверю на зуб слова.

Они не могли быть ложью,

Пусть память о том мертва.

«Прощай, мой слуга неверный.

Ты чашу испил сполна.

А месть – она слаще яда,

Пьянее, чем хмель вина.

Я рот твой заткну заклятьем.

С отрезанным языком

Живи. Я – твое проклятье.

Поблагодаришь потом».

Я помню его: высокий,

В шальных глазах пляшет тьма.

Сошлись мы на поле боя.

В тот день я к победе шла.

Явился из мрака. Гордый,

Отчаянный, страшно злой.

Ворвавшись в пучину боя,

Он схватки искал со мной.

Скрестились мечи. Мы бились

Сильней, чем хотели жить.

Три дня или, может, больше

Не мог он меня убить.

Мне тоже не удавалось

Пронзить его горло, сжечь.

Нам мира вдруг стало мало –

Он сжался до «тут» и «здесь».

Мы встали. Дыша едва ли,

Смотрели. Я все ждала.

Удара. Атаки. Смерти.

«Сражайся!» – кричала я.

Он просто стоял. И медлил.

Пришелец в краю чужом.

Вдруг меч опустил и молвил:

«Я твой. Можешь звать меня Сном».

И я поняла: отныне

Я в мире большом не одна.

Он будет всегда со мною,

Весь срок, что представит судьба.

Пять наших детей родились.

Шестого неся в себе,

Я правду тогда узнала,

Что знать не хотелось мне.

Принес шпион вести злые:

Враг снова пошел войной

И мой возлюбленный ныне

Стал правой его рукой.

Во тьме выступало войско.

Я шла дать жестокий бой,

Он выехал мне навстречу –

Поговорить со мной.

Он что-то кричал. Не помню.

Затмила взор пелена.

Мне стало настолько больно,

Что разум угас тогда.

Я когти в него вонзила –

Он даже не закричал.

Я слишком его любила,

А он уже не дышал.

Мой вопль поднял тучи пепла,

Ударился в свод небес.

Луна в испуге нырнула

В древний реликтовый лес.

Ломались тела от крика,

Враг в ужасе отступал.

Потом стало очень тихо.

В ночи горизонт пылал.

Я тщетно пыталась вспомнить,

Но горечь струилась из жвал...

Все так же холодный, мертвый

Мой муж на земле лежал.

Была вещь. Дорога отчего-то.

Сон ее никогда не снимал:

Древний перстень с чудовищем-змеем,

Что свой хвост обреченно кусал.

В глазницах пылали каменья,

Темно-алые, словно закат.

Символ древний, извечное время,

После смерти был с пальца не снят.

Глаза-камни уже не горели:

Без хозяина свет их угас.

Но остались узоры металла,

Образ змея и память о нас.

Мысли скачут: что, если правда?

Если не был в тот час он убит?

Кто тогда в усыпальнице с прахом?

И лежит ли кольцо там? Лежит?

Путь был долог, но я не устала,

Только злоба пылает сильней.

По стране разоренной шагала

В полумрачной агонии дней.

Ни единой деревни, ни дома.

Те, кто выжил, как звери живут.

Длань Врага мне до боли знакома.

Всюду тьма, и днем факелы жгут.

За туманом скрываются твари.

Мне не страшно – я им не еда.

Но для тех, кто слабее, опасно

Подходить даже близко сюда.

Под ногами зола лишь и пепел.

Где вы, черные склоны мои?

На холмах я растила деревья

И сплетала из них корабли...

Все мертво, и надежда забыта.

Даже воздух здесь Враг отравил.

Словно тень, неприкаянный призрак,

Прохожу среди старых могил.

Вот он, склеп. И плита как лежала.

Даже имя, что вывела я,

Когда пальцы здесь в кровь разбивала

И кляла исступленно себя.

«Здравствуй, Сон. Я так долго страдала,

Так хотела, как ты, умереть,

Но детей и наш мир не бросала.

Отчего все так вышло? Ответь!»

Я плиту пополам рассекаю,

Пыль и пепел взвиваются вслед.

Змей шипит. Я кричу и рыдаю.

Перстень здесь. Слишком страшен ответ.

Один миг в моем прошлом неясен.

Память бьется о камень. Стена.

Способ есть, но он слишком опасен –

Боль свою оживить в виде сна.

В темном склепе, пустом и прохладном,

Камень треснувший сдвину назад,

Отраженья в вершинах расправлю,

Зажгу пламя огней в звездопад.

В зеркала ртутную гладь раздавлю

Сердце летучей мыши,

Чтобы вибрации тонких миров

Более чутко слышать.

Сорок четыре алтарных свечи

Будут гореть до огарков в ночи,

Дым выметая из памяти дня,

Образов сонмом наполнив меня.

Символов древних магический ряд

Я нарисую трижды подряд,

Образы темные силы явят

Событий, случившихся годы назад.

В них все увижу в отсветах лампад.

Лягу на камень могильный звездой.

Взгляд в потолок, ледяной и пустой.

Рвутся, дрожат на ветру фитили,

В памяти пляшут в смятении дни,

Огненных линий живые огни,

Жесткие грани решетки судьбы.

«Прошлое, прошлое, заговори.

Все расскажи, ничего не таи».

Сдирает память оковы

Со сгинувших в вечность дней.

Я вижу магическим взором

Часть прошлой жизни моей.

Со стороны наблюдаю...

В ногах копошится шпион:

«Прости, Госпожа, умоляю.

Стал вражьим пособником Сон!»

Обманчиво ласков голос

Другой, которая Я.

«Забыл ты, наверное, полоз,

Солгать Госпоже нельзя».

Мой палец касаньем каленым

Клеймом прожигает лоб.

Разведчик орет оглашенным,

Клянется, что он не врет.

«На ближних подступах войско –

Грозит нам тяжелый бой.

Командует Сон по-свойски

Проклятой армадой чужой».

Срывается с губ заклятье –

Слетает с плеч голова.

Одевшись в походное платье,

Другая, которая Я,

Навстречу торопится к Змею,

Мечтая его раздавить,

Глаза бесстыжие выдрать

И мерзким шакалам скормить.

Но мне – из далекого завтра –

Нельзя потерять контроль.

Она становится Мною,

А я становлюсь Той.

Теперь мы единым целым

Летим, над землей скользя, –

Я, ставшая той, тогдашней,

И та, которая Я.

И вновь я пылаю гневом,

Хлещу в исступленье коня.

«Предатель!

Проклятый!

Изменник!

За что?!

Я любила тебя!

Тебе я поверила слепо,

С тобой разделила трон.

Чего тебе не хватало?

Мой Сон.

Мой кошмар.

Мой позор».

Ее отпускаю... Пусть скачет.

Я здесь, чтоб найти ответ:

Тот миг, что в судьбе предназначен

Раскрыть стародавний секрет.

Следить буду зорко в оба,

Чтоб отомстить сполна

За годы под крышкой гроба,

За ту, которая Я.

Смотрю, кто-то скачет. Знаю:

Навстречу несется Он.

Кричит: «Не спеши, родная.

Подумай! Солгал шпион.

Войну мы закончим вскоре,

К тому нас ведет судьба.

Не быть нам с тобою в ссоре.

Я с миром пришел, Госпожа».

Ведь он – это Сон! Высокий,

Красивый, статный, шальной.

Ни с кем невозможно спутать –

Один на земле такой.

А где же кольцо? Не вижу.

Рука под полой плаща.

Он шепчет почти неслышно:

«Люблю тебя, Госпожа.

Забудем о склоках и битвах,

Устроим победный пир,

И между двумя Домами

Поделим по-честному мир».

Здесь где-то подвох таится,

Пока он сокрыт от меня.

Но в зверя сейчас обратится

Другая, которая Я.

Вонзится в него когтями,

И Сон повалится ниц,

Пока из тьмы выступают

Захватчики наших границ.

Вновь бой. Я – другая – билась.

Кружила вокруг война.

В то время как Я из завтра

Склонилась над телом Сна.

Кольцо густо залито кровью,

Стал красным зеленый металл.

Змей выпустил хвост безвольно,

Который так рьяно кусал.

Погасли глазницы-каменья

И светом уже не горят,

А времени нет ни мгновенья –

Пора возвращаться назад.

Неразрешима задача –

Я в этом краю лишь фантом.

Придется решать иначе

Загадку со странным кольцом.

А прошлого нить стянулась.

Немного – и лопнет вот-вот.

И нужно, чтоб я вернулась:

Ведь время живых не ждет.

Назад я едва успела.

То муж был мой? Или не он?

И вдруг понимаю, в чем дело:

Не звал Госпожой меня Сон.

Извне в спину взгляд – кто-то смотрит

Сквозь камень могильных плит,

Как в свете огней я таю

И тело мое горит.

Зачем он меня жалеет?

Ведь я во сто крат сильней!

Не мой ли спаситель это?

Опять проклятая дверь...

Но – как? «Отвечай! Кем подослан?

Откуда ты? Чей слуга?»

Исчез. Колыхается воздух.

Я в склепе лежу одна.

Сказали очень правильные люди,

Что я рисую плоско и без сути,

Да и вообще, бессмысленная хрень

На каждом третьем полотне теперь.

Все гениями нынче себя мнят

И думают, что в вечность вклад творят.

В историю войти дано не всем:

Осталось в мире мало новых тем.

Трудов немного – в краску кисть макнуть,

Но зрителей непросто обмануть.

Потуги ваши даром пропадают:

Вы видите, что вас не покупают.

В искусстве у вас будущего нет.

И – без обид – послушайте совет:

В кулак вам стоит мужество собрать

И больше никогда не рисовать.

Повсюду расплодились «знатоки»!

На все готовы вешать ярлыки.

Себя вещей мерилом они мнят,

Без сожалений судят и рядят:

Мол, нет таланта, силы, красоты.

Мол, образы банальны и просты,

Нет новизны, экспрессии и чувств,

А мир художника безжизненен и пуст.

Слепцы!

Глупцы!

Познать им не дано,

Как сладкой дрожью пальцы жжет перо.

Щекочет терпко запах краски нос,

И падают мазки на свежий холст

Не с кисти даже –

Из глубин души.

А мне советуют:

«Ты больше не пиши!

Не стоит.

Ведь твой путь совсем иной».

Но кто б ответил:

А какой?

Какой?!

Мечусь как зверь. Похоже, снова пьян.

Картины в язвах множественных ран

Скребка, до крови сжатого в руке.

Бушуют необузданно во мне

Восторг отчаянья, веселая тоска.

Трещит, ломаясь, рам резных доска.

Кричу проклятья, мысли мои злы.

Как больно, если больше нет мечты.

Средь хаоса и бури разрушения

Стою. В глазах хмельная пелена.

Передо мной последнее творение

Под кляксой безобразного пятна.

Под ним Она. Чудовище и Ангел.

Никчемна, как и всё, что создал я.

Взметнулся нож в стремительном движенье.

Нет, не могу...

Вниз падает рука.

Ломаным ритмом

Сердце по ребрам.

Желчь обжигает рот.

Бьюсь скользким угрем,

Брошенным в угли.

Льется ведрами пот.

Выбросил восемь мешков стеклотары,

Вымыл посуду и пол.

Пью только воду.

Но отчего-то

Снится мне страшный сон:

Остовы кедров;

На километры

Выжженный мертвый ландшафт;

Соль на полях и скелеты селений;

В воздухе пепел и смрад.

Как же здесь жутко.

В мареве мутном

Твари бесшумно скользят.

Из-за холмов отовсюду –

В затылок чей-то зловещий взгляд.

Рухнув на спину,

Руки раскинув,

Между зеркал и огней

Смотрит в ничто

Ледяными зрачками

Дева с картины моей.

Сколько же стали

В каменном взгляде,

Сколько же боли в нем.

Мне ее жалко.

И очень страшно

Видеть во сне моем.

Я просыпаюсь.

Мир обретает форму и прежний ритм.

Чтоб успокоиться,

Я совершаю действий простых алгоритм.

Нож,

Разбавитель...

Черная краска

Слезает за слоем слой.

Нет, невозможно.

Невероятно.

Гроб на картине пустой.

Коньяка полбокала – и хватит.

Только чтобы без мыслей заснуть.

Горло терпкой волной обжигает,

Растекаясь внутри, словно ртуть.

Я не спал уже толком три ночи:

Лезут в голову образы сна.

Их рисую – выходит не очень.

Довести не могу до конца.

Как наброски, пейзажи чумные.

Что случилось там? Голод? Война?

Мрачных красок парад на картине,

С кисти капает боль, как вода.

Мне с ума б не сойти, представляя.

Буду спать. Буду спать. Буду спать!

Закрываю глаза. Засыпаю...

Мир чужой пред глазами опять.

Мне скорее бы надо проснуться!

Снова образ злодейки со мной.

В наважденье пытаюсь коснуться

Бледной кожи дрожащей рукой.

В платье алом, ни тени улыбки,

Сделав шаг, отстраняется чуть,

Губы сжаты, как тонкие нитки.

Застываю, не в силах вздохнуть.

Обжигающим, цепким гипнозом

Пред которым нельзя устоять,

Мне далекий командует голос:

«Будешь ты для меня рисовать».

Отказать ей не в силах, киваю.

Я молчу, а она говорит...

Просыпаюсь. Глаза открываю –

Полотно перед взором стоит.

Что со мной? Еще толком не знаю.

Кисти, краски, палитра и холст.

Ночь в окне. В темноте начинаю

Рисовать полыхающий склон.

Вижу смутно, но это неважно –

Вдохновение руку ведет.

Зверь безумен и выглядит страшно –

Тело жертвы когтями он рвет.

Воин ранен. Высокий, красивый,

Жизнь еще не погасла в глазах.

Продолжаю, свой труд кропотливый

Воплощая в багряных тонах.

Его меч не был вынут из ножен,

Видно, смерти он скорой не ждал.

Руки вскинуты. Перстень на пальце –

Змей направил на хвост свой оскал.

Цвет металла зеленый и мертвый –

Что-то в этом не так, не пойму,

Будто хочется алые капли

Влить в глазницы зачем-то ему.

Нет, пустое. Пусть будет как было.

Образ четкий. Его подчеркну.

Солнце встало уже. Озарило,

Что всю ночь рисовал я в бреду.

Не подвел мой спаситель. Достойно.

Его именем я награжу.

Этим словом далеким... Художник.

Пусть мне служит, как я прикажу.

Я взираю чужими глазами

В мир иной, что безумно красив,

Где нет горя, войны и печали,

Где заснешь и останешься жив.

Слишком странен. Неправилен. Ярок.

Словно пламя в резном хрустале.

Будто с ядом чудесный подарок,

Что вручили пред смертью тебе.

Мир, в который не хочется верить...

Вот картина – она хороша.

Я смотрю на себя в виде зверя,

Я смотрю на последний миг Сна.

Чтобы чувства меня не терзали,

Прогоню их заклятием прочь.

До мельчайших оттенков детали

Изучаю подробно всю ночь.

Вот и перстень. Похож, как и было.

Только что это? Нет глаз-огней!

Но Сон жив, я еще не убила...

Что-то стало мне вдруг холодней.

Этот перстень – подделка. Как мило.

Значит, мужа там нет моего.

Но в кого же я когти вонзила?

Хоронила потом я кого?

Над кем ночи рыдала безумно?

Почему не пришел муж назад?

Если жив, отчего не вернулся?

И как связан со всем этим Враг?

Шесть надменных спесивых красавцев,

Плоть от плоти – мои сыновья,

Наблюдали, как свора мерзавцев

На расправу тащила меня.

Как в мой гроб скобу забивали,

Как творили со мной колдовство.

Как заклятьем меня спеленали,

Позабыв про долг и родство.

Яд в бокале... Горло немеет,

Заклинание встряло в зубах.

Понимаю: спастись не успею...

И сливаются лица в глазах.

Это ты постарался, Отрава?

Сам придумал иль кто помогал?

Мрак кивает, ухмылка Оскала.

Боль спокоен, как будто все знал.

Пламя сжал в руке меч, но спасенья

От него мне сегодня не ждать.

Но ужаснее всех Безымянный:

С безразличием смотрит на мать.

«Ты меня ненавидел, я знаю!

Мне проклятия вслед прокричи!

Торжествуй! Я в плену, погибаю,

Умоляю тебя, не молчи...»

Что подвигло их? Тлена дыханье...

Чую, Враг был всему здесь виной.

Что он им посулил? Обещанье,

Что поможет в расправе со мной?

Яд ужасен – пот льется по коже,

Где Отрава сумел его взять?

Иль не Враг? Но тогда отчего же

Сыновья ополчились на мать?

Какой смысл запирать в склепе тайном?

Ни тропы, ни пролеска к нему...

Словно спрятали в гробе хрустальном,

Чтобы я не досталась Врагу...

Я вишу в паутине обмана,

Сети тщетно пытаюсь порвать.

Ложь. Предательство. Прошлого рана.

Кому верить теперь – не понять.

Нарисуй мне, Художник, картины,

Краски алой для них не жалей.

Ведь должны быть мотивы, причины.

Я увидеть хочу сыновей.

И не медли. Я ждать не привыкла.

Ты же видел: я в гневе страшна.

Ты слуга и вассал мой отныне.

Называй меня – Госпожа.

Он отказал!

В глаза мне глядя дерзко.

Мол, он устал!

А мир мой – злой и мерзкий.

Мол, попрошу вас от меня отстать –

Я больше не желаю рисовать.

В своих интригах, подлости и драме

Извольте разбираться дальше сами.

Он в этих склоках – с краю, ни при чем.

И кистью тыкал в нос мне, как мечом.

Себе он слишком много позволяет.

И кажется, наивно ожидает,

Что, вызволив меня из заточенья,

Он заслужил мое благоволенье.

Чуть жалкого червя не раздавила!

Но тут, в задверье, нету моей силы.

Без магии изрядно трудно жить –

О помощи придется попросить.

«Эй! Открывай.

Зачем ты запер дверь?

Давай добром поговорим теперь».

Она меня решила напугать!

Пожалуй, я б и сам такую мать

Отправил бы в хрустальный гроб вздремнуть,

Чтоб успокоилась хотя бы на чуть-чуть.

Как будто нет мне радости иной,

Чем чувствовать дыханье за спиной

И ногти, что царапают плечо

Настойчиво, безумно, горячо,

Как боль чужая жрет мое нутро

И тянет в глубь отчаянья – на дно.

Забыть как страшный сон – и прочь бежать.

Кому я вру? Я буду рисовать.

Но как я мог сказать в лицо ей прямо,

Что красок у меня осталось мало.

Мне не на чем и нечем рисовать,

А в доме даже нечего продать.

Но почему бы не продать картину?

Пейзаж того разрушенного мира...

Хотя кому такая жуть нужна?

Реальность без нее и так страшна.

А если говорить как на духу –

Я ни с одной картиной не могу

Расстаться, будто образам обязан

И с ними нитью неразрывно связан.

Взял денег в долг у соседки.

Был там же накормлен борщом.

Теперь, довольный и сытый,

Стою у мольберта с холстом.

Я жду перед ним с полудня,

А он по-прежнему бел.

Ни линии, ни полутона

Я нанести не сумел.

Не вижу... Какая-то дымка,

Белесая морось в глазах.

В квартире тепло, но откуда

Испарина на губах?

Дрожат перепонки звонко,

Как будто бреду под землей.

И пахнет не то металлом,

Не то перегнившей травой.

Рисуй! Чего же ты медлишь?

В желудке зловонная слизь.

Дрожит, как впавший в транс дервиш,

И падает на пол кисть.

Мне дурно, меня ломает.

...Теперь видно все хорошо:

Из тьмы саркофаг проступает.

А рядом еще и еще...

Их шесть. В неоновом дыме,

В беспамятстве сонном скользя,

В подвале холодном и стылом

Лежат Госпожи сыновья.

Рисую... всю ночь рисую.

В грудине дыханье саднит.

Я пальцев своих не чую.

Холст стонет, беззвучно кричит.

Разбить бы эти ловушки.

Давай же! Не бьется стекло.

Летят ледяные стружки –

Царапают мне лицо,

Впиваются в роговицу,

И четкость теряет взгляд.

Покойные бледные лица,

Сквозь стынь улыбаясь, глядят.

Ведь прежде я смог. Разбивайся!

Горит от удара рука.

Не вышло.

Потоки красок

Текут по щекам, как река.

Но вот наконец светает.

Держусь на ногах едва.

Рисую дверь. Открываю.

Прошу: «Посмотри, Госпожа».

Небо серые тучи скрывают,

Дождь из пепла идет третий день.

Я по берегу моря шагаю,

Где не видно вдали кораблей.

Языки мертвых волн омывают

Ядовито-зеленую соль.

Тени прошлого память терзают,

Причиняя жестокую боль.

Помню, как мы здесь рядом стояли –

Я и дети, еще сорванцы.

Безымянный взобрался на камень,

Чтобы парус увидеть вдали.

Поскользнулся. Его я схватила

Слишком грубо, и он зарыдал.

Мрак смеялся – ему рот закрыла,

Сказав: лучше б сам он упал.

А Оскал подошел тогда к брату

И толкнул его в спину, к волнам.

Миг – и я разнимала их драку,

Чтоб никто больше не пострадал.

Они ссорились, дрались, мирились,

Мы, как волки, все были семьей.

Где теперь они? Как же случилось

Мне без стаи остаться, одной?

Давний друг, кого звали Хронистом, –

Он меня обучал ремеслу.

На пути моем, слишком тернистом,

Я всегда доверяла ему.

Когда дети родились, я знала,

Кто учить будет их, как меня.

Не хотел он, но я приказала

С ними быть до последнего дня.

Мой слуга. Мой наставник, хранитель.

Он был рядом со мной много лет.

Я найду тебя, старый мучитель,

И заставлю за все дать ответ.

Он дворцы не любил. Вся помпезность,

Роскошь были ему неважны.

Речи грубы, порой нелюбезны,

Он вел летопись нашей войны.

Составлял списки умерших, павших,

Перед битвой советы давал.

Я порой удивлялась, откуда

Столько важного в жизни он знал.

Без него не бывать мне на троне

И в сраженьях Врага не разбить,

Но... в хрустальном закрытая гробе

Я лежала, а он вздумал жить...

Мне сказали, что видели старца

Среди старых портовых руин.

С резным посохом белого кварца,

Будто смерть, меж живых он ходил.

Я его отыскала. Признаюсь –

Три дня пепел ложился с небес –

Я проверила здесь каждый камень,

Пока схрон не нашла наконец.

Среди рухнувших стапелей старых

Круглый лаз на промерзшей земле.

Я почуяла магию слабо,

Что-то слишком знакомое мне.

Словно там, под землей, бьется сердце –

Тихо, медленно, в спячке, тайком.

Я срываю печати со входа

И удар получаю в пролом.

На ногах устояв еле-еле,

В кокон силы себя заключив,

Осторожно вдоль контура двери

Веду линию, створ приоткрыв.

«Убирайся!» – мне следует окрик.

Голос ломаный слишком знаком,

Будто в пальцах хрустит позвоночник,

Если выгнуть его колесом.

«Ты узнал меня, старый мерзавец?» –

Через дверь задаю я вопрос.

Он кряхтит. Все ведь понял, предатель.

Дверь, сорвавшись, летит мне в лицо.

Кокон магии выдержал, браво!

Ты меня хорошо обучил.

Моя очередь. Бить буду слабо,

Чтобы милость мою оценил.

Скрестив пальцы, я тело ломаю,

Кости белые лезут из ран.

Зубы сжал – это больно, я знаю.

На меня зря ты руку поднял.

Не сдается. Взметается ветер.

Черной пылью укутано все.

Я не вижу его. Только чую:

Пальцы горло сжимают мое.

Нет, не выйдет! Я срежу их кромкой.

Брызжет кровь, в черноте тонет крик.

Пыль ложится. Пустою котомкой

На полу растянулся старик...

Вспоминаю. Из прошлого вижу

Старика, что сидит пред детьми.

Пол исчерчен кругами, и пишут

Черной тушью по доскам они.

Лучи, звезды, конструкты, абсциссы,

Ряды формул магических сил.

Боль из точки ведет директрису,

Пламя смотрит на ребра вершин.

Мрак настойчив, идет прямо к цели.

Как обычно, Отрава хитрит:

Прописать в ромбе пробует эллипс,

У других подсмотреть норовит.

Безымянный старается, чертит.

Трудно младшему. Рядом Хронист

Выправляет рисунок заклятьем,

Что-то строго ему говорит.

Я зашла на минутку, одета

Для похода: меч в ножнах и шлем.

Дети даже не смотрят на это,

Продолжая кружить в мире схем.

И я знаю: отправиться в битву

Мне не страшно, сражаться за них.

Если я не вернусь, с ними будет

Мой учитель. Мой верный Хронист.

«А теперь отвечай, вражья падаль.

Знаю, пыткой тебя не возьмешь,

Но учти, я разрушу твой разум,

Если только пойму, что ты врешь.

Наши армии сдались без боя!

Все оплоты Врагом сожжены...

Ты командовал, ты и устроил

Нашу гибель – итог всей войны.

Полагала я: верен, послушен.

Ближе не было мне никого!

Так зачем же ты слово нарушил?

Предал всех нас Врагу для чего?»

Он хрипит, кровь из ран проступает,

В глазах – пропасть, безумия дно.

«Все теперь хорошо, – повторяет. –

Война кончена. Все хорошо...»

«Плохо слышу, что там ты бормочешь?

Притворяешься, что не в себе?

Зря словами меня ты морочишь,

Не помогут уловки тебе.

Час за часом тебя я сломаю,

Память, волю сотру в порошок.

Выжму все. Потому как считаю,

Заслужил ты сей горький урок».

Вижу, хуже ему сильно стало.

Пусть. Теперь он не будет мне лгать.

В уязвимость его я нажала –

Хронист разум боится терять.

«Не дави на меня, не пытайся, –

Он в отчаянье мне говорит. –

Если мог бы, поведал бы раньше:

Тяжкий груз в моем сердце лежит...»

«...Война эта длилась веками,

Не вспомнить уже, кто прав.

Они нас уничтожали,

Мы их обращали в прах.

Два Дома, два центра силы.

Ночь, звезды, воздух, вода...

Мы что-то не поделили –

И началась вражда.

За тысячу лет забыто

Слово такое – „мир“,

Рожали детей для битвы

И к смерти вели на пир.

Горела земля. Золою

Шипел мертвый океан.

И в тучах отравы-пыли

Наш мир умирал от ран.

Бессмысленно. Без пощады.

Столетия день за днем

Сходились в бою армады

И жрали себя живьем.

То наша склонялась сила,

То Враг отступал опять.

Мы души друг другу выжгли

И в плен не пытались брать.

Нас мало уже осталось –

Последние из людей.

Нам жалкую жизнь досталось

Влачить до скончания дней.

Всю жизнь я творил заклятья,

Что гибель нести должны.

Сонм жутких людских проклятий

Лег в камень моей вины.

Взвивались дымы до неба,

И сыпалась черным листва.

Крестьяне не сеяли хлеба:

Земля стала крошевом льда.

Все больше смертей! И яда.

Немного – и Враг падет...

Но после каждого раза

Я видел: ответ грядет.

На самую злую мерзость

Врагу было что сказать.

Вода стала горькой, воздух...

Им трудно теперь дышать.

У нас не родятся дети,

Не льет больше с неба дождь.

На землях Врага не лучше –

В них все прожжено насквозь.

И нужно остановиться,

Но двое не слышат слов,

Не в силах вражду закончить

Гибнущих двух Домов.

Враг согласился на сделку:

Он прекращает войну,

Если ты в гроб ложишься

И достаешься ему.

Таков уговор был. Честный.

Но что-то пошло не так.

Твои несносные дети...

Обманут был я. И Враг.

Они тебя не отдали –

Враг смерти твоей желал.

Все вышло совсем иначе,

Я этого не просчитал.

Кто выкрал тебя – не знаю,

Но Враг не поверил мне.

Обрушил здесь каждый камень,

Чтоб зло возместить тебе.

Забрал детей против воли,

В руины стерев дворец.

Трагична людская доля –

Войне не пришел конец».

«Не верю тебе. Не верю!

Чем Враг тебя смог купить?!

Как мог ты этому Зверю

Детей моих уступить?

Спасли меня, сами – пали...

В твой разум я шип вобью.

Ты станешь молить веками

О смерти. Но не убью».

Он руки ломает, стонет

И вьется пред мною, как червь.

«Не тронет их Враг! Не тронет!

Не ждет его внуков смерть!»

Ярость – плохой советчик.

А гнев не дает понять.

Я чувства и мысли вместе

Пытаюсь в кулак собрать...

Застыла. Ни гнева, ни боли,

Ни горечи нет во мне.

Хронист густо харкает кровью

И греет травы в вине.

Твердит:

«Поразмысли здраво,

Поймешь, я добра желал.

Несчастный наш мир веками

От распрей пустых страдал.

Никто не шел на уступки,

Живому конец грозил.

Тогда я нелегкую ношу

На плечи свои взвалил.

Решать. Стать весами и мерой.

Хотя бы немногих спасти.

Я правильный выбор сделал

И снова б его повторил».

«Добро твое пахнет гнилью.

Ужели не видишь, старик?

Скажи, тебя не изводили

Сомнения? Даже на миг?

Кругом разруха, руины.

Таким ты видишь покой?

А сам, будто в бездну сгинув,

Как крыса, живешь под землей».

«Зачем хлещешь взглядом колючим?

Меня ты должна понять,

С тобой я делился лучшим –

Лепил под образ и стать

Владыки, хозяйки мира.

Судьба рассмеялась в лицо:

Ведь ты, Госпожа, полюбила

Потомка Врага своего.

У вас стали дети рождаться,

Но Сон свой секрет охранял.

О том, кто он и откуда,

Я тоже знал и молчал.

Я был окрылен надеждой:

Вы сможете преступить

Барьеры обиды прежней,

Но Сон вскоре был убит.

Решил я начать сначала.

Детей твоих стал обучать.

Но им не хватало стержня –

Бороться и побеждать.

Пожалуй, лишь Безымянный

Характером не уступал.

Вот он – весь в отца и деда,

Но был еще слишком мал.

А время текло, бежало,

Враг силы копил и креп.

Нас поражение ждало.

Был разум твой слишком слеп».

«Закрой свой рот, окаянный.

Зачем ты сейчас мне лжешь?

Мой мальчик, мой Безымянный,

Другой. На Врага не похож.

Ни в Сне, ни в моих мальчишках

Ни капли нет крови Врага!

Ты врешь мне подло и низко,

Чтоб уязвить меня».

«Не лгу я, ты это знаешь,

Читаешь в моих глазах.

Ты просто сейчас ощущаешь

Отчаянье, боль и страх.

Смирись. Так для всех будет проще.

Очисти от пепла взгляд.

Убей меня, если хочешь,

Но нету пути назад».

«Меня так просто не свалишь,

Я – не пугливый зверь.

Наверно, триумф ощущаешь?

Я – слепок гордыни твоей.

Ничто не согнет мне спину,

Удар достойно сдержу.

Шепни своему властелину:

Я за детьми приду».

На белом холсте перемешаны краски,

Я образ рисую злодейки прекрасной,

Но тщетно услышать дыхание жду –

Ничто не колышет кромешную тьму.

Неделю не сплю, но усталость не чую.

И, как минотавр, в лабиринте ночую.

Я верю: она возвратится из стужи.

И знаю, что вскоре я стану ей нужен!

Заснул я, измученный длительным бденьем.

Упал, как в колодец, без искры видений.

Разрушиться мог мир спокойно вокруг.

Вторгается в сон мой едва слышный стук.

Вскочил.

Открываю.

В виденье – она.

Запали глазницы,

Как призрак бледна,

Но держится прямо.

Бескровный сжат рот,

И взглядом сгоревшим

Пронзает и бьет.

Шагнула...

Упала мне в руки без чувств.

И шепот змеею пополз по плечу.

Дыхания нить я ладонью держу:

«Художник. Картину.

Рисуй мне. Прошу...»

На этот раз я вижу очень ясно:

Могучий замок в сумраке ненастном.

Пылают вспышки молний в облаках.

Безглазые на шпилях восседают птицы,

И вихрь у врат сиреневый кружится.

Химеры мирно дремлют на цепях.

Я внутрь без преграды проникаю

И в восхищенье ужаса взираю

На роскошь и уродство, блеск и тлен.

Каменья драгоценные и ткани

Лежат повсюду пыльными коврами.

И чьи-то языки, сплетясь с хвостами,

Тяжелыми плетьми висят из стен.

В обеденном зале двое.

Один – надменный, в летах;

Царит вековая стужа

В безжалостных блеклых глазах.

Другой – мне знакомый воин.

Гранитный рельеф лица.

Живее живых. Вот только

На пальце не видно кольца.

Первый – в роскошном платье,

Властно прищурен взор.

Другой – в домино с капюшоном.

О чем-то ведут разговор.

«Не лгал мне наставник бывший,

Посмешищем я была.

Держитесь, на пир остывший

Заявится к вам Госпожа».

«Останься. Забудь о мести,

Не стоит того твой мир!

Ведь ты там одна погибнешь», –

Я тщетно ее молил.

Она улыбнулась жутко:

«Для мертвых смерть не страшна.

Прощай и спасибо, Художник».

Открыла дверь и ушла...

А я рисовать продолжаю:

Вот воин снял капюшон.

Меня озноб пробирает –

Седой совершенно он.

Шагаю в дрожащую раму

Сквозь тьму, пустоту и лед.

В огромную черную бездну,

В которой никто не ждет.

От холода сердце сжалось,

Почти уже не стучит.

Лишь злоба одна осталась

И едким угаром чадит...

Меня обманули страшно.

Предательски. Много раз.

И даже стоять опасно

Рядом со мной сейчас.

Мерзавцев порой щадила –

Впредь буду лишь смерть дарить.

Никто в этом подлом мире

Не сможет спокойно жить.

Злодейка из страшной сказки –

Ведь так он меня назвал?

На редкость удачный образ,

Прекрасно нарисовал.

Строгое алое платье

И черный на плечи шелк,

А губы сложились в проклятье,

Как скалится бешеный волк...

Как с высоты взираю

На четкий картины миг –

На сцену в обеденном зале:

Сидит у камина старик.

Где Сон? Где-то рядом, знаю.

Нет времени посмотреть...

Крутит меня, бросает...

Швыряет в «сейчас и здесь».

Во вражеской цитадели,

У входа в зловонную пасть

Стою – в двух шагах от цели –

И жду, усмиряя страсть.

Цепляется взор за детали:

В щелях копошится хтонь,

Пульсирует каждый камень

Могучею силой чужой.

Мне хочется схватки немедля:

Крушить, разрушать, сжигать,

Повергнуть Врага на землю,

Хребет сапогом сломать.

Но помню науку боя:

Рассудок держать в узде.

Из кладки улыбкой нежной

Химера щерится мне.

Вздыхаю. Прессую порывы

В крепчайшую ткань брони.

Сплетаются в кокон силы

Пластины стальной чешуи.

Почти безнадежная битва –

Никто тут не подсобит.

Заклятие дробным ритмом

По пальцам моим искрит.

Магический контур сжался –

Зажегся воздух дугой,

В пылающий шар собрался

И врезался в створ дверной.

Внутри завопило, запело

На разные голоса.

В прыжке изогнулась химера,

Тараща пустые глаза.

Ее отшвырнула ударом,

Без магии – сапогом.

Дверь пышет удушливым жаром –

Не гнется дверной проем.

Стоят, как влитые, пружины,

Пламя надежно держа.

Толкаю... Искрами силы

С замка осыпается ржа.

Сияют грани печатей

В огнях синих, красных, стальных.

Пытаюсь их вывернуть, выгнуть...

Слова обтекают с них.

Одно за одним заклинания

С кровью слетают с губ.

И тут, как зовя на закланье,

Проход открывается вдруг.

Вхожу.

У камина в кресле

Мой Враг – седовласый старик.

В руке его, замечаю,

Кольцо в виде змея блестит.

Он ловит мой взор.

Смеется:

«Гляжу, тебе перстень знаком?

Ах да, конечно же, помнишь.

Носил его прежде Сон.

Возлюбленный, муж, соратник,

Прекрасный воин, отец,

А также мой сын и наследник

Обманом проник в твой дворец.

В тот раз отступал я в спешке

И был побежден почти.

Тогда мы, совместно с сыном,

На хитрость решили пойти.

Она удалась прекрасно!

Ты стала его женой.

Мы множество дней ненастных

Здесь тешились над тобой».

Слова слетают плевками

И пеной шипят меж щелей:

«Не ранишь меня речами,

Я скверны твоей сильней.

Детей отпусти. А сами

Наш старый спор завершим,

Сражаться с тобою станем.

До смерти. Один на один».

Зевает Враг, будто от скуки:

«Я думал, ты не глупа.

Забыла? Они мои внуки!

Теперь здесь их дом и судьба.

Они довольны, свободны,

Им служат, как королям.

Я их воспитаю достойно

И поровну земли раздам».

«Звучат твои речи складно,

Но ложь сочится из слов.

Я видела лица-маски

В плену хрустальных гробов.

Химеру тебе под ребра!

Так, значит, довольны они,

Привечены и свободны

Под грузом могильной плиты?»

«Тебя не обманешь, ведьма.

Высокомерных щенков

Учить надо болью и плетью.

Урок справедлив, хоть суров.

Пускай отдохнут, остынут,

Подумают в тишине.

Простую истину примут:

Служить на моей стороне».

Устала от брани тоже.

Давно ставить точку пора.

Хватаю свой меч из ножен

И целюсь в сердце Врага.

Тот цокает зубом черным,

Мнет в пальцах дыхания ком.

Становится меч аморфен –

С ладони стекает в пол.

Пытаюсь сплести заклинанье,

Но рвутся слова-кружева.

Я чувствую, как запылала

Болью саднящей щека.

Стираю подтек кровавый –

Рассыпался силы доспех.

В руках у Врага торнадо:

«Надеялась ты на успех?»

Меня швыряет о стены

Крутящейся пыльной юлой.

Я падаю, но поднимаюсь

С прижатой к груди рукой.

Заклятием горло клокочет,

Трясется, дрожит дворец.

А Враг в своем кресле хохочет:

«Признайся, что это конец!

Фигуры твои разбиты,

Проигран последний бой,

Осталась одна, без свиты,

Теперь покончу с тобой».

Враг спицу в плечо мне вгоняет.

Молчу, чтоб не выдать крик.

«Давно бы я миром правил, –

Плюется ядом старик. –

Но сын оказался слабым:

Кровь собственную предал.

Мои блестящие планы

Исполнить не пожелал.

Тогда я его стреножил

И копию сотворил,

Послав впереди армады,

Чтоб видел он и судил.

Вонзила ты в мужа когти.

„Смотри! – я ему кричал. –

Ты этого монстра любишь?

Детей от него зачал?!“

Но он все равно не слушал,

Пришлось под замок сажать

И, чтобы не сделал хуже,

Обратно кольцо забрать.

Ты знаешь, что в нем пылает?

Там сила, мой сын – ничто,

Лишь перстень ему позволяет

Вершить свое колдовство.

Смотри же – вот он, страдалец,

Недавно сбежать посмел.

Обманом меня обставил,

Но снова не преуспел».

Смотрю – у стены бездвижья

Клубится магический дым.

И будто в тумане вижу

Его пред собой живым.

Сон смотрит вперед устало,

Худой и седой совсем.

И губы под складками кожи

Чуть слышно мне шепчут: «Зачем?

Зачем ты хрусталь разбила?

В ловушку пришла зачем?

Тебя я, надежно спрятав,

От смерти спасти хотел».

Не чувствую ноги и спину –

Должно быть, паучий яд.

По телу, как через тину,

Мохнатые лапы скользят.

В глубоком порыве отчаяния

Вцепляюсь Врагу в лицо.

И вижу, теряя сознание:

В камин улетает кольцо.

Прошло много дней. Пропала!

Погибла. Не добралась...

Пустые и холст, и рама,

На кисти пыль собралась.

Неделя промчалась, другая.

Прикончил давно коньяк.

С невыспавшимися глазами

Я выгляжу как маньяк.

Заросший как черт, небритый

И тощий уже совсем.

Соседка зашла, ругалась,

Что ничего не ем.

Еще приходили гости.

Знакомые. Дали в долг.

Смотрели мои творенья,

Сказали, что есть в них толк.

Понравились им пейзажи

Погубленной той страны,

И воин с кольцом, пронзенный,

И зал, где идут пиры.

Но больше всего – хрустальный,

В осколках разбитый гроб.

И даже продать просили.

Впервые! Но я не смог.

Сходил, купил еще краски

И что-то себе поесть.

Бутылку шотландского виски,

Галет где-то пачек шесть.

Поем и немного выпью,

И мусор убрать хочу.

Станком соскребу щетину

И вновь рисовать начну.

Пытаться продолжу снова.

Пока рука держит кисть,

Мне выхода нет иного.

Беззвучно шепчу: «Вернись...»

О да. Виски был что надо.

Бутылка лежит пуста.

А утро давно настало,

Раскалывается голова.

За кисть ухватился вроде.

Я хоть рисовать смогу?

А сам стою на пороге,

В горячке смотрю сквозь мглу.

Подвал. Железные скобы.

Сырость. На стенах слизь.

И липкий белесый кокон

Среди паутины висит.

Пленница – тощая муха –

Путами стянута, спит.

Не видно ни глаз, ни уха,

Рот вязким комом закрыт.

Внизу копошатся черви,

Из каждого лезет гниль,

А высоко, под сводом,

В тьме жуткой прядется нить.

Во мраке глаза мелькают,

И слышится стон и хруст,

Как будто стальные жвалы

Кого-то живого жрут.

Рисую. Успеть пытаюсь.

От страха роняю кисть.

Среди червей подбираю –

С пальцев стекает слизь.

Мне все здесь теперь подвластно.

Палитра есть! И инструмент!

Я нити стальною краской

Срезаю с холодных стен.

Скребком паука стираю,

Рву кокон из мерзких жвал.

Рисую проход, шагаю.

И падаю на пол сам.

О боже! Она реальна!

Лежит на диване моем.

Я режу крепкие нити

И липкую массу ножом.

Чуть дышит. Жива! Прекрасна...

Не тает, но как изо льда.

И, черт возьми, нет одежды.

А кожей совсем бела...

Несу ее в ванную, смою

Всю слизь и паучий яд.

И пледом скорей укрою,

Чтоб свой урезонить взгляд.

К соседке сходил за платьем,

Сказал: для картины мне.

Послушал ее намеки,

Аж стало не по себе.

А мысли летят обратно,

Туда, где без чувств лежит

Злодейка из страшной сказки,

Где сердце ее стучит...

Пою ее крепким чаем,

Открыл упаковку галет.

Сейчас в магазин бы сбегать,

Да времени толком нет...

Смотрю, как ее колотит.

Нашел аскорбинку. Шипит –

Ей в чашку таблетку бросил.

Она удивленно молчит.

«Там точно не яд? – спросила. –

Пустое, ведь ты не Враг...»

И взглядом меня пронзила:

«Да хватит смотреть вот так!»

Ругаюсь. Откуда только

Смелость моя взялась?

Кричу: «Ты зачем, дурная,

На милость Врага сдалась?!

В чертоги его геройски

Влетела, как дикий зверь.

Ты думала, он по-свойски

Откроет входную дверь?

Тебя как родную встретит,

Заварит на травах чай

И скажет: „Давай мириться,

Так больше не поступай?

На свадьбу не пригласила,

Ни на рожденье внучат.

Заела меня обида...

Раздавлен я был и смят“.

И ты в ответ ему: „Довольно!

В семью приличную играть.

Вы, папа, редкая скотина.

Я к вам с визитом – убивать.

Вовек не видеть бы на свете

Мне вашей рожи в своих детях“.

Что за безумие? Ну, право,

Тебя пороть за это надо!

А не на трон твой возвращать.

Не знаю, что еще сказать...»

Глазами сверкнула – злится.

На ноги пытается встать.

«Ты слишком ничтожная птица,

Чтоб мне наставленья давать.

Забыл уже, кто я такая?

На жердочке, ишь, запел...

Просто сейчас слаба я,

Поэтому ты так смел.

Как силы мои окрепнут –

Кожу с тебя сдеру.

Чтоб языком нелепым

Не поучал Госпожу».

Упала в постель, качаясь.

Лежит, тяжело дыша.

А я, сам себе поражаясь:

«Какая же ты Госпожа?

Нет больше ни королевства,

Ни армии – ты одна.

Владенья твои и дети

Лежат под пятой Врага,

Да и сама лишь чудом

От верной смерти ушла.

Но да... до сих пор кичишься

Величьем своим... Госпожа».

«Себя я спасать не просила.

Зачем ты, „герой“, полез?

Ты в зеркало хоть смотрелся?

Белес, недужен, облезл».

Встряхнуть бы ее хорошенько,

Да только я женщин не бью.

И слишком ее жалею.

Она продолжает:

«В бою

Тебя перешибла б мизинцем –

И пикнуть бы не успел.

С тобою, будь моя воля,

Не стала иметь бы дел».

Глаза прикрываю. Вздыхаю.

«Спокойно», – себе говорю.

Болваном себя ощущаю,

Нещадно за глупость корю.

Что сунулся в эту кашу,

Которой по уши сыт.

Мечами там только машут,

И каждый предать норовит.

Там грязно, там душно, мерзко.

Там боль на каждом шагу.

А я, как дурак последний,

Оставить ее не могу.

Махнул бы рукой, все бросил:

«Живите своей судьбой».

Но горечью сердце косит

Несчастный рассудок мой.

Никак она плачет, боже.

Сажусь у кровати на пол.

«Наш мир был прежде хорошим.

Был светел, был радостен он.

Пусть я тех времен не помню,

О них говорят письмена.

Увы, на мою злую долю

Достались лишь смерть и война.

Я тоже хотела лета,

Любви и еще тепла.

Но там лишь холодный пепел

И бездна людского зла.

Устала – стоять, не гнуться.

Художник, прошу, помоги.

Мне нужно назад вернуться

И сыновей спасти».

Язык пересох в гортани.

Шевелится, как чужой.

«Я помогу, – обещаю. –

Но я пойду вместе с тобой».

Лежу, расслабляюсь. Ванна.

Тепло в ней и хорошо.

Вода из блестящей трубки

Ласково гладит лицо.

Спокойно и так... душевно.

Сколдую себе потом –

Да вроде все тут несложно, –

Когда отвоюю дом.

Здесь много чудес, в его мире.

И манит, и хочется жить,

В удобной такой квартире

Чай терпкий из чашки пить...

Вдыхать ароматный воздух...

А он сказал – гарь и смог.

У нас гарь сдирает кожу,

А ноздри как дегтем рвет.

Смотреть за окно: деревья.

Зеленые. Там – листва!

Земля не покрыта пеплом.

И небо. В нем синева...

Так хочется здесь остаться

На день или, может, два...

Но заставляют метаться

Чувств моих жернова.

Там дети. Они страдают.

Там муж мой, совсем седой.

Враг в тень его превращает,

Но главное: Сон – живой.

Милей мне мои пейзажи

И мир, где земля мертва,

Где небо черно от сажи,

Как студень, густа вода...

Пусть Враг победил, но все же

Там то, что я создала.

Пусть страшно, пусть безнадежно –

Там дом и моя судьба.

Поспал хорошо. Чудесно.

Пусть даже и на полу.

Диван моей занят гостьей.

Привык, что один живу.

С утра показал ей ванну

И хромом сверкающий душ.

Пусть моется, я пока что

В квартире приуберусь.

Весь мусор в пакет сметаю

И чищу от краски пол,

Бутылки пустые сгребаю,

Носкам выношу приговор.

В дверь кто-то звонит. Открываю.

Знакомые. «Стоп, куда?!»

В квартиру их не пускаю:

«Не лезьте в мои дела.

Не знаю, какой там ценник!

Я вам ничего не продам.

Да, помню, что должен денег,

Вот завтра же и отдам...

Сегодня – катитесь к черту!

Мне тут недосуг совсем.

Чихал я на все угрозы,

И нет у меня проблем.

Устроили тут мне сцену».

Кричат, что возможность есть

Продать какому-то хрену

Картины. «Да хватит лезть!»

Бьют резко в скулу, с размаха –

Лицом утыкаюсь в пол.

«Да что же творится, право!

Хорошенький разговор!»

Мне слышатся шум и крики.

Там битва? Пришли враги?

Набросив халат на плечи,

Смотрю на свои кулаки.

Ни силы моей, ни даже

Привычного нет меча.

Но если мне бой навязан,

Оружие – я сама.

Оцениваю. Их двое.

Художник лежит, избит.

Один – очень грузный воин,

Второй – худощав и лыс.

Заметили. Что, не ждали?!

Я медленно подхожу.

И крупному в голень с ходу

Стопой удар наношу.

Доспехов они не носят –

Согнулся, хрустнула кость.

Худой удивленно смотрит,

Рот искажает злость.

Пытался меня ударить,

Но медленно, как в бреду.

К нему подхожу вплотную,

Локтем снизу в челюсть бью.

Орет. Наверное, больно.

Добить, что ли? Нет, нельзя.

Художник кричит: «Довольно!»

Пришел, стало быть, в себя...

Убрались. Один – хромая,

Другой – за лицо держась.

Должно быть, все осознали,

Что нечего нам мешать.

На кухне сидим, и чайник

На старой плите свистит.

Насыплю еще заварки.

Она все в окно глядит...

«...А я говорю, что в замок

Обратно идти нельзя.

Враг сам никак не подарок,

А там его дом и земля.

Опять сокрушит, поймает

И точно уже убьет.

И никакая хитрость

Твоя его не возьмет».

«Ты мне отступить предлагаешь?

Чтоб втайне собрать войска?

Да с помощью целых армий

Разбить его я не смогла.

И нет у меня в запасе

Еще пары сотен лет.

Там дети мои. А значит,

Прямой только есть ответ.

Сражаться! Пока – живая!

И сердце в груди стучит.

Тебя туда не возьму я –

Там сила твоя замолчит.

Ты нужен мне здесь. С палитрой

И с кистью в умелой руке.

Чтоб в нужный момент исправить

Рисунок в моей судьбе.

Падет от моей Враг силы,

Коль сможешь запечатлеть

Момент, как треклятую гниду

Настигнет жестокая месть».

Сидит тут, халат набросив.

Красивая – что сказать!

Так хочется здесь и сразу

Картину с нее писать.

Рукою лица коснуться,

Дыхание ощутить...

Но знаю: миры меж нами,

Тонка и непрочна нить.

Видение. Небыль. Сказка.

В ней места нет чудесам...

Но я никому на свете

Обидеть ее не дам.

«Не выйдет, – ей повторяю. –

Не выйдет его убить.

Постой, не кричи. Я знаю,

Как следует поступить.

Вы тысячу лет сражались.

Как маг, он тебя сильней.

Не спорь. Сама понимаешь,

Что так не спасешь детей.

Здесь нет толку от заклинаний –

Не действует колдовство.

Единственным шансом станет

В мой мир затащить его».

Вскочила – лицом белея,

Но села назад. Молчит.

А значит, моя идея

Разумно вполне звучит.

Картина. В нее шагаю.

В межмирья тугую грань.

И призраком прорываюсь

Сквозь раму, краску и ткань.

Ряд саркофагов прозрачных

В склепе угрюмом, пустом.

Лежат сыновья недвижно,

Как мертвые, вшестером.

Дрожат предательски свечи –

Магические огни.

Я вижу себя застывшей

И как бы со стороны.

Немного еще. Недолго.

Свою ощущаю плоть.

Вот чувства ко мне вернулись:

И торжество, и злость.

Я вас отыскала, дети.

Художник опять помог.

Клянусь, что никто на свете

Вас больше не отберет.

Сейчас разобью оковы,

Прерву ваших мук кошмар,

И будем мы вместе снова...

«Постой», – голос вдруг позвал.

Оглядываюсь. Не верю.

Мой Сон в двух шагах стоит,

И перстень с фигурой змея,

Как прежде, огнем горит.

«Твердил я, что ты вернешься.

Хотя он сказал: мертва.

Рука у него не гнется

И срезана вся щека.

Ничем он пока не может

Уродств своих залечить;

Я понял, что ты сбежала,

Порвав паутины нить.

По счастью, отец увлекся,

Тобой слишком занят был.

Не разглядел в горячке –

Упало кольцо в камин.

Как только я стал свободен,

Поклялся тебя найти.

Я понял, что в этом месте

Сойдутся наши пути».

«Так что же ты медлишь, муж мой? –

К нему направляю взгляд. –

Ведь наши с тобою дети

В беспамятстве здесь лежат!

Пора им гробы покинуть

И твердо на ноги встать.

Тогда у Врага не выйдет

Нас друг у друга отнять».

Печаль в обреченном взгляде,

Худой, сам похож на тень.

Сон перстень печально гладит:

«В нем сила моя теперь...»

«Тебя заточил туда он?!

Не страшно, ему конец.

Кольцо не забрать мерзавцу,

Пусть даже он твой отец».

«Ты не поняла, родная.

Да, сила моя в кольце.

С детьми все гораздо хуже:

Их жизни – в веретене...»

«Он вещи умеет делать,

Этого – не отнять.

Магические предметы –

Забава его и страсть.

Он тварей сажал в кулоны,

Химер заставлял летать,

Я слышал людские стоны

В камнях, неспособных дышать.

Есть место в его твердыне –

Магический зал без дверей.

Я был в нем совсем ребенком,

Но в памяти жив тот день.

Как жилы мои тянулись

И кровь проступала из ран,

Пока отец увлеченно

Кольцо мое создавал.

В том зале тайну скрывает

Жизней веретено.

Вот только пока не знаю

Предназначенья его.

Пройти туда невозможно,

А если Врага убить,

То нам ни за что на свете

Детей не освободить...»

В улыбку сложились губы,

Да только она ледяна.

Настало время для чуда?

Есть тайна одна у меня.

О мире ином, непонятном,

Веду торопливый рассказ,

Чья магия образом странным

Умеет работать у нас.

О нашем отчаянном плане

За дверь затащить Врага.

И там навсегда оставить

Бессильного, полного зла.

И что попрошу я друга –

Сон бровь удивленно поднял –

Помочь, оказать услугу:

Волшебный создать портал.

Чтоб в красках нарисовал он

На камне прозрачный свод,

И в потайную залу

Открылся для нас проход...

«Возьми меня за руки крепче –

Представь в деталях тот день.

Припомни, как можно резче,

Мельчайшую полутень.

Позволь твоими глазами

Увидеть берлогу Врага,

Чтоб между двумя мирами

Я образ послать могла.

Прошу, вспоминай точнее.

Пожалуйста, не торопись.

Ты знаешь: от этой затеи

Зависит детей наших жизнь».

Берет мои тонкие пальцы –

Ныряю вглубь его глаз.

В зрачках спиралью кружатся

Миры – до и после нас.

Синхронно звучит заклятье –

Два голоса в унисон.

Змей бережно лижет запястье,

Обвив его плотным кольцом.

Я камнем падаю в пропасть –

В далекий и страшный день.

Мы делим память о прошлом –

Одну на двоих теперь.

И вот он – мрачный застенок

Темного колдуна.

Уходят здесь за бесценок

Отчаяние, боль и беда.

Шкафы начищены воском,

Мраморный пол блестит,

Но жалобным отголоском

Навзрыд каждый камень гудит.

Тепло там и пахнет пылью...

Да нет – это свежий тлен.

Слезятся глазницы гнилью

Картин, смотрящих со стен.

В углу ржавый чан оживает –

В нутре у него бурлит.

С шипением пар вылетает,

И череп наружу торчит.

Тома фолиантов старинных

Страницами хищно шуршат.

Чудовища дум фантазийных

С обложек сбежать норовят.

«Пора! Возвращайся, родная!» –

Над ухом кричит мне Сон.

С трудом глаза открываю

И оседаю на пол.

Сон ловит мое падение.

В объятьях его вишу...

Шепчу, представив видение:

«Художник, рисуй. Я жду».

Сжимает обруч затылок –

От боли хочу орать.

В глазах танец бешеных белок.

Понятно... Пора рисовать.

Лезу в аптечку. Пустая.

В сознании гул сплошной.

Неужто нельзя иначе

Как-то связаться со мной?!

Я словно камнями побитый,

Почти неживой, дрожу.

Летят в меня образы-плиты.

«Помедленней! Я прошу!»

На холст тороплюсь впечатать

Разнузданный бал непотребств.

Желудок вытолкал завтрак

От только что виденных зверств.

Пульсируют боли вспышки

Наотмашь в моих висках,

Отчетливо голос слышу:

«Нам нужно пройти туда».

Перевожу дыхание.

Плыву в полузабытье...

В успешный исход ожиданья

Так хочется верить мне.

И тут проступает картина

На гладкой стене пустой

Усмешкой злобного мима –

Кошмар оживший ночной.

И яркой светящейся линией,

Так, что аж больно для глаз,

В закрытую тайную комнату

В стене открывается лаз.

Шагаем, за руки взявшись,

В картину, что на стене,

Туда, где пустые взгляды

Бездушно горят во тьме.

Здесь много шкафов и полок

И мраморный в трещинах стол,

Приборы, реторты, колбы,

Пролитый на пол раствор...

На стеллажах – предметы,

Внушающие лишь страх:

Запаянные лампады,

В урнах клубящийся прах.

Глаза плывут в формалине,

И пальцев обрезки в перстнях.

Какие-то туши под сводом

Вниз головой висят.

В углу – замечаю не сразу –

С плетеным лицом, без век,

Из множества нитей связан,

Шевелится человек.

К нему присмотревшись, вижу,

Что он не совсем живой.

Скорее, дрянная кукла,

Фантазии плод больной.

Он с виду похож на мужа.

Вот только глаза пусты,

А вместо лица и кожи –

Нить, пряжа и лоскуты.

Сон ближе к нему подходит –

Показывает рукой.

Веретено над телом

По кругу вьется юлой.

Кровавые нити пряжи

Касаются головы

И, будто червями, сами

Вползают в плетений ряды.

«Я понял, – дрожа от гнева,

Срывается голос Сна. –

Враг хочет моей замены.

И цель его так близка:

Дни наших детей витками

Мотает ось веретена,

И каждый их год станет нитью

В бездушном творенье Врага.

Родится вот эта мерзость –

По крови наследник наш,

Ему он вручит корону

И мир, чтоб в нем свет угас.

Но я ему не позволю!

Ведь сила моя со мной...»

И в ярости вскинул перстень,

Направив на лик пустой.

Я помешать пыталась,

Но огненный взвился мост –

Кольцо на пальце взорвалось,

И змей изрыгнул свой хвост.

Опал Сон без сил мне в руки.

А нити горели все...

И дико плясали искры

На жизни веретене.

«Хватай же его... быстрее...

Ты сможешь... спасти... должна...»

Сна голос звучал слабее...

Он таял. И гибла я.

«Художник! – кричу, стенаю... –

Смотри: исчезает Сон!»

Уже не прошу – рыдаю...

Мольба превращается в стон...

Художник меня услышал.

Кисть снова чудо творит.

Теперь Сон ровнее дышит,

И больше не тает лик.

Я слезы рукой стираю:

Как вовремя помощь пришла.

Любуюсь, тянусь, обнимаю

Лежащего рядом Сна.

Муж рядом встает. Поднялся.

Немного еще не в себе.

И тут начинает виться

Спиралью мерцающий свет.

Смотрю: Враг выходит из тени.

Мне в пальцы веретено

Неуловимым движением

Прыгает будто само.

Жжет руку чужая воля,

Но надо – там жизни детей.

Забрать я их не позволю

Тому, кто пришел за ней.

«Какая досадная мелочь, –

Старческий голос звучит. –

Такое небыстрое дело

Мне вновь начать предстоит».

Враг видит нас вместе. Сереет.

«Не ждал тебя здесь, Госпожа.

Признайся, где эти двери,

Как в дом мой опять вошла?

В какую дыру пролезла?

Ответь, я желаю знать.

Надежна была защита,

Но стражи слепы, молчат».

Смеюсь... как стекло ломаю:

«Ответить тебе? Изволь...

Помимо нашей, другая

Есть магия. В ней вся соль».

«Отдай их, отец», – Сон встревает,

Но Враг, как щелчком, его бьет.

Муж куклой к стене отлетает

И больше уже не встает.

«Предатель! Как можно было

Родить такого, как ты?!»

Секунда – и все накрыло

Чернильное облако тьмы.

«Привел сюда эту ведьму,

Фамильный раскрыл секрет!

Ты больше мне не наследник!»

Из тьмы проступает свет.

Сиреневый, синеватый...

Струится меж пальцев смерть,

А я расправляю контур

В прикрытия круговерть.

Защита всегда слабее –

Труднее ее держать,

Но для меня важнее

Жизнь мужа не дать забрать.

Луч бьет, превращаясь в веер,

Хохочет довольный Враг.

Он видит, что я слабею,

И жестами правит знак...

Удар за ударом. Трудно.

Ответить бы. Но – никак.

Стираю, с трудом стираю

Врагом сотворенный знак.

Враг скалит по-волчьи зубы,

Слова как наотмашь бьют.

И падают сверху трупы,

На ноги проворно встают.

Ко мне конечности тянут,

Сверкают из банок глаза,

И даже пальцы червями

Сыплются с потолка.

Веретено, как угорь,

Из пальцев моих скользя,

Взвивается. Я в отместку

Топлю все в стене огня.

Кричу. Зал уже пылает.

Стенает на все голоса.

И в стены тела вплавляет

Горючим потоком смола.

Веретено поднялось,

Мерцает, рисуя круги.

Шепчу через ткань пространства:

«Художник, рисуй, помоги».

Следят за волчка вращеньем

С тревогой мои глаза.

И тут... массивная балка

Со свистом летит с потолка.

Враг падает на пол беззвучно,

Хватаю жердь веретена,

И вижу – летят осколки

Обломанного скребка.

Здесь мой спаситель, знаю!

Смотрю: проявляется дверь!

В чужой мир Врага швыряю.

Пусть там колдует теперь...

Вот спишь тут – приходят, будят...

Какой-то странный мужик.

Лицо вспоминаю смутно.

В затылке чугун гудит.

Пожалуйста, не орите.

Не слышите, что сказал?!

Чего от меня хотите?

Какой вам открыть портал?

Пить меньше, товарищ, надо

Или побольше есть.

Пришелец зовет себя магом,

Сулит мне ужасную месть.

Фигуры какие-то чертит,

Бормочет белиберду:

«Она мне за все ответит...»

Зевая, на кухню бреду.

Пожалуйста, успокойтесь.

Присядьте на стул – сюда.

Держите стакан, не бойтесь –

Не яд там, просто вода.

В картины мои тычет пальцем.

«Не тронь! Кому говорю?»

Вопит: «По какому праву

Ты землю рисуешь мою?»

И снова про замок, про ведьму,

Про магию и про кольцо.

«Достал! Задери тебя черти!

Кажись, ты, приятель, того».

Стучу по виску себя пальцем,

А он снова что-то бубнит

И, делая странные пассы,

В картины мои глядит.

«Мой сын, невестка и внуки –

Отродья! Предатели! Смрад!

Устрою вам вечные муки,

Как только вернусь назад!»

Ехидство прячу во взгляде.

«Ты зря стараешься, Враг, –

Твоя всемогущая магия

Не действует здесь никак».

Вцепиться пытается в горло:

«Верни меня живо назад!»

Бью в челюсть с размаха больно.

Вот так с тобой нужно, гад.

Ему говорю: «Уходите.

Такси, может, вызвать вам?»

А он раздраженно: «Сгиньте!

И дом, и семья моя – там.

Вы все меня обхитрили.

Обманом загнали сюда

И думаете, победили...

Тому не бывать никогда!»

Стоит у холста, как у двери:

Пытается тщетно открыть.

В успех я особо не верю,

Но всякое может быть.

Хватаю его за шкирку:

«Довольно – на выход изволь.

И так наслаждались с избытком

Сегодня моей добротой».

Он сыпал такими словами,

Что лоб мой огнем запылал.

От чистого сердца, признаюсь,

Под зад пинка ему дал.

Пришлось повозиться немного,

Пока не отправил за дверь.

Он долго шумел у порога,

Скулил, как побитый зверь.

Потом врачи прикатили,

Сказали: «Наш пациент».

За спину руки скрутили,

Так ловко – в один момент.

А сам становлюсь у мольберта,

Как на боевом посту.

Кисть пляшет в руках: «Живите...

Я с вами... Я помогу...»

Письмо обнаружил под дверью:

На выставку снова зовут.

Готовлю на завтрак пельмени,

Во двор отстраненно смотрю.

На улице синее небо,

Деревья в зеленой листве,

И носятся малые дети,

Как мысли в моей голове.

Есть деньги теперь. Мне платят.

И даже суют аванс.

И критики очень хвалят,

Полотна уходят на раз.

Завидуют – много, мол, чести –

Коллеги по ремеслу.

Достали борщ и соседка,

Терпеть их уже не могу.

Наладилась жизнь как будто.

И кажется, все путем...

Вот только вдруг стало пусто

На жизни холсте моем.

Но есть еще кисть и краски,

И образ творит рука.

Та, что пришла из сказки,

Глядит на меня с полотна.

Светла, стройна и воздушна

Сидит на скамье она.

Химера в изящной люльке

Баюкает малыша.

В изножье Сон с ситаром

На струнах ищет мотив,

И мелкими хлопьями пепел

Кружится вокруг них.

Вросли снова в небо шпили,

Меж ними грифоны парят.

И робко под слоем пыли

Цвести начинает сад.

Шесть юношей громко смеются,

Макет корабля творя.

Под сажей обвисли и рвутся

Прозрачные паруса.

Я думаю: «А что, если?..»

Вдруг в краску макаю кисть –

И неба сгоревший пепел

Меняю на звездную высь...

Смотрю в небеса без пыли,

В сплетениях звездных дуг...

Шепчу: «Спасибо, Художник.

Спасибо, мой добрый друг».