Глава 1

Багрянец в небе, багрянец на земле

А ведь она здорово похожа на глаз некоего бога или демона, глядящего на мир сверху.

Луна высоко в небе была красной. Багровым отливали тучи, медленно стягивающиеся вокруг нее, точно края разверстой раны; того же цвета были плескавшиеся о борт волны.

Плюх! Весло погрузилось в воду.

На минуту Энсадуму показалось, что сейчас оно поднимется, все красное, истекающее каплями крови, словно кусок мяса, но, разумеется, этого не произошло. Красный цвет неба всего лишь предвещал перемены в погоде.

В детстве маленький Энса часто смотрел на небо. Тогда луна казалась ему как будто ближе. С помощью подаренного отцом телескопа он даже смог разглядеть темные пятна на ее поверхности; он представлял, что видит города, квадратики возделанных полей и проложенную между ними сеть дорог. Еще некоторое время, после того как он узнал, что луна – это бесплодный камень, а телескоп стал ненужной игрушкой, он продолжал с тоской поглядывать вверх. Однако теперь Энсадум с удивлением обнаружил, что не делал этого уже много лет.

Попутно он разглядывал лицо лодочника. Плоский нос и почти полное отсутствие ушей выдавало в нем шивана, но разве их материк не горел непрерывно уже без малого сотню лет? Наверное, это был один из тех шиван, что селились здесь до Разрушения.

Энсадум позволил мыслям течь медленно, прикрыл глаза и постарался расслабиться. Почти сразу перед его мысленным взором возникло лицо куратора. Чиновник открыл рот, чтобы заговорить, но тут его глаза расширились: Энсадум прервал контакт. И все же за мгновение до этого разгневанный куратор успел послать ему картины из собственного сознания: бесформенные тени корчились и рыдали, объятые языками пламени.

Энсадум дернулся всем телом, открыл глаза и сел, не обращая внимания на испуганный взгляд лодочника. Ему всегда было непросто выносить вторжение этих существ в свой разум.

– Говорят, вы можете читать мысли,– осторожно произнес лодочник.– Вы читали мои мысли, господин?

Интересно, о чем ты думал?

Однако Энсадум не стал отвечать. На самом деле даже кураторы не могли читать чужих мыслей, хотя и были способны пробираться в другую голову так же легко, как любовник, проскальзывающий под одеяло. Энсадуму это всегда казалось странным: все равно что слепцу явиться в библиотеку. Единственное, на что он способен,– это ощупать корешки книг.

Спустя некоторое время впереди показались стоящие на приколе у берега темные громады барж. Похоже, ими давно не пользовались, и суда успели стать частью окружающего ландшафта. К запаху реки здесь примешивался железистый привкус ржавчины.

Лодочник сплюнул в воду и сильнее налег на весла.

Прежде чем стемнело, Энсадум наблюдал за проплывающим мимо берегом, подмечая все новые детали: деревню, все дома в которой стояли над водой на длинных сваях; древний мост, теперь почти разрушенный, но по-прежнему удивлявший сложностью архитектуры. Он жалел, что у него нет времени ненадолго задержаться и зарисовать в блокнот что-либо из увиденного. Блокнот, как и прочие вещи, необходимые в дороге, лежал в саквояже у его ног. Там же, в специальном отделении, хранились инструменты: стекло и сталь, иглы и колбы. Всякий раз, когда Энсадум касался потрепанной кожи, они тихо звякали, словно украдкой напоминая о цели его путешествия.

За бортом плескались волны: протяни руку и коснешься воды. Однако Энсадум не стал этого делать. Эта река, как и многие другие, подобные ей, была безжизненной. Теперь он вспомнил, что где-то читал, будто Разрушение началось именно отсюда. Заброшенные баржи, гниющие у берега не один десяток лет, были лишним тому подтверждением.

Он не впервые оказался в Пустошах, но, пожалуй, лишь теперь смог ощутить всю глубину тоски, окутавшей эту землю. Наверняка нечто подобное должен был испытывать и лодочник. Прежде чем превратиться в пылающую пустыню, родина шиван была цветущим краем.

Так что же случилось? Этого не знал никто.

Энсадум не мог вспомнить, когда в последний раз видел зеленую траву. Это же касалось и птиц в небе. Раньше, в ту пору, когда он не расставался с подзорной трубой, он мог без остановки перечислять виды пернатых: сипуха, дятел, жаворонок, береговушка, скалистая ласточка и другие; теперь не мог вспомнить и одного-двух имен. И хотя в его блокноте сохранились рисунки большинства из них, он почти туда не заглядывал.

Баржи остались далеко позади. Над водой поползли клочья тумана, стало холодно. Лодочник плотнее запахнул ворот накидки; то же самое сделал Энсадум, спрятав подбородок в складки шарфа. Еще некоторое время он продолжал вглядываться в темноту, гадая, что может скрывать эта пустынная земля. Какие тайны прячутся за завесой тумана? Или здесь уже не осталось тайн? Так и не найдя ответов, он задремал.

Он так и не смог как следует отдохнуть. За те несколько часов беспокойного сна, что ему удалось выкроить, Энсадум просыпался дважды, и оба раза – из-за пронизывающего холода, от которого не спасали ни накинутое на плечи одеяло, ни теплая куртка под ним.

– Как называется эта земля?

Лодочник не ответил. Вместо этого он привалился к широкому камню у воды, достал из кармана плитку белой смолы, отломил кусочек и принялся разминать в пальцах.

Употребление кека было обычным делом среди городской бедноты. По рассказам, сок тростника для него собирали на юге, где-то глубоко в болотах. Затем его смешивали с паутиной местного жучка для придания вязкости, а полученную массу оставляли на открытом воздухе, пока она не затвердевала. Смола уже много лет находилась под запретом, однако от этого спрос на нее не становился меньше.

Некоторое время Энсадум разглядывал берег. Усеянная галькой прибрежная полоса переходила в песчаный откос. На его вершине росла пара чахлых кустиков, ветви которых трепетали под порывами ветра. Незадолго до рассвета пошел снег, и теперь на земле тут и там лежали островки грязной кашицы.

До этой минуты Энсадум был уверен, что увидит нечто совсем иное: дорожку, ведущую по склону к самой воде, или деревянный пирс. Пока же все здесь мало отличалось от того, что попадалось ему на глаза прежде.

Но хуже всего была тишина. В городе он привык слышать десятки звуков – даже ночью или на рассвете: цокот копыт и грохот колес по мостовой, крики разносчиков, скрип отворяемой где-то двери, отголоски пьяных песен, доносящиеся через улицу или две. Здесь же не было других звуков, кроме монотонного скрипа весел в уключинах и плеска волн. Словно в целом мире не осталось ничего, кроме тумана, реки и их лодки. Странное ощущение не покинуло Энсадума даже после того, как отыскав под слоем тряпок фонарь, шиван запалил его, а затем подвесил на специальный штырь на носу лодки. Теперь за стеклом трепетал крохотный язычок пламени, которого едва хватило бы, чтобы согреть окоченевшие пальцы.

Чиркнула спичка, и из полумрака выступила закутанная в мокрый плащ фигура. Энсадум поклялся бы, что мгновением раньше на берегу никого не было.

Незнакомец сделал знак следовать за ним и, не говоря ни слова, принялся взбираться по склону.

Энсадум вернулся к лодке, чтобы взять саквояж. Мгновение размышлял, стоит ли захватить фонарь, однако рассудил, что тот будет только мешать. Промокшее одеяло тоже пришлось оставить.

Взобравшись на вершину склона, он огляделся. Рваные клочья тумана разметались низко, подобно знаменам поверженной армии; лежавшие повсюду валуны и камни поменьше казались остатками пожарища, а пепельно-серый цвет земли и неба только усиливал это впечатление. И по-прежнему ни следа дорожки или жилища.

Огонек фонаря был в двадцати шагах впереди и продолжал удаляться. Энсадуму не оставалось ничего, кроме как двинуться следом.

Они шли настолько долго, что ему начало казаться: вот-вот, и появятся цепи мира, которыми земная твердь крепится к своду небес.

Впереди и в самом деле проступили некие тени. Они росли и удлинялись, будто разлитые по бумаге чернила, пока не превратились в нечто, что казалось ребрами гигантской грудной клетки. Словно кто-то выгнул их изнутри, отчего они встали почти вертикально.

Однажды он уже видел такие большие кости. Их привозили торговцы с юга, а те покупали у странников, находивших в пустыне целые города, обитатели которых по-прежнему не покидали своих жилищ: все, что от них осталось,– это занесенные песком гигантские скелеты.

Однако это оказались вовсе не чьи-то останки. Приблизившись, Энсадум увидел развалины корабля. Поперечные балки – шпангоуты – поднимались на высоту роста двух взрослых мужчин. У основания они крепились к продольному брусу киля, словно настоящие ребра – к позвоночнику. Ему пришло в голову, что он смотрит на остатки древнего пиршества, будто насыщалась сама природа: ветер и колючий снег обглодали дерево, а сырость и туман довершили начатое. Оставалось загадкой, каким образом судно подобного размера оказалось вдали от большой воды, да еще на таком расстоянии от берега. В порту он видел краны, способные поднять вес в десятки тонн, однако сомневался, чтобы нечто подобное использовалось здесь.

Коснувшись дерева, Энсадум отдернул руку: оно было холодным и твердым как камень.

Говорят, вы можете читать мысли.

Его нынешний спутник не проронил и этих нескольких слов. Единственным звуком, который Энсадум слышал, был шорох его плаща. Он уже начал жалеть, что и сам не надел что-то похожее: тогда ему не пришлось бы вздрагивать всякий раз, когда промокшая одежда липла к телу. Еще существовала надежда, что в месте, куда они направлялись, найдутся разожженный очаг и кружка теплого питья. Энсадум подумал, что готов отдать все за полчаса в горячей ванной, хотя наверняка обрадовался бы и тазу с губкой.

За все время они остановились лишь однажды – когда Энсадуму понадобилось избавиться от камешка в обуви, но и тогда проводник не произнес ни слова. Теперь саквояж в его руке весил в два раза больше. Дождь то начинался, то прекращался, и даже в редкие минуты затишья в воздухе висела морось, сквозь которую было ничего не видать.

Вы читали мои мысли, господин?

Он едва не рассмеялся в ответ. На самом деле любой практик умеет читать мысли не лучше какого-нибудь восточного нобиля, разбирающегося в сортах вина. Едва пригубив бокал, тот может сказать, из какого сорта винограда оно сделано и даже то, на какой стороне склона произрастал виноградник.

Давно известно, что на сетчатке мертвеца сохраняется изображение последнего, что он видел при жизни. Известно и о воздействии различных ядов. И о том, что волосы и ногти непостижимым образом продолжают расти даже после смерти. А еще о том, что могут рассказать костный и спинной мозг, околоплодная жидкость, тщательно собранный пот или слезы, флегма, слюна, черная и желтая желчь, моча, семя... кровь.

С таким набором инструментов он мог сойти за безумца, которому нравится пытать и убивать людей. Пробирки и колбы, длинные ножи и совсем миниатюрные скальпели, иглы, крючки. Все, чем можно колоть, резать, протыкать. Одно орудие для того, чтобы проникнуть в спинной мозг, другое – чтобы забраться внутрь черепа, до самого мозга, не сделав при этом ни единого надреза. Длинные иголки, короткие. С загнутым кончиком, закрученные спиралью, прямые. Маленькая пила для костей. Большой тесак для мышц и хрящей. Щипцы, ножницы. Десяток лезвий: все пронумерованы и уложены – каждое в специальное отделение.

В Друннане, где тела мертвецов было принято бальзамировать, похожими инструментами пользовались жрецы. Для начала извлекались и раскладывались по отдельным сосудам внутренние органы. Для каждого была определена емкость своего особого цвета. Красный – для мозга, синий – для сердца, зеленый – для легких, желтый – для печени, черный – для почек, белый – для желудка. Затем на протяжении трех дней тело покойного коптили, поочередно сжигая перья, бумагу, прошлогодние листья. Орудия своего ремесла друннанские жрецы носили на поясе, словно знаки отличия.

Помимо инструментов в сумке лежали другие принадлежности: медная горелка, масленка, деревянная чашка для смешивания порошков, весы, десяток склянок – пустых, но с необходимыми пометками. Позже он заполнит их все, закупорит, а пробки зальет воском – в точности как предписано Процессом.

Внезапно ему вспомнилась деревянная рама на лодочном причале в начале пути. Такие рыбацкие жены используют для потрошения рыбы, только на этот раз на толстых цепях были подвешены куда более страшные трофеи: существа с подобиями человеческих лиц; с плавниками, которые заканчивались длинными отростками, напоминающими кисти рук; чудовища без головы; без тела, состоящие из одних перекрученных жгутов...

Энсадум внутренне содрогнулся, поймав на себе взгляд одного из них: единственный уцелевший глаз уставился на него с немым укором. Одни были совсем свежими, другие провисели под открытым небом не одну неделю, и их кожа высохла, обтянув тонкие кости. Потом он узнал, что некоторых из этих существ вынесло на берег во время паводка, других поймали в свои сети рыбаки. И поступили, как поступали всякий раз, когда на свет появлялся трехногий щенок или слепой теленок: тут же проломили голову...

Глава 2

Между «А» и «Б»

Разрушение – так это назвали.

Разрушение.

Первыми перестали работать простые механизмы – часы, печатные машинки. Затем настал черед более сложных, вроде тех, которыми пользовались кураторы. Их инструменты хоть и казались чудесными, все же оставались устройствами, изготовленными руками человека.

Никто не знал, почему это происходит; никто не мог сказать, сколько это продлится и тем более – когда закончится. Меньше чем за десять дней остановилось буквально все. Это напоминало умирание целого организма, когда один за другим гибнут внутренние органы и жизнь в теле постепенно угасает. Единственная городская газета поспешила объявить о конце света – за день до того, как перестала существовать сама: типографские станки не напечатали больше ни строчки. После этого оставались лишь слухи: телеграф отключился еще раньше. Поезда остановились. Некоторые сошли с рельсов или столкнулись друг с другом. Корабли дрейфовали в море, не в силах вернуться в порт, ведь навигационные приборы тоже были механическими.

Как ни странно, погибли немногие. Кто-то получил ранения из-за внезапно вышедших из-под контроля механизмов, кто-то оказался заперт в открытом море или глубоко под землей – в шахтах, откуда можно было выбраться лишь с помощью специального лифта. Другие пропали без вести, и их никто не искал, по крайней мере, о таком не сообщалось.

Первые огни появились, когда Энсадум уже отчаялся увидеть нечто подобное.

Пожалуй, еще никогда он не встречал столь неприветливой архитектуры. Дом производил гнетущее впечатление. Его формы казались нагромождением ломаных линий. Флигель на крыше едва слышно поскрипывал, хотя не было видно, чтобы он двигался. На нижнем этаже из распахнутого окна выдуло занавеску, и она повисла, прилипнув к влажному камню. Серое здание выглядело на фоне тусклого неба угольным наброском, сделанным второпях. Подумав об этом, Энсадум решил и в самом деле зарисовать его и даже определил место в блокноте: между двумя незаконченными эскизами человеческого тела в анатомическом разрезе.

Никто не вышел их встречать. То, что Энсадум вначале принял за путеводные огни, оказалось окнами второго этажа, в которых горел свет. Пока он смотрел, свет в одном из них померк, а затем разгорелся в другом – так, будто кто-то переходил из комнаты в комнату с зажженной свечой в руке.

По-прежнему не говоря ни слова, проводник махнул рукой, указывая в сторону дома, а сам свернул к видневшимся в стороне постройкам угрюмого вида.

Не обнаружив на двери колокольчика или молотка, Энсадум размахнулся и несколько раз ударил по обшарпанному дереву. Стук отозвался в глубине дома гулким эхом. Какое-то время ничего не происходило. Ему уже начало казаться, что он проделал весь этот путь зря, но затем дверь неожиданно распахнулась, и в прямоугольнике света возникла человеческая фигура.

Когда Энсадуму исполнилось шесть лет, практик явился к ним домой. Это был день, когда умер его брат.

Сколько он помнил, Завия всегда болел. Кажется, брат заболел еще до рождения самого Энсадума, но со временем дела становились только хуже.

Обычно раз или два в неделю пара слуг выкатывала худое, сгорбленное тело брата во двор. Завия ничего не делал, просто сидел в своем кресле на колесах и смотрел перед собой. Основную часть времени Энсадум старался избегать общества брата, и обычно это ему легко удавалось. Однако несколько последних недель Завия не покидал своей комнаты, и это стало настоящим испытанием для всех домашних. Когда он не кричал от нестерпимой боли в конечностях, которые будто выворачивал кто-то невидимый, он громко стонал – даже во сне, словно страдания преследовали его и в сновидениях. Единственной, кого это, кажется, не пугало, была их мать. Она даже перенесла свою спальню ближе к комнате Завии.

Однажды, проходя по коридору, Энсадум заметил, что дверь в покои брата приоткрыта. Он заглянул внутрь и увидел шкаф, книжные полки, ночной столик, кровать. Все было почти как у него в комнате. И все же что-то отличалось. Книги были другими, большая часть из них так никогда и не открывалась. Постельное белье было разбросано, дверцы шкафа никто не удосужился затворить плотно. На письменном столике, там, где у самого Энсадума стояла лампа и лежали письменные принадлежности, выстроились ряды микстур и лекарств в бутылочках всевозможных форм и размеров – молчаливое воинство. Но главным был запах. Он тоже отличался. В доме пахло деревом, пачулями, волокна которых вплетались в ткани для защиты от моли, закваской для пирогов, а иногда, когда становилось слишком холодно,– дымом и золой из камина. Однако в комнате брата запах был другим. Здесь пахло потом, мочой, кровью. Болезнью.

Энсадум не сразу заметил брата. Тот сидел спиной к двери, у окна. Его голова, всегда наклоненная влево, покоилась на плече. Могло бы показаться, что Завия спит.

Некоторое время мальчик смотрел на голый череп с пучками тонких волос, чудовищно вывернутые руки и ноги, на раздутые колени. Хватало мимолетного взгляда, чтобы понять: брату не становится лучше.

Очевидно, в этот момент Энсадум сделал некое неосторожное движение или каким-то иным способом выдал свое присутствие, поскольку брат повернул голову и посмотрел прямо на него. Губы Завии растянулись в улыбке. Наверняка он думал, что брат зашел проведать его, и обрадовался... Но затем что-то изменилось. Возможно, он прочел выражение лица Энсадума...

Боль исказила черты Завии. По его телу пробежала судорога, глаза закатились, на губах выступила пена. Ноги мелко застучали по полу, пальцы вцепились в мягкий материал кресла.

В следующее мгновение чьи-то руки оттолкнули Энсадума от двери, и в комнату вбежала мать. Обхватив голову брата руками, она заставила его откинуться в кресле и держала, пока судороги не стали утихать. Попутно она отдавала распоряжения слугам: принести воду и чистые полотенца, разжечь в камине огонь. Энсадума оттеснили вглубь коридора, откуда он все еще мог обозревать краешек комнаты. Последнее, что он видел,– это мать, баюкающая брата на коленях...

Завия умер несколько дней спустя. Энсадум спрятался вверху лестницы и наблюдал, как комнату брата поочередно покидают слуги, доктор, ночная сиделка. Последней вышла мать. Минуту она неподвижно стояла у двери, будто не зная, куда идти дальше, а затем поднесла руку ко рту. До слуха Энсадума донесся едва слышный всхлип.

В тот же вечер на их пороге появился практик. Сидя двумя пролетами выше, Энсадум наблюдал, как тот поднимается по ступеням. Снаружи шел дождь, и насквозь промокший плащ гостя волочился по полу, оставляя на досках хорошо заметный след... Словно полз слизняк. В руках у практика был потертый саквояж.

Неудивительно, что в жизни практик не был похож на тот образ, что так упорно рисовало мальчишеское воображение. Когда Энсадум думал об этом, ему почему-то представлялся долговязый старик в потрепанном котелке и с лицом таким морщинистым, что оно напоминало гнилое яблоко. Его глаза наверняка скрыты линзами темных очков. На руках перчатки: они могут скрывать обезображенную язвами кожу, ожоги или нанесенные самому себе порезы...

В воображении мальчика практик всегда был вооружен иголкой и ниткой. Игла была изогнутой, точно рыболовный крючок. Энсадум почти видел, как, прищурившись из-за линз своих темных очков, практик продевает в иголочное ушко нитку. Как будто, подобно персонажу одной сказки, желает пришить к телу мертвеца его давно отлетевшую душу. Что, конечно же, невозможно, ведь всем известно: души умерших подобны упорхнувшим из клетки птицам – они никогда не возвращаются.

В тот вечер мать так и не покинула своей комнаты. Старый слуга был единственным, кто входил в покои брата, и то лишь затем, чтобы забрать кое-какие вещи.

В доме воцарилась странная тишина, в которой отчетливо слышались доносящиеся из комнаты брата звуки: шорох одежды, звук зажигаемой спички, щелчки застежек и главное – тонкий и мелодичный, почти музыкальный, перезвон стали. Заработал насос. Энсадум прислушивался к его тихому гулу, пока тот не сменился другим характерным звуком, словно кто-то тянул остатки жидкости через соломинку.

Энсадум зажал уши руками, но этого оказалось недостаточно, и тогда он зажмурился...

Глава 3

Несколько слов напоследок

Дверь открыл слуга.

Шагнув за порог, Энсадум оказался в просторном холле, где свободно могла поместиться вся канцелярия Курсора вместе с клерками. Справа и слева уходили ввысь две полутемные лестницы, ступени на самом верху тонули во мраке.

Слуга проводил Энсадума на второй этаж. Все то время, пока они поднимались, слуга шел впереди, высоко поднимая подсвечник с единственной свечой и останавливаясь лишь для того, чтобы запалить очередной светильник. Вскоре на этаже горели все лампы, но светлее от этого не стало – даже они не могли рассеять пыльный полумрак, царивший вокруг.

Внутри было почти так же холодно, как и снаружи, и Энсадум невольно подумал, что содержать такой дом неимоверно дорого: понадобились бы сотни свечей, чтобы осветить каждый угол, а также топливо для печей и каминов.

В доме пахло сыростью, старыми вещами, чем-то незнакомым. Запах был терпким, горьким и напоминал аромат полыни. Во время встреч с кураторами Энсадуму приходилось вдыхать разные запахи: приятные и не очень. Кураторы постоянно экспериментировали: сжигали травы, растворяли в кислоте волосы, кости, ногти, замораживали кожу и плоть, воспламеняли жир – животных и человеческий, испаряли кровь, мочу и слюну, иногда по отдельности, иногда смешивая, чтобы понаблюдать, как внутри прозрачных трубок струится новая субстанция. Энсадум постарался, чтобы этот новый запах остался у него в памяти. Некоторые люди коллекционируют запахи, как это делают те, кто собирает произведения искусства. У одних они связаны с воспоминаниями о давно ушедших днях, другие, наоборот, ищут свежих впечатлений. Трудно сказать, к какой категории принадлежал Энсадум. Наверное, к той, что считает, будто знакомые запахи делают мир более обустроенным, упорядоченным и предсказуемым. Безопасным.

Проходя по коридорам дома, Энсадум обращал внимание на двери. Большинство были закрыты и наверняка заперты, но те, которые оказались приоткрытыми, предваряли пустые комнаты, где не угадывалось никаких очертаний. Они представлялись отверстыми пещерами, темными норами, в которых до поры таится нечто страшное.

Тикали часы, под ногами постанывал пол.

Все это были звуки безжизненного дома, белый шум подводного мира. С того момента, как Энсадум переступил порог, он чувствовал, будто погружается в океанские глубины – стены подступают со всех сторон, потолок нависает все ниже...

В конце концов слуга толкнул перед ним одну из дверей, и та распахнулась с жалобным стоном.

Комната была скудно обставлена. Одна деталь не подходила к другой. Складывалось впечатление, что мебель просто снесли отовсюду из дома, не заботясь о соответствии одного предмета другому. Например, в углу стояло трюмо, а у стены выстроился ряд совершенно ненужных там стульев с высокими спинками. Судя по потертой во многих местах обивке, некоторыми из них давно и активно пользовались, другие же были совсем новыми. Роднило разношерстные предметы лишь обилие пыли. Пыль лежала повсюду, она же витала в воздухе. Стоило сделать шаг и ступить на мягкий ворс ковра, как в воздух поднялось бы хорошо заметное облачко.

Шторы были задернуты. Единственное зеркало в комнате, бывшее частью туалетного столика, оказалось занавешено плотной тканью. Наверняка причиной этого было некое суеверие, смысла которого Энсадум не понимал. Впрочем, у него имелись свои причины не смотреться сейчас в зеркало. Из-за темных волос его лицо, и без того бледное, всегда казалось еще бледнее. А теперь, после нескольких часов, проведенных на холоде, оно наверняка превратилось в маску смерти, способную напугать кого угодно. Промокшая одежда висела мешком – что там под ней, уж не кости ли? Поймав внимательный взгляд слуги, Энсадум откинул со лба влажный локон.

О ногах даже думать не стоило. Понимая, что он уже преодолел половину дома с обувью, которую, казалось, не чистили целый год, Энсадум все же переминался с ноги на ногу. К счастью, слуга оказался не столь щепетильным, чтобы заставить гостя разуться еще у порога.

– Сюда,– сказал он.– Пожалуйста. Проходите.

В комнате горело полдюжины свечей. От них поднимался запах ладана, призванный скрыть тяжелый дух смерти. Возле кровати был поставлен лишний стул. Рядом водрузили наполненный водой таз, с края которого свешивалась пара тряпиц.

Его явно ждали. Это само по себе было хорошим знаком, ведь встречались случаи, когда родственники усопших тайком хоронили или прятали тела родных, надеясь, что кураторы не узнают. Но они узнавали, всегда. И посылали практиков сделать свою работу.

Водрузив ношу на столик, Энсадум раздвинул стальные челюсти саквояжа. Слуга остался у входа. Глядя на него, Энсадум не обнаружил привычного в таких случаях волнения. Обычно люди с куда меньшим спокойствием воспринимали происходящее, а большинство и вовсе предпочитали оказаться в этот момент где-нибудь подальше. Что ж, решил Энсадум, он здесь для того, чтобы сделать свою работу.

Мертвец был прямо перед ним. Лежал на кровати, прямой как стрела – руки вытянуты вдоль тела, угловатый подбородок смотрит вперед. С ходу было сложно определить возраст: мужчина за шестьдесят, сохранивший толику прежней красоты, которая стала особенно заметной после смерти: черты лица заострились, под глазами и у краев губ пролегли глубокие тени. Издали могло показаться, что перед ним не тело человека, который еще недавно жил и дышал, а вырезанная из мрамора статуя. И, надо сказать, скульптор поработал на славу, придав этому лицу величественное и отрешенное выражение.

Одет мужчина был в штаны из мягкой ткани и рубашку свободного кроя. Наверняка его переодели уже после смерти. Энсадум обратил внимание, как небрежно сидит одежда. На пальце поблескивал перстень с драгоценным камнем – единственная яркая деталь в облике. Что-то неестественное было во всем этом. Энсадум всегда полагал, что украшения носят из-за тщеславия, но какое тщеславие может быть у мертвеца?

В этот момент, приподняв голову покойного, он обнаружил бурый след, пересекающий шею под подбородком. Только один способ умереть может оставить подобный след.

Повешение.

На то, что это именно повешение, а не удушение, указывал тот факт, что след от веревки был не замкнут на затылке,– если бы несчастному накинули петлю на шею сзади, отметина располагалась бы вкруговую.

Значит, все же самоубийство.

Энсадум мог припомнить дюжину случаев, когда практики узнавали об убийстве, но было уже слишком поздно. Некоторые убийцы предпочитали избавиться от любого свидетеля, ведь рано или поздно воспоминания стали бы достоянием кураторов, и тогда все узнали бы об их злодеянии.

Поэтому логичным было не допустить такой возможности: тела сжигали, засыпали известью, пытались растворить в химикатах, даже топили в водоемах с хищными рыбами, способными очистить скелет до костей за какие-то мгновения. А иногда из них выкачивали кровь, но чаще шли по наименее сложному пути: убивали самого практика. Ведь тогда некому было забрать кровь жертвы.

Работать пришлось долго. Взяв из саквояжа очередной инструмент, Энсадум тщательно осматривал его, протирал, если это было нужно, а после использования клал на тряпицу рядом. Вскоре ткань, на которой высилась горка хирургической стали, потемнела от влаги.

В последнюю очередь Энсадум извлек из саквояжа насос. Почти такие же используют для прямого переливания крови, разница лишь в том, что этот не имеет второго раструба. Вся кровь, которую удастся собрать, остается в емкости, а не перекачивается снова в вены. По мнению Энсадума, чью работу часто путали с работой врача, эта разница была чем-то большим, чем просто конструкционным расхождением. В конце концов, именно это и отличало его от любого из эскулапов: кровь мертвого останется в банке и послужит иным целям.

Кровь уже начала свертываться. Энсадум качнул насос, и несколько сгустков упало на дно емкости с отчетливым звуком. Он качнул повторно. На этот раз из раструба потекла кровь – темная и густая, словно сироп. Емкость стала наполняться.

– Это все еще он, верно?

Энсадум вздрогнул от неожиданности.

Сначала он не понял вопроса, но, проследив за взглядом слуги, догадался, что тот имел в виду.

– Не больше, чем рука или нога – это мы,– ответил он, подумав, что говорит в точности как его наставники. Его не впервые спрашивали о чем-то подобном, разве что раньше вопросы были более прямолинейными.

А кто такие «мы»? Наши тела, наша внешность, пол, возраст? Наша индивидуальность? Наши личности? Привычки, склонности, талант либо его отсутствие? Опыт? Мечты, планы, невысказанные желания?

Слуга лишь кивнул, будто соглашаясь с этой мыслью. Тени в комнате едва заметно качнулись.

– Но ведь это может быть им, правда?

Энсадум ответил не сразу:

– В той или иной мере. Сложно сказать. Наверняка – только после Превращения.

Слуга вновь кивнул, словно и в самом деле понимал, о чем речь. Даже сам Энсадум не знал всех тонкостей Превращения. Знали их, пожалуй, только кураторы, но они ревностно хранили все свои секреты, а не только те, что касались их ремесла.

Энсадум смотрел, как стекающая в емкость темная струйка постепенно истончается. Перед ним была сама метафора жизни или, может быть, любого существования: все имеет предел, все заканчивается. Таков естественный порядок вещей. Тогда, возможно, то, что делают кураторы, противоречит этому порядку?

Однажды человек, который умер, а затем внезапно ожил на глазах своих ошеломленных товарищей, рассказывал, что в те несколько минут, когда он оставался мертвым, ему виделись яркий свет и движение. Будто бы его тело падало или летело – и он совершенно точно знал это. Энсадум слышал подобные истории несколько раз, и все они были похожи друга на друга: смерть, падение, яркий свет, чудесное пробуждение. Даже вопросы, задаваемые слушателями после,– и те мало отличались друг от друга: люди хотели знать, видел ли умерший бога или богов, а если да, то каких, и как выглядит загробный мир, и каково это – умереть и знать, что ты умер.

Однажды на одном из таких собраний руку поднял некий человек и, получив разрешение говорить, спросил, не чувствует ли оратор, что в буквальном смысле задолжал Смерти. Закончилось тем, что под крики толпы его вышвырнули на улицу. Энсадум вышел следом. С тех пор он избегал тех, кто верит в чудесные воскрешения, жизнь после смерти, астральные путешествия и переселение душ.

Если и существовала некая «душа», размещалась она явно не в мышцах и сухожилиях. Тогда, может быть, в крови? Ведь он собирал для кураторов кровь, которую те превращали в эссенцию, способную хранить воспоминания человека на протяжении многих лет. Было это продолжением жизни вне тела или только притворялось таковым?

Насос издал последний хлюпающий звук и перестал качать. Емкость была заполнена наполовину. В скудном свете кровь казалась черной, но стоило поднести сосуд к свету, и содержимое начинало переливаться, словно внутренности рубина.

– Кто осуществит Превращение?

Энсадум вздрогнул от неожиданности. Оказалось, пока он качал насос, слуга подошел ближе и теперь стоял с противоположной стороны кровати. Практик чувствовал, как внутри зарождается смутное беспокойство, а вместе с ним новая и тревожная, но пока далекая от завершения мысль...

Над его головой громыхнуло. Звук был таким, будто этажом выше уронили тяжелый куль.

Услыхав странный шум, слуга, казалось, забеспокоился. Он бросил быстрый взгляд вверх, затем посмотрел на приоткрытую дверь, словно пытаясь решить, что делать дальше.

Звук повторился. На этот раз Энсадум готов был поклясться, что его источник переместился, будто на верхнем этаже и в самом деле двигали что-то тяжелое и громоздкое.

Сверху послышались звуки возни, несколько голосов о чем-то приглушенно заспорили. Странно, до этого момента практик и не догадывался, что в доме есть кто-то еще.

Быстро пробормотав извинения, слуга бросился в коридор. Энсадум слышал его шаги, думая, что, если подождать некоторое время, они наверняка раздадутся у него над головой.

Выбегая, слуга захватил фонарь. Единственным источником света в комнате остались свечи, половина из которых почти догорела. Что ж, его работа окончена, и он не собирается дожидаться, пока слуга вернется. Разобрав насос и упаковав вещи в саквояж, Энсадум направился в коридор.

Здесь было еще темнее. Идти пришлось на ощупь. Левой рукой он касался стены – единственного ориентира в окружающем мраке. Поэтому, когда внезапно стена кончилась и рука провалилась в пустоту, у Энсадума перехватило дыхание. Оказалось, это была всего лишь приоткрытая дверь, одна из тех, куда он заглядывал. Теперь он жалел, что не догадался захватить с собой хотя бы огарок свечи.

Добравшись до лестницы, он огляделся. На площадку этажом выше падал свет из приоткрытой двери, но его было недостаточно, чтобы осветить лестницу под ногами.

Энсадум начал спускаться.

Уже на середине лестницы он вдруг обнаружил, что движется на ориентир: серые узкие окна, находящиеся по обе стороны двери. Сквозь мутные стекла внутрь попадало немного дневного света. Дверь оказалась не заперта. Покидая дом, Энсадум думал, что вполне способен вернуться к лодке и без посторонней помощи.

Он уже приготовился проделать весь обратный путь к реке в одиночестве, однако распахнув дверь, неожиданно обнаружил стоящий у крыльца экипаж. Его недавний провожатый стоял рядом. Сняв с ноги ботинок, он выковыривал небольшим ножиком застрявшие в подошве камни. Увидев Энсадума, он спрятал нож, натянул ботинок, а затем приглашающе махнул рукой.

Энсадум чувствовал себя беглецом, понимая, что спешит покинуть это место как можно скорее. И все же, опуская ступню на подножку экипажа, он ощутил укол совести: уже не впервые он чувствовал себя вором, похитившим самое ценное – чью-то душу.

Склянки в его саквояже звякнули. Странно, но в этот раз в их звоне ему слышался чей-то стон, словно десятки голосов одновременно выдохнули на единой скорбной ноте.

Глава 4

Водные процедуры

Не проходило ни дня, чтобы из канала не выловили очередного утопленника. Большинство тел были бледными, распухшими, и почти ни у кого из них не осталось зубов – следствие долгого употребления белой смолы. Торговцы кеком с перерезанными от уха до уха глотками, избитые до смерти бродяги, проститутки с выпущенными наружу кишками, так что вокруг их тел, когда они находились в воде, плавали розовые и серые ленты, точно лоскуты материи у танцовщиц, дававших представление на празднике в честь его отца в прошлом году.

В прошлом? Или это было в позапрошлом?

Подумав немного, Спитамен решил, что это не имеет значения. Сидя на мостовой в тени дома, окна которого выходили на канал, он достал из кармана плитку смолы, отломил кусочек и принялся разминать в ладонях. Людей вокруг становилось все больше: голосистые торговки с корзинами товара спешили на рынок; мальчики-посыльные торопились по десяткам поручений; брели вечно усталые рабочие с красными глазами и отупевшими взглядами; их обгоняли служащие, и у каждого в руках была папка или чемоданчик с бумагами – работа, взятая на дом. Возвращался помощник пекаря: он только что развез свежий хлеб, а в пекарне уже дожидалась новая партия; проехала упряжка: угрюмый возница подгонял лошадей, хотя в повозке никого не было; некий человек с растрепанными волосами бросился ей наперерез и едва не угодил под колеса. Фонари погасили, однако в воздухе по-прежнему витал запах газа.

Перекатывая кислый шарик во рту, Спитамен скосил глаза в сторону канала, туда, где уже начала собираться толпа. В ней выделялись трое в красных солдатских мундирах. Пока они из последних сил старались не подпускать зевак слишком близко к краю, четвертый их спутник, во всем черном, стоял у парапета и, заложив руки за спину, смотрел под ноги. Спитамен понял, что взгляд его устремлен вниз, к тому, что плавает в воде.

Наверняка ему не стоило так откровенно глазеть, поскольку один из «мундиров» внезапно обернулся и, заметив его, сделал знак подойти:

– Эй, ты! Ступай сюда!

К несчастью для Спитамена, он уже успел ощутить действие смолы. Его мысли плыли неторопливо, словно облака в погожий день. Поэтому, когда над ним нависло темное от гнева лицо «мундира», он только и смог, что моргать и нелепо улыбаться.

– Ты оглох? Я к тебе обращаюсь!

Теперь взгляды всех присутствующих были обращены в их сторону. Послышались смешки, кто-то показывал на него пальцем, кто-то качал головой.

У стражника было широкое смуглое лицо, над губой тонкой черточкой темнели подвитые кверху усы. Спитамен уловил исходящие от него запахи: промасленной кожи, специй, пива, застарелого пота. Двое других «мундиров» также смотрели в их сторону. Один снял шлем и провел рукой по взмокшему лбу, другой поправил саблю на ремне.

Удар настиг его неожиданно. Прежде чем Спитамен успел опомниться, он очутился в пыли. Второй пинок пришелся по его пожиткам. Тарелка для подаяний с грохотом покатилась по камням, а лежавшие в ней медяки разлетелись в стороны.

Ему и раньше доставалось от солдат. Однажды пара подвыпивших офицеров поколотили его так, что еще месяц потом сломанные ребра не давали Спитамену покоя. В другой раз со свистом, криками и топотом на него наскочил отряд кавалеристов, причем тот из них, что ехал впереди – в ярко начищенном шлеме с развесистым плюмажем,– специально повернул лошадь так, чтобы Спитамен угодил под копыта. К несчастью для солдат, жертва оказалась проворнее и отряд с улюлюканьем пронесся мимо. Лишь последний солдат выхватил из ножен саблю и плашмя ударил ею Спитамена,– похоже, какому-то нищему не полагалось радоваться удаче остаться в живых.

Чьи-то руки дернули его за шиворот, поднимая на ноги. Ткань затрещала и порвалась. Затем его подтолкнули к ограждению. В воде плавало нечто, что он вначале принял за обычный мусор.

– Полезай вниз! – велел солдат.

С годами канал заметно обмелел. На его стенах остались горизонтальные отметины – следы того, как из года в год понижался уровень воды. Никто не мог с уверенностью сказать, насколько канал глубок сейчас. Когда-то давно Спитамен слышал, что его вырыли в годы белого тлена, чтобы иметь возможность избавляться от тел погибших. Течение уносило трупы за пределы города. Теперь бедняки мылись, стирали белье, а то и вовсе брали в канале воду для питья. Даже если ему повезет, и он не переломает ноги о дно, выбраться наружу без посторонней помощи будет невозможно. Потребуется лестница, а об этом никто не подумал...

Спитамен собирался сказать об этом солдату, но не успел раскрыть и рта. Резкий толчок бросил его вперед. Перевалившись через ограждение, он полетел вниз. Последнее, что Спитамен успел заметить,– это то, как веселье на лицах наблюдавших за ним людей сменяется недоумением.

А потом он рухнул в воду.

Позже Спитамен вскарабкался на крышу одного из стоящих рядом домов, чтобы высушить одежду под лучами солнца и немного согреться.

Снизу звучали голоса. Не гул с улицы – его он давно перестал замечать, а настоящие голоса из здания под ним. Однажды Спитамен понял, что слова прокрадываются сквозь щели подобно насекомым. Как и большинство насекомых, слова были безвредны. Но некоторые из них таили опасность. Они казались ему жучками, вроде тех, что бегали по его рукам, когда он стягивал мокрую рубашку. Он знал наверняка, что пищей им служат дерево, из которого сделаны балки этого здания, опоры на пристани, полы в здании городской администрации.

Внизу ссорились дочь с отцом. Она хотела пойти на свидание с кем-то по имени Кевакия, а старик запрещал ей это. Постепенно голоса становились все громче, звенела посуда, хлопали двери.

Мокрую одежду он разложил вокруг, раздевшись догола. Борода щекотала грудь. Волосы Спитамен стянул вместе, кое-как собрав непослушные пряди в подобие хвоста. Все, что было в карманах, безнадежно погибло. Остался лишь небольшой кусочек кека, завернутый в бумагу: его он решил приберечь на потом.

Его блюдце закатилось неизвестно куда, монеты разлетелись в стороны и наверняка стали добычей уличных мальчишек. Вдобавок он лишился одеяла.

Теперь Спитамен вспоминал, как это было.

Рухнув в канал, он наглотался воды, от которой его тут же вырвало. Кислый вкус кека вместе с остатками смолы вымыло изо рта, оставив лишь жгучий вкус желчи. Барахтаясь, он случайно задел что-то, отпихнув его от себя, но тут же ощутил, как встречной волной это прибивает назад. На сей раз он оттолкнулся обеими руками, чувствуя, как кончики пальцев касаются чего-то мягкого и податливого.

Сверху что-то кричали, но он не мог разобрать, что именно. Вода попала в глаза, и на некоторое время он лишился зрения, успев в последний момент разглядеть: то, что он вначале принял за обычный мусор, было плавающим вниз лицом человеческим телом...

Это точно не было похоже на бассейн в доме его отца, а у воды стояли не мраморные статуи, изображавшие юных дев, а смеющаяся и улюлюкающая толпа.

Спитамен попытался плыть, при этом его руки сами вцепились в тело утопленника, которое оказалось на удивление легким. Сверху продолжали кричать. Похоже, те люди хотели, чтобы он толкал тело к парапету.

Затем в толпе появился человек с багром. Спитамен знал его – он был из числа тех, кто спозаранку ходит от дома к дому и будит жильцов громким стуком в окно. Разумеется, не забавы ради – горожане платили ему за то, чтобы быть разбуженными вовремя. Этот человек поднял багор высоко над головой (очевидно, ту самую палку, что служила инструментом его профессии) и резко опустил. Крюк на ее конце клюнул воду в паре локтей от Спитаменовой головы.

Длины багра оказалось недостаточно.

Сверху вновь прокричали, чтобы Спитамен подтолкнул тело.

До этого он не раз видел почерневшие от постоянного холода руки прачек, но не подозревал, насколько студеной может быть вода. Держаться на поверхности становилось все труднее. Сделав усилие, он ухватил мертвеца за край одежды и потянул. Мокрая ткань лопнула с громким треском.

Конец багра вновь погрузился в воду, а затем вынырнул, едва не подцепив самого Спитамена.

Уворачиваясь от злополучного орудия, Спитамен потревожил тело, и оно перевернулось.

Было слышно, как наверху выдохнула толпа.

Стали видны искаженные смертельной гримасой черты синюшного, почти черного лица. Неизвестно, какого цвета у утопленника глаза или какой формы были губы – и то и другое отсутствовало. Наверняка потрудились рыбы из канала (некоторая часть из них попадет в качестве улова на столы горожан победнее уже сегодня вечером). При этом чудовищно раздутое лицо оказалось гладко выбритым, а бакенбарды, вошедшие в моду в последние несколько лет, даже побывав в воде, сохраняли ту форму, которую им придали бритва и ножницы парикмахера,– видимо, благодаря какой-нибудь специальной помаде для волос.

Кожа на лице мертвеца, если не считать участков вокруг глаз и губ, сохранилась, чего нельзя было сказать о руках, и, как догадался Спитамен, не из-за рыб.

Во-первых, руки мертвеца были связаны. Толстый красный шнур впился глубоко в плоть. Кожу вокруг покрывали многочисленные отметины – следы от ожогов. Кончики пальцев мертвеца были странного сизого цвета, и Спитамен с опозданием понял, что видит то, что осталось от ногтей.

Все это были следы пыток, причем, судя по количеству ран, пытали несчастного долго. Значит, хотели выведать нечто важное. А получив желаемое, убили, после чего бросили тело в канал. Подобное случалось сплошь и рядом, разве что обычные похитители действовали с куда меньшим терпением, обычно сразу переходя к отрубанию конечностей.

– Ну же, парень, тащи его сюда!

Это кричал человек с багром, который по-прежнему замахивался своим орудием. Чтобы подцепить утопленника, ему не хватало совсем немного.

Спитамен посмотрел наверх.

На набережной появились торговцы, продававшие мясо на палочках, сладкие пирожные и засахаренные фрукты. Вдали виднелся яркий колпак водоноса. Скорее всего, вода в его ведрах была ненамного чище той, в которой плескался сейчас Спитамен.

Отшвырнув бесполезный лоскут, Спитамен поискал, за что бы ухватиться, и обнаружил на поясе мертвеца кожаный ремень. Уж он-то точно не должен был порваться.

Ремень был широким, и с одной стороны его покрывали металлические клепки, а с другой оба конца были скреплены бляхой.

Спитамен взялся за пояс и потянул.

Под поясом обнаружилось нечто вроде потайного кармана. И этот карман не был пустым. Внутри пальцы Спитамена нащупали мешочек наподобие тех, где торговцы хранят монеты. Сотни таких мешочков ежедневно переходят из рук в руки на любых рынках, и никто не удосуживается развязать один из них и проверить содержимое – обычно торговцы опытны настолько, что по весу определяют нужное количество монет.

– Ну чего ты там барахтаешься?

Вновь смех, хлопки. Кто-то несколько раз прерывисто свистнул.

– Обними его покрепче!

– Голубки!

– Как водичка?

И все в таком же духе. Кошель тем временем незаметно перекочевал из потайного кармана за поясом Спитамену за пазуху.

Вынырнув на поверхность, он обнаружил, что солдат стало как будто больше. Теперь они выстроились в линию вдоль набережной.

Странное дело, но о нем, похоже, забыли. Он видел, как солдаты начали теснить зевак от парапета, подталкивая прикладами ружей. Кто-то негромко возмущался, кто-то старался увернуться и по-прежнему стремился к ограждению, однако большинство повиновалось.

Внезапно сверху послышались крики. Поначалу Спитамен принял их за все то же бурное ликование толпы, но затем прогремели первые выстрелы.

Один выстрел, второй, затем сразу несколько. С того места, где он находился, Спитамен видел лишь край набережной, который заволокло пороховым дымом. А мгновение спустя из клубящегося тумана возникла фигура солдата с оружием в руках. Недолго думая, он прицелился в направлении Спитамена и выстрелил.

Спитамен нырнул. Воду рядом прорезали пули.

Спустя некоторое время – один или два удара сердца – в воду рядом рухнуло первое тело. Все это время Спитамен находился под водой. Воздуха в легких не хватало, но вынырнуть было бы самоубийством.

Несчастным, тело которого опускалось сейчас на дно, был человек, еще недавно орудовавший багром. Его глаза были широко распахнуты, из открытого рта поднималась струйка крови. Почти сразу же рядом рухнуло другое тело: какая-то женщина.

Бешено работая руками, Спитамен попытался плыть. И хотя он больше не видел мертвецов в мутной воде, он чувствовал их присутствие. Один раз совсем рядом мелькнула чья-то рука, и ему пришло в голову, будто один из них пытается дотянуться до него. Спитамен отпрянул, закричал, выпуская из легких остатки воздуха, рванул вверх. Его уже не пугало, что, вынырнув, он станет мишенью для солдат. Гораздо страшнее было остаться здесь, в темной воде, наедине с мертвецами.

Он все плыл и плыл, но так и не достиг поверхности. Холод окутал его, струи воды скользили по коже. Дернувшись в последней отчаянной попытке, он натолкнулся на преграду. Словно кто-то поставил между ним и миром снаружи стену, не желая выпускать из этой темной промозглой обители.

Перед тем как его сознание померкло, Спитамен понял, что тонет. Откуда-то со дна этого холодного, безжизненного ничто поднялась ласковая рука, обняла его и увлекала за собой...

Спитамен медленно приходил в себя. Он лежал на берегу канала, окруженный мусором, как жадный божок – мелкими подношениями своих почитателей. Неподалеку две женщины стирали белье. В стороне от них, стоя по колено в воде, мылись несколько мужчин.

Внезапно бок пронзила острая боль. Оказалось, пока он лежал, к нему подобралась стайка мальчишек, и один из них ткнул его острой палкой. Спитамен вскрикнул от боли, чем до смерти напугал оборванцев. Те бросились врассыпную. Женщины прекратили стирать и подняли головы, мужчины отложили мочалки и направились к нему.

Спитамена подняли на ноги, усадили, после чего одна из женщин подала ему чашку воды. Как будто он недостаточно нахлебался, плавая в канале! И все же Спитамен не стал отказываться.

Ему с легкостью удалось уйти от расспросов, тем более что спрашивать-то было особенно не о чем. Потягивая мутную жижу, он задумался: зачем солдатам понадобилось стрелять в толпу?

Наконец женщины потеряли к нему интерес и отправились по своим делам, унося корзины с бельем. Мужчины ушли еще раньше. Даже оборванцы, все время наблюдавшие за ним издали, и те утратили интерес. После того как ушли взрослые, они пробовали швырять в него камни, подобранные на берегу канала, но, не дождавшись реакции, оставили это занятие.

– Полоумный,– прозвучало в его адрес.

– А может, одержимый?

– Ага, как тот тип, что потрошит людей по ночам.

Оборванцы уходили. Спитамен смотрел на их потемневшие от грязи спины. Наверное, до поздней ночи будут бродить в поисках вещей, которые могло вынести течением. Что там кто-то из них сказал о потрошителе?

– А вдруг это он и есть? – расслышал Спитамен слова одного из мальчишек.

Три нечесаные головы повернулись в его сторону. Хоть их и разделяло приличное расстояние, по спине у Спитамена пробежал холодок. Что ж, снайперами они оказались неважнецкими, может, и копейщики из них не лучше?

В самом деле, что им стоит вообразить, что он представляет опасность? Их родители (если это действительно были они) только что вытащили грязного, ослабшего, до смерти напуганного человека из канала. Так почему бы ему не оказаться тем самым потрошителем, который, по их словам, убивает людей?

– Не, этот на душегуба не похож. Больше на придурка смахивает.

Один из оборванцев пнул в его сторону груду мусора, другой плюнул, третий, видимо, чтобы не отставать от первых двух, выставил средние пальцы обеих рук в общеизвестном жесте.

Спитамен еще некоторое время сидел, стараясь перевести дыхание, но каждый раз его мысли возвращались к стрельбе у набережной и к словам детей о ночном потрошителе.

– Эй! – крикнул он вслед уходящим оборванцам.– А этот потрошитель – он многих убил?

Грязные лица вновь повернулись к нему. Теперь они казались ему удивительно взрослыми.

– А тебе что?

Спитамен пожал плечами, притворяясь, что ему и в самом деле безразлично. Однако что-то внутри него клокотало и кричало, пытаясь вырваться на волю: вот оно! Точно такое же чувство он испытал, когда коснулся плавающего в воде мертвеца. Особенно запомнился ему красный шнур, которым были связаны руки несчастного. Спитамен до сих пор помнил, как покачивались в воде его распущенные концы, похожие на густые кисточки или на диковинные морские водоросли.

В тот момент, когда вокруг началась суматоха и ему пришлось спасаться, видение шнура начисто выскользнуло из его памяти. Но теперь картинка вновь всплыла у него перед глазами: посиневшие до черноты руки, стянутые у запястий красной бечевой...

Что-то было в этом шнуре... Что-то неправильное.

И знакомое.

Говоривший мальчишка подступил еще на шаг. Этого оказалось достаточно, чтобы Спитамен ощутил исходящий от него рыбный запах. Сам он давно жил на улице, но, похоже, эти дети родились здесь.

И умрут, так и не покинув своего тесного мирка, подумал он.

Вряд ли кто-то из них способен отправиться в путешествие, разве что на рыболовной шхуне... Или умеет читать. Или годен на что-либо, кроме того, чтобы пополнить и без того богатый преступный мир города.

Спитамен наблюдал, как мальчишка делает еще шаг. Не дойдя до него пары саженей, тот остановился и, размахнувшись, вонзил в землю свою палку. Острие вошло в грязь с отвратительным чавканьем, и Спитамен поморщился: примерно с таким звуком недавно пули прорезали толщу воды.

– А может... – протянул оборванец, показывая коричневые зубы, будто его рот был набит шоколадом, однако Спитамен не обманывался: в таких местах и не слыхивали ни о чем подобном.– Может, ты неспроста спрашиваешь.

Спитамен ответил:

– Может.

Некоторое время юнец смотрел ему в глаза, затем отвел взгляд. Было видно, что он только пытается казаться бесстрашным в глазах сверстников.

– Семь...

– Семь человек?

Оборванец пожал худыми плечами:

– Последнего здесь нашли, неподалеку. Думали, ты восьмой.

Семь человек...

Нет, их и в самом деле восемь, если считать труп в канале.

Хотя чему удивляться? В этой и других частях города убийства случаются постоянно. Драки, закончившиеся смертью одного или нескольких участников, заказные убийства, убийства из ревности, из корысти или же вообще без всякой причины.

– Что, нечего сказать?

Спитамен покачал головой. Интересно, кем считают его эти трое? Еще одним жалким, никчемным бродягой? Хорошо, если так. Вряд ли им придет в голову ограбить его, но, случись это, содержимое забранного у мертвеца кошеля может стоить ему жизни. И наверняка его тело так же останется плавать в канале лицом вниз...

После того как дети покинули его, Спитамен еще некоторое время прислушивался к их голосам, звучавшим из широкой, в рост человека, трубы, в которой исчезал тот жалкий ручеек, в который превращался канал. Удостоверившись, что мальчишки действительно ушли, а не наблюдают за ним тайком, он достал из кармана кошель, развязал шнурок и запустил пальцы внутрь...

Теперь, сидя на крыше, Спитамен держал находку между большим и указательным пальцами и разглядывал, поворачивая так и сяк.

Как ни странно, он не мог понять, что перед ним. Деталь механизма – да. Но вместе с тем предмет казался живым. Это был шар чистейшего пламени, не больше детского кулачка, и почти невесомый.

Парадоксальным образом он напоминал одновре-

менно мерцающий уголек, икринку, доверху наполненный сосуд и механические часы. Внутри переливалась вязкая жидкость, густая как смола и плотная настолько, что помещенные в нее крохотные элементы не тонули и не льнули к стенкам, оставаясь в одном и том же положении относительно друг друга, как бы Спитамен ни поворачивал сферу.

Перекатывая предмет между пальцами, он наблюдал, как содержимое шара меняет цвет. Неторопливость и непоследовательность этих изменений наводила на мысль, что все они происходят по воле случая.

Спитамен вертел сферу и так и этак, пока ему не надоело. Вещица, конечно, необычная, однако какой от нее прок, если он не сумеет ее продать? К тому же, вспомнив, что солдаты устроили на набережной, Спитамен хотел избавиться от находки побыстрее. Возможно, стоило попытаться осторожно разузнать цену. К счастью, он знал одного торговца. Галантерейщика, владеющего небольшой лавкой к югу отсюда.

Ткань была еще влажной, когда он натянул рубаху и штаны на тощее, покрытое грязными разводами тело. Даже купание не помогло, с тоской подумал он.

Спустившись с крыши, Спитамен скользнул в прохладу узких улочек.

Еще до наступления темноты он доберется до лавки галантерейщика, а тогда, наверное, у него появится пара монет. Может, даже хватит на мочалку с куском мыла и на визит в общественные бани.

Да, бани – это хорошо. И нет, больше он никогда не будет мыться в канале. Черта с два он окунется туда еще раз.

Лавка располагалась в глубине узких извилистых улочек, в неприметном здании, так что найти ее случайному человеку было не так просто. К счастью, Спитамен бывал здесь раньше.

Войдя снаружи, где ярко светило солнце, он некоторое время привыкал к полумраку. Почти ничего не изменилось с его последнего визита. Разве что товаров стало больше. Теперь они громоздились друг на друге до самого потолка, подпирая его, словно импровизированные колонны – храм какого-нибудь древнего бога.

Бог этот наверняка был жаден и символизировал стяжательство, разруху, а еще – развращенность. Повсюду можно было увидеть предметы, обыгрывающие бесконечное разнообразие отношений как между двумя полами, так и в рамках одного. Многочисленные миниатюры, гобелены, ковры, чаши, вазы, полотна, фигурки всех размеров и видов,– все было посвящено одной теме. Безусловно, здесь были и другие вещи: оружие разных эпох, произведения искусства, украшения и многое другое, но ничто так не бросалось в глаза, как это.

Войдя, Спитамен едва не напоролся на исполинских размеров фаллос, указующий на посетителя, будто обличающий перст. Обойдя его стороной, он оказался лицом к лицу с гротескным изображением получеловека-полукозла, который овладевал кем-то отдаленно напоминающим смесь женщины, птицы и лошади. Фантазия неизвестного художника явно шла дальше любых мифологических сюжетов.

Кроме выставленных на полках откровенных статуэток, здесь были прозрачные емкости разного размера. Внутри одних медленно покачивались темные комки, другие пустовали, если не считать содержавшейся в них жидкости. Цвет жидкостей в сосудах тоже отличался: от розоватого раствора до оранжевой жижи, испускавшей слабое свечение. Однажды Спитамен увидел, как внутри одного из сосудов к стеклу неожиданно прильнула чья-то рука.

Однако куда больше впечатляла внешность владельца лавки. Не важно, сколько раз в своей жизни вы входили в здешнюю дверь – вас всегда ждало удивление.

Абсолютно лысая голова была покрыта не то следами ожогов, не то родимыми пятнами. В скупом свете они тускло поблескивали, словно кожу натерли металлическим порошком. Спитамен слышал, что такие следы остаются у тех, кто попадает под воздействие химического огня. Это объясняло тот факт, что торговец почти никогда не снимал темных очков. Даже здесь, в полумраке лавки, он оставался в черных окулярах.

– Ну, входи,– сказал он странным воркующим тоном, будто обращался к ребенку.– С чем пожаловал? Или, наоборот, пришел прикупить? Прицениться? Заложить? Одолжить? Явился на экскурсию? А может, ты из праздношатающихся, и не стоит тратить на тебя время?

Он издал короткий смешок, видимо, на тот случай, если пришедший действительно решит, что последнее возможно.

Спитамен готов был поклясться, что вошел тихо. Вдруг лавочник ощутил исходящий от него запах? Спитамен старался не замечать вонь канала, словно прилипшую к коже. Впрочем, вряд ли. Этот смрад не шел ни в какое сравнение с царившим в помещении зловонием, в котором соединились запахи сырой земли, ржавого железа и... тлена.

К галантерейщику его привел один человек. Это было несколько лет назад. Тогда у него еще оставались кое-какие вещи: семейные ценности, пара украшений. Лавочник предложил за все треть цены, ссылаясь на то, что предметы наверняка краденые. Уже тогда Спитамен обратил внимание на окна. Их в лавке насчитывалось не меньше трех, и все были завешены черной плотной тканью. Конечно, этому сыскалось бы простое объяснение: днем и ночью специально нанятые мальчишки заглядывали в окна богатых домов и магазинов, запоминая, в какое время там бывают хозяева, где они хранят ценности, где спят и так далее. Эти сведения продавались затем любому желающему – в основном ворам и грабителям, а иногда и наемным убийцам. Однако Спитамен ни разу не слышал, чтобы эту лавку пытались ограбить. Как и не знал, почему заведение, где не нашлось бы и куска мыла, не говоря уже о гребенках, расческах и прочем, называют галантереей. Может быть, в шутку? Иногда обитатели городских окраин проявляли странное чувство юмора.

– Итак? – вновь спросил лавочник.– Показывай, что там у тебя.

Спитамен чувствовал, как торговец сверлит его взглядом, слышал, как тот принюхивается. Лавочник даже перегнулся к нему через стол, и свет блеснул на стеклах его темных очков. Ноздри на покрытом пятнами лице затрепетали, язык выскользнул изо рта, прошелся по губам.

Спитамен сунул руку в карман и коснулся сферы.

Ему страшно хотелось кека. Пальцы уже начали мелко дрожать, и он знал, что скоро эта дрожь перейдет на все тело. Кожа начнет неметь, а суставы нальются свинцом и будут гореть, словно в них загнали раскаленные гвозди.

Затем станет хуже: зрение и слух начнут выкидывать странные вещи вроде образов, мелькающих где-то на периферии зрения, и голосов, которые будут нашептывать страшные и преступные вещи. Все это он переживал, и не раз. Кроме того, он видел, что случалось с людьми, которые так и не получали желанной порции наркотика. До сих пор иногда во снах ему являлись их перекошенные, безумные лица.

Наверняка на деньги, вырученные от продажи сферы, он мог бы купить порцию белой смолы. А может, и не одну. Однако в тот момент, когда его дрожащие пальцы коснулись предмета в кармане... Спитамен вдруг передумал его продавать.

– Ну-ка покажи, что там у тебя! – сказал лавочник, приподнимаясь над столом. Его лысая голова, на которую упал блик света, неизвестно как затерявшийся в полумраке лавки, была похожа на поверхность гнилого яблока.– Немедленно.

Спитамен не мог сказать, что вызвало перемену в настроении продавца, однако дело принимало скверный оборот.

– Воришка,– произнес тот.– Иди-ка сюда!

Спитамен отступил на шаг. Ему захотелось бежать. Он развернулся и шагнул к двери. В этот момент торговец ринулся к нему из-за стола. Двигался он на удивление быстро, куда проворнее всех, кого Спитамен знал.

Когда лавочник метнулся от прилавка к двери, опережая Спитамена, тому показалось, что он переместился прямо в воздухе, словно ярмарочный артист, у которого из-за спины тянется пара канатов.

Спитамен едва избежал столкновения. Уклонившись, он развернулся и бросился в обратном направлении, – к счастью, эта часть лавки была не сильно загружена.

Впереди он увидел дверь и нырнул в нее, не думая, что ждет его с той стороны. Спитамен увидел уходящие вниз ступени, часть из которых тонула во мраке. Пришлось спускаться. Инстинктивным желанием было зажмурить глаза и заткнуть нос, как он сделал недавно, окунаясь в зловонную воду канала.

Спитамен не мог сказать, что вывело лавочника из себя. Возможно, сам того не зная, он сделал что-то, чего не должен был. Половина из тех, кого в итоге вылавливали из канала, оказывались не в то время и не в том месте. Возможно, лавочник принял его за кого-то другого? Кто знает, кого он увидел сквозь темные стекла своих очков?

Торговец позади хрипел и сыпал проклятиями. А вместо топота, который должен был разноситься на всю лавку, слышалось лишь тонкое цоканье... Как будто некая обладательница длинных ногтей постукивала ими по дереву, а затем изо всех сил принялась скрести.

Спитамен преодолел десяток ступеней, когда его накрыла тень. Оглянувшись, он увидел вверху лестницы лавочника.

Был различим лишь его силуэт, но и этого оказалось достаточно, чтобы понять: что-то не так с его ногами.

Совсем не так.

Спитамен увидел две пары могучих паучьих конечностей, на которых помещалось человеческое туловище. На концах этих лап находилось по когтю, каждый – длиной в предплечье взрослого человека. Именно их перестук он слышал минуту назад.

Модификант?

Но как такое могло быть?

Сращивание человеческого тела с частями тел животных было запрещено. За соблюдением закона следили клирики, а нарушителей жестоко карали. Попадались, правда, единицы, в основном из преступного мира, кто готов был рискнуть и все же обращался к хирургам-модификаторам. Операции были простыми, а изменения – почти незаметными, так что определить композитное существо с первого взгляда удавалось не всем.

Внезапно все стало на свои места. А вдруг темные очки на половину лица – это не прихоть, а необходимость? Вдруг под ними уже не человеческие глаза, а пара паучьих глаз? Или даже – не пара?

Все это пронеслось в голове Спитамена за считаные мгновения, пока он смотрел на фигуру вверху лестницы.

А затем одним движением, в котором проворство паукообразного сочеталось с силой человека... Лавочник захлопнул дверь.

Глава 5

Камень, брошенный рукой мертвеца

Для Ноктавиданта день начался с длинного пути по темному и сырому коридору, где каждый звук был подобен дурной мысли, блуждающей по кругу. Света ламп едва хватало, чтобы различить серый камень стен и кроваво-красную ленту письмен, сохранившуюся с той поры, когда они что-то значили. Теперь письмена потускнели, лента прерывалась в некоторых местах, словно некий учитель в порыве гнева смахнул с классной доски писанину нерадивого ученика. Под ногами поскрипывала красная пыль.

Пол ощутимо шел под уклон. Впервые оказавшись в этом коридоре много лет назад, Ноктавидант случайно нащупал в кармане невесть как завалявшуюся там фруктовую косточку, которую шутки ради положил перед собой. Поначалу медленно, а потом все быстрее косточка скатилась вниз. Когда он нашел ее, она лежала у двери, которую покрывали все те же незнакомые письмена. Изваянная из багрового камня, эта дверь казалась вырезанной из глыбы застывшей крови. Он вспомнил, как с удивлением обнаружил, что выдыхает пар, в точности как один из тех курильщиков с пустыми глазами, которых можно встретить на городских улицах после наступления темноты.

Когда он вошел, оракул сидел, по-птичьи сложив кожистые крылья вдоль туловища: безволосая голова наклонена, подбородок касается груди. С такого расстояния он казался спящим, однако его сон вряд ли можно было назвать спокойным. Время от времени по телу оракула пробегала волна судорог, отчего десятки прозрачных трубок, расходящихся веером из-за его спины подобно второй паре крыльев, приходили в движение и начинали вибрировать, как струны гигантского музыкального инструмента. Большинство из них исчезали высоко вверху: они напоминали глумливые пуповины, с помощью которых в теле оракула поддерживалась жизнь. Буквально на глазах по одной из них вниз устремился поток бесцветной жидкости. Казалось, за спиной провидца раскрылся многоцветный веер: Ноктавидант наблюдал, как внутри трубок бегут ожерелья серебристых пузырьков.

Из одежды на оракуле была лишь набедренная повязка, протянутая между ног и завязанная на пояснице узлом. Под тканью не угадывалось ни малейшей выпуклости. Значило ли это, что оракул может оказаться женщиной?

– Ты звал,– сказал он, удивляясь тому, насколько чуждо звучит человеческий голос в этом странном месте. Слова отражались от стен крипты причудливым многоголосым эхом.– Зачем?

Тело оракула в очередной раз содрогнулось. Звякнули цепи; на его лодыжках они заканчивались металлическими браслетами, разнять которые можно было только с помощью инструментов. Кожа под ними загрубела и стала темной, словно пергамент, с которого соскоблили старый текст, а новый так и не написали. Ноктавидант был уверен, что оковы не снимали много лет, с того дня, когда израненного, но все еще дышащего летуна нашли в неглубоком овраге позади городских ворот.

До этого крылатых видели нечасто. Считалось, что они живут в городах высоко за облаками и почти никогда не спускаются на землю. Однако в тот день случилось необычайное: полсотни или больше этих созданий рухнули на землю в разных местах. Казалось, там, наверху, разразилась кровопролитная битва. А может, им негде стало хоронить своих мертвецов, и они решили просто вышвырнуть их? В любом случае, после падения тела выглядели так, будто их кромсали ножами. Как выяснилось позже, многим связали крылья за спиной, не оставив ни малейшего шанса на спасение.

Ноктавидант повторил вопрос. Оракул поднял голову, его веки затрепетали. Потрескавшиеся губы разомкнулись – как если бы расступился слой песка,– и оракул улыбнулся.

Длинная игла со звоном упала на дно металлической посудины, куда за последние пару минут отправился десяток ей подобных. По-прежнему не говоря ни слова, Ноктавидант наблюдал, как рубиновая капля на ее конце превращается в облачко красноватого тумана.

Дюжина игл, думал он, дюжина капель крови. А раствор только слабо порозовел.

Ему так и не предложили сесть. Вокруг дымили жаровни, насыщая воздух десятком ароматов, но даже это не скрывало витающего в комнате желчного смрада. В окно задувал легкий бриз, веющий со стороны, но и он не мог разогнать липкую жару, лишь слегка колебал прозрачную ткань занавесок – длинных и узких, словно кто-то провел по ним острыми когтями. Вид этих лоскутов наводил на мысль о вывешенных на просушку грязных бинтах. В углу стоял наполненный водой таз, на столике рядом – чашка с дымящимся питьем. Никто не потрудился погасить оплавленные до основания свечи, горевшие всю ночь напролет, не говоря уже о том, чтобы соскоблить толстый слой воска. Казалось, он все еще стекает по корешкам книг в кожаных переплетах, лежащих на столе, хотя свеча, забытая кем-то на самом верху стопки, давно догорела. Там, где названия читались, они говорили сами за себя: книги по философии, врачеванию, географии, древней истории. Ноктавидант изучал корешки, пока его не отвлек мелодичный звон – на дно судна упала очередная игла.

Его собеседник первым нарушил молчание:

– В старину верили, будто мысль, если предаваться ей слишком долго, в итоге способна обрести жизнь. Материализоваться. Воплотиться. И тогда она отправляется скитаться по свету.– Голос принципала звучал глухо из-за покрывавшего лицо влажного полотенца. В жаркие дни, как этот, рядом неизменно присутствовал раб, каждые несколько минут смачивающий ткань прохладным вином.– Иные даже начинают преследовать своих хозяев.

Клирик пожал плечами:

– Эта мысль не из таких.

– В самом деле?

Ноктавидант не знал, требуется ли отвечать, поэтому промолчал.

– Что поведал оракул?

– Только то, что мы уже знаем.

– Да, да! – нетерпеливо махнул рукой принципал, и на его пальцах сверкнули рубиновые геммы.– Что-то происходит. Это всем известно.

Клирик наблюдал, как раб подносит к судну очередную иглу, сжимая ее между большим и указательным пальцами с такой осторожностью, словно в любой момент она могла вывернуться и впиться ему в запястье.

Тем временем занавеска в задней части комнаты бесшумно сдвинулась, и в образовавшийся проем проскользнула пара других рабов. В руках у одного была наполненная ароматным маслом чаша. Тот, что шел следом, нес ворох чистых тряпиц.

Это была самая неприятная часть процедуры. Отвернувшись к окну, Ноктавидант принялся смотреть на раскинувшийся внизу город. По правую руку сверкали воды залива. Вплотную к ним подступали расположенные под строгими углами улицы. Вдоль дорожек росли кипарисы, крохотные фонтанчики чередовались с беседками из камня, где прохожие могли отдохнуть от дневной суеты и обсудить дела. Дальше к востоку располагались здания храмового квартала, самым высоким из которых был храм Всевоплощенного. Даже с такого расстояния блеск его покрытых глазурью и золотом башен был невыносим для глаз. Взгляд клирика бесцельно блуждал по рыночной площади, по палаткам торговцев, по ярко раскрашенным шатрам предсказателей будущего. В городе, подобном этому, вы могли пойти на рынок и за пару монет выслушать десяток прорицателей: астрологов, толкователей будущего – по кругам на воде, по движению птиц в небе, с помощью цифр,– гадателей, ясновидящих и прочих философов. На дорогах во все времена хватало бродячих пророков, а капитаны кораблей по-прежнему высоко ценили предсказателей погоды, которых можно было узнать по ярко-желтым одеждам. В любое время года в порту было не протолкнуться от людей в канареечных нарядах.

Отсюда была хорошо видна та часть рынка, где торговали дарами моря. Ноктавидант помнил тяжелые корзины рыбы и креветок, которые ему приходилось выносить на продажу каждое утро, а с наступлением темноты прятать под навес. Поставленные друг на друга, они превращались в своеобразные перегородки, между которыми на ночь расстилали тюфяки. Порой, засыпая, он слышал, как в корзинах ворочается и бьется еще живая рыба.

Когда Ноктавидант повернулся, рабы уже ушли, захватив с собой таз и тряпицы; судно с его содержимым тоже исчезло. Пропитанное вином полотенце лежало на полу, а сам принципал вытирал лицо куском ткани.

– В некоторых из этих книг,– принципал обвел комнату взмахом руки, одновременно отбрасывая в сторону тряпку,– говорится, что грядущее не может быть предопределено. И все потому, что человек якобы наделен свободой воли.

Ноктавидант указал на горящую свечу:

– Я знаю, что она догорит.

– Или же ее задуют,– отрезал принципал.– Судьба – не больше чем камень, брошенный рукой мертвеца. Можно лишь предполагать, как далеко он полетит и когда упадет.

Ноктавидант пожал плечами. Он и сам не раз задумывался над этим. Обладая свободой воли, а соответственно – свободой выбора, человек способен влиять на будущее, которое меняется с каждым принятым решением. Следовательно, никакой предопределенности быть не может. Однако что, если свобода воли – всего лишь иллюзия? Как ни странно, во все времена находились те, кто допускал подобное.

Принципал отхлебнул вина, подержал во рту, а затем выплюнул в стоявший рядом кубок, где уже набралось достаточно напитка, покрытого шапкой белой пены. Позже это вино вместе с объедками с хозяйского стола продадут на рынке за треть или половину первоначальной цены.

Краем глаза клирик уловил движение, всколыхнувшее тьму на границе света и тени, а вслед за тем из угла выступила фигура. Проклиная себя за неосторожность, Ноктавидант шагнул от окна.

– О, это вовсе не обязательно,– произнес незнакомец.

Голову вошедшего покрывал капюшон. Впрочем, он откинул его, едва ступив в круг света.

Внезапно без всяких на то причин Ноктавидант вспомнил, как в детстве был вынужден три дня провести в темном пространстве под досками пола, а наверху пьянствовали и смеялись вендарские солдаты. Каждый час приводили какого-нибудь бедолагу и под ликующие возгласы перерезали ему горло. Иногда несчастных оказывалось двое: им вручали оружие и заставляли драться. Кровь заливала все вокруг; она просачивалась между досками пола, капала Ноктавиданту на лицо, стекала по груди. Вскоре земля под ним стала влажной. В те минуты, когда он проваливался в беспамятство, ему казалось, что он тонет в ней. Будто некая милосердная сила старалась перенести его как можно дальше от этого места.

Однажды – это случилось на исходе третьего дня – раздался удар, а затем глухой стук. Разбуженный шумом, маленький Нокта пришел в себя. Он давно ничего не ел и не пил, а поэтому терял сознание все чаще. Теперь он наблюдал, как очередной несчастный валится на пол прямо над тем местом, где он прятался. Когда тот упал, в щель между досками стал виден его глаз; наверняка когда-то он был серым или голубым, однако сейчас все затянула кровавая пленка.

Чем дольше Нокта всматривался, тем более осмысленным ему казался этот взгляд. Поначалу он видел в нем лишь печаль, словно в момент расставания с жизнью несчастный не испытывал ничего, кроме скорби, затем во взгляде проявился немой укор. Не в силах больше выдерживать, мальчик зажмурился, а когда вновь открыл глаза, увидел, что печаль и осуждение ушли, уступив место чему-то другому. Теперь в немигающем взгляде читался гнев.

Нокта буквально вжался в пол. Ему казалось, еще мгновение, и незнакомец встанет на ноги и примется громкими криками призывать солдат, указывая на щель в половицах. Он уже почти слышал, как солдаты бегут, чтобы выломать доски пола... А затем рядом опустился чей-то сапог, и тело несчастного оттянули в сторону...

Все это проскользнуло перед мысленным взором Ноктавиданта в считаные мгновения, оставив после себя лишь смутные воспоминания: запах земли, биение крови в ушах, странный солоноватый привкус во рту и звук, с которым тело тащили по шершавым доскам.

Внезапно он понял, что мертвой хваткой вцепился в подоконник и почти перевалился наружу. До площадки внизу было далеко. Мгновенная смерть.

– Ха! Явно не видения обнаженных плясуний Эскалана подтолкнули его к окну! – Принципал выглядел довольным.– И почему только эти кураторы не могут создать что-то приятное?

Человек в капюшоне хотел заговорить, но принципал остановил его движением руки:

– Редко кто отзывается о вашем мастерстве лучше. В Ахероне один такой предостерегал от грядущего землетрясения своеобразным способом: посылал видения катастрофы членам городского совета. А кому понравится лицезреть, как он сам, его семья и вдобавок все имущество проваливаются в какую-то дырку в земле? Поэтому беднягу заживо похоронили в выгребной яме, и каждый горожанин, присев на корточки, чтобы справить нужду, отдавал ему должное. А спустя месяц землетрясение действительно случилось. И наводнение. Корабли в бухте взмывали к небу и падали прямо на головы. Говорят, тамошнего принципала убило рухнувшим с неба веслом – на его беду, он первым прибежал в порт.

Принципал отхлебнул вина, покатал напиток во рту и вновь сплюнул. Выпить захотелось и Ноктавиданту. Во рту пересохло так, что он не отказался бы отхлебнуть даже из того, второго кубка. Однако вряд ли мог рассчитывать даже на это. Наверняка вино дорогое, и, когда содержимое кубка окажется на рынке, в желающих не будет недостатка. Все захотят удивить гостей изысканным напитком, не обмолвившись о том, что единожды он уже был кем-то «выпит».

– И все же было бы лучше, окажись эти видения чуточку более приятными.– Принципал допил вино, сплюнул и поставил оба кубка рядом. Тут же появился раб, который забрал посуду со стола.

Только сейчас Ноктавидант понял, что воспоминания ему не принадлежат. Вендарская резня случилась более полувека назад, и теперь о ней можно было разве что прочитать в хрониках. По слухам, кровавое безумие привлекло демонов Гастра, разрушивших шиванский материк до основания. Он и сейчас тлел в глубине под слоем многократно сгоревшей почвы.

Ноктавидант тряхнул головой: для того чтобы прийти в себя, ему требовалось время. Куратор в покоях принципала? Страже давно следовало быть здесь. Однако он не слышал ни криков, ни грохота сапог на тесных лестничных пролетах, всегда отлично освещенных, чтобы ни одна живая душа не могла притаиться в тени.

Он подумал о сделке, которую могли заключить эти двое. На миг ему показалось, будто он смотрит сверху на партию в игре, смысла которой не понимает. Точно так же, будучи ребенком, он смотрел на действия менял в порту или на то, как торговцы проворачивают сделки: цветные камешки, обозначавшие вес и цену товара, переходили из руки в руки по некоей таинственной схеме, пока бегающие туда-сюда маркировщики помечали мелом корзины с уловом.

Ветер принес снаружи запах моря. Если прислушаться, можно было различить шум волн и крики чаек, кружащих над гаванью. Такие мелочи возвращали к реальности, играя роль своеобразного якоря: если заблудишься в воспоминаниях – не важно, своих или чужих,– всегда будет за что зацепиться. И Ноктавидант решил не выпускать всего этого из виду, удерживая каждую деталь на границе восприятия.

Никто в точности не знал, откуда берутся эти «воспоминания» и действительно ли они принадлежат реальным людям. Один торговец с севера, которого Ноктавидант повстречал несколько лет назад, утверждал, будто все имеющиеся у человека знания, опыт и даже впечатления неким образом можно выделить, отфильтровать и дистиллировать, как это делают со своими реагентами алхимики. Он даже показывал запечатанные воском бутылочки, доставая одну за другой из изящного ящичка черного дерева. Души. Теперь Ноктавидант вспомнил: он называл их душами. Одну торговец откупорил прямо при нем и вылил несколько капель себе в рот. Ноктавидант тогда подумал: каковы воспоминания на вкус? Смешались ли воедино горечь пролитых слез, солоноватый привкус пота на холодеющей от страха коже? Он не успел спросить ни о чем подобном. Торговец исчез так же быстро, как и появился.

– В приятных видениях, как и в простых вещах, мало пользы.– Куратор махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

– Как и в слишком легко брошенных словах.

Клирик видел, как на лице куратора проступает злоба – будто наползает тьма. Будто лопнула невидимая пуповина, стягивающая кожу в подобие человеческого лица, и наружу показались бугры костей и узлы мышц. Не об этом ли предупреждал оракул?

– Возможно, слова вообще бесполезны. За исключением тех, что сказаны опрометчиво. Последние точно кинжалы, выхваченные из ножен: не знаешь, бить или вложить обратно.

Ноктавидант оставил насмешку без внимания. Слова. Всего лишь слова. Даже мнимые воспоминания – и те были фальшивкой.

Куратор отступил в тень:

– Иные слова подобны наковальням, падающим с неба.

Внезапно клирик со всей ясностью различил стук молотка далеко внизу и то, как скрипят канаты, на которых строители перетаскивают каменные блоки.

Принципал поднялся со своего кресла.

Ноктавидант смотрел, как тот идет к окну, тяжело ступая босыми ногами по плиткам пола, ставит руки на подоконник, взбирается на него. Спустя мгновение этот тучный человек уже стоял на подоконнике, вытянувшись во весь рост. Еще мгновение – и он шагнул.

Снизу раздались крики, топот, кто-то звал на помощь.

Ноктавидант выглянул из окна. Он ожидал увидеть тело принципала, распластанное внизу, но вместо этого стал свидетелем другой кровавой сцены. Похоже, что один из волов, тянущих подводы с гранитными блоками, оступился и упал. От удара подводу развернуло, и тяжелая глыба опрокинулась, придавив несчастное животное. Положение осложнялось тем, что нога шедшего рядом погонщика запуталась в канатах. Разъяренный от боли вол бил копытами по воздуху, и каждый, кто оказался рядом, рисковал получить удар, сравнимый с ударом молота по наковальне. А без посторонней помощи шансов выбраться у погонщика не было...

Когда Ноктавидант обернулся, принципал сидел на прежнем месте. Клирик уже догадался, что видение было подделкой. Все, кроме, возможно, кровавых событий снаружи – с улицы все еще доносились крики бедного животного.

Очередная иллюзия.

Иные слова подобны наковальням.

– Беда в том, что никогда не знаешь, на чью голову рухнет следующая,– закончил Ноктавидант и только потом отступил от окна.

Глава 6

Темный лес

Наверняка у ангела было имя, но Ноктавидант никогда не пытался его узнать. Точно так же, как находясь в крипте, он оставался просто клириком. Астрологи утверждали, будто имя человека определяет всю его дальнейшую судьбу. Ноктавидант подумал, что так и не узнал имени куратора.

Теперь они оказались вдвоем. Принципал остался наверху на попечении рабов: спустя некоторое время после того, как на глазах у Ноктавиданта он «выпал» из окна, а на самом деле остался сидеть в кресле, рабы вернулись, и у каждого было по металлическому лотку, а игл стало в два раза больше. Покидая комнату вслед за куратором, клирик думал, что с радостью дождался бы момента, когда рабы проткнут кожу толстяка, а затем вбил бы иглы в его тело пинками.

Знал ли оракул об их приходе?

Наверняка.

Ожидал ли, что в определенный час дверь откроется и войдут двое?

Вопросы, вопросы.

Было ли это доказательством предопределенности? И каким образом ходу событий могла помешать простая случайность?

Мог ли он обойти куратора сзади, а затем одним ударом лишить его сознания, а может, и жизни? Оракул предвидел такую вероятность? Или то, что он до сих пор этого не сделал, и было ответом на вопрос?

Значило ли это, что ничего подобного он не сделает ни при каких обстоятельствах?

Когда они вошли, оракул спал или притворялся, что спит.

– Она слышит нас? – спросил куратор.

Она. Значит, он тоже считал, что оракул – женщина. В очередной раз Ноктавидант всмотрелся в ангела, пытаясь отыскать в облике оракула женские черты.

Тело ангела было абсолютно лишено волос, ноги были тонкими и короткими, грудь – плоской, талия – узкой. Скулы были высокими, нос удивлял точеной формой, сложенные в легкую полуулыбку губы тоже напоминали женские, как и глаза – раскосые, миндалевидной формы. Сейчас их скрывали тонкие бескровные веки.

Ноктавиданту не было и шестнадцати, когда он впервые увидел оракула. Теперь ему перевалило за сорок. За все прошедшие годы ангел нисколько не изменился. Есть ли срок жизни у этих существ? Или они живут настолько долго, что старение затягивается не на годы и десятки лет, а гораздо дольше?

Никто не мог точно сказать, как стало известно, что ангел способен предсказывать будущее. Возможно ли, что он не единственный представитель своего рода, обладающий подобным умением? Ноктавидант пытался представить, какой странной должна быть жизнь в Небесных городах. Только сейчас он понял, что никогда не пытался разузнать у оракула больше, чем требовалось для дела.

Большую часть времени за оракулом следили скрипторы. Их зал располагался на уровень выше крипты и был соединен с ней крохотными слуховыми окошками. Скрипторы выслушивали предсказания оракула, затем отстукивали их на клавишах машин, подсоединенных к устройствам несколькими этажами выше. Эти устройства переносили текст на бумагу; после этого уже другие практики запечатывали узкие полоски бумаги в специальные медные конусы, снабженные замком с цифровым кодом. Эти зашифрованные сообщения передавались наверх, все выше и выше, пока не достигали покоев принципала, где их вскрывали. Сам Ноктавидант не раз думал, что будущее больше похоже на темный лес, через который проложено множество троп. Проще говоря, пока конус запечатан и послание находится внутри, у грядущего существуют потенциальные варианты. Однако стоит капсулу вскрыть и прочесть написанное, как лес превращается в единственное дерево.

Интересно, что на это сказали бы философы?

Иногда оракул призывал его и сообщал что-нибудь лично. В таких случаях обходились без капсул, бумаги и механизмов. Впрочем, эти встречи случались редко и обычно не длились слишком долго. Теперь он не мог вспомнить, чтобы когда-либо спускался в подземелье дважды за день.

– Он слышит,– ответил Ноктавидант, по-прежнему говоря об оракуле в мужском роде.

Подойдя ближе, он взялся за звенья цепи, которой была прикована лодыжка узника, и потянул. Оракул открыл глаза.

Ноктавидант успел заметить, как взгляд узника метнулся в сторону, а затем на его собственный затылок обрушился удар. Падая, клирик подумал, что рухнет прямиком в объятия ангела. За мгновение до того, как сознание покинуло его, он увидел, как оракул распахивает крылья навстречу, готовый принять его как брата, как сына, как...

Глава 7

Грехи праведников, добродетели чудовищ

Внутри экипажа Энсадум смог хотя бы согреться. Внезапно он понял, насколько холодно было в доме. Казалось, особняк вообще не отапливался, впитав весь холод снаружи. Сейчас же в его тело постепенно возвращалась чувствительность, а вместе с ней – и чувство голода. Внезапно Энсадум понял, что не ел со вчерашнего вечера. Кроме того, вернулась усталость. Некоторое время он пытался читать, но единственная книга, которой нашлось место в его и без того заполненном саквояже, была справочником по медицине, и он захлопнул ее на третьей странице. Спустя некоторое время он незаметно для себя погрузился в дрему, и в этом сне ему пригрезились странные заброшенные здания, населенные мертвецами.

Он проснулся от сильного толчка. Сначала его бросило вперед, и он едва не врезался в стоящую напротив скамью, а затем та же сила отшвырнула его обратно, и он приложился затылком о стенку экипажа. Раздался глухой удар, затем повозку резко накренило в сторону. Его саквояж полетел на пол, а следом – и он сам. Ржали лошади. Возница бранился. Не успел Энсадум ничего сообразить, как пол внезапно оказался вверху, а потолок внизу. Он лежал, прижатый к его тряпичной обивке саквояжем.

Снаружи доносились голоса, однако единственный звук, который практик слышал отчетливо,– стук капель где-то совсем рядом. В воздухе стоял запах химических реактивов. Значит, досталось не только ему, но и саквояжу. Оставалось надеяться, что склянки несильно пострадали.

Голоса стали громче. Затем кто-то повернул дверную ручку и распахнул дверь. Энсадум наблюдал, как она открывается над его головой, словно люк.

Сначала он увидел огромную луну. Ее шар напоминал очертания ухмыляющегося черепа,– оказалось, уже наступил вечер! А затем в поле его зрения возникла другая похожая округлость: чья-то голова.

Мгновение его без всякого любопытства буравила пара любопытных глаз, а потом голова повернулась, видимо, обращаясь к тому, кто ожидал результатов инспекции:

– Он здесь!

Да уж, куда ему еще деться?

К нему потянулись чьи-то руки и вытащили из повозки. Кто-то сунул в лицо горящий факел, словно желал удостовериться, что перед ним именно тот, кто нужно. Сквозь пелену тумана Энсадум разглядел незнакомые лица, ощутил запах собственных подпаленных волос. Тот же человек, что вытащил его наружу, взялся за ручку саквояжа.

Энсадум сделал слабую попытку воспротивиться этому, но его руку грубо оттолкнули. Самого его бросили на землю рядом с перевернутой повозкой. И, будто в довершение всего, чтобы унижение вышло как можно более полным, кто-то наступил сапогом ему на грудь.

Оказавшись на земле, он увидел лежащую рядом лошадь, которая делала слабые попытки подняться. Дыхание облачками вырывалось из ее рта, пока один из людей не подошел ближе и не перерезал ей сонную артерию. Все было проделано одним движением, словно тот человек привык экономить силы, и Энсадум моментально подумал, что другие практики, а тем более кураторы, оценили бы это качество.

Затем, все еще сжимая в руке нож, с которого стекала кровь, тот человек повернулся к Энсадуму.

Сколько раз он сам рассекал плоть и мышцы, извлекал органы, сливал кровь, ни разу не задумавшись, чье перед ним тело? Если ему сейчас перережут горло, как той лошади, куда денется его собственная кровь? Стечет вниз, впитается в землю, в одежду? Окрасит багровым страницы книги, которую только что достал из саквояжа, а затем презрительно отшвырнул в сторону один из нападавших... Ощущая, как жесткие камешки колют щеку, впиваются в висок, Энсадум видел, что брошенная книга распахнулась на вкладке с цветным изображением человеческого скелета, будто сама смерть грозила ему со страниц фолианта...

Однако ему не перерезали горло – по крайней мере, пока. Вместо этого один из людей подошел и пинком перевернул его на спину. Движение отозвалось болью в боку, и Энсадум застонал.

– Этот еще жив.

– Оставь его.

– Но ведь...

– Оставь.

Он наблюдал, как трое разворачиваются и уходят, прихватив его саквояж. Четвертый задержался и некоторое время пристально смотрел на Энсадума. В свете факела его глаза казались горящими углями.

Так ничего и не сказав, незнакомец ушел. Энсадум остался один. Если бы он мог, то наверняка закричал бы им вслед, даже если бы на это ушло его последнее дыхание. Но, к сожалению, был не в силах сделать даже этого. Вскоре вся четверка скрылась. Огоньки их факелов еще продолжали мелькать вдали, но спустя какое-то время и они исчезли.

Еще никогда ему не было так плохо. Казалось, в его теле сломана каждая косточка.

Повозка лежала на боку, частично похоронив под собой лошадь. Теперь Энсадум видел: посреди дороги была яма, в которую и угодил скакун. Скорее всего, он тут же переломал себе ноги, а остальное доделала повозка, которую было уже не остановить.

Подойдя ближе, Энсадум заглянул внутрь. Яма была вырыта заранее. Ее замаскировали, а остатки земли попросту разбросали вокруг. Возницы нигде не было видно. Либо его выбросило при падении, либо он попросту сбежал...

Поверить в это было легче, чем в то, будто кто-то решил покуситься на его саквояж, ведь ничего ценного внутри не было.

...Или?

Конечно, инструменты не в счет. Насос, несколько колб, старая медицинская книга, – все это не представляло ценности. Как и его блокнот для рисования.

Тогда что? Содержимое колб?

Половина из них, должно быть, разбилась при падении.

Оглядевшись, он увидел всю ту же безжизненную пустошь, что и раньше. Сколько он уже в пути? Сутки? Двое? За эти часы, которые тянулись бесконечно, он стал даже привыкать к виду окружающего запустения.

Заглянув в повозку, он не смог обнаружить ничего, что могло бы ему пригодиться.

У него оставался единственный выход: попробовать отыскать следы повозки и по ним вернуться к особняку. Но этого не сделаешь ночью, придется ждать рассвета.

Холодало. Энсадум с тоской подумал о небольшом костерке. Будь у него саквояж, где хранились спиртовка с остатками горючей жидкости, спички и прочее, он мог бы разжечь огонь, пустив на дрова дерево с повозки... И даже побаловать себя кониной. Но чего нет, того нет.

Чтобы не замерзнуть окончательно, он забрался в повозку и принялся ждать утра.

Обычно на работу практиками нанимались либо студенты-медики, которые почти всегда нуждались в деньгах, либо лишившиеся собственного дела врачи. Никто не стремился стать практиком, и для многих это была временная, грязная и в чем-то позорная работа.

Энсадум знал, что многие из его «коллег» стали практиками случайно. Некоторые были игроками и почти весь свой заработок тратили на то, чтобы отдать старые долги и завести новые. Другие употребляли белую смолу и в прошлом имели проблемы с законом. Кроме того, Энсадум знал, что почти все они промышляют продажей эссенции.

Стоимость нескольких капель того, что некоторые называли «эликсиром душ», равнялась недельному заработку рабочего в порту.

Что до самих практиков, то подобная деятельность служила неплохой прибавкой к жалованью. Вряд ли кто-то заметит недостачу одной-двух склянок. За все время пребывания в стенах Курсора – места, где хранились запасы эссенции,– Энсадум ни разу не видел, чтобы емкости пересчитывались. С них даже не сметали пыль. Сотни подписанных этикеток с именами тех, чьи воспоминания хранились в законсервированном виде, попросту отвалились и истлели. Некоторые пожелтели и свернулись, надписи на них никто не обновлял, и в результате имена оказались утраченными.

Возможно, где-то и был каталог всего того, что хранилось в пределах Курсора, но Энсадум никогда не слышал о существовании такового.

Творить алхимию, способную превратить обычную кровь в волшебный эликсир, были способны лишь кураторы. Не раз другие алхимики пытались воссоздать формулу превращения, однако мало кому удавалось хотя бы близко подойти к успеху.

Многочисленные попытки сделать это обращались десятками смертей. Людей находили лежащими в подворотнях, плавающими в городском канале, подвешенными за ноги в самых темных закоулках ремесленного квартала. Однажды обнаружили склад, полный мертвецов – всех их обескровили, перерезав горло и дав крови свободно стекать из рассеченных шей. Куда пошла эта кровь, сомнений не оставалось.

Эксперименты подпольных алхимиков не ограничивались только этим. Многие «изобретали» все новые способы превращения крови в эссенцию: пропускали через нее электричество, смешивали с другими жидкостями, кислотами, ядами, выпаривали до твердого состояния, делая странные вещи – что-то напоминающее ветвистые заросли кораллов, которые состояли из запекшейся крови и произрастали прямо из медицинской колбы. Последние ценились как предметы искусства, украшая интерьеры домов богачей. Странное и жуткое это было зрелище.

Здание Курсора, имевшее округлую форму, укрывал купол, который внутри поддерживали колонны, образующие замкнутую галерею. В полумраке за ними, словно специально скрытые от людских глаз, размещались стеллажи, на которых располагались сосуды с эссенцией. Сколько их было, никто не мог сказать точно. Может, сто тысяч, может, больше. Сосуды различались по форме и размеру. Одни были наполнены до краев, в других осталось совсем немного мутной жижи на дне. Некоторые и вовсе были пусты.

Поэты превозносили возможности кураторов и сам Курсор, называя его вместилищем человеческого опыта. Ученые говорили о нем как о хранилище знаний сотен тысяч людей. Порой, входя под крышу амфитеатра, Энсадум размышлял о том, чтобы разыскать емкость с эссенцией, принадлежавшей брату. Ведь он совершенно точно помнил, как выглядел потяжелевший и раздутый саквояж практика.

Возможно ли, что теперь это был один из тех безымянных сосудов? А может быть, один из кураторов уже отведал из него? Что он увидел? Почувствовал ли себя больным, немощным? Испытал боль глубоко в костях, когда их выкручивает неведомая сила? Ощутил ли он безумие брата, когда боль становилась невыносимой?..

Вряд ли кто-то решится на подобное по собственной воле. Не считая кураторов.

Некоторые полагали, что они питаются чужими страданиями – в буквальном смысле. Энсадум не знал, так ли это, но был уверен: кураторы нуждаются в тех впечатлениях, которые получают от воспоминаний о чужих мучениях. И дело здесь не в страданиях как таковых. Возможно, эти странные существа, которые бродили по лабиринтам Курсора, и вовсе не были способны испытывать эмоции.

Не по этой ли причине они так интересовались любыми их проявлениями? Это могло бы стать ответом и на другой вопрос: почему именно страдания, боль, смерть? Утонченные эмоции куда сложнее постичь. Гораздо привычнее и понятнее ненависть, злоба, отчаяние, страх смерти и, наконец, сама смерть – печальный итог жизни, перед которым бессильно все остальное.

Однажды, находясь в амфитеатре, Энсадум услышал звон стекла. Завернув за угол, он обнаружил перед собой одного из кураторов. Тот как раз вытирал губы. Неподалеку лежал один из сосудов с эссенцией. Выглядело все так, будто куратор выпил содержимое склянки, а саму ее просто швырнул в сторону. По случайности сосуд не разбился о плиты пола, а всего лишь откатился в сторону. Энсадуму не было нужды присматриваться, чтобы понять: тот абсолютно пуст.

Еще никогда он не видел такое количество быстро сменяющих друг друга выражений: удивление, испуг, гнев. Куратор зашипел – в буквальном смысле, а затем подался вперед, будто хотел ударить его. Энсадум отшатнулся, но было поздно: его настигла волна непередаваемой злобы. Он ощутил, как вверх по телу ползет холод, чьи цепкие щупальца готовы ухватиться за каждый волосок, за каждую неровность на коже.

Внезапно Энсадум увидел собственные ноги в половине сажени над землей и почувствовал, как что-то сдавливает горло.

Когда до него наконец дошло, что происходит, он обнаружил, что зажат в тесном углу между стеллажами. Его пальцы были сомкнуты на собственном горле, и лишь спустя несколько долгих мгновений ему удалось разжать их.

Куратора и след простыл. Пустая склянка тоже исчезла.

Это происшествие стало еще одним довеском к многочисленным пугающим слухам о том, кто такие кураторы.

Многие полагали, что они вовсе не люди. Другие утверждали, будто кураторы не имеют собственной крови и поэтому вынуждены пить эссенцию, полученную из тел мертвецов.

Третьи полагали, что таким образом кураторы усваивают воспоминания.

Энсадум знал, что по-своему правы все они, но ближе остальных к истине – именно последние. Ни одна фантазия не может быть настолько реальной. Сомнений не оставалось: то, что он испытал в тот день, было чьим-то опытом. Кто-то до него пережил все это, испытал на себе, а потом... Погиб. Жидкости были извлечены из его тела и переработаны согласно Процессу. Так было совершено Превращение.

Вероятно, в том, что его родители навсегда потеряли возможность оказаться в стенах Курсора, было что-то хорошее...

Оба погибли в пылающем дирижабле, и их кровь испарилась вместе с кровью трех сотен человек. Не осталось даже костей, которые можно было похоронить.

Так в одночасье страна лишилась почти полусотни представителей богатейших семейств. Большинство этих людей были членами правительства или крупными торговцами, немало среди них насчитывалось ученых и деятелей искусства. Подозревали поджог или одну из тех бомб, которые взрывают смертники, поскольку мало кто верил, что судно такого размера может уничтожить простая случайность.

Энсадум хорошо помнил тот день. Вместе с няней он оказался на причальной платформе, ожидая прибытия дирижабля.

Поначалу он не видел ничего странного – лишь точку в небе, которую можно было принять за одиноко парящую птицу, но затем стоявшие рядом люди стали возбужденно переговариваться, указывая куда-то вверх. Послышались первые возгласы. Теперь все взгляды были прикованы к этой самой точке, которая стала растягиваться, будто кто-то наклонил лист бумаги с упавшей на него чернильной кляксой. Очень скоро Энса понял, что видит шлейф дыма: дирижабль горел.

Больше никто не переговаривался. Толпа за его спиной выдохнула, как единый организм. Женщины прикрывали рты руками, мужчины прикладывали ладони ко лбу. На его плечо легла чья-то рука, но Энса стряхнул ее, вырвался и побежал к краю платформы...

Глава 8

В алом свете слепоты... я вижу все

Ощущение было таким, словно в глотку ему запихнули горсть битого стекла. Минуту Энсадум приходил в себя: медленно разлепил сначала один, затем второй глаз, ощупал языком пустое место, где недавно находился зуб.

Наружу из перевернутого экипажа он буквально вывалился, а затем некоторое время лежал, глядя в серое небо над собой. Неподалеку ветер трепал брошенную накануне книгу. Теперь с раскрытой страницы на него уставилось, насмехаясь, одинокое око.

Что ты видело?

Если бы на нарисованной сетчатке могло сохраниться хоть что-нибудь! Однажды Энсадум посмотрел в глаз мертвеца и увидел бледное, перекошенное от страха лицо. Только спустя мгновение он понял, что смотрит на собственное отражение...

Если бы можно было таким же образом заглянуть в грядущее и предвидеть последствия своих действий...

На коже и одежде кровь успела засохнуть, немного ее впиталось в обивку, образовав острова бурых пятен.

Тяжелее всего оказалось разогнуть затекшие конечности. Скрюченной позе, в которой он пришел в себя, трудно было подобрать название. Левая рука почти не двигалась, правая двигалась кое-как. Ногам досталось меньше, однако за ночь обувь сдавила распухшие ступни таким образом, что Энсадуму стало казаться, будто он больше никогда не снимет башмак и не наденет новый. А нога на всю оставшуюся жизнь останется кривой и узловатой, как корень дерева.

Он мог бы вернуться по следам от колес повозки, как и планировал накануне. Выбравшись наружу и оглядевшись, он не обнаружил ничего нового. Все та же безжизненная пустошь – камни и мох, влажная почва и островки снега.

К счастью, за ночь снега выпало мало, и следы от колес легко различались. Особенно отчетливыми они становились неподалеку от того места, где лежала опрокинутая повозка. Обе колеи там причудливо изгибались, переходя в подобие запятой или финального росчерка, поставленного уверенной рукой. Энсадум с тоской подумал, что этот росчерк мог стать последним в его жизни.

Вдалеке по-прежнему висел туман. Практику казалось, будто он никуда и не уходил, просто время от времени отступал, а спустя какое-то время возвращался. Пелена была сплошной. В ней не угадывалось ничего, как например, в городе, где тоже случаются туманы, но почти всегда за белой дымкой прячутся здания и уличные фонари, очертания которых хорошо заметны. А здесь – ничего. Ровная серая хмарь, словно кто-то разбавил в стакане воды каплю черной акварели.

Довольно долгое время шорох мелкого камня под его ногами был единственным звуком, который сопровождал Энсадума. Некоторое время он пробовал говорить вслух что-то ободряющее, но без особого успеха. Затем начал считать шаги – главным образом затем, чтобы сопротивляться одолевающей силе холода,– но быстро сдался.

Тем временем рядом с предыдущими полосами от колес появились следы копыт.

С тех пор как использовать какие бы то ни было механизмы, от самых простых до сложных, стало невозможно, основным средством передвижения вновь, как и в прежние времена, оказались лошади.

Поезда, автомобили, корабли,– все пришло в негодность.

Практик не забыл, что такое автомобиль. И паровоз. В детстве они с отцом раз или два садились в «повозку» без лошадей на четырех колесах. Правил сам отец, и руки его были обтянуты черными перчатками, а на лице громоздились большие авиационные очки. Впрочем, пользовался он автомобилем скорее для развлечения, чем для поездок куда-нибудь на дальние расстояния. Для этого использовали поезд. Энсадум хорошо помнил, как они с отцом и матерью поднимались по ступеням вагона, а затем шли по узкому коридору, где с одной стороны располагались двери купе, а с другой – широкие окна из обрамленного металлом стекла.

Рельсы были проложены не только по всему Ахерону, но вели в Завораш и даже на территорию Мензаррабана, где степи постепенно переходили в пустыню. Казалось, что на поезде можно объехать весь мир, ведь все железнодорожные пути были связаны друг с другом.

Он помнил чрево поезда: сплошь деревянные панели с редкими вкраплениями металла и хрусталя; помнил тихий шорох открываемых дверей. И запах! Особенно – запах. В поезде пахло всем и сразу: мазутом, деревом, кожей, а еще – солнцем, выпечкой, свежей газетой, только что сваренным кофе. Эти запахи напоминали ему о доме. Оно и неудивительно: путешествие из одного конца в другой могло длиться неделями, и люди буквально жили в своих купе.

Энсадум шел уже почти час, думая о том, сколько бы времени понадобилось ему, будь он на автомобиле или, скажем, на поезде. Или верхом на лошади, как те налетчики. Передвигались они явно на лошадях, затем оставили их где-то неподалеку, подготовили ловушку и принялись ждать. Сколько они так ждали, сказать было сложно. Что же действительно было нужно тем людям? В голову шел только один ответ: саквояж. Вернее, его содержимое.

Значит, кому-то понадобилась кровь того человека.

Только сейчас Энсадум начал задумываться, каким же образом получил это задание. Ничего конкретного ему вспомнить не удавалось. Нужно было всего лишь добраться в определенное место и взять кровь. Имени он тоже не помнил, а имен родственников усопшего практику знать не положено. Это не запрещено, просто никто не вникает так глубоко. По идее, практика не должна интересовать даже причина смерти человека. Практик – не слуга закона, не в его компетенции устанавливать справедливость и вершить правосудие.

Зябкий сырой воздух пробирал до самого нутра. Теперь Энсадуму казалось, что понадобится бочка угля и камин размером с жерло вулкана, чтобы изгнать из его тела весь этот холод.

Страшно хотелось пить.

За десять или пятнадцать шагов Энсадум насобирал несколько пригоршней снега, который еще не успел растаять, и сунул в рот. Снег имел привкус железа.

Неизвестно, сколько он шел. Может быть, всего пару минут, а может и несколько часов. Энсадум давно утратил счет времени и слабо представлял себе, куда идти. Спасением могли быть следы от колес злополучной телеги... Но теперь он потерял и их.

Туман мешал выбрать ориентир. Таким мог бы стать большой камень либо неровность ландшафта, однако любая приметная деталь тут же терялась в дымке, стоило отойти чуть дальше.

Внезапно накатило отчаяние. Разве он мог вообразить нечто подобное, когда брал очередной билет из прорези в стене?!

Эта стена, которая находилась в здании Курсора, была металлической, из цельного куска листовой стали. Узкая щель в ее центре походила на окошко для писем в почтовом ящике. Время от времени сквозь нее высовывалась карточка из плотной бумаги. На каждой карточке было написано несколько слов: обычно адрес и краткая инструкция о том, как добраться. Иногда там была нарисованная от руки карта, всегда небрежно выполненная, схематичная, словно кто-то очень спешил, набрасывая все эти линии.

В этот раз Энсадуму досталась карточка, на которой была именно такая карта. Впрочем, указывалось на ней только место, где он мог нанять лодку. И на этом все.

В самом начале Энсадум ломал голову над тем, откуда кураторы узнают обо всех смертях. Более того, один или два раза он подмечал, что карточку ему выдали, прежде чем человек умер. Несчастный испускал дух, и как раз в этот момент практик поднимал руку, чтобы постучать в дверь.

Значит ли это, что кураторы каким-то образом предвидят смерти?

Энсадум уже давно брел, едва переставляя ноги. Оторвав ступню от поверхности, он потратил бы последние силы. Туман не собирался рассеиваться, а следы повозки давно затерялись среди мелких и крупных камней.

– Кто бы мог подумать...– пробормотал Энсадум и рассмеялся. Смех напоминал треск ломаемых веток.– С другой стороны...

Внезапно он споткнулся и рухнул лицом вниз, едва успев вытянуть перед собой руки.

Удар пришелся на колени и локти. Тонкая материя штанов лопнула, в запястье что-то хрустнуло, мгновенно утопив сознание во вспышке боли.

Однако Энсадум забыл о боли, стоило ему увидеть, что стало причиной падения.

Это были две прямые, расположенные на земле параллельно друг другу.

Рельсы. Самая настоящая железная дорога.

Металл проржавел. Сохранились только сами рельсы, шпал не было. То ли сгнили за столько лет, то ли их попросту засыпало грунтом. Энсадум разглядывал покрытые коррозией болты в палец толщиной, скрепляющие рельсы. Многие из них стали настолько хрупкими, что могли лопнуть в любой момент. Хотя кого это интересовало? По этой железной дороге тридцать лет не ходили поезда и вряд ли пойдут снова. Во всяком случае, Разрушение не оставляло шансов ни единому механизму, даже самому простому. Смерть механизмов была окончательной и бесповоротной.

Поднявшись с земли, Энсадум посмотрел в направлении, куда уходили рельсы. Они начинались у границы тумана по левую руку и исчезали в тумане справа. Наверное, если двигаться по ним все время, можно прийти в ближайшее поселение. Ведь раньше именно железные дороги соединяли города.

Конечно, всегда оставался шанс просто бродить кругами, ведь пути имели свойство пересекаться, расходиться и вновь сближаться.

Чувствуя все нарастающую головную боль – верный признак того, что с ним пытается связаться куратор, Энсадум опустился на рельсы.

Не раскрыть сознание на этот раз было невозможно.

Он закрыл глаза, чувствуя, как в его голову проникают чужие мысли. Поначалу они состояли из статичных образов, слишком хаотично подобранных, чтобы это было неслучайным: река, дом, луна в небе, чья-то сгорбленная спина, острый камень, округлый предмет, похожий на фрукт или макушку головы. Постепенно поток образов иссяк, а из темноты возникло лицо куратора. Им оказался незнакомый мужчина. На его голове была высокая шапка из красного бархата, шею украшала цепь из переплетенных между собой колец – знак алхимиков крови.

На этот раз Энсадум не стал прерывать контакт. Он надеялся, что кураторы помогут ему выбраться из этой глуши. А еще, как оказалось, ему нужно было видеть перед собой человеческое лицо. Особенно важно это стало сейчас, когда он оказался в одиночестве посреди ничего.

Куратор заговорил, но до слуха практика не донеслось ни звука.

Мужчина продолжал говорить, пока по отсутствию реакции с противоположной стороны не догадался, что его не слышат. Поняв это, он принялся жестикулировать, но и из этой попытки ничего не вышло. Тогда он оборвал контакт. К счастью, на этот раз, покидая чужое сознание, алхимик не стал швыряться обычными ужасами. Энсадум был благодарен ему и за это.

Разлепив тяжелые веки, практик понял, что не оглох. До его слуха по-прежнему доносились звуки: скрип камешков под подошвами, собственное дыхание. Но был и другой – неожиданный странный шум, приходящий из-за границы тумана. Постепенно он усиливался. Что-то приближалось.

Звук был ритмичным, повторяющимся. Тук-тук. Тук-тук.

Парные удары, как будто кто-то забивает гвозди. Первым ударом примеряет точность попадания, вторым загоняет гвоздь до половины. Однако даже звук забиваемых гвоздей будет отличаться, пусть и незначительно: зависит от материала, даже от того, насколько точно боек молотка попадет по шляпке... Энсадум знал, что ничто в природе не способно издавать настолько однообразный шум. Пожалуй, это под силу механизмам, и он даже мог припомнить автоматы, которые звучали похоже... Однако ничто из этого не объясняло, каким образом некий механизм, устройство, конструкция или приспособление все еще функционировало.

Порыв ветра принес запах. Тот самый, которого Энсадум не чувствовал уже очень давно, со времени детства.

А затем внезапно туман расступился, и из него показался...

Глава 9

Не открывай глаза

Спитамен оказался в темноте.

Главное правило: если попал в такое место, лучше не двигаться и ждать, пока глаза привыкнут к мраку. Из опыта он знал, что абсолютной тьмы не бывает. Разве что на дне могилы, но до этого пока дело не дошло.

Спитамен прислушался. Сверху доносились какие-то звуки: звон посуды, то же цоканье, что он слышал до этого, скрип половиц. Дверь по-прежнему была закрыта.

Интересно, заперта ли она?

Однако подниматься по лестнице и проверять ему почему-то не хотелось. Вместо этого Спитамен спустился еще на несколько ступеней, не отрывая руки от перил.

Вскоре ступени кончились. Он оказался на ровном земляном полу, на удивление плотно утрамбованном. К тому времени ему удалось различить силуэты впереди: несколько колонн, поддерживающих тяжелые балки потолка, узкое окно, за которым было значительно светлее.

Все дома в Завораше строились таким образом, что подвалы в них оказывались вровень с мостовой. Сквозь окна, расположенные на уровне земли, сюда попадало достаточно дневного света, а через небольшие прорези между ними – и воздуха. Подвал должен непременно хорошо проветриваться. Это правило усвоили еще предки заворашцев, впервые столкнувшиеся с белым тленом. Так назывался особый вид плесени, появлявшейся на стенах и внутри зданий. Самое странное заключалось в том, что плесень вроде как была живой: ее отростки проникали глубоко в камень, дерево и даже живую плоть.

Впервые белый тлен обнаружили столетие назад. Плесень просто появилась на стене одного из домов. В следующие несколько дней она поглотила здание целиком. К несчастью, в доме еще оставались люди. Когда дверь открыли, обнаружилось, что внутри все покрыто белым пухом. Плесень была повсюду: на полу, стенах, потолке, мебели. Нашлись и тела хозяев. Они выглядели, как пара пушистых кочек, поросших белой шерсткой...

Спитамену не раз приходилось пробираться в подобные подвалы и ночевать. Иногда случалось и так, что место уже было занято кем-то, но чаще он находил надежное, хоть и временное убежище. К тому же в таких местах нередко случалось разжиться съестным из запасов хозяев. Спитамен ожидал увидеть горы товаров, которым не нашлось места в лавке наверху, но ошибся: вокруг не оказалось ничего. Подвал был абсолютно пуст. Все звуки в нем приобретали необычную гулкость, любой шорох становился громче в десятки раз.

Наверняка поэтому, а еще благодаря тому, что все его чувства были напряжены до предела, он и услышал чей-то тихий стон. Но подвал был пуст, так откуда же взялся звук? Может, кто-то притаился за одной из колонн?

И тут взгляд Спитамена упал под ноги. Ему показалось, или часть пола действительно темнее? Буквально в шаге от него лежало пятно непроницаемого мрака, как будто на темном камне пола кто-то изобразил черной краской круг правильной формы.

Стараясь двигаться осторожно, он подобрался к краю круга, опустился на колени, протянул руку... Ладонь погрузилась в черноту. Перед ним была пустота, колодец, вырезанный прямо в полу.

Спитамен оказался один на один с сумасшедшим галантерейщиком в запертом подвале магазина, откуда возможно было выбраться только одним способом – сквозь узкое окошко, ведущее на улицу. Но, чтобы добраться до него, требовалось преодолеть десяток шагов в неизвестности, рискуя сверзиться в колодец.

Может быть, стоило осторожно, шаг за шагом, добраться до стены и уже оттуда, не отрывая спины от сырых камней, дойти до окна?

Пока Спитамен размышлял, снизу раздался очередной стон.

Насколько он мог судить, диаметр колодца был от четырех до пяти локтей. Запустив руку в темноту, Спитамен попытался нащупать хоть что-то, но пальцы ощутили лишь холодный камень стен.

Сколько бы он ни напрягал зрение, ему не удалось разглядеть, что происходит внизу, поэтому, стоя на коленях у края, он опустился еще ниже, пока лицо не оказалось вровень с полом, и спросил:

– Кто здесь?

Он уже начал думать, что ему просто показалось.

– Эй?..

В ответ донесся новый стон.

Внезапно в голову пришла идея. Когда Спитамен впервые смотрел на сферу, та вроде как сияла изнутри. Тогда он не придал этому значения. Однако вполне может оказаться, что сфера способна светиться в темноте. В любом случае проверить стоит.

На мгновение Спитамен испугался: а вдруг он повредил сферу, убегая от лавочника? Или, того хуже – потерял? И лавочник, получив желаемое, навсегда запер его здесь?

Однако к его облегчению, сфера оказалась на месте. И она действительно светилась в темноте. Стали видны не только серый каменистый пол вокруг, но и стены, и, разумеется, яма. И даже не одна. Неподалеку Спитамен разглядел еще один черный кружок провала.

Снизу вновь застонали. На этот раз ошибки быть не могло. Спитамен, проведший на улице последние несколько лет жизни, научился точно определять скрытые в интонациях боль, страх, отчаяние, даже если холодной ночью откуда-нибудь из подворотни слышался всего лишь прерывистый кашель или короткий, но глубокий, идущий из самых недр тела, стон. Единственный звук мог поведать о человеке многое, порой гораздо больше, чем он сам хотел рассказать.

Крепко сжав сферу в кулаке, Спитамен погрузил руку во мрак колодца. Вниз уходили серые стены, покрытые пятнами сырости. Спустя мгновение он увидел лежащего на дне колодца человека. Тот скорчился в позе эмбриона, подтянул ноги к груди, а руки засунул между тощими коленями. На нем была только набедренная повязка, хотя вначале Спитамену показалось, будто человек одет в темную одежду. С опозданием он понял, что все тело несчастного – один сплошной синяк. Человек выглядел мертвым. Он и пах как мертвец.

Спитамену пришлось лечь на живот, чтобы вытянуть руку дальше. Из колодца на него дохнуло смесью отвратительных запахов. Пахло склепом, могилой; старым, давно заброшенным крематорием, где земля вокруг смешалась с гарью и пеплом тысяч сожженных тел.

– Эй! – позвал Спитамен, опустив голову в колодец. Собственный голос, отраженный от стен, показался ему слабым и надтреснутым.– Эй! – повторил он громче.– Ты живой?

Человек не ответил и даже не пошевелился. Было трудно сказать, дышит ли он вообще. Спитамен обернулся: не открылась ли дверь подвала и не маячит ли в проходе паучья фигура галантерейщика. Неожиданно он понял, что был неправ, решив, что в подвале совсем нет запасов. То, что он сейчас видел перед собой, как раз и представляло собой такой запас. В истинно паучьем вкусе.

Неужели вместе с полиморфными конечностями жертва запретной хирургии обретает и вкусы животного, в которое по сути превращается?

Неожиданно незнакомец открыл глаза. Он сел, выпрямился, посмотрел наверх – прямо на Спитамена. А затем прыгнул. Все происходило настолько быстро, что Спитамен не успел ничего понять. Словно подброшенный невидимой пружиной, человек вцепился в руку, сжимающую сферу. На мгновение Спитамену показалось, что сфера сейчас лопнет, такой крепкой была хватка, но, к счастью, этого не произошло.

Отвратительный смрад заполнил все вокруг, но куда ужасней было искаженное ненавистью лицо незнакомца. На этом лице двигались и жили только глаза – со зрачками, сжатыми в две черные точки, окруженные желтушными белками.

Они боролись молча. Все слова выветрились у Спитамена из головы, а его противник вел себя так, будто и не владел человеческой речью. Ухватившись за Спитаменову руку, он пробовал подтянуть тело к краю ямы. Спитамен чувствовал, что начитает падать. Еще мгновение, и он соскользнет... И тогда в яме окажутся двое.

Мужчина практически ничего не весил, однако под грязной кожей чувствовались мышцы того, кто отдает много времени физическому труду. Работник порта? Матрос? Неизвестно, сколько продолжалась бы их борьба, однако в тот момент, когда Спитамен был уже готов соскользнуть в колодец, дверь в подвал распахнулась и в дверном проеме вновь возникла паучья фигура гибрида.

На этот раз лавочник вооружился алебардой. По виду оружию было лет двести, во всяком случае, Спитамен не помнил, чтобы солдаты и стражи Завораша пользовались такими. Наверняка это был один из предметов, выставленных на продажу в магазине.

Вторая рука Спитамена по-прежнему оставалась свободной. Размахнувшись, он ударил незнакомца кулаком в лицо. Послышался хруст ломаемых костей, голова незнакомца запрокинулась. Хватка обеих его рук на мгновение ослабла. Очередной удар Спитамен направил узнику в челюсть. Брызнула кровь.

В этот момент позади раздался звонкий удар. Спитамен оглянулся и увидел, что лавочник уже почти спустился по лестнице. Алебарду он тащил за собой за длинную рукоять, и ее лезвие, соскользнув с последней ступеньки, звякнуло о каменный пол подвала.

Губы галантерейщика растянулись в ухмылке. Он по-прежнему был в темных очках, и Спитамен, который все еще напрягал зрение, подумал, видит ли тот хоть что-нибудь.

– А ну стой, где стоишь! – В полумраке странные пятна, покрывавшие голову лавочника, тускло отливали серебром.

Спитамен взглянул на залитое кровью лицо перед собой, в полные ненависти глаза... и нанес очередной удар. От столкновения с кулаком Спитамена нос узника буквально смялся, несчастный издал короткий стон. Обе его руки разжались, и узник рухнул на дно колодца.

Времени выяснять, что с ним стало, у Спитамена не было. Окно находилось всего в нескольких шагах от него, и сфера светилась достаточно ярко, чтобы он дошел до него, не угодив в один из колодцев. Примерно такое же расстояние отделяло его от галантерейщика.

Зная, насколько проворным может быть паук, Спитамен решил не искушать судьбу. На самом деле расстояние ничего не значило – достаточно было одного взмаха алебардой, чтобы снести ему голову.

Спитамен наблюдал, как медленно, словно во сне, лезвие на длинном древке поднимается в воздух.

Он вытянул перед собой руку с зажатой в ней сферой.

– Не знаю, что это,– сказал Спитамен,– но оно явно тебе необходимо.

Единственное, чего он добивался,– это выиграть немного времени.

– Вот что...– Говоря, Спитамен сделал незаметный шажок навстречу лавочнику, став на ладонь ближе.– Я с удовольствием отдам тебе эту... вещь.

В последний момент ему пришлось подыскивать

подходящее слово, поскольку он и впрямь не знал, как называется то, что с таким рвением стремились отнять у него почти все.

Снизу донесся сдавленный стон узника. Это подсказало Спитамену, как действовать дальше.

– Эй,– сказал он,– я отдам тебе... это.

Он вновь сделал ударение на последнем слове, подчеркивая важность заключенного в кулак предмета.

– Отдам, если позволишь подняться по лестнице и выйти из магазина. Оставлю на столе у входа. Или,– Спитамен кивнул в сторону ямы,– брошу туда.

Любому другому на месте лавочника было бы все равно. Однако, как Спитамен начал подозревать, тот приобрел гораздо больше звериного, чем могло показаться на первый взгляд. Подобные модификации потому и запрещены, что накладывают отпечаток на своего обладателя. И чем значительнее модификация, там более заметный след она оставляет.

Паук в центре паутины. Это была вовсе не фигура речи, символизирующая жадного до денег торговца. Это и в самом деле было так.

В гибриде было больше от животного, чем от человека. И, подобно многим зверям в затруднительной ситуации, он поступил единственным доступным ему способом: замер.

Спитамен знал: сейчас все чувства паука сосредоточены на нем одном. Не поможет ни обманное движение, ни резкий выпад. Даже если бы у него оставались силы после стычки с узником, он не сумел бы противостоять человеку с алебардой.

Снизу раздался очередной стон, а затем – поток цветастой брани. Наверняка матрос, подумал Спитамен, подобран пьяным в одной из грязных подворотен Завораша. Вряд ли кто-то будет искать такого, и уж точно никого не удивит его внезапное исчезновение. В доках, куда сам Спитамен не раз являлся в поисках работы, люди приходили и уходили, и никто не интересовался их именами, скорее, даже наоборот – никто не желал обременять себя подобным знанием.

– Вот,– сказал Спитамен, делая еще один небольшой шажок навстречу лавочнику.– Забирай. А я поднимусь по этой лестнице и уйду.

Даже для собственного слуха Спитамена все это звучало слишком фальшиво. Паук продолжал наблюдать за ним из-за стекол своих темных очков.

– Так мы... договорились? Я просто выйду отсюда, хорошо?

Спитамен продолжал держать вытянутой руку с зажатой в ней сферой. И, хотя сомкнутые пальцы мешали свету вырваться наружу, каким-то образом ощущал, что тот стал ярче. Как тогда, когда он заглядывал в колодец, пытаясь разогнать тьму.

– Вот так.– Еще один крохотный шажок. Руку Спитамен так и не опустил.– Ты же не против, верно?

Можно ли вообще договориться с пауком?

Как ни странно, он не испытывал горечи от того, что вынужден умолять. Когда живешь на улице, приходится делать вещи и хуже.

Интересно, что сказал бы его отец, видя, как сын унижается?

Скорее всего, отвернулся бы и прошел мимо. Если что-то и оскорбляло чувства Арзименды Нивиля, так это чье-то бессилие.

Не потому ли Спитамен был изгнан из дома? Не изгнан, поправил он себя. Он ушел самостоятельно. Никто меня не выгонял.

Увы, память и здесь подставила подножку. Перед глазами возник образ отца, указывающего на дверь. Ушел, конечно, на собственных ногах. Но ушел бы, если бы не выгоняли?

К слову, сделать это оказалось не так сложно. Он-то считал, что уходит в большой мир, где сколько угодно белой смолы, развлечений и прочего...

Лавочник протянул руку:

– Давай сюда.

Впоследствии Спитамен неоднократно думал, что же сыграло решающую роль. Возможно, то, что гибриду пришлось ненадолго отнять руку от древка алебарды, в результате чего довольно увесистое оружие оказалось лишь в одной – левой. Или то, что незадолго до этого Спитамен вспоминал об отце и о том, как одним взмахом руки он разделил жизнь сына на «до» и «после».

Сделав очередной шаг навстречу лавочнику, Спитамен разжал пальцы.

Свет сферы был настолько ярким, что, казалось, в подвале вспыхнуло маленькое солнце. В тот момент, когда вспышка ослепила паука (даже несмотря на темные очки), Спитамен решил действовать.

Ногой он ударил по одной из паучьих конечностей. Свободной рукой поймал за древко алебарду, которая уже начала движение. Другой рукой, в которой по-прежнему была зажата сфера, ударил пауку под подбородок. Как и предполагалось, плоть там оказалась вполне человеческой, мягкой и податливой. Что было действительно неожиданно – так это эффект от удара. Неким образом сфера повлияла на силу тычка: лавочника буквально отбросило.

Спустя мгновение Спитамен с удивлением понял, что лавочник угодил в один из колодцев. Спустя два удара сердца послышался сдавленный крик, а затем до его слуха донеслись звуки борьбы. Подойдя к краю ямы, Спитамен увидел, что узник оседлал паука сверху и наносит беспорядочные удары: по голове, шее, туловищу. Лавочник пытался сопротивляться, но безуспешно, единственное, что ему удавалось, это прикрывать руками лицо, слабо защищаясь от наносимых ударов. Все его четыре паучьи конечности, включая ту, которую повредил Спитамен, скребли по стенам колодца, оставляя в камне глубокие царапины.

Спитамен не стал дожидаться окончания драки. Оставив обоих, он двинулся было к лестнице, но передумал.

Глупец! Не хватало еще встретить кого-нибудь в магазине.

И Спитамен направился к окну.

В последний момент он вспомнил о предмете в своей руке. Разжав пальцы и убедившись, что сфера цела, он сунул ее в карман.

Окно оказалось узким, но не настолько, чтобы в него невозможно было протиснуться. Оно располагалось у самого уровня мостовой, поэтому если изнутри Спитамен карабкался, помогая себе ногами, то наружу он выбрался ползком.

Никогда еще городской воздух не казался ему таким приятным. Даже вонь подворотни, где он оказался, была в тысячу раз ароматнее запахов подвала.

Пройти по-тихому, найти укромное место, чтобы отдышаться,– вот, что сейчас было нужно.

Встав с мостовой и кое-как приведя себя в порядок, Спитамен направился в узкую улочку слева. Дома здесь стояли близко друг к другу; окон ни на первом, ни на втором этаже не было – лишь узкие бойницы для циркуляции воздуха. Наверняка все окна на парадной стороне и смотрят на улицу. А еще, судя по запаху, именно здесь местные жители избавлялись от содержимого ночных горшков.

– Эй, ты! Оборванец! – раздалось сзади.– Стой!

Спитамен прибавил ходу. Ему не было нужды оборачиваться, чтобы услышать топот тяжелых сапог, скрип кожаных ремней и глухие удары опоясывающих ножны металлических колец.

– Стой, кому говорят!

А затем все прекратилось – и шаги, и скрип кожи, и металлическое позвякивание. Спитамен ускорил шаг, надеясь свернуть за угол раньше, чем солдат успеет прицелиться. Затем побежал. У него за спиной щелкнуло, словно кто-то взвел курок.

А затем раздался выстрел.

Глава 10

Грезы в царстве грез

Это сон? Он спит?

Иначе как объяснить, что он вновь оказался дома, а вокруг хлопочут слуги?

Жизнь в поместье номарха никогда не останавливается – ни днем, ни ночью. Поэтому солнце за окном или луна – открыв глаза, можно увидеть одну и ту же картину: слуги готовят смену одежды, зажигают или гасят свечи, убирают остатки еды или, наоборот, несут новые перемены блюд. Слуги – вот кто истинные хозяева этого дома.

Спитамен едва не рассмеялся. И как это не приходило ему в голову раньше? Ведь в доме есть куча мест, куда он ни разу даже не заглядывал. А знает ли он, как далеко простираются владения номарха? Все это ко,гда-то будет принадлежать ему, если...

Если...

Внезапно он вспомнил падение в воду, выстрелы, свой визит в лавку и все то, что произошло потом.

Это тоже сон?

Может ли быть так, что он спит в удобном кресле на террасе отцовского дома, в изголовье стоит пара слуг с опахалами, а рядом – поднос с охлажденным вином, достаточно лишь протянуть руку?..

– Эй, ты!

Спитамен открыл глаза. И тут же закрыл их.

– Эй!

Кроме него, в комнате находились двое. Тот, что сидел напротив, был высоким и тощим. Он обладал самыми шикарными волосами, которые Спитамену доводилось видеть. Густые и белокурые, они спускались ровными прядями по обеим сторонам лица правильной формы. Глядя на него, можно было предположить, что оно принадлежит аристократу с изысканнейшим воспитанием. Казалось, выражение вежливой скуки никогда не покидает этого лица.

Другой был ему полной противоположностью. Коренастый и широкоплечий, он едва помещался в нагрудник из свиной кожи и стальные наручи, из которых выглядывали огромные мясистые ладони. Его лицо было под стать фигуре: тяжелое, изрытое оспинами, покрытое следами многочисленных потасовок.

Ох, ну почему всегда Тощий и Коренастый?

Словно услыхав эту его мысль, толстый хохотнул. Прозвучало так, будто где-то ветер пронеся между рядами плотно стоящих друг к другу надгробий. Худой по другую сторону стола остался невозмутим.

– Ну? – спросил он.– Ты скажешь по доброй воле или как?

Спитамен все еще моргал, сбитый с толку. Обрывки воспоминаний никак не хотели складываться в цельную картину. Он не помнил, как оказался здесь. Ни малейшего намека на то, где он находится, как и на то, кто такие эти двое.

Стены в помещении были покрыты серой штукатуркой. В некоторых местах штукатурка осыпалась, обнажив кирпичную кладку. Кирпич был растрескавшимся, старым, но крепким на вид. Из помещения наружу вели два выхода: узкое окно, забранное решеткой, и массивная, обитая железными полосами дверь. Взглянув в окно, Спитамен не увидел ничего, кроме стены напротив.

Боже Всевоплощенный, как же все болит... К горлу подступила тошнота, но Спитамен заставил себя проглотить горький комок.

Внезапно заговорил Коренастый. Оторвавшись от стены, он двумя огромными шагами преодолел расстояние до стола и, опершись обеими ручищами в столешницу, навис над Спитаменом:

– Мой друг хочет знать, откуда у тебя эта вещь.

Только сейчас Спитамен увидел, что сфера лежит на столе.

Наверняка его обыскали. Но зачем кому-то шарить по карманам нищего? Разве что тот, кто этим занимался, предполагал заранее, что найдет.

Ведь он стянул кошель у плавающего в воде мертвеца, так? Возможно ли, чтобы солдаты заранее знали, что они обнаружат в этом кошеле, а не найдя этого, сильно разозлились? Был ли тип в черном их командиром? Тогда это именно он отдал приказ стрелять в зевак у парапета. Но зачем?

– Итак,– заговорил худощавый,– вор. Уличный воришка, опустошающий карманы горожан. Щипач? Ловкач? Громила? Нет, на громилу ты не похож, слишком мелкий.

Спитамен никогда не слышал названий подобных воровских «специализаций». Скорее всего, они существовали лишь в представлениях местных служителей закона.

Он уже понял, что перед ним люди из тайной службы принципала.

Внезапно снаружи донеслись стук молотка и приглушенные голоса, что-то коротко сообщавшие друг другу. Удивительным образом эти звуки напомнили ему о доме... О том месте, что он раньше называл домом. В поместье номарха постоянно что-то чинили, строили, возводили. Деревянные леса так и вовсе окружали попеременно то одну, то другую башенку...

К счастью, в него стреляли картечью. Спина, левая рука и все, что располагалось выше поясницы, онемели, однако мало-помалу чувствительность постепенно возвращалась в тело. Вместе с ней приходила и боль. И все же Спитамен заставил себя сидеть прямо. Похоже, дробины не причинили особого вреда.

Спитамен понял, что эти двое могут легко перейти от слов к действиям. Если за дело бралась тайная служба, все, что оставалось,– это надеяться на лучшее. Например, Спитамена могли застрелить в том переулке. Или же он мог просто исчезнуть. Его могли избить до полусмерти за считаные мгновения или же пытать долго и с фантазией... Как того несчастного, чье тело плавало в канале вниз лицом.

В городе найдется множество мест, где дома подступают вплотную к каналу. Многие из них в два или три этажа высотой. Если смотреть с одного из верхних этажей, можно увидеть собственное отражение в воде (при условии, что в ней плавает меньше мусора, чем обычно). Возможно, тело выбросили из одного из таких домов.

Спитамен убрал со лба волосы. В этот момент здоровяк придвинулся ближе и заглянул ему в лицо. На мгновение Спитамену показалось, что каким-то образом тот узнал его.

Несколько лет назад этот человек вполне мог служить в гвардии его отца или же охранять поместье и видеть молодого наследника. Возможно, это стало бы его билетом отсюда. Однако все эти надежды рухнули, когда Коренастый заговорил:

– Ба! Да ведь он под кайфом! У нас тут наркоман! Дай-ка угадаю: белая смола, я прав?

Он втянул воздух рядом со Спитаменовым лицом, затем шумно выдохнул, обдав пленника смесью запахов: кофе, саломиновая трава, которую жуют для чистки зубов, острые приправы, съеденные за обедом.

– Смердит, как из помойки. Но даже сквозь вонь я чую запах этой дряни. Знаешь, приятель, обычно здесь мы начинаем с пальцев.– Он сделал в воздухе движение, будто ломал зубочистку,– Но с наркоманом можно особо не стараться. Достаточно просто запереть на пару дней в клетку – и он сломается сам.– Коренастый придвинулся вплотную и прошипел: – Так или нет?

Не дожидаясь, пока Спитамен ответит, Тощий вздохнул:

– Все же придется начать с пальцев. В последний раз спрашиваю: где ты взял эту вещь? Украл? У кого? Тебе знаком человек по имени Корбаш Талал? Отвечай!

Спитамен предположил, что так звали утопленника. Корбаш Талал. Какие у них могли быть общие дела? Разве не видно, что Спитамен – всего лишь бродяга, нищий, тогда как на мертвеце была добротная одежда, на пальцах – следы от колец, а окованный бляхами пояс явно стоил немалых денег?

Спитамен подумал о тысячах людей, приезжающих в Завораш. Многие из них не задерживались здесь дольше, чем на несколько дней – время достаточное для того, чтобы купить или продать товары, заключить торговую сделку или просто перевести дух перед морским путешествием, которое может занимать недели, а то и месяцы.

Ежедневно сквозь арку ворот в обе стороны двигались толпы. Тележки и повозки образовывали целые караваны, многие из которых растягивались на многие версты – усталые животные и люди, скрипучие колеса и облака пыли.

Некогда среди них был и сам Спитамен. Все еще находящийся в плену иллюзий, опьяненный внезапной свободой, он вошел в город легкой походкой, неся за плечами лишь небольшую котомку. Тогда он смотрел по сторонам – на нищих, выставивших на всеобщее обозрение гниющие конечности, на старух, шаркающих по земле, будто во сне, на детей, попрошайничающих прямо у обочины, и думал, что ему повезет больше.

Подходя к южным воротам, Спитамен не переставал удивляться величию города перед ним. Все казалось ему прекрасным, начиная от самих ворот, которые, казалось, были высечены из цельного куска небесно-голубого лазурита и раскрашены золотыми и изумрудными узорами (это, конечно же, было не так, вместо лазурита использовался более дешевый и распространенный камень, а ярко начищенная бронза на расстоянии походила на золото), и заканчивая шпилями вздымавшихся вдалеке башен. Собственный особняк – резиденция номарха, которая до этого представлялась ему верхом изящества и тонкого вкуса,– вдруг показалась Спитамену мелким недоразумением, настолько же незначительным, как и сам обитавший в ней номарх. (Именно номарх, больше не отец!)

Как давно все это было! Но тот день и нынешний разделяла не только пропасть во времени...

Тощий стал подниматься со своего места (наверняка намереваясь привести угрозы в действие), но в этот момент снаружи послышались крики, топот, ругань. В дверь с обратной стороны что-то грохнуло, будто кто-то ударился в нее всем телом.

Коренастый и Тощий переглянулись. В этот момент в их глазах читалось замешательство.

Тощий кивнул в сторону двери:

– Сходи проверь.

Бросив на Спитамена взгляд, который говорил красноречивее любых слов, Коренастый направился к выходу.

Дверь действительно оказалась заперта. Для того чтобы отпереть ее, он воспользовался висящим на поясе ключом. В краткий миг, когда дверь оказалась распахнутой достаточно, чтобы в нее могла пройти широкоплечая фигура Коренастого, Спитамен увидел бегущих по коридору стражников. Уж не пожар ли случился? А затем дверь закрылась. Спитамен ожидал услышать щелчок замка, но его так и не последовало.

Потекли долгие минуты ожидания. Тощий смотрел прямо на него, а Спитамен старался смотреть куда угодно, лишь бы не на этого типа с необыкновенно длинными ухоженными пальцами. Больше снаружи не доносилось ни звука. Тощий побарабанил ногтями по столешнице.

Тук-тук-тук.

Словно ворон клюет надгробие. Ногти у него тоже были длинными, как у женщины. Затем одним движением Тощий сгреб со стола сферу.

– Сиди здесь! – бросил он Спитамену.

Когда дверь распахнулась перед Тощим, Спитамен увидел, что коридор за ней пуст.

Тощий вышел, и дверь за ним закрылась. И вновь щелчка не последовало.

Некоторое время Спитамен просто сидел. За окном (где была одна лишь серая стена) мало что изменилось, разве что тени стали гуще, а воздух – темнее. Он подумал, что Тощий, возможно, все еще за дверью, а любопытство узника будет воспринято как попытка к бегству. И все же Спитамен не собирался ждать, пока эти двое вернутся и перейдут от слов к делу.

Встав из-за стола, он сделал несколько шагов по комнате, чтобы размять ноги. Идти можно, а вот бежать вряд ли получится. Затем подошел к двери, прислушался. Снаружи было тихо. Если бы двое его собеседников не встали и не ушли минуту назад, впору было бы усомниться в реальности того, что он якобы слышал.

Подождав еще немного, но так и не услышав ничего, кроме звука собственного бешено колотящегося сердца, Спитамен положил руку на окованное металлом дерево, надавил. Дверь открылась без каких-либо сложностей, легко и бесшумно.

Глава 11

Глаза без лица

Жизнь в Завораше была устроена просто и вместе с тем эффективно. Сын наследовал род занятий отца так же, как другие наследуют вещи. Конечно, последнее касалось не всех, а лишь крестьян, ремесленников и мелких лавочников. Богатые сами выбирали занятие по душе, нисколько не заботясь о том, как заработать на жизнь. Впоследствии Ноктавидант не раз задумывался об иллюзорности такого выбора. У богатых было так же мало альтернатив, как и у тех, кто родился в нищете. Или даже так: у них альтернатив было еще меньше.

Первое, что запомнилось Ноктавиданту из самого раннего детства,– это лес человеческих ног: затянутых в штаны, в бриджи, одетых в широкие шаровары всех возможных цветов и оттенков; скрытых юбками – по щиколотку, по голень; голых ног носильщиков и рабов; загорелых до черноты лодыжек рыбаков; покрытых ссадинами и коркой запекшейся крови коленок посыльных.

Со временем Ноктавидант обрел парадоксальное, но, как казалось, важное качество: ему достаточно было посмотреть на ноги человека, чтобы понять, кто перед ним. Так можно было определить, богатый человек или бедный, к какому сословию принадлежит и имеет ли лишние деньги на ежедневную чистку обуви.

Например, он сумел бы отличить монаха от служки, еще не принявшего постриг, только по наличию грязи на сандалиях: всем неофитам полагалось принимать участие в ежедневной уборке хлева, принадлежащего церкви. Или вот: однажды он распознал в богато одетом купце самозванца. Выдало его то, как он ставил ногу: пусть даже обутый в сапоги, он делал это неуклюже, словно всю жизнь был вынужден ходить в грубой обуви простолюдина.

Однажды на глаза ему попалась не совсем обычная пара ног.

Поначалу Ноктавиданту показалось, будто их обладатель поистине огромного роста, настоящий гигант. Его тень накрывала сразу несколько соседних прилавков. Ноги незнакомца скрывал свободный наряд наподобие хитона. Снизу ткань была оторочена красной лентой с узорами в виде переплетающихся линий: именно этот рисунок, точнее, блеск золотой вышивки, и привлек внимание мальчика.

Незнакомец стоял посреди дороги, а толпа обтекала его с обеих сторон, как речная вода обтекает валун.

Наконец Нокта поднял взгляд.

Одежда незнакомца ниспадала многочисленными складками, аккуратно подогнанными и тщательно отутюженными. У горла они скреплялись застежкой с перламутровым камнем. Мальчик попытался заглянуть незнакомцу в лицо, но как раз в этот момент солнце оказалось у того за плечами. Короткий ежик его волос вспыхнул малиновым светом, а за спиной человека раскрылась пара огненных крыльев. Напуганный, Нокта развернулся и бросился бежать, но непостижимым образом рука незнакомца все же дотянулась до него, взяла за плечо и развернула одним мягким движением.

Перед ним был священник храма Всевоплощенного. Не рядовой служитель, а именно священник – до этого Нокта видел их всего пару раз. Вот почему одежда незнакомца показалась ему странной и незнакомой: храмовые примархи не посещали рынок, для этого у них имелась целая армия послушников, а набитые золотом сундуки, если верить сплетням, никогда не пустели.

Священник сказал:

– Ты пойдешь со мной.

И не дожидаясь ответа зашагал дальше.

Позже выяснилось, что примарх уже договорился обо всем с человеком, у которого Нокта работал. И хотя формально мальчик тому не принадлежал, хитрый делец знал, что идти щенку все равно некуда. Так почему бы не «освободить» его от тяжелой работы, не выручив заодно несколько монет? Торговец хотел, чтобы вдобавок к деньгам примарх сжег для него несколько молельных свитков, но получил отказ.

Те немногочисленные пожитки, что Нокта мог считать своими, остались лежать в темном углу за корзинами. За свою короткую жизнь он не обзавелся сколько-нибудь значимыми вещами, даже одежда, и та почти вся была на нем, за исключением нескольких лоскутов ткани, которыми мальчик обматывал ступни, когда боль от мозолей становилась нестерпимой.

Сейчас они очень бы ему пригодились. Священник уходил все дальше, и Нокта, решивший, что пойти с ним – не такая уж плохая идея, поспешил следом.

Вскоре мальчик нагнал уже знакомую фигуру у границ храмового квартала. Как он и предполагал, священник направлялся к храму Всевоплощенного.

За все время тот ни разу не обернулся и не посмотрел, идет ли за ним мальчик. У самой границы квартала Нокта вновь остановился, чтобы полюбоваться на окружающие его здания.

К каждому вели украшенные цветами аллеи, в фонтанчиках журчала вода, в бассейнах плавали рыбки – алые, золотистые,– с первого взгляда их трудно было заметить на фоне блеска устилавших дно водоемов мелких монеток – медных, бронзовых.

Дующий с моря ветер уносил все прочие запахи, кроме аромата благовоний. Тонкие завитки дыма тянулись от многочисленных курильниц, сплетались, а затем продолжали путешествие как некий третий, доселе неведомый аромат. Вот пахнет корицей, имбирем, гвоздикой, а мгновение спустя – сыростью, плесенью и тем, в чем позже Нокта узнает запах старых книг. Так могло пахнуть в склепе.

Внутри храм действительно напоминал гробницу. Шагнув за порог, Нокта оказался в мире переменчивых теней, шорохов и целой круговерти запахов: цветов, дерева, камня, сырости и невообразимой старости.

Священник дожидался его у входа. Стоял, заложив руки за спину. В этот момент он походил на одну из тех статуй, что изображали воинов и гигантов древности,– достаточно было представить меч на его боку или закинутое на плечо копье.

Однако не воображаемое оружие делало священника похожим на воина, вовсе нет. Это были глаза. Их взгляд буквально приковал Нокту к земле. Еще недавно он радовался царящей внутри прохладе, а сейчас ледяная стужа сковала все его тело, заморозила кости, сделала их хрупкими, как стекло,– тронь, и разлетятся на тысячу осколков, рассыплются в сверкающую крупу прямо под кожей, словно стеклянная посуда в холщовом мешке.

Так оно и случилось. Едва Нокта попытался заговорить, священник поднял руку, а затем с размаху ударил его по лицу...

Голова болела, как тогда.

Открыв глаза, Ноктавидант обнаружил, что лежит на полу в луже крови. Ее было столько, что, казалось, неподалеку растерзали средних размеров животное. Судя по тому, как кровь успела остыть и свернуться, он провел без сознания около получаса.

Поглядев в сторону ангела, клирик понял, почему крови так много.

Тело ангела безвольно повисло на цепях. Крылатый был мертв. Сосуды, до этого питавшие его плоть, оказались разбиты, идущие от них трубки вырваны и брошены на пол. Из некоторых еще вытекала жидкость.

Ноктавидант протянул руку и коснулся ангела. В этот момент он понял, что никогда раньше не делал ничего подобного. Кожа у оракула была гладкой и холодной... Будто и в самом деле касаешься мрамора.

Обескровлен.

Некоторое количество крови ангела пролилось на пол, смешавшись с кровью самого Ноктавиданта, но большую часть убийца унес с собой.

Клирик отдернул руку. Отступил, окидывая взглядом зал.

Нет, убийца не прятался в тенях. Наверняка куратора уже и след простыл. Во всем огромном зале был лишь он один. Он и то, что осталось от ангела.

Ноктавидант не знал, насколько ангел мог претендовать на почести, оказываемые после смерти, но пока решил оставить все как есть. Он оторвал от нижнего края своего одеяния лоскут ткани и приложил к голове. Рана все еще кровоточила. По ощущениям, череп был цел, а вот на рассеченную кожу требовалось наложить швы.

Клирик направился к двери...

Шестнадцатилетний Нокта шагнул в темноту.

Оглянулся – за спиной ничего. Лишь та же самая пустота и чернота, что и впереди.

Однако он по-прежнему чувствовал присутствие примарха за спиной, ощущал его дыхание, а еще – то место пониже лопатки, куда, подталкивая его навстречу мраку, ткнул костлявый палец.

– Видишь? – прошипело из темноты.

Примарх был стар. Те несколько лет, что Нокта провел в стенах храма, не прошли для священнослужителя даром.

– Видишь? – повторил голос позади. Теперь он показался Нокте незнакомым, чужим. Словно из тела примарха вещал кто-то чужеродный.– Смотри внимательно и слушай.

Но он ничего не видел. Ослепни он в этот момент – и даже не понял бы этого. Никогда прежде Нокта не встречал такой чернильной темноты. На это и похож Гастр, так ведь? Вопрос едва не сорвался с его губ. Безвременье, где нет ничего – ни цвета, ни формы, ни материи. Один лишь запах.

Пахло кровью. Это был тот самый запах с железистым привкусом, который ассоциируется со смертью с тех самых пор, когда первый жертвенный нож в руках первого клирика пронзил плоть первой жертвы.

Нокта повертел головой.

– Ну и как тебе?

Голос был другим. Он не принадлежал примарху. И он раздался не сзади, как Нокта ожидал. Нет, он звучал сразу отовсюду. Словно Нокта был насекомым, посаженным на дно гигантской банки, а другой мальчик приложил к ее горлышку губы и произносил слова, слушая, как их звук отражается от стенок внутри.

– Оглянись! – Снова тот же голос.– В мире нет лучшего места, чтобы вообразить смерть.

К сожалению, это было не так. Нокта знал как минимум одно: ящик Бабалона.

Бабалон числился в порту старшим над всеми мальчишками – посыльными, грузчиками, разносчиками. А еще у него был ящик – простой сундук без ножек с откидывающейся вверх крышкой, куда он любил сажать провинившихся. Поводы были самые разные: непослушание, мелкое воровство, лень. Обычно дети проводили внутри от одного до трех часов, но иногда случалось и дольше – сутки, двое. Извлеченные на свет мальчишки валились с ног, бормотали нечто бессвязное, плакали.

Однажды внутри оказался и сам Нокта. Он провел в ящике недолго – всего пару часов. В какой-то момент ему показалось, что внутреннее пространство ящика расширяется и где-то протяжно и заунывно начинает звонить колокол. Насколько он помнил, никаких колоколов в окрестностях порта не было.

– А, так ты уже знаешь,– сказал голос, отвлекая его от неприятных воспоминаний.

А затем что-то липкое скользнуло по лицу мальчика. Он отпрянул, но потерял равновесие и рухнул, сопровождаемый смехом.

Смеялся его невидимый собеседник. Закончив хохотать, он заговорил вновь:

– Он многих видел тогда в ящике, но запомнил только тебя.

Покинув зал, Ноктавидант добрался до конца коридора. Мимоходом он подмечал знаки вторжения: кровавый след на полу, еще один – вдоль стены, по которой кто-то провел испачканной в крови рукой.

Коридор соединялся с другим под прямым углом. Обычно здесь стояла пара стражей, но сейчас не было видно ни души. Знаки становились все тревожнее. Теперь они читались повсюду: символы тайнописи, языка которой Ноктавидант не знал.

Он ускорил шаг.

Только сейчас он понял, что не помнит ничего из предшествующего их спуску по лестнице. Ничего с того момента, когда увидел принципала в кресле живым и здоровым (а не распластанным внизу на мостовой), и вплоть до той минуты, когда куратор спросил, слышит ли их оракул. Ноктавидант тряхнул головой, будто хотел избавиться от тумана в мыслях. Нужно сосредоточиться. А еще как можно быстрее добраться до покоев наверху...

...Или воспользоваться одним из каналов, предназначенных для передачи сообщений наверх,– и предупредить принципала.

Ноктавидант лишь единожды был в скриптории – так называлось место, где находились те, кто выслушивал предсказания оракула и отсылал сообщения. Это было узкое помещение – по сути, сплошной коридор, идущий вкруговую над криптой. У бойниц шириной в ладонь сидели люди и что-то записывали, пользуясь для этого аппаратами, почти сплошь состоящими из клавиш и раструбов разного размера, из-за чего те больше напоминали замысловатые духовые инструменты, чем какую-то технику. От каждого аппарата наверх тянулось по толстому черному проводу, поэтому все здесь казалось ненастоящим, фальшивым, как в трюке фокусника, где актеры, которые должны парить в воздухе, подвешены на веревках.

Ноктавиданту нужно было всего лишь добраться до первого этажа, откуда он мог отправить сообщение. Оставалось надеяться, что тот, кто его примет, не вышвырнет бумагу в мусорную корзину сразу.

В соседнем коридоре ему встретился спешащий куда-то стражник. Шлем у него был расстегнут, лямки нагрудника болтались. Появись он в таком виде в другое время, не избежал бы наказания...

Ножны с коротким мечом страж пристегивал к поясу в буквальном смысле на ходу. Если бы в этот момент рядом оказался враг, он не успел бы даже вытащить клинок.

Наверняка именно эта мысль скользнула у стража в голове, когда Ноктавидант схватил его за руку.

– Твой меч! – потребовал он.

Страж отпрянул, затем окинул быстрым взглядом одеяние клирика. Ноктавидант помнил его: один из новичков, постоянно тренирующихся во дворе. Крикливый сержант учил их обращаться с мечом и копьем.

– Немедленно! – прошипел клирик.

Парень протянул ему оружие – рукоятью вперед, как положено. Клирик вырвал меч. И вновь устремился по коридору.

Запятнанное кровью одеяние путалось в ногах. Похожий на вырвавшуюся из Гастра мятежную душу, да еще с клинком в руке, Ноктавидант буквально взлетел по ступеням, ведущим на этаж выше.

Если крипта была расположена под землей, то помещение канцелярии находилось на первом этаже, и попасть туда можно было только по одной из лестниц. Два десятка ступеней отделяло его от вместилища машин и писцов, которые ежедневно слушали и записывали каждое слово оракула.

Еще несколько часов назад, спускаясь в зал оракула, Ноктавидант думал об утомительности своих ежедневных обязанностей. Как мало все это значило теперь, когда впереди маячила тень катастрофы!

Наконец он добрался до нужной ему двери. Она оказалась не заперта. Из щели пробивался красноватый свет. Изнутри не доносилось ни звука.

Уже одно это должно было насторожить его. Такое множество механизмов... клавиш, раструбов, проводов... Одних техников в канцелярии было около двадцати человек, работавших в три смены. Значит, сейчас внутри находились как минимум шестеро.

Нехорошее предчувствие сжало внутренности клирика. На самом деле, открывая дверь, он уже знал, что увидит внутри. Поэтому, когда дверь распахнулась и его взору предстала комната, он смог сдержаться и не закричать. Нечеловеческим усилием, но все же сдержался.

А затем... шагнул. На самом деле он не хотел этого делать. Однако сделал, повинуясь некоему противоестественному желанию видеть все собственными глазами.

Комната осталась такой же, какой он запомнил ее с прошлого визита. Разве прибавилось проводов, а раструбы и клавиши стали меньше и теперь располагались теснее друг к другу. Однако в остальном... Все остальное изменилось. Стены стали красными от крови. Внутренности свисали с потолка бледными гирляндами.

Ноктавидант отчаянно боролся с позывами к тошноте. Зажмурился, досчитал до пяти, чувствуя, как тяжелеет меч в руке, открыл глаза. Зажав нос рукой, сделал шаг вглубь комнаты, но так и не смог заставить себя сделать другой.

Клирик насчитал пятерых погибших. Хотя их могло быть намного больше, поскольку части тела лежали повсюду. Рука, нога, голова... Трудно было определить, что кому принадлежит.

В одном углу лежал топор, в другом – короткий меч, как тот, что держал сам Ноктавидант. Почти у самых его ног лежала оторванная рука, которая до сих пор сжимала в кулаке нож. Похоже, эти пятеро просто перебили друг друга. Была ли расправа мгновенной, кровавой и жестокой? Или продолжалась какое-то время, обернувшись потехой для наиболее сильных? Последний оставшийся в живых вдоволь наигрался с телами, кромсая плоть и дробя кости.

От запаха кружилась голова. Ноктавидант чувствовал, как одна за другой накатывают волны паники. Сердце стучало, грозя вырваться наружу, в желудке все заледенело. Стараясь сдержать подступающий обморок, он закрыл глаза и прислонился к стене. Стоял так несколько минут, медленно считая про себя.

Нет, он не мог рухнуть прямо здесь. Только сейчас он начал понимать, что все произошедшее – не более чем ширма для чего-то более значительного.

Покидая комнату, Ноктавидант думал только об одном: тишина теперь не казалась ему чем-то благословенным. Безмолвие, в которое погрузились коридоры и комнаты дворца, было молчанием трупа. Однажды в некоем манускрипте Ноктавидант видел такой символ: череп с отпиленной верхушкой в центре, а по бокам от него – две извивающиеся змеи. Головы змей нависают над отпиленной частью, словно над чашей, и с их длинных языков внутрь черепа капает яд. Тогда символизм изображения ускользнул от клирика, хотя и был вполне очевиден: нечто отравляет разум человека.

Что-то подобное случилось и с этими несчастными. Их мысли были порабощены, их истинные личности отошли на второй план или вовсе исчезли. Кем они представляли себя? Великими воинами, сражающимися с полчищем демонов? Непобедимыми рыцарями? Или же некоторые из них внезапно увидели врагов в своих товарищах? Вспомнили мелкие обиды?

Не нужно быть военным стратегом, чтобы применить талант куратора куда более эффективно, чем внушить некому клирику, что он просто маленькая девочка, хнычущая под кроватью...

Он мог помешать куратору уйти безнаказанным.

Из одного коридора он попал в другой, а оттуда – в третий. К счастью, за последние тридцать лет Ноктавидант ходил здешними маршрутами настолько часто, что сумел бы передвигаться даже в полной темноте. Последнее играло ему на руку, поскольку куратор, не знающий хитросплетения здешних ходов, мог легко запутаться и ходить по кругу часами. Это открытие было неожиданным: вероятно, враг по-прежнему находился поблизости. Ноктавидант поудобнее перехватил меч, прислушался.

Все чувства клирика были обострены до предела. Может, поэтому последующие события показались ему произошедшими одновременно.

Что-то подсказало ему, что впереди кто-то есть. Возможно, это была интуиция, шестое чувство... Когда Ноктавидант размышлял об этом намного позже, его посетила безумная мысль, что за все эти годы оракул неким образом передал ему частичку собственного умения предвидеть будущее. Словно заразную болезнь. Ведь он почувствовал появление чужака до того, как увидел того выходящим из окованных металлом дверей. Непонятно, что так насторожило клирика: грязная одежда незнакомца или то, как он двигался,– согнувшись, крадучись.

Недолго думая, Ноктавидант бросился вперед.

Глава 12

Кое-что задаром

Едва Спитамен успел выбраться в коридор, как навстречу ему ринулся кто-то из темноты.

Спитамен успел разглядеть окровавленное лицо и то, как человек был одет. Похоже, на нем было что-то вроде одеяния священника. Вдобавок он размахивал мечом.

В узком пространстве коридора полноценно орудовать клинком оказалось сложно. Меч ударился о стену. Скрежет стали о камень был оглушительным. Спитамен поднырнул под клинок, одновременно толкая нападавшего плечом в грудь. Простой прием, которым рано или поздно овладевает любой, кому пришлось провести на улице достаточно времени. Меч, завершивший свою смертоносную дугу где-то позади Спитамена, загрохотал по плитам пола.

Удар вышиб из нападавшего дух. Спитамен слышал, как человек в одеянии клирика охнул и стал заваливаться на спину.

Оставив священнослужителя позади, он устремился по коридору туда, где, как он думал, располагался выход из здания. Он так спешил, что не заметил лежащего на земле тела.

Рухнув, Спитамен растянулся поперек чьей-то груди, закованной в кожаный нагрудник. От человека узнаваемо пахло кофе и саломиновой травой, потому он сразу понял, кто перед ним. Коренастый. Кто-то убил его, практически насадив на длинное копье, которое все еще торчало из груди несчастного.

Далее по коридору лежали другие тела. Среди них особенно выделялось одно.

Даже после смерти волосы Тощего выглядели великолепно. Наверняка, окажись его тело на улице, недолго ему пришлось бы лежать: предприимчивые и не слишком щепетильные жители Завораша давно срезали бы с его головы скальп, чтобы затем продать мастеру париков.

Спитамен нагнулся и быстро обшарил карманы мертвеца. Сфера нашлась почти сразу. Завладев предметом, бродяга мгновенно сунул его за пазуху, опасаясь, что сияние сферы выдаст его в полутемном коридоре. Затем некоторое время размышлял, не захватить ли один из мечей, валяющихся неподалеку, и решил этого не делать.

Кроме Тощего и его товарища, на полу в коридоре лежали еще двое – пара стражей в одинаковом облачении, но без шлемов. Все выглядело так, будто несколько заклятых врагов повстречались в тесном проходе.

Обойдя последнего мертвеца с торчащим из горла кинжалом, Спитамен решил: что бы здесь ни произошло, к нему это не имеет ни малейшего отношения. И он продолжил бегство. Раны, оставленные картечью на его спине и ягодицах, причиняли боль. По тому, как прилипала к коже одежда, он понял, что кровотечение открылось вновь.

А затем Спитамен неожиданно увидел впереди свет и ощутил дуновение воздуха. Как если бы он выбрался из глубокой и темной пещеры наружу, навстречу солнцу и голубому небу. Сфера была у него в надежном месте, путь наружу был открыт – что еще оставалось?

Теперь, когда Спитамен знал, что завладел чем-то важным, у него стал зреть план. Во-первых, сама сфера. Очевидно, это ценная вещь. По крайней мере, ее хозяин мертв, как и двое других, кто пытался отнять ее у Спитамена. Кроме того, не стоит забывать о жертвах у набережной. Спитамен сам видел падающие в канал тела. Во-вторых, у него есть имя: Корбаш Талал. Довольно редкое, если разобраться. Действуя с осторожностью, не составит труда выяснить, кем был тот человек. Можно поискать помощи за пределами города, ведь у него еще остались кое-какие связи: старые игроки, плуты, менялы. Многие из них – такие же безумцы, как галантерейщик, но, в отличие от последнего, хотя бы оставаются людьми.

План был отличным. Надежным. Все это могло сработать – и наверняка сработало бы... Спитамен уже видел перед собой ослепительный прямоугольник света, за которым распростерся целый мир... А затем этот прямоугольник внезапно заслонила чья-то исполинская фигура.

Глава 13

Цвета в темноте

Внезапно туман расступился, и из него показался...

Нет, не поезд.

Это не было и не могло быть поездом сразу по нескольким причинам: механизмы не работали уже три десятка лет, а вагоны превратились в груды хлама. От многих сохранились разве что остовы, ведь металл по-прежнему был металлом, пригодным к использованию.

До этого Энсадум видел целые вереницы таких составов, больше похожие на скелеты. Многие из них так и замерли на пути из одной точки в другую.

Нет, то, что показалось из тумана, поездом не было, хотя и двигалось по рельсам.

Вначале возникла косматая голова, увенчанная рогами. Обладатель впечатляющей шевелюры и значительных рогов был не один. Рядом с ним шагали двое представителей его вида – наполовину быков, наполовину... кого-то еще. Энсадум и раньше видел этих существ. Он знал, что те зовутся гхурами, но не имел ни малейшего представления, насколько они огромные.

Вся тройка тащила несколько повозок, скрепленных друг с другом, как самый настоящий железнодорожный состав. Несмотря на внушительный размер, двигались существа проворно. Колеса самих повозок были не обычными, а с выемкой, точно соответствующей ширине рельса. Катить тяжелый груз по железнодорожному полотну было гораздо легче, чем по камням и бездорожью. Похоже, использовавшиеся в них колеса некогда были колесами поезда.

Возница отсутствовал. Животные шли размеренным шагом, одно, самое крупное, в центре и двое помельче по бокам. Только когда они приблизились, Энсадум с ужасом осознал, что у всех троих нет глаз. Гхуры не были слепыми, и их глаза не скрывались под свалявшейся шерстью. Их просто не было. Отсутствовал даже малейший намек на неровности в том месте, где, по идее, должны были располагаться глазные впадины. Энсадум не знал, следствие ли это неких мутаций, или же перед ним специально выведенная порода животных, чья основная цель – тянуть грузы из одного конца в другой, не отвлекаясь ни на что другое.

Таким грузом на импровизированных повозках были многократно перевязанные бечевкой тюки. Судя по запаху – со смолой, битумом или другим подобным сырьем. Они громоздились один на другом на высоте человеческого роста, однако для большей устойчивости располагались лесенкой – так, что забраться наверх не составляло труда...

И Энсадум решил рискнуть. Казалось, сама судьба предоставила ему эту возможность. Там, куда направлялись животные, обязательно должно было оказаться поселение, или торговый пост, или некая перевалочная база... Вполне вероятно, оттуда он сумеет добраться до дома.

На то, чтобы взобраться на тюки, у практика ушли последние силы. Он просто рухнул сверху и закрыл глаза... Однако торжество было недолгим – без одеяла, которое помогло бы ему согреться. К счастью, и здесь нашелся выход. Тюки были покрыты тканью, которая защищала содержимое от дождя и снега. Сорвав эту ткань, Энсадум обернулся ею, словно пледом.

Гхуры двигались равномерно, веревки на тюках поскрипывали. Рельсы впереди утопали в тумане. Первое время Энсадум пытался вглядываться: а что там, вдалеке? Однако глаза быстро уставали, а впереди не появлялось ничего, кроме новых камней. Внезапно Энсадуму стало интересно, что станут делать животные, если дорога внезапно оборвется. За столько лет пути наверняка где-нибудь разрушились, заржавели или деформировались. Скорее всего, животные просто продолжили бы движение. И это, в свою очередь, натолкнуло его на другую мысль.

Сколько гхуры могут обходиться без воды и пищи? Наверняка не так уж много. Это значит, что между точками их маршрута не больше дня пути. А то, что в дорогу их отправили без погонщика, означает, что их хозяева и хозяева груза уверены, что животные доберутся благополучно.

Сунув руку в карман, Энсадум внезапно нащупал карточку с адресом. Картонка была влажной и все еще хранила тепло его тела.

Некоторое время он разглядывал листок. Чернила расплылись, но адрес все еще читался. Если задействовать фантазию, можно было предположить, что изображено и на схеме под ним: река и пустошь, на которой перекрестьем обозначен дом. Только сейчас Энсадум заметил под всем этим несколько слов, выведенных торопливой рукой: «Не задерживайся в Пустошах». Он прочел фразу несколько раз, а затем оглушительно рассмеялся. Смех прокатился по округе, напугав гхуров. Кто и когда сделал эту надпись, Энсадум не знал. Наверное, один из Распределителей – тех, кто выдает карточки.

Не прекращая смеяться, он разорвал карточку и швырнул обрывки на дорогу.

Немного покружив в воздухе, клочки бумаги упали на землю. Еще некоторое время они виднелись позади – крохотные белые лоскутки на фоне темной каменистой земли,– а затем исчезли.

Глава 14

Надежда – это запертая дверь

Разрушение. Правильнее было бы называть его Выключением.

Новый мир, в отличие от мира старого, традиционного, был знаком не с одной технологической катастрофой. Фактически он говорил на их языке. Производство – загрязнение – уничтожение. Бесконечный цикл рождения, недолгого существования и неминуемой смерти, сопровождавший смену эпох – от промышленной революции и изобретения первых механизмов до их повсеместного внедрения.

Кураторы и практики выглядели на этом фоне словно шаманы прошлого или несведущие врачи из тех далеких времен, когда больным предпочитали делать кровопускания, а умирающим давали столько ртути, что и после кончины чувствовалось, как тяжелый ком перекатывается внутри тела. В мире дирижаблей, поездов и автомобилей никто не стал бы слушать мнимых мудрецов в капюшонах.

Разрушение все изменило. Технологии стали не просто бесполезными, они стали опасными. Никто и никогда не станет пользоваться механизмом, который может подвести в любой момент. Внезапно стали понятны несколько вещей: заворашцы слишком сильно зависели от своих механизмов, гораздо сильнее, чем соседи от своих традиций, за которые держались веками. Теперь те, кого ахеронцы презрительно называли дикарями, оказались на одном с ними уровне.

Так что же отличало одних от других? Техническое превосходство? Знания?

В первые дни Разрушения стало понятно, что куда более невежественны именно те, кто достиг большего,– число загадок перед ними было поистине неисчислимым. Как? Что? Почему? Обычные вопросы, на которых не было ответа. Как случилось так, что Разрушение стало возможным? Что произошло? Почему именно сейчас? И главный вопрос: что будет дальше?

Как ни странно, кураторы были едва ли не единственными, кто оказался в выигрыше. Даже такая простая вещь, как печатная книга, внезапно стала большой редкостью. Теперь все знания, накопленные после Разрушения, могли быть утрачены. Хотя все еще существовал способ фиксировать информацию (рукописи никто не отменял, чернила и перья по-прежнему были в избытке), не находилось надежного способа эти знания распространять. И главное, накапливать, как это было раньше: в виде тысяч пыльных томов, занимавших не один десяток полок.

Именно здесь пригодились умения кураторов. Вместо старых, отживших свое библиотек они создали новые. В этих хранилищах нашли место не только сами знания, но и их носители. Ибо, как сказали бы философы, творчество неотделимо от творца, создатель – от созидаемого.

А что же механизмы?

Многие из них не заработали ни месяц, ни год спустя. Курсор рос и в итоге увеличился многократно, теперь сотни полок в нем занимали десятки тысяч емкостей. Для большинства это казалось чем-то вроде бессмертия. Заговорили о переселении душ и обмене разумом. Как будто можно переходить из одного тела в другое, а то и вовсе воскреснуть из мертвых. На самом деле подобное было невозможно, а выпивший эссенцию человек лишь получал горсть чужих воспоминаний, которые неизбежно начинал путать с собственными.

Энсадум уже час трясся на спине тяжеловоза. Ему казалось, будто с момента отбытия минула целая вечность – и ровно столько отделяло его от того момента, когда он принял от Распределителя злополучную карту.

Кто знал, что за кровью того человека будут охотиться?

И хотя похитители не достигли бы цели без умения кураторов превращать кровь в эссенцию, все было явно не впустую. Скорее всего, они хотели не дать крови оказаться в чужих руках – из-за того, что обнаружилось бы в воспоминаниях умершего.

Энсадума могли убить. Наверняка один из налетчиков и собирался сделать это, а второй почему-то проявил великодушие (жалость? предусмотрительность? или же – недальновидность?) и остановил руку убийцы.

Впрочем, горько усмехнулся Энсадум, у него все еще остается шанс наверстать упущенное.

За время его поездки ландшафт вокруг изменился. Туман рассеялся, дорога теперь шла не посреди равнины, а между высокими каменистыми отвалами.

Неоднократно Энсадум замечал по обе стороны от дороги брошенные металлические остовы, напоминающие скелеты насекомых. Однажды он увидел целый пассажирский вагон – с тем, что осталось от кресел, багажных полок, поручней. Гхуры невозмутимо двигались дальше, а Энсадуму почему-то стало казаться, что если он заглянет внутрь этого вагона, то непременно обнаружит там человеческие останки: горстку костей, старый чемодан, истлевшую шляпу, пальто или трость. Возможно, не подвернись ему так удачно караван, кто-то, едущий много дней спустя, действительно обнаружил бы горку костей, только на этот раз это было бы то, что осталось от самого Энсадума.

Гхуры шли медленно, и в этом, пожалуй, было больше преимуществ. Практику, который впервые передвигался подобным образом, эти существа казались на удивление сообразительными. Уже то, что их отправили одних, без возницы, говорило о многом. Это были смышленые, хорошо обученные, хотя и упрямые звери. После того как Энсадум взобрался в качестве пассажира на тюки с товаром, идущие впереди тяжеловозы громко фыркали, пыхтели, трясли гривами и вообще всячески выражали недовольство. Впрочем, они были действительно умнее многих известных ему животных, поскольку, поняв тщетность своих стараний, смирились.

Рассматривая отвалы по обе стороны дороги, практик заметил на вершине одного какой-то отблеск. Словно кто-то пытался поймать зеркалом солнечный луч, хотя никакого солнца и в помине не было. Возможно, просто свет отразился от металлической поверхности...

В следующее мгновение сразу несколько фигур возникли на возвышениях по обе стороны от каравана. Один или два удара сердца они находились на вершинах, а затем стали спускаться.

Фигур было около десятка. Вначале Энсадуму показалось, что он попался тем же разбойникам, что и накануне вечером. Однако, присмотревшись, он понял, что это не так. На этот раз нападавших было больше, и они отличались от всех, кого практик повстречал за эти долгие и богатые событиями сутки.

Как ни странно, среди разбойников не нашлось ни одного, кто сравнялся бы ростом с Энсадумом. Более того, похоже, все они были малорослыми, почти карликами. Сначала практику показалось, что он видит перед собой ватагу детей. Все носили какие-то лохмотья, напоминающие сильно потрепанные, порванные во многих местах накидки. Казалось, что одни и те же длинные лоскуты ткани просто обматывали вокруг тела, пока они не приобретали видимость одежды. У всех она была одинакового цвета – серо-коричневого, в цвет песка, и Энсадум предположил, что это часть маскировки. Лица эти люди тоже прятали под кусками материи. Оставалась лишь небольшая прорезь для обзора – узкая темная щель, в которой поблескивали глаза. Неизвестно почему, но Энсадум решил, что лица нападавших покрыты чем-то вроде краски,– уж слишком темными они казались.

Несмотря на малый рост разбойников, на их нелепые наряды и отсутствие у них оружия, он ощутил укол страха. Тем временем карлик, первым добравшийся до повозок, потянулся к идущему впереди гхуру – и внезапно получил от него удар.

Копыто зверя угодило несчастному в грудь с оглушительным хрустом. Удар отбросил его на добрых три сажени.

В это время с противоположной стороны объявился другой смельчак. Его рука потянулась к веревке, стягивающей несколько тюков, на которых расположился Энсадум. Недолго думая, практик ударил по этой руке. Гхуры продолжали идти, караван двигался вперед, и второй нападавший остался позади.

Впереди еще один карлик вскарабкался на тюки. Он принялся плясать и размахивать руками.

Еще один попытался взобраться по левую сторону от Энсадума, но сорвался и рухнул прямо под колеса повозки. Остальным похоже, не было никакого дела до того, что произошло с их товарищами. Пока танцующий карлик отвлекал внимание Энсадума, другие занялись веревками и узлами.

Очевидно, подобные грабежи случались регулярно и этот маршрут давно стал частью «охотничьих угодий» грабителей. Запрыгнув на повозку с тюками и захватив столько товара, сколько могло поместиться в руках, разбойники спрыгивали с повозки и тут же исчезали.

Ретировались они так же быстро, как и появились. Исчезла не только часть товара, но и цепочки следов, ведущих вниз,– их накрыло стремительно оседающим песком. Исчезло и тело несчастного, которому не повезло угодить под колеса. Энсадум был уверен, что сам он уйти не мог: бездыханный труп наверняка забрали товарищи.

Все прекратилось, но еще некоторое время практику не давали покоя бешено стучащее сердце и дрожь в конечностях.

Глава 15

Похититель всего

Впервые Энсадум задумался о смерти еще в детстве. Отец показал ему мертвую птицу. Она лежала во дворе – просто комок перьев, ничего более. Это казалось Энсе противоестественным. Уже тогда он понимал, что любая смерть противоестественна по определению, но позднее, став практиком, осознал, что любая смерть несвоевременна, неожиданна и совсем необязательна.

И все же он привык к смерти. Любая гибель живого существа стала восприниматься как нечто обыденное. Даже вид мертвых тел со временем перестал пугать его. Возможно, он был готов к этой работе еще с детских времен – с тех самых пор, когда практик явился в их дом, чтобы забрать кровь брата.

Затем были Разрушение и новые смерти – гибель родителей.

Энсадум часто думал, что именно это, а не смерть Завии, стало решающим словом в выборе профессии. Ту птицу невозможно было воскресить, и даже всей ее крови не хватило бы на то, чтобы воссоздать несколько последних минут жизни. Однако юный Энса целый день провел над крохотным трупом, зарисовывая увиденное, словно каким-то образом хотел продлить «жизнь» этой несчастной малютки. Позже он выяснил, что тем же занимаются кураторы. Все, что они делают,– создают набросок воспоминаний и сохраняют его. Возможно, никто и никогда больше не заглянет в их записи, и все же...

За все это время он так и не побывал в дальних залах Курсора, не посетил ничего, кроме библиотеки и еще некоторых помещений, где полагалось находиться ученикам. Только в самые первые дни Энсадума и кое-кого из других учеников провели по внутреннему двору, показав, что где находится. Именно тогда он встретил первого куратора да еще нескольких практиков, настоящих практиков, которые уже давно занимались своим делом. Встреча с практиками была второй в его жизни. И тут Энсадума ждало открытие: ни черных плащей, ни высоких шляп, ни темных очков с круглыми стеклами на них не было. Более того, выглядели они как совершенно обычные люди. Даже заурядные. Встретив такого на улице, он непременно решил бы, что перед ним обычный горожанин. Среди них даже была одна женщина. Когда Энсадум оказался рядом, она подмигнула ему с веселой улыбкой и, забросив на плечо сумку, в которой что-то звякнуло, направилась дальше.

Распределителей он не видел ни в тот день, ни позже. Хотя он и подозревал, что, кроме этих трех категорий – практиков, кураторов и распределителей,– в иерархии Курсора есть и другие: выше и ниже по положению. Ведь должен кто-то выполнять все те манипуляции, которые требуются при превращении крови в эссенцию. Наверняка кто-то отвечает за перегонку и дистилляцию, моет колбы и реторты, а также разливает уже готовую эссенцию по емкостям. А кто-то управляет всем. Не просто контролирует процесс поставок крови, перегонку, хранение и прочее – это дело практиков,– а именно управляет. Конечно, это не кураторы. Пусть в иерархии они занимают более высокое положение, они точно так же выполняют свою функцию.

Как кураторы лостигали своей должности, оставалось загадкой. Возможно, они попросту были достаточно безумными для того, чтобы примерять на себя личность другого человека.

Сколько всего было практиков? Когда Энсадум только начинал, он пробовал сосчитать их. Видел кого-то у Распределительной щели и запоминал лицо, мысленно добавляя единицу к уже порядочному списку. Всего набралось то ли двадцать, то ли двадцать пять человек. Затем Энсадум стал считать только тех, кого видел повторно, а таких было меньше. Наконец он перешел на тех, кого встречал у Распределителей в третий, четвертый раз. Их было меньше десятка, и все – гораздо старше его самого. Последнее натолкнуло Энсадума на мысль, что на этой работе мало кто задерживается надолго.

И все же бывшие практики редко хвастались прошлым. Их профессия не вызывала ни восторгов, ни зависти. Наоборот, узнав, что перед ними практик, люди начинали относиться с опаской, недоверием, а иногда и с плохо скрываемой враждебностью.

Несмотря на то что Курсор был огромен и на постоянной службе числились около двух десятков практиков, являлись они отнюдь не ко всем умершим или умирающим.

Это называлось Лотереей. Карточка просто появлялась из Распределительной щели. В первое время Энсадум пытался понять, каким образом происходит отбор, но так и не смог ничего уразуметь. Практики шли к бедным, к богатым. В город и за его пределы. Даже в Пустоши, хотя формально эти земли считались дикими и малонаселенными.

Иногда карточек не было неделями, иногда щель выбрасывала их без остановки, одну за другой – только успевай выхватывать.

Никто не знал, каким именно образом происходит отбор и почему практики приходят к одним и не являются к другим. Возможно, ответ крылся в простом: практики просто не могли знать обо всех смертях.

Энсадум не знал, почему это стали называть Лотереей. Видимо, люди считали, что все дело в случайном выборе, как будто происходит некий розыгрыш, в котором шанс выпадает лишь немногочисленным счастливчикам. И, как и в любой лотерее, здесь есть проигравшие. Или проигравшими были все без исключения?

Не было никакой черты, отмечающей границу города.

Энсадум уловил плывущие по воздуху запахи: пота людей и животных, специй, готовящейся на огне еды. Вместе с запахами новый порыв ветра принес звуки: лязг металла, крики погонщиков – извечный шум любого города, так не похожий на глас вопиющего в пустыне.

Крохотные фигурки снующих туда-сюда людей были едва различимы с такого расстояния, и Энсадуму показалось, будто он рассматривает в окуляр микроскопа жизнь некоего доселе неведомого, странного мира. Чуть-чуть больше резкости, отрегулировать фокус... Не маячит ли за крохотными фигурками тень исполина, как в одном из тех театров в коробке?

Впрочем, жизнь – это не театр, а люди вокруг – не персонажи пьесы: хороший, плохой. От обитателей города в Пустоши можно было ожидать чего угодно, и судя по виденному ранее, потрошили они не только рыбу.

Впервые Энсадум пожалел, что с собой у него нет оружия. Подошел бы и обычный нож: с ним он чувствовал бы себя уверенней. Он попытался вообразить в руке твердую рукоять, тяжесть металла, блеск лезвия, но сколько не говори «сахар», во рту слаще не станет. Вот если бы с ним по-прежнему был его саквояж... Среди прочих инструментов там имелись острый нож, скальпель... И все же некая толика уверенности к нему вернулась.

В конце концов караван гхуров скрылся из виду, и Энсадум еще некоторое время брел к городу, постепенно замедляя шаг, чтобы получше рассмотреть, что ждет его впереди.

У шатров и палаток люди сидели и курили, провожая его взглядами. Некоторые жевали белую смолу, как до этого лодочник, или потягивали горячий чай из металлических кружек. Чуть поодаль находились постройки, которые выглядели куда более старыми и ветхими. Наверняка почти все они были построены до Разрушения и служили мастерскими и складами. Сейчас здесь располагалось нечто вроде рынка: за прилавками из фанеры и ржавых бочек стояли люди, торгующие всякой всячиной: от съестных припасов до рыболовных снастей. Непонятно, кому все это могло понадобиться в таком месте, ведь других «покупателей», кроме самого Энсадума, видно не было.

Решив изучить ассортимент, он приблизился к одной из лавок. Приблизился настолько, насколько хватило сил выдержать ужасный запах. Энсадум так и не понял, что издавало смрад на самом деле: десяток подвешенных к потолку кусков мяса или огромное немытое тело торговца, восседающего на грубо сколоченной скамье.

Следом располагалась скобяная лавка, в которой продавались гвозди, замки, цепи, крючки. Последних было особенно много, всех форм и размеров. Некоторые слишком крупные, чтобы использовать их в рыболовных снастях. Скорее уж, решил Энсадум, они отдаленно напоминают крюки из его саквояжа. Что ж, те крючки были неотъемлемой частью арсенала практика.

Размышляя об этом, Энсадум перешел к следующей лавке, и здесь на глаза ему попался саквояж. Распахнутые в голодном оскале сверкающие челюсти невозможно было не узнать. Энсадум сбился со счета, сколько раз заглядывал внутрь.

Саквояж практика.

Кожа, сталь. Вот он, стоит перед ним, широко распахнув черный зев.

Сердце Энсадума упало, дыхание перехватило. Но... нет. Это был не его саквояж.

На самом деле одно это уже настораживало. Инструменты были не просто орудием ремесла, но и своеобразным символом профессии. Никто из известных Энсадуму практиков не позволил бы себе просто так расстаться с саквояжем. Даже самые отчаянные игроки из тех, кто постоянно нуждался в деньгах, руководствовались на этот счет определенным кодексом. Чем больше Энсадум думал об этом, тем тревожнее ему становилось. Он не слышал, чтобы кто-то из практиков терял инструменты.

И все же... Поскольку никто не жаловался на отсутствие саквояжа, оставалось всего два варианта: либо похищение случилось сегодня или вчера, что маловероятно, либо поблизости находился другой практик. Которого, так же, как и самого Энсадума, недавно ограбили. Это автоматически означало, что поблизости произошла очередная смерть, ведь чтобы практик оказался в такой глуши, для него должна найтись работа.

Обуреваемый эмоциями, Энсадум приблизился к прилавку и протянул руку, намереваясь взять саквояж, однако забыл, что находится не в одиночестве. Раздался громкий крик. Он поднял голову и увидел продавца.

Перед ним был парень лет шестнадцати. Он оттолкнул руку Энсадума, а сам отступил вглубь лавки. Еще мгновение, и мальчишка побежал. Позади лавки был выход: простая тканевая занавеска прикрывала дверной проем. Именно за ней и скрылся мальчишка.

– Эй, погоди! – Недолго думая, Энсадум одним прыжком перемахнул прилавок и ринулся следом, врезаясь в занавеску, за которой ждали неизвестность и темнота.

Глава 16

В каждом лабиринте есть свой Минотавр

Да сколько можно?!

Спитамен почти выкрикнул это и наверняка выкрикнул бы – если бы в его легких осталось хоть немного воздуха.

Маячившая впереди тень внезапно обросла второй парой конечностей, неприятно напомнив Спитамену паука в подвале лавки. К счастью, перед ним был не очередной модификант, а всего-навсего солдат.

Он сжимал в руках нечто, больше всего напоминающее длинную рогатину: оба ее зубца были острыми на концах и хорошо заточенными с обеих сторон. Такой штуковиной можно было снять голову, просто поместив ее между зубцами и слегка повернув оружие.

Все говорило, что везение Спитамена кончилось: один раз ему удалось уйти от сумасшедшего с алебардой, другой – от типа с мечом. Похоже, на этот раз ему не удастся выкрутиться так легко.

И словно в подтверждение этого, сзади раздался торжествующий возглас. Не было нужды оборачиваться, чтобы понять: человек в одеждах клирика совсем близко.

До этого Спитамен не сталкивался с разъяренными священнослужителями, но понимал, что один человек в гневе мало чем отличается от другого. И, кажется, эти двое – клирик и подступающий все ближе солдат – не собирались церемониться. Второй занял своей исполинской фигурой почти весь проход. Он пока еще находился снаружи, но в любой момент готов был вступить в темноту коридора.

Спитамен уже не бежал. Какой в этом смысл? Попытаться сбежать от сумасшедшего с мечом, чтобы потом быть насаженным на вертел, точно поросенок?

Похоже, для него действительно пришло время примириться с Всевоплощенным.

Спитамен закрыл глаза, вспоминая хоть одну из многочисленных молитв, которые пытались вдолбить ему еще в детстве. Безуспешно. Ни одной из них он так и не запомнил целиком. Если бы молитвы действительно работали, надобность в них рано или поздно отпала бы.

Рассчитывать он мог лишь на чудо.

И. как ни странно, чудо произошло. Только что фигура солдата занимала собой весь дверной проем, а в следующее мгновение что-то огромное рухнуло на нее сверху. Спитамен успел заметить развевающиеся одежды и подумал, что кто-то сбросил сверху куль с бельем...

«Куль» упал на камни с отвратительным чавканьем, почти полностью похоронив под собой солдата. Спитамена обдало чем-то липким и теплым. На протяжении нескольких ударов бешено колотящегося сердца он моргал, не в силах избавиться от попавшей в глаза жижи, а когда ему это наконец удалось, увидел лежавшего перед ним голого человека. Вернее, то, что от него осталось...

При ударе тело сплющилось. Там, где плоть не лопнула от удара, она выглядела дряблой, бледной и болезненной. К счастью, Спитамен не видел лица. Зато мог разглядеть все остальное. При падении накидка... Или что-то вроде тоги? Домашний халат? Полотенце? Словом, что бы это ни было, оно слетело и теперь лежало неподалеку – именно его Спитамен видел развевающимся мгновение назад.

Чтобы узнать погибшего, хватило колец с геммами, которыми были унизаны пальцы мертвеца. Возможно, в Завораше не так уж мало кто мог позволить себе дорогие украшения, но лишь один человек носил их, практически не снимая. В основном потому, что для того, чтобы снять кольца с толстых пальцев, понадобилось бы приложить немалые усилия.

Перед Спитаменом был принципал. И да, он слишком хорошо помнил эти пальцы и эти кольца. В тот единственный раз, когда отец взял его с собой во дворец, они стояли посреди зала и принципал то и дело бросал в сторону мальчика оценивающие взгляды.

Как духовное лицо, принципал не подчинялся номарху, но формально превосходил его статусом. Отец Спитамена это хорошо знал и, судя по всему, использовал в своих целях. Смысл их разговора постоянно ускользал от двенадцатилетнего мальчика.

Зачем отец взял его на эту встречу? Зачем ему вообще понадобилось присутствие ребенка? Лишь спустя годы Спитамен наконец понял: принципал тогда уступил отцу, и неспроста. Сын посетителя служил козырем в этой игре. Был ли он своеобразным обещанием?

Перешагнуть два распростертых на земле тела было делом непростым, поэтому Спитамен просто протиснулся сбоку, попутно ступив во что-то, напоминающее густое желе, предпочитая не думать, что это такое на самом деле.

В конце концов, не мешало проявить немного уважения: если бы принципал не рухнул этому солдату на голову, Спитамен давно был бы насажен на рогатину.

Обойдя трупы (конечности разваленного исполинским телом солдата слабо подрагивали, словно он старался выбраться из-под раздавившего его тела), Спитамен устремился прочь.

Он находился в чем-то вроде внутреннего двора. Сейчас здесь полным ходом шло строительство. Все новые каменные блоки подвозили сквозь широко распахнутые ворота, которые, похоже, никто не охранял...

Ворота!

Поняв, что перед ним дверь во внешний мир, Спитамен ускорил шаг.

Он пересек двор в считаные мгновения. Никто не остановил его, никто не окликнул. Уже в воротах, он оглянулся и увидел клирика выходящим из тоннеля. Спитамен видел, как он остановился у распростертых на земле тел, меч в его руке безвольно повис.

В этот момент бродяга вышел за ворота и побежал. И вновь никто не попытался его остановить.

Глава 17

Пустое и незримое

Ноктавидант чувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Мир кувыркнулся – один раз, другой,– прежде чем клирик сумел преодолеть тоннель. Оборванца, которого он преследовал несколько минут назад, нигде не было видно. Вместо него у самого выхода лежал человек в солдатском обмундировании, а поверх него... Ноктавидант не поверил своим глазам.

Принципал был мертв. Клирик посмотрел вверх. Окна покоев, откуда он сам выглядывал совсем недавно, были у него над головой. Только сейчас Ноктавидант понял, что косвенным образом виновен в смерти оракула. Ведь если бы беспечность принципала не сбила его с толку, не убаюкала подозрительность – кто знает, может на камнях мостовой оказался бы злосчастный куратор?

Что в итоге?

Завладев кровью оракула, куратор получил его знания, включая те, которых безуспешно добивались многие годы клирики (и один за другим проиграли эту битву).

А что же предсказания? Уже известные Ноктавиданту и те, которыми оракул не пожелал поделиться?

Клирик допускал, что многие (а может, и все) предсказания, «уходившие» вверх в виде сообщений в зашифрованных капсулах,– не более чем выдумка... И вот теперь у противника появилось простое и надежное средство. Подумав об этом, Ноктавидант не удержался от иронии: действительно, кто бы мог предположить, что для того, чтобы добраться до знаний оракула, придется залезть тому в голову? Буквально.

Завладев кровью оракула, куратор получил все его знания. Теперь он и сам в какой-то мере сделался предсказателем.

Вдобавок к увиденному в комнате над залом оракула и безуспешной погоне по дворцовым коридорам, Ноктавидант испытал давно забытое чувство: собственного бессилия. Исправить положение можно было, лишь найдя и уничтожив куратора, однако что-то подсказывало клирику, что тот давно скрылся. Бежал, как бродяга минуту назад.

И все же, решил клирик, нелишним будет проверить покои принципала. Оставался еще шанс, что в них обнаружится нечто, что прольет свет на решение иерарха пригласить во дворец чужеземного шпиона... Неужели враг проник так высоко? Или и здесь не обошлось без принуждения, фантомов и наваждений?

Внезапно над головой Ноктавиданта прогремел взрыв. Клирика швырнуло на камни двора. Сверху посыпался мусор: каменная крошка, бумага, щепки, некогда бывшие частью деревянного окна. Ударная волна была настолько сильной, что перевернула стоявшую неподалеку подводу с камнем...

Все вокруг заволокло дымом. Раздались крики. Кричали от страха и боли.

Лежа на земле, Ноктавидант с трудом различал окружающее. Рядом двигались какие-то тени, а затем чьи-то сильные руки подхватили его и понесли. Он ощущал, как по лицу струится кровь, рот наполнился кровью – падая, он прикусил язык.

Но не это было самым страшным. Когда дым рассеялся, он увидел, что осталось от дворца.

Весь третий этаж был уничтожен. Взрыв затронул почти все крыло. Из пустых оконных проемов вырывались языки пламени, из некоторых наружу продолжал сыпаться мусор, горящие обрывки бумаги и свитков, лоскуты штор. В воздухе разносился запах готовящегося на огне жаркого. Лишь спустя несколько ударов сердца Ноктавидант понял, что так пахнет сгоревшая плоть...

Глава 18

В тишине мертвых улочек

Дворец принципала остался далеко позади, но его расположение все еще угадывалось по столбу черного дыма, поднимающемуся в небо. Что там произошло на самом деле, Спитамен не знал, да и не желал знать. Он лишь надеялся, что его появление во дворце не свяжут со всем происходящим.

Оказаться вне стен было приятно и неприятно одновременно. Во-первых, он вновь был свободен. С другой стороны... Даже то скромное имущество, которое у него имелось, он потерял. Это касалось и кека: последние крохи смыло в канале.

Жажда накатывала постепенно, горячими волнами. В горле пересохло. Голова болела. Мышцы сводило судорогой. Пожалуй, сейчас он не отказался бы даже от купания в канале. Но гораздо нужнее ему была хоть крошка, хоть немного...

Но – нет.

Без денег смолы не раздобыть, а единственный торговец, который мог предложить хоть что-то за странный светящийся шар, оказался сумасшедшим модификантом.

Голова у Спитамена шла кругом, однако он все же попытался мыслить трезво. Интересно, что могло подтолкнуть галантерейщика напасть на него? Теперь это было неважно. Учитывая, что с того момента его пытались убить еще дважды – пара стражей, стрелявших ему в спину, и сумасшедший клирик во дворце принципала.

И все же это никак не объясняло, что за предмет попал ему в руки.

К счастью, сфера все еще была при нем, и теперь уже Спитамен не собирался отдавать ее слишком дешево, решив для начала выяснить, что именно это за вещь.

Однако прежде стоило найти хотя бы немного кека. Жажда белой смолы не только лишала его сил, но полностью отнимала способность связно мыслить. Уже некоторое время он не просто шел по улицам, а брел, все чаще останавливаясь, чтобы прильнуть к какой-нибудь стене и пару минут постоять, переводя дух.

Переулки, которыми он брел, были узкими, а все стены, которых касался,– горячими и шершавыми. Только спустя какое-то время Спитамен понял, куда забрел.

Он оказался в одном из мертвых кварталов.

«Мертвыми» их называли потому, что некогда здесь свирепствовала болезнь, «белый тлен». Белый тлен не щадил никого. От него не было лекарства. Не существовало даже средства сдерживать болезнь.

В считаные дни зараза распространялась по бедняцким кварталам, попадала в воду, на одежду, носилась в воздухе. И если другие известные болезни сопровождались лихорадкой, язвами на коже, поносом и внутренними кровотечениями, у белого тлена был один характерный симптом: легкий, похожий на белый пух, ворс, покрывавший тела несчастных.

Начиналось это как белые пятна, похожие на пятна от солнечных ожогов. Затем прямо на коже начинали расти волоски, которые шевелились, словно живые. Вывести их можно было спиртом или скипидаром, но спустя какое-то время волоски появлялись опять. Больной терял вес и постепенно слабел. Уже через несколько часов все его тело было покрыто этим пухом. А кроме того, пухом оказывалось все, к чему он прикасался: люди, предметы.

В итоге несчастный погибал, весь с ног до головы покрытый этим бледным шевелящимся пухом, а его тело, лежащее где-нибудь посреди улицы, превращалось в заросшую белым волосом кочку.

Оставалось одно средство борьбы с белым тленом: огонь.

Обычно в таких случаях городские власти при помощи солдат блокировали один или несколько кварталов, а потом посылали вперед людей, вооруженных трубами, по которым подавалось топливо. В то время как топливо без остановки качали двое других солдат, еще один подносил к кончику трубы горящую спичку... И в следующее мгновение все вокруг заливала струя жидкого пламени.

Температура была такой, что люди просто испарялись. От многих не оставалось даже костей.

Те, кто спрятался в домах, оказывались в ловушке, поскольку от малейшего соприкосновения с пламенем дома начинали гореть, кирпич лопался и рассыпался в труху, а вода вспыхивала и взрывалась.

Обычно не требовалось особых усилий, чтобы уничтожить небольшой городской квартал.

И сейчас Спитамен оказался на одной из таких улочек. Давно всеми покинутой, безжизненной. Похоже, здесь не водились даже крысы – им нечем было поживиться. То же самое касалось бедняков вроде Спитамена. Раз или два он забредал в подобные места, и ничем хорошим это не кончалось. Однажды он устроился на ночлег в небольшом доме, который посреди ночи рухнул ему на голову. Только спустя несколько часов Спитамен смог освободиться из-под завалов. В другой раз он провалился в яму прямо посреди узкой улочки. К тому же, кто знал, достаточно ли хорошо поработали выжигальщики и не прячутся ли споры белого тлена где-нибудь между камнями мостовой? Куда безопаснее было ночевать в уже облюбованных подвалах.

Подумав об этом, Спитамен содрогнулся: он все еще помнил жуткие цокающие звуки, которые издавали ноги модификанта.

Однако в этой части города никаких звуков не было.

Каким образом он зашел так далеко?

Спитамен не знал.

Сфера у него кармане едва заметно пульсировала, словно живая. Однако в этот момент ее таинственное поведение мало интересовало Спитамена. Все его мысли занимала лишь белая смола.

Здания вокруг представляли собой грустное зрелище... Многие рухнули, другие должны были вот-вот последовать за ними. В кучах кирпича и камня угадывались предметы обихода, до которых чудом не добрался огонь. Спитамен усмехнулся: ничего полезного для него не нашлось. Тем не менее весь этот скарб служил напоминанием, что некогда здесь жили люди.

Следы огня встречались практически везде – на камне и кирпиче, внутри и снаружи зданий.

Спитамен прислонился лбом к стене и некоторое время стоял, пытаясь найти в себе силы идти дальше.

Но куда идти?

Попытаться пересечь квартал?

Куда он отправится? Все, что ему нужно,– найти немного кека.

Всего несколько крошек...

Чувствуя, как подступает новый приступ, Спитамен решил укрыться внутри одного из домов.

Как и везде в городе, расположение улиц здесь имело четкую структуру. Все дома стояли в ряд. Большинство были невысокими: один, два этажа. Внутри узкие, тесные комнатушки, разделенные тонкими стенами. В таких жилищах селились бедняки. Наверняка в прошлом на улице жила не одна сотня человек. Вокруг было шумно и людно, в проходах между домами натягивали бельевые веревки, на которых сушилась одежда, а в дверях каждого дома, как и в окнах первых этажей, предлагал свои услуги торговец или ремесленник. Говорили, что можно обойти один такой дом кругом и купить фрукты, масло, пряники, глиняную посуду, починить обувь, вставить деревянные коронки вместо давно выпавших зубов, жениться, обзавестись детьми и выйти совершенно новым человеком.

Сейчас все это было мертво.

В дни, когда белый тлен в последний раз обрушивался на Завораш, Спитамен был еще ребенком. Уже тогда он слышал о болезни. Кто знал, что по прошествии почти четверти века он попадет в один из тех кварталов, сожжение которых приветствовал весь город?

А кроме того... Кто приказал использовать огонь?

Его отец. Номарх.

В конце улочки Спитамен заприметил единственное хорошо сохранившееся здание. У него все еще оставалась крыша.

Бродяга обнаружил внутри несколько старых одеял. Похоже, кто-то все же останавливался здесь на ночлег.

Быстро проверив одеяла на предмет насекомых и выбив из них пыль, он расстелил одно прямо на холодном земляном полу. Другое скатал и положил под голову. Одеяла пахли сыростью и чужим телом, но хотя бы были целыми. Усталость быстро взяла свое. Спитамен свернулся на своем скромном лежбище, притянул колени к подбородку и провалился в сон.

Впервые за множество лет он видел во сне родной дом. Тот единственный дом, который у него был. Место, где он родился и вырос.

Дом во сне был в точности таким же, каким он его запомнил: просторным, светлым, но от этого не менее мрачным. Странное дело: в его коридорах никогда не звучало эхо. Камень не отзывался гулким звоном, даже если по нему рубили мечом. Визг петель плохо смазанной двери или скрип половиц считался здесь вообще немыслимым делом. Спитамен ни разу не слышал, чтобы

отец или мать повышали голос, а прочие обитатели дома, вроде тех же слуг, вообще никогда не открывали рта.

Сон был из тех, про которые заранее известно, что это всего лишь сновидение. Спитамен не рассчитывал увидеть здесь отца... Хотя кто знает?

В отличие от звуков, запахов было множество. По коридорам плыл аромат свежей выпечки из кухни, а в каждой комнате сохранялся свой, уникальный запах.

В кабинете отца, например, всегда пахло одинаково: старыми книгами, чернилами, ружейным маслом. Раз или два в неделю номарх открывал створки стеклянного шкафа, извлекал на свет пару пистолетов, набор для чистки оружия и принимался за дело.

В комнате Спитамена пахло деревом. Здесь он немного задержался. Во сне его комната приобрела странно обжитой вид. Кажется, еще недавно здесь был ребенок: на полу лежали игрушки, на кровати – раскрытая книга. Почти всегда отец бывал недоволен, когда Спитамен без спроса брал книги в библиотеке. Что ж, будет недоволен и в этот раз...

В коридоре на полу он заметил слой пыли. Подобного отец точно не потерпел бы...

Задержался Спитамен и в еще одной комнате. Запах тут тоже отличался от других. Пахло сыростью, пылью. Было заметно, что комнатой давно не пользовались. Но вместе с этим запахом ощущался и другой, куда более приятный: благоухание дорогого парфюма.

Спитамен не смог бы называть конкретный аромат. Скорее всего, в невероятном букете сплелись десятки запахов, поднимавшихся от рядов миниатюрных флакончиков на ночном столике.

Комната матери.

Она всегда была такой. И в тот день, который стал для него последним в родительском доме, и наверняка сейчас. Спитамен вдыхал аромат духов.

Что ж, порой сны бывают поразительно точными в деталях.

Разглядывая флакончики, Спитамен неосторожно потревожил один, отчего все остальные отозвались мелодичным звоном. Это был первый звук, услышанный им в этом необычном сне. Бросившись подбирать разлетевшиеся во все стороны бутылочки, он неожиданно увидел висящий прямо перед ним...

Красный шнур.

Точно такой же, каким были связаны руки утопленника.

Корбаш Талал, так его звали.

Исходящий от парфюма приятный запах мгновенно сменился другим, более острым. Пахло тиной и разложением.

Спитамен не отрывал взгляда от шнура. Ошибки быть не могло. Именно таким шнуром неизвестные связали Талала, прежде чем бросить в канал.

Это был не совсем обычный шнур. Хотя он и висел недалеко от окна, но не походил на канатик для управления тяжелыми портьерами. Нет, на конце этого красного шнура имелось широкое золотое кольцо. Противоположный конец исчезал в стене, наверняка продолжаясь в соседней комнате. Наверняка – потому что Спитамен вспомнил, для чего предназначался этот шнур.

А предназначался он для вызова прислуги. На другом его конце висел небольшой колокольчик.

Спитамен взялся за кольцо и потянул. В глубине дома раздался мелодичный перезвон.

Некоторое время он ждал и прислушивался. Никто не явился на зов. Затем он дернул еще, сильнее. На этот раз два звонка. Спитамен продолжал раз за разом тянуть за шнур, слушая нарастающий перезвон. Сначала мелодичный, потом – гулкий, отдающий грохотом железа и сталкивающихся друг с другом огромных камней.

Никто к нему так и не вышел.

Странный сон закончился так же внезапно, как и начался. Спитамен проснулся и сел, лихорадочно озираясь. Лишь спустя мгновение он понял, где находится.

Старый квартал. Белый тлен.

Вместе с этим вернулись воспоминания о пережитом сегодня: утопленник в канале, таинственная сфера, модификант, бегство... Спитамен поморщился от боли, расправляя одеяло.

Наступила ночь, а вместе с ней пришел холод. Оказалось, он провел в этом заброшенном месте несколько часов.

Его по-прежнему знобило. Все его тело покрылось лихорадочным потом, в горле стоял комок. Укутавшись в одеяло, Спитамен выбрался наружу.

До полуночи оставалось совсем недолго, луна была высоко. В ее свете все выглядело враждебным, безжизненным...

Жажда кека пульсировала тягучей болью. Двигаться было тяжело, дышалось с трудом. Мысли путались. И все же Спитамен вспомнил ту часть сна, в которой ему явился красный шнур.

Это действительно был шнур от колокольчика для вызова прислуги. А значит, место, где похитили и связали Талала, наверняка было богатым домом.

Но что это давало Спитамену? То, что одни богачи пытали и убили другого, в Завораше это точно не стало бы сенсацией.

Возможно, убийцы, кем бы они ни были, хотели добраться до сферы, не зная, что она в потайном кошеле Талала. Поэтому они истязали его. А затем несчастному каким-то образом удалось бежать.

Скорее всего, подумал Спитамен, он улучил момент и выпрыгнул в окно. Внизу был канал, поэтому Талал не разбился сразу. Впрочем, повезло ему ненамного больше – его руки по-прежнему оставались связанными. Грести он не мог, поэтому почти сразу пошел ко дну. А его мучители... Видимо, решили не вытаскивать жертву из воды. И вправду, зачем? Сам утонет...

По-прежнему обернутый одеялом, Спитамен выбрался из дома и сделал несколько шагов по улице. В этой части города и днем и ночью царила тишина, будто все здесь дало обет безмолвия... Или выдерживало долгую, слишком долгую минуту молчания по ушедшим. Интересно, сколько человек из здесь живущих и в самом деле заразились белым тленом? А сколько погибли просто так? Просто потому, что кто-то пустил по этим улицам огненную смерть?

Не просто «кто-то». Приказ отдавал отец.

Было странно спустя столько лет думать об этом человеке как о собственном отце. А к тому же еще этот сон...

Спитамен уже давно не вспоминал о доме. Возможно, то, что он сегодня едва не умер – несколько раз! – сыграло с ним злую шутку... Нет, не это. Наверное, просто жажда белой смолы.

Отдых помог ему немного восстановить силы, однако поселившийся внутри жгучий зуд никуда не делся. Спитамену казалось, что стоит ему закрыть глаза, и он растворится в этой жажде без остатка.

Кек он впервые попробовал много лет назад. Тогда еще он мог позволить себе лучшую смолу. Поначалу наркотик доставал ему слуга, но после того, как об их делах стало известно отцу, слугу отдали красной страже – тем самым стражникам в алых мундирах, по воле которых Спитамен недавно оказался в канале. Наверняка дознанием занимался кто-то вроде того типа в черном.

Спитамен сделал еще несколько шагов по безлюдной улице. Камень под ногами был теплым, словно все еще хранил следы пожарища. Стены домов там, где по ним текло жидкое пламя, стали гладкими, как стекло. Некоторые целую вечность «стекали» вниз, подобно застывшему желе. Ничего, кроме этих стен, не сохранилось. То, что не пожрал белый тлен, уничтожил огонь.

Дома, пустые дома.

Впереди, сзади, по бокам. Везде. Слепое пятно на окраине города. Интересно, сколько всего таких пятен на больном и израненном теле Завораша?

Двигаясь по безлюдной улице, Спитамен подмечал новые детали. Кто-то явно бывал здесь после катастрофы, и не раз. Дома были пусты – но непривычно пусты. Ни мусора от пожарища, ни остатков мебели и прочего. Все здесь напоминало игрушечные домики на игрушечной улице. В свете луны хорошо просматривались лестницы, приклеившиеся к бокам двухэтажных зданий.

Спитамен поднялся по одной из них на второй этаж, а оттуда – на крышу.

Крыша была абсолютно плоской. В ее центре располагалось отверстие, через которое дым из очага выходил наружу. Если заглянуть вниз, можно было увидеть под собой все два этажа.

С крыши открывалась еще более унылая картина. Вдали виднелись огни города, ярко светились порт и наиболее оживленные улицы в центре. Здесь на десятки и даже сотни саженей все оставалось мертвым, безжизненным, и Спитамен подумал о поверхности Луны. Кто-кто, а он знал, что представляет собой спутник. Сын номарха получил превосходное образование... Пусть и не узнал всего, чему его могли научить. Именно этим он и удивлял завсегдатаев заведения, в котором продавали белую смолу вкупе с местом на грязном полу, где можно было ее употребить. Большинство из них не сумели бы даже собственное имя написать, не говоря уже о чем-то более сложном. Хотя обо всех Спитамен, конечно, судить не мог. Некоторые не приходили в сознание неделями, другие вели себя словно тени, живя какой-то своей, растительной жизнью. Мало кто из заядлых любителей кека искал дружбы, однако его манеры, выдававшие происхождение, мгновенно привлекли внимание. Кто-то дал ему прозвище Аристо – сокращение от «аристократ». Впрочем, нигде, кроме как в стенах того безымянного заведения, его так не называли.

Однако со временем и этот интерес пропал. Спитамен стал просто еще одним завсегдатаем, поселившимся на тощем матрасе в темном и грязном углу.

Спитамен-Аристо подумал: сейчас его вряд ли пустили бы даже на порог того заведения. А ведь когда-то там ему был открыт кредит – разумеется, до тех пор, пока он был способен его погашать. До тех пор, пока не покинул дом... Чей? Номарха? Отца? Кто знает.

Говорят, всех уравнивает смерть. Что ж, похоже, кек уравнивает не хуже.

Резиденция, где номоуправитель раз в неделю принимал посетителей, располагалась в самом Завораше.

Несколько лет назад, увидев повозку с отцом, направляющуюся к резиденции, Спитамен поспешил следом, однако его остановили солдаты. В другой раз он проскользнул мимо бдительных стражей и устроился собирать милостыню прямо на площади. Неизвестно, видел его отец или нет, но совсем скоро появились вооруженные люди, составлявшие личную охрану номарха, и, не говоря ни слова, принялись избивать Спитамена. В какой-то момент он потерял сознание, а очнувшись, понял, что неизвестные бросили его далеко за пределами площади, на узкой безлюдной улочке.

С этого момента Спитамен уверился, что отец не только видел, но и узнал его. Родитель, каким бы ужасным он ни был, узнает собственного ребенка среди десятков других людей. И в том, что его не бросили в тюрьму, а всего лишь отволокли, бесчувственного, за пределы площади, заключалось предупреждение: больше не попадаться отцу на глаза... Именно тогда «отец» стал для него всего лишь «номархом».

Теперь, стоя на крыше давно покинутого здания, обитатели которого погибли по приказу номарха, Спитамен-Аристо неожиданно понял: в том, что отец приказал убрать его с площади, было больше стыда и раскаяния, чем сожаления. Таким образом номарх пытался перевернуть страницу собственной биографии.

Пытался ли он забыть? Наверняка.

Однако, к сожалению, роскошь забывать доступна не всем. Иногда требуется куда больше усилий, чтобы оставить прошлое позади, чем по-прежнему идти с ним рука об руку.

Глава 19

Серебро слов, золото тишины

Луна походила на отпечаток пальца, оставленный на угольно-черном небе. Оно было таким темным, что звезды на нем выглядели дырами в сплошном своде. Как будто там, за ним,– только белая пустота, и ничего больше.

Все вокруг по-прежнему хранило тишину. Преступники, бедняки, беглые каторжники за долгие годы так и не облюбовали здешние здания. Хотя как раз это было наименее странным. Преступники – люди суеверные, и вряд ли кому-то всерьез захочется поселиться в месте, где в одно мгновение расстались с жизнью несколько десятков человек. К тому же всегда оставалась вероятность того, что огонь не полностью искоренил белый тлен.

Не было здесь и бродячих животных. Спитамен точно не знал, сколько в Завораше бездомных котов и собак, но был уверен, что немало. Собаки вились вокруг торговых рядов на рынке и в порту, собирались стаями в глубинах темных переходов и иногда нападали на одиноких прохожих.

Однако здесь, в этом мертвом квартале, не было ни кошек, ни собак. Не было даже птиц. Казалось, что с уходом человека отсюда ушло все живое. Впрочем, Спитамен не стал бы этого проверять. Сейчас его беспокоило другое.

Жажда наркотика пульсировала внутри. Спитамен представлял ее в виде огромной каракатицы. Только вместо присосок у нее были алые от крови крючки, которыми та цеплялась за внутренности бродяги, раздирая их. А черные щупальца доставали до самого мозга...

Пытаясь изгнать отвратительную фантазию, он тряхнул головой и покрепче запахнулся в одеяло. Ночи в Завораше были гораздо холоднее, чем дни. Температура порой падала настолько, что изо рта начинал идти пар, а пальцы леденели. Люди побогаче на этот случай имели пару кожаных перчаток и плащ-накидку, в котором можно прогуливаться по вечернему городу, не боясь замерзнуть. Такая же накидка была раньше у самого Спитамена... Кажется, он оставил ее в том злосчастном заведении, прежде чем в очередной раз приползти в родительский дом – одурманенным, грязным, пахнущим рвотой, дымом сальных свечей и потом людей, с которыми ему пришлось делить очередной грязный угол...

Незаметно мысли вернулись к красному шнуру.

Ладони Корбаша Талала, распухшие и посиневшие, напоминали экзотические фрукты. Шнур тонул в складках кожи, погружаясь глубоко в плоть...

Что за люди убили его? И самый главный вопрос: что сфера такое на самом деле?

Она источала тепло и светилась. Внутри было что-то наподобие механизма, но снаружи она напоминала икринку. До этого Спитамену не удавалось изучить необычный предмет как следует, но теперь такая возможность появилась.

Он достал сферу из кармана. Предмет был уникальным. Неповторимым. Сразу становилось ясно, почему

и паук-модификант, и тот тип из стражи пытались завладеть им. Вероятно, сфера была куда ценнее, чем казалась на первый взгляд.

Лунного света хватало, чтобы разглядеть то, что скрывалось под прозрачной оболочкой. К тому же, как будто подражая собрату в небе, сфера начала тускло сиять.

Непонятный предмет мог оказаться чем угодно, но без сомнения, он был чем-то важным, раз несчастный Корбаш Талал до последнего прятал его в потайном кошеле. Интересно, солдаты знали, что ищут, когда заставляли его лезть в канал?

Человек в черном точно знал. Все, что им требовалось,– это тот, кто вытащит труп из воды.

От размышлений Спитамена отвлек некий звук. В царившей вокруг тишине он прозвучал необычно громко. Бродяга, до этого стоявший в полный рост, распластался, стараясь слиться с поверхностью крыши. Сработал инстинкт. За долгое время, проведенное на улицах, он точно знал, какие именно звуки естественны для спящего города, а какие – нет. И услышанный им недавно звук точно был не из числа первых. Сунув сферу в карман, чтобы не было видно ее сияния, Спитамен стал прислушиваться, вглядываясь в каньоны тьмы между домами.

Он не сомневался в природе этого звука. Так гремит случайно задетый обувью камушек.

Минуту Спитамен прислушивался, но больше ничего не услышал. Он уже собирался покинуть свое убежище, как вдруг до него донеслось единственное слово:

– Проклятье!

Он действительно слышал человеческую речь? Или ему показалось? Жажда кека способна и не на такое.

И все же Спитамен не думал, что ему показалось. Он вновь вгляделся в темноту. Хотя ночь была лунной, чернота по-прежнему висела в провалах между домами.

Спустя мгновение Спитамен увидел двоих.

Оба одеты во все черное, на головы надвинуты капюшоны, скрывающие лица в тени.

– Осторожней! – прошипел один из незнакомцев.

Второй не ответил.

Спитамен вжался в холодный материал крыши.

Внезапно чужак, идущий позади, остановился и произнес несколько слов. Речь была непонятной. Спитамен поклялся бы, что ему не знаком этот язык. Интонация, с которой были сказаны слова, угадывалась безошибочно: негодование, злость. Идущий впереди обернулся и бросил короткую фразу в ответ.

Ясное дело, незнакомцы появились здесь неслучайно.

Сфера.

В ней было все дело.

Именно она была так нужна эти двоим.

Спитамен не знал, что она такое, но был твердо уверен: вещь, попавшая к нему в руки по воле случая, чрезвычайно ценна. А еще он понимал, что его собственная жизнь стоит не слишком много. Если бы он утонул в канале, никто и не заметил бы. Если бы его поразила одна из пуль, всем было бы наплевать. Жители Завораша годами учатся не замечать очевидного и оказываться подальше от мест, где оказываться не стоит. До этого дня и Спитамен был таким. Старался избегать ненужных встреч со стражей, а кроме того, стремился не сталкиваться не только с солдатами номарха, но и с теми, кто именовал себя «городским ополчением»: после тех убийств несколько десятков горожан создали что-то вроде местной милиции и патрулировали улицы днем и ночью.

Теперь за ним охотились все: солдаты, городская стража, жуткий модификант, сумасшедший клирик с мечом... И, наконец, эти двое в капюшонах.

Оба пришельца остановились, не дойдя каких-то нескольких шагов до здания, где он прятался, и как по команде повернули головы. Внутри капюшона того, что шел первым, ослепительно сверкнули зубы. Зубы – и больше ничего.

Словно взамен лица из плоти и крови там было нечто, сотканное из тьмы. Из пустоты. На ум Спитамену вновь пришло сравнение с грязным омутом, на поверхности которого плавает раздувшийся труп. Улыбающийся труп, если на то пошло. Все остальное разложилось, почернело, потеряло форму. Все, кроме зубов и, возможно, костей. Однако кости лишь скрепляют плоть, как проволока внутри восковой фигурки: вынь ее, и кукла распадется.

Что до второго (Иностранца) – сколько Спитамен ни присматривался, он не мог разглядеть в глубине его капюшона даже намека на какие-либо черты. Будто из тьмы состояло все, что обрамляла темная материя. И если в случае с его спутником (о, эти белые зубы!), впечатление оказалось мимолетным, то сейчас он был уверен: там, где должна находиться голова, зияет пустота.

– Ну что же ты,– раздался голос Белозубого,– иди сюда и отдай нам то, что у тебя есть. То, что тебе не принадлежит.

Не видя лица, Спитамен не мог определить, смотрит ли говорящий в его направлении. Однако надежда была: приглядевшись, бродяга понял, что тот глядит в другую сторону. Это значило только одно: преследователи знали, что он поблизости, но не знали, где именно.

Что ж, подумал Спитамен, чтобы найти его, им придется обшарить весь квартал. По крайней мере, он не собирался сдаваться.

– Выходи,– произнес Белозубый, словно читая его мысли.

Спитамен окончательно убедился, что его не видят: теперь оба капюшона повернулись к нему затылками.

Иностранец извлек из глубин своей одежды нечто, напоминающее два прямоугольника из тонкой проволоки. Спитамен неоднократно видел, как с помощью подобных инструментов деревенские знахари ищут воду глубоко под землей. Кажется, это называлось «лозохождением», а само устройство – «лозой». Неизвестно, насколько оно было эффективным в поиске воды, однако, похоже, «Иностранец» собирался искать вовсе не место, где можно вырыть колодец.

Приложив обе рамки друг к другу – каждая в своей руке,– он провел ими сначала вправо, потом влево.

Интересно, его тоже искали с помощью этой рамки? А может, псевдолоза определяет вовсе не местоположение разыскиваемого человека, а нечто иное? Например, где в этот момент находится сфера?

Спитамен видел, как рамки движутся в руках Иностранца.

Вот они сошлись воедино... А потом разошлись в стороны. Рамки не просто вращались, сходились и расходились, а бешено танцевали у Иностранца в руках, причем сам он оставался неподвижен.

Несколько мгновений Спитамен раздумывал: что, если прямо сейчас броситься наутек? Успеет ли он сбежать по лестнице и достигнуть мостовой, прежде чем эти двое ринутся в погоню?

– Я предпочитаю беседу,– сказал Белозубый. Его голос, отразившись от стен, отдавался в переулках гулким эхом.– Беседу. Она может состояться только в том случае, если ты выйдешь к нам.

Спитамену вспомнилось, как того же хотел от него модификант. В устах паука, вооруженного алебардой, приглашение звучало не слишком-то заманчивым, однако эти двое почему-то казались гораздо более опасными, хотя никакого оружия у них не было.

– Нам нужна вещь, которая тебе не принадлежит...

Или?

Обе рамки-«лозы» в руках Иностранца теперь сошлись вместе и были направлены точно на то место, где прятался Спитамен.

Или мы вытащим тебя сами. Вытащим и заберем то, что нам нужно.

Честно говоря, Спитамен не мог понять, почему они все еще этого не сделали. Разве что были не до конца уверены, что ему не удастся сбежать каким-нибудь хитрым, одному ему известным способом...

– Выходи! – прокричал Белозубый, и Спитамен подумал, что наверняка нечто подобное выкрикивали те, кто приказывал местным жителям покинуть их дома, прежде чем жидкий огонь затопил улицы...

Что-то внутри побуждало Спитамена встать в полный рост и громко позвать этих двоих. А затем, наслаждаясь их замешательством, достать из кармана сферу...

Однако он просто сел на крыше, свесив ноги. Сфера осталась в кармане.

– О! – воскликнул Белозубый.– Отлично. Вот и воришка. Теперь спускайся и отдай... наше имущество.

От внимания Спитамена не ускользнуло замешательство говорившего, и он вспомнил, как недавно пытался торговаться с модификантом за возможность покинуть подвал. Тогда бродяга тоже называл сферу «вещью», не представляя, что именно попало ему в руки.

Пока Спитамен размышлял над этим, Белозубый скинул свое одеяние. Следом так же поступил Иностранец.

Оба исчезли.

Были – и нет.

Остались лишь груды материи, а там, где стоял Иностранец,– еще и пара металлических рамок.

Чтобы осознать произошедшее, Спитамену понадобилось несколько мгновений. Он переводил взгляд с одного одеяния на другое и не мог понять, с чем ему пришлось столкнуться. Бесплотные фантомы не оставляют после себя одежд. Казалось, его новые знакомые просто... испарились.

Он стоял на краю крыши, слушая только бешеные удары собственного сердца. Двое в капюшонах... Перекошенное лицо утопленника... Красный шнур.

Спитамен пришел в себя быстро, понимая, что времени у него немного. В два счета оказавшись у края крыши – у ее противоположного края,– он ступил на верхнюю ступеньку лестницы. Эта лестница в виде заостренной «Z» одной стороной льнула к стене здания, а другой смотрела в никуда. Ни перил, ни какого-либо ограждения.

Бродяга преодолел десяток ступеней. Оставалось еще столько же, когда он понял: что-то не так. А затем незнакомый голос в его сознании вдруг закричал: «Прыгай!»

Повинуясь этому приказу, он... прыгнул.

Глава 20

Переломанные кости, разбитые сердца

Он не рухнул в бездну, а повис над ней, удерживаемый неведомой силой. Одежда на спине натянулась, затрещала, словно его держала невидимая рука.

– Куда собрался, опарыш? – прошипел чей-то голос прямо в ухо.– Бежать надумал? С нашим... имуществом...

Наверняка ответ должен был оказаться достойным сына номарха и таким же остроумным, как те шутки, которыми он сыпал в компании любителей смолы. Но, как назло, Спитамен растерял все мысли. Любые остроты исчезали, будто дым, стоило лишь опустить взгляд. И не важно, что мгновение назад он планировал прыгнуть. Теперь, подвешенный в воздухе, беспомощный, он внезапно понял: до земли слишком далеко.

– Хотел прыгать? – прошипел все тот же голос.– Ну, прыгай.

А затем та же самая сила, которая удерживала его все это время, швырнула его вниз.

Последние слова Спитамен услышал еще в полете, а осознал, уже ощутив под собой твердь.

Он приземлился на обе ноги и не совсем удачно подставленную руку. Причем основной вес тела пришелся именно на руку. Запястье подогнулось, и вслед за оглушительной болью пришла волна онемения.

Сверху раздался хохот. Спитамену не нужно было поднимать голову, чтобы понять, что он никого там не увидит.

Совсем рядом другой голос произнес:

– А теперь отдай нам то, что тебе не принадлежит.

Наверняка это был второй невидимка, кто именно, Спитамен не знал. Ему лишь почему-то казалось, что наверху на лестнице был Белозубый, а внизу его встретил молчаливый убийца и следопыт – Иностранец. Спустя мгновение вторая часть догадки подтвердилась. Горло Спитамена обхватили незримые руки. Призрачные пальцы вцепились в шею, протыкая кожу, сдавливая гортань.

Хватка была железной. А кроме того, Спитамен по-прежнему не видел перед собой противника. Невозможно было сказать, что перед ним за человек и что отражается в его глазах в этот момент. Есть ли там место жалости? Хоть капля сожаления от необходимости совершать подобное? Или взгляд убийцы холоден и бесстрастен? Спитамен был лишен даже этого.

Ему показалось, что воздух мгновенно выкачали из легких.

Зрение Спитамена начало затуманиваться.

Внезапно он осознал, что умирает.

Его не убило плавание по каналу, не достали алебарда модификанта, пуля стражей и меч клирика. Но вот теперь, кажется, его время пришло, и умрет он от рук того, кого даже не способен увидеть.

Впрочем... Что это меняет?

Удивительно, но в эти минуты Спитамен рассуждал довольно-таки связно. Как будто вернулся Аристо – рассудительный и спокойный.

Возможно, он и не способен видеть нападающего. Но ведь тот по-прежнему здесь? Его руки обхватывают Спитаменову шею, глаза бешено вращаются, рот перекошен от злобы, и из него вырывается прерывистое, пахнущее гнилью дыхание.

Помня, что противник – прямо перед ним, Спитамен нанес удар. Целиться он не мог, а потому ударил прямо.

Костяшки кулака столкнулись с чем-то мягким. Раздался хруст. Спитамен понял, что попал невидимке в переносицу. Недолго думая, он нанес второй удар. Кулак угодил в челюсть. Губы лопнули, словно пара переспелых фруктов, и Спитамен ощутил, как вылетают выбитые зубы.

Все же эти двое – не более чем люди, хотя и невидимые.

Он ударил в третий раз.

На этот раз в его руке была зажата сфера: по непонятным причинам Спитамен достал ее из кармана и сжал в кулаке.

Удар был сокрушительным. В стороны полетели капли крови. Настоящей, алой крови, которая в темноте казалась черной. А кроме того, стала видна часть лица нападавшего: серая дряблая кожа, один глаз и часть щеки. То место, куда пришелся последний удар, неожиданно потеряло свою невидимость.

Зрелище было жутким. Спитамен видел, как бешено вращается подвешенный в пустоте глаз, как сокращаются под дряблой кожей мышцы лица, словно человек старается что-то сказать. Но что гораздо хуже – там, где плоть исчезала, она не пропадала одномоментно, а постепенно истончалась. И под этим тонким клочком кожи при желании можно было рассмотреть сухожилия, хрящи, фрагмент кости.

Неким образом то, что Спитамен нанес удар кулаком с зажатой в нем сферой, повлияло на маскировку «невидимок». И он ударил еще. На этот раз кулак угодил противнику в шею. Кожа там мгновенно проступила, и не только – показались части... Чего, гортани? Спитамен увидел длинную влажную трубку, ведущую в никуда. Сверху к ней крепились белесые волокна мышц, а также нечто, напоминающее частокол из фрагментов белого цвета. Спустя мгновение он догадался, что это зубы.

Хватка противника ослабла. Спустя пару ударов бешено колотящегося сердца пальцы отпустили горло.

Способность дышать вернулась к Спитамену не сразу. Некоторое время он просто хватал ртом воздух.

Если это и можно было назвать триумфом, то продлился он недолго. Внезапно Спитамен почувствовал приближение второго нападающего. Он мгновенно сообразил, что Белозубому вполне хватило бы времени спуститься по лестнице и прийти на помощь товарищу.

Как и несколько мгновений назад, чьи-то сильные руки обхватили его горло. Затем подняли над землей.

Спитамен ощутил, как натягиваются мышцы шеи. Дыхание, которые он так старался восстановить всего мгновение назад, перехватило. Втянутый в легкие воздух так и остался внутри.

А затем та же рука швырнула его прочь.

Он ударился о стену одного из соседних домов.

Пострадало сразу все: голова, спина. Но больше всего досталось затылку. На мгновение от шока и боли бродяга потерял способности видеть.

Однако даже самое острое зрение было бесполезным: в отличие от своего друга Иностранца, Белозубый оставался невидимым.

Помня, как ему помогла сфера, Спитамен выставил ее перед собой, словно оружие.

...И понял, что сходит с ума.

«Белозубый» двигался быстро, но от этого его тело «проявлялось» еще быстрее. Стали видны кости и мышцы. Кожа – только на тянущихся к Спитамену руках, поскольку именно они оказались ближе всего к сиянию сферы.

То, что произошло потом, заняло всего мгновение.

Спитамен держал сферу перед собой. Ее свечение внезапно стало нестерпимо ярким, будто в руке у него находилось миниатюрное солнце. Его светом залило все вокруг. Свет был чистейшего белого цвета, как будто в воздух излилась чистейшая морозная белизна. Сияние было настолько сильным, что Спитамен почувствовал, как за веками разболелись глаза. Раздался крик, и почти сразу к нему присоединился другой. Спитамен почувствовал, что глаза за веками сейчас сварятся. Не было ни тепла, ни жара. Просто ощущение, что он больше никогда не сможет разлепить веки...

А затем все неожиданно закончилось. Оба крика прервались. Так, словно одним мечом перерезали сразу две глотки. Приоткрыв глаза, Спитамен увидел нечто невообразимо странное, пугающее... Оба нападающих скорчились на земле. Их тела проявились полностью... Теперь перед ним были просто двое обнаженных людей.

Спитамен вгляделся в их лица. Первое, что привлекало внимание,– необычайно узкие глаза и острые, как будто вылепленные неумелым скульптором, скулы.

Зекамцы.

До этого он всего лишь дважды видел представителей этого народа. В первый раз – в поместье отца, куда их делегация явилась для того, чтобы провести торговые переговоры. Как выяснилось позже, отец собирался подкупить их щедрыми дарами. В другой раз это случилось уже здесь, в Завораше. Спитамен видел повозку и сидящего в ней человека с узкими глазами и выдающимися скулами. По всему периметру повозка была отделана узорами из цветов, птиц и изящных линий. Работа была тончайшей: в том, что касается ремесел, зекамцы достигли больших успехов.

Оба раза Спитамен видел представителей этого загадочного народа издали. Зекамцы двигались и вели себя так, будто их окружал невидимый пузырь, в который не имел доступ никто из окружающих. Даже сам номарх Завораша держался на расстоянии и не протягивал руки для рукопожатия.

Сейчас Спитамен видел зекамцев третий раз в жизни. Пока он рассматривал тела, что-то стало происходить непосредственно с ними. Под действием света сферы плоть проявилась, стала видимой. Тела выглядели как обычно... Некоторое время. А затем начался обратный процесс. Прямо на глазах плоть стала распадаться. Жирными толстыми лоскутами слезала кожа; обнажились мышцы: черные, влажные. Проступили канатики сухожилий, бугры хрящей и, наконец, сами кости. Только что он видел перед собой человеческие тела, а в следующую секунду вместо них лежали две горсти черного пепла.

Окружающий прохладный воздух помог Спитамену прийти в себя, и вместе с тем внезапно навалилось осознание произошедшего. Обессиленный, он облокотился о стену одного из зданий.

Очередной порыв ветра окончательно смахнул останки праха с мостовой. Сфера сначала помогла лишить зекамцев маскировки, а затем и вовсе сожгла их. Так чем же она была на самом деле? Оружием? Спитамен решил учесть это на будущее. А пока... Сунул почти холодный предмет в карман и тяжело опустился на камни.

Покидая место недавнего побоища, бродяга захватил с собой одну из накидок. Она принадлежала Иностранцу – когда Спитамен поднял ее, по земле загрохотали металлические рамки. Одежду он накинул на плечи, а рамки отшвырнул прочь ударом ноги.

Одежда оказалась по-настоящему удобной и теплой. Она почти доставала до земли, полностью закрывая ноги. Голову он укрыл капюшоном. Как только лицо оказалось в тени капюшона, Спитамен понял, что сумеет без проблем покинуть город. Не имело значения, куда идти. Нужно было выбраться, а для этого предстояло пройти десятком улиц, встретиться со стражей у ворот и, возможно, объяснить, почему одинокий человек оставляет безопасные стены города посреди ночи.

Однако накидка была скроена из хорошей материи, которую точно не мог бы позволить себе сбежавший от правосудия бродяга. Поэтому, скорее всего, либо на него просто не обратят внимания, либо это внимание не будет столь уж пристальным. В своем новом одеянии Спитамен был похож на аристократа, возвращающегося с поздней гулянки и не желающего демонстрировать лицо. Что ж, вот он и преобразится в Аристо вновь. Кто знал, что спустя столько лет жалкого существования на улицах Завораша ему вновь пригодятся речь и манеры аристократа?

Спитамен улыбнулся, шагая по улочкам давно мертвого квартала.

Глава 21

Рецепты отчаяния

Покои принципала выгорели полностью, а вместе с ними – и целое крыло дворца. Что бы ни было в той бомбе, горело оно долгим негасимым пламенем. Тушить пожар пришлось солдатам, уцелевшим слугам, клирикам, а также самому Ноктавиданту, который наравне со всеми качал и подавал воду. Запертые на этаже рабы сгорели заживо. Впрочем, о рабах вспоминали в последнюю очередь.

Войдя в покои принципала, где все выгорело до черноты, Ноктавидант попытался отыскать хоть какие-то следы куратора. Взгляд его блуждал по обугленным стенам, по черному потолку, по мраморному полу, но натыкался лишь на обгоревшее дерево.

В какой-то момент он понял, что смотрит на поддон и рассыпанные вокруг иглы. Металл, из которого они были изготовлены, почернел. Все в комнате находилось в разных стадиях разрушения. В эпицентре взрыва выгорел даже камень. В этом месте образовалась воронка размером с колесо телеги и почти в ладонь глубиной. От мебели, свитков и книг не осталось ровным счетом ничего. Принципальское кресло превратилось в груду щепок. То же самое произошло и со столом. Интересно, подумал Ноктавидант, какой должна быть разрушительная сила огня?

Он подошел к окну и выглянул наружу. Тело принципала уже убрали. Двое солдат как раз поднимали тело солдата. Один из них не удержал его ноги, и обе закованные в стальные латы лодыжки мертвеца звякнули о камни.

Ноктавидант так и не успел переодеться. Ряса, теперь во многих местах порванная, пропиталась кровью. Появись он в таком виде в любой другой день, и никто не признал бы в нем клирика, к которому прислушивается сам принципал. Впрочем, на себя не был похож и сам иерарх. Когда слуги поднимали его огромное тело, аристократическая плоть расползалась прямо у них в руках, словно в теле иерарха совсем не осталось костей. Кожа принципала приобрела странный фиолетовый оттенок и напоминала кожуру сливы, а один из слуг, потянувший за принципальскую руку с большим рвением, чем остальные, с криком отпрянул, утверждая, что тело перед ним «вывернуто наизнанку».

Клирик отвернулся от окна, борясь с желанием немедленно покинуть пропахшие гарью покои. Он все еще надеялся что-то обнаружить, хоть какую-то зацепку, но это ему никак не удавалось. Принципал был мертв, оракул был мертв, мертвы были даже те, кто посылал сообщения от одного к другому. Половина дворца выгорела, другая напоминала поле боя. Однако ничто не вызывало у Ноктавиданта большей бури гнева, чем собственная наивность. Как он мог это допустить? Глупо предполагать, что в его силах было остановить куратора, однако он мог бы хотя бы заподозрить неладное. Наверняка оракул смеялся бы до слез, потрясая цепями.

Проклятье!

– Прошу прощения.

Ноктавидант так увлекся собственными мыслями, что не сразу понял, что в комнате он не один. Разглядеть незнакомца оказалось непросто: с головы до ног он был одет во все черное и почти сливался с чернотой дверного проема.

На какое-то мгновение клирику показалось, что перед ним куратор. Кровь прилила к голове, кулаки сами собой сжались... Однако этот человек был гораздо меньше ростом и отличался телосложением. Почему-то Ноктавидант был уверен, что, если смотреть под определенным углом, человек покажется плоским, как лист бумаги.

Не дожидаясь приглашения, посетитель шагнул в комнату.

И вновь всплыло воспоминание: точно так же из тьмы появился куратор, а затем начало твориться невероятное... Странное дело: Ноктавидант до сих пор ощущал шероховатость щепок под пальцами и запах крови из своего видения. Хотя, вполне вероятно, это был запах его собственной крови, щедро пропитавшей рясу.

Тем временем человек сделал еще шаг. Наконец Ноктавидант смог рассмотреть его. Внешность у него была ничем не примечательная, даже заурядная, и клирик подумал, что вскоре вряд ли вспомнит лицо незнакомца.

Словно уловив ход его мыслей, тот улыбнулся. Эта улыбка не понравилась Ноктавиданту.

Незнакомец прогулялся по комнате, небрежно дотрагиваясь до того, что осталось от предметов обстановки. Затянутые в черную кожу пальцы пробежались по обугленным книжным полкам, смахнули горстку пепла с того, что некогда было секретером, быстро пробежались по почерневшему металлу подсвечника. Ноктавидант с опозданием осознал, что стоит в том же самом месте, что и при встрече с куратором. Помнится, тогда он поостерегся и отступил от окна... Теперь он этого не сделал.

Тем временем незнакомец запустил руку в свои одеяния и достал крохотный медальон на цепочке. По сути, даже не медальон, а плоское стекло или тонкий срез драгоценного камня в обрамлении кружочка простого металла. Никаких надписей или рисунков ни на стекле, ни на металле не было, и все же Ноктавидант узнал символ. Тайная служба. Теперь многое становилось понятным.

Медальон вновь исчез в складках одеяния незнакомца.

– Манзагеррашу Дагал,– представился он.

Имя было незнакомо Ноктавиданту.

– Чем могу быть полезен? – спросил клирик.

Прозвучало это не очень дружелюбно, и наверняка Дагал заметил холодок в его голосе.

– О, можете,– сказал он.

Хватит на сегодня игр. Ноктавидант подумал, что ему следовало бы привести себя в порядок, успокоиться, а затем заново обдумать все произошедшее.

– Не надо относиться к нам свысока,– продолжил Дагал.– Номарх всегда был доволен нашей службой.

Ноктавидант пожал плечами. Он мало интересовался отношениями номоуправителя с его подчиненными.

– Дворец принадлежит принципалу, номарх здесь не властен.

Как и над любым представителем духовенства, хотелось добавить ему.

Дагал развел руками, затем сложил их на груди в смиренном жесте. Это должно было выглядеть глупо и притворно, но, странное дело, не казалось таким. Последнее доказывало лишь то, что посетитель – хороший актер. Как будто единственное, в чем сейчас нуждался Ноктавидант,– это в очередной порции лжи.

– Но принципала здесь нет. И новый вряд ли появится в ближайшее время, раз уж прежний решил... устраниться. Будет разбирательство. А в таких делах решающее слово – за номархом.

Клирик все еще не понимал, какая роль во всем этом отведена ему.

– Разбирательство.– повторил Дагал.– Оно может затянуться. В то же время место принципала не должно оставаться вакантным слишком долго. Даже делами духовного учреждения нужно управлять, и хорошо, если это будет опытный человек. Такой, к которому прислушивался сам принципал, упокой Всевоплощенный его душу.

Наконец Ноктавидант стал понимать: «такой человек» – это он. Значит ли это, что только что ему предложили место принципала? Но ведь лишь церковные власти вправе назначать высшего иерарха... Или, когда дело касается нападения и убийства, как в этом случае, все обстоит иначе?

Клирик покачал головой:

– Услуга за услугу, как я понимаю?

Дагал остановил его движением руки:

– Пока мы ни о чем подобном не просим. Всего лишь небольшое содействие, как я это понимаю.

Внезапно Ноктавиданту захотелось оказаться за пределами комнаты.

– Выйдем на свежий воздух? – предложил он.

Снаружи дворец выглядел так, будто в его стенах случились одновременно землетрясение, пожар и вслед за тем потоп,– потоки воды, которой гасили огонь в здании, еще стекали по его стенам, собираясь внизу в лужицы и небольшие озерца. Батраки из числа строителей и мелкие церковные служки бегали туда-сюда, нося охапки спасенного ими скарба, который сгружали в беспорядке в огромные кучи. Похоже, никто не знал, что со всем этим делать.

Едва они вышли во двор, агент тайной службы перешел прямо к делу. Он рассказал, что во дворце принципала действовали двое его людей. Ноктавидант не знал, какой реакции от него ждут, поэтому промолчал.

На самом деле то, что за принципалом шпионили, не было новостью. В конце концов, это же Завораш. Здесь каждый приглядывает за соседом. Даже в церковной среде можно встретить что-то подобное: принципал велит одному клирику шпионить за другим, священник посылает молодого служку проследить за монахом, а монах в это время занимается тем, что подглядывает за иноком, который, в свою очередь, шпионит за кем-нибудь другим.

– Эти двое,– продолжал Дагал,– выполняли мое поручение: найти человека и вернуть некую вещь, которая ему не принадлежит.

От Ноктавиданта не укрылся смысл сказанного: похоже, неназванная вещь точно так же не принадлежала и людям из тайной службы.

– А теперь оба они убиты, а вор скрылся. Вероятно, не с пустыми руками.

– Печально слышать. Ваши люди погибли?

– Оба.

– Похоже, вы столкнулись с серьезным противником.

– Этот человек – вор и бродяга. Как думаете, ему под силу одолеть сразу двоих? К тому же, я слышал, есть еще погибшие?

Ноктавидант склонил голову:

– Прискорбная случайность.

– Случайность?

– Да. Видимо, кто-то из рабов забыл погасить свечу. В последнее время во дворце шло строительство. Очевидно, взорвалась бочка с селитрой.

Этого объяснения, состряпанного на скорую руку, конечно, было недостаточно, чтобы провести главу тайной службы. Идея с селитрой и якобы вызванным ею взрывом пришла Ноктавиданту в последний момент.

– Селитра, разумеется,– кивнул Дагал.– Однако вор скрылся, а это значит, что остановить его было некому. По всей видимости, к тому времени оба моих человека были мертвы. Значит, взрыв прогремел позже. Повсюду пылает пожар, летят камни и прочее... А этот человек просто уходит. Странно, не правда ли?

Клирик, который недавно преследовал незнакомца в лохмотьях, только развел руками:

– Возможно, он все еще здесь. Некоторые тела обгорели до неузнаваемости.

Это было правдой. На пепелище нашли достаточно изуродованных трупов – прислуги, строителей, всех тех, кого огненная стихия застала в доме.

– Вы уверены, что это не чей-то злой умысел? Я слышал, селитру используют при производстве пороха, но чтобы при строительстве...

Ноктавидант покачал головой:

– Я служитель церкви и мало разбираюсь в подобном.

– Конечно. Но вам следует быть осторожнее с такими вещами.

– Само собой.

Дагал проводил взглядом двоих батраков, кативших перед собой тележки со спасенным скарбом. На самом верху кучи разнообразного хлама лежал серебряный канделябр. Ноктавидант вспомнил, что видел точно

такой же в покоях принципала. Какой же силы должен быть взрыв, чтобы сотворить подобное? Наверняка об этом думал и глава тайной службы. Клирик был уверен – тому не составит труда сопоставить очевидное: даже если кто-то из прислуги и поджег по неосторожности некую «бочку селитры», располагаться она должна была не иначе как в покоях наивысшего духовного лица в городе!

Когда Дагал повернулся, с его лица исчезла прежняя подозрительность. Он вновь радушно улыбался, как если бы все сказанное было всего лишь веселой дружеской пикировкой:

– Разговор с вами доставил мне удовольствие. Видимо, мы еще вернемся к нему в ближайшее время.

С этими словами глава тайной службы протянул руку. Ноктавидант пожал ее в ответ.

– Знаю, что у вас множество дел,– подытожил Дагал.– Что ж, надеюсь встретиться снова.

Почему-то Ноктавидант не сомневался, что следующая их встреча будет скорой и отнюдь не случайной, однако свои догадки он оставил при себе.

Когда глава тайной службы ушел, клирик еще некоторое время стоял, глядя на пустые ворота впереди и прислушиваясь к постепенно нарастающей головной боли. Затем на глаза ему попалась пара батраков, которые не выглядели особенно занятыми.

– Эй, вы! – крикнул он им.– Заканчивайте бездельничать и принимайтесь за работу! И, бога ради, заприте уже кто-нибудь эти ворота!

Глава 22

В пустошах нет ничего – только пустота и одиночество

За занавеской оказалось узкое помещение без окон. Света, пробивающегося сквозь неплотно прикрытую занавеску, хватало, чтобы Энсадум различал смутные очертания многочисленных предметов. Очевидно, все это были товары. Часть из них практик узнал по очертаниям, часть оставалась для него загадкой. Однако одну вещь, вернее, сразу две одинаковых вещи он распознал мгновенно.

Это были саквояжи.

Значит, всего три, включая тот, что он видел недавно на прилавке.

Так много?

Мысль не успела сформироваться, поскольку из темноты в задней части комнаты выступили незнакомцы. Трое. Один из них оказался продавцом, которого Энсадум преследовал еще минуту назад. Другой выглядел гораздо старше. Между этими двумя было что-то схожее, так что Энсадум решил, что перед ним отец и сын.

Третьим в этой компании был человек с белой, почти прозрачной кожей, под которой проступали темные вены. Бескровная верхняя губа заворачивалась к носу, а нижняя, которая ничем не отличалась по цвету от соседки,– к подбородку, обнажая длинные острые зубы, из-за чего человечек выглядел угрожающе.

Но не только поэтому. В лицо Энсадуму оказалась направлена стрела, лежащая на конце длинного ложа, которое, в свою очередь, заканчивалось рукояткой в руке с пусковым механизмом.

Внезапно практик понял, что перед ним, скорее всего, те же самые люди, что напали на него ночью.

– Это один из них,– неожиданно произнес тот, которого Энсадум называл про себя Юнцом. Именно его он видел за прилавком «магазинчика».– Точно.

– Я вижу,– отозвался старший.

– Послушайте... – едва смог выдавить Энсадум.

– Молчать!

Стрела уткнулась ему в щеку. К счастью, пока не в полете.

– Стой смирно,– пробурчал старик.

Почувствовав на лице влагу, Энсадум смахнул ее рукой и обнаружил на пальцах кровь. Все-таки карлик поранил его острием стрелы. Практик взглянул на Белесого, но тот лишь ухмыльнулся, отчего его уродливые губы сильнее оттопырились. Энсадум также заметил, что теперь стрела направлена ему не между глаз, а куда-то в центр груди. Незаметно практик начал смещаться вправо, переставляя стопы так, чтобы это не было слышно.

Старик, кажется, потерял к нему интерес. Тяжело шаркая по грязному полу, он подошел к стеллажам и после недолгого изучения взял один из саквояжей. В следующее мгновение все его содержимое оказалось вывернутым на стол неподалеку.

Старик выбрал из образовавшейся кучи один из металлических ланцетов, поднес его к глазам и некоторое время пристально изучал. Щелкнув языком, он отложил инструмент в сторону и взял другой. На этот раз в центре внимания оказался скальпель. Сверкающий и острый. Энсадум как никто другой знал остроту этих инструментов.

Покончив с осмотром скальпеля, старик отшвырнул его в сторону. Затем перешел к следующему саквояжу.

Точно так же, не церемонясь, он распахнул его, заглянул внутрь, хмыкнул, затем запустил в него тощую руку.

Точь-в-точь охотник, погружающий всю пятерню глубоко в рану, чтобы извлечь бесполезные внутренности.

Только извлек старик не внутренности, а множество перекрученных трубок, которые брезгливо отшвырнул, как минуту назад – скальпель. Энсадум, который знал, сколько труда стоит практикам поддерживать оборудование в порядке, поморщился.

Между тем ему удалось сместиться на добрых четверть шага. Конечно, если присмотреться хорошенько, можно было бы заметить, что что-то изменилось в его позе. Однако в помещении царил полумрак.

Энсадум прислушался к звукам снаружи. Если бы ему удалось позвать на помощь или каким-то другим способом привлечь внимание...

– Послушайте, я всего лишь...

Ему ответил Карлик:

– Пф-ф... Не пытайся. Тебя прижали.

– Вы меня с кем-то путаете...

– Нет! – тряхнул головой Карлик, и вышло это на удивление комично, словно кивок болванчика.

Все происходящее напоминало страшный сон.

– Нет,– повторил Карлик,– никакая это не ошибка.

В этот момент Старик добрался до третьего саквояжа. На сей раз это должен был оказаться именно тот, что принадлежал Энсадуму. Разве высока вероятность, что и это чья-то еще собственность? Хотя на деле это всего лишь значило бы, что в пустошах ограбили на одного практика больше.

– Эй! – Карлик вновь направил арбалет Энсадуму в лицо.– Стой смирно!

Из саквояжа показались первые инструменты, а также горелка и несколько мензурок. Энсадум не сводил со Старика глаз, ожидая, что появится следующим.

Наверняка это именно его саквояж.

И в нем – блокнот. Энсадум не мог сказать, почему так дорожит этим блокнотом. За свою жизнь он исписал сотни различных записных книжек, блокнотов, тетрадей. Сперва ему приходилось учиться дома, затем – в стенах Курсора, осваивая азы профессии. Однако этот блокнот, куда он переносил все, что находило отклик в его душе, Энсадум ценил выше других. А еще этот блокнот подарил ему отец. Просто вручил в свойственной ему манере – без слов, с легкой полуулыбкой на лице. Это случилось незадолго до...

Все последующие события произошли одновременно.

Старик отшвырнул раскрытый саквояж. Из него выпал и покатился, переворачиваясь с одного угла на другой, словно диковинное четырехугольное колесо, знакомый блокнот.

Два противоречивых позыва – рвануться к блокноту либо уворачиваться от стрелы Карлика – заставили Энсадума сделать неуклюжее движение. Где-то над ним просвистела стрела, ударившая в балку над головой. Судя по звуку, с которым ее металлический наконечник врезался в дерево, сила выстрела была немалой.

Старик кричал что-то о некромантии, когда Энсадум бросился на него и повалил на пол. Из всех троих именно он казался наиболее опасным противником. Ни Карлик, ни Юнец не сравнялись бы с ним, хотя молодость и физическая сила, безусловно, были на их стороне.

Сбив Старика с ног, Энсадум попытался дотянуться до одного из инструментов, что были разбросаны вокруг, однако противник оказался не так прост. В любом случае он не планировал покорно лежать на полу.

Старик оказался и проворнее, и мощнее, чем казалось на первый взгляд. Оттолкнув практика, он перекатился на бок, затем одним движением поднялся на ноги. Значит, Энсадум верно определил сильнейшего. Однако не знал, насколько сильным окажется его противник.

В это время Карлик уже достал новый болт и принялся взводить арбалет. Юнец отбросил обе свои склянки и тоже рванулся к Энсадуму.

Путь назад был отрезан. Впереди ждал Юнец – и груда стекла на полу. Справа – Старик. Судя по всему, он уже пришел в себя после падения и теперь ругался сквозь зубы, постепенно наступая.

– Некромантское отродье! – Он сплюнул кровь.

Энсадум продолжал отступать. Словно по мановению волшебной палочки, в руках Старика появился нож.

Юнец подошел и стал с Энсадумом рядом.

– Папа?

– Заткнись, Барка.

Внезапно Энсадуму показалось, что комната вокруг сжалась до размеров ящика. Дышать стало тяжело, будто он погрузился в темную мучнистую воду. Теперь эта густая вода затекала ему в горло, наполняла легкие... Словно сквозь мутную пленку на ее поверхности, он наблюдал, как Старик отпихивает саквояж. От удара ногой тот летит прочь, задевает блокнот, и вот уже вдвоем они продолжают лететь, кувыркаясь в воздухе, точно пара бегунов, стремящихся обогнать друг друга. Наконец блокнот падает и раскрывается на случайной странице. Саквояж падает рядом.

– Давайте закачивать! – раздался голос Карлика.

Энсадум смотрел, как арбалет вновь направляется ему в грудь.

Краем глаза он увидел лежащий на полу блокнот. Он был открыт на одном из рисунков. Птица. Сквозняк трепал страницу, так что издали казалось, будто птица пытается взлететь.

Внезапно Энсадум оказался на полу. От падения перехватило дыхание. В том месте, куда пришелся удар, разливалось тупое онемение.

Энсадум видел перед собой страницы блокнота, видел, как поднимается и падает крыло нарисованной птицы.

Карлик склонился над ним, хотя в этом и не было особой нужды. Он все равно был слишком маленьким.

– Это смерть,– сказал коротышка прямо ему в лицо.– Похититель всего.

Похититель всего. Да, точно.

А затем навалилась темнота. И ни боли, ни воспоминаний. Ничего.

Глава 23

Разрушение

Болота Тантарона расположены в средней части материка, между пустынными землями на западе и озером Аровас на востоке. С севера к ним вплотную подступают горы Темах – гранитный хребет, пересекающий материк подобно старому уродливому шраму. Дальше к северу раскинулись Ахерон и другие города: Мех-на-вер, город-крепость Катаракс. На юго-востоке находятся Завораш и окружающие его более мелкие поселения: Тен-Мир, Аш, Хо-анк. Все вместе они составляют федерацию Мезагарис.

Разрушение почти не затронуло южные области материка, хотя, возможно, это объяснялось их технической отсталостью. Механизмы в тех краях не так массово вошли в жизнь людей. Это объясняло и причины поражения Завораша в войне с Ахероном. В то время как в Ахероне проложили железнодорожные пути, построили дирижабли, корабли и танки, которые были куда маневреннее и защищеннее любых осадных машин, заворашцы продолжали пользоваться лошадьми, а воевать – мечом, копьем или в лучшем случае с помощью примитивных однозарядных самострелов.

Во все времена именно по болотам Тантарона проходила граница между двумя государствами. Где именно, никто точно сказать не мог, поэтому вопрос территории часто становился спорным. До Разрушения более развитый в техническом и военном отношении Ахерон неоднократно делал попытки освоить болотистую местность. Почву намеревались осушить, а на новых землях построить дороги, которые вели бы в сердце материка. Здесь даже соорудили несколько крепостей, которые, впрочем, очень быстро пришли в упадок.

Во все времена здешние места могли похвастаться своей уникальной растительностью: чего стоили одни мешкодрева, свободно перемещающиеся по поверхности болот, или тростник, из которого получали сок белой смолы. Со временем этот промысел достиг невиданных масштабов, ведь спрос на наркотик только рос. Животный мир был не менее разнообразным. В воде обитали десятки видов рыбы, в небесах продолжали властвовать коварные молохи. На этих землях издавна жили люди. Охотники на молохов, собиратели сока тростника. Были и те, кто сделал своим промыслом поиск на дне болот металлолома, сохранившегося со времен последней войны между Ахероном и Заворашем.

Его извлекали из влажной, пахнущей плесенью земли, затем очищали. Часть пускали на собственные нужды, находя старому оружию новое применение, часть переплавляли и продавали. Не важно, что именно это были за механизмы. Металл оставался металлом, и из него можно было изготовить все что угодно: ножи, наконечники стрел, украшения, пряжки для ремней, застежки, клепки, пуговицы, металлическую посуду, а также новые детали для существующих вещей – повозок, упряжи и многого другого.

Первым делом нужно было отыскать место, где под водой еще оставался старый металл. Почти никогда местные жители не знали, что именно перед ними, да и не сильно задумывались. Они были людьми суровыми, не слишком разговорчивыми и совершенно не любопытными. Распри других народов их не интересовали; как и прошлое, которое здесь лежало буквально под ногами. Для того чтобы извлекать из земли металл или странные, причудливой формы, кости модификантов, за которые тоже платили, требовались лишь лодка, несколько сильных парней и бесконечное упорство. Работали обычно небольшими группами. В основном это были семьи – отец с детьми или братья, главным из которых считался старший.

Обычно охотники за металлом отправлялись на свой промысел в вечернее или ночное время. Некоторые части машин светились в темноте загадочным зеленым светом, видимым даже сквозь толщу мутной воды. Зрелище было впечатляющим: тускло светящиеся очертания чего-то большого под водой и зажженные фонари сборщиков, плывущие над ее поверхностью. Когда кто-то видел такой фонарь, он неизбежно вспоминал о душах погибших здесь людей.

Думали о них и люди в лодке, которая в этот момент медленно дрейфовала по болоту. Судно было небольшим, в нем сидели трое братьев. Они ходили на промысел уже давно.

Места было немного, люди расположились прямиком на промасленных мешках с инструментом. Для «улова» же позади лодки был приторочен небольшой плот. Пока он вмещал немного: несколько изогнутых железок неясного предназначения и темно-зеленый панцирь, оказавшийся достаточно тяжелым, чтобы сегодняшняя вылазка могла считаться удачной.

Именно в этот момент сразу двое из братьев заметили впереди некий предмет.

Хотя сказать «заметили» было бы неправильно. Они просто увидели свет, такой яркий, что сияние их собственного фонаря показалось им тусклым и безобразным. Еще одни сборщики? Всех троих обуяла злоба, как тогда, осенью, когда им пришлось выгонять с этого участка другую семью. Отец с детьми отчаянно бился, но братья оказалась сильнее. В итоге нарушителей скинули с их же лодки, а саму лодку забрали. Что стало с теми людьми, братья не знали.

Но сейчас это не было похоже на вторжение чужаков. Братья давно распознали бы плеск весел, запахи пота и ржавчины. Однако всего этого не было. Фонарь просто существовал сам по себе, и он не висел в воздухе, закрепленный на мачте, а как будто лежал на поверхности воды. Неожиданная находка? Металл, который светится ярче остальных? И тогда братья решили подплыть ближе.

Все здесь напоминало о войне. Не только старый металл – искореженный, ржавый, обгоревший, но и сам ландшафт. Местность до сих пор напоминала поле боя: изрытая, перепаханная земля. Но безмолвие этого края было притворным, как и его мнимая безжизненность. В обманчивости последнего легко было убедиться, просто ступив на случайную кочку или потревожив очередной островок суши среди океана ржавой воды. Один неверный шаг – и из-под ног во все стороны начинали ползти, бежать и прыгать многочисленные живые существа.

Разрушение обернулось гибелью для машин и отдельных механизмов, но, как известно, любая смерть – это начало новой жизни. И неслучайно она появилась именно в болотах Тантарона – в месте, где много лет назад смерть торжествовала. Казалось, звуки ее поступи до сих пор разносятся в здешнем воздухе, ее символы читаются в рисунке деревьев, в расположении валунов... И в стонах призраков. Не тех призраков, которых так боялся Мельпомен или трое братьев. Эти призраки брели по земле словно живые, тянули руки к небу в надежде ощутить немного согревающего тепла, но ничего не получали.

Между всеми призраками есть нечто общее, и это общее – желание жить. В этом призраки похожи на людей. И, может быть, даже больше, чем сами люди – друг на друга.

Разрушение уничтожило почти все механизмы. Некоторые из них погибли мгновенно, другие умирали долго и мучительно, будто и в самом деле были живы и не хотели с этой жизнью расставаться. Таковой была и сущность, возникшая в болотах Тантарона, там, где, казалось бы, ничего появиться не может, а все лишь доживает свой век.

Направляемая желанием быть, она стала идеальным воплощением... Нет, пока еще не разума, но чистой воли. Именно ее и повстречал Мельпомен. То, что случилось дальше,– кровь, смерть, распадающееся на фрагменты тело – было лишь закономерным проявлением этой воли.

Мельпомен перестал существовать, как и сам меняющийся фрактал, по воле которого он погиб.

Отныне конструкт больше не был механизмом, ведь то, что осталось от тела сборщика сока, стало строительным материалом... для чего-то нового. Недаром Мельпомену казалось, словно он смотрит на содержимое сосуда, которое само стало сосудом.

Изменчивая форма – неопределенность. Движение – сама жизнь.

Ничего из этого не пришло в голову малограмотному обитателю болот. Все, что он знал,– это то, как надежнее ставить ходули, чтобы не погрузиться в трясину, или в каком месте резать ствол тростника, чтобы обильнее потек сок.

Тем временем сущность давно заприметила его. Неизвестно, был ли пойман ею кто-то еще. Наверняка да, поскольку в здешних болотах хватало рыб, лягушек и другой мелкой живности. Наверняка непостоянство выбранной формы было вызвано не только бесконечным желанием сущности преображаться и видоизменяться, но неумением определиться.

В природе не бывает так, чтобы что-нибудь исчезло, а на его месте не возникло нечто новое. Даже Мельпомен знал, что если погибнут, к примеру, молохи, которых он ненавидел всем сердцем, то на болотах станет слишком много мелкой живности, питающейся насекомыми. Количество насекомых, напротив, уменьшится, ведь теперь на них начнут охотиться гораздо больше особей, а значит, некому будет опылять растения. Что в таком случае стало бы с тростником, можно лишь догадываться.

После смерти разум и опыт Мельпомена стали частью нового нечто. Даже тело, распавшись на части, словно было сложено из игральных кубиков, и то получило новое рождение, частично влившись в новую структуру. Так, одна из невообразимо ассиметричных фигур, которые еще недавно демонстрировались самому Мельпомену, получила его правый глаз, несколько пальцев левой руки и щеголяла балансирующей на тонком жгуте человеческой печенью – темной и влажной.

Механическое и одновременно живое. Спустя несколько часов после гибели Мельпомена из воды поднялось нечто бесформенное.

Строгие математические линии, которые наблюдал Мельпомен,– наследие механической части – составляли контраст с органикой. У любого, кто был в состоянии взглянуть на это и не сойти с ума, оно вызвало бы мысли о чем-то нелепом и случайном. Однако таких наблюдателей не нашлось. А может, Мельпомен и вовсе был единственным свидетелем рождения чего-то нового? Эта тайна, как и все прочие, погибла вместе с ним.

Если бы война между Ахероном и Заворашем имела вкус, то наверняка это был бы кислый привкус болотной воды Тантарона. Земля и все вокруг здесь пахло ржавчиной. Последняя намертво въелась в окружающее. Даже закат время от времени окрашивался медным, как будто с неба готов был пролиться кровавый дождь.

Кислота, соль, ржавчина. Дерево и кость превращались в камень, а соль становилась чем-то вроде паразита, распространяющегося по любой поверхности с небывалой скоростью. И вот уже повсюду виднелись бурые наросты.

Единственное, что не было подвержено в здешних болотах разрушению,– это мешкодрева, свободно передвигающиеся по поверхности воды. Внутри каждого такого дерева имелся своеобразный мешок, наполненный газом, который и не давал деревьям тонуть.

Конечно, обитатели Тантарона не были настолько наивны, чтобы полагать, словно мешкодрева и в самом деле разумны, но то, что они живые и в какой-то мере превосходят прочие растения, никто не отрицал.

Тем временем новое существо развивалось. Как и мешкодрева, оно занимало промежуточную позицию – только между миром механизмов и живых существ. В то время, когда машины одна за другой погибали, новое существо росло, превращаясь в нечто доселе невиданное, в гибрид механизма и живой плоти. Оно смотрело на мир единственным глазом, некогда принадлежавшим Мельпомену, и двигалось, перебирая по влажной болотной земле несколькими его пальцами, растущими из чего-то напоминающего костяные шестеренки. Но это было еще не все.

Братья так и не поняли, с чем имеют дело. Когда они приблизились к источнику света, казалось, что перед ними всего лишь небольшая сфера, наполненная жидким огнем... и чем-то еще.

Братьям думалось, что они не видели ничего ярче. Словно крохотное солнце, которое кто-то бросил тонуть в вязкой почве Тантарона. И оно действительно едва не утонуло. Сфера лежала на клочке суши, со всех сторон окруженная болотом.

Конечно, никто из троих не мог бы пройти мимо такого подарка. Перед ними находилось нечто невиданное. Сложно представить, сколько могла стоить подобная вещь. Ведь ржавый металл и старые, заржавленные механизмы приобретали охотно. Находились и те, кто интересовался костями необычных форм и размеров. За них платили не так хорошо, но все же и это было неплохим промыслом. А некоторые скупали все подряд, главное, чтобы вещь была необычной. Так часть забытого и потерянного в болотах Тантарона возвращалась в Ахерон и Завораш.

Конечно, братья не могли бросить неожиданную находку просто так, но и забрать с собой опасались – главным образом потому, что, покажись они в деревне с сияющим шаром, все мгновенно узнают: эти трое отыскали нечто ценное. Подобное лучше держать в тайне – мало ли найдется охотников за чужим добром?

На дне лодки отыскали плотную ткань. Эта ткань могла помочь скрыть сферу от посторонних глаз. На самом деле спрятать сияющий шар решили еще и потому, что боялись его яркого, обжигающего света. Сидя в лодке, братья склонились над находкой. В свете шара они напоминали дикарей, собравшихся у костра.

Так братья сидели бесконечно долго, и каждый из них видел внутри сферы нечто свое: механизм, растение, живой организм. Одному обнаруженный предмет напоминал драгоценный камень, другому – многократно увеличенную икринку лягушки, третьему – что-то сродни тем механизмам, которые они поднимали со дна болота. И все трое сходились во мнении: то, что они обнаружили, имеет ценность.

Немалую.

Шар. Эта форма наиболее удобна. Яйцо. Катящийся с горы камень. Даже колесо – своеобразный сплющенный шар.

К тому времени, когда братья окончили рассматривать шар, он почти полностью утратил яркость. Теперь внутри можно было видеть целый мир: крохотные частицы, напоминающие зубчатые колеса, вращались по своим орбитам. Эти орбиты пересекали пути частиц еще меньших, похожих на крохотных людей, бредущих длинными караванами по пескам неведомой пустыни. Если смотреть под определенным углом, то можно было увидеть город вдалеке...

Картина внутри постоянно менялась, однако неизменным оставалось ощущение силы, исходящее от сферы. Словно внутри находилась свернутая пружина, которая вот-вот готова была распрямиться.

Как ни странно, это не остановило братьев от проведения экспериментов. В ходе них сфера подверглась сдавливанию, поначалу осторожному, а затем все более настойчивому. Когда ни осторожный подход, ни грубое применение силы не дали результата, в ход пошли инструменты, которые братья всегда имели при себе.

В лязгающей куче на дне лодки нашлось место клещам, ножам, топорам и напильникам. Все эти вещи были некогда извлечены из болот Тантарона.

И вот сейчас один из них пригодился братьям особенно. Это было тонкое шило с таким длинным острием, что, если ударить им человека в живот, кончик инструмента обязательно показался бы из спины. К счастью, проверить этого пока не довелось.

Именно его острие братья решили опробовать на чудесном шаре. Тонкий кончик шила коснулся прозрачной оболочки, за которой в янтарной жидкости плавали, вихрились и перекатывались фигуры, теперь более отчетливые, чем раньше... Но дальше дело не пошло. Острие уперлось в твердую оболочку. Твердую даже не как стекло или металл, а как самый настоящий алмаз. На этот раз братья вздохнули с облегчением. Их любопытство было вполне объяснимым, однако кто знал, что случилось бы, если бы им удалось проколоть сферу...

Сегодня сидеть на веслах была очередь младшего из них. Остальные двое устроились в лодке, передавая друг другу дымящую трубку. Путь в деревню занял около двух часов, так далеко они заплыли. К тому времени шар уже был надежно спрятан в нескольких слоях ткани.

Ни один из братьев не проболтался насчет находки. В деревне все считали их угрюмыми, опасными людьми, от которых лучше держаться подальше, поэтому никто не поинтересовался успешностью вылазки. На следующий день братья отправились в соседнюю деревню, куда раз в неделю наведывались торговцы с «большой земли».

Именно там они продали сферу человеку с темным, наполовину обожженным лицом.

Спустя еще несколько дней тот человек перепродал найденный предмет торговцу с юга. Но даже последний, хоть и повидал множество диковинок, не мог с уверенностью сказать, что перед ним.

Игрушка? Да, похоже на детскую игрушку.

А может, что-то вроде крохотного аквариума? Он слышал про такие – небольшие наполненные водой колбочки стекла, внутри которых плавают крохотные рыбки. Такие аквариумы используют как украшения – женщины подвешивают их на цепочку на шею или вдевают в уши. И все же... не то.

Тем не менее он приобрел сферу, положил ее к другим вещам, которые удалось раздобыть в тот день, и на некоторое время забыл о необычной покупке. Кстати, сфера обошлась ему совсем недорого, поскольку хоть и была странной и диковинной, никто не мог понять ее предназначения. Такой предмет вряд ли продашь случайному человеку, а это значит, что товар такая же редкость, как и тот, кто пожелает им обладать.

Тот, второй торговец пересек половину материка, прежде чем вновь открыть сундук и вытащить сферу на свет. К тому времени он окончательно утратил интерес к странной находке. Он продал ее моряку с судна, стоявшего в городском порту. Судно направлялось в Завораш, и, судя по всему, сфере суждено было там оказаться.

Глава 24

Логика сна

Его сон был наполнен звоном хрусталя, звуками прозрачной воды, бегущей по серебряным желобам и – странное дело – устремлявшейся не вниз, а вверх.

У снов своя логика, в очередной раз напомнил себе Тисонга.

Капли, которые должны были падать ему на голову, повисали в воздухе сверкающим шатром. Если присмотреться, за ним можно было разглядеть солнце. Пылающее равномерным белым светом, оно напоминало начищенную до блеска монету в сотню драхм, с которой кто-то стер священный лик. И все же Тисонга решил, что это хороший знак. Видеть деньги во сне – к большой удаче. Он протянул руку, чтобы коснуться светила, но пальцы поймали лишь пустоту.

Его учили: нужно стараться не дать сну ускользнуть.

Однако чем настойчивее он тянулся к светилу, тем больше оно отдалялось. Купол над его головой стал раздуваться. Он ощутил в кончиках пальцев жжение, словно и в самом деле держал руку над огнем. Постепенно боль усиливалась. Когда она стала нестерпимой, Тисонга отнял руку. Движение вышло слишком резким, и он проснулся.

В комнате он был не один, рядом находились другие ученики. Все они спали, застыв в разнообразных позах, из-за чего казалось, будто сон настиг их неожиданно. Кто-то – сидя, кто-то – полулежа, откинувшись на подушки; двое спали, обнявшись, как любовники, еще один привалился к колонне в глубине. В центре импровизированного круга горели свечи, от которых поднимался ароматный дым. Помещение наполняли разнообразные звуки: дыхание спящих, шорох одежды. Временами раздавались чье-то бормотание или стон. Песок в стоявших неподалеку часах пересыпался и теперь лежал неподвижной горкой в нижней части колбы.

Как будто само время остановилось.

Рука все еще болела. Взглянув на пальцы, Тисонга обнаружил, что на подушечках начинают набухать волдыри.

Значит, он смог.

Только настоящие мастера умеют управлять сновидениями по собственному желанию, вплоть до того, чтобы выхватывать из грез предметы: книги, золото, украшения и многое другое. Этим они напоминают уличных воришек, тянущих все, что плохо лежит.

И, как большинству жуликов, сновидцам полагается быть очень осторожными. Однажды Тисонга видел, как некий паренек, петляя между рядами на рыночной площади, рассовывал по карманам все, что удавалось стянуть у не слишком внимательных торговцев. После этого он часто думал о том, чем же на самом деле занимаются хвататели... Особенно после того, как неделю спустя увидел того же паренька висящим на перекладине рыночных ворот.

Впрочем, волноваться пока не стоило. До сих пор Тисонге удавалось забрать с собой из сновидений лишь синяки да ожоги. У других получалось не лучше. У всех – за исключением Кенобии.

Тисонга покосился туда, где обычно сидел его брат. Сейчас это место пустовало.

А вдруг это тоже сон? Такой, в котором я спал и проснулся, но на самом деле все еще продолжаю грезить?

Оказаться одновременно в двух снах было заманчиво. Тисонга помнил образы из своего прежнего сновидения – то, как он тянулся к солнцу, которое было монетой, и как оно ускользало от него. Он решил проверить, по-прежнему ли спит.

Для этого есть множество способов. Например, попытаться найти странности в обстановке. Тисонга огляделся, но не увидел ничего особенного.

Сны наполнены собственной логикой.

Неизвестно почему, но в его снах дым всегда плыл сверху вниз, а дождь и снег не падали, как им полагается, а висели в воздухе. Однажды ночью Кенобия поведал ему, что в его снах люди не похожи на людей, а состоят из массы ломаных линий, которые постоянно перемещаются, то сплетаясь между собой, то разбегаясь в стороны. Тисонга пытался представить себе нечто подобное. Люди, состоящие из... линий? Вроде тех кукол, что они делали в детстве? Когда мать вырезала из плотного картона фигурки людей, а они с братом обматывали их цветными нитками, чтобы придать объем. Нитки были черными, красными, синими, и Кенобия всегда говорил, что красные – это вены и артерии, черные – мышцы, а синие – покрывающая их плоть. Если он делал фигурку с изъяном, то намеренно. Там, где витки синей нитки не перекрывали черный и красный, это выглядело будто раны. Мать бранила Кенобияа за неаккуратность, ведь куклы шли на продажу в лавку по соседству, и тамошний владелец давал по целой полудрахме за каждые десять штук.

Теперь это казалось неважным, поскольку фигурки все равно мало кто покупал, что с изъяном, что без. Тисонга и не вспоминал об этом, пока Кенобия не рассказал ему о людях из своего сна. Он даже взял уголь и долго водил им по бумаге, пока не получилось нечто, состоящее из отдельных линий, странным образом пересекающихся друг с другом.

Это они, да? Выглядит не очень страшно.

А два месяца спустя его брат принес из сна пригоршню медно-красной золы...

Один за другим ученики просыпались. Они открывали глаза и садились на подушках. Кто-то негромко ругался, кто-то кашлял; раздался грубый смех, который оборвался раньше, чем шторы раздвинулись и в комнату вошел Учитель. Тисонга всегда удивлялся, как такому древнему старцу удается двигаться настолько проворно. Будучи одним из тех, кто в совершенстве овладел искусством сна, Учитель одновременно служил доказательством того, как опасны сновидения. На его правой руке недоставало пальцев, а рукав левой и вовсе пустовал, его конец был заткнут за пояс. Единственной рукой старец сжимал свиток. Он был изготовлен из тончайшего шелка, украшен искусной каллиграфией и изображениями ангелов и животных. Однако со временем края манускрипта истрепались, рисунки потускнели, а строки текста там, где по ним слишком часто водил палец, и вовсе стерлись.

Ангел наблюдал за наставником, пока тот читал краткий текст молитвы. Обычно крылья его были сложены за спиной и перевязаны – в знак того, что Учитель пользуется привилегией перемещаться с одного Парящего острова на другой, но теперь традиционные красные и синие ленты отсутствовали. Что это означало? Что кто-то расцепил острова прямо в небе? Или, наоборот, дрейфующие города стянули вместе, образовав один? И то и другое случалось в прошлом не единожды, но последний раз – задолго до рождения самого Тисонги. Теперь острова свободно дрейфовали, будучи сцепленными громадными цепями, но на значительном удалении друг от друга. Переместиться с одного на другой можно было, просто перейдя по звеньям, каждое толщиной в два обхвата. Говорили, будто цепи выковали в других мирах, на Луне или даже выше.

Тисонге никогда не доводилось обозревать край мира, а тем более использовать цепь таким образом. Они с братом родились и прожили жизнь в центре острова, откуда до края во все стороны были многие, многие мили. На краях обычно селились бедняки, изгои, потомки тех, кого лишили их божественных крыльев. Словом, все те изменники и заговорщики, про которых говорили, будто они утверждают, что внизу за облаками есть другая земля, гораздо обширнее любой известной в небесных пределах. Таких называли диссидентами ^[1]. Их предкам крылья просто отсекли, в отличие от будущих поколений. Сейчас новорожденным удаляли хрящи, вырывая их специальным крючком. Сам Тисонга ни одного из диссидентов не встречал. Теперь, когда рядом не было Кенобии, он редко общался с одноклассниками, проводя почти все свободное время в скитаниях по городу.

Завершив молитву, Учитель убрал свиток. Он мог бы просто отпустить его концы, и тончайший шелк скатался бы сам, но из уважения к написанному старик сначала поднялся, а затем аккуратно свернул рулон. Напоследок Учитель окинул взглядом присутствующих, каким-то образом умудрившись остановиться на каждом в отдельности. Последним в этой череде был сам Тисонга, и ему показалось, что старик задержал на нем взгляд дольше, чем на остальных.

Уже после того, как Учитель ушел, в комнате опять стало шумно. Все обсуждали отсутствие у него лент. Воспользовавшись суматохой, Тисонга встал и улизнул из комнаты. Однако он направился не в классную комнату, как изначально намеревался, а в другую сторону. Длинный коридор привел его на балкон, откуда открывался вид на Небесный остров.

Перед ним простирался простор чистейшего светлого оттенка. Такого же, как крылья самого ангела или как его кожа – в дневном свете она отливала перламутром.

Тисонга подошел к краю. Поручней не было, в них не нуждаются те, кто не боится упасть. Он мог бы спрыгнуть, а потом расправить крылья и планировать до самой земли. Или опуститься на один из балконов внизу, затем перепрыгнуть на другой и так далее. В детстве они не раз проделывали нечто подобное, забираясь в комнаты других учеников и учиняя форменный разгром. Очередная шалость Кенобии. Тисонга часто думал, что его брат из тех, кто рано или поздно оказывается у края острова и отплясывает на цепях или того хуже: принимается утверждать, будто там, под облаками, есть другой мир... Именно поэтому брату никто не поверил. В тот миг, когда Кенобия раскрыл сомкнутые ладони и с них на ковер посыпались тонкие струйки песка, все затаили дыхание. А потом нашелся кто-то, кто рассмеялся со словами: «Неужели ты думаешь, будто мы поверим в это? А, Кенобия?»

В тот день Тисонга собрал немного бурой пыли и поместил ее в стеклянный пузырек, который и сегодня носил с собой в кармане. Каждый раз, глядя, как песок пересыпается внутри стеклянной колбы, он думал, где сейчас брат.

Возможно, ответ находился прямо перед ним: самый высокий шпиль в городе – Башня ремесленников сна. Внезапно на глазах у Тисонги одинокая фигурка взмыла к одному из стрельчатых окон и слилась с темнотой проема за ним. Наземных дверей у Башни не было, только верхние уровни, куда поднимались по воздуху, а это значило, что жителям Поднебесья, которых лишили крыльев, никогда не попасть внутрь.

Если Кенобия оказался там, то наверняка затем, чтобы Отцы-ремесленники разобрались в его сновидении. С другой стороны, если все это было розыгрышем, где брату удалось раздобыть необычный песок? Несколько дней Тисонга обшаривал квартал за кварталом, выискивая почву похожего цвета. Ничего подходящего он не нашел. И сейчас, в очередной раз глядя на бурые песчинки внутри пузырька, он подумал, что это похоже на крупинки ржавчины, которую сначала соскоблили, а затем истолкли в порошок. Единственное место, где Кенобия мог найти металл, были цепи, которыми острова Поднебесья крепились друг к другу.

Приняв решение, Тисонга прыгнул вниз.

Глава 25

Et alas ^[2]

Острова не всегда были скреплены цепями. В прошлом они свободно дрейфовали, и их маршруты никогда не пересекались. Теперь, пролетая над городом, ангел видел каллиграфически тонкие, словно нарисованные тушью, нити. Подобно сноскам на анатомической карте, они тянулись во все стороны и утопали в белоснежной белизне.

Чтобы размять мышцы, Тисонга сделал небольшой круг. Город под ним был тем же, что и всегда. Крыши домов сверкали белизной, глазурью, золотом. На одних хозяева разбили небольшие садики с водоемами и настоящей рыбой, другие были выложены многоцветной керамикой. Высоких зданий почти не встречалось: стремление ввысь компенсировалось умением летать. Ближе к горизонту город терял свои цвета. Краски тускнели, сливаясь в сплошное бурое месиво, как на палитре неумелого художника. Кое-где проглядывали пятна серого, уродливые проплешины желтого, отмели коричневого.

Только сейчас ангел понял, что не залетал дальше чем на расстояние полсотни бросков камня от центра города. Подумав об этом, он ощутил укол обиды: значит, Кенобия летал на окоем без него. Конечно, если допустить, что он и в самом деле все подстроил. С каждой минутой Тисонга все больше утверждался в мысли, что его обманули. Одно дело – провести однокашников, сделав так, чтобы все поверили, будто ты достиг небывалого мастерства в умении приносить из сновидений настоящие вещи, другое дело – поступить так с собственным братом. От осознания этого решимость Тисонги добраться до цепей и узнать, действительно ли его брат соскреб с них ржавчину, только усилилась.

Знакомая часть города не закончилась в одночасье. Здесь шла уже привычная битва: улицы бесконечно вгрызались друг в друга, превращая и без того запутанный ландшафт в настоящий лабиринт. Тисонга спрашивал себя: как ориентируются в нем те, кто передвигается по земле? Его тень скользила далеко внизу, ныряя в провалы между домами, чтобы вновь появиться на какой-нибудь крыше. Когда она накрывала бескрылых, те поднимали головы. Некоторые грозили ему кулаками, один даже швырнул камень.

Постепенно с крыш исчезли глазурь и яркие краски. Дома стали меньше и располагались теснее друг к другу. Все свободное пространство между ними было завалено разнообразным мусором. Позже ангел понял, что и сами дома сделаны из мусора. Люди копались в грудах отходов, сортируя их в кучки поменьше, и у каждого на спине была большая корзина, куда отправлялась часть найденного.

Эти люди не швырялись камнями, они вообще не поднимали головы, слишком занятые своим делом. В другое время большинство из них счищали ржавчину с цепей и следили, чтобы звенья не разгибались слишком сильно. Туда и обратно они передвигались ползком, цепляясь за неровности в металле и рискуя сорваться. Для того, кто лишился божественных крыльев, это означало верную смерть.

Неподалеку располагались машины, собирающие воду из облаков. Их Тисонга услышал еще издали. Они издавали утробный гул, и с каждым мгновением этот звук становился громче. Здесь, на высоте, то и дело вспыхивали молнии, а длинные штыри погодных механизмов испускали тусклое сияние. Оказавшись поблизости, ангел почувствовал, как покалывает кожу. Собираемая из воздуха влага поступала в систему труб. Ангел уже не раз думал, что, не иначе как по иронии судьбы, люди, живущие на кучах мусора, имеют самую чистую воду.

Он подлетел к одной из башен.

Вблизи она была огромной. Ремесленники сна постарались придать всей конструкции легкость. Отдельные части и вовсе парили в воздухе, ничем не скрепленные и не поддерживаемые. Когда-нибудь и ему предстояло стать ремесленником сна. Но, чтобы построить нечто подобное, усилий одного человека недостаточно.

Еще никогда ангел не оказывался так близко к окоему. Уже была видна кромка Острова, а за ней – разлившаяся до бесконечности пустота. Словно мостки, над ней были перекинуты цепи, соединявшие остров с его собратом вдалеке. Истончаясь, линии превращались в пунктир, пока и вовсе не растворялись на фоне ослепительной белизны вокруг. В этом месяце разлет был довольно большим, а цепи не стали подтягивать, чтобы сблизить один остров с другим. Думая об этом, Тисонга попытался вспомнить название дрейфующего соседа. Если острова не сближали, значит, отношения между ними складывались не лучшим образом. Торговля не ладилась, а может, дипломаты попросту не могли договориться, кому первому подтягивать цепь,– ведь управление огромными воротами, на которые наматывались звенья, требовало усилий.

И вновь его мысли вернулись к цепям и возможной выходке Кенобии.

Нет, брат не мог так поступить.

И все же...

Один из механизмов неподалеку гулко чихнул, а затем изверг облако черного дыма. Увернувшись от гари, Тисонга едва не натолкнулся на какую–то часть механизма, которая как раз проплывала неподалеку. Тем временем внизу к неисправной машине уже спешили крохотные фигурки.

Ангел и не заметил, как поднялся на большую высоту. С такого расстояния люди казались песчинками, сметаемыми своевольным ветром.

Послышался рокот, будто где-то вдалеке сошла лавина из камней. Камни падали, катились и ударялись друг о друга с грохотом сотен бильярдных шаров. Все это сопровождалось треском, будто кто-то в это время комкал в кулаках конфетные обертки. Странная и абсурдная картина. Она проскользнула в сознании Тисонги за мгновение до того, как он повернул голову и посмотрел вниз...

И увидел стремительно растущее облако пыли...

Было видно, что часть суши попросту отсутствует. Исчезли люди и механизмы, исчезли постройки и горы

мусора. Теперь эта часть острова напоминала надкушенный пирог. Челюсти предполагаемого великана, виновника происшествия, не пощадили ничего. Они прошлись поперек одного из зданий, рассекли несколько пластов земли, оставив трубы механизмов торчать наружу. В пустоту из них изливались потоки воды. На короткий миг ему показалось, что он смотрит на разверстую рану: вот здесь – обрывки артерий и вен, а здесь – части сухожилий, свисают, будто грязная ветошь.

Масштаб разрушений был ужасающим. Несмотря на это, никто не спешил на помощь. Даже те, кто уцелел и не выглядел раненым или оглушенным, не торопились на выручку собратьям, лежащим на земле без сознания или страдающим от боли. Только бессмысленно бродили меж развалин, словно катастрофа лишила их остатков воли.

Ангел вспомнил то, что им говорили в школе: не-ангелы пассивны, слабы и безынициативны от природы. Боги создали их такими, наделив лишь простыми стремлениями: жить, размножаться и в конце концов умереть. Кое-кто даже утверждал, что подспудное стремление к смерти изначально заложено в их генах. Таков порядок вещей, и нет необходимости в него вмешиваться. Чем быстрее одно поколение сильных и молодых (и здоровых) будет сменяться другим, тем лучше. Подобным образом рассуждали не только учителя, но и большинство ангелов, поэтому ни те ни другие не одобрили бы того, что Тисонга собирался сделать.

Чем ниже он спускался, тем отчетливей становились крики. Они доносились сразу со всех сторон – разноголосое страдание.

То, что Тисонга видел, трудно было описать. Люди брели словно во сне, некоторые просто ложились на землю и ждали смерти. Какой-то бескрылый пробежал мимо с криком – его волосы горели, и ветер лишь раздувал огонь, создавая вокруг головы подобие пламенеющей короны.

От едкого дыма слезились глаза. В воздухе висела пыль. Ангел ощущал ее на коже, на слизистой носа – как только сделал первый вдох, на языке – стоило ненароком облизать губы. Эта пыль забивалась в горло, проникала внутрь. Казалось, еще немного, и ему станет нечем дышать, а легкие затвердеют под слоем этой пыли и превратятся в камень.

Ветер разносил обрывки мусора, некоторые из них горели. Часть сгорала прямо в воздухе, осыпаясь пеплом, другая падала на крыши лачуг, и те вспыхивали, будто груды хвороста. Однако никто не спешил тушить пожары, как никто и не подумал помочь раненым. Неподалеку кричала женщина, которую придавило упавшим камнем. Рядом мужчина с измазанным кровью лицом карабкался по руинам, называя кого-то по имени. Эти двое не замечали друг друга, пока мужчина не ступил на камень, под которым лежала женщина. Раздался хруст – Тисонга знал, что запомнит этот звук до конца жизни,– и издав предсмертный хрип, женщина обмякла. Не обратив на несчастную никакого внимания, мужчина продолжил восхождение.

В этот момент ангел увидал человека, который нес полные ведра воды – по одному в каждой руке. Он успел подумать, что, возможно, эти люди не совсем безнадежны. Хотя бы кто-то из них готов противостоять несчастью... Но минутное ликование сменилось разочарованием, когда этот бескрылый с криком швырнул оба ведра себе под ноги и убежал, судорожно вцепившись в волосы и на ходу срывая рубашку.

Земля под ногами содрогнулась. Краем глаза Тисонга заметил, как человек, который только что карабкался по руинам, рухнул вниз. По иронии, его тело приземлилось неподалеку от несчастной женщины. Теперь два трупа лежали бок о бок.

Второй толчок был гораздо сильнее. До слуха Тисонги донесся грохот – как тот, что он слышал накануне. Ангел понял, что рухнула еще одна погодная установка. В воздух поднялось облако пыли. Послышались новые крики.

Крхх... Крххх...

Звук был таким, будто кто-то кромсал камень огромным ножом.

Затем земля содрогнулась в третий раз.

Чтобы избежать падения, Тисонга на мгновение поднялся в воздух. Расправленные крылья помогли ему удержать равновесие. Ноги оторвались от земли совсем ненадолго, но и этого оказалось достаточно, чтобы его заметили.

Люди, бродившие словно во сне, внезапно вышли из ступора. Неожиданно рядом оказалось не менее десятка человек. Самому младшему на вид было лет десять, старшему – около тридцати. Ближайший стоял на расстоянии всего нескольких локтей от Тисонги, так близко, что ангел мог почувствовать исходящий от него запах давно немытого тела.

В то же время все новые бескрылые выбирались из-за завалов или спускались с небес, как только что сам Тисонга. До этого он не задумывался, как бескрылые взбираются на вершины погодных установок. Как оказалось, некоторые из них носили веревки с собой. Один из них снял похожую бечеву с пояса и принялся разматывать.

Внезапно все, что Тисонга считал важным,– предполагаемый розыгрыш брата, желание во что бы то ни стало разгадать тайну красного порошка, его неудачи как хватателя и ремесленника сна,– все это теперь показалось ему глупым.

Веревка раскручивалась все быстрее. Ангел попятился, готовясь в любой момент подняться в воздух. Для этого нужно было лишь расправить крылья и оттолкнуться от земли... Однако прежде, чем он успел что-либо сделать, конец веревки метнулся к нему и обвился вокруг шеи. Петля мгновенно затянулась, сдавив горло стальными тисками. Сильный рывок заставил Тисонгу рухнуть на колени. Вторая веревка опутала крылья. Прежде чем ощутить боль, он услышал, как трещат и ломаются в них тончайшие кости. На мгновение мелькнула мысль: с одним крылом ему не подняться в воздух.

Рядом замелькали чужие лица: ему что-то кричали, кто-то ударил кулаком в губы. Подумать только, а ведь он собирался им помочь! Ведь для того и спустился. Чьи-то руки сильнее затянули веревку, другая пара рук принялась вязать узлы. Тисонга чувствовал, как с каждым новым узлом смещаются поломанные кости в его крыльях – словно сотни зубов одновременно вгрызаются в плоть.

Его повалили на землю. Падая, он видел, как медленно и грациозно рушится одна из погодных башен. Где-то на периферии зрения с новой силой вспыхнул очередной пожар. Казалось, мир вокруг сгорает в пламени. Все окрасилось красным, и ангел понял, что это его собственная кровь – стекает со лба, заливая глаза, а затем струится по щекам, будто слезы. А может, это и были слезы, кто знает?

Глава 26

Человек из Города Вервий

– Дидактик Телобан? – Стук в дверь повторился.– Дидактик Телобан?

Телобан не повернул головы, и его лицо осталось невозмутимым. Отщипнув от лежавшей неподалеку буханки, он скатал шарик. Затем ногтем большого пальца разделил мякиш надвое и разломил. Одну из половинок он бросил в рот, а другую протянул существу, сидевшему перед ним на столе. Игуана выстрелила длинным языком и, заглотнув лакомство, уставилась на него все тем же немигающим взглядом.

Телобан чувствовал, что незваный гость не собирается уходить. Наверняка в этот момент он прислушивается и гадает, почему дидактик, который, по слухам, покидает комнату лишь с наступлением темноты, сейчас, в самый разгар дня, отсутствует.

Взяв со стола каменную плошку, на дне которой плескалось масло, он подлил немного в светильник. Свет лампы сделался ярче, но не настолько, чтобы разогнать царящий в комнате полумрак. Узкая кровать, шкаф, полупустая полка с книгами: все тонуло в сумерках.

В прежние времена кто-то забил единственное окно досками. Незадолго до того, как комнату занял Телобан, здесь жил один из последователей Всевоплощенного. В результате стены, пол, а во многих местах и потолок оказались заполнены цитатами из священных книг. Временами, лежа в кровати, Телобан видел перед собой нечто вроде «Бог есть Вершина» и засыпал, размышляя об этом.

В библиотеке царил переполох, но такой, который может царить лишь в этом почтеннейшем из мест. Если здесь и кричали, то шепотом, если топали от негодования, то так, чтобы не мешать окружающим, а разведенные в стороны руки разводились не слишком широко – мешали гнущиеся под тяжестью книг стеллажи, между которыми и двое не сумели бы разминуться, не пробормотав извинений.

Когда Телобан вошел, два библиотекаря как раз спорили о чем-то. Поглощенные перебранкой, они не обратили на него ни малейшего внимания. Воспользовавшись этим, Телобан незаметно проскользнул в читальный зал, где миновал два ряда столов с придвинутыми к ним стульями, которые сейчас пустовали... и едва не столкнулся с мальчишкой, бежавшим куда-то с огромной стопкой книг в руках. Следом за ним спешил другой, и у этого стопка была еще выше. Оба исчезли в одном из узких дверных проемов, ведущих в небольшие кельи, где до изобретения печатного станка работали переписчики.

Прежде чем дверь за ними захлопнулась, Телобан успел заметить, что таких книжных стопок набралось множество.

Книги были повсюду: на столе, за которым некогда работал переписчик, на подоконнике, на полу. А еще он увидел библиотекаря, который поочередно брал каждую книгу и перелистывал. Уже перелистанные тома отправлялись в отдельную стопку, пока весьма скромных размеров.

Остановив одного из мальчишек, у которого из-за стопки книг торчала лишь макушка, Телобан спросил:

– Что происходит?

– Что? А, это... Кто-то испортил книги.

И не успел Телобан задать следующий вопрос, как мальчик умчался.

Миновав еще несколько келий, где тоже работали библиотекари, он свернул в один из пустых коридоров.

Светильников поблизости не было, поэтому приходилось идти на ощупь. Это напомнило ему годы, проведенные в Дымном квартале. Так называлось место на окраине Старого города, окруженное многочисленными мастерскими. Дома здесь почернели от копоти, а от одного крыльца к другому тянулись веревки, поскольку только с их помощью можно было отыскать дорогу в горчичном тумане.

О Дымном квартале ходило множество легенд. Каждый год находились те, кто по ошибке забредал в его пределы и, бывало, исчезал навсегда. Сгинул в тумане, так говорили. То же самое повторяла и его мать, прежде чем болезнь лишила ее сил.

Однажды он и сам потерялся. Это произошло год спустя после того, как мама умерла. Отца у него никогда не было, так что с тех пор он жил в доме двоюродной тетки, которая была бы рада, если бы однажды он просто не вернулся. Сгинул в тумане. Именно об этом Телобан подумал в первую очередь, когда однажды бечева порвалась и он неожиданно оказался абсолютно один на окутанной дымкой улице. К счастью, он ходил этим маршрутом раньше и знал, что поблизости есть другая тропа, нужно лишь добраться до нее. Для этого ему пришлось бы идти шагов двадцать, продвигаясь на ощупь.

Где-то залаяла собака, ей ответила другая. Вдалеке плакал ребенок, и Телобану пришло в голову, что тот потерялся, как и он сам.

Телобан осторожно переставлял ноги, поскольку в тумане было легко оступиться. Наверняка именно эта предосторожность и уберегла его от наброшенной на голову петли. В последний момент он сумел увернуться, и удавка лишь скользнула по шее. Однако ликование длилось недолго. Чьи-то руки обхватили его сзади, жесткая веревка опутала запястья. На голову ему надели мешок, завязки которого тут же затянули.

– Не дергайся! – прошипел на ухо чей-то голос.– Хуже будет.

Следующим, что помнил Телобан, был долгий путь через Дымный квартал.

Его похитители двигались молча, без остановок, все время в одном и том же ритме, пока ему не стало казаться, словно он качается на водах некого темного океана. Внутри мешка пахло рвотой, а сил едва хватало на то, чтобы удерживать ускользающее сознание. Он не мог сказать, сколько времени прошло. В какой-то момент похитители вместе с ним как будто стали подниматься по ступеням. Лязгнули засовы, заскрипели петли, незнакомый голос произнес несколько слов, ему ответил другой – и подъем возобновился.

Восхождение продолжалось и после того, как Телобан потерял счет ступеням, замкам и дверям, которые они запирали...

Думая об этом, он пересек коридор, в конце которого обнаружилась дверь. На ощупь дерево напоминало выбеленную солнцем кость, которая со временем становится лишь крепче. Поддавшись после первого толчка, дверь распахнулась без единого звука.

На этот раз перед ним был коридор еще меньшего размера. Телобан чувствовал, как с обеих сторон ему на плечи давят стены. Его пальцы скользили по их шершавой поверхности. Некий жучок пробежал по его запястью и, осмелев, стал взбираться под рукавом, цепляясь колючими лапками за волоски на коже, однако Телобан не стал тратить на него время.

Вдохнув прохладный воздух с привкусом плесени, он попытался уловить другие запахи. В темноте обоняние было вторым зрением, именно поэтому Телобан так восторгался рептилиями. У всех них, включая ящериц и черепах, превосходный нюх.

Двигаясь осторожно, он не переставал прислушиваться. Абсолютной тишины не бывает: он понял это много лет назад, в тот момент, когда, уходя, его похитители затворили за собой дверь. Предварительно они разрезали веревки на его руках и сорвали с головы мешок. Еще некоторое время Телобан не мог двигаться. Он лежал, прислушиваясь к звукам за дверью и гадая, что будет дальше.

Дверь открылась только неделю спустя.

Впереди послышались голоса, и Телобан замер, прижавшись к стене.

Двое людей вышли из бокового коридора. Огонек их единственной свечи заставил тени на стенах трепетать и тянуться к источнику света, словно руки уличных попрошаек. Люди свернули в другой коридор, и свет померк, а затем и вовсе исчез. Еще некоторое время Телобан прислушивался к звуку их шагов, затихающему вдали.

...Когда дверь комнаты, где его держали, наконец открылась, он увидел одного из них: человека в просторном облачении с покрытой капюшоном головой. До этого еда и смена белья появлялись будто бы сами собой. Скорее всего, за ним наблюдали, и невидимые соглядатаи проделывали свои фокусы, пока он спал. В том числе заменяли единственную свечу в закопченном канделябре и выносили ведро с нечистотами (позже он узнал, что это было обязанностью младших воспитанников). Однако незнакомец пришел вовсе не за этим. С собой у него были связка сальных свечей, которую он прижимал к груди, вощеная табличка и несколько заостренных палочек для письма.

Человек шагнул в его комнату, но дверь не закрыл. Из темного коридора позади нее тянуло холодом, слегка развеивающим затхлый запах каземата. Огонек свечи на столе затрепетал и едва не погас. На мгновение комната погрузилась во тьму. Телобан мог бы воспользоваться этим, оттолкнуть гостя и броситься наутек, как проделывал это сотни раз, петляя затянутыми туманом улочками Дымного квартала, однако не стал. И не только потому, что знал, что за ним по-прежнему наблюдают, но еще и потому, что ему попросту некуда было идти.

Как ни странно, все, что от него требовалось,– это усердно учиться. Учителя приходили и уходили, одни книги сменялись другими, а исписанные с обеих сторон свитки тщательно выскабливали, чтобы писать на них по новой.

Сначала была грамота. Телобан не умел читать, но знал буквы и мог написать собственное имя – трюк, которому он научился, работая на посылках то в одной, то в другой мастерской. За грамотой следовал счет: сложение, вычитание. Затем настал черед истории, географии, основ философии. Так, например, он узнал о существовании частей света, отделенных друг от друга океанами соленой воды. Поверить в это было так же сложно, как и в то, что мир вокруг населяют столько людей, скольких нет и в десяти городах, подобных Ахерону.

Спустя какое-то время Телобану разрешили покинуть комнату, но лишь затем, чтобы перейти в другую, размером больше. Здесь десяток мальчишек упражнялись с оружием и без него, орудуя голыми руками, словно стайка дерущихся подмастерьев. Они лазили вверх и вниз по подвешенным к потолку канатам, перескакивали с перекладины на перекладину, подпрыгивали на натянутых над полом сетках, взмывая на немыслимую высоту... Некоторые были одного с ним возраста и выглядели такими же растерянными, однако большинство не обращали на них никакого внимания. Телобан видел, как один из тренирующихся угодил другому палкой по голове, и тот расплакался, но никто даже не посмотрел в их сторону.

Это и в самом деле была Башня, самая высокая из тех, что знал Телобан. Бесконечные уровни возносились на высоту десятков этажей, столько же их уходило вниз, где они превращались в тоннели, запутанные, словно корни старого дерева. В глубинах этих подземелий располагались лаборатории, где варились десятки всевозможных снадобий. Здесь в застекленных теплицах, снабженных искусственным освещением и подогревом,– по трубам текла горячая вода,– выращивались разнообразные травы. Можно было днями напролет ходить вдоль и поперек, петлять между одиночными клумбами и огромными оранжереями и ни разу не встретить похожей расцветки, формы листьев или цветков. Одна часть растений использовалась для приготовления лекарств и целебных мазей, другая – для различных ядов. В сыром и теплом полумраке уровнем ниже для этих же целей выращивались грибы. Белые, черные, с широкими и узкими шляпками, на толстых и тонких ножках, покрытые черной вязкой слизью или длинными волосками, свисающими, будто бахрома. Однажды Телобан видел, как волоски внезапно ожили, потянулись к ничего не подозревающему мальчишке и коснулись его кожи. В следующее мгновение несчастный рухнул замертво.

К концу первого года из двенадцати сверстников, с которыми он делил комнату, осталось всего трое. Многие просто исчезли, и Телобан гадал, ушли они по собственной воле или же нет. Среди оставшихся был паренек, который привлек его внимание в первый день,– тот самый, что заплакал, получив удар по голове. Теперь он уже не был тем пугливым мальчишкой, начинающим дрожать всякий раз, когда перед ним оказывался противник с оружием. В его глазах появился странный блеск, словно в темный омут бросили пару монет. Подобный взгляд Телобан нередко встречал у своих соседей по Дымному кварталу. Такое же выражение было и в глазах его матери перед тем, как она сделала последний вздох.

Со временем Телобан научился испытывать к своим похитителям нечто вроде признательности. Не к самим похитителям, конечно, а к тем, кто им покровительствовал. Имен никто не знал, и за все время не нашлось никого, кто встречался бы с ними лично, однако Телобан был уверен: за ним и другими учениками пристально наблюдают.

Прошли годы, прежде чем эти люди наконец явили себя.

Еще дважды ему повстречались люди. Один из них, подмастерье мясника, толкал перед собой тележку с мясными обрезками – позже их продадут кожевенных дел мастеру. Телобан уловил запах до того, как успел что-либо увидеть. В другой раз это были чьи-то осторожные шаги, будто кто-то крался неподалеку. Телобан так и не понял, кто и где: возможно, заплутавший пьяница, вор, а может, кто-то, кто, как и сам он, охотился за чужими секретами.

Коридоры становились все уже, теснее, и вскоре ему стало казаться, что он пробирается сквозь нутро великана. В некотором смысле так оно и было: переплыв океан, Телобан обнаружил город, в котором улицы были узкими и извилистыми, словно петли кишок, а дома громоздились друг на друга, подобно похотливым скотам. Но хуже всего было солнце; вскоре от дурманящей жары он не мог ни двигаться, ни нормально думать. Комната в монастыре стала его убежищем в дневные часы, и даже после заката, когда на улице становилось немного прохладнее, однако вместе с тем и слишком людно, он предпочитал сбегать в темноту тоннелей.

В первые недели он понял, что человек, изучивший их досконально, имел бы возможность попасть куда угодно. Телобан удивлялся, насколько мало этим пользуются остальные горожане. Потратив месяц на изучение карт, он выяснил, что коридоры примыкают к тоннелям канализации. Все они располагались на разной глубине, и в некоторых из них можно было погибнуть, просто вдохнув отравленный воздух.

Однажды он наткнулся на подземный ручей. Пойдя по его течению, Телобан обнаружил огромный зал, полный костей. Здесь были останки мелких грызунов, собак, кошек, птиц, а также пять или шесть человеческих черепов, два совсем крохотные. Лежавшие горками кости походили на песчаные дюны, которых ни разу не касался ветер. В другой раз он обнаружил остатки чьего-то жилища. Кто и когда здесь обитал, трудно было сказать; Телобан поддел ногой заплесневевший матрас, от которого во все стороны брызнули насекомые. Грязное, убогое пристанище. В его центре обнаружилось нечто вроде алтаря: перья, камни, скомканная бумага. Кто-то начертил на полу неровный круг, расположив на линии многочисленные знаки и формулы.

Коридоры и переходы здесь напоминали улицы и переулки настоящего города. Как в любом городе, здесь имелись свои темные аллеи и небезопасные тупики. В одном из них Телобан повстречался с парой бродяг. Разглядеть их как следует он не успел: без лишних слов те набросились на него с ножами. Телобан убил обоих, оставив тела плавать в грязной луже.

Однако подлинные тайны, как и ключи, которые их отворяли, следовало искать у самой поверхности: в подвалах и винных погребах, на кухнях, где готовили еду для рабов и собак, в сырых казематах, в тайниках, расположенных так, чтобы богатства, равно как и секреты, их приумножающие, были одинаково хорошо укрыты от посторонних глаз. Щепотка яда, растворенная в бочке с вином, могла сделать больше, чем десяток убийц с кинжалами, а умело подслушанная сплетня, которой один раб поделился с другим в душном полумраке кухни,– оказаться куда полезнее сведений, добытых дипломатами.

Не потому ли он здесь?

Разумеется, он не раз спрашивал себя: так ли хорош шпион, который не ведает о своей цели? Вопрос выдавал его тайное беспокойство. Словно каким-то образом он вновь оказался на улицах Дымного квартала с обрывком бечевы в руке...

Наконец он добрался до нужной развилки. Потолок здесь нависал низко, и в нем было забранное решеткой отверстие. Достаточно было подпрыгнуть, а затем подтянуться на руках, чтобы увидеть расположенную в подвале кухню, где готовили еду для рабов. Сейчас кухня пустовала. В углу полутемного помещения горел очаг, над которым висел почерневший от времени котел.

Запах готовящейся пищи напомнил Телобану о его путешествии через море. Нечто подобное стряпали моряки, собираясь каждую ночь у небольшого очага на корме; в кипящую воду бросали рыбу, вяленое мясо, мелко нарубленные овощи. Все это варилось до тех пор, пока не получалось что-то вроде жидкой каши. С самого начала Телобан подсаживался к огню вместе со всеми и слушал. Мало кто замечал одинокого пассажира, пришедшего погреться у очага. Именно так он впервые услышал о тоннелях под городом – и не только.

Среди тех, кто любил сидеть у очага, был варунский священник. Хорошо заметный в своих просторных одеяниях, он каждый раз был вынужден кутаться в ткань, чтобы она не хлопала на ветру. Телобан решил, что под такой одеждой легко скрыть все что угодно.

За все время священник не проронил ни слова, но, едва завидев его, моряки тут же уступали место у очага. Считалось, что обидеть божьего человека в пути – дурной знак. Это навело Телобана на мысль.

Оказавшись в порту, он первым делом отправился в лавку, где торговали одеждой. Многие приезжие избавлялись здесь от теплых вещей или обменивали свои наряды на более традиционные. В куче старого тряпья, сваленного в одном из углов и без того тесной каморки, он без труда отыскал черное одеяние подходящего размера...

Сейчас на нем была другая одежда, ничем не напоминающая скромный наряд инока и гораздо более практичная. Монашескую рясу Телобан скатал в небольшой сверток, связав веревкой и пропустив узел снизу таким образом, чтобы получилось что-то вроде лямки. Ношу он закинул за спину, радуясь, что руки остаются свободными. Теперь можно было не беспокоиться о запахе, который неизбежно пристанет к одежде.

Кем бы ни были здешние строители, они, намеренно или нет, оставили лазейку: небольшой рычажок, с помощью которого отпиралась решетка. Примечательно, что сделать это можно было лишь снаружи. Видимо, предполагалось, что, оказавшись внутри, вор и так будет в ловушке, ведь из кухни путь в хозяйские покои неблизкий.

Нащупав рычажок, Телобан уже собирался воспользоваться им, когда дверь наверху отворилась и вошли двое. Послышался приглушенный разговор, позвякивание металла, как будто кто-то опустил в воду горсть столовых приборов, а затем сверху хлынул поток воды. Телобан поморщился от запаха.

Раздался грубый смех, другой голос произнес несколько неразборчивых фраз. Телобан придвинулся ближе, пытаясь заглянуть за край решетки, и едва не угодил под очередной поток дурно пахнущей жидкости. Один из тех, кто был в комнате наверху, мочился на решетку, насвистывая веселый мотивчик.

Дождавшись, когда над головой стихнут шаги и дверь хлопнет второй раз, Телобан пробрался на кухню. После царившей в подземелье прохлады воздух здесь казался слишком горячим. Им едва можно было дышать. Словно весь кислород выгорел в огне очага, над которым бурлил котел. С какой легкостью Телобан мог бы уничтожить половину слуг, бросив туда щепоть одного из своих порошков! Или даже проще: соскрести с одной из стен ту черную плесень и использовать в качестве яда ее.

Помещение было низким и темным. На стенах – кухонная утварь: кастрюли, сковороды, ножи, плошки. Днем свет проникал сквозь узкое зарешеченное окошко, расположенное вровень с землей, но сейчас за ним была лишь чернота – и внутри, и снаружи дворец был погружен в сон.

Телобан приблизился к двери, но не стал открывать ее. Вместо этого он приложил ухо к шершавому дереву и прислушался. Ему было хорошо известно, как опасна бывает самоуверенность. На башнях несли вахту дозорные, в коридорах дежурили часовые, а во внутреннем дворе бегали спущенные с привязи псы.

Пожалуй, лишь псов и стоило воспринимать всерьез: там, где легко обмануть человеческие органы чувств, провести собаку невозможно. В Городе Вервий их почти не осталось – всех отловили и истребили, но те, что встречались, отличались почти сверхъестественными способностями к выживанию. Они сбивались

в стаи, долго и упорно выслеживали добычу и атаковали, придерживаясь единой стратегии. Даже поодиночке псы устрашали. Не раз Телобан видел в тумане горящие глаза и менял направление, отыскивая другую путеводную бечеву. Неизвестно, насколько эти твари были умны, но, как оказалось, им ничего не стоило выяснить, что протянутые тут и там веревки служат маршрутами, по которым перемещается предполагаемая добыча.

Постоянство. Предсказуемость опасна. Именно поэтому, оказавшись в новом городе, он не ходил одними и теми же путями, подмечая каждое лицо, которое могло повстречаться дважды. Однажды на глаза ему попался мальчик-разносчик, и не два, а целых три раза. Дождавшись, пока тот в очередной раз пройдет мимо, Телобан двинулся за ним и преследовал его, пока не удостоверился, что мальчик и в самом деле тот, за кого себя выдает. Все это время он сжимал лежащее в кармане узкое лезвие, такое острое, что им можно было рассечь шею до самых позвонков.

Из кухни вела еще одна дверь. Ее Телобан поначалу не заметил, а присмотревшись, понял, что перед ним нечто вроде тайного хода для слуг и рабов. По невысокому лазу можно было передвигаться лишь на четвереньках, зато перемены блюд в гостиной или напитков в бальной зале появлялись как по волшебству.

В этом, по мнению Телобана, и заключалась губительность постоянства. Что ж, возможно, стоило внести в это постоянство немного случайностей.

Глава 27

Хаос в теории и на практике

Первым делом он перевесил половники на место ножей, а ножи сложил в полку, где хранились чистые полотенца. Затем опрокинул в одну большую бадью все приправы до единой, соль и сахар, а пустые банки вернул на место. Задачей было сделать так, чтобы вторжение обнаружилось не сразу, а через некоторое время.

Хаос не может быть организованным, учили философы. Однако они не говорили, что любой порядок – это не что иное, как организованный хаос. Достаточно извлечь один или несколько элементов, и все рассыплется, превратится в случайный набор составляющих. Значит ли это, что все вокруг так или иначе пребывает в хаотичном состоянии?

Когда он высказал эту мысль учителю, тот ничего не ответил, а лишь направил его к своему коллеге. Несколько дней спустя Телобан, войдя в зал для аудиенций, обнаружил не одного, а троих преподавателей. И вновь они внимательно выслушали его, сдержанно кивая.

Наконец его отправили к архонту.

На этот раз он предстал перед целой комиссией, заседавшей на возвышении в полутемном зале. Света хватало ровно настолько, чтобы освещать самого Телобана.

Он говорил около часа. Доказывал. Опровергал. Спорил сам с собой. Приводил доводы. Отвергал часть из них. Затем приводил новые.

На этот раз никто не кивал. Если бы Телобан хотел, то услышал бы, как бьются сердца всех присутствующих. Если бы мог – вырвал бы их.

В тот день он так и не услышал ничего от сидевших перед ним людей. Даже другие ученики, казалось, избегали его. Он лег спать в собственной келье, а когда наутро проснулся, то получил новое распоряжение: отправляться за море, в Завораш.

Что это было? Ссылка? Некое задание? Он не знал.

Собрав вещи, Телобан отправился в порт.

Так он оказался в этой знойной клоаке, одно название которой наполняло рот горечью, которую тут же хотелось сплюнуть.

И теперь занимался тем... чем занимался. Например, вырывал случайные страницы из книг в библиотеке, собирая их в одну – свою – книгу. Да, испорченные тома, о которых говорил мальчишка, были его рук делом. Возможно, такая книга, будучи полностью составленной, поведала бы ему о многом.

Кроме того, он нашел в катакомбах череп и даже дал ему имя: Менгаза. Долгими днями он беседовал с ним и иногда, как ему казалось, получал ответы. По иронии судьбы, даже пустой череп оказался более разговорчивым, чем люди, которые отправили Телобана на это задание.

Солнечный свет был ему по-прежнему неприятен, и долгие дни в Завораше казались вечностью. Когда Телобан смотрел на череп перед собой, он представлял, как этот человек страдал, вынужденный проводить целые дни под палящим солнцем. Однако черепа, пусть и человеческие,– плохие собеседники. Поэтому он завел ящерицу.

Это вышло почти случайно, однако Телобан не верил в случайности.

На третий или четвертый день своего пребывания в Завораше он встретил на улице факира-йезифа. Тот был способен глотать длинные куски металла, хорошо прятать мелкие вещи, выдавая это за магию, а еще у него имелись ящерицы. Целых семь штук ящериц-гекконов, проворных и смертоносных, ведь яд геккона убивает мгновенно.

Насколько Телобан знал, эти земноводные плохо подаются дрессировке, если вообще поддаются. И все же факиру удавалось заставить их ходить на задних лапах, сражаться друг с другом крохотными мечами и даже разливать дымящийся отвар из крохотных чайников в такие же крохотные чашки. Представления йезифа пользовались успехом. Зрители щедро бросали монеты в кувшин с широким горлом, откуда факир доставал их заскорузлой, покрытой язвами рукой. Именно в эту руку, а не в кувшин, Телобан всыпал несколько монет – золотых и серебряных, три с ликом Всевоплощенного, и еще две – с бацинетом^[3] с открытым забралом, где от лица, которое не скрывал шлем, остались лишь царапины.

Телобан не собирался покупать всех гекконов, только одного, при этом предложил значительную сумму. На три золотые и две серебряные монеты можно было купить лошадь или двух ослов. К тому же это были все деньги Телобана. Однако в ответ факир лишь рассмеялся и оттолкнул его руку. Монеты упали в грязь.

Неизвестно, что больше разозлило Телобана: отказ факира или прикосновение его нечистых рук. Однако Телобан не позволил захлестнувшей его злобе вырваться наружу. Вместо этого он молча собрал монеты и ушел. Той же ночью он дождался появления йезифа в темном переулке.

В одной руке у факира была клетка с ящерицами, за спиной – перетянутая тесьмой торба с пожитками и скрученный коврик, на котором йезиф сидел во время своих представлений.

Наверняка он так и не понял, что произошло.

Телобан накинул на шею факира веревку и затянул. Эта веревка была частью той самой бечевы, по которой жители Дымного квартала пробирались по улице. Однажды, после того, когда ему разрешили покидать Замок, Телобан вернулся в родной квартал и отрезал кусок. Ему и сейчас было смешно вспоминать, что почти сразу же вслед за этим где-то неподалеку раздались гневные крики – кто-то, идущий по путеводной нити, почувствовал, как она ослабла в руке.

Убив йезифа, Телобан не стал забирать всех ящериц. Он просто открыл клетку и смотрел, как юркие гекконы разбегаются в стороны: еще до рассвета в городе кто-то умрет от их яда. Одна из ящериц все же осталась. Именно ее убийца и взял с собой.

Закончив, Телобан выглянул в коридор. По сравнению с кухней, где сутки напролет кипел котел и тушилось рагу, воздух в коридоре оставался прохладным. Неожиданно убийца услышал голоса. Они доносились откуда-то сбоку и звучали приглушенно – обычная беседа двух людей.

Наверняка это говорили слуги, хотя Телобан не исключал присутствия солдат. В таком большом доме обязательно должна быть охрана. Это подтверждалось и количеством готовящегося на очаге рагу. Десяток слуг и столько же человек охраны – вполне обычное дело для любого небольшого поместья.

Постепенно голоса стихли.

Телобан подумал, что здешние стражи – скорее всего, ленивые увальни, хотя, возможно, и не без военного опыта. На такую работу чаще всего устраивались ветераны. Кто-то, кто мог обращаться с оружием, но был слишком стар для войны. Телобан считал, что рано или поздно такие люди утрачивают бдительность, привыкают к комфорту. И хотя он никого не собирался убивать, внезапно у него возникло желание незаметно прирезать парочку стражей, а затем спрятать тела, но не слишком хорошо – так, чтобы их легко нашли спустя некоторое время. Интересно, насколько сильный переполох это вызвало бы? Уж явно больший, чем его недавние проделки на кухне.

Временами, листая свою Книгу, каждая страница которой отличалась размером, толщиной, высотой букв, их начертанием, не говоря уже о содержимом, Телобан приходил к выводу, что все происходящее на самом деле не случайно. Те страницы, которые он вырывал без разбора, а затем складывал в стопки, прошивая с помощью похищенных у монастырского врачевателя кривой иглы и кетгута, могли сказать о многом. На самом деле он даже пробовал узнавать будущее: задавал вопрос, а затем открывал Книгу наугад.

Сначала Телобан собирался вернуться из коридора на кухню, а затем – в катакомбы, но, дойдя до конца перехода, передумал и свернул в очередной проход, мысленно запоминая расположение коридоров и составляя карту, которую позже собирался зарисовать. Возможно, изучив несколько соседних коридоров с их хозяйственными помещениями и складами, он счел бы их скучными, но именно запутанность здешнего лабиринта пробудила в нем интерес. Это бы вызов. Конечно, нижняя часть дома не целиком состояла из кухни и подходов к ней. Например, заглянув в один из коридоров и добравшись до скромной железной двери в конце,

он почувствовал характерный запах. Телобан догадался, что перед ним часть канализационной системы дома.

Спустя какое-то время он обнаружил тоннель, пол которого шел под уклон. На стенах виднелись какие-то надписи, по большей части неразборчивые, и Телобан предположил, что здание над ним возведено на останках более древней постройки.

Символы были незнакомыми, и Телобан уже не впервые за сегодня ощутил себя ребенком, внезапно попавшим в сложный и непонятный мир взрослых. Для него это было вдвойне неприятным чувством. Во-первых, он не любил вспоминать детство, полное боли и унижений, самым ярким впечатлением от которого стало прикосновение к веревке в Дымном квартале, во-вторых, Телобан не любил чувствовать себя одураченным.

Шагая по этому коридору, он пришел к выводу, что тот располагается гораздо ниже уровня кухни и, возможно, ниже самих катакомб.

И вот он добрался до двери в конце коридора. Дверь была массивной, тяжелой и отливала багрянцем.

Подходя ближе, Телобан уже знал, что ничто не заставит его повернуть назад и отказаться от мысли заглянуть за эту дверь. Теперь он чувствовал то же самое, что и тогда, когда перелистывал хрупкие страницы своей Книги. Нечто важное скрывалось за этой дверью, некая тайна. И тут Телобан неожиданно подумал, что, возможно, это и есть то, что он искал все время с момента прибытия в Завораш. Он осторожно толкнул дверь.

Закованный в цепи человек смотрел прямо на него. С мрачным спокойствием тот наблюдал, как Телобан приближается. За спиной человека находились странные стеклянные трубки, по которым текла жидкость. Гудели насосы. Однако не это поразило Телобана больше всего.

Крылья. У человека были крылья. И шрамы. Телобан замечал такие вещи.

Шрамов было огромное число, и многие из них выглядели достаточно глубокими. Если все они были нанесены одновременно, оставалось лишь удивляться, как получивший такие ранения не скончался от кровопотери.

Какому же узнику его тюремщик захочет сохранить жизнь? Наверняка самому ценному.

Оглядевшись по сторонам, Телобан обнаружил в стенах высоко под потолком множество узких окон.

– О, да, нас слушают,– произнес узник. Голос его был скрипучим, слова ломались в рту, как битое стекло.– Не видят, но прекрасно слышат. Можно подумать, что те, кто это делает, сейчас гадают, кто же вошел в мою крипту. Это не так. Их задача – слушать и записывать. Не делать выводы.

– Тогда кто же их делает?

Узник лишь покачал головой.

Приблизившись, Телобан обошел конструкцию сначала с одной, затем с другой стороны. Трубки уходили в едва ощутимо вибрировавший пол. Кто-то очень потрудился, сооружая все это. Что такого важного мог сообщить узник, чтобы каждое его слово стоило ловить и записывать?

Вопросы. Не об этих ли вопросах говорилось чуть ранее?

Телобан поймал себя на мысли, что размышляет над сказанным. Возможно, их действительно подслушивают, но что с того? Его проявление не раскрывает ни того, кто он на самом деле, ни его истинных целей. Он может исчезнуть в любой момент – так же легко, как проник сюда. И не важно, скольких ему придется для этого убить.

Будто уловив ход его мыслей, крылатый улыбнулся.

– Нет, этого не произойдет,– сказал он.

Пустые слова.

Телобан подступил ближе, точно для удара, но так и не смог его нанести. В замешательстве он опустил руку, кулак сам собой разжался.

– Так, так,– произнес крылатый,– это становится интересным.

Если бы у этой сцены нашелся наблюдатель, он решил бы, что видит доверительную беседу. Телобан приблизился к оракулу вплотную. Последний, обладая внушительным ростом, наклонился так, что цепи на его руках натянулись.

Они говорили. Вернее, говорило существо с крыльями – Телобан все еще не знал, как его называть. Отблески света, падавшего из окон сверху, расцвечивали фигуру крылатого неестественными багровыми и желтыми тонами. На его бледной коже это было особенно заметно.

Глаза крылатого были сплошь черными, непроницаемыми. Только сейчас шпион понял, насколько сложно прочесть в них хоть какое-то выражение. Такие глаза могли быть у слепца, у бездушной статуи, у мертвеца...

А еще трубки за его спиной. Жидкости в них не единожды вскипели и поменяли цвет.

Телобан понял, что это как-то связано с тем, что говорил крылатый. Слушая его, он не забывал прислушиваться и к звукам вокруг, иногда различая едва заметное пощелкивание. Звуки исходили из окон наверху.

Когда он спросил об этом у крылатого, тот рассмеялся:

– Они записывают и пересылают сообщения наверх. Наверняка кто-нибудь скоро спустится, чтобы проверить.

И все же, по словам крылатого, «тем, наверху» требовалось время для того, чтобы получить и расшифровать сообщение.

Кто такие «те», узник не уточнил. Видимо, его тюремщики, а также люди, слушавшие и расшифровывающие сообщения. Складывалась целая цепочка. Телобану это напомнило иерархию в Замке. Долгое время она тоже оставалась для него загадкой.

Подумав об этом, шпион вспомнил свои последние часы перед отплытием.

В тот день, оставив зал, где заседали архонты, он не сразу отправился в келью, а немного побродил вокруг, пытаясь успокоить мысли и понять, почему владыки остались глухи к его доводам. Размышляя, он гулял около часа. В итоге ноги занесли его в ту часть Замка, где располагался зал заседаний. Оказалось, что архонты только сейчас покидают собрание. Часть из них задержались. Все они собрались у фонтана в центре площадки во внутреннем дворе. Эту площадку со всех сторон окружали колонны, за которыми было нетрудно прятаться. Летом здесь проходили собрания на открытом воздухе. Телобан нередко сидел там же, где стоял сейчас,– в теплое время года в тени, образованной колоннадой, ставили скамейки для всех желающих.

Расстояние от колонн до фонтана было таким, что он слышал каждое слово.

Говорили о нем, это Телобан понял сразу. Что еще он понял, так это то, что от него собираются избавиться. Возможно, кто-нибудь из архонтов предложил послать его за море, в Завораш.

На самом деле Телобан уже давно мечтал покинуть Замок, но не так, и осознание того, что он вынужден делать этого подобным образом, злило его еще больше.

Как выяснилось позже, он оказался прав. Конверт с необходимыми бумагами принес кто-то из учеников.

Уже утром, покидая Замок, Телобан наткнулся на компанию послушников, которые безуспешно пытались попасть в покои одного из архонтов.

Когда Телобан проходил мимо, они на мгновение прекратили стучать в тяжелую, окованную железом дверь и проводили его долгими взглядами.

Несмотря на годы совместных тренировок, Телобану так и не удалось подружиться ни с кем из них.

А теперь его отсылали в никуда.

Наблюдая, как послушники пытаются попасть в келью архонта, он улыбнулся. Вряд ли им удастся сделать это в ближайшее время. Покидая келью поздно ночью, он сломал ключ в замке с обратной стороны. При этом ему пришлось вылезть в окно. К счастью, келья этого архонта располагалась невысоко. С другими подобный трюк вряд ли прошел бы, поэтому тела остальных владык Телобан оставил в менее очевидных местах.

Одного – в колодце, откуда послушники и мастера регулярно брали воду.

Интересно, как скоро тело разложится и вкус тлена начнет чувствоваться в питье?

Другого – на крыше, в расчете на то, что птицы обнаружат мертвечину раньше, чем кто-либо сообразит подняться и проверить верхние этажи, чердак и, наконец, одну из башен. Телобан только надеялся, что пернатые окажутся очень голодными...

Получалось так: один погребен глубоко внизу, второй – на самой вершине, третий – посредине между ними. Определенно, в этом было нечто символическое.

Вернувшись к реальности, Телобан осознал, что крылатый стоит к нему вплотную. От его кожи исходил незнакомый горьковатый запах.

– Прошу... – произнес узник, и Телобан ощутил его дыхание, в котором смешались запахи пепла, земли и тлена.– Не стоит забегать вперед.

В следующее мгновение рука, все еще прикованная цепью, длины которой, впрочем, хватало, чтобы дотянуться до чего угодно, вырвала одну из трубок, питавших тело. В воздухе разлился едкий химический запах. Он напомнил Телобану многие из тех запахов, которые царили в подвалах Замка. Была в нем некая сладость, но при этом ничего ароматного. Скорее, это была сладость иного толка – приторная и искусственная.

Крылатый с размаха всадил трубку с иглой ему в шею.

Телобан ощутил вспышку боли. А в следующее мгновение, сжигая все на своем пути, по его венам побежал огонь...

Глава 28

Каждодневные церемонии

Кофе был таким горячим, что его вкус почти не чувствовался; лишь после долгого глотка постепенно приходило жжение. Жидкий огонь омыл язык и медленно влился в желудок. Ощущение было таким, словно внутри свернулась кольцами ядовитая змея.

Анабас прикрыл глаза от удовольствия. Момент стоил того, чтобы запечатлеть его в памяти. Хотя... если подумать, сколько таких воспоминаний там уже хранилось? Наверняка не один десяток, начиная с того момента, когда он впервые переступил порог кофейни. Теперь Анабас делал это раз в неделю. Здесь вместе с тугим кошельком он получал чашку сдобренного перцем кофе – лучшего в городе.

Шестьдесят шесть, шестьдесят семь...

Анабас слушал, как монеты с металлическим звоном опускаются на прилавок. Всего семьдесят серебряных драхм – необходимая плата за «защиту». По крайней мере, хозяин может быть спокоен, его кофейню не сожгут неизвестные.

Шестьдесят восемь, шестьдесят девять...

Анабас втянул в себя очередной крохотный глоток.

Бум!

Счет, а вместе с ним и мысли Анабаса прервал внезапный удар о столешницу. Будь у него выдержки поменьше, а кофе в чашке – побольше, и наверняка изрядная часть напитка оказалась бы стекающей по его кожаному нагруднику. Похоже, тот, кто этот хлопок издал, так и задумал.

Анабасу не было нужды открывать глаза, чтобы понять, чьих это рук дело. Чертов «красотуля» и «белокурая девчонка», как порой называли его за спиной другие стражи. Господин Сур.

Впрочем, оба работали вместе уже больше года, и Анабас с уверенностью мог сказать, что, несмотря на хрупкую внешность, изящные черты лица и взбалмошный характер, его напарник отнюдь не неженка.

Эти двое являли собой полную противоположность друг другу: коренастый и широкоплечий Анабас и тощий как жердь Сур; один большую часть времени молчит, погруженный в раздумья, другой никак не может наговориться; первый одевается просто – в обычную солдатскую униформу, включающую кожаный нагрудник и наручи, другой предпочитает шелк, парчу и золотые пряжки, пуговицы и люверсы ^[4].

Анабас открыл глаза, кивком поприветствовал Сура, затем сделал последний глоток и задумчиво покатал кофе на языке.

– Эй, торгаш,– сказал Сур,– налей-ка мне пива!

За этим последовал новый удар по столешнице. Стопки монет, которые каким-то чудом не обрушились при первом хлопке, пошатнулись, а затем рассыпались по прилавку серебряным водопадом.

– А,– махнул рукой Сур,– я и забыл, что здесь не наливают. Тем легче будет стереть эту дыру с лица земли. Несмотря на то что моему партнеру нравится твое пойло.

При слове «партнер» Анабас поморщился. Он не мог сказать, что его раздражало больше: то, что своим появлением напарник нарушил один из редких моментов, когда ему удавалось побыть наедине со своими мыслями, или то, как он назвал любимый напиток Анабаса. Пойло. То есть питье для скота. Можно подумать, что раз он употребляет подобные помои, то и сам недалеко ушел от животного.

– Сколько здесь монет? – не унимался Сур.– Что-то маловато. Когда я вошел, ты остановился на м... м... Пятидесяти?

– Господин... – Голос лавочника звучал так, словно на шею ему накинули удавку, которую тут же и затянули.

– Что?! Хочешь сказать, что я вру?!

– Господин, я вовсе не утверждаю...

Одним движением Анабас сгреб монеты со стола.

– Здесь все. Увидимся на следующей неделе, старик.

И, подхватив со спинки стула кожаную перевязь с пистолем, он направился к выходу.

– Посмотреть на тебя, так и не скажешь, что перед тобой человек, недавно положивший в карман сумму недельного заработка. Кстати, там и моя половина, помнишь?

Сур терпеливо дожидался, пока напарник отсчитает причитающуюся ему часть денег.

– Мог бы и подыграть, знаешь? Несколько лишних монет не помешают.

В ответ Анабас лишь пожал плечами. Он смотрел на воду канала, напоминающую цветом свежесваренный кофе, ощущая, как заворочался змей в желудке.

День только начинался. Солнце вставало над крышами домов, превращая город в поле боя, где свет противостоит тени, а солнечное тепло понемногу вытесняет ночную прохладу.

Что произошло в городе, пока все спали?

Крепко ухватившись за поручни, Анабас втянул полную грудь воздуха и медленно выдохнул.

Напарник хлопнул его по необъятной спине:

– Еще один великолепный день в славной городской страже, так?

Что не удивительно, настроения это Анабасу не улучшило.

Они свернули в сторону храмового квартала.

Монеты приятно оттягивали карман, Сур насвистывал веселый мотивчик, но настроение у Анабаса так и не исправилось. Словно плюнули в утренний кофе, размышлял он.

И дело вовсе не в том, что кофе был дрянным. Нет. Напротив, он был великолепным. И именно это беспокоило Анабаса. Почему – он и сам не мог сказать.

По пути им встретились несколько служителей Всевоплощенного. Монахи прошли мимо, даже не взглянув в их сторону.

Интересно, какой жизнью они живут? Одеваются во все черное, отходят ко сну с закатом солнца, а просыпаются на рассвете, питаются выращенными на собственном огороде овощами. Внезапно тучный стражник вспомнил, как мать хотела отдать его в обучение монахам, а он не стал слушать, бросил все и ушел в городскую стражу.

Сур закончил насвистывать и сказал:

– Кажется, все искусство – это попытка человека сказать Богу, что он Его достоин.

Анабас не был удивлен. Он уже привык, что время от времени у напарника случаются «озарения».

– О чем ты? – спросил он, все еще недоумевая, почему напарнику вдруг захотелось поговорить о Боге. Господин Сур, рассуждающий о религии... Мало что в мире настолько не сочеталось, как напарник Анабаса и теологический диспут.

– Все это... – Сур сделал жест рукой.– Все это дело рук человека. Посмотри на храмы – некоторые из них величиной с гору. Так человек пытается стать чем-то большим, чем просто дикарем, копошащимся в земле.

– Разве? Тогда это тщеславие.

– Обычно – да. Но не в этом случае.

– Тогда что же это?

– Бог создал гору из грязи и камней, так? А человек использует камни и грязь для строительства чего-то несравнимо более значительного.

– То есть улучшает божественное творение?

– Именно.

– Значит, это гордыня. Человек пытается превзойти Бога.

– Превзойти, усовершенствовать, улучшить,– какая разница?

– То есть мир, созданный Богом,– что? – несовершенен?

– Выходит, так.

– И человек, как ты утверждаешь, улучшает божье творение, пытаясь стать достойным Бога...

– Именно.

– Ты сумасшедший, раз веришь в такое.

– Почему же?

– Да потому что любой мастер, увидев, как ученик пытается превзойти его, тут же пришибет наглеца. Не веришь? Спроси у них!

В этот момент они покинули тень собора и оказались в самом начале ремесленной улицы. Здесь Сур купил у торговца сладостями пирожное и принялся молча жевать, раздосадованный тем, что его теологические выкладки не нашли в сердце напарника должного отклика.

Улица Ремесленников походила на русло давно высохшей реки, некогда глубокой и полноводной, о чем теперь напоминали лишь высокие «берега». Берега эти были домами, нависавшими по обе стороны. Некоторые даже слишком низко и как будто действительно под наклоном, словно перешептывающиеся сплетники. Если бы двое стражей оглянулись и посмотрели вверх, им открылся бы впечатляющий вид на храм за их спинами. Впереди виднелись не менее роскошные здания: городские дворцы и мавзолеи в окружении садов и искусственных прудов.

Сур доел пирожное и шумно облизал пальцы. Анабас поморщился.

– Куда мы все-таки направляемся? – спросил первый, покончив с остатками сладкого.

– Здесь недалеко. Подмастерье литейщика. Утверждает, будто что-то видел.

– А он действительно видел?

– Не знаю. Может быть. Какая разница?

Анабас злился потому, что их нынешнее задание обернулось настоящей головной болью. И дело вовсе не в том, что все происходящее было странным и жутким. Скорее, в том, что впервые за множество лет, проведенных в страже, он столкнулся с чем-то таким, что заставляло его волноваться.

Хотя Анабас с Суром принадлежали к городской страже, даже получая за это соответствующее жалованье, оба подчинялись непосредственно главе тайной службы. И если работа обычного стража сводилась к поддержанию порядка на улицах, то круг обязанностей напарников был куда шире. Оба справлялись с делом и, в общем-то, прослыли надежными малыми.

Ага, подумал Анабас, надежными настолько, что, когда в городе стали происходить убийства, Дагал решил поручить поиски убийцы именно им. Там, где оказалась бессильна городская стража, должны были справиться двое шпионов из тайной службы. Таково было распоряжение самого принципала, который не интересовался расследованием убийств до того, пока на задворках борделя не нашли сына некоего герцога. Как и шесть остальных жертв, тот был выпотрошен от пупа до кадыка, вдобавок убийца срезал с его шеи и ребер внушительные куски кожи.

Время от времени Анабас прокручивал в голове все, что ему было известно, изредка добавляя новые подробности и отметая то, что казалось ему глупым, неправдоподобным или чересчур гротескным.

Хотя что в Завораше могло быть слишком гротескным?

Вот что было известно: кто-то убивает людей. В основном по ночам, но одно или два убийства произошли днем или ранним утром. Всего таких убийств было семь. Как обычно, слухи обрастали подробностями, но все оказались полностью выдуманными – от орудия убийства (утверждали, будто бы убийца орудует то ли длинным мечом, то ли вообще зекамской шпагой) до способа убийства и личности самого убийцы.

Поговаривали, что это моряк, который каждый раз сходит в другом порту. Или шиван. К шиванам относились настороженно. Многие из них, даже прожив в Завораше всю жизнь, оставались чужаками. Глупо, конечно. Мало кто это понимал, но истории об убийцах-шиванах (похищающих детей, разрушающих кладбища либо отравляющих колодцы и поилки для скота,– варианты существовали самые разные) были куда вреднее обычных страшилок, циркулирующих по городским трущобам.

В дома простых шиван врывались, хозяев выгоняли на улицу, добро отбирали, а то, что не получалось унести с собой, безжалостно уничтожали. Лавку, принадлежавшую шивану, могли разорить и даже сжечь, а хозяина жестоко избить.

Закон должен был одинаково защищать всех граждан Завораша, в том числе и шиван, однако на практике этого не происходило. На шиван смотрели как на чужаков. Как догадывался Анабас, не последнюю роль в пользу такой неприязни сыграла их религия. Это была экзотическая и пугающая смесь веры во всезнающего и всесильного пророка, в предначертание и в конец света. Якобы тысячу лет назад некий человек предсказал, что их материк – а затем и весь мир – поглотит пламя. В огне Всесожжения большинство людей получат возможность очиститься от пороков и, освободившись от физической оболочки, обретут свободу в бестелесном виде. В этой религии не было места Богу. Всевоплощенного шиваны не признавали, а ритуалы любой церкви отвергали.

Слухи множились. Однако, как это обычно бывает, находились и те, кто действительно что-то знал. Обитатели улиц: мелкие воришки, сводники, менялы, завсегдатаи питейных заведений, а также случайные прохожие и те, кому довелось первыми обнаружить тела. Одни утверждали, будто видели человека в темном плаще, другие дополняли этот образ совсем уж неправдоподобными деталями вроде горящих в темноте глаз или серебряной маски, в которой по идее должно было отражаться лицо жертвы в последние минуты жизни.

Сложно было представить, как кто-то мог разгуливать в таком виде по городу, но этого и не требовалось. Образ быстро оброс новыми подробностями вроде необычайно высокого роста убийцы или черного котелка, как у гробовщиков. Все это неизбежно рождало ассоциации с кураторами, и вот уже снова заговорили о том, что убийца иностранец. На этот раз – практик или куратор из Ахерона.

Конечно, жители Завораша знали о странных ритуалах, проводимых кураторами в соседнем государстве, и о том, для чего именно практики собирают кровь мертвых.

Возможно, именно поэтому неизвестный совершил все свои злодеяния? Чтобы забрать кровь несчастных? Однако кровь осталась на месте – причем большая ее часть вылилась на камни или впиталась в почву там, где произошли убийства. Для любого из кураторов такая трата была немыслимой. Но что об этом мог знать простой горожанин?

Анабас как раз подумал, что никогда не встречал настоящего практика, не говоря уже о кураторах, когда впереди показалась процессия из десятка женщин. В руках у всех без исключения было по небольшому свертку. Только спустя некоторое время Анабас понял, что каждый сверток – это ребенок, завернутый в ткань. Он сказал об этом Суру.

Тот отмахнулся:

– Обряд посвящения Всевоплощенному. Все равно что воровать у спящего.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что ни у того, ни у другого нет выбора. Посвящать душу ребенка Богу в младенчестве – это все равно что обчистить карманы дрыхнущего пьянчуги. Как будто кто-то пришел и забрал то, что ему не принадлежит.

Женщины поднялись по ступеням храма. У дверей их встретили те монахи, которых недавно видели Анабас с Суром. Поочередно каждый из них принял у матери ее дитя. Несколько малышей принялись тут же кричать и извиваться в своих тесных коконах, и Анабас подумал, что их пеленают так крепко вовсе не случайно.

Напарники двинулись дальше, на этот раз по улице Литейщиков. Здания здесь были не такими высокими, зато между ними, словно поток невидимой реки, плыл жар. Пахло разгоряченным металлом и потом: мастерские здесь работали днем и ночью. Колокола на звоннице храма позади них тоже были изготовлены в здешних цехах, как и пуговицы на тех мундирах, что носили Анабас с Суром.

Как известно, мотивом для убийства могут служить три вещи: ненависть, ревность и жажда наживы. Третье отметалось сразу, поскольку последнего несчастного не ограбили, хотя у убийцы было достаточно времени, чтобы орудовать ножом после смерти жертвы.

В других случаях наверняка потрудились уличные бродяги, которые не брезговали даже обувью мертвецов. Существовали прачки, занимавшиеся стиркой одежды, снятой с трупов. После того как они делали свою работу, портнихи латали дыры, пришивали пуговицы, подгоняли вещи под размеры нового владельца.

На ревность тоже было мало похоже. Убийства выглядели спланированными и, очевидно, совершались с холодным рассудком. А наличие разнообразных инструментов говорило, что злодей отправлялся на преступление хорошо подготовленным. Например, в одном из случаев он использовал длинный нож – только так можно объяснить, почему у одной из жертв кончик лезвия вышел с обратной стороны,– и в то же время применил что-то вроде короткого скальпеля или небольшого лезвия, чтобы аккуратно изъять глазные яблоки.

В первую неделю они с напарником сбились с ног, обходя одного лекаря за другим. В число первых подозреваемых попали те, кто имел дело непосредственно с кровью и человеческим телом. Самопровозглашенные хирурги, занимавшиеся по большей части удалением фурункулов, зубодеры, костоправы. Заглядывали в том числе и в брадобрейни, ведь там тоже имеют дело с бритвами.

После того как с врачевателями и парикмахерами было покончено, настал черед мясницких лавок и кожевенных мастерских. По мнению Сура, мясники неплохо разбирались в анатомии, а у всех жертв были изъяты какие-то части тела. То же самое касалось и кожевенников: чтобы снять с животного шкуру и выделать ее, необходимо иметь самые обширные знания.

Затем настал черед оружейников – от крупных до самых мелких. Судя по всему, убийца использовал богатый арсенал оружия, часть которого вполне могла быть изготовлена на заказ. Проверили даже уличных точильщиков ножей, но их клиентами в основном были солдаты, такие же, как Анабас с Суром.

Наконец напарники перешли от целенаправленных поисков убийцы к простому хождению по улицам. По мнению Анабаса, это была оправданная тактика: рано или поздно кто-то или что-то привело бы стражей к убийце. В конце концов, в этом и заключалась их работа: действовать тайно там, где по-другому нельзя.

У мастерской, где изготовляли свинцовые переплеты для оконных рам, они свернули в тесный переулок. Дома по обе стороны не имели окон, и это было хорошо, поскольку часто не слишком добросовестные горожане выплескивали содержимое ночных горшков в окно, прямо на улицу. В связи с этим возникла мода на широкополые шляпы, которая продержалась, к счастью, недолго: что Анабас, что Сур,– оба шляпы ненавидели.

Местные жители как следует постарались захламить переулок. Что-то выбросили сюда намеренно, что-то притащили бродячие животные или птицы.

Здесь доживала свой век некогда роскошная мебель, теперь не годная даже на то, чтобы пойти на растопку. Она соседствовала с полуразвалившимися корзинами, наполненными очистками, которые еще могли сгодиться кому-то в пищу. Порой мусорные кучи достигали высоты роста взрослого человека. Если их потревожить, они начинали шевелиться: наверняка таким образом выражали беспокойство облюбовавшие это место крысы.

Здесь же на глаза напарникам попалось прислоненное к стене изваяние святого. Очевидно, статую побоялись вышвырнуть в мусорную яму. У фигуры отсутствовали уши, нос, были напрочь сбиты глаза, отсечены кисти рук. Что-то в этом напоминало то, как обходился со своими жертвами неизвестный убийца. Проходя мимо изваяния, Анабас гадал, что с ней приключилось: это следы или кто-то намеренно изуродовал статую?

– Фу, ну и запах! – сказал Сур, прижимая к носу кружевной платок. На ткань было нанесено несколько капель ароматной воды, и напарник носил его именно для таких случаев.

Справедливости ради стоит сказать, что в Завораше встречались и более ужасные места. Чего стоила одна Мясоедская улица, которую напарники посетили, когда разыскивали мясников. На миг закрыв глаза, Анабас вновь слышал низкий гул, издаваемый сотнями мясных мух, облепивших гору гниющих отходов.

Тогда Анабас впервые задумался, не ошиблись ли они. Может быть, все это пустая трата времени? То, что они делали, было похоже на ловлю рыбы в мутной воде. Словно шаришь по дну реки, рыба где-то рядом, но тебе никак не удается ее поймать – одна тина и гниль. Не стоит ли прекратить это бесполезное занятие и начать действовать иначе?

И тогда через нескольких своих осведомителей они пообещали вознаграждение тем, кто мог что-то видеть или слышать. Таких нашлось немало, и большинство их «сведений» оказались пустышками, но кое-что определенно заслуживало внимания...

– Куда мы все-таки идем? – в очередной раз поинтересовался Сур, демонстративно отвернувшись, пока его напарник справлял малую нужду на стену в переулке. Судя по запаху, не одному ему пришла в голову эта мысль.

– Увидишь,– ответил тот, зашнуровывая штаны.

Затем они еще некоторое время пробирались по завалам из мусора, словно путники, преодолевающие один песчаный нанос за другим.

– Далеко еще?! – взмолился Сур, когда переулок сузился настолько, что казалось, вот-вот, и стены раздавят незадачливых путников.– О, Всевоплощенный!

Прислонившись к стене, Сур счищал с подошвы что-то малоприятное на вид.

– Скоро уже. Идем.

В конце переулка они увидели дверь. Подойдя к ней, Анабас негромко свистнул.

Некоторое время ничего не происходило, а затем дверь приоткрылась, и в проеме показалось чумазое лицо.

– Вам чего? – прозвучал вопрос.

Анабас что-то неразборчиво произнес, после чего обладатель чумазого лица отступил от двери, пропуская гостей.

Войдя, напарники оказались в полутемном помещении. Запах здесь был еще хуже, чем в переулке. Не успели они осмотреться, как чумазый привратник исчез, оставив стражей в одиночестве. В эти несколько мгновений Анабас ощущал себя запертым в ящике: вот-вот верхняя крышка откроется, и сверху появится гигантское улыбающееся лицо...

Дверь действительно открылась, но не в потолке, а в соседней стене, и из дверного проема, за которым ярко пылал огонь и черные тени вздымались над раскаленными печами, выступил незнакомец. Он словно явился из самого пекла. Кожа его была такой же темной, как и надетый на нем закопченный фартук. Человек молча сунул руку в нагрудный карман, вытащил что-то и протянул это Анабасу.

Страж взял предложенный предмет, даже не взглянув на него. Сур лишь успел разглядеть, что вещь была небольшой и легко умещалась в руке.

По-прежнему ничего не говоря, незнакомец вновь скрылся за дверью. Напарники тоже не стали задерживаться и вернулись в переулок.

– Что это? – спросил Сур, когда смог наконец вдохнуть достаточно смрадного воздуха, чтобы в голове прояснилось.– Мы за этим приходили?

Только сейчас Анабас разжал ладонь и позволил товарищу взглянуть на ее содержимое.

На руке лежала вощеная табличка. На таких писали острой палочкой, царапая по слою воска. Даже с появлением относительно недорогой бумаги табличками продолжали пользоваться для коротких записок. Но, главное, воск на такой табличке можно было в любой момент разгладить и сделать новую надпись.

Сур опустил взгляд на табличку и увидел на ней единственный знак.

Глава 29

Dissidens

Чувство было таким, словно вся кровь в его организме прилила к голове. Он вроде бы парил в воздухе... Но ощущения полета не было, как не было и легкости. Наоборот, все его тело буквально ломило от боли, которая с каждой минутой становилась все настойчивей.

Нет, он не парил в воздухе.

Он вообще не летел.

И все же... Вокруг была пустота, как будто он поднялся на небывалую высоту.

Посмотрев под ноги, Тисонга действительно обнаружил землю, но увидел совсем не то, что ожидал.

Да, внизу действительно была земля, однако располагалась она далеко, на расстоянии нескольких саженей. Тело ангела соединялось с ней длинной прямой, в которой он не сразу узнал обыкновенную веревку...

Воспоминания нахлынули с оглушительной силой.

Он вспомнил дрожь земли, разрушения, пожар. А еще приземление, драку на краю обрыва, попытку сбежать... И то, как с помощью похожей веревки его сначала связали, а затем тянули словно на поводке.

Но хуже всего было осознание того, что веревка по-прежнему на нем. Опутывает руки, торс, железными тисками стягивает лодыжки. Похоже, так продолжалось уже давно – ангел не чувствовал собственных ног.

Налетел порыв ветра, и мир покачнулся.

Нет, не мир.

Покачнулся он сам, а вслед за этим пришла тошнота, какая бывает только тогда, когда резко меняешь скорость полета или прыгаешь в пустоту и до последнего не раскрываешь крыльев... Чувство из реального мира, во сне такое не испытать.

Какая-то часть его разума до конца верила, что происходящее было сновидением.

Теперь стало понятным предназначение «линии», уходившей от его ног через пустоту к земной тверди. Это была веревка, а сам он висел вниз головой.

Низ стал верхом, верх – низом.

Чувство было странным. Как и все прочие, Тисонга привык ощущать притяжение острова, поэтому удивился, почувствовав притяжение чего-то еще за его пределами. Но ведь внизу только пустота, разве нет?

Он не успел додумать эту мысль до конца. Из-за края острова показалась голова, за ней другая. Один из людей что-то прокричал и принялся размахивать руками. К сожалению, новый порыв ветра унес слова в сторону.

Тисонга был бессилен что-либо предпринять. Оставалось надеяться, что веревка окажется достаточно крепкой, чтобы выдерживать его вес еще некоторое время. Его крылья были по-прежнему связаны за спиной, и он сомневался, что ему удастся освободиться, если веревка все же лопнет.

В этот момент он ощущал себя полностью беспомощным. Уязвимым. Хотя надежда все еще была. Стали бы эти люди пленять его, связывать, а затем подвешивать на краю острова, если бы хотели просто убить? Ответ нашелся сам собой, когда веревка дрогнула. Его тянули наверх.

Наконец он мог рассмотреть их как следует. Когда его подняли и поставили на ноги, стало понятно, что его похитители действительно бескрылые. В руках у каждого Тисонга заметил странный предмет – небольшую лопатку с зазубренным лезвием с одной стороны и металлическим крюком с другой. Очевидно, с помощью таких приспособлений бескрылые выполняли свою работу. Глядя на это, ангел ощутил смутную тревогу: они держали инструменты словно оружие.

В школе его учили, что, даже если не-ангелам время от времени доводится что-нибудь делать, живут они относительно легкой жизнью. И вот почему: им не приходится заниматься управлением островом, распределением воды и пищи, налогами, политикой, строительством (кроме собственно возведения зданий), словом, всеми теми сложными вещами, о которых великодушно приняли на себя заботу ангелы. Такой порядок казался древним, незыблемым, но главное – справедливым, и до сего дня у него не было причин считать иначе.

Однако эти люди не выглядели счастливыми. Скорее, они походили на шайку грабителей, готовых на все ради легкой наживы.

Тисонга знал, что и у бескрылых есть свои руководители: мастера и бригадиры, ответственные за небольшие группы рабочих. Поэтому он обратился к тому единственному из всей компании типу, в чьих руках не было инструмента.

Возможно, рассудил ангел, перед ним инженер: наиболее способные из бескрылых имели шанс, хоть и небольшой, получить образование. Правда, учились они в специальных школах, где наставниками им служили такие же лишенные крыльев ангелы. Ничем другим этот не-ангел от своих собратьев не отличался, даже его одежда была такой же пыльной, грязной и залатанной во многих местах.

Едва Тисонга попытался заговорить, тот, кого он назвал про себя Бригадиром, поднял руку:

– Кто ты такой и откуда взялся? Шпионишь? Эта часть острова закрыта для крылатых.

Несколько бескрылых прислуживали в Башне ремесленников сна. Иногда бескрылые встречались на городских улицах. Они подметали, убирали мусор, переносили грузы. Почти все они были молчаливыми, безропотными существами. Любой из них скорее проглотил бы собственный язык, чем позволил себе открыть рот без разрешения. Впрочем, Тисонга не знал никого, кто имел бы причины заговаривать с бескрылым.

Те не-ангелы, что были сейчас перед ним, отличались от остальных. Бригадир смотрел ему прямо в глаза. Этот взгляд требовал немедленного ответа. Остальные из его компании держались не менее уверенно. Оружие в руках, пусть это и был всего лишь инструмент, выглядело устрашающе. Тисонга ни минуты не сомневался, что они воспользуются им, стоит ему дать повод.

Тысяча вопросов вертелась у него на языке: почему крылатым запрещено появляться в этих местах? Если крылатые в самом деле здесь редкость, то не видели ли эти люди его брата? Внезапно все его подозрения, теории, включая догадки о происхождении красной пыли и возможном «обмане» брата, показались ему несущественными. Расскажи он об истинной цели своего путешествия – и бескрылые наверняка подняли бы его на смех...

Один из них сделал шаг в его сторону, выбрасывая вперед жезл. Конец орудия уткнулся Тисонге в грудь. Бескрылый надавил, и ангел почувствовал, как тонкое острие протыкает ткань одежды, впивается в плоть. Еще одно легкое нажатие, и лезвие заскребет по кости.

Однако этого не случилось. Бригадир вытянул руку и, перехватив инструмент, опустил его. Все это он проделал одним мягким движением. При этом рабочий, все еще державший свой жезл, не сделал никаких попыток сопротивляться.

– Отвечай! – велел Бригадир.

Как назло, ангелу ничего не приходило в голову. Он мог бы сказать правду – или соврать. Например, заявив, что сбился с курса случайно. Но любой ответ походил бы на оправдание, будто не-ангелы имели право задавать ему вопросы!

Прежде чем ответить, Тисонга сделал шаг вперед.

Оружие рабочего вновь начало подниматься в его сторону, но так и не завершило своего движения – иначе он оказался бы наколотым на острие.

– Кто вы такие? – Тисонга постарался, чтобы его голос звучал как можно внушительнее.– И по какому праву так поступаете?

Получилось не очень уверенно. Поступаете – как? Пожалуй, это звучало как обвинение из уст обиженного ребенка. Дети всегда жалуются, особенно когда их притесняют старшие. В Башне ремесленников сна старшекурсники иногда поколачивали младших, и это считалось нормой. Выживает сильнейший – древнейшая формула и главный постулат ангельской морали.

К его удивлению, бескрылые не стали смеяться. Тот, кого он назвал Бригадиром, внимательно посмотрел на него. Казалось, он раздумывает, что сказать.

– Ответ тебе не понравится, мальчик. Ангел, да? С Высот? Ясно по твоему высокомерному тону.

Неизвестно, что разозлило Тисонгу больше: то, что его назвали мальчиком, или отказ бескрылого проявить уважение.

– Я требую...– начал было он.

– Нет. Ты ничего не вправе требовать. Здесь не Высоты.– Затем Бригадир обратился к одному из своих людей: – Снимите путы.

Только когда с Тисонги сняли веревки, он сумел пошевелиться. Постепенно в конечности возвращалась чувствительность. Кровь вновь стала циркулировать по венам. Крылья по-прежнему болели, но теперь гораздо меньше. Даже дышать стало легче. И все же Тисонга подозревал, что просто сорваться и взлететь он не в состоянии. Бежать он не мог, оставалось узнать, что нужно этим бескрылым.

Его обыскали. Пара ловких рук обшарила карманы, но единственное, что там обнаружилось,– это бутылочка с образцом красной пыли. Бутылочку передали Бригадиру.

– Интересно.

Внезапно Бригадир отступил в сторону. Расступились и другие.

Тисонга увидел несколько десятков хижин разного размера, ютившихся в щелях между исполинскими механизмами. Некоторые домишки использовали выступы, выемки и стены механизмов в своей «архитектуре», став частью странного и неоднородного ландшафта. Когда в последний раз здесь появлялся кто-нибудь из ангелов – чиновников, техников, инженеров?

Скорее всего, этот мир давно жил своей собственной жизнью. Наверняка никто не знал, как расценивать его появление в здешних местах. Тисонга ужаснулся, подумав, что случилось бы с бескрылым, если бы его поймали, скажем, внутри Башни ремесленников сна. Какой-нибудь студент затащил бы его на самую вершину, а затем шутки ради сбросил бы вниз.

Позади ангел видел группу полуголых детей. Даже с такого расстояния на их спинах были хорошо заметны вертикальные шрамы: все, что осталось от крыльев.

Глядя на это, Тисонга задался вопросом: знают ли они, что теряют? Никто из них не ощутит радость полета. Стоят ли ошибки отцов того, чтобы за них расплачиваться в будущем?

– Идем! – Бригадир махнул рукой, приглашая следовать за ним, однако ангел не спешил двигаться с места.

Он буквально ощущал присутствие бездны. Что, если попытаться сорваться вниз, а затем, будучи подхваченным воздушным потоком, подняться на одном крыле?

Чья-то рука подтолкнула его сзади.

Словно уловив ход мыслей ангела, Бригадир прищурился. На его грубом лице любая мимика выглядела чем-то чужеродным.

– Вот что,– сказал он,– меня предупреждали, что именно так и произойдет.

С этими словами он сунул руку в карман и достал горсть чего-то темного.

– Твой брат предупреждал.

Бригадир разжал кулак, и в воздухе закружилось облачко красноватой пыли.

Глава 30

Легко читаемые знаки

– Что все это значит? Что это за знак? Он значит что-то?

Анабас кивнул.

– И это все?

– Да.

Они выбрались из тесного переулка и вновь направлялись по улице Ремесленников. Сур постоянно ускорял шаг – так, он считал, зловоние выветрится из одежды быстрее.

– Это тот человек?

– Возможно.

– Кто он?

Анабас пожал плечами:

– Здесь просто адрес.

– Просто адрес? И все?

– Кто знает, может, он что-то видел или слышал. А может, что-то просто показалось ему подозрительным. В любом случае у нас есть адрес.– Анабас помахал дощечкой у напарника перед лицом.– Идти недалеко. Сюда.

С улицы Ремесленников они свернули на улицу Нотариусов, а оттуда, пройдя по краю Веселой улицы, где располагались питейные заведения, а также игорные дома и даже несколько борделей, спустились в самое начало Нижнего города.

В дневное время там можно было ходить без опаски. Случайный прохожий даже не понял бы, когда он покинул Веселую улицу и оказался в Нижнем городе. Однако Анабас с Суром знали, что граница пролегает где-то в районе темно-серых однотипных зданий, большинство из которых не имеет вывесок. Если кто-то и сомневался,

что Завораш – многоликий и многогранный город, ему следовало бы посетить здешние улицы, где вполне респектабельные конторы нотариусов соседствовали с игорными домами и борделями (хотя сами заворашцы порой шутили, что те и другие недалеко ушли друг от друга).

Рядом располагались лавки торговцев, конторы ростовщиков, а также заведения не совсем понятной репутации. Например, в одной из крохотных клетушек, оборудованных лишь высоким столом и стулом без спинки, можно было нанять до десятка охранников, готовых сопровождать вас в любой уголок города. Или вот еще: получить за пару монет пару лилипутов для личного сопровождения. Скажите, ну кому могут понадобиться лилипуты в качестве свиты? Иногда Сур думал, что стоило бы организовать нечто подобное в качестве подарка напарнику. Возможно, тогда он перестал бы выглядеть и вести себя так, будто ему помочились в утренний кофе...

– Это здесь,– сказал Анабас, сверяясь с табличкой в руке.– Идем.

Глава 31

Сегодня я грязен...

– Это здесь. Уже близко. Идем.

Рашка слышал разговор тех двоих еще до того, как они подошли к его двери. Паучий слух был куда острее человеческого, как и паучье зрение. Жаль, что с помощью своих искусственно выращенных глаз он не мог видеть сквозь стены.

Он переместился вдоль балки, на которой висел, зацепившись нижними конечностями и пуская нитку слюны до самого пола.

Балка была прочной, хоть и исцарапанной острыми когтями, которыми заканчивались шесть его ног. Темную жилистую паучью часть его тела покрывали крохотные жесткие волоски. Там, где она соединялась с человеческой частью, виднелись оставшиеся после операции рубцы: десяток неровных шрамов, пунктир швов.

Поджав ноги, Рашка подтянулся на балке, затем несколькими быстрыми движениями переместился на другую. На пол посыпались хлопья побелки и комки пыли.

Не забыть убрать, подумал он, иначе кому-то из посетителей может прийти мысль поднять голову и посмотреть, что же там наверху. Хотя посетителей у него в последнее время становится все меньше.

– Несколько лет назад здесь жила женщина, которая убила двух соседских детей.

– Что?! Здесь, на этой улице?

– Прямо в этом доме. Говорят, ее надоумил некий куратор. Женщина принесла ему собранную детскую кровь, после чего он уплыл на одном из кораблей.

– Кровь? Это же байка, которую рассказывают в кабаках.

В дверь постучали.

Рашка оседлал балку, потом стремительно добрался до темного угла у края крыши. Здесь он ткал паутину, вплетая один сложнейший узор в другой. В его сети редко попадался кто-то крупнее насекомых и пары живших под крышей голубей, поэтому он сам приносил добычу, клал ее на одну из балок, а затем обматывал слой за слоем.

Как и любой паук, он поглощал свою жертву, предварительно вводя ей ферменты желудочного сока. Эти ферменты постепенно растворяли внутренние органы и ткани жертвы, превращая содержимое тела в питательный бульон, который Рашка высасывал на протяжении дней и даже недель. Все это время жертва оставалась жива.

Стук в дверь повторился.

На этот раз Рашка не обратил на него внимания. Его взгляд блуждал по теням в глубине крыши, по пыльным балкам, пока не остановился на чем-то, напоминающем тугой сверток. Сверток был небольшим, и на первый взгляд казалось, что взрослый человек не может уместиться в нем целиком, однако Рашка знал, что это неправда. Может, и еще как.

Из щели в коконе на него смотрели глаза.

Жертве требовалось дышать, чтобы не умереть сразу же. Поэтому Рашка решил оставлять небольшую щель для носа и, возможно, рта. Затем он начал оставлять еще и пространство для глаз. Ему нравилось наблюдать за мечущимся взглядом жертвы, за выпученными глазными яблоками, бешено вращающимися в орбитах, пока смерть не прекращала их движение навсегда.

Подобравшись к завернутой в кокон жертве вплотную, Рашка выпростал одну из лап, а затем аккуратно проткнул когтем слой паутины. Однако на этом он не остановился, и его коготь продолжил путь, пронзая кожу, а потом и плоть.

Крови не было. Коготь погрузился глубоко в тело несчастного. В этот момент по его лицу пробежало несколько крохотных паучков, которых Рашка не стал ни прогонять, ни тем более убивать.

Глаза жертвы расширились от ужаса, рот округлился в беззвучном крике. Рашка готов был поклясться, что несчастный не только чувствует все, но и осознает происходящее. Удивительно, но страх делал соки жертвы слаще и питательнее.

– Ш-ш-ш! – прошептал Рашка, приложив палец к губам.– Тихо.

Бух-бух-бух, доносились удары.

Похоже, кто бы это ни был, он решил не ограничиваться простым стуком в дверь.

– Тихо,– повторил Рашка.

Так же медленно, как и погружался, коготь модификанта покинул рану жертвы.

Еще некоторое время глаза несчастного оставались широко распахнутыми, а рот – открытым, словно в беззвучном крике.

– Похоже, никого нет.

– Давай посмотрим с обратной стороны.

И незваные гости принялись обходить здание.

Рашка знал, что позади они найдут дверь черного хода, но открыть ее не смогут: уже много лет она была заколочена изнутри – с тех пор, когда одна из жертв паука вырвалась и с криком пустилась бежать по улицам. Тогда Рашка здорово испугался: оказалось, что в его твердыне, которую он считал незыблемой, есть брешь. Вскоре он вырыл колодец для тех, кто еще дожидался своей участи, поставил на двери задвижки, а кроме того, заколотил снаружи дверь заднего хода такими длинными гвоздями, что их концы вышли с внутренней стороны – их Рашка загнул. Никто, включая самого паука, не смог бы открыть эту дверь, разве что разбив топором.

Поэтому, когда люди ушли, Рашка успокоился. Человеческая часть в нем еще продолжала испуганно содрогаться, однако паучья сущность быстро взяла ее под контроль.

Переместившись по балке, модификант вцепился всеми шестью лапами в дерево, оставив руки при этом свободными,– и свесился.

Он висел над столом, где работал целями днями – когда не спал, не плел паутину в одном из темных углов под крышей... и не убивал людей. В последнее время он делал это все чаще, и не только ради пропитания, а совсем по другим причинам. И как раз они, эти причины, побудившие его искать жертв вне обычного круга негодяев всех мастей, привели к его порогу двоих стражей.

А в том, что это стражи, Рашка не сомневался. Он готов был поклясться, что не только слышит скрип кожаных доспехов, но и чувствует запах масла, которыми те смазывали свои клинки неделю назад. Этот запах напомнил ему о собственной решимости.

Паук сплел длинную и прочную нить, уцепился ею за балку, повис вверх ногами, а затем, изящно перевернувшись в воздухе, сполз, как по канату.

Некоторое время он раскачивался в воздухе на расстоянии ладони над прилавком, разглядывая разложенные вокруг товары.

Он слышал, как те двое обошли здание с обратной стороны. Стучать они не спешили, видимо, решили вначале оглядеться.

Слышал их тихие шаги, слышал даже, как бьются сердца под кожаными нагрудниками. Ему не составило бы труда пробить тонкий слой кожи одним ударом. О, как бы он пировал!

Однако именно сейчас стоило сохранять осторожность. Рано или поздно эти двое уйдут. Конечно, они вернутся. В этом Рашка не сомневался, но их уход мог бы дать ему некоторое время.

На этот раз стучали в заднюю дверь. Затем раздалось несколько глухих ударов: теперь они наседали на дверь, толкали ее.

– Бесполезно,– сказал один.

– Там вообще кто-нибудь бывает?

Рашка представил себе, как один из двоих пожимает плечами. Затем вообразил, как перерезает обоим глотки и кровь заливает все вокруг. Примерно так, как было с его последней жертвой. До того как он извлек из медицинского футляра скальпель и принялся срезать жабры у нее на шее.

– Может, вернемся и расспросим того ремесленника, что дал тебе это?

– Нет.

– Нет? Почему?

– Просто нет.

Значит, его имя дал им некий ремесленник.

Неужели он был недостаточно осторожен?

Рашка опустился на столешницу, затем соскользнул на пол с противоположной стороны прилавка. При этом он случайно задел стеклянную вазу, стоявшую на краю. Рухнув на пол, она разлетелась на сотню осколков.

Люди снаружи мгновенно замолчали.

Паук чувствовал, как они притаились. Он и сам прислушивался, несмотря на то что в ушах еще стоял грохот разбившегося сосуда.

Это было странно: думать о том, какую ошибку ты мог совершить в прошлом, и тут же допускать другую.

– Внутри кто-то есть?

– Не знаю. Наверное, просто кошка.

Кошка! Однажды Рашка пытался приручить бродячего кота, но тот сбежал на следующий день – животные терпеть не могли модификантов.

Пожалуй, в этом они с четвероногими были единодушны. Иначе как объяснить, что за всеми этими убийствами стоял сам Рашка? Он не только убил тех несчастных, но и забрал у них части тел, измененные с помощью противоестественной хирургии – той же самой, которая изменила его самого.

Имплантированные глаза, когти, языки. У одного были крылья летучей мыши, у другого – хвост, оканчивающийся головой змеи. Когда Рашка отрезал его, голова продолжала шипеть и плеваться ядом. Плавники и жабры, третий глаз на затылке, что-то похожее на длинные иглы дикобраза, выдвигающиеся из-под кожи как самое настоящее секретное оружие.

Он убил их всех. Не помогли ни иглы, ни зубы, ни когти.

Рядом с прилавком располагалась стойка с оружием. Рашка убедился, что дотянется до нее,– на случай, если стражи все же проникнут внутрь.

Взгляд паука скользил по сверкающей поверхности лезвия алебарды, паучьи мысли медленно ворочались в отливающей серебром голове.

Вряд ли стражи войдут просто так. Однако стоит быть готовым ко всему. И Рашка принялся ждать. В конце концов, ожидание – это то, что получается у пауков лучше всего.

Глава 32

Одна жизнь невезения

Спитамен покинул город спустя час после того, как оставил зекамцев на той безымянной улочке в мертвом квартале. Сделать это оказалось нетрудно. У ворот Спитамену повстречались двое стражников, которые пропустили его без лишних слов. Очевидно, не в их обычаях было задавать вопросы тем, кто покидает город. Ну и скатертью дорожка... На тракте орудуют бандиты, чуть поодаль от дороги попадаются дикие звери. За ближайшим холмом перестают действовать законы Завораша и власть номарха. Если погибнешь на дороге, то тело так и останется лежать в пыли. Максимум на что стоит рассчитывать несчастному, так это на то, что какие-нибудь путники оттянут его труп в сторону, чтобы не мешал движению повозок.

Все это Спитамен услышал от стражей, пока те отпирали крохотную калитку в городских воротах. Вернее, один говорил, а второй, зевая, справлялся с замками: один, второй, третий. Когда было покончено с последним, Спитамен шагнул в дверной проем, за которым расстилалась непроглядная темнота.

За его спиной вновь загрохотали замки.

Отойдя от города на безопасное расстояние, бродяга скинул капюшон. Внезапно ему захотелось обернуться, но он подавил это желание. Точно так же некогда он уходил из отцовского дома: порывая с прошлым.

Постепенно тракт становился уже. По обочинам стал встречаться различный мусор: брошенные повозки, детали машин, какие-то старые железки. Неожиданно Спитамен вспомнил, что говорил стражник у ворот. Что если он погибнет на этой дороге, то не найдется никого, кто убрал бы его труп.

Постепенно небо на востоке прояснялось. Спитамен решил сделать остановку. Для этого он приметил большой валун в стороне от дороги. Стоило ему привалиться к камню спиной и закрыть глаза, и он уже спал.

Его разбудил толчок в плечо. Прикосновение было легким, почти нежным, но Спитамен мгновенно вскочил на ноги. В следующее мгновение, еще не совсем понимая, что происходит, он уставился на человека перед собой.

Человек был невысокого роста. А еще он был странно одет: в какие-то побитые молью шкуры, перевязанные веревками. В руке он держал посох, с навершия которого свешивались многочисленные ленты. На конце каждой было по косточке, пучку волос или перу. Все это колебалось на ветру, время от времени сталкиваясь и издавая странный, но на удивление мелодичный перестук.

Дервиш, подумал Спитамен. Святой человек, скиталец. На любой дороге можно было встретить подобных ему. Некоторые путешествовали десятилетиями, нигде не задерживаясь дольше чем на краткий ночлег.

– Далеко ли до города Завораша? – спросил дервиш.

Спитамен посмотрел в сторону, откуда держал путь, и не увидел там города. Оказалось, за ночь он преодолел достаточное расстояние, чтобы город со всеми его башнями потерялся за окружающим ландшафтом. Солнце, стоявшее достаточно высоко, заливало все вокруг золотистым сиянием. Значит, утро давно наступило и день был в самом разгаре. Сколько он провел вот так, под камнем?

Бродяга ответил, что до города несколько часов пути. Слушая его, дервиш улыбался. Улыбка показалась Спитамену добродушной и даже немного озорной.

– Меня зовут Папст, кстати,– сказал человек, протягивая руку.– Еще встретимся.

– Вряд ли это случится,– пожал плечами Спитамен.– Я покидаю эти края, ты же, как вижу,– наоборот.

Папст покачал головой:

– Кто знает...

После этого они разошлись – каждый в свою сторону. Спитамен направился прочь от города, человек, назвавшийся Папстом,– в обратном направлении.

Пройдя два десятка шагов, Спитамен, вопреки данному самому себе обещанию, все же обернулся. Одинокая фигурка дервиша виднелась вдали. Солнце заливало своим светом дорогу и идущего по ней путника.

– Кто знает... – задумчиво произнес бродяга. Рука его сама собой опустилась в карман и нащупала сферу. Шар в ладони был горячим, почти таким же горячим, как и нагретые солнцем камни вокруг.

Как и раньше, Спитамена посетила мысль, что сфера живет какой-то особенной жизнью. Если это оружие, то оружие со своим собственным интеллектом. Следом пришла другая, куда более тревожащая мысль: нужен ли подобному оружию тот, в чьих руках оно оказалось?

Однако мгновением позже бродяга отбросил мрачные мысли. Ему следовало радоваться солнцу. Радоваться неожиданному освобождению. Даже двум! Он больше не чувствовал тяги к кеку. Жажда наркотика ушла, и впервые за долгие годы он ощутил себя по-настоящему свободным.

Не повлияло ли на Спитамена то, что несколько раз за последние пару он дней оказывался на краю гибели? А может, причина в том, что он ушел из Завораша? Ни для кого не секрет, что этот город подчиняет и в конце концов ломает каждого, кто достаточно слаб или глуп для того, чтобы поддаться его соблазнам. Одни оказываются на улице, другие – в канале, став жертвой безумцев вроде паука-модификанта.

Неужели все дело в сфере?Возможно, не только в ней...

Внезапно Спитамен понял, что не чувствует боли в том месте, куда угодила картечь. Дотянулся рукой, потрогал. Пальцы коснулись тонкой, нежной кожи. Шрамы затянулись.

Почему-то он не слишком удивился. В последнее время произошло сколько необычного, что чудесное излечение не казалось таким уж из ряда вон выходящим событием.

Это лишь значило, что у него получится добраться... куда-нибудь.

И все же куда именно он шел? Что ждало его впереди? Спитамен никогда не был силен в географии, но одно знал точно: любая дорога куда-нибудь ведет.

И Спитамен направился дальше. Капюшон надвинут низко на лицо, рука в кармане, крепко сжимает сферу. Возможно, он и не знал, куда направляется, но сфера... Она точно знала. И становилась горячее всякий раз, когда на очередном перекрестке он выбирал верный маршрут.

Глава 33

О кораблях и городах

Бригадир разжал кулак, и в воздухе закружилось облачко красноватой пыли.

Это было как гром среди ясного неба. Вначале Тисонга подумал, что ослышался. В последнее время он столько думал о брате, красной пыли и всем произошедшем, что ему могло просто померещиться.

– Твоего брата ведь зовут Кенобия, верно?

Бригадир уверенно ступал вперед, и ангел с опозданием понял, что невольно потянулся следом.

Не в силах собраться с мыслями, Тисонга кивнул.

В этот момент Бригадир был повернут к нему спиной и никак не мог видеть кивка. Тем не менее он сказал:

– Хорошо. Он сказал нам, что ты явишься.

Кенобия? Сказал? Откуда он мог знать?

И как оказался здесь, среди бескрылых?

Кенобия действительно пропадал пару раз. Неужели он летал на окраину? Возможно ли, что он был захвачен в плен так же, как позднее сам Тисонга?

Смутные подозрения переросли в беспокойство, когда Бригадир и еще один бескрылый подняли с земли что-то, что оказалось длинными цепями, и потянули. Перед ангелом распахнулся люк. Он увидел уходящие вниз ступени.

Не дожидаясь новых вопросов, Бригадир начал спуск. За ним последовали бескрылые из его свиты.

Несколько долгих мгновений Тисонга решал, идти ли ему за ними. Он мог просто уйти. Мог подняться в воздух и попробовать улететь. Судя по всему, никто не стал бы его останавливать. Неподалеку он увидел нескольких бескрылых. Двое из них тащили камни, рухнувшие с одного из зданий во время землетрясения. Еще двое поднимали тяжелую металлическую балку, придавившую своим весом какую-то женщину. Судя по всему, женщина была мертва. Дети, которых он видел раньше, карабкались по грудам мусора, в который превратилось несколько особенно ветхих построек.

Он мог уйти, но мог ли он жить потом с этим? Что за загадку оставил ему Кенобия? В очередной раз ангел проклял брата за тягу к таинственности. В какую историю он впутался? И в какую влип он сам? Можно повернуться и уйти, но тогда он вряд ли узнает ответ.

Тисонга уже принял одно решение: лететь сюда. Уйти означало бы остановиться на половине пути.

Нет, он не вправе был так поступить. И не из-за Кенобии, чей обман теперь казался не просто розыгрышем, а из-за самого себя.

Ступени уходили вниз и исчезали во тьме. Тисонга прислушался и услышал лишь монотонный гул механизмов. Еще какие-то устройства, отвечающие за воду, чистоту воздуха или движение острова? Похоже, у бескрылых здесь что-то вроде тайного штаба.

Набравшись смелости, он стал спускаться.

Внутри было душно, жарко и темно.

Работали механизмы, и сквозь их гул сложно было разобрать хоть какие-либо звуки.

Понемногу глаза Тисонги привыкли к полумраку, и он смог рассмотреть окружавшие его предметы.

Вокруг действительно были одни механизмы. Он видел огромные шестерни, десятки шестерней, соединенных зубцами и выемками. Здесь находились валы, на которые были намотаны звенья цепей. Пахло мазутом, металлом, серой. Внезапно Тисонга осознал, что еще ни разу не спускался в недра острова.

Его путешествие приобрело странный и пугающий характер. Он увидел впереди быстро удаляющихся бескрылых. В других обстоятельствах ангел поднялся бы в воздух и быстро догнал бы их, однако сделать этого сейчас не мог. Оставалось надеяться, что он не заблудится окончательно в здешних лабиринтах...

Тисонга никогда бы не подумал, что под поверхностью есть нечто подобное. Бескрылые организовали здесь нечто вроде второго дома: на веревках висело белье, тут и там попадались корзины с едой и скарбом, мусор лежал отдельными горками. В полостях между механизмами ангел увидел что-то вроде многоярусных лежаков: на некоторых спали бескрылые. Наверняка смена на отдыхе.

Чем дальше Тисонга забирался в недра острова, тем усиливалось его беспокойство. В какой-то момент он остановился и попытался окликнуть ушедших вперед бескрылых, но его голос потонул в гуле машин. Болели ноги. Болели руки там, где их недавно стягивали путы. Но сильнее всего болели крылья. В узком пространстве они стали не преимуществом, а обузой.

Оказалось, под островом существует целый город и Тисонга видел лишь малую его часть. В этот момент он понял, что мало кто из ангелов, если вообще кто-то, знает об истинных размерах подземелий и о том, как в них живут бескрылые.

Спустя какое-то время он нашел Бригадира и его свиту. Все пятеро восседали на разных частях механизма. Бригадир сидел в самом верху, на огромном зубчатом колесе, куда наматывались звенья цепей. В какой-то момент механизм заскрипел, колесо повернулось, и на «зуб» размером с повозку легло очередное звено. Все это сопровождалось оглушительным металлическим скрежетом, но очевидно, никому из бескрылых это не доставляло дискомфорта. Наверняка каждый из присутствующих (кроме самого Тисонги) давно привык к шуму.

В царившем вокруг полумраке было трудно разобрать, где кончаются одни механизмы и начинаются другие... в том числе те, что построили здесь бескрылые. Тисонга увидел фильтры для воды, а также что-то, напоминающее огромный маятник. Оно раскачивалось в неизменном ритме и, кажется, производило энергию.

Несмотря на комплекцию, двигался Бригадир с поистине ангельской ловкостью. На мгновение Тисонга даже усомнился: может, у него за спиной крылья?.. Но крыльев, конечно же, не было. Вместо них ангел увидел множество веревок. Одни свешивались совершенно свободно, другие были сплетены между собой наподобие сетей. По этим веревкам бескрылые перемещались, если хотели подняться к вершине механизма или, наоборот, спуститься глубже в недра острова.

Спрыгнув, Бригадир взял из рук кого-то из своей свиты его инструмент. Затем, повернув широким концом – тем, который оканчивался лопаткой, поскреб ею металлический бок одного из механизмов.

– Здесь то, что ты ищешь,– сказал он.

Из-под лезвия посыпалась красноватая пыль. Тисонге не нужно было присматриваться, чтобы понять, что она идентична той, что находилась в его сосуде.

– Разве не за этим ты явился? Найти ответы.

Оказалось, его ждали.

Тисонга выяснил это довольно просто: Бригадир знал его имя и даже предвидел, когда ангел явится на Окраину. Единственное, что бескрылый не смог предугадать,– это реакцию самого ангела.

Кроме того, было неизвестно, сколько Тисонге успел поведать брат.

Сообщая что-либо напрямую, Кенобия рисковал бы, поэтому они с Бригадиром придумали трюк с «красным песком».

Конечно, это была ржавчина. Бригадир с помощниками соскребли ее с механизмов столько, что Кенобии хватило набить полные карманы. Затем он должен был притвориться, будто у него получилось «выхватить» что-то из сна, но сделать это таким образом, чтобы другие заподозрили подлог.

Металл в городе почти не встречался, тем более ржавый и в таких количествах, поэтому оставалось одно место: Окраина с ее цепями. Кто-нибудь непременно захотел бы проверить, совпадет ли «красный песок» с тем, что удастся соскрести с тамошнего металла... И наверняка первым стал бы Тисонга.

Разумеется, никто не мог с полной уверенностью утверждать, что именно так все и будет. За исключением Кенобии. Все же Тисонга приходился ему братом. По крайней мере, сам Кенобия считал, что поступил бы точно так же.

Явись вместо Тисонги кто-нибудь другой, бескрылые постарались бы от него избавиться. Не физически – скорее, напугали бы, чтобы не возникало желания вернуться. Впрочем... Думая об этом, Тисонга ни минуты не сомневался, что им ничего не стоило перерезать веревку, отправив ангела со связанными за спиной крыльями в путешествие за доказательствами одной из их сумасбродных теорий... Той, что утверждала, будто внизу, под островами, есть другая земля.

Конечно, сам Тисонга ни минуты не верил в подобное, считая подобные домыслы чушью, и притом чушью опасной. Кто только выдумал такое?

Похоже, некоторые глупости оказываются более живучими, чем другие.

– И все же она существует,– настаивал Бригадир.– Там, внизу, под облаками. Может быть, ниже, чем мы думаем. Может, лететь до нее вдвое, втрое, вдесятеро дольше, чем до ближайшего острова. Но она существует.

При этих словах Тисонга невольно покосился на цепи. Их гигантские звенья, намотанные на огромные зубчатые колеса, начинались у него над головой. Цепи уходили дальше в темноту и исчезали в узком квадратике света далеко впереди.

По сути, Небесные острова были единственной сушей, которая могла существовать. Еще в древности ученые, которые пытались спуститься ниже уровня острова, обнаружили, что воздух там отравлен, а летать практически невозможно: атмосфера слишком плотная.

– Как ты думаешь, почему не-ангелам с детства удаляют крылья? Ведь мы рождаемся такими же, как вы: с одной головой, парой рук, парой ног и парой крыльев. Так почему одних детей режут, а другим дают вырасти и развиться?

Тисонга не знал, что сказать, поэтому промолчал.

– Ответов нет ни у кого. Знаешь, кто выполняет операцию? Сами бескрылые! И ни один не отказался. Никто из отцов не воспротивился тому, что его дитя ложится под крючок хирурга. Ему даже специальных знаний не требуется – как и обезболивания. Раз, два, и то, что в будущем стало бы крыльями ангела,– выдернуто, выброшено как мусор. Некоторые хранят эти крохотные хрящики как напоминание о том, кем могли стать их дети. Скажи, ангелы задумываются о чем-то подобном? Ты хоть раз в жизни задумывался?

Тисонге не требовалось времени на размышления.

Но разве не совершили их отцы какое-то ужасное преступление в прошлом? Такое, за которое мало любого наказания, даже если ему подвергается целое поколение?..

Видимо, Бригадир ждал ответов, но у Тисонги было гораздо больше вопросов.

Как с этим связан Кенобия?

Зачем было нужно, чтобы он, Тисонга, явился сюда?

И, наконец, почему бы ему просто не развернуться и не уйти?

Придется плутать в полумраке подземелий, среди механизмов и цепей, а выбравшись на поверхность, добираться до города и до Башни ремесленников сна пешком... В лучшем случае, дойдя до шпиля, он сумеет подняться к его вершине на одном крыле. Ведь и так понятно, что перед ним кучка настоящих диссидентов. Невозможно поверить, что Кенобия связался с бескрылыми, да еще с предателями!

И все же Тисонга продолжал следовать за Бригадиром вглубь тоннелей. С каждой минутой они уходили все дальше. Механизмы вокруг становились более разнообразными и все менее похожими на те, что ангел видел раньше. Половина из них казалась нерабочими. Было видно, что часть деталей в некоторых просто отсутствует. Другая часть пошла на постройку очередных механизмов. Ангел не представлял себе, за что они отвечают, но было видно, что часть переделана под совсем иные нужды.

Например, он видел подъемники, механизмы на колесах, а также явно рукотворные конструкции, которые жили своей жизнью – это казалось невероятным, но они действительно двигались и действовали самостоятельно. Пока Тисонга с Бригадиром шли, углублялись все дальше в лабиринт тоннелей, на глаза им попалось несколько таких. Бескрылый назвал их автоматами. Было странно наблюдать, как нечто неживое ведет себя как настоящий живой организм, хоть и примитивный,– в углу одного из тоннелей ангел видел, как такой автомат на колесах, больше похожий на железный ящик с парой манипуляторов, бьется в стену и никак не может проехать ни вперед, ни назад.

Однако по-настоящему Тисонгу поразило не это, а величина некоторых конструкций. Оказалось, гигантское зубчатое колесо, которое он видел до этого, было не самым большим механизмом – встречались и гораздо более внушительного размера.

В одном из темных альковов между машинами висело матерчатое полотнище. Оно было украшено вышивкой и выглядело как единственный островок цвета в этом мрачном царстве копоти, ржавчины и машинной смазки.

Тисонга подошел ближе.

Вблизи вышивка оказалась куда детальнее, чем казалось поначалу. На светлом фоне были изображены Небесные острова, плывущие над завитками облаков. А под облаками находилась еще одна земля, гораздо обширней. Безусловно, вымышленная, но неким парадоксальным образом изображение напоминало не только чью-то вольную фантазию на тему популярного мифа (как будто внизу действительно есть земля!), но и небрежно нарисованную карту.

Под облаками, между островами и тем, что Тисонга про себя называл «твердью внизу», мастер поместил парящих в воздухе существ. Издали они выглядели как изящные росчерки, сделанные нитками разного цвета, но стоило приглядеться, и становились хорошо видны тщательно переданные мелкие детали: вроде зубастой пасти у одной из тварей или зазубренных, похожих на обоюдоострые пилы хвостов у других. Некоторые имели дополнительную пару лап, оканчивающихся острыми изогнутыми когтями...

Поняв наконец, на что он смотрит, Тисонга отшатнулся.

– Это...– начал он, но так и не смог закончить.

– Ересь? Ложь?

Именно. Именно так и следовало сказать.

Опасное заблуждение. Заблуждение, у которого до сих пор находились последователи. Диссиденты... Предатели и отступники. Похоже, правы были те ангелы, которые выступали за полное изгнание бескрылых на Окраину или даже переселение их на другой остров, всех разом.

Словно уловив ход его мыслей, Бригадир покачал головой:

– Отрицание не поможет, мальчик.

Мальчик. Только сейчас Тисонга понял, что не знает настоящего имени этого бескрылого, как и имен тех, кто стоит рядом.

Он вгляделся в их лица, но обнаружил лишь странное спокойствие.

Грязные недобрые лица. Многие из них казались ему знакомыми. Но это лишь потому, что все они были одинаковы. Различия касались малого: у кого-то не было глаза, где-то на щеках и лбу виднелось больше шрамов или старых, загрубевших язв.

И все эти лица были обращены в его сторону.

Ангел вновь перевел взгляд на полотно. При более внимательном рассмотрении можно было увидеть множество новых деталей: деревья, животных и даже крохотных людей, мастерски изображенных в мельчайших подробностях. И главным их отличием было отсутствие крыльев.

Что это? Города бескрылых, где все счастливы? Мечта о всеобщем равенстве и благоденствии? Не потому ли не-ангелы так цепляются за свои мифы?

Когда Тисонга обернулся к Бригадиру, тот улыбался, снова покачивая головой.

– Почему я? Почему вы рассказываете об этом мне?

Улыбка стала шире. Тисонга почти механически отметил, какие белые у бескрылого зубы. Или они просто казались ярче на фоне обветренного, пыльного, испачканного машинным маслом лица?

Ангел ощутил исходящий от Бригадира запах пота и механизмов.

– Потому что,– сказал бескрылый,– ты еще не готов.

А в следующую секунду Тисонгу настиг удар.

Падая, он все еще видел перед собой лицо Бригадира.

Потому что ты еще не готов.

Не готов... к чему?

Вопрос так и остался без ответа. Он провалился во тьму. Удивительное дело: пахла она потом и механизмами.

Глава 34

Ламии и... ламии

Рассказывают об одном бескрылом, который соорудил из парусины и палок крылья, а затем и прыгнул с края острова.

На этом бы все и кончилось, и его наверняка еще некоторое время помнили бы как безрассудного, но глупого смельчака, если бы спустя несколько дней этот человек чудесным образом не объявился, живым и здоровым.

Поговаривали, будто это вовсе не он. То есть прыгнул один, а рассказывал об удивительных приключениях другой – шарлатан и самозванец, которого следовало бы призвать к ответу. Но, к сожалению, никто не мог доказать этого, как, впрочем, и опровергнуть.

Самозванец или нет, а его слушали, и некоторые даже верили. Правда, проверить его слова на деле желающих не нашлось – храбрецы перевелись так же неожиданно, как и скептики, которые с не меньшим увлечением слушали рассказы странного путешественника.

А послушать действительно было что.

Например, о том, как он создал свои «крылья».

Сделал он это с помощью воска, палок и парусины. Конечно, это были не настоящие крылья, а всего лишь их подобие. Наверное, именно поэтому ангелы, которые ревностно оберегали свой статус единственных, кто может воспарить в высоту, не обратили на этого человека никакого внимания.

Еще более невероятным казалось, что никому до этого не приходило в голову сымитировать ангельские крылья. Да, они не давали вознестись на высоту в считаные мгновения, как это умели делать сами ангелы, но позволяли взлетать и опускаться, используя потоки воздуха. Изучив направления ветров, можно было перемещаться, прикладывая минимум усилий.

Таким образом путешественник облетел добрую часть острова, поднимался ввысь туда, где никогда не бывал ни один бескрылый, и спускался к самому основанию.

Там, достигнув нижней точки, он повстречал существ, которых назвал ламиями.

Неизвестно, почему ему на ум пришло именно это слово. Для путешественника оно не значило ничего, но одновременно с этим очень точно описывало то, что он увидел.

Ламии парили, словно воздушные змеи на ветру. Поначалу они казались ему миражами, настолько бесхитростными были их движения. Казалось, существа просто плывут как рыбы в воде – лениво помахивая хвостами. Изредка, правда, некоторые сталкивались и принимались грызть и рвать друг друга на части со внезапной злобой.

Тела их были тонкими и плоскими, с гладкими и лоснящимися боками, вверху и внизу украшенными гривой из тончайших волосков (плавников? крохотных иголок?). Когда не получалось рвать противника зубами, ламии использовали эти острые как бритва гребни и резали, резали, резали.

Несомненно, это были живые существа, а не миражи и не фантомы, каковыми казались в начале. Там, где происходили наиболее яростные стычки, в воздухе расцветали облачка красного тумана. На расстоянии это выглядело так, будто кто-то обмакнул в воду кисть, покрытую алой краской.

Некоторое время путешественник наблюдал за ними. Хотя столкновений не стало меньше, а агрессии по-прежнему хватало (чего только стоило одно «спланированное», как ему показалось, нападение десятка мелких особей на одну более крупную), он все же считал ламий безопасными. Поэтому решил подобраться ближе.

И вновь – легкое движение мышц, поворот крыла, и вот он уже летит навстречу, подгоняемый то одним, то другим порывом ветра. Наконец путешественник приблизился настолько, что стали заметны крохотные чешуйки на плоских телах необычных существ. Вблизи они напоминали тончайшие кусочки стекла или крошку драгоценных камней: чешуйки переливались всеми цветами, меняя окрас в зависимости от направления света. В один момент путешественник оказался в вихре сверкающих бликов, таких ярких, что от их многоцветия захватывало дух.

Существа, похоже, заинтересовались им в ответ.

Они подплывали все ближе, тыкались плоскими мордами, вились вокруг, будто ленты всех цветов и размеров. Путешественник протянул им навстречу руку.

Возможно, разумное существо расценило бы этот жест правильно: как проявление дружественных намерений. Однако ламии не были разумными. Неожиданно одно из этих существ обвилось вокруг его запястья. Ощущение было таким, словно в кожу впились десятки иголок. Затем давление усилилось, и боль стала невыносимой. Путешественник тряс и размахивал рукой, но тварь держала крепко.

Наконец ему удалось высвободится. И в то же мгновение другая бестия резанула его по запястью своим длинным и острым хвостом.

Хлынувшая из глубокой резаной раны кровь мгновенно привела путешественника в чувство. Он все еще парил в небе, но это продолжалось недолго: прежде чем алая струйка поменяла направление, устремившись вниз, ламии атаковали его с новой силой.

Путешественник понял, что достаточно единственного удара в нужное место – например, в шею,– и он истечет кровью до того, как сумеет добраться до острова. Впрочем, вскоре и добираться будет не на чем... Твари набросились на крылья. В парусине появилось несколько прорех, одна из перекладин оказалась сломана, а скреплявший все это воск будто бы сам собой отвалился.

Движение ускорилось, и неожиданно путешественник понял, что падает.

Остров стремительно удалялся. Стали видны каменистая почва его нижней части и торчащие наружу окончания труб, через которые в сверкающую пропасть устремлялись потоки воды.

Одна из ламий вцепилась в его одежду. Пока человек силился оторвать существо от себя, расстояние между ним и островом увеличилось вдвое. Под порывами ветра его крылья сложились, и полет превратился в падение...

Неизвестно, как ему удалось совладать с крыльями и выбраться.

Спустя несколько дней этот человек объявился в городе, рассказывая о своих приключениях в небе. Кроме того, он демонстрировал всем желающим следы от укусов, покрывавшие его руки и ноги в самых разных местах.

Путешественник заявлял, что намерен повторить полет. Спустя несколько дней будут готовы новые крылья, и тогда он испытает судьбу еще раз. И на этот раз он вернется подготовленным: с собой он хотел взять сеть для поимки ламий, а также оружие.

Легенда гласит, что вскоре он действительно предпринял вторую попытку. Теперь свидетелей нашлось куда больше. Собравшись на краю острова, эти люди наблюдали, как крохотная фигурка становится меньше, а затем и вовсе исчезает. Змей никто из них, сколько ни старался, не высмотрел, хотя один или двое утверждали, будто видели некое движение вдалеке – словно взвилось несколько лент небесно-голубого цвета.

На этот раз путешественник так и не объявился. Хотя вновь нашлись те, кто якобы видел, как он спускается на землю, а также те, кто утверждал, будто разговаривал с ним лично. Впрочем...

– Парусиновые крылья? В самом деле?

Бригадир лишь пожал плечами.

– Но ламий я видел своими глазами,– сказал он.

– Значит...

– Нет, это был не я. Может быть... Кто знает?

Тисонга ощущал, что разговор зашел в тупик. Бескрылый, который соорудил крылья из палок и ткани, слепив все это воском,– тот еще вымысел...

То же самое касается неких существ, обитающих в небе под островом... Все это казалось слишком невероятным.

С другой стороны, разве кто-то из ангелов спускался ниже? Насколько было известно Тисонге, нет. Дышать там невозможно, как говорили учителя, а порывы ветра способны буквально разорвать на части. Если попытаться спуститься, то назад можно и не вернуться. Ловить самодельными крыльями потоки воздуха, чтобы менять направление? Трудно придумать что-то глупее.

И все же Тисонга задумался.

Рассказ Бригадира был как минимум любопытной фантазией. И на это купился Кенобия? Очевидно, что купился, раз решил заодно вовлечь и брата.

– Даже если кому-нибудь и удалось бы создать подобные крылья, взлететь, а потом опуститься да еще повстречать этих... существ, он не рассказывал бы об этом так спокойно.

Руки у него были связаны за спиной. На этот раз крылья связывать не стали, видимо, посчитав, что лететь ему все равно некуда: они по-прежнему находились среди машин и механизмов в глубине острова. Теперь ангелу казалось, будто нависающая сверху толща земли давит на него всем своим весом, мешая сделать вздох. Или все дело было в остром запахе мазута и в тягучей, надсадной вони масла?

Сколько времени он уже провел в этих стенах? Даже приблизительно сказать было нельзя.

Могло пройти и час, и два, и три. И день. Когда Бригадир нанес ему удар, Тисонга потерял сознание. Надолго ли, он не знал.

Длительную отлучку наверняка заметят. Тисонга надеялся, что его хватятся. В Башне ремесленников сна не любили, когда ученики пропускали занятия. Скорее всего, его уже разыскивают, чтобы наказать.

Думая об этом, ангел не смог подавить улыбку.

Бригадир кивнул, видимо, посчитав это проявлением доброго расположения.

И все же ангел не был настолько наивен, чтобы считать, что его готовы отпустить. Возможно, он имел шанс – в самом начале, но не воспользовался им. Зайдя слишком глубоко в лабиринт машин, он лишился возможности выбирать. Теперь решали за него, и об этом свидетельствовали путы на его руках.

Тисонга огляделся. Они находились в тесном помещении, и хотя вокруг был полумрак, который едва рассеивал свет одинокой свечи, ангел физически ощущал присутствие стен.

Ангел испытал веревки на прочность, несколько раз дернув.

Бригадир покачал головой:

– Не получится.

Только сейчас Тисонга понял, что свет в помещении хоть и тусклый, но какой-то странный, и не мерцает.

– Что это? Какая-то магия? – спросил он.

– Электричество. Похоже, вас наверху совсем ничего не интересует.

Тисонга пожал плечами, насколько это позволяли скованные за спиной руки. Похоже, какое-то изобретение. Ему действительно было непонятно, зачем все усложнять.

– Тот... хм, бескрылый,– сказал Бригадир,– использовал палки, парусину и воск. Но теперь у нас есть металл и электричество.

Ангел не представлял, как можно заставить летать что-то, сделанное из металла, но спорить не стал.

– Вы хотите летать... с помощью света?

Лишь произнеся эти слова, Тисонга понял, насколько глупо они прозвучали. Однако, к его удивлению, Бригадир не засмеялся.

– И да и нет. Электричество дает необходимую энергию.

Энергия...

О чем-то похожем говорили наставники, имея в виду волю и концентрацию. Здесь, похоже, речь шла совсем о другом.

Ангел не успел поразмыслить об этом как следует. Бригадир поднялся и окинул его внимательным взглядом:

– Интересно...

– Что именно?

– Сможешь ли ты летать со связанными за спиной руками. Поднимайся и пошли.

Когда-то острова составляли единое целое. В цепях не имелось нужды, а самые крупные из них еще даже не были выкованы. Однако позже произошло нечто, что разделило не только сушу под ногами ангелов, но и самих ангелов.

Бригадир говорил об этом таким тоном, будто хотел донести до Тисонги дополнительный смысл. Возможно, под словом «разделило» скрывалось иное значение: раздор, вражда и, наконец, конфликт, переросший в нечто большее. Что подтолкнуло ангелов к этому, оставалось загадкой, однако и на сей счет у Бригадира нашлась теория. Причем, как понял ангел, весьма странная.

Там, внизу, продолжал Бригадир, находятся земли, населенные бескрылыми. Крыльев у них нет от рождения, так что общество не разделено на угнетаемых и тех, кто угнетает. Именно поэтому люди внизу добились существенных успехов в науке и технике. Таких, что они оказались в силах построить машины, способные летать.

Даже если сказанное и было правдой, Тисонга сомневался, что без управления и планирования возможно добиться результатов хоть в каком-либо деле, не говоря уже о создании летательных аппаратов. Кто будет руководить процессом? Распределять награду между ответственными работниками и наказывать недобросовестных? Все это на Островах было делом крылатых или единиц из числа не-ангелов, таких, как Бригадир. Но сам и он не был «равным» по отношению к другим бескрылым, а стоял как минимум на одну ступень выше.

Когда Тисонга сказал об этом, Бригадир лишь усмехнулся.

– Надо кое в чем убедиться,– сообщил он.

Руки ангела были по-прежнему связаны. Кроме того, к его поясу привязали длинную веревку, другой конец которой намотали на массивный ворот. Сейчас возле него стояли двое. Один готовился крутить тяжелую ручку, а другой, очевидно, должен был следить, чтобы трос разматывался равномерно.

Похоже, его посадили на поводок.

Оказавшись у края, Тисонга почувствовал, как замерло вдруг сердце. От свежего воздуха, хлынувшего в легкие, кружилась голова. Некоторое время назад он в компании все того же Бригадира покинул тоннели и вновь оказался снаружи. Сейчас бы сорваться и взлететь! Но вместо этого Тисонга был вынужден вдыхать запах немытых тел, чувствовать прикосновения грубых, потемневших от постоянного физического труда рук...

Вглядываясь в молочно-белую белизну под ногами, ангел внезапно увидел, как там что-то промелькнуло. Всего лишь бесформенная тень, и все же Тисонга явственно заметил движение. Что-то потревожило обычно спокойный мир там...

Нет, этого не может быть.

Но почему?

Да потому, что поверить, будто где-то в небесах, словно рыбы в пруду, плавают некие существа,– означает принять и остальное.

Постепенно Тисонга стал понимать, чего от него хотят. А когда Бригадир подошел и подергал пояс, на котором был закреплен трос, проверяя всю конструкцию на прочность, подозрение превратилось в уверенность.

Внезапно накатил страх. Множество раз Тисонга поднимался в воздух над островом, но еще никогда не спускался ниже его уровня. Сглотнув кислую слюну, ангел посмотрел в лицо Бригадиру:

– Ради чего все это?

– Ради чего?! – искренне удивился бескрылый.– Ради знания, конечно.

– Ради знания? Но что это за знание?

Бригадир ответил не сразу. Ветер, рвущийся из бездны, трепал его волосы, и Тисонга помимо воли подумал, что этот ветер наверняка мог бы нести частицы отравленного воздуха. Но не нес. И это было странным. Разве для облака ядовитых газов существовали преграды?

Наконец Бригадир заговорил. Голос его при этом звучал странно глухо. Даже здесь, у края, где разбирать отдельные слова мешали гул механизмов и шум ветра в ушах, Тисонга ощутил в голосе собеседника нотки некоего незнакомого чувства, которому никак не мог подобрать названия.

– Видишь ли, когда я был ребенком, крылатые раз за разом прилетали на Окраину и отбирали некоторых из нас, чтобы забрать с собой. В основном детей. Для лучшей жизни, говорили они. Те дети больше не возвращались. Все думали: и в самом деле, кому захочется вернуться в эту дыру? Позже я узнал, что детей убивали. Хирурги из Башни разделывали их на операционных столах, чтобы изучить устройство тканей и работу органов. Среди них даже был один художник. Утверждал, что хочет глубже проникнуть в устройство тела, ведь у ангелов и не-ангелов оно одинаково, за исключением крыльев. Он говорил «глубже», понимаешь? С великим знанием приходят великие печали. Мы-то думали, что тех детей действительно забирают для лучшей жизни. Каждый стремился попасть в их число. Перед визитом крылатых многие родители наряжали своих детей в лучшую одежду, причесывали... Помню, как расстраивался всякий раз, когда выбор падал на кого-то другого, не на меня. А затем мне исполнилось двенадцать, и я пошел работать на погодные установки. Те ангелы прилетали еще пару раз, забирали детей и улетали. Однажды кто-то из них обмолвился, что лучше брать девочек, поскольку у них органы в лучшем состоянии, ведь им не приходится много и тяжело трудиться.

Все это Бригадир говорил, один за другим затягивая узлы у Тисонги на поясе.

– Так это все – ради знания? Сбросить с края острова со связанными за спиной руками – тоже ради него?

Бригадир пожал плечами:

– Там, внизу, ты сможешь парить. Крылья останутся свободными.

Ангел подумал: неизвестно, что хуже. Беспомощность и боль – это всегда беспомощность и боль, вне зависимости от обстоятельств.

– Вы ведь не первый раз это проделываете. Что вы пытаетесь найти?

Бригадир проверил крепость последнего узла.

– Сам увидишь. Ну, вперед!

Он хлопнул Тисонгу по спине. Удар был такой силы, что спихнул ангела с края.

– Вперед, до самого низа!

Ветер подхватил сказанное Бригадиром и швырнул в бездну вслед за Тисонгой.

Ангел рухнул головой вниз, как пловец, совершающий прыжок на глубину. Потоки воздуха ударили в лицо, желудок мгновенно подскочил к горлу.

Внезапно вспомнилось, как он и другие дети делали первые попытки подняться в воздух.

Ангелы не умеют летать от рождения. Этому нужно учиться, как, например, всем остальным нужно учиться ходить. Надо ли говорить, что робкие потуги сделать первый шаг обычно заканчиваются падением? Однако если в этом случае неудача обернется для малыша падением с высоты собственного роста, то попытка взлететь куда опаснее.

Страх может долго не давать сделать первый взмах крыльев. Он же в случае неудачи будет мешать осуществить вторую, третью попытку... Учитель тем временем будет наращивать высоту, на которую должны подняться испытуемые... Пока она не станет такой, что падение обернется увечьями или даже смертью.

Только спустя три удара сердца Тисонга понял, что так и не расправил крыльев и продолжает падать в бездну. Осознание этого помогло ему прийти в себя. Расправив наконец крылья, он некоторое время двигался по инерции, а затем подхватил один из воздушных потоков и выровнял направление полета. Теперь он не просто падал, а планировал под углом, постепенно удаляясь от острова.

Однако остров был слишком большим, чтобы просто исчезнуть с горизонта: ангел уже преодолел два десятка саженей, а громада земли все еще занимала весь обзор над ним. Фигурки стоявших на краю бескрылых, наоборот, уменьшились настолько, что были практически не различимы. Теперь при всем старании Тисонга не смог бы распознать в одной из них Бригадира. Странное дело, последние слова, сказанные бескрылым, все еще звучали у него в ушах.

«– Когда-то,– говорил он,– острова были единым целым. А еще раньше весь этот огромный остров был частью суши внизу... Произошел катаклизм,– продолжал Бригадир.– Взрыв. Падение небесного тела. Извержение вулкана. Что угодно.

– И суша разделилась. Это вы хотите сказать? Якобы некогда единый мир распался на части?

– Именно».

Невероятно, невообразимо. Слишком фантастично, чтобы поверить. Подумать только, внизу не только лежит другой мир, но некогда он представлял собой одно целое с Небесными городами. Вероятно, за этим нелепым утверждением должно последовать предположение, что этот Нижний мир населен.

Падение прекратилось, и Тисонга почувствовал себя намного свободнее. Во все стороны, насколько охватывал взгляд, разливалась белизна.

Продолжая планировать, ангел лег на правое крыло. К сожалению, его движения были ограничены скованными за спиной руками. В обычное время руки в полете выступали дополнительным средством балансировки. Сейчас же, будучи заведенными назад, они мешали даже как следует расправить крылья.

Очевидно, бескрылые и это предусмотрели, не желая давать ангелу дополнительных шансов на побег. Кем он для них был? Разведчиком? Тем, кого посылают на передний край, ожидая ценных сведений?

Остров, находившийся теперь над ним, представлял собой громадный отрезок суши конусообразной формы. И то, что было в его нижней части, на подбрюшье, мало походило на то, что располагалось сверху. Тисонга привык видеть чистые, простые формы. Хрусталь, серебро, золото. То, что он видел сейчас, было изнанкой во всех смыслах. Голая черная земля. Наружу из нее торчали корни растений, части труб, куски арматуры. Кроме того, ангел рассмотрел по паре четких линий, тянущихся от острова вниз. Спустя какое-то время он понял, что видит падающие потоки воды. Странно, он никогда не задумывался, куда девается все, что попадает в городские стоки. Ответ оказался проще, чем можно было предположить.

И вместе с тем...

Разве не твердь земная притягивает то, что имеет вес? Что бы это ни было: тело ангела или потоки воды. По правде сказать, об этом Тисонга тоже раньше не думал. Да, о таких вещах говорилось в Башне, но вряд ли кто-то из учеников ставил под сомнение слова учителей. Тисонга понимал, что задавать вопросы полезно... Иногда. Кроме того, оказывается, существуют люди, которые отрицают то, во что остальные ангелы верят безоговорочно. Возможно, все они сумасшедшие, наверняка – изменники...

Поскольку известно, что твердь земная притягивает все, что имеет вес, разве не должно это означать, что потоки воды падают именно в направлении такой тверди?

«Довольно!» – прервал себя Тисонга. Не сейчас.

Сейчас он должен быть сосредоточенным и внимательным, ведь ему необходимо найти выход из положения. Вряд ли Бригадир и его подручные отпустят его просто так. После всего случившегося, после всего, что он видел.

Ведь Тисонга фактически стал свидетелем того, что на окраинах зреет заговор. Здесь много недовольных, озлобленных не-ангелов, которые оказались не несколько тупоумными и безропотными, как их изображали, а...

Какими?

Хитрыми, изворотливыми? Такими, кто способен годами проделывать мерзости вроде распространения ложных идей или саботажа? Или наоборот – честными, открытыми, миролюбивыми? Странное дело, даже сейчас Тисонга не чувствовал, что его жизни что-то угрожает. В обществе Бригадира он не ощущал опасности. Возможно, все дело в том, что он рассчитывал найти одно, а обнаружил совсем другое?

Он не забыл, по какой причине явился на окраину, но теперь к его целям добавились новые: выяснить, что представляют собой заговорщики. Вероятно, это даст ключ к пониманию того, что случилось с Кенобией.

Понятное дело, брат побывал здесь. Побывал в руках у Бригадира и его сообщников. Но что случилось дальше? Летал ли он вот так, привязанный веревкой за ногу? И что видел в пустоте?

Холодно не было. Тисонге даже нравилось ощущение прохладного воздуха на коже. Только сейчас становилось очевидно, насколько он засиделся в Башне. Интересно, Кенобия думал так же? Зная брата, ангел готов был поклясться, что их мысли чаще сходятся, чем нет. Например, тот фокус с красным порошком...

Добровольно ли Кенобия согласился на эту роль? Или и его принудили? Шантажировали? Угрожали? Если брат пошел на сделку по собственной воле, его в лучшем случае назовут диссидентом. А если откроются истинные планы бескрылых – то и изменником.

Внезапно видимость ухудшилась. Зрелище острова над ним потускнело и подернулось пеленой. Тисонга понял, что вошел в слой дымки. Это были еще не облака, но что-то похожее на них. Второй раз за день ангел подумал, что еще никогда не забирался так далеко. Сначала – полет на край острова, теперь – вот это. Прислушиваясь к собственным ощущениям, он ожидал, когда начнет задыхаться или почувствует первые признаки отравления. Однако все было так, как прежде. Единственное – лететь в этой дымке стало сложнее. Почти мгновенно наступала дезориентация. Лишь тень острова, маячившая высоко над головой, могла немного помочь в определении расстояния.

Внезапно что-то толкнуло его в ногу...

Ангел предположил, что каким-то образом запуталась веревка, соединявшая его с островом. Однако быстро понял, что с веревкой все в порядке. К тому же где-то там, на валике лебедки, ее наверняка было в достатке.

Мысли Тисонги постепенно вернулись к услышанному от Бригадира. Ламии? Существа, живущие прямо в воздухе и нападающие на каждого, кто осмеливается покинуть окрестности острова? В это верилось еще меньше, чем во все остальное.

Он отдалялся от острова, однако длины веревки по-прежнему хватало. Вот бы найти способ избавиться от нее. О том, чтобы перерезать, и речи не шло... Развязать? Ангел сомневался, что в полете ему удастся справиться с узлом, на завязывание которого один из не-ангелов потратил довольно много времени, причем руки его двигались слишком быстро для того, чтобы Тисонга мог разглядеть, что именно это за узел. А теперь он располагался на его лодыжке, и, скосив глаза, ангел понял, что это слишком далеко.

Труднее всего было изогнуться в полете. Несмотря на расправленные крылья, он продолжал падать, хотя падение и было относительно медленным: угол его изменился. Тисонга почти выровнял полет, следующим этапом должен был стать подъем. Достаточно несколько раз взмахнуть крыльями, и он вновь поднялся бы к острову. Однако ангел решил не спешить.

В этот момент что-то коснулось его ноги, и Тисонге вновь показалось, что виновата веревка. На это раз ощущение было таким, будто туго натянутый канат резанул по лодыжке. Посмотрев вниз, он и в самом деле увидел кровь.

Вместе с болью пришло онемение. Внезапно там, где располагалась кровоточащая рана, он ощутил холод. Рана была неглубокой. Из нее вытекло всего несколько капель крови, которые улетели в пустоту, а хлещущий ветер подсушил края пореза. И все же Тисонга ощутил приступ нахлынувшей дурноты. Возможно ли, что вокруг на самом деле отравленный воздух? Если так, нужно срочно возвращаться к острову.

И он повернул назад.

В тот момент новая вспышка боли, на этот раз в руке, пронзила каждый его нерв от плеча и до кончиков пальцев. На этот раз крови было значительно больше, и в пространство улетела целая струйка. Однако не серьезность ранений удивила и напугала ангела, а их происхождение. Самый логичный вариант – его атаковали с острова. Наверняка стреляли. Непонятно, из какого оружия, но скорее всего, короткими и острыми стрелами, большая часть из которых прошла по касательной. Неужели Бригадир со своими подчиненными охотится на него? До этого момента такой вариант развития событий даже не приходил Тисонге в голову. Все эти рассказы о ламиях, якобы обитающих в пространстве между островами, о земле внизу, в существовании которой ему якобы предлагали убедиться... Все это было ложью от начала и до конца.

Стиснув зубы, Тисонга рванул вверх. В этот момент он ощутил какое-то движение прямо у лица. Вспышка резкой боли – и щеку опалило огнем.

Он заметил, как рядом мелькнула смутная тень. Движение было молниеносным, так что он не успел что-либо увидеть. Впрочем, ждать слишком долго не пришлось: движение повторилось с противоположной стороны. На этот раз он смог рассмотреть край цветного лоскута... Первое, о чем Тисонга успел подумать: откуда здесь мог взяться кусочек материи, просто парящий в воздухе? Хотя правильный ответ уже начал формироваться у него в сознании, какая-то часть разума по-прежнему отказывалась верить в происходящее.

И все же раны говорили об обратном. А очередная вспышка боли была этому подтверждением.

Взглянув вниз, Тисонга обнаружил второй порез рядом с первым. На этот раз он разглядел рябь в воздухе неподалеку. Буквально на мгновение стали видны очертания существа – продолговатые, как будто вытянутые.

В земле на Острове жили змеи, в водоемах – что-то похожее на помесь рыбы и ленточного червя: плоское, с тонким удлиненным хвостом и сплюснутой головой... То, что Тисонга увидел в воздухе, напоминало змею... И, как ни странно, воздушного змея.

Тот парил в паре саженей от него, то проявляясь в воздухе, то вновь исчезая, и ангел понял: такое впечатление создается из-за того, что тело существа абсолютно плоское, не толще листа бумаги. А еще оно было почти прозрачным, хотя и с легким отливом.

Благодаря маскировке вокруг могли незаметно находиться десятки подобных существ. Тисонге уже нанесли несколько порезов, пока незначительных, но чтобы избежать худшего, он должен был двигаться.

Ангел огляделся по сторонам: ничего не было видно. Его по-прежнему окружала пустота, разве что остров сместился влево,– оказывается, пока Тисонга пытался избежать столкновения с одной из тварей, его отнесло в противоположную сторону. Веревка с ноги никуда не делась и по-прежнему связывала ангела с островом, а значит, сбежать он не мог.

И все же Тисонга решил отлететь как можно дальше – и ниже! – от острова. Посмотреть, как далеко сумеет забраться. Настолько хватит веревки – это точно. Но много ли ее? И позволят ли ему отдалиться на достаточно большое расстояние? Вероятно, у него все же появится шанс сбежать...

Силы понемногу покидали его. Интересно, что будет, когда они полностью иссякнут? Упадет ли он в бездну, подобно герою всем известной легенды? Или раньше задохнется, надышавшись отравленного воздуха? Или еще раньше его легкие лопнут от крика? В этот момент ангел осознал, что уже некоторое время рядом нет ламий... Стоило Тисонге об этом подумать, как он испытал новый приступ боли. На этот раз тварь подобралась к самому его лицу и вгрызлась прямиком в щеку. На краткий миг ангел увидел широченную пасть, полную острых зубов,– ламия наверняка могла бы перекусить человеку руку.

Тварь вцепилась в него всеми своими зубами, намертво сомкнув челюсти.

На этот раз боль была чудовищной. Какая-то часть сознания ангела еще сохраняла способность мыслить связно. Он понял: с ним просто расправились. Бросили на съедение, будто хлебные крошки, которые сыплют в водоем с рыбками. Но если так, зачем весь этот маскарад? Бескрылые вообще могли его не развязывать тогда, когда он свисал с края острова в первый раз,– достаточно было перерезать веревку.

Мысль эта была отстраненной и нереальной, словно в голове у него звучал чужой голос.

Теперь, когда существование ламий стало фактом, он по-другому воспринимал все остальное. Возможно, увиденное на гобелене в грязной фабричной каморке – не такой уж и бред? Или бред – это все происходящее с ним с того самого момента, как он открыл глаза после сна с монетой?

А вдруг он и вовсе не открывал их?

Вдруг он спит и видит сон? Сон внутри еще одного сна.

Технически, если спать и видеть сны, один внутри другого, то можно никогда и не проснуться. Просыпаешься внутри одного сна – и тут же оказываешься в другом... И так до бесконечности.

Логика сна, вновь подумал Тисонга, это отсутствие всякой логики.

И все же у него оставалось проверенное средство. Кто-то назвал бы его последним. Так можно было быстро покинуть любое сновидение: сложить крылья и падать, падать, падать... Пока не появится бешено несущаяся навстречу земная твердь. Ну а если не появится... Тогда он будет, по крайней мере, уверен, что мир не сдвинулся с места и все в нем по-прежнему: Небесные города находятся там, где им положено, не-ангелы выполняют работу, а ремесленники сна, включая его брата, мирно спят в Башне, дожидаясь, пока явится Учитель, развернет свиток и прочтет каждодневную молитву...

Глава 35

Кто читает в сердце убийцы?

Погоня оказалась недолгой.

– Стой!

С того момента, как неизвестный бродяга вылез из окна подвала, и до того мига, когда прозвучал крик, прошло меньше нескольких ударов сердца. Столько времени потребовалось бы, чтобы сделать вдох, пройти три шага или достать оружие, прицелиться, а затем нажать на спуск.

Если подумать, никакой погони вообще не было. Напарники, отходившие от лавки Рашки, увидели, как какой-то тип вылезает из крохотного окошка вровень с землей. Оба ахнули: никому из них и в голову не приходило, что в такое крохотное отверстие может пролезть человек.

Кричал Анабас, а стрелял Сур.

Рашка наблюдал за происходящим в крохотную щель под самой крышей изнутри здания. Вид открывается сверху и сбоку – так он видел бы переулок, если бы, к примеру, выглянул в окно. Однако окон в лавке у паука не было, и вот почему: много лет назад одна из жертв Рашки вырвалась еще до того, как он закончил пеленать ее паутиной. Будучи в чем мать родила, крича и размахивая руками, человек пробежал два квартала, пока его неожиданно не сбила конная повозка. Сбила, к счастью, насмерть. Поэтому никто не узнал, откуда он бежал и кто был причиной, мягко говоря, странного вида несчастного. После этого Рашка заколотил все окна, а на место проемов повесил гобелены и покрывала. И все же кое-что он упустил. Одно окно, в подвале, осталось не завешенным. Теперь паук проклинал себя за это. Оплошность, которая могла стоить ему всех планов!

Поэтому он обрадовался, когда один из стражей поднял пистолет, прицелился бродяге в спину и нажал на спуск.

Стражи не так часто заглядывали в эту часть города. Однако произошедшие за последнее время убийства изменили установившийся порядок, и теперь свистки городских стражников регулярно прорезали тишину трущоб. Этими свистками они сообщали друг другу, как проходит патрулирование. В обычном режиме – один короткий свисток и два длинных, а если требуется помощь – то три коротких или три длинных. Последние почти никогда не звучали, поскольку с недавних пор трущобы удивительным образом сделались относительно спокойным местом. И все потому, что поблизости орудовал неизвестный убийца. Чудовище, которое похищает с места преступления части тел своих жертв.

Забирает, чтобы пожирать? Использует для медицинских опытов? Рашка захихикал, подумав об этом. Никому и в голову не могло прийти, что за причина побуждала его совершать все эти убийства.

Его первой жертвой стала женщина с видоизмененными глазами – кошачьими или змеиными, судя по вертикальному разрезу зрачка. Рашка тогда слабо представлял себе, зачем вдруг запускает острый коготь глубоко в плоть и извлекает глаз из черепа, словно косточку сливы.

Оба глаза он забрал с собой, и никто так и не узнал, что убитая женщина была модификантом. Просто еще одна несчастная жертва. Теперь Рашка полагал, что убийство никто не расследовал. Вряд ли власти им даже

заинтересовались. В худшие времена можно было каждый день видеть проплывающие по каналу трупы. Сейчас стало по-другому, и не в последнюю очередь благодаря железной власти номарха. Законы ужесточились, и теперь невозможно было наткнуться на мертвеца, просто свернув в темный переулок.

Следующей жертвой стал престарелый тип – с виду джентльмен. В здешних трущобах водились и такие: щеголеватые, с холеной внешностью и имитацией дорогих украшений. Однако Рашку не прельщали поддельные изумруды и фальшивое золото. В качестве «секретного оружия» фат носил в ладони выдвижной «коготь», бывший на самом деле скорпионьим жалом. Один укус – мгновенная смерть.

Рашка убил его тихо и просто: накинул на шею веревку и душил до тех пор, пока глаза жертвы не вылезли из орбит. Затем паук воспользовался ножом, который всегда носил с собой...

Третья жертва, четвертая, пятая... Одной из них стала женщина с повадками кошки. Сама убийца, она была серьезным и ловким противником. Рашка знал, что этой женщине случалось убивать, и не раз, но нисколько не боялся.

Покончив с делом, он, как обычно, забрал трофей и собирался вернуться в свое убежище, но сработало животное чувство опасности, и он решил задержаться в укрытии – на высотной балке, соединяющей два здания под ним. Как оказалось, чутье не подвело его. В тот момент, когда Рашка на толстом канате из паутины

подтягивал жертву на высоту балки, внизу появились двое людей в капюшонах...

Он не видел лиц незнакомцев, как не видел сейчас лиц двоих стражей закона, которые подняли с земли бесчувственное тело бродяги и поволокли куда-то. Что он рассмотрел в ту ночь особенно хорошо, прильнув всем телом к широкой балке между зданиями, так это одежду незнакомцев: балахоны с капюшонами странного темного оттенка. Если бы существовал цвет сумерек, это был бы именно он: насыщенный серый, переменчивый, словно воздух на закате. Плащи незнакомцев доходили до земли и, казалось, перетекали в мостовую, как будто фигуры вырастали из нее.

В руках одного из них появился некий предмет. Даже не один – два. Что-то вроде пары рамок, сделанных из тонкой проволоки. Что это могло быть? Детская игрушка? Часть механизма? С удивлением Рашка наблюдал, как эти рамки в руках у незнакомца стали двигаться, хотя сами пальцы, которые их сжимали, оставались неподвижны. Человек поднял обе руки на уровень глаз – рамки продолжали двигаться. Затем человек медленно повернулся вокруг собственной оси. Складывалось впечатление, будто он что-то искал взглядом, глядя эти через рамки, но пока ему никак не удавалось обнаружить искомое. И – вот оно! Внезапно рамки замерли в руках у незнакомца. Направление было определено.

Рашка наблюдал за действиями людей в плащах. Похоже, он, сам того не ожидая, наткнулся на некую тайну. Оставалось лишь одно: попытаться проследить за парочкой и выяснить, кто они такие.

Вскоре незнакомцы направились в ту сторону, куда указывали рамки. Осторожно перебираясь с одной крыши на другую, Рашка последовал за ними.

Дома в той части города стояли так близко друг к другу, что пауку не приходилось утруждаться. Лишь в паре мест, там, где проемы были слишком широкими, он выпускал паутину и взбирался по ней, как истинный паук. За все время преследования Рашка так и остался незамеченным. Те, кто много лет назад сотворил с ним эти... изменения, могли быть довольны.

Спустя некоторое время двое заговорщиков остановились. Паук так и застыл на своем импровизированном канате на высоте двух саженей.

Если бы один из них догадался поднять голову, он увидел бы прильнувшее к стене странное создание, одновременно напоминающее человека и краба на паучьих ногах. Впрочем, случись подобное, жить обоим незнакомцам оставалось бы недолго. Однако никто из двоих не смотрел ни вверх, ни по сторонам. Вместо этого все их внимание сосредоточилось на рамках, которые один из заговорщиков вновь извлек из складок одежды.

Здесь, в узком проходе между двумя зданиями, было темно, так что Рашка скорее предположил, чем увидел, как эти двое, склонившись над непонятными рамками, следят за их движением.

По-видимому, они находились недалеко от воды, поскольку паук ощутил ее гнилостный запах и почувствовал разлитую в воздухе влагу. Рашка не любил воду. Любое погружение в достаточно глубокий водоем грозило неминуемой гибелью – модификант не умел плавать. Если его руки и были как-то способны на протяжении нескольких ударов сердца удерживать тело на поверхности, то тяжелая нижняя часть мгновенно тянула ко дну.

Природа одарила его отличным нюхом, и благодаря ему он мог определить не только то, какая именно поблизости вода (бассейн с чистейшей водой или грязная лужа), но и сколько ее. Сейчас он ощущал, что ее много, очень много. И она пахнет разложением, речной тиной, мазутом, старыми досками... Так может пахнуть лишь вода в городском канале.

Значит, они уже приблизились к центру города, ведь канал разделял город надвое. Чем ниже по течению, тем беднее были кварталы; выше, наоборот, располагались дома состоятельных граждан. Окна некоторых их них выходили прямо на канал, и мостовую под ними заменяла вода. Часто жители этих домов сливали в канал нечистоты, сбрасывали мусор и всякий хлам, и все это благополучно уплывало по течению. В Завораше даже существовала поговорка, что богатый гадит на голову бедному хотя бы потому, что живет выше.

Вот и сейчас к уже перечисленным «ароматам» примешивался вполне очевидный, но от этого не менее неприятный запах отходов. И все же такая мелочь, как неприятный запах, была не в силах заставить Рашку повернуть на середине пути. Тем более что внизу стало происходить что-то по-настоящему важное.

Видимо, рамки наконец-то указали правильное направление. Удивительно, но двигались оба незнакомца гораздо быстрее всех, кого Рашка встречал. Обычно он не ждал слишком большой прыти от людей, но происходящее заставило его задуматься: что ему еще не известно об этих двоих? Внезапно они поменяли направление и свернули вправо. На этот раз Рашка готов был признать собственное поражение. Двигаться настолько быстро не мог даже он. И все же сдаваться было рано. Кроме того, Рашка внезапно понял, что перед ним куда более интересная добыча, чем все остальные жертвы. Да, он убивал только модификантов, но вполне могло оказаться, что и эти двое тоже не совсем люди. Никто неспособен двигаться с такой скоростью. Что ж, возможно, это станет его триумфом.

За все это время парочке повстречалось не так уж много людей. Казалось, они намеренно выбирают самые безлюдные, узкие и тихие улочки, подбираясь к главной цели своего путешествия. Отсюда и бесконечное петляние. Однако это облегчало задачу Рашке, который, в отличие от этих двух, двигался практически напрямик.

Постепенно дома становились добротнее, а крыши – просторнее. Все чаще это были не простые двускатные конструкции, а нечто, напоминающее открытые площадки, где в погожий день можно принимать солнечные ванны или наслаждаться видом на город.

Кроме того, эти дома были значительно выше – в три, а то и четыре этажа, с просторными гостиными и множеством комнат. Некоторые целиком принадлежали аристократам, предпочитающим селиться в городе, торговцам средней руки, городским чиновникам и главам ремесленных гильдий.

То, как эти двое петляли между домами, наводило на мысль, что они досконально знают местность, по крайней мере, изучили расположение улочек и не один час провели над планами... Так подумал бы любой другой. Однако Рашка знал, что ведет их не знание карты, а некое устройство: те самые рамки, так похожие на приспособления в саквояже чертежника или пару обычных проволочных вешалок для одежды. Не менее загадочным было то, что он до сих пор не видел лиц ни одного их парочки. Капюшоны на их головах были настолько глубокими, а темень на лицах настолько густой, что казалось, будто лица и вовсе отсутствуют. Уже одно это заинтриговало модификанта. Когда незнакомцы внезапно остановились, он тоже замер, повиснув на крыше и поспешно переводя дух. Похоже, последнее ему удалось не так легко, как двум людям: очень скоро те вновь продолжили путь. Однако на этот раз они и не думали соревноваться с ним в беге. Похоже, цель была достигнута. Здание, которое они искали, находилось прямо перед ними, и после краткой заминки,– очевидно, они подбирали отмычку к замку – парочка беспрепятственно вошла внутрь.

Разумеется, Рашка не мог последовать за ними через дверь, поэтому стал искать обходной путь. Запах сырости свидетельствовал о том, что до канала рукой подать. Так и оказалось. Перебравшись на другую стену, Рашка повис над водой. Окна дома с этой стороны смотрели как раз на канал.

Каждый из трех этажей занимал свой владелец. Это было видно невооруженным взглядом – по убранству комнат и числу людей, то и дело мелькавших в окнах.

Рашка пока не мог определить, на какой этаж собирается парочка, и предпочитал выждать. Он завис на длинном канате из паутины между первым и вторым этажом, готовясь взобраться вверх, если незнакомцы поднимутся выше.

Так и вышло. Целью были апартаменты, расположенные на третьем этаже.

Настолько шикарное жилище Рашка видел впервые. Справа прямо в помещении располагался небольшой бассейн, над которым слабо клубился пар. Несколько статуй, изображающих обнаженных нимф, поддерживали мраморную столешницу, сплошь уставленную яствами. Здесь были фрукты и мясо, как минимум два сорта вина и многое другое. От одного взгляда на все это у Рашки потекли слюнки. Но еще больший интерес у него вызвало появление в этой комнате человека.

Он выглядел как успешный купец. Среднего возраста и выдающегося телосложения. На щеках он носил внушительного вида рыжие бакенбарды, переходящие в шевелюру, обрамляющую голову полукругом.

Рашка обратил внимание на его дорогую одежду. На человеке были легкая рубашка, едва прикрывавшая огромный живот, и шаровары, подпоясанные широким поясом с заклепками. Еще пояс украшали бляхи и солидных размеров пряжка, из-за усеявших ее самоцветов казавшаяся необычайно дорогой.

Было видно, что это сам хозяин апартаментов. Но что-то в облике этого человека настораживало Рашку. Что-то беспокоило животную часть его натуры.

Человек прошел от стола к купальне. Присев у края и опустив в воду кончики пальцев, он попробовал ее температуру. Очевидно, вода показалась ему недостаточно теплой.

Из-за стекла Рашка наблюдал, как человек встает и идет к противоположной стене, где висит толстый красный шнур. Подобное модификант видел несколько раз в домах богачей. На другом конце шнура располагался колокольчик для вызова прислуги.

Судя по всему, в этот момент незнакомцы достигли третьего этажа. Рашка не видел, что происходит за дверью, но мог предположить, что парочка в капюшонах воспользовалась теми же самыми отмычками, что и внизу. Дверь в апартаменты бесшумно отворилась. То есть для Рашки это происходило в любом случае бесшумно: за стекло не просачивалось ни звука. Однако почему-то пауку казалось, что и в самих апартаментах не раздалось ни единого лишнего звука. Хозяин также не выказывал никаких признаков беспокойства. Когда двое в капюшонах вошли, он стоял спиной ко входу. Его рука коснулась шнура... И в этот момент один из незваных гостей атаковал сзади. Рашка не заметил сам удар – настолько тот был стремительным. Однако падение тела рассмотрел во всех подробностях. Тем более что один из двоих не дал телу рухнуть, а подхватил его и опустил на пол.

Пока первый нападавший проделывал это, второй колдовал у бассейна. Постепенно пар над водой исчез.

Обычно такие здания были оснащены водопроводом и даже собственным водонагревательным котлом, который располагался где-нибудь в подвале. Слуги внизу топили печь, вода в котле нагревалась, а затем по трубам поступала по всему зданию, снабжая и такие вот бассейны. Достаточно лишь повернуть кран и настроить нужную температуру... Что и сделал второй нападающий. Как догадался Рашка, он зачем-то пустил в купальню холодную воду.

Пока вода набиралась, оба заговорщика подтянули к бассейну стоявшее неподалеку кресло. Затем один из них срезал висящий у стены шнур. Тем же самым ножом он разрезал шнур еще надвое, получив пару отрезков в локоть длиной каждый.

Рашка наблюдал за происходящим с немалым удивлением. Похоже, он явился свидетелем нападения, если не хуже. И хотя в той части города, что располагалась ниже по течению, такие вещи случались чаще, он никак не ожидал наткнуться на подобный произвол здесь, в респектабельной части города.

Снаружи было темно. Луна скрылась за тучами, к тому же Рашке на руку сыграло то, что окна смотрели на канал. Даже если кто-нибудь стал бы присматриваться с того берега, ему вряд ли удалось бы разглядеть прильнувшую к стене фигуру.

Сквозь стекло Рашка видел, как двое в капюшонах взяли мужчину за ноги, подтянули к бассейну, а затем несколько раз окунули,– очевидно, чтобы привести в чувство. Когда с водными процедурами было покончено и несчастный пришел в себя, его буквально швырнули в кресло. Тут же его руки и ноги обмотали обрезками шнура.

Рашка, который не единожды видел подобные приготовления, понимал, что именно ждет несчастного. По-видимому, об этом знал и сам пленник. Пока один из напавших связывал ему ноги, он решился на хитрость и напряг мышцы икр. С руками то же самое провернуть у него не получилось. Когда шнур уже затягивался вокруг запястий, мужчина слегка развел кисти рук в стороны, но тут же получил удар в лицо. Голова его запрокинулась, ударившись о спинку кресла, и безвольно свалилась на грудь.

Пока один из нападавших проверял крепость узлов, второй принес взятый со стола подсвечник. Все происходящее казалось слишком будничным, слишком обычным. Поэтому то, что случилось следом, выглядело просто чудовищным. Взяв горящую свечу, один из мучителей поднес ее к бакенбардам несчастного, отчего те моментально вспыхнули.

Рашке не нужно было находиться в комнате, чтобы почувствовать запах; он хорошо помнил его. Почему-то война до сих пор ассоциировалось у него именно с этим запахом. Не со смрадом разложения, не с вонью сырой земли, где приходилось проводить целые дни – в окопах, траншеях,– а с запахом гари.

Именно его ощутил Рашка после пробуждения в лазарете. Тянуло снаружи. Там сжигали одежду умерших, а вместе с ней – окровавленные бинты, вату и другие отходы хирургии. Это значило, что горит не только ткань, но и то, что ее пропитало: кровь, пот, бог знает что еще. Даже спустя годы Рашка иногда чувствовал этот запах. Словно однажды пристав к коже, тот осел на ней жирной пленкой, которую не отмыть никаким мылом.

Вмешаться в происходящее или как-то помешать двум мучителям Рашке в голову не приходило. На войне он множество раз видел пытки. И не только видел, но и сам принимал в них участие. Страдать приходилось и ему, но всегда вмешивался случай – как в тот раз, когда сборщик обнаружил его в грязи. Обе Рашкины ноги так и остались лежать на том поле, и порой он думал: вряд ли кто-то достойно захоронил его останки, а также останки еще десятка тысяч солдат по обе стороны.

За стеклом мучители принялись избивать несчастного, нанося один удар за другим. Рашка убедился, что перед ним мастера своего дела. Они не кричали, не требовали ответов сию минуту. Рашка был уверен: с той минуты, когда эти двое вошли в апартаменты, и вплоть до нынешнего момента они не проронили ни слова.

Основной задачей было напугать жертву, подавить, сломить. А главное, не дать ей возможности примерить на себя роль героя. Порой под пытками человек не сдается, а наоборот, ожесточается, и тогда добиться желаемого невозможно. Рашка видел подобное на войне, хотя и считал до крайности глупым. История, подумал он, знает массу примеров, когда так называемые герои предпочитали мучительную смерть тому, чтобы выдать своим палачам один-два ничего не значащих секретика.

Пока продолжалось избиение, смутное беспокойство вернулось. Модификант не понимал, что именно кажется ему странным. Его просто не покидало чувство... неправильности происходящего. Чувство, которое Рашка испытал в ту секунду, когда впервые увидел толстяка, было необычным. Как будто вместе с ним в комнату вплыл шар обжигающе-горячего огня.

Лишь несколько тревожных ударов сердца спустя паук понял, что источник необычной тревоги – либо сам человек, либо что-то, что находится при нем. Некая вещь, достаточно маленькая, чтобы мучители не обнаружили ее сразу же.

Дело не ограничилось пыткой огнем. Один из извергов как раз заканчивал наносить удары огромной бараньей костью. Предварительно он ее хорошенько обглодал и, по-видимому, остался доволен, хотя в следующее мгновение нанес первый удар. Взметнулись обрывки сухожилий, и толстый конец кости обрушился несчастному толстяку на голову.

Его били, резали, кожу протыкали, а волосы сжигали. Все это время Рашка находился за окном. Он висел между темным, лишенным луны и звезд, небом и угольно-черным каналом внизу. Обе его руки лежали на узкой каменной полке снаружи, ноги с острыми когтями на концах впивались в неровности стены.

Усталости он не чувствовал и мог находиться в таком положении сколько угодно, разве что... Зрелище за окном начало его утомлять.

В глади канала ничего не отражалось. С такого расстояния он напоминал трещину в земной коре, бездонный провал. Уже неоднократно Рашка ловил себя на мысли, что смотрит вниз и думает, что назначение этой водной артерии в точности отражает характер города: с помощью канала обитатели Завораша избавлялись от всего неудобного.

Поступят ли таким же образом эти двое?

Отправится тело несчастного в канал или так и останется привязанным к креслу, где его найдут много дней спустя? Или же палачи сделают последнюю милость и бросят тело не в грязную воду городских стоков, а в бассейн, где оно омоется в последний раз? Так или иначе Рашка не сомневался, что через дверь выйдут лишь двое и среди них не будет человека, который сейчас сидит в кресле...

Мужчина в очередной раз помотал головой: жест, понятный без слов. Отрицание, несогласие, отказ. Обычно за этим следовал удар. Так случилось и на этот раз. Один из мучителей быстро ткнул жертву в нос раскрытой ладонью.

Резко запрокинувшись, голова мужчины безвольно упала на грудь. Уже во второй раз за вечер он потерял сознание.

Наверняка пытки продолжались бы и дальше, но палачи решили взять паузу. Хотя Рашка не мог видеть их лиц, он хорошо угадывал их движения. Очевидно, не получив нужных сведений, эти двое решали, как поступить с несчастным. По сути в этот момент обсуждалось не то, жить или умереть этому человеку, а сколько еще ему предстоит жить и страдать.

После обмена краткими репликами оба направились в дальнюю часть комнаты. Им пришло в голову поискать среди вещей? Ведь то, за чем они явились, вполне можно найти, просто перевернув все в апартаментах вверх дном. При условии, конечно, что это «нечто» действительно поблизости...

Все это время паук наблюдал за узником. Когда тот пошевелился впервые, Рашка не придал этому значения, однако затем мужчина открыл глаза... Даже с такого расстояния было видно, что это не глаза подавленного, сломленного человека. В них застыла решимость. На войне Рашка не единожды встречал такой взгляд. Первым делом человек расслабил лодыжки. Веревки соскользнули с его ног практически беспрепятственно. Трудно было представить, что такое вообще возможно, но этот пухлый, с виду неуклюжий мужчина оказался достаточно проворным.

Стоило увидеть то, как он выгнул спину, подныривая под опоясывающие грудь веревки. Пожалуй, на подобное способен лишь какой-нибудь циркач, да и то не всякому акробату по силам так изгибать собственное тело. Раны, судя по всему, совсем не беспокоили узника.

Освободившись от опоясывающих его веревок, он бросился прямиком к Рашке.

На мгновение паук оторопел. Мужчина никак не мог видеть его! А если и видел – то зачем выдавать? Возможно, он хотел каким-то образом позвать на помощь? Привлечь внимание? Но чье внимание привлекать, если внизу лишь темная бездна, ненамного светлее той, что над головой, и такая же безжизненная?

Двое в капюшонах заметили происходящее слишком поздно. Оба бросились мужчине вслед, но не успели остановить его. Рашка в этот момент оттолкнулся от подоконника, прячась за край карниза.

И вовремя! Всем своим телом мужчина врезался в окно.

От удара стекло разлетелось на десятки острых, как лезвия ножей, осколков.

Узник рухнул вниз. Рашка разглядел мелькнувший красный шнур: руки несчастного по-прежнему были связаны.

Мгновение спустя далеко внизу раздался плеск: тело упало в воду. И наступила тишина.

Для мужчины все было кончено. Даже если предположить, что он не разбился о воду при ударе, плыть со связанными руками практически невозможно.

Впрочем, этот человек погиб бы в любом случае. Просто он не дал мучителям возможности пытать его достаточно долго.

Рашка поспешно смотал паутину, подтянув себя на верхний край окна. Из оконного проема под ним показалась голова в капюшоне. За ней вторая... Незнакомцы о чем-то тихо переговаривались. Поверни кто-нибудь из них голову, и Рашка был бы раскрыт. Однако этого не случилось. Очень скоро капюшоны скрылись из виду. После этого в апартаментах начался разгром.

Падала и трещала мебель, содержимое стола летело в бассейн, куда вслед за посудой и ее содержимым соскользнуло и покрытое кровью кресло. Одно из зеркал разбилось с оглушительным звоном, статуи нимф оказались расколоты на части. Все происходящее могло быть чем угодно: инсценировкой ограбления, не очень аккуратным обыском, или же эти двое просто решили выместить гнев. С удивлением Рашка осознал, что странное и тревожащее чувство ушло. Вместе с мужчиной из комнаты исчез и источник беспокойства. Следовательно, как бы эти двое ни старались, они ничего не найдут.

Вскоре они покинули апартаменты.

Рашка еще некоторое время прятался у стены, а затем осторожно перелез на крышу здания, оттуда – на другую и так далее... Странное чувство, испытанное им недавно, не возвращалось.

На следующий день он почти забыл о ночном приключении. Забег по крышам превратился еще в одно торопливое путешествие, а смерть мужчины – в очередную неприятную подробность городской жизни. Да и мало ли Рашка видел за свою жизнь смертей?

А затем внезапно зуд вернулся с новой силой. Это было подобно удару молота прямо в грудь.

Рашка ощутил, как его паучьи конечности буквально сходят с ума. Но куда больше страдала человеческая часть – вместе с тревогой, зудом и бегающими под кожей мурашками пришел страх.

А когда дверь в его лавку отворилась и вошел смутно знакомый оборванец, этот страх перерос в ужас. Рашка поднял голову, мысленно радуясь, но он был в темных очках, и пришелец не мог прочесть в его глазах испуга. Вещь, вызывавшая у Рашки все эти чувства, определенно была у пришельца с собой. В кармане? В кулаке?

Все еще не в силах оправиться от захлестнувшего его безумия, Рашка перевел взгляд за стойку, туда, где стояла внушительных размеров старинная алебарда...

Глава 36

Непредвиденные последствия

Ничего не боится тот, кому нечего терять. Нечего терять тому, кто ничего не нажил. Нечего терять тому, кто ничего не боится. Ничего не нажил тот, кому нечего терять.

Все это в разных сочетаниях без остановки крутилось у Ноктавиданта в голове. В результате фраза перестала значить хоть что-то: то ли гибнет тот, кому нечего терять, то ли теряет тот, кому суждено погибнуть. Ерунда, и только.

В конце концов усилием воли он отогнал назойливую мысль, переключившись на звук собственных шагов. И все же... Может быть, суть как раз в том, что любая мысль, будучи высказанной бесчисленное число раз, утрачивает смысл? Как детская считалочка, заклинание или бессмысленный шепот психически больного. Или молитва.

Получается, молитвы тоже бессмысленны? Предательский голос у него внутри подсказывал, что да, бессмысленны, но и его Ноктавидант заставил умолкнуть.

Сосредоточиться на шагах...

Ноктавидант поднял взгляд и тут же опустил. Длинный носок его туфли зацепился за порожек. Вот была бы умора, если бы клирик полетел вверх тормашками! Наверное, солдаты номарха смеялись бы не один день.

А их вокруг было очень много. В то краткое мгновение, когда Ноктавидант поднял взгляд, оторвавшись от созерцания мозаичных плиток пола и собственных туфель – бархатных, расшитых цветной нитью, но теперь пришедших в негодность,– он насчитал четверых или пятерых воинов. Большинство из них были ветеранами, составляющими личную гвардию номарха. Распознать их было несложно – по суровым, серьезным лицам.

Эти мрачные физиономии поворачивались в сторону проходившего мимо Ноктавиданта, провожали его тяжелыми взглядами.

Какие у них были приказы? Занять то, что осталось от дворца принципала, и ждать, как развернутся события? Позволить власти номарха утвердиться на этом клочке церковной собственности, где годами царили другие законы? Подготовить почву для переизбрания нового – на этот раз выгодного номарху – принципала?

Дагал дал ясно понять, что им может стать и он, Ноктавидант. Единственное, что от него требуется,– выразить такое желание. Мимоходом клирик поймал себя на мысли, что еще несколько часов назад не позволял себе даже думать о чем-то подобном. Теперь... Весь его мир рухнул. То, что было привычным и казалось незыблемым, осталось в прошлом.

Теперь Ноктавидант мог поразмыслить, что он почувствовал, войдя в крипту. А почувствовал он чье-то присутствие. Будто в крипте кроме крылатого находился кто-то еще. Клирик не успел ни распробовать это чувство, ни даже как следует осознать его, прежде чем получил предательский удар. И все же он был уверен, что не ошибся. Возможно, каким-то образом о присутствии чужака стало известно архивариусам наверху? Тем, кто должен был следить за каждым произнесенным оракулом словом и записывать его...

Могло ли что-то из происходящего попасть в их записи?

Внезапно Ноктавидант понял, что все случившееся имеет гораздо более глубокую природу, чем казалось вначале. И, как результат, будет иметь гораздо более серьезные последствия.

Вот уже и солдаты Дагала орудуют во дворце принципала, а что будет дальше?

Светская власть никогда открыто не сталкивались с властью религиозной, но так или иначе они вели непримиримую борьбу. Примеров тому было великое множество.

Ящик, в котором Бабалон запирал детей, был не только наказанием, но и уроком. К сожалению, думал Ноктавидант, не каждый оказался способен извлечь из него пользу.

Некоторые попадали в ящик раз за разом, так ничему и не научившись. Иные – по собственной глупости, другие – по прихоти, потому что им казалось, будто таким образом они идут против воли Бабалона. Впрочем, и Ноктавидант не сразу понял, что все перенесенное им в ящике бесценно, а то, что другие называют наказанием, следует называть... опытом.

Не забыл он и голос, который, как ему казалось, он тогда слышал: «Он многих видел тогда в ящике. Но запомнил только тебя».

Двигаясь по тому же самому коридору, который еще недавно был свидетелем его безуспешной погони за оборванцем, Ноктавидант невольно переживал случившееся. Тела убрали, но кровь со стен и пола отмыть не успели. Он миновал место, где его меч поцарапал камни, обогнул пятно крови там, где труп принципала рухнул, похоронив под своим весом стража. Обоих давно увезли (причем тело стража пришлось буквально соскребать с земли), но в воздухе отчетливо витали запахи внутренностей, крови, нечистот.

Подумать только, дважды за день он видел гибель принципала! И хотя Ноктавидант не испытывал любви к этому человеку, все равно подобной смерти не заслуживает никто. И уж тем более не заслуживали своей участи те, кто погиб в скриптории.

Именно туда Ноктавидант и направлялся. Пройдя по коридору, он вновь очутился перед криптой оракула, но заходить не стал, начав подъем по лестнице. Прошлого подъема клирик почти не помнил. Казалось, в предыдущий раз он просто взлетел по ступеням. Теперь он шел, подмечая все новые детали: кровавые следы на полу, отпечаток ладони на одной из стен.

Возможно, кровь была его собственной, кто знает? С этой мыслью Ноктавидант поднялся на последнюю ступеньку. Отсюда скрипторий был виден целиком. Когда клирик заглядывал сюда в прошлый раз, повсюду были тела и их фрагменты, однако теперь трупы убрали. Осталась лишь кровь, и она заливала все вокруг. От железистого запаха мутило. Прежде чем шагнуть внутрь, он прикрыл нос рукавом.

Освещения поубавилось со времени его прошлого визита. Несколько светильников погасло, поскольку в них выгорело все масло, но один или два продолжали гореть. Впрочем, в ярком освещении не было нужды: там, где окружающее скрывалось в тенях и полумраке, картину дорисовывало воображение.

Словно пловец, опускающийся на глубину, Ноктавидант глубоко вдохнул, затем сделал шаг и ступил внутрь комнаты.

Здесь хранились все записи, в том числе и те, которые писцы сделали непосредственно перед смертью оракула. И если в крипте действительно был кто-то до того, как они с клириком вошли... Не осталось ли об этом каких-либо упоминаний?

Может, ответ найдется на одном из клочков бумаги или в записи, сделанной на каком-нибудь из катающихся по полу валиков?

Воздух в крипте буквально пропах смертью. Переступая очередную кровавую лужу, Ноктавидант отметил, что плавающие в ней письменные принадлежности и клочки бумаги напоминают необитаемые острова. «Берегами» безымянному морю служили несколько промокших листков и что-то, выглядящее, как белая сосиска. Оказалось – чей-то оторванный палец.

С широкого кровавого пятна на одной из стен на него смотрело лицо.

Оторопев от неожиданности, клирик замер и мгновение стоял, пока к нему не пришло осознание: то, что он принял за лицо, на самом деле было всего лишь удачной игрой света и тени... Ну, может, не настолько удачной... По стене от пятна стекало несколько тонких струек крови, образовывающих нечто похожее на человеческий силуэт. При наличии должного воображения можно было решить, что прямо перед тобой стоит незнакомец...

Как ни странно, предметы обстановки почти не пострадали. Гнев присутствующих был направлен исключительно друг на друга, а не на бездушные вещи.

Ноктавидант отложил в сторону очередной валик, взял восковую табличку из стопки. Все не то. Он привык доверять чутью, а оно говорило, что там, в крипте, кроме оракула был кто-то еще.

На мгновение Ноктавиданта посетила парадоксальная мысль: будь у стен и вещей глаза, насколько они удивились бы происходящему?

Само собой, ответа не было, если, конечно, не считать им свисающие с потолка сизые петли кишок.

Кто-то развесил их словно праздничные гирлянды, тем самым подчеркнув цинизм происходящего.

А может, просто от скуки.

Когда у некоего монаха спросили, каким образом ему удалось переписать такое количество сур – несколько тысяч, он ответил, что просто переписывал по одной каждый день. Если бы Ноктавидант читал по одной записи каждый день, ему не хватило бы целой жизни. Записей было много, очень много. Только сейчас он убедился, что лишь малая часть отправилась наверх. В основном бумаги и восковые валики оседали здесь, год за годом пополняя и без того огромный архив.

Вполне возможно, некоторые из записей велись еще до появления Ноктавиданта во дворце. Разговоры с оракулом вел другой клирик, а отчеты отправлялись наверх другому принципалу, предшественнику нынешнего. И тут Ноктавидант опять поправил себя: нет никакого нынешнего. Остались лишь он, несколько других клириков во дворце и еще десяток во всем городе.

По-прежнему оставалось загадкой, каким именно образом алхимик крови втерся в доверие к принципалу. С помощью некоей искусной иллюзии? Вполне возможно. Как и то, что Ноктавиданта он подкупать не стал – просто ударил по голове.

Существовали ли другие варианты развития событий? Клирик вновь вернулся к недавним мыслям: о том, что каждое дерево в воображаемом лесу представляет собой возможную вариацию будущего. На первый взгляд все деревья похожи, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что все имеют отличия. И еще: деревьев не бесконечное множество, как и возможных вариантов грядущего. А тропок между ними и того меньше.

Оракул был способен предвидеть будущее. Кто и когда это понял, оставалось загадкой. У Ахерона были его кураторы с их кровавой некромантией, позволяющей сохранять воспоминания; у Завораша – настоящий ангел со склонностью делать туманные, но меткие прогнозы. Эти противоположности могли бы стать грозным оружием, если бы кому-то удалось соединить их.

Тут Ноктавидант вновь был вынужден себя поправить: кое-кому это все же пришло в голову... и наверняка почти удалось. Почти, поскольку ни Ноктавидант, ни кто-либо другой не знал истинной силы кураторов. Все, что было известно клирику,– это то, что некромант похитил кровь оракула и наверняка выпил ее.

Внезапно его внимание привлекла фраза из текста, торопливо набросанного чьей-то рукой на очередной восковой табличке.

«– Ты звал.

– И ты явился».

Он и так помнил этот разговор, ведь он состоялся сегодня утром – всего пару часов назад.

Для того чтобы крылатый был более сговорчивым, в питательный раствор добавляли наркотик. Иногда совсем немного, только чтобы слегка улучшить настроение ангела. Иногда – чуть больше.

Во время их бесед Ноктавидант наблюдал, как меняет цвет содержимое трубок из-за вводимого в них нового компонента, и пытался понять, в какой момент по трубкам пустили наркотик. Он почти всегда ошибался, но результат был виден и без того, чтобы гадать по цвету трубок. Ангел расслаблялся в своих цепях, даже свешивался на них и, покачиваясь взад-вперед, принимался говорить.

Наверняка руки, писавшие это, будничным движением отложили табличку и стилус в сторону, после чего взялись за нож.

Отбросив табличку, Ноктавидант взял другую.

Написанное не могло передать интонации, но, к своему удивлению, клирик мгновенно узнал высокомерный тон ангела.

«– О, да, нас слушают. Не видят, но прекрасно слышат. Можно подумать, что те, кто это делает, сейчас гадают, кто же вошел в мою крипту. Это не так. Их задача – слушать и записывать. Не делать выводы.

– Тогда кто же их делает?

– Кто знает? Может быть, тот, кто будет читать эти строки несколько часов спустя?»

В крипте был посторонний. Уже после того, как Ноктавидант покинул ее, и, очевидно, в то же самое время, пока он находился в комнате у принципала, во дворец проник чужак.

Глава 37

Тяжелее тысячи наковален

Знание превыше всего, говорит Бригадир, опираясь на один из механизмов. Корпус механизма покрыт копотью и следами времени; когда его касается грубая одежда Бригадира, вниз с тихим шелестом сыплются хлопья ржавчины.

Да уж, ржавчины здесь сколько угодно, Кенобия бы порадовался.

Тисонга вздрагивает от этого звука, ведь он еще не привык к тишине. Удивительно, но спустя долгое время они смогли, наконец, отыскать место, где грохот машин не разрывал бы им барабанные перепонки.

Бригадир наверняка думает, что ангел вздрагивает от его слов, и добавляет: да, знание превыше всего. Кто бы ни утверждал иное.

По ощущениям, они глубоко во чреве острова. Глубже к низу, чем к поверхности. Ангел, глядя на свои ноги, представляет, как твердь под ним крошится, словно сухое печенье, а сам он летит в бездну... Кто знает, насколько тонкий слой земли отделяет их от ветров и пустоты снаружи?

Знание прежде всего, повторяет Бригадир в третий раз.

В Башне учили, что превыше всего чувства и эмоции. Знания не помогут управлять снами, зато воображение, подкрепленное переживаниями,– сколько угодно.

Тем временем Бригадир не останавливается: он рассказывает о катастрофе, и не об одной.

Оказалось, сначала мир распался на части.

Тисонга, который все еще думает о неустойчивой тверди под ногами, представляет себе момент распада. Может быть, у истории есть метафорическое значение?

Но – нет. Конечно, нет.

Первый катаклизм, говорит он, произошел слишком давно, чтобы об этом у кого-то сохранились подробные воспоминания.

И все же кое-что известно. Например, что суша некогда представляла собой одно целое. Затем в результате падения метеорита или другого астрономического объекта материк раскололся, и некоторые его части оказались выброшенными в атмосферу, где стали Небесными островами.

Так выглядел Первый катаклизм, и он не принес особых бед – все произошло до появления разумной жизни.

Позже Небесные острова заселили ангелы. Неизвестно, откуда они прибыли. До сих пор многие крылатые верили, что их первоначальный дом находится на ближайшем к этом миру спутнике, а прародина – и вовсе среди звезд.

В Нижнем мире, на материке, в то же самое время жили люди. Они были бескрылыми и поначалу находились на самой низшей ступени развития.

Именно стремление выжить подталкивало их к освоению новых территорий. В результате они заселили весь материк, построили города, проложили дороги. Позже между ними пролегли железнодорожные пути, рукотворные каналы и телеграфные линии на высоких, похожих на обгорелые персты, столбах.

А когда земля и вода вокруг были покорены, люди, уже не такие примитивные, как раньше, обратили свой взор на небо. Это и стало причиной Второго катаклизма.

Несмотря на успехи людей, ангелы не относились к ним ни достаточно внимательно, ни достаточно серьезно, говорит Бригадир, и Тисонга думает, что это так похоже на его сородичей.

Он по-прежнему не верит ничему из услышанного, но вынужден признать, что история его увлекла.

Тем временем Бригадир продолжает.

Второй катаклизм в отличие от первого был рукотворным.

Обитатели Нижней земли, хоть и не имели крыльев – в точности как не-ангелы здесь, на Небесных островах,– все же нашли способ путешествовать по воздуху.

– Здесь надо сказать, что сами ангелы почти никогда не спускались, поскольку не считали человечество чем-то достойным внимания. Веками они снисходительно смотрели на то, что происходит внизу, и не сказать чтобы сильно приглядывались. Наконец у людей появились машины, но и это не могло заинтересовать крылатых, понимаешь?

Тисонга качает головой.

В полумраке глаза Бригадира сверкают,– возможно, от отраженного в них света, проникающего из коридоров, но в этот момент ангелу почему-то кажется, что этот свет навсегда поселился во взгляде не-ангела...

Их лихорадочный блеск напоминает блеск металла и одновременно – разряды молний, как те, что бьют иногда высоко в атмосфере.

Вспышки этих молний грозят поразить все вокруг – включая ангела, который даже отступает на шаг, но после краткого замешательства возвращается.

Помещение вокруг вдруг начинает казаться ему слишком узким, слишком темным, слишком душным. Фигура Бригадира увеличивается в размерах, и даже его тень становится как будто больше. Прислушавшись, Тисонга ощущает гул механизмов где-то в глубине острова. Кажется, он тоже меняется, становясь другим, более настойчивым.

Единственное, что остается неизменным,– это запах. Пахнет землей и мазутом. И Тисонга думает, что, вполне возможно, эти два запаха существовали здесь всегда – задолго до появления на свет его самого и за много лет до того, как в эти коридоры вообще ступили первые люди. Тогда, когда эта часть суши еще была частью Нижнего мира...

Здесь крылатый вынужден прервать размышления.

Нижнего мира?

Нет никакого Нижнего мира. Нет и никогда не было, все это не более чем фантазии, выдумки, бред сумасшедшего... А все они, включая Бригадира,– диссиденты, предатели и заговорщики.

Ангел чувствует, как темнеет в глазах. Или это меркнет электрический свет? Электрический... Похоже, не-ангелы не такие примитивные, глупые и ленивые существа, какими их изображают. Вполне возможно, его учителя просто ошибались.

Еще несколько дней назад подобное открытие стало бы для Тисонги равносильным удару, однако сейчас эта мысль приходит спокойно, осознанно и, кажется, сама по себе.

Ангел вдруг осознает, как жарко здесь, внизу. Возможно, горячий воздух исходит от машин и механизмов острова, но почему-то ангелу чудится, что это сам остров пламенеет изнутри и, подгоняемый этим пламенем, движется в небесах.

Голос Бригадира звучит словно издалека.

Тисонга трясет головой, будто это и в самом деле способно отвести морок, но, разумеется, ничего подобного не происходит. Вместо этого ему кажется, что его мозг бьется о стенки черепа, и от этого становится только хуже.

Внезапно из помещения позади ангела проникает луч света, и за спиной Бригадира расцветает огненный веер, похожий на пару крыльев. Ржавый корпус машины, куда падает свет, отражает его, попутно окрашивая в красный, желтый, изумрудный, нефритовый, бледно-голубой. Сквозь внезапно застлавшую глаза пелену Тисонга видит каждый изгиб этих крыльев, каждое перо, каждый волосок в нем...

Все заканчивается так же внезапно, как началось. Свет меркнет, уступая место серому и грязному, словно помои, сумраку. Остаются лишь запахи сырой земли и мазута, гул машин и тихий, вкрадчивый голос Бригадира. Однако теперь Тисонга не особенно прислушивается. До его слуха доносятся лишь обрывочные фразы.

Они, говорит не-ангел, и раньше пробовали оторваться от земной тверди, и каждый опыт был все более удачным. Парусиновые крылья (как у того летуна, который пытался облететь остров), воздушные шары и летающие змеи, различные аппараты, способные пробыть в воздухе достаточно долго и даже подняться на приличную высоту,– каждый опыт заканчивался в той или иной степени удачно или, наоборот, неудачно, но все равно с каким-то результатом.

И все же небо по-прежнему принадлежало ангелам, которые упорно не хотели обращать на суету внизу никакого внимания. У них даже не было летательных аппаратов. А зачем, спрашивается, что-то подобное тем, у кого пара крыльев за спиной? Им вообще не приходило в голову, что кто-то может превзойти их в искусстве летать.

Бригадир замолкает. Тисонга смотрит на него, пытаясь понять, что происходит, а затем замечает, как тело бескрылого начинает сотрясаться.

Бригадир беззвучно смеется, крепко сжав зубы. Кажется, что его смех вот-вот вырвется наружу. Так оно и происходит – минуту спустя.

Бригадир смеется в голос, и его смех разносится по тоннелям и переходам Небесного острова, по его узким лазам и укромным местам, по загруженным механизмами помещениям и огромным пустым залам, где могли бы поместиться несколько этажей Башни ремесленников сна.

Он несется, этот громогласный хохот, пока не перерастает в рокот. Смех все еще звучит в ушах Тисонги, когда тот вдруг осознает, что смеется и сам. Смеется и не может остановиться.

Глава 38

...А завтра сам стану грязью

Во время войны гибридизация стала вынужденной мерой. Благодаря ей можно было спасать жизни, выращивать потерянные конечности, возвращать здоровье. И самое главное – создавать новые, куда более грозные виды солдат. Однако даже тогда воюющие по одну сторону солдаты и гибриды не доверяли друг другу. Первые не знали, чего ожидать от «измененных» собратьев, вторые не хотели мириться с тем, что их считают чем-то неестественным.

Разумеется, Рашка на своих паучьих ногах выделялся даже среди гибридов. К счастью, он раньше других догадался, что после войны от модификантов постараются избавиться, поэтому однажды ночью попросту сбежал из лагеря.

Множество дней он скитался по дикой местности, по разоренным деревням и пустынным дорогам. Эти дороги напоминали рубцы от плохо заживших ран. Вдоль них лежали напоминания о недавней жизни: разбитая повозка, мертвая лошадь, остатки нехитрого скарба.

Вскоре Рашка добрался до деревушки, состоящей из десятка домов, жилым из которых оказался всего один. В нем обитала старуха. Почти слепая и наполовину безумная, она окончательно лишилась рассудка, когда увидела в дверях собственного жилища человека на паучьих ногах. На свое счастье, старуха умерла на месте, а гость на несколько дней поселился в ее доме, постепенно вводя желудочный сок в тощее тело, пока то, что осталось от внутренних органов, не превратилось в питательный суп.

Вдоволь отъевшись и набравшись сил, он решил двигаться дальше. Возможно, на восток. Возможно, к крупному городу, такому, как Завораш, где легко затеряться.

Рашка знал, что его будут искать и рано или поздно обнаружат этот дом, поэтому тщательно замаскировался. Паучьи ноги скрыло длинное одеяние, глаза – темные очки. В доме он обнаружил тележку, куда сгрузил часть добытого по пути скарба. Спустя несколько дней в одном из небольших городков назвался галантерейщиком и часть вещей обменял, часть купил. Погрузив добычу в тележку, направился дальше. Так он шел от одного города к другому, пока не добрался до Завораша.

Само собой, никто не догадывался, что Рашка – гибрид, а что до исчезновений людей, то они были не редки в любом крупном городе.

Что же оказалось действительно редким, так это его удивительный талант находить подобных себе. Специально его сделали таким или эта способность пришла к нему случайно, Рашка не знал.

Его необычный талант дал знать о себе спустя неделю после того, как он поселился в Завораше. Сперва Рашка подумал, что создатели направили какого-то другого гибрида разделаться с ним. Однако вскоре убедился, что это не так.

Но лишь в том смысле, что никто не отправлял за ним убийцу. А вот то, что рядом находилось другое композитное существо, как раз было правдой.

Пальцы этого существа, тощего воришки из соседней подворотни, были каким-то образом изменены. Не все, а лишь указательный и средний. Их искусственно удлинили и снабдили дополнительными фалангами. В результате воришка мог сгибать пальцы во всех направлениях, что, конечно, помогало в его деле.

Позднее Рашка узнал, что некоторые воротилы преступного мира не скупятся на операции для подобных «талантов», ведь в будущем один такой воришка может принести доход гораздо больший, чем скромная сумма, затраченная на операцию.

Он еще несколько раз чувствовал гибридов, постепенно учась мысленно «отсекать» тех, кого встречал до этого. Ведь по-прежнему нельзя было исключать того, что его создатели наконец вспомнят о своем творении...

Глава 39

Что было однажды

Зубы крылатого сомкнулись на его шее.

Телобан ощущал, как его собственная кровь хлынула узнику в рот. В то же время ему в вены из трубки вливалось... нечто.

Ангел глотал с жадностью, словно вампир, изголодавшийся за все время, что провел в темнице. На самом деле это было не совсем так. То, что в этот момент покидало тело оракула, было чем-то большим, чем просто кровью. По сути, это и был сам оракул. Будто весь его опыт, знания, умения, память, характер, эмоции собрали в одном месте, перемешали, а затем выделили в некую субстанцию. Так поэт берет разрозненные слова и превращает их в цельное произведение.

Прямо сейчас оракул чувствовал, как его собственный разум ускользает. Наверняка нечто подобное испытывал и пленник, с той разницей, что его вены наполнились новой жизнью, а то, что некогда было Телобаном, медленно погибало, утекая прочь, точно вода из дырявого сосуда.

Постепенно черты Телобанова лица обмякли. Уголки рта опустились, из глаз исчезло всякое выражение, и их прикрыли сонные веки. О том, что убийца не умер, свидетельствовало лишь хриплое дыхание. Одной рукой оракул сжимал трубку, через которую в тело его пленника продолжала вливаться его кровь, другой по-прежнему крепко держал Телобана за шею.

Еще несколько мгновений он сжимал убийцу в своих объятиях, а затем силы внезапно покинули его, и ангел рухнул. Сначала на одно колено, потом – на четвереньки. Телобан упал рядом. Трубка вырвалась из его шеи, выстрелив струйкой алой артериальной крови.

Судорога сотрясла тело оракула. Оно изогнулось, наружу из бледной грязной кожи выперли острые кости.

И все же он обязан был подняться. Когда войдут те двое, он должен стоять на ногах. В полумраке они, возможно, не заметят кровь, что же до густого запаха бойни, здесь такое не редкость.

В ту же минуту Телобан пришел в себя и понял, что он лежит на полу и что его руки...

Нет, не Телобан.

А его руки...

СВОБОДНЫ.

Похоже, все время между визитом к Рашке и выстрелом стражи провели в засаде, ожидая, когда появится хозяин лавки. Увидев, как беглец выбирается из окна, они приняли его за самого Рашку. Окликнули, но тот бросился бежать. После чего стражам не оставалось ничего, кроме как открыть огонь.

Со своего наблюдательного пункта Рашка видел, как тело уносят прочь, и молился, чтобы стражи убили того человека,– тогда он получил бы фору.

Он уже решил бежать. Кто бы ни вывел служителей закона на его след, он сделал это не потому, что располагал точными сведениями, иначе стражи не стучали бы в дверь, а попросту выломали бы ее.

Видимо, его время в этом городе подошло к концу.

Рашка понимал, что поселился в Завораше не навсегда. Рано или поздно ему придется менять место жительства. Это произойдет внезапно и, скорее всего, в большой спешке. Почти все вещи нужно будет оставить. Одежду, товары. Пищу... Однажды кто-нибудь обнаружит кокон под стропилами крыши и человеческие останки в яме.

Когда Рашка покидал лавку, минуло более суток с его забега по крышам, и около часа с тех пор, как бродяга таким позорным способом бежал прямо у него из-под носа.

На то, чтобы собраться, у Рашки ушло совсем немного времени. Он вновь замаскировался: очки с темными стеклами, темно-фиолетовая шляпа с широкими полями. Дополнительно его лицо скрывало множество длинных кисточек, свешивающихся с полей этой шляпы,– по последнему слову моды.

В подобные шляпы наряжались вельможи и принцы, а еще богатые купцы, желающие защититься не только от палящего солнца Завораша, но и от любопытных взглядов прохожих. Из одежды он выбрал простой халат неброского синего цвета, какие принято носить в разгар лета на востоке. Халат был длинным и скрывал паучьи ноги Рашки. Впрочем, в этом не было нужды. На сей раз Рашка не собирался передвигаться самостоятельно. Вместо этого он нанял экипаж. Щедрое вознаграждение владельцу повозки позволяло ему оставить у себя сам транспорт и двух рабов в качестве тягловой силы.

Приготовления были завершены в кратчайшие сроки. Забравшись в повозку и отдав приказ трогаться, Рашка даже не оглянулся.

Некоторое время он всерьез раздумывал поджечь лавку, но отказался от этой идеи. Пожар, хоть и уничтожит все следы его преступлений, привлечет слишком много внимания. Так пускай же лучше вернувшиеся стражи обнаружат... то, что обнаружат.

Главное, что он будет уже далеко, на пути к какому-нибудь новому городу и, возможно, к новой жизни.

Рядом кто-то закашлялся. Груда костистой перепончатой плоти зашевелилась, начала подниматься. Оракул увидел крылья – существо было гораздо выше ростом.

Хотя тело Телобана было моложе и лучше физически подготовлено, оно не могло соперничать по силе и ловкости с телом одного из представителей крылатого народа.

Звякнули кандалы. Крылатый зашевелился. Теперь это было просто тело. Какая-то часть разума все еще отдавала ему приказы: дышать, моргать, встать, выпрямиться.

Находясь в теле Телобана, оракул прислушался к собственным ощущениям.

Переход из одной оболочки в другую не был безболезненным процессом, тем более что где-то там, в глубине, по-прежнему оставалась личность прежнего владельца.

Телобан сжал и разжал руку. Получилось неплохо, хотя пальцы, на его взгляд, были слишком толстыми и мясистыми. Неуклюжие пальцы.

Телобан?

Таким было имя того, чье тело он занял. Его самого же, кажется, звали Ош.

Ош?

Не важно.

Прежние имена значили не больше, чем прежние тела.

Телобан-Ош расправил плечи, повернул голову из стороны в сторону, разминая шею.

Где-то глубоко в темноте, на задворках сознания стенал и выл разум настоящего Телобана. Выкрикивал проклятия, рыдал, сыпал обещаниями. Скоро личность прежнего владельца погибнет. Впрочем, пока Ош не спешил изгонять разум Телобана слишком далеко, позволив остаться и понаблюдать.

Ош спрятался в тени за механизмами. Там оказалось достаточно места, чтобы втиснуть не только тело убийцы, но и вещи, которые ему принадлежали: например, скатанную в рулон одежду. До этого он, как мог, привел пол в крипте в порядок, вернул на место вырванную из механизма трубку и стер с кожи крылатого остатки крови.

Он уже почти освоился с новым телом, однако некоторые вещи все еще оставались непривычными – начиная от роста, заканчивая вкусом во рту. Вдобавок тело казалось ему неуклюжим и слишком тяжелым, словно одежда не по размеру.

Тело крылатого не погибло, хотя и медленно угасало. Он все так же стоял на своем помосте, а позади него бурлил и переливался всевозможными цветами веер из трубок. На первый взгляд, все было как обычно.

Из своего укрытия Ош-Телобан наблюдал, как двое входят в крипту.

Одного Ош хорошо знал, а следовательно, теперь знал и Телобан: это был клирик. Другого оба видели впервые. Однако Телобан, более искушенный во всем, что касалось внешних атрибутов, мгновенно распознал куратора. Эти северные колдуны славились тем, что умели вытягивать из крови мертвецов фрагменты воспоминаний.

Клирик, который шагал впереди и что-то говорил идущему позади куратору, шел первым. Если бы Ош хотел, он мог бы одним прыжком преодолеть разделяющее их расстояние и убить обоих. Однако рисковать не стоило. Во-первых, тело ему еще не полностью подчинялось. Ош отмечал какие-то мелкие судороги, то и дело пробегавшие по пальцам, а также временное помутнение в глазах, не менее трех раз. К счастью, крылатый – его прежнее тело – выглядел как обычно. По крайней мере, ни у кого из двоих не должно было возникнуть подозрений.

Еще недавно это тело принадлежало ему.

Эти руки, крылья за спиной... Тонкая кожа, натянутая на каркас из почти невесомых, полых, как у птицы, костей. Теперь все это было не более чем куклой на цепи. Лишенное личности тело не погибнет сразу, и, возможно, пройдет еще некоторое время, прежде чем кто-то заподозрит подлог. Подумать только... Он ждал этого тридцать лет, и за все эти годы никого не оказалось достаточно близко, чтобы осуществить переход.

Скорчившись в тени за механизмами, где мрак лишь слегка рассеивал свет от тускло мерцающего содержимого трубок, по-прежнему идущих к бездушному телу, Ош едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

А затем события приняли совсем другой оборот. Внезапно идущий сзади куратор размахнулся и ударил клирика по голове. Клирик свалился без единого звука, как будто нападавший ударил не живого человека, а пустой манекен.

Перешагнув распростертое тело, куратор откинул капюшон и приблизился к крылатому. Воздев руку с зажатым в ней инструментом, он обрушил его на голову оракула.

Глава 40

У угла западной стены

В такой темноте Телобан оказывается впервые. Мрак окутывает его со всех сторон, словно старое уютное одеяло, и только впереди сохраняется узкое окно обзора. В него, будто в настоящее окно, прорубленное в глухой стене, он наблюдает за тем, что происходит в мире.

Вот входят двое. Тело крылатого по-прежнему стоит на постаменте. Оно повернуто к вошедшим боком. Люди подходят ближе. Затем происходит нечто странное: идущий позади бьет компаньона по голове.

Раздается звук, точно кто-то с хрустом раскалывает орех.

В этом сумрачном мире он не один. Вокруг – тени и силуэты того, что он так старательно изгонял в дальние уголки разума всю свою жизнь. Они выпрямляются, подходят ближе...

Смутные страхи, темные желания, жуткие фантазии. Все они хорошо знакомы ему, поскольку он сам отправил их сюда. Некоторые провели здесь почти столько же лет, сколько исполнилось самому Телобану.

Одна из теней поблизости напоминает человека без ног. Телобан узнает его. Когда он был ребенком, этот нищий жил на улице по соседству. Телобан помнил, как он и другие дети боялись его. Безногий казался чудовищем. Они даже сочинили историю, которую рассказывали младшим. Будто ноги у него на самом деле есть, просто они погружены в иной мир, словно у сидящего на берегу реки – в воду. Что Бродяга (так они его называли, с большой буквы, словно это было именем) застрял между двумя мирами: потусторонним и нашим. История менялась в зависимости от того, как сильно хотелось кого-нибудь напугать: одна рассказывала, что Бродяга постепенно погружается в небытие – понемногу с каждым годом. Другая утверждала, будто он, наоборот, пытается выбраться наружу.

Теперь Бродяга тянет к нему из тьмы свои костлявые руки.

Еще есть мальчик. Он просто стоит и смотрит на Телобана. В отличие от Бродяги, мальчик – воспоминание, задвинутое, как и все прочие, на задворки сознания.

Рядом с мальчиком Телобан замечает одного из архонтов... Тот раздулся до неузнаваемости, кожа побледнела. С его мантии натекла лужа воды, и в этой луже лежит нечто, смутно напоминающее груду сухих веток. Приглядевшись, Телобан понимает, что смотрит на завернутый в лохмотья человеческий скелет – все, что осталось от другого тела, которое он бросил на крыше замковой башни.

– Послушай,– раздается голос сзади.

Телобан оборачивается и видит третьего архонта. Его одежда пропитана кровью.

Странно, но Телобан всегда симпатизировал этому человеку. Кажется, из всех учителей он единственный понял, что Телобан имел в виду, говоря о Хаосе.

Поэтому убийца не удивился, когда его жертва начала говорить. И первые слова оказались именно такими, какими он хотел.

Первый удар куратор нанес наотмашь, сверху вниз, и затем принялся обрабатывать голову, шею и грудь оракула короткими тычками. Инструмент в его руке был тупым и коротким, что позволяло лучше рассчитать место удара, но силы явно не хватало. И все же при первой атаке куратор явно расколол оракулу череп. Кровь – та, что еще осталась в теле оракула,– брызнула во все стороны. Несколько капель попало на спрятавшегося за веером из трубок Телобана-Оша. Он растер кровь между пальцами, понюхал, а затем сунул кончики пальцев в рот.

Голова крылатого практически исчезла под градом ударов, а куратор все бил и бил. Ош не мог сказать, как долго это длилось. С первым ударом жидкости в трубках вскипели.

Внезапно силы покинули куратора. До этого он наносил удары с точностью механизма, теперь его руки опустились, и сам он как будто стал меньше и ссутулился.

Вероятно, именно сейчас настал момент, когда Ош мог бы напасть на него.

Затем куратор извлек из складок одеяния некий предмет. Он был небольшим и с легкостью помещался в ладони. Сжимая его в руке, он подступил к оракулу.

К тому времени то, что некогда служило для Оша вместилищем, было уже мертво. Крылатый стал пародией на самого себя: сломанный, разбитый сосуд. Крылья за его спиной безвольно повисли. Кожа побледнела, а в некоторых местах, там, где вены подходили близко к поверхности тела, начала напоминать покрытый черными прожилками мрамор.

От оракула исходил отчетливый запах смерти – крови, нечистот.

В руке у куратора оказался миниатюрный пузырек. Стекло, из которого он был изготовлен, сверкнуло в тусклом свете крипты. С такого расстояния было сложно утверждать наверняка, но Ошу показалось, будто сосуд изготовлен из стекла необычного фиолетового оттенка. Другой рукой куратор извлек на свет крохотную воронку для жидкостей. Опустив ее длинный конец в горлышко пузырька, он подставил широкий раструб под струйку крови, льющуюся из раны на голове оракула.

Еще недавно эта голова была его собственной, подумал Ош.

Впрочем, он испытывал сожалений не больше, чем человек, которому пришлось сменить одежду.

Сосуд довольно быстро наполнился, а поток крови так и не иссяк. Закончив, куратор извлек воронку и закупорил емкость. Похоже, он сделал все, что хотел. Ош-Телобан глубже втиснулся под тень механизмов, когда куратор обвел взглядом зал.

Внезапно сверху, оттуда, где располагались слуховые окна, послышался какой-то звук, отдаленно похожий на сдавленный всхлип. Ош поднял голову и увидел, как в одном из окон промелькнуло и исчезло чье-то лицо. А затем раздался грохот.

Конечно, все это слышал и куратор. Он вскинул взгляд почти одновременно с Ошем и наверняка увидел то же самое. Пузырек с кровью исчез в складках одежды. После этого в руке куратора вновь появилось оружие, и он поспешил к выходу из крипты.

Телобан узнает и другие лица. Некоторые – полузабытые. Другие – слишком хорошо знакомые. Среди последних – те двое бродяг, что пытались напасть на него в катакомбах. Не всех Телобан убил собственноручно. Некоторые погибли на его глазах, и в их смерти убийца и шпион так или иначе винил себя. Все верно. Как он уже догадался, здесь, в дальней части его разума, спрятаны все секреты.

Среди фигур, которые стоят либо бредут без цели в сером полумраке вокруг, выделяется фигура мальчишки. С ним Телобан первое время делил комнату в Замке.

На шее парня болтается веревка, а с запястий тонкими струйками стекает кровь: прежде чем повеситься, он перерезал себе вены, чтобы уж наверняка...

Конечно, Телобан первым обнаружил тело. И, словно этого было недостаточно, ему пришлось не только обрезать веревку, но и снять ее с шеи мальчишки. Последнее, как ни странно, оказалось делом куда более трудным, чем он себе представлял. Веревка была слишком тонкой. Она впилась в плоть, прорезав в ней глубокие борозды.

Но не это было самым страшным. Никто не стал хоронить того парня. Его тело пролежало в комнате сначала до утра, а затем и весь следующий день.

Телобан просто не знал, что ему делать. Старшие ученики и преподаватели лишь пожимали плечами, а архонты и прочие владыки были слишком заняты, чтобы беспокоить их по таким пустякам. В конце концов, это «его» мертвец, ему и разбираться.

На второй день, когда от тела начал исходить неприятный запах, Телобан обмотал его несколькими слоями ткани (на это ушли простыня, пододеяльник и все наволочки, некогда принадлежавшие самоубийце). Затем перетянул сверток остатками веревки, пустив в ход и тот кусок, что снял с шеи мертвеца. Получилось что-то вроде кокона, перетянутого бечевой,– лишь кое-где проступали бурые пятна крови. Кстати, бечева была точно такой же, как и на улицах Дымного квартала. Впоследствии Телобан много размышлял над этим, пытаясь найти скрытый смысл, какое-то послание, но так и не смог обнаружить ничего дельного.

Тело пролежало в комнате еще два дня. Ткань потемнела, очертания свертка, в которых раньше угадывалось что-то человеческое, стали расплывчатыми, деформировались. Запах был просто ужасным.

Разговоры пошли на следующий день. Большинство других учеников просто перешептывались в стороне, но нашлись и те, кто буквально жаждал посмотреть на мертвое тело. Одного или двух из них даже пришлось выгонять из комнаты пинками.

Наконец Телобан отыскал лопату и как-то ночью вынес тело соседа во внутренний двор. Он мог бы закопать его под усыпанной песком ареной, где они день за днем отрабатывали удары под руководством мастера боя на мечах. Мог бы похоронить его под травой у растоптанного сотней ног импровизированного поля, где они тренировались в бросках ножей и стрельбе из лука. Мог вырыть яму у конюшен, где еще один холмик никому бы не помешал. Или у крохотного неприметного домика на самой окраине внутреннего двора – там, где держали садовый инвентарь...

Телобан нашел место у угла западной стены и копал всю ночь напролет. Лопата была слишком маленькой, с короткой ручкой, такой только убить или вскопать, но никак не выкопать. Наконец он смог вырыть достаточно большое углубление в земле, чтобы туда поместился сверток с телом. «Его» телом.

Положив сверток в яму, Телобан некоторое время смотрел на него. Именно таким он и запомнил соседа по комнате и, наверное, своего единственного друга – спеленатым, лишенным возможности быть достойно погребенным. Кто знал, что когда-нибудь в той части разума, куда Телобан изгонял все страшное и неприятное, найдется место и ему?

Мертвец делает шаг навстречу. Телобан думает, что почувствует запах разложения, но ощущает лишь слабый цветочный аромат, мгновенно вспоминая, что в том же году на месте, где он закопал тело, выросли цветы.

Странным образом все меняется. Вокруг как будто темнеет, туман становится гуще. Некоторые фигуры отступают в тень. Мертвец, наоборот, приближается. В руках у него что-то блестит.

Телобан приглядывается. Бритва. Складная, с острым лезвием. Ни один кузнец не изготовит такую, здесь нужна более тонкая работа. И еще: это та самая бритва, с помощью которой его сосед по комнате вскрыл себе вены.

А затем он просто протягивает бритву Телобану, сложенную, ручкой вперед.

– Тебе это понадобится,– говорит мальчишка и тает в воздухе.

Оракул был неправ, когда говорил, что «тем, вверху» нет до них никакого дела. А еще он ошибался, когда утверждал, что его лишь слушают. Большую часть времени за ним действительно никто не наблюдал. Однако иногда, в основном по ночам, когда оракул спал, скрипторы подставляли к окнам столы и стулья, взбирались на них и смотрели сквозь узкие бойницы на чудо из чудес: крылатого человека гигантского роста.

Мелькнувшее в окошке лицо наверняка принадлежало одному из писцов, а значит, у случившегося в крипте могли быть свидетели. К несчастью для куратора, он понял это в последний момент.

Когда куратор ушел, Телобан-Ош выбрался из своего убежища и подошел к распростертому на полу телу клирика. Судя по всему, тот был жив, но находился без сознания. Что ж, Ош не завидовал ему. Когда он проснется, боль будет такой, что он пожалеет, что не погиб вместе с оракулом.

В этот момент сверху раздались крики.

Глава 41

Трудности выживания паукообразных

Впряженные в повозку невольники справлялись со своей работой превосходно. Оба двигались, не сбавляя темпа. Казалось, эти двое вообще не знают усталости. Их мускулистые спины блестели от пота, а ноги и руки поднимались и опускались практически одновременно.

Они как будто даже дышали в унисон. На некоторое время это отвлекло Рашку от мрачных мыслей. А когда он вновь вернулся к реальности, повозка почти миновала городские ворота.

В тени гигантской стены двое крестьян не могли совладать с чересчур строптивым козлом, которого пришлось буквально тянуть за рога, и все это сопровождалось хохотом находившихся неподалеку стражей. Рашка и сам посмеялся над нелепой ситуацией. Животное было явно умнее своих хозяев. На мгновение ему показалось, что в происходящем скрыт намек, какая-то ирония, тайный смысл... Но вскоре это ощущение испарилось, и мысли Рашки вновь вернулись в привычную колею.

Он не мог знать, что всего несколько часов назад той же самой дорогой город покинул и недавний гость его лавки.

Оборванец... Что-то в его внешности казалось Рашке знакомым, но ему никак не удавалось понять, что именно.

Затем он вдруг смутно припомнил, что как-то раз этот бродяга уже являлся в лавку. Не иначе, в компании с кем-то, кого Рашка хорошо знал. Кажется, он приносил какие-то вещи, и на некоторых стоял герб номарха. Тогда Рашка не придал этому особого значения...

Повозка была небольшой, тесной для его крупного тела, но все же удобной. К тому же ему не пришлось путешествовать на собственных ногах.

Стражи у ворот пропустили их без лишних слов. Никто даже не заглянул внутрь повозки.

На расстоянии нескольких верст от города Рашка приказал возницам сворачивать с дороги. Башни Завораша еще не исчезли из виду, и их очертания подрагивали сквозь призму горячего воздуха. Была середина дня.

Отчасти это объясняло то, что дорога оставалась безлюдной. Торговцы из окрестных мест отправлялись в город на рассвете и стремились убраться до солнцепека. Независимо от того, удалось им продать товары или нет, городские рынки пустели с наступлением полудня. Вечером в город вновь тянулись караваны, а из города – почтовые повозки и дурно пахнущие бочки золотарей.

Еще некоторое время они тащились по неровной каменистой почве, и Рашке то и дело казалось, что его желудок вот-вот выпрыгнет наружу. Даже безумные забеги по крышам поздно ночью не шли ни в какое сравнение с тряской в чреве обычной повозки.

И все же Рашка не спешил отдавать команду остановиться – нужно было отъехать от дороги как можно дальше.

Когда это, наконец, произошло и паук выбрался наружу, он увидел застывшие в немом ужасе лица невольников. Они его боялись! Оба были суеверными шиванами и, видимо, понимали, с кем имеют дело.

Не сбегут ли они, стоит только отвернуться? Преследование рабов по бездорожью не входило в его планы.

Как-то раз он слышал о человеке, который пытался создать идеального раба. Всем известно, что таких не существует – до конца преданных, безропотных, полностью лишенных воли, но вместе с тем сильных, умелых, способных на нечто большее, чем примитивные действия. Этот человек придумал способ, как подчинить человека своей воле без того, чтобы разрушать постоянными истязаниями его тело. И требовалось для этого всего ничего: ручная лучковая дрель и капля-другая едкой жидкости.

И то и другое у него было. Ну, почти. Рашка знал, чем заменить кислоту, но пока не придумал, что использовать вместо дрели.

Тот человек просверливал отверстие в темени предполагаемого «раба», а затем капал туда несколько капель кислоты.

Едкая жидкость разрушала участок мозга, который отвечал за волю, принятие решений и прочее, но не нарушала работы других отделов. Это было похоже на тонкую хирургическую операцию, проводимую с помощью химии. А еще после нее не оставалось ни швов, ни каких-либо других следов.

Шиваны сопротивлялись слабо, словно во сне. Когда воля подавлена настолько, что человек готов тянуть повозку, бежать по острым камням,– от него трудно ждать чего-то, кроме тупого подчинения. Укажи ему направление, и он будет идти, пока не сотрет ноги в кровь. Однако Рашка хотел гарантий.

Одного из возниц паук свалил мощным ударом. За другим пришлось гнаться, но к счастью, недолго. Рашка настиг его, опрокинул на землю. Этот шиван был опасен. По крайней мере, так показалось Рашке, который за безудержным страхом в глазах возницы рассмотрел мрачную решимость. Возможно, в любой другой ситуации она помогла бы этому человеку собраться с силами и дать отпор, однако против модификанта у него не было ни единого шанса. Паук пробил ему темечко одним ударом острого когтя. Наружу хлынула кровь вперемешку с какой-то мутной жидкостью. Глаза шивана закатились.

Сквозь отверстие в черепе Рашка видел мозг. На землю упало несколько капель едкой жижи, заменявшей ему слюну,– именно ее пауки используют для «переваривания» пищи. Почти сразу тело несчастного принялось содрогаться.

Пока конвульсии первой жертвы продолжались, Рашка занялся второй. К счастью, этот невольник не сопротивлялся, поскольку был без сознания. Паук проделал все довольно быстро и, довольный, отступил в сторону.

Солнце еще не начало припекать, так что вне повозки было вполне комфортно. Сквозь отделявшее их расстояние Завораш казался чем-то нереальным, нагромождением геометрических линий, грудой металлических заготовок за мгновение до того, как рука кузнеца положит их в печь. Не этот ли вид много лет назад заставил Рашку осесть здесь надолго? Казался ли тогда Завораш городом возможностей? Паук снял шляпу и промокнул платком вспотевшую макушку.

К тому времени рабы у его ног прекратили содрогаться и затихли. Их кожа была бледнее обычного, лица заострились. И все же они были живы. Их выдавало дыхание, а еще едва заметные подергивания смеженных век, словно оба видели один и тот же кошмарный сон.

Вытерев пот со лба, Рашка водрузил шляпу на место. Следы ожогов на коже делали его слишком приметным. Эти пятна, больше похожие на отпечатки, оставленные чьими-то неосторожными прикосновениями, напоминали озера темной ртути. Они и вели себя как ртуть, постоянно перемещаясь с одного места на другое, меняя форму, сливаясь друг с другом или, наоборот, разбиваясь на десятки более мелких фрагментов. Рашка давно перестал смотреться в зеркало, пытаясь обнаружить изменения, произошедшие за ночь, за сутки, неделю, месяц...

Он оставался у повозки еще какое-то время, затем вернулся к дороге, чтобы в последний раз взглянуть на город.

Зачем? Неужели его охватила ностальгия?

Но это тут же перестало иметь значение. Все чувства мгновенно покинули Рашку, стоило ему увидеть столб дыма. Это не был дым пожарища или одного из костров, разожженных теми, кто ежедневно убирает с улиц мусор. Не было это и дымом из трубы какой-нибудь мастерской либо цеха. Горело что-то крупное.

Следующая мысль напрашивалась сама собой: он вовремя убрался из Завораша. Почему-то все происходящее – пожар и прочее – казалось ему связанным. А еще оно каким-то образом было связано с ним самим – не напрямую, а косвенно, исподволь, как в случае с тем бродягой. Они уже встречались раньше, в другие времена и при других обстоятельствах. А наличие таинственного нечто, так тревожащего его паучью натуру, наталкивало на мысль, что их пути пересекались больше одного раза.

Пока Рашка наблюдал за городом, по дороге проехало три повозки. Две направлялись из города, а третья – в город. К счастью, паук не избавился от маскировки. Халат укутывал его модифицированные конечности, а шляпа с кисточками и темные очки надежно скрывали лицо.

Та повозка, что ехала в город, не интересовала Рашку, и он оставил ее без внимания, лишь слегка кивнув в ответ на приветствие возницы.

Возницы двух других повозок оказались не столь дружелюбными.

Один проехал мимо, даже не взглянув в сторону Рашки. Второй лишь пришпорил клячу, и то потому, что паук шагнул на дорогу, заступив ему путь.

Повозка была небольшой, крытой сверху. Край материи отошел в сторону, и Рашка увидел внутри множество ящиков с фруктами. Часть из них рассыпалась по дну повозки, будто их швыряли туда второпях.

Паук спросил у возницы о дыме.

– Горит дворец принципала,– ответил тот,– кто-то убил охрану, а затем и самого первосвященника. Говорят, иностранный шпион.

Слушая это, Рашка ощутил беспокойство. Он был уверен, что все происходящее как-то связано с человеком, которого пытали накануне в доме у канала. А еще с бродягой и его необычным сокровищем. Теперь же оказалось, что во дворце принципала орудовал некий шпион, и это явно не было случайностью.

Только сейчас он понял, почему торговец едет из города с повозкой, полной непроданного товара. Видимо, услышав весть о пожаре в резиденции принципала, этот человек поспешил покинуть Завораш до того, как стража запрет ворота и уехать станет невозможно.

– Пожар, говоришь? Шпионы? – спросил Рашка.

– Ничего об этом не знаю,– буркнул торговец и поднял вожжи, чтобы хлестнуть кобылу, но модификант остановил его, мягко взяв под локоть. Торговец опасливо покосился на пальцы Рашки, сжавшие предплечье, но отдернуть руку не решился.

Паук мог убить этого человека одним прикосновением, однако решил этого не делать. Ему была нужна информация, а лишние трупы на дороге сделали бы его след слишком заметным. Не хватало еще только погони.

Рашка отпустил локоть возницы, и тот, хлестнув кобылу, поспешил убраться куда подальше. Отъехав подальше, незадачливый торговец повернулся и прокричал:

– Чтоб тебе околеть!

В Рашку полетел гнилой овощ.

Все-таки надо было убить подлеца.

Вскоре повозка растворилась в облаке пыли. Следующей Рашка решил не дожидаться. Он повернулся, чтобы пойти к собственному транспорту, и тут что-то темное мелькнуло справа.

Удар был несильным, хотя и болезненным.

Краем глаза Рашка видел нападавшего и летящий в его сторону кулак и успел уклониться. От столкновения с чужой плотью у него потемнело в глазах, но силы удара было недостаточно, чтобы свалить взрослого мужчину.

Отклонившись (и едва не потеряв при этом равновесие, что непременно случилось бы с обычным двуногим человеком), Рашка дал сдачи. Резко крутанувшись, он толкнул противника в грудь плечом, между делом отметив, что этот прием подсмотрел у бродяги. Затем нанес удар в голову, от которого нападавшего бросило назад. Пролетев несколько метров по воздуху, тот рухнул навзничь, подняв облако песка.

Только сейчас Рашка понял, что сцепился с тем самым возницей, который пытался сбежать всего несколько минут назад. К счастью, дорога пустовала, и свидетелей их потасовки не нашлось. Рашка поправил складки одежды, раздосадованный тем, что его вынудили позабыть о маскировке. Шляпа с кисточками слетела с головы и теперь лежала в пыли. Халат распахнулся, и любой, кто оказался бы достаточно близко, увидел бы его паучьи конечности.

Получалось, его эксперимент провалился? Ему не удалось создать идеальных рабов? Или хуже того: он убил одного из них? Кто теперь будет тянуть повозку? Кто будет сторожить лагерь ночью, если до наступления темноты они не доберутся до другого города?

К счастью, невольник оказался жив. Буквально через минуту он издал тихий стон, открыл глаза и сделал попытку встать. Его движения были ломаными, натужными, словно тело шивана состояло из неправильно подогнанных друг к другу фрагментов.

Рашка сделал вывод, что все дело в мелких судорогах, которые продолжали сотрясать мышцы невольника. Глаза у того закатились, на губах выступила пена. Затем тело шивана судорожно выгнулось – раз, другой. Пауку показалось, что еще немного, и оно переломится надвое. Но, разумеется, этого не произошло. Вместо этого возница вновь перевернулся кверху спиной, на удивление изящно подогнул ноги в коленях и выпрямил руки таким образом, чтобы оказаться на четвереньках.

Именно так, на четвереньках, он подполз к Рашке. А затем принялся тереться о край одежды, словно преданный пес.

Спустя какое-то время точно так же поступил и второй невольник.

Губы модификанта растянулись в улыбке, а руки сами опустились и легли на загривки рабов. Поглаживая их, он думал: возможно, его путешествие и последующее за ним добровольное изгнание не будет таким уж неприятным?

Впрочем, разве кто-то мог знать это наверняка?

Глава 42

Случается, и ветры дуют вспять

– Остановись! – закричал архонт, когда Телобан вошел к нему в комнату.

До этого он стучал – долго и упорно, пока архонт, наконец, не отворил дверь. Старик был в домашнем халате, тапочках и... ночном колпаке. Он нес свечу в простой керамической чашке.

Все это никак не вязалось с образом владыки. Сейчас перед убийцей был просто старик. Телобан нанес удар.

Ош давно забыл место своего появления на свет.

До этого он обитал... Толком нельзя сказать, где именно. Это было нечто вроде теплого моря, запертого в громадной полости под землей. Единственными живыми существами там были растущие прямо из илистого дна тонкие черви, которые показались бы обладателю его нынешнего тела омерзительными.

Возможно, один из них и стал первым носителем. Наверняка этот червь умел приспосабливаться лучше, чем его собратья, поскольку уже вскоре покинул темное море и выбрался на сушу. И тогда... Может быть, вторым носителем стал неосторожный пловец, рискнувший проникнуть в грот, где плескалось безымянное «море»? Кто знает?

Тогда Ош еще не имел понятия о времени, поэтому не сказал бы с уверенностью, когда именно это произошло.

Своих первых носителей он не помнил, но точно знал, что их было много. Иногда ему приходилось перемещаться от одного тела к другому по нескольку раз в день. Тела одних оказывались слишком слабыми, чтобы выдерживать его вторжение слишком долго, другие же попросту не годились. Порой тело погибало еще до того, как он успевал перейти в него, и тогда Ошу приходилось скрываться. В такие минуты он был наиболее уязвимым.

Если бы кто-то видел Оша вне носителя, он не заподозрил бы в нем паразита, способного брать контроль над телом, подчинять личность и в итоге изгонять ее: так сильный зверь занимает нору и гонит прежнего, более слабого, хозяина.

Вне тела Ош был похож на лужу темной жидкости. Иногда он принимал форму существа, отдаленно напоминающего собаку: небольшую, покрытую влажной липкой шерстью, торчащей во все стороны, словно иглы. Это и были иглы. Ими, если требовалось, Ош мог колоть, рвать носителя изнутри. У него было две возможности покинуть тело: вытечь в виде крови или проложить себе путь иным образом – через плоть и кости.

За годы Ош привык, что сознание, находящееся в захваченном им теле, сопротивляется. Кто-то – отчаянно, изо всех сил; кто-то – лишь слабо протестуя против вторжения.

Все они в итоге принимали судьбу, смирялись... И погибали. Как личность в предыдущем теле. Как и нынешний носитель.

Ош ощущал его злобу, негодование.

Некоторые кричали, ругались. Другие умоляли, просили, увещевали. Находились даже те, кто, не видя иного выхода, предлагали совместно существовать в одном теле, на равных правах. Этого Ош допустить не мог, как и того, чтобы от прежнего владельца осталось хоть что-то, кроме воспоминаний.

«Где я? Что происходит?» – вопрошало сознание прежнего владельца.

Обладай Ош присущим людям тщеславием, он непременно возгордился бы. Ведь невозможно было поверить, чтобы ангел, столь величественное существо, стенал от боли и страха в кромешной темноте...

Однако хозяин его нынешнего тела не скулил и не просил. Поэтому, когда Телобан выступил из своей тьмы, Ош не удивился.

В руке у него что-то поблескивало, и спустя несколько мгновений Ош узнал в этом предмете бритву. Хозяин его прежнего тела не имел ни бороды, ни усов – ангелы вообще безволосы,– но сам принцип бритья был ему знаком. К тому же, понял Ош, бритву можно использовать и совсем иначе: в качестве оружия.

Благодаря своей необыкновенной остроте бритва была идеальным средством, чтобы ранить и рассекать плоть... Вся штука в том, что никакой плоти здесь на самом деле не было. Единственная плоть – та, что еще недавно принадлежала Телобану и служила предметом спора...

Годами его обучали убивать десятками способов: с помощью ножа, веревки, яда и любых подручных средств. С самого начала он знал, что многие из тех, кто пройдет подготовку, научившись всему, чему способны научить в Замке, погибнут на первом задании – их зарубят телохранители какого-нибудь мелкого сатрапа. Вопрос в том, случится это до или после того, как они сами совершат убийство. Если второе, то смерть можно считать не напрасной, а все усилия, направленные на подготовку такого убийцы,– оправданными.

В этом общем для Телобана и Оша мире, где разумы обоих сошлись в поединке, Телобан превратился в гиганта, вооруженного мечом исполинских размеров. Ош же выглядел багровым червем с двумя десятками ножек по обеим сторонам сегментированного тела. Каждая из этих ножек заканчивалась острым когтем величиной в предплечье взрослого человека.

Ландшафт вокруг невероятным образом преобразился, превратившись в выжженную солнцем пустыню. Исчезли преследовавшие Телобана тени. Над миром взошли два светила – повисшие низко над горизонтом шары пылающего света.

По правую руку от Телобана вздымалось нечто, напоминающее остов древней мельницы, от которой сохранились лишь лопасти на высокой проржавевшей ножке.

По левую сторону располагалась похожая на глубокий разрез ложбина, стены которой отвесно уходили вниз. На дне ее виднелся лежащий в беспорядке мусор. По большей части это были останки металлических конструкций – неведомых машин и строений. Одни разрушило время, другие и вовсе не успели достроить. Все они были брошены под открытым небом слишком давно.

Вдалеке за всем этим Телобан рассмотрел очертания города. Город был огромен и почти целиком утопал в сизом тумане, из которого одиноко торчало несколько высотных зданий. Чем-то этот город неуловимо напоминал его собственный – тот, в котором Телобан родился и вырос.

Легкий ветерок покачивал лопасти, из-за чего они едва слышно поскрипывали. Доносился и другой звук: шуршание хитинового тела многоножки.

Глава 43

Бездна падает в тебя

А затем мир вокруг рухнул. В буквальном смысле.

Почва под ногами содрогнулась. Тисонга и Бригадир потеряли равновесие. Звук механизмов вокруг перерос в низкий гортанный рев. В воздухе заскрежетало, как будто огромный лист металла рвали пополам, и ангел подумал о гигантах, которые раздирают остров на части.

Внезапно Бригадир развернулся и, крикнув: «Не отставай!», побежал по коридору.

Все еще не понимая, что происходит, Тисонга бросился следом.

Это Окраина, думал он, и здесь может случиться всякое. Может, толчки – обычное дело для здешних мест. Или же столкнулись два острова. Тисонга не знал, случалось ли нечто подобное раньше, но полагал, что это вполне вероятно. В конце концов, это же просто два куска суши, которыми никто не управляет. Кажется, он кричал. Внезапно почва ушла из-под ног, и ангел полетел вперед, ударившись о стену.

Все окончилось так же быстро, как и началось. Толчки прекратились внезапно. Остров еще лихорадило какое-то время, но эти колебания оказались едва заметными по сравнению с теми, что пришлось пережить всего пару мгновений назад.

– Уф! – едва выдавил ангел.– Что это было?

Бригадир лишь покачал головой. Они оказались снаружи, среди куч мусора и разбросанных повсюду кусков породы. Вокруг клубилась пыль. Она щедро покрывала кожу Тисонги, его крылья.

Ангел повторил вопрос.

На этот раз Бригадир посмотрел на него в упор, и в этом взгляде Тисонга прочитал твердость.

– Обвал,– наконец произнес Бригадир.– Кхе, кхе... Это был... обвал. Остров разрушается. Постепенно... Постепенно распадается...

Он продолжил кашлять, будто несколько вдохов пыльного воздуха высвободили давнюю болезнь.

Остров разрушается? После всего, что Тисонга услышал сегодня, было сложно чему-то удивляться, но чтобы остров распадался на части?..

Понемногу пыль оседала, однако ангел продолжал смотреть перед собой, не в силах осознать услышанного. Так он стоял, глядя, как сотрясается в кашле тело Бригадира, а в голове его тем временем крутилось всего несколько слов: «Распадается. Он распадается».

Он свободен, и он летит!

Можно закрыть глаза и вообразить, что ноги его не скованы и от них не тянется веревка, соединяющая его с островом, словно пуповина.

Так почему его выпустили в небо, но при этом оставили на привязи? Ответ очевиден: Бригадир и прочие считают, что он решит проверить услышанное и постарается опуститься как можно ниже, чтобы своими глазами увидеть, что бескрылые лгут... Или, наоборот, правы.

Он уже убедился в существовании ламий. Что на очереди? Земля внизу? Не за этим ли он решил лететь вертикально вниз, пока хватит веревки?

Ведь именно на это и рассчитывал Бригадир?

Некоторое время ангел раздумывал над тем, чтобы сорвать планы бескрылых, вернуться на остров и наотрез отказаться спускаться. Вероятно, Бригадир и может сбросить его со связанными руками против ламий, но сумеет ли он заставить его подчиняться?

– Нет, не сумеет...– пробормотал себе под нос ангел, и ветер тут же стер его слова с губ.

И хотя Тисонга не сомневался, что бескрылые просто так его не отпустят, он решил действовать им наперекор. Ведь все началось с того, что ангел проявил участие к их беде, а они отплатили ему неблагодарностью.

Может быть, именно это объясняет, почему он вдруг рванул вниз, а не вверх?

Неизвестно, как на Острове расценили его поступок. Лебедка наверняка стала разматываться быстрее. Рано или поздно веревка закончится, и тогда ангела ждет самое неприятное: его примутся тянуть назад, как попавшую на крючок рыбешку.

Вот если бы одна из ламий случайным образом перерезала трос...

Последнее, как не трудно догадаться, не самый вероятный вариант. Невозможно, чтобы веревка лопнула. Или лебедка на том конце сорвалась и полетела в бездну, увлекая трос, а вместе с ним и Тисонгу, за собой.

– Нет! – повторил он в третий, а может, и в четвертый раз.– Нет.

Это действительно был обвал. И остров действительно рассыпа́лся. Основная его часть по-прежнему оставалась монолитной, однако на окраинах земная кора истончалась и периодически ломалась под весом мусора, построек, под собственным весом, наконец. Все это летело в пустоту и исчезало в пелене тумана.

Сейчас такая же пелена висела вокруг, мешая рассмотреть в деталях, что именно произошло. Тисонга слышал крики, не слишком отчетливо, и видел тени, то и дело появляющиеся и исчезающие на самом краю восприятия. Он сделал несколько шагов вперед. Он мог бы улететь, воспользовавшись суматохой, но почему-то не стал этого делать. Бригадир все так же сидел, качая головой, будто один из тех механизмов, который ему было назначено обслуживать.

Тисонга приблизился к месту обвала. В голове у него по-прежнему звучали слова Бригадира, что остров распадается. Интересно, подобное происходит только с их островом или и с остальными? Еще шаг. Здесь пыль заворачивалась в вихри.

Внезапно чья-то рука схватила его за запястье. Ангел обернулся. Позади, покачиваясь, словно с трудом удерживая равновесие, стоял Бригадир. Крови на его лице стало больше, часть ее была размазана по щеке.

Крики стали громче, а тени, стремящиеся к ним из тумана,– отчетливее. Бригадир все еще не отпускал его запястья, и хватка была крепкой. Неужели он всерьез думал, что ангел собирается бежать? Что он готов броситься в бездну?

Тисонга оглянулся на то, что осталось от островного берега. Облако пыли разогнало ветром, и увиденное показалось ему ужасно будничным и одновременно грандиозным. Часть суши попросту исчезла, а вместе с ней в бездну отправились груды мусора, часть построек и даже целые участки труб, тянущихся от погодных установок вглубь земли. Сейчас из них наружу выплескивалась грязная мутная жижа.

С того места, где стоял ангел, был хорошо виден край острова – его новая граница. Исчез фрагмент размером от десяти до пятнадцати шагов, образовав лакуну, окруженную с трех сторон земляными выступами. Тисонга не сомневался, что и они вскоре станут жертвой подобного обрушения – это вопрос времени...

– Уже... покидаешь нас? – произнес Бригадир с вялой полуулыбкой. На его губах лежала пыль, делавшая их серыми, как у мертвеца.

Тисонга лишь красноречиво поднял скованные кандалами руки.

Подоспели другие не-ангелы, кто-то взял его под руку и потащил назад под землю. Машины продолжали гудеть, а молчаливые бескрылые сновали вокруг как ни в чем ни бывало. Внутри по-прежнему пахло ржавчиной и потом. И Тисонга, которого вели все дальше по катакомбам, в самое чрево острова, подумал, что никто из окружающих его бескрылых не переживает из-за разрушений, словно ничего значительного не произошло. Возможно, кто-то пострадал, кто-то погиб,– им было все равно.

– Куда мы идем? – спросил он у Бригадира; тот молча плелся рядом.– Что там, внизу?

– Увидишь. Уже недолго.

Каким все теперь казалось далеким! Башня, проделки брата, даже сны, в которые он окунался с головой. И он вспомнил свой последний сон. Тот, в котором он видел монету. Кусочек металла растаял у него в руке, словно и не бывало. Дурной знак, подумал Тисонга.

– Вы, крылатые! – вернул его из забытья голос Бригадира.

Воспоминания оказались ненадежным убежищем. Тисонгу по-прежнему окружали мрачные стены механического святилища бескрылых.

– Вы, крылатые! – повторил Бригадир, и на этот раз в его голосе слышалось что-то такое, чему Тисонга пока не мог подобрать названия.– Думаете, вы узурпировали это право – летать? Сначала люди Нижнего мира, затем мы. Настоящие ангелы! Вы единственные, у кого осталась эта привилегия. Люди Нижнего мира пострадали за свои знания, их лишили самой возможности подняться в воздух. А что же мы? Мы тоже провинились в чем-то?

Внезапно собственные крылья показались ангелу слишком тяжелыми. Он взглянул на Бригадира и впервые понял, что смотрит в такие же жемчужно-белые, как и у него самого, глаза.

– Но там, где бессильна плоть, могут пригодиться инструменты.

Бригадир поднял руку и оттянул рукав. Там, где заканчивалась ладонь, рука переходила в два металлических стержня, вставленных прямиком в плоть. Только на контрасте металла и желтоватого материала, обтягивающего ладонь Бригадира, было понятно, что вместо руки у него – искусственный протез.

– Крылья можно построить. Точно так же люди Нижнего мира строили механизмы, способные позволить им летать. Более того, этими крыльями можно управлять. Даже этой рукой я могу делать простые манипуляции.

Бескрылый согнул и разогнул конечность, пошевелил ладонью. Теперь, когда Тисонга сумел рассмотреть ее во всех подробностях, она казалась ему неживой и искусственной. Затем Бригадир опустил руку и сдвинул рукав на прежнее место.

– Поэтому построить искусственные крылья взамен ангельских было лишь вопросом времени. Парусина, воск, легкое дерево. Все эти материалы можно найти совершенно свободно. Единственное, чего ангелы не смогли лишить нас,– это наших талантов.

Потом бескрылый замолчал, а когда вновь заговорил, то рассказал Тисонге историю человека, решившего облететь остров с помощью искусственных крыльев, сооруженных из парусины. Звучала она так, будто произошла с ним самим. Говоря, Бригадир теребил рукав. А Тисонгу не покидал вопрос: могут ли обитающие в воздухе существа оказаться настолько огромными, чтобы откусить человеку руку?

Или нет?

Глава 44

Сквозь огонь

Время вокруг Телобана словно замедлилось. Город впереди, непонятные «мельницы» рядом, готовый атаковать в очередной раз противник – все как будто потеряло в инерции, стало тяжеловесным и неповоротливым.

Сегментированное тело рухнуло рядом, подняв клубы пыли, и Телобан в очередной раз поразился детальности замысла. В этом фантастическом мире было воссоздано все: от обжигающего кожу солнца, до жажды, которая досаждала Телобану с самого начала.

Оставалось лишь надеяться, что его противник испытывает схожие неудобства, ведь разум, где происходила битва,– разум Телобана! – в этот момент был их общим.

Падая, червь изрыгнул поток бурой жидкости. Телобан едва успел отпрыгнуть в сторону – камни и почва в том месте, где их коснулась жижа, задымились. Нетрудно представить, что стало бы с плотью, попади на нее несколько капель!

Телобан сделал выпад, одновременно уворачиваясь от острых когтей, что целили ему в голову. По отношению к величине тела лапки червя были небольшими, как у гусеницы, но малый размер конечностей компенсировался на удивление подвижным телом. А кроме того, «червь» мог подниматься на «задние лапы» из-за чего становился в три раза выше!

В очередной раз взвившись на дыбы, Ош рухнул прямиком на Телобана. Тот успел отскочить в сторону, но лишь в последний момент: твердые и шершавые чешуйки, покрывающие тело Оша-червя, больно оцарапали кожу. Оказывается, и в этом выдуманном мире можно пораниться!

Налетел ветер, поднявший в воздух облака песка. Ржавые лопасти на вершинах шестов принялись со скрипом вращаться, где-то вдалеке загрохотало нечто металлическое. Червь извернулся и в мгновение ока оказался позади Телобана.

Шпион успел подумать о гигантской змее, затягивающей вокруг жертвы свои кольца. Отпрыгнув, он рубанул мечом и перерубил одну из ножек червя. В воздух брызнули капли черной крови, несколько попало и на самого Телобана. Кожа в этих местах вспыхнула огнем, словно к ней приложили горячую головню.

Ош издал вопль боли и вновь попытался прижать человека весом своего тела. На этот раз Телобан выставил полусогнутую руку локтем вперед, блокируя противника. Этому приему он обучался в Замке, однако то, что было действенным приемом против людей, совсем не подходило против огромного червя с двумя десятками лап-когтей.

Ош стремительно атаковал. Трудно было ждать ловкости от настолько большого существа... Однако червь двигался так, будто его тело ничего не весило. А может, это тоже было частью иллюзии?

С легкостью уйдя от очередного удара, Телобан был атакован снова. На этот раз червь целил ему в шею.

Огромные зубы клацнули у самого лица Телобана. Из пасти зверя дохнуло гнилью. Уворачиваясь от укуса, Телобан едва не потерял равновесие. Меч, которым он целил в самую середину суставчатого тела, отклонился в сторону, скользнув по прочным, как камень, хитиновым пластинам. При этом одна из лап Оша зацепила его руку чуть ниже предплечья. Рана была неглубокой, однако Телобан тут же ощутил, как плохо стала повиноваться рука. Казалось, на нее надели невидимые кандалы. К счастью, это была не та рука, которой он сражался.

Поднырнув под расставленные лапы Оша, Телобан ударил мечом между пластин хитинового панциря. Меч вошел в плоть до середины клинка, но Телобан не спешил доставать его, а вгонял глубже, медленно поворачивая в ране.

Ош закричал. Этот крик был почти человеческим. Когда-то давно один из наставников говорил, что предсмертный крик всякого живого существа похож на человеческий. И только люди вопят, словно животные,– нечеловеческими, звериными голосами.

Тварь мотнулась в сторону, утягивая за собой меч, а вслед за ним и Телобана.

Наемные убийцы убивают, так учили в замке.

Не сражаются, а именно убивают. Тихо, незаметно и, самое главное,– эффективно. Никто из них не размахивает мечом и не лезет в гущу схватки. Для войны есть воины, для убийств – люди, подобные Телобану. Отравители, верхолазы, проводящие все время в тени. Однако это вовсе не означало, что Телобан не привык сражаться.

Выдернутый из раны меч проделал очередной пируэт, врезаясь Ошу в бок. Тем временем поднявшийся ветер нес тучи песка прямо Телобану в лицо.

Убийца едва успел увернуться от пролетевшего рядом мусора. Это оказался довольно-таки увесистый кусок металла, едва не раскроивший Телобану череп. На мгновение он потерял бдительность, чем тут же воспользовался противник. Один из когтей впился убийце в плечо чуть повыше ключицы. Он с легкостью проткнул кожу, плоть, попутно сокрушая кости, и вышел с обратной стороны, пронзив тело Телобана насквозь.

Тварь поднялась на задние конечности, и на мгновение Телобан повис в воздухе, поддетый за живое, словно кусок мяса на крюк.

Боль была невыносимой.

В Замке их учили терпеть голод, холод и, разумеется, боль. Мальчишек по очереди топили, вешали, поджигали, резали,– и все для того, чтобы тело, а вслед за ним и разум привыкли к боли. Спустя какое-то время боль действительно переставала восприниматься как нечто реальное. Ее можно было спрятать, будто вещь, отодвинуть на задний план или разбить в щепки, как надоевшую ветхую мебель.

Однако эта боль была невыносимой. Телобан закричал. Тем временем Ош поднялся на задние лапы, словно пытался дотянуться до чего-то вверху, и Телобан оказался вздернутым на высоту двух саженей над землей. Единственное, что ему удалось,– это не выпустить из руки меч. Его пальцы по-прежнему сжимали рукоять клинка, уже ставшую скользкой от крови и пота.

Тем не менее Телобан ни на миг не забывал, что все происходит не на самом деле. Что окружающее – всего лишь бутафория.

Мир вокруг был сотворен Ошем, хотя они по-прежнему находились внутри Телобанова разума... А значит, владельцем разума все еще оставался Телобан, какие бы права ни заявлял захватчик.

Неожиданно Телобана посетила безумная идея.

В Замке их обучали различным видам концентрации. Она помогала перенести любые, даже самые жестокие пытки. Суть метода заключалась в том, что в сознании открывалась «дверь» – проход в иное место, где боль отсутствовала, где царили спокойствие и умиротворение. У Телобана было такое убежище.

Ветер продолжал завывать, бросая пригоршни песка в лицо. Лопасти на ржавых ножках яростно крутились, издавая непрерывный скрип. Ош притянул Телобана ближе, как будто хотел рассмотреть во всех деталях. В первый раз ему посмели противостоять.

То, что служило гусенице своеобразной головой,– шишковатый нарост, увенчанный парой круглых черных глаз, оказалось рядом с лицом Телобана. Эти глаза впились в него немигающим взглядом. Но примечательнее всего была пасть, поистине огромная.

Телобан слышал о живых существах, которых архонты использовали в своих целях: змей, крыс, собак. Всех, кого удавалось приручить в той или иной мере, а затем – обучить убивать. Крысы и змеи плохо поддавались дрессировке, и поэтому их изменяли. Не целиком, а по частям. Например, добавляли смертоносные змеиные жала или отращивали крылья. В подвалах и подземельях содержали целый зверинец из измененных животных, и, пожалуй, это была наиболее жуткая часть Замка.

Чудовище распахнуло полную острых зубов пасть и зашипело.

Любое, даже самое незначительное движение причиняло Телобану боль, но он крепко сжал зубы, стараясь не смотреть в огромный зев перед собой, не слышать бешеного скрипа ржавых мельниц, не чувствовать секущего по коже песка.

Вместо этого он попытался вообразить длинные, узкие и извилистые улочки Дымного квартала. Всегда затянутые горчичным туманом, с веревками, ведущими от одного крыльца к другому. Вечерами виднеются редкие огни окон (ведь горючее для лампы стоит денег, и не у всех есть лишняя пара монет на такую роскошь) и совсем уж единичные точки уличных фонарей. Все они светятся в половину, а то и в четверть накала и ничего толком не освещают, зато могут служить своеобразными маяками.

Дымный квартал, каким он его запомнил. Или, вернее, вообразил, основываясь на воспоминаниях того мальчишки, которым был в свои десять лет. На этих темных улочках обитало множество страхов, горестей и бед. А еще – теней и призраков, которые жили с нынешними обитателями квартала рука об руку, иногда в виде старого дагерротипа в рамке на стене, пожелтевшей от времени иконы или дома, где никто не селился уже долгие годы.

И кошмаров, разумеется.

Особенно их. Ибо истинные кошмары не водятся под палящим солнцем у всех на виду. Они не могут бродить у стен города, словно немые просители. Их обиталище – внутри городских стен, под покровом ночи, в облаке миазмов, выброшенном химическим заводом. Каждый новый запах, каждый шорох, каждое движение,– все кажется иным. Монстрам здесь хватает ума скрывать свою сущность. Десятки сгинувших в тумане могли бы подтвердить это.

Внезапно боль, ощущение хлещущих по коже песчинок, жар от горячего ветра, звуки лопастей,– все это перестало существовать. Не одномоментно. Звуки просто отошли на задний план, а затем исчезли вовсе. Им на смену пришли другие. И эти звуки были хорошо знакомы. Телобан мгновенно распознал треньканье натянутой бечевы.

Еще до того, как открыть глаза, он почувствовал, что стоит на твердой земле, а воздух вокруг... Что ж, это был воздух Дымного квартала. Плотный, тяжелый, с привкусом угольной крошки.

Он оказался дома. И он вновь был самим собой. Но самое главное – он вновь стал хозяином положения.

Глава 45

Внутри Города Вервий

Город Вервий.

Он вновь оказался в Дымном квартале.

Он был ДОМА.

Не просто дома: он знал каждый поворот соседних улочек. Знал, будут они подниматься или опускаться, какие на них стоят дома, какие лавки располагаются поблизости и как быстрее добраться из одной точки в другую. Он не просто многократно изучил каждый поворот, каждую впадину мостовой и каждый тупик, где пахло мочой и попадались трупы бродячих животных; он знал каждую нить, натянутую от одного порога к другому. Кому-то показалось бы жутко неудобным ходить между натянутых веревок, но внутри Дымного квартала можно было перемещаться только так.

Даже годы, проведенные в Замке, не могли помешать старым привычкам: как держать бечеву, чтобы не стиралась кожа на пальцах, как дышать неполной грудью, чтобы не наглотаться угольной пыли, или использовать метки на стенах домов, чтобы добраться из одной части квартала в другую. Это был особый, уникальный мир.

Туман вокруг оказался не слишком густым, но все же достаточно плотным, чтобы нельзя было рассмотреть что-либо на расстоянии вытянутой руки. Переход был слишком резким, и Телобан на мгновение оторопел от тишины, внезапно обрушившейся после завываний ветра и палящего солнца.

В горчичной дымке, окутывающей квартал, угадывались очертания домов, бечевы, натянутой неподалеку, одиноко стоящего фонарного столба.

Поразительно, сколько всего осталось в памяти!

Он помнил все: запахи, звуки. Особенно звуки. Без них невозможно было выжить в Дымном квартале. Будучи ребенком, он привык воспринимать и, главное, распознавать десятки различных звуков: от самых незначительных уличных шорохов до заводских гудков, разрывающих утреннюю тишину свирепым воем. Заводов, а также мелких и совсем крохотных мастерских в пределах Дымного квартала было столько, что половину рабочего времени они издавали гудки, звонки и трели – каждый свою. Эти звуки сопровождали выход на работу, перерыв на обед, затем – окончание смены и множество других событий. Все они происходили строго в отмеренный срок, так что обитателям Дымного квартала не нужно было иметь при себе часы. Время здесь измерялось иначе: утро – выход на работу, поздний вечер – отход ко сну. Ночью, разумеется, в Городе Вервий наступала тишина.

От старых привычек нелегко отказаться. Находясь в пределах Дымного квартала, Телобан привык прислушиваться, даже если ему ничего не угрожало. Конечно, нельзя сказать, чтобы это умение сильно помогло ему в прошлом, ведь все закончилось мешком на голове и заточением в Замке, однако и из этого он умудрился извлечь урок.

Про здешних жителей говорили, что они видят ушами. И это была правда, хотя и не полностью. Для того чтобы «видеть» таким образом, требовался не только острый слух, но и умение отличать один звук от другого. А это Телобан освоил в совершенстве еще в детстве, когда пытался подсчитать, сколько раз скрипнет на ветру вывеска соседней лавки или сколько капель воды упадет с вечно подтекающего потолка. Однажды мальчик сосчитал стук капель дождя о жестяную крышу. В его ритме был некий порядок, и это помогало чувствовать, что мир вокруг такой же упорядоченный. Только сейчас Телобан понял, что всю жизнь искал смысл в беспорядке и хаосе.

Разум может подвести, поскольку картина мира – всего лишь головоломка, собранная из кусочков восприятия.

Руки могут подвести; в решающий момент они начинают дрожать, и пальцы теряют хватку.

Ноги слабеют.

Желудок сдает.

Глаза наполняются слезами.

Такова природа человеческого тела; оно несовершенно, хотя и является совершенным творением само по себе. О хрупкости человеческой жизни слагают стихи и пишут некрологи. И почти все они – правда.

В Дымном квартале редко выпадают осадки. Чаще всего это кислотные дожди и град неестественно серого цвета, который местные жители называют «мышиным пометом». На самом деле это спрессованные хлопья пепла. Если растереть такую градину между пальцами, может оказаться, что ты растираешь чьи-то останки, ведь городской крематорий, расположенный в пределах Города Вервий, дымит днем и ночью.

В дни, когда идет дождь или сыплет пепел, жители квартала предпочитают прятаться по домам. Как это обычно бывает, рациональный страх – оказаться под струями дождя, от которого жжет кожу и выпадают волосы,– порождает страх ирреальный. Такие места, как Дымный квартал,– благодатная почва для процветания старых, а порой и появления новых страхов. Иногда эти страхи имеют имя. А временами – еще и совершенно конкретное, узнаваемое лицо.

Как ни странно, откуда-то из глубин сознания Телобана Ош вытянул образ того, кого звали Онукой. Тот звук, что, будучи еще ребенком Телобан услыхал сквозь шум дождя, принадлежал именно ему. Онуке. Это был скрежет, словно кто-то тащил лист металла по каменной мостовой. И это был цокот, словно кто-то перемещался на металлических ногах-циркулях, переставляя их одну за другой, будто механический солдат. Цок-цок-цок.

В мире, где Телобан оказался сейчас, туман неожиданно распахнулся, и из него показалось... нечто. Тело существа было тонким, но совсем не изящным. Его верхнюю часть покрывали какие-то тряпки, намотанные в несколько слоев, завязанные узлами, с прорехами и торчащими лоскутами, и все до единой одинакового неопределенного цвета.

Онука.

Чудовище из кошмаров.

Городская легенда гласит, будто Онука – механическая кукла, порождение окружающих фабрик, собранное из мусора и старой промасленной ветоши. Волосами ему служит жесткая проволока, глазами – пара стекляшек, а вместо рук и ног – длинные лезвия, которыми он расправляется с жертвами. Чаще всего Онука появляется во время дождя или в темное время суток, и о его приближении оповещает звук ног-ножей, вонзающихся в камень мостовой: цок-цок-цок.

Телобан все еще держал поблизости мысль, что все происходящее нереально. Захватчик шарил в его разуме, словно в мутной воде водоема, пытаясь нащупать новые кошмары. Сначала это были пустыня и хитиновая многоножка, теперь – давно забытый страх из детства...

Онука приближался, щелкая ногами, будто ножницами. Двигался он рывками, переставляя нижние конечности, как ножки циркуля. Словно некий невидимый инженер-гигант размечал огромное полотно бумаги.

Цок-цок-цок.

Все это нереально, но от исхода их схватки зависело то, кто останется в теле Телобана, а кто... Впрочем, иногда лучше не думать, а действовать. Этому тоже учили в Замке.

Онука-Ош атаковал первым.

Несмотря на неуклюжий вид, чудовище было на удивление проворным. Телобан едва не совершил ошибки, допустив его слишком близко. Он рассчитывал покончить с Онукой быстро – проскользнуть между длинными металлическими ногами, пока те делают очередной шаг-разворот, зайти сзади и уничтожить чудовище несколькими взмахами-разрезами.

С любым другим эта стратегия работала бы безошибочно, однако противник был не так прост.

Он вновь оказался выше Телобана ростом. Преимущества такого положения были очевидны: зайдя сзади, Телобан собирался нанести удар, однако человек-циркуль резко развернул верхнюю половину тела и нанес рубящий удар рукой. При этом рука двигалась параллельно земле, словно лезвие косы во время жатвы.

Взметнулись в воздух серые грязные тряпки – Онука рубанул рукой, будто мечник своим клинком.

Будь Телобан чуть выше, ему снесло бы голову. А так острый, как бритва, заменявший Онуке ладонь и предплечье, прошел в какой-то пяди от его волос. Телобан не остался в долгу и полоснул бритвой по руке чудовища – там, где ее закрывала ткань. Материя с треском лопнула, выплеснув в воздух облако пыли.

Зубы клацнули у самого Телобанова лица. Зубы тоже были металлическими, вставленными во что-то, напоминающее загустевшее машинное масло.

Что ж, чудовище оказалось именно таким, каким он его и воображал в детстве.

Однако глаза монстра оставались скрыты под тряпками. Ош определенно ничего не видел.

Как же он ориентируется?

Телобан не успел над этим как следует поразмыслить, поскольку противник нанес очередной удар. Вторая рука Онуки представляла собой огромную пилу со множеством острых и тонких, словно иглы, зубьев. Телобан не представлял себе, что можно пилить такой пилой, разве что нечто податливое вроде плоти. Судя по тому, как легко несколько десятков зубьев прошли сквозь кожу предплечья и впились в мясо, эта догадка была верной.

Телобана захлестнуло волной боли.

Только усилием воли он подавил панику, чтобы рассуждать рационально, каким бы странным и нерациональным все вокруг ни казалось. Сделать это было сложнее, чем сказать, особенно после того, как пила Онуки вырвала приличный кусок из его плеча, однако Телобан попытался очистить разум. Именно этому их учили в Замке: всегда оставаться хладнокровными.

Если следовать логике, под тряпками у Онуки должен быть все тот же металл, но с каких пор сны и воображение повинуются голосу рационального? Телобан рассудил, что сам будет устанавливать правила, раз уж находится внутри собственного разума и все вокруг – его порождение.

Костяной ручкой бритвы убийца нанес удар по тому месту, где под повязкой должны были находиться глаза. Что-то хрустнуло, столкнувшись с костью. На мгновение Онука замер, а затем оттолкнул Телобана с такой силой, что тот пролетел пару саженей, ударившись о стену соседнего здания. К счастью, ему не встретилось натянутой бечевы, иначе болтаться бы ему сейчас, будто пойманная в паутину муха.

Тем временем туман и не думал расступаться. В горчичной дымке Онука, стоящий на расстоянии десятка шагов, казался еще одной тенью. Но главное – он тоже потерял противника из виду.

Телобан почти видел, как создание крутится на месте, вертит головой, сбитое с толку.

И тут у него созрел план.

Жители Дымного квартала «видят ушами», так? Иначе как они двигаются? У Онуки вообще тряпки на глаза намотаны. Значит, ориентируется он только по звуку.

Абсурдность ситуации не ускользнула от Телобана. Да, Онуку придумал не он, но именно он наделил его облик деталями. И теперь он же вынужден сражаться с творением собственного разума. Ну, а если так, не может ли он предвидеть, как существо поведет себя?

– Эй! – Телобан подобрал с земли камешек и бросил его в туман, туда, где, по его мнению, находился противник.– Эй, ты!

Камешек звякнул о металл, и убийца понял, что попал в цель. В тумане что-то двинулось.

Цок-цок-цок.

Телобан отступил на несколько шагов. Бесполезную теперь бритву он сунул в карман.

Его рука в том месте, куда впились зубья пилы, продолжала кровоточить. Края раны распухли. Однако не это беспокоило Телобана больше всего. Он продолжал отступать. Позади был переулок. Здесь кто-то натянул не одну, а несколько веревок, которые различались не только толщиной, но и количеством узлов, завязанных через равные промежутки. Это был код, понятный любому обитателю квартала. Обычно количество узлов означало, сколько шагов до ближайшего поворота, до следующей бечевы или до любого важного здания. Что ни говори, а Дымный квартал был местом, где обитали слепцы. Даже обладая зрением, они были лишены возможности видеть. Стоит ли удивляться, что чудовище, созданное их воображением, оказалось таким же: незрячим, слепо шарящим в тумане?

Онука приближался. Его высокая тень маячила в тумане, а механический звук, с которым двигались сочленения его тела, становился все более отчетливым. Как и цокот ног-лезвий.

Телобан продолжал пятиться. Пришлось поднырнуть под одну веревку, другую... Противник же, казалось, стал двигаться быстрее. Его ноги-ножницы одним гигантским шагом покрывали расстояние, которое Телобан проходил за три.

Внезапно Онука замер на месте. Видимо, наткнулся на первую веревку, растянутую вдоль улицы. Телобан не знал, что это за бечева, откуда и куда она ведет, но в душе порадовался, что она достаточно прочна, чтобы не лопнуть от одного прикосновения. И все же Ош преодолел эту преграду... Он просто перерезал веревку, взмахнув рукой-пилой. Сквозь дымку Телобан видел, как она лопнула и распалась на две части. Точно так же Онука «разобрался» со следующей бечевой.

Телобан продолжал углубляться все дальше в туман, хорошо понимая, что вскоре отступать ему будет некуда.

И все же пока ничего не говорило об успешности замысла.

Новую бечеву он переступил. Почему-то она была натянута на уровне ног. Возможно, потому, что он так захотел. Упершись поясницей еще в одну веревку, Телобан осторожно перелез через нее.

В переулке туман был густым.

– Эй, ты! – прокричал он вновь.

Конечно, это прозвучало глупо, особенно если учесть, что кричал он не по-настоящему и, по сути, самому себе.

В Замке их учили обращать малейшие преимущества в свою сторону. И не только преимущества. То же самое касалось и недостатков. Любой изъян – местности, плана или чего-то другого – может привести к перевесу сил. На практике это означало, что если Телобан испытывает трудности в тумане, на узкой улочке, вынужденный каждый раз подныривать или перешагивать натянутую бечеву, то и его противник – тоже.

Сквозь туманную дымку было видно, как Онука взмахивает руками-лезвиями, перерезая натянутые вдоль улицы веревки. Одну, другую... И все же он не мог справиться с ними всеми одновременно.

Вот его нога наткнулась на веревку, которой он не заметил. Другая запуталась в обрывках только что разрезанной бечевы. Онука оступился и едва не упал, лишь в последний момент затормозив падение рукой-лезвием. Острие клинка впилось в стену здания и прочертило в камне глубокую борозду. Разлетелись искры.

Казалось бы, Ошу ничего не стоило разделаться с веревками. Один взмах лезвия – и обрывки летят в стороны. Сильный рывок – и путы рвутся, как по волшебству. Наверняка Оша не остановила бы и якорная цепь...

Однако веревок было слишком много больше.

В этой части Дымного квартала одни бечевы пересекались с другими, а узлы завязывались один на другом годами. Часть из них появилась еще тогда, когда Телобана не было на свете, часть помог завязать он сам.

Онука продвигался вдоль темных закопченных стен, разрезая то одну, то другую веревку взмахом рук. Как ни странно, чем больше веревок он уничтожал таким образом, тем больше он запутывался в тех, что уничтожить не успел.

Тем временем Телобан отходил дальше вглубь улицы. По мере того как разделявшее их расстояние увеличивалось, Онука злился все сильнее. Это было видно по тому, сколько ненужных движений он делал. В переулке стало светло от вспышек искр, летящих из-под ножей, которые постоянно задевали камень стен.

Любой сон нелогичен по своей природе, но этот был настолько реалистичным, что Телобан несколько раз едва не поддался искушению поверить в происходящее. Впрочем, реальность сна была не просто кажущейся. Этот сон был куда более опасным, чем прочие. Проиграй Телобан эту битву, и он перестал бы существовать – во всех смыслах. Его тело окончательно занял бы чужак, а собственная личность Телобана исчезла бы. Если разобраться, это было равнозначно физической смерти в реальном мире. Важно ли, каким образом погибнуть, если результат один и тот же?

Будет ли захватчик, глядя в зеркало, вспоминать, что некогда это тело принадлежало кому-то другому? Будет он относиться к нему как к своему собственному или как ко временному жилью?

Скорее, второе. Однажды чужак покинет оболочку, как это было с крылатым и наверняка с другими живыми существами, и займет чье-нибудь еще тело.

Телобан подумал, что для тех, кто жил и обучал солдат в Замке, это был бы идеальный шпион – такого не обнаружишь никакими средствами. Один подобный организм – это уже само по себе мощное оружие, а если их будет десять, двадцать, сотня или две? Архонты не упустили бы возможности завладеть паразитом.

Теперь Телобан был уверен, что тот обладает разумом, хотя и отличающимся от его собственного. Интересно, на что пошли бы примархи, чтобы захватить одного такого? Ведь будущих кандидатов в обучение они не стеснялись похищать прямо на улице...

Эти мысли отвлекли Телобана, и он едва не пропустил приближение Онуки.

Похоже, его план сработал. За время своего недолгого пути существо насобирало на себя разных по длине обрывков веревки, которые свисали с его неуклюжего тела, словно бесформенные косицы.

Настало время действовать.

Дождавшись, пока фигура Онуки выступит из тумана, Телобан прыгнул. В качестве опоры он использовал одну из веревок, натянутую так туго, что она напоминала струну. Длинное мелодичное треньканье, словно кто-то спустил тетиву, разнеслось по переулку. Сам Телобан был стрелой. Летящей, стремительной.

Второй ногой он оттолкнулся от стены напротив, бросая свое тело еще выше. Меньше чем через мгновение он оказался лицом к лицу с Онукой.

Телобан не знал, есть ли у Онуки глаза под многочисленными слоями промасленной материи, но был уверен: в тот момент их взгляды встретились. А затем мир перевернулся. И рухнул.

Мы привыкли считать, что во снах можно все: летать и не падать, преодолевать самые невероятные препятствия. Однако время от времени логика сна подводит, и ты срываешься с высоты и без конца падаешь вниз. В такие минуты каждый понимает, как беспощадны сны. Нет, мы не управляем своими сновидениями. Скорее уж, это они направляют нас.

Телобан понял, что точно так же несвободен в том выдуманном мире, где оказались они с Ошем.

Здесь все подчинялось правилам: низ был низом, верх – верхом, а раны кровоточили. Впрочем, как и всегда.

Оттолкнувшись от туго натянутой веревки одной ногой, а от стены – другой, Телобан выстрелил собственным телом вверх. Идеальным вариантом для Онуки было бы попытаться перерубить нападавшего в полете одной из своих рук-клинков, однако его конечности, полностью металлические, прямые и негнущиеся, плохо подходили для сражения в узком пространстве.

Поэтому, когда Телобан обрушился на Онуку сверху, тот только и мог, что стоять, беспомощно подняв оба клинка. У Телобана, напротив, обе руки не только были свободны, но и прекрасно действовали. К тому же он все спланировал и прекрасно знал, что ему предстоит делать дальше.

В иных снах все имеет вес. В том числе и ты сам. А если в воображении у тебя получается этот вес каким-то образом увеличить, то и вовсе хорошо.

Архонты удивились бы, узнав, насколько буквальными были их наставления. Фантазия – это было именно то, что Телобан использовал. Отчасти потому, что все происходило только в его сознании, отчасти потому, что он не имел других средств противостоять Онуке.

Телобан обрушился на противника не просто всем своим весом.

Падая, он вообразил, как его тело становится в разы тяжелее. Теперь оно весило больше груженной углем телеги, больше груды камней в человеческий рост, больше...

Ноги Телобана врезались Онуке в лицо. Раздались хруст и звон стекла, как будто что-то разбилось внутри механических часов. Тряпка сползла с головы существа, открывая безобразную полость, находившуюся на месте глаз. Там, где у человека расположены органы зрения, зиял овальной формы провал, за которым виднелись детали механизмов. По шестерням и зубчатым валам текла смазка, казавшаяся черной в тусклом свете Дымного квартала.

Онука покачнулся, упал на одно колено. Пилообразная рука врезалась в камень стены, дробя его, словно податливое дерево.

Одной рукой Телобан обхватил противника за шею, другую запустил в полость головы. Его пальцы нащупали детали механизмов, покрытые чем-то склизким. Он будто запустил руку в сосуд, доверху наполненный живыми червями. Недолго думая, Телобан сгреб все это в кулак и резко дернул.

Руки Онуки взметнулись вверх, пытаясь добраться до человека, но из-за того, что клинки были прямыми, негнущимися и длинными, сделать этого не сумел. Телобан нанес следующий удар, буквально вырывая из тела Онуки липкие куски механизмов. Впрочем, он так и не понял, действительно ли это механизмы. По ощущениям скорее было похоже на кости и хрящи. Убийца увидел шестерню, изготовленную из куска какого-то материала тусклого белого цвета, а следом за ней на глаза ему попалась пористая трубочка – часть другого «механизма». Перед тем как в очередной раз запустить руку внутрь и извлечь очередную деталь, Телобан заглянул Онуке в лицо. Оно ничего не выражало. Ни боли, ни эмоций.

А затем одним движением он вырвал остатки содержимого черепа Онуки и швырнул их в туман.

Онука оставил попытки добраться до Телобана. Обе руки-клинка пропахали в соседних стенах борозды. Медленно тело Онуки осело на мостовую. По конечностям существа пробежала мелкая дрожь. Это был конец.

Телобан знал это, и Ош тоже. Несколько раз паразит пытался принять другой облик, но всякий раз начинавшие проявляться черты расплывались, и перед убийцей оставалось все то же чудовище из детских кошмаров: руки-клинки, металл, ветошь.

Еще пару минут Телобан стоял в переулке. Впереди был Дымный квартал, и каким-то непостижимым образом он знал, что выйди он сейчас из этого переулка, и сон прекратится.

Паразит умирал или уже был мертв, а это значило, что он отстоял собственное тело. И Телобан направился к выходу из переулка.

В этот момент стены по обеим сторонам неожиданно стали сдвигаться.

Телобан ускорил шаг, затем побежал.

Стены сближались с катастрофической скоростью, почти летели друг на друга, как две ладони в хлопке. Еще немного, и они столкнулись бы, не оставив от него и мокрого места. Последние несколько шагов Телобан преодолел одним гигантским прыжком. Ему казалось, что мир вокруг готов рухнуть. Прыгнув, он перекатился. За его спиной здания сошлись с грохотом. Удар был такой, что фасады домов лопнули и по ним в разные стороны поползли трещины.

С другими домами в Дымном квартале происходило то же самое. Строения сталкивались, словно мячи в игре, а некоторые и после этого продолжали двигаться, как будто стремились слиться воедино.

И у некоторых это получалось. Даже сквозь туман было видно, как камень крошится, а дерево разлетается в щепу. Прямо на глазах один из домов рухнул под землю в образовавшуюся трещину. Раньше для того, чтобы добраться до чердака, нужно было преодолеть несколько лестничных пролетов, а теперь Телобан спокойно мог пролезть по его крыше, которая оказалась вровень с землей.

Уворачиваясь от сыплющихся с неба камней, Телобан побежал. Рядом рухнул булыжник величиной с голову. Еще один пропахал землю впереди.

За его спиной здания продолжали смыкаться. Улица под ним дрожала и двигалась. Там, где только что стояла его нога, пробежала трещина, делящая улицу надвое. Дымка немного рассеялась, и Телобан увидел, что впереди ничего нет. Совсем ничего. Серая пустота, и только. Это значило, что здания либо рухнули, либо их вообще никогда не существовало.

Сон. Это только сон.

Неожиданно почва под ним просела и стала рассыпаться на фрагменты, словно крошащееся печенье... А в следующее мгновение он полетел в пустоту, где не было ни стен, ни домов, ни злосчастных веревок...

Глава 46

Снаружи сна

Открыв глаза, Телобан обнаружил себя совсем в другом месте. Он по-прежнему находился в крипте, но намного ближе к выходу, чем помнил. Как будто некоторое время его телом управляли. Он быстро осмотрел ладони, покрутил кистями, ощупал живот, грудь, лицо, словно боялся обнаружить, что чего-то недостает. Кто знает, что мог сотворить захватчик с его телом. Все что угодно. Особенно если понимал, что сам всего лишь временный гость, которого рано или поздно выгонят прочь. Интересно, погиб ли паразит с гибелью своего двойника в сознании Телобана?

Подумав об этом, убийца ощутил внезапный приступ тошноты.

В желудке забурлило, затем Телобана скрутил неожиданный спазм.

Боль была такой, будто его разрывали изнутри. Спустя мгновение он догадался, что именно это было. Паразит не погиб, по крайней мере, его физическая часть. То, что он ушел из разума Телобана, не означало того, что он покинул его тело полностью. Очередной спазм резанул изнутри.

Телобан сложился пополам, широко раскрыв рот,– то ли судорожно хватая воздух, то ли приготовившись кричать во все горло. Но воздух не проник в горло шпиона, а крик не исторгся наружу. Все, что вышло из Телобанова рта, было не более чем едва слышным вздохом. А следом наружу появилось нечто еще страннее. Вначале показался тонкий отросток. Больше всего он напоминал побег растения вроде тех, что вьются по стенам и вдоль оград, цепляясь своими жгутиками за каждую, даже самую крохотную, выемку.

Телобан чувствовал, как его выворачивает наизнанку. Как будто огромный кусок проталкивается сквозь его пищевод в обратном направлении. И, похоже, с каждой мучительной пядью этот кусок становился только больше. Еще один отросток показался из Телобанова рта. Теперь, скосив глаза вниз, он мог видеть два черных хвоста, медленно шарящих в воздухе перед его лицом. Спустя какое-то время, в течение которого Телобан не мог ни дышать, ни кричать, ни даже связно думать, он увидел и самого паразита. Существо балансировало у него перед глазами, а затем одним рывком извлекло собственное тело.

Для Телобана этот последний рывок сопровождался вспышкой оглушающей боли. Мир перед глазами померк. Он не мог видеть, как паразит выскользнул из его рта, зато хорошо слышал влажный шлепок.

Существо упало на пол и растеклось темным маслянистым пятном, затем неожиданно собралось в пузырь. Пузырь превратился в подобие зверька на четырех лапах, тонущих в луже. Похоже, Ош принял свою истинную форму. Существо обратило к Телобану острую морду и издало тонкий писк.

Убийца ощутил подступающий комок тошноты, и на этот раз это действительно была тошнота. Однако вместо того, чтобы поддаться слабости и расстаться с тем, что было его сегодняшним завтраком, Телобан резко выбросил ногу вперед и впечатал тварь в пол. Раздался оглушительный визг, который тут же превратился в едва слышное бульканье.

Однако Ош не собирался сдаваться просто так. Столетия перемещений из одного тела в другое сделали его не только хитрым, но и необычайно выносливым.

Телобан не мог этого знать, но это был не первый случай, когда паразит, покинув тело, не перемещался в следующее. Тела получали увечья, погибали или оказывались попросту неэффективными, а для того, чтобы найти нового носителя, требовалось время. Ош привык выживать и сопротивляться.

Телобан ударил еще раз, но Ош уже перевоплотился. Он вновь растекся сплошной лужей. От очередного удара пятно ускользнуло. Когда нога шпиона опустилась на пол, Оша там не оказалось. «Пятно» стремительно утекало в сторону выхода из крипты.

Преследовать паразита времени не было. Краем глаза Телобан заметил, что клирик на полу зашевелился и сделал попытку встать. В этот миг Ош просочился в щели между камнями.

От него не осталось и следа. Камни даже не были влажными.

Глава 47

Просроченные обещания с душком

Несколькими часами ранее...

– Крылатые, бескрылые,– говорит Бригадир.

Есть какая-нибудь разница? Те и другие рождаются одинаковыми. Просто у вторых эти крылья отнимают. Они не бескрылые, а лишенные крыльев. Странно, думает Тисонга и понимает, что никогда не размышлял подобным образом. Да что говорить, до этого он вообще никогда не задумывался ни о чем подобном.

Некоторое время Бригадир молчит, давая ему возможность осознать сказанное. Вместо этого Тисонга сосредотачивается на единственной мысли, которая не дает ему покоя: как в этом замешан Кенобия?

Начинает работать какая-то машина, и все вокруг тонет в грохоте, лязге, вое. Бригадир берет ангела за плечо и ведет вглубь тоннелей, уводя прочь от источника шума. Одни коридоры уже, другие – шире. В большинстве невозможно разминуться двоим, и Бригадир идет впереди. Тисонга чувствует, как кончики сложенных крыльев задевают стены по обеим сторонам. А еще он понимает, что бескрылый проверяет его. Наверное, то, что в этот момент он повернут к нему спиной, кто-нибудь и принял бы за знак доверия, но ангел считает это очередной демонстрацией силы.

Бригадир не оборачивается, чтобы проверить, следует ли за ним ангел. Тисонга размышляет над возможностью сбежать. Нырнуть в какую-нибудь нишу или в один из боковых переходов, соединяющих тоннели на всем протяжении острова, и раствориться в темноте. Однако понимает, что не может решиться. Он буквально видит, как улыбается Бригадир. Еще одна демонстрация власти, как бы говорящая: никуда тебе не деться, никуда не убежать.

Вместе они входят в просторный зал, где механизмы стоят по углам, будто притаившиеся хищники. По-прежнему не оборачиваясь, Бригадир продолжает:

– Понимаешь, люди придумали, как компенсировать отсутствие крыльев. И преуспели в этом настолько, что смогли добраться до Небесных городов. Конечно, не сразу. Кое-кому помешали облака, которые ты видишь внизу, или ламии. Но в конце концов они справились.

В этом новом зале скудное освещение. Тисонга видит лишь несколько свисающих с высокого потолка жаровен с горящими в них углями. Остров движется, и эти чашечки раскачиваются, отчего языки огня в них танцуют. Ощущение такое, будто все вокруг наполнено таинственной музыкой: механическими шумами, лязгом, скрежетом, некими случайными шорохами. Все это сливается в нестройный хор, сопровождающий рассказ Бригадира.

– Это никогда и не было секретом, понимаешь? Ни то, что внизу есть земля, ни то, что она обитаема.

Бригадир вновь замолкает, и ангел видит, что он кивает, словно соглашаясь с какими-то своими мыслями. Опять ересь. Диссидентские заблуждения. Нет никакого мира внизу. А бескрылые, якобы способные изобретать сложнейшие машины, дающие им возможность летать? Все это звучит еще более нелепо, чем история о том, как некий не-ангел изготовил пару парусиновых крыльев, чтобы с их помощью облететь остров. Даже если поверить, что Тисонгу и прочих держали в неведении насчет предполагаемой земли внизу, то остается вопрос: зачем? Зачем пытаться скрыть то, что общеизвестно? Обман подобных масштабов осуществить слишком сложно, если вообще возможно. Да и оправдает ли он себя? Можно ввести в заблуждение одного, нескольких человек, даже несколько десятков, но чтобы всех?..

Вопрос вертится у Тисонги на языке. Наконец Бригадир качает головой – и позволяет ангелу задать его вслух.

Тисонга вырос в Башне ремесленников сна, как и его брат. Оба учились быть лучшими хватателями, и у обоих пока получалось не очень хорошо. Тисонга – более целеустремленный, настоящий практик, спокойный

и рассудительный. Кенобия – мечтатель, которому никак не удавалось сосредоточиться на чем-либо. Теперь ангел осознавал, что никогда не понимал брата. Возможно, он знал его даже меньше, чем остальных учеников. Знал ли он достаточно хорошо наставника? А других учителей? Получается, что все они врали ему.

Когда Бригадир заговорил, Тисонга отнесся к его словам с недоверием. Но чем больше он слушал, тем сильнее его одолевали сомнения. Дело не в том, что он сомневался в словах Наставника или в истинности того, чему их учили в Башне... Или в этом?

В Башне их было десятеро. Десять учеников, которым предстояло стать хватателями. Они жили, ели, спали в Башне. Особенно – спали. Сон был не только потребностью. Он был инструментом. Своеобразной средой, как вода для пловца или воздух для летуна. За время обучения молодые ангелы не только постигали мастерство хватателя, но и получали другие знания: по географии, математике, истории. И нигде не говорилось, что острова некогда были частью единого целого или что внизу находилась другая земля. Или о том, как случилось, что предки Тисонги стали у власти, обеспечив своим наследникам статус ангелов, а такие, как Бригадир, оказались на окраинах, лишенные крыльев...

Только сейчас ангел пришел к мысли, что этот порядок – искуственный, справедливый он или нет. Все вокруг искусственное. Само общество и те правила, которым нужно следовать. Традиции, законы,– все создано, сконструировано кем-то, как станции по добыче воды или эти подземелья, наполненные странными звероподобными машинами.

Что же тогда настоящее?

Небо и воздух, ощущение полета. И Тисонга вдруг ощутил непреодолимую потребность выбраться из этих тоннелей, покинуть пропахшие мазутом залы, расправить крылья и лететь.

– Зачем? – спрашивает он.

Зачем кому-то лгать о таких вещах? Ведь все равно, есть внизу земля или нет. И как это связано с бескрылыми? Почему для них так важно доказать, что под облаками есть твердь и она обитаема?

До этого у Тисонги никак не получалось связать все элементы воедино. Что-то постоянно ускользало, что-то очень важное. Судя по всему, Бригадир недоговаривал. Но что именно? Может, спросить напрямую?

Некоторое время ангел обдумывает эту возможность и приходит к выводу, что ничего не теряет. Возможно, Бригадир не ответит. Или разозлится. Или солжет.

Бригадир больше не улыбается. Внезапно ангел понимает, что они стоят почти вплотную друг к другу. В этом темном зале достаточно места, но бескрылый все равно слишком близко. Тисонга ощущает его горячее дыхание, наполненное запахами мазута и земли.

Бригадир облизывает потрескавшиеся губы:

– Пожалуй, тебе стоит знать. Перед тем как услышать остальное.

– Пожалуй, тебе стоит знать. Перед тем как услышать остальное.

Так говорит Бригадир, заглядывая ему прямо в глаза. Этот бескрылый больше не улыбается, а его взгляд из-под насупленных бровей серьезен. Тисонга понимает, что услышит сейчас нечто важное, но ему не отделаться от мысли, что он заранее знает продолжение фразы. Мир не таков, каким мы привыкли его считать. Что ж, с этим можно жить. Вероятно, пустота вокруг населена монстрами, которые плавают в воздухе, словно рыбы в воде. Вероятно, где-то внизу есть суша. Более того, вполне вероятно, что Бригадир не лжет и все это действительно скрывают очень давно. Что с того?..

Глядя в эти глаза, ангел понимает, что прямо сейчас узнает нечто важное. Что-то такое, отчего весь его мир в одночасье перевернется. Бескрылый по-прежнему молчит. Ожидает услышать вопрос от самого Тисонги? Однако единственное, что вырывается из глотки ангела, это все тот же вопрос: «Зачем?»

И Бригадир продолжает. Ангел успевает пожалеть, что не может не слушать.

Говорят, что нет ничего легче правды. Правду произносить легко и приятно. Если это и так, то лишь для того, кто говорит. И только слышащий может оценить вес правды по достоинству.

– Зачем? – переспрашивает Бригадир, будто бы удивляясь наивности вопроса.

Возможно, любой вопрос, заданный дважды, уже кажется наивным, а Тисонга спрашивает в третий раз.

Зачем, зачем, зачем...

Зачем? Ведь остается делом времени, как скоро люди Нижнего мира построят аппараты, способные не только подняться на высоту Небесных островов.

Как известно, ангелы не славятся терпением, поэтому они решили атаковать первыми. Но даже здесь мнения разделились. Одни требовали уничтожать любые воздушные суда, пока люди внизу не поймут, что небо им не принадлежит. Другие были более сдержанными и предлагали найти способ бороться с технологией, а не с людьми, в войне с которыми ангелам все равно не победить. Нужно было что-то, что навсегда положило бы конец полетам к Небесным островам.

В то время, когда ангелам полагалось быть едиными перед лицом предполагаемой опасности, вспомнились старые обиды, к которым очень быстро добавились новые разногласия. То и дело на разных концах между сторонниками одной и другой фракций вспыхивали стычки, и они быстро переросли в войну.

Те, кто жаждал конфликта с Нижним миром, воевали с теми, кто этой войны не хотел. Воевали целые города и даже острова. Это было похоже на безумие, особенно под конец, когда одна фракция взяла верх над другой...

Правда всегда болезненна. Настоящая правда похожа на остро отточенную сталь – она бесхитростна и вместе с тем смертоносна. Этой сталью можно ранить, а можно и убить. Нанеся первый удар, Бригадир наносит и второй.

Расправы над побежденными начались практически сразу. Ангелам связывали за спиной крылья и сбрасывали их с края острова. Острова движутся, поэтому где-то внизу по-прежнему существует место, буквально выстеленное костями погибших. Истории не чужда ирония, поэтому никто не удивился, что в итоге победила та фракция, которая когда-то предлагала бескровный вариант. Расправившись со своими оппонентами здесь, они приступили к реализации изначальных планов.

Резня была массовой и очень жестокой. Крыльев лишали не только самих восставших, но и членов их семей, даже детей, при этом отбирая само право называться ангелами.

Уже тогда стало понятно, что закончилась одна эпоха и началась другая. Ангелы больше не были единым народом – теперь они делились на крылатых и бескрылых.

Последние были изгнаны на окраины островов, а лишение крыльев каждого новорожденного стало новой ужасной традицией.

Именно бескрылые собрали первую установку.

Излучаемый ею импульс нарушал работу любых механизмов. Легкие планеры, воздушные шары, дирижабли,– все падало и разбивалось о земную твердь внизу.

Разные части установки ремесленники сна принесли из сновидений.

Никто не знал, почему они выглядят именно так и из чего сделаны, но одни из них напоминали серый металл, другие – плоть, третьи – кость и что-то губчатое, вроде выветренного годами песчаника. Все это было похоже на органические материалы, поэтому неудивительно, что части так хорошо подходили друг к другу, буквально срастаясь вместе.

Импульс мог обезвредить летательные аппараты в воздухе, но сколько еще их способны построить люди Нижнего мира? И не решат ли они в итоге отомстить ангелам?

Измотанные междоусобной войной, обитатели Небесных островов не могли победить даже в малой схватке. К тому же было известно, что в Нижнем мире нет недостатка в людях.

Это учитывали, когда создавали вторую установку. И она была больше и мощнее первой. Импульс должен был вывести из строя аппараты не только в воздухе и окрестностях островов, но и на земле. К тому же желательно это было сделать так, чтобы люди больше не смогли построить ни одного аппарата. Ну а если все равно одни машины строят с помощью других, то достаточно уничтожить уже имеющиеся механизмы, и тогда создать новые будет либо слишком сложно, либо вообще невозможно.

Знали ли люди, что кто-то готовится отбросить их в эпоху примитивных орудий и ручного труда? Даже если и так, никто из них не в силах был этого изменить.

Бригадир замолкает, ожидая реакции. Наверняка у ангела должно возникнуть множество вопросов. Однако дальше банального «Зачем?» дело не идет.

Как вообще удалось построить подобную машину?

Как ни удивительно, ответ на этот вопрос хорошо известен ангелу.

Во снах могут встречаться странные, невиданные вещи, иногда настолько чуждые, что само их существование поставило бы под сомнение законы реальности. Именно поэтому за работой хватателей всегда следят наставники.

Только сейчас ангелу приходит в голову, что его наставник мог быть среди тех, кто принес из сна детали машины. Как давно произошло все то, о чем поведал Бригадир? Годы, десятилетия назад? Или совсем недавно? Этот вопрос точно стоило задать. Ответ на него объяснил бы многое...

Однако Тисонга не успевает открыть рта. В соседнем помещении, а затем и во многих других что-то грохочет, скрипит и визжит. Пол под их ногами содрогается. А затем мир вокруг рушится. В буквальном смысле.

Глава 48

Биология – это война

Просочившись сквозь щели в камнях, Ош рухнул дождем бурых капель, которые тут же стали собираться воедино. Влекущая их друг к другу связь оказалась прочнее, чем можно было подумать, глядя на лужицу, в которую на время превратилось тело паразита. Очень скоро из нее начала формироваться фигура. Лужица сжималась, как если бы время обратилось вспять и вместо того, чтобы растекаться, темное пятно, наоборот, сокращалось в размерах. Одновременно из нее стало подниматься... нечто.

Ему почти удалось восстановить прежнюю массу тела. Какие-то частицы его плоти так и остались на камнях крипты, однако это было неважно. Станет неважным, когда он отыщет себе очередного хозяина.

Сам по себе Ош не был разумен. Все его мыслительные способности сводились к поиску тела, в которое он мог бы вселиться. Превратившись в мелкое четвероногое, Ош преодолел несколько подземных тоннелей, прежде чем оказаться у небольшого водоема.

Водоем превращался в водопад, который, в свою очередь, впадал в небольшую речушку, где водились странные слепые рыбы и белесые черви. Те и другие были хищниками, но для Оша они не представляли опасности, поскольку питались в основном мелкими грызунами.

В качестве потенциальных носителей ни рыба, ни черви Ошем не рассматривались – слишком ограниченная среда обитания, слишком ненадежные тела. Нужно было что-то иное.

Течение подземной реки забросило Оша на высокий постамент, сложенный из округлых, давно потерявших форму кирпичей. Часть из них обросла мхом и покрылась слизью, но Ош без проблем вскарабкался на самую вершину конструкции.

Возможно, когда-то это была часть канализации, водопровода или чего-то другого, но, как и все вокруг, давно утратила первоначальное назначение. Прямо над этим выступом располагался квадратный люк, сквозь который проникало немного дневного света. Назначение люка было смутно понятно Ошу. Люк предназначался для стока дождевой воды с поверхности. И хотя в Завораше дожди шли не так часто, чистоту стоков регулярно поддерживали городские службы.

Оказавшись на вершине каменного постамента, Ош вытянулся, превратившись в длинный канат длиной в сажень. На этом он не остановился и продолжал расти. Вскоре он напоминал не канат, а тонкую веревку, свисающую с прутьев решетки... Нет, не совсем. Веревка не свисала с прутьев, а тянулась к ним. Издали Ош выглядел как длинная змея, ставшая абсолютно вертикально. Еще немного, и он добрался до прутьев решетки, обвился вокруг одного из них верхней частью тела, а затем одним рывком втянул остальное. В шаге от поверхности Ош застыл, зафиксировав свое тело на прутьях и вытянув в стороны длинные тонкие жгутики.

Эти жгутики ощупывали камень, словно беглые пальцы слепца. После недавнего купания в темноте тоннелей новое пространство было сухим, прохладным и куда более просторным.

Новая крипта?

Ош не стремился изучить мир вокруг, но даже ему было интересно, насколько этот мир чужд, а насколько родственен всем местам, где существу пришлось побывать раньше, начиная от огромного подземного океана, заканчивая городом высоко в небе, где он смог завладеть телом крылатого.

И вот теперь он оказался в лабиринте тоннелей. Интересно, какие перспективы это открывает?

Ош медленно продвигался к поверхности, ощупывая проворными жгутиками камень, пробуя на вкус воздух. В какой-то момент он ощутил чье-то присутствие.

– Говорю тебе, так и есть.

– Нет, этого не может быть.

– Невероятно. Невозможно. Нет. Решительно нет. И все же, если подумать...

Два голоса...

Нет, один.

Один голос, но разговаривает так, будто это два разных человека. Один спрашивает, другой отвечает...

Ош, который никогда не питал интереса ни к чему, кроме поиска потенциального носителя, не придал этому большого значения. Один голос, два... Какая разница? Он вновь принял жидкую форму и стал двигаться вдоль решетки, стараясь быть как можно более незаметным. Похоже, это ему удавалось. Человек, занятый «беседой» с самим собой, не замечал ничего вокруг.

Дагал сознательно выбрал такое место, где его никто не мог потревожить, и уже некоторое время говорил с собой вслух. Такие разговоры его успокаивали.

Привычка разговаривать с самим собой появилась у него в детстве. Тогда он слышал в голове «другой» голос, но не решался ему отвечать. А когда стал старше, наконец, ответил. Голос в его голове оказался на удивление осознанным.

Так односторонний монолог превратился в диалог. В тот, первый, раз голос в его голове сообщил ему сразу несколько важных вещей.

Одна из них: все в этом мире не то, чем кажется. Именно об этом думал глава тайной службы, когда осматривал развалины принципальского дворца. Что за люди устроили здесь кровавую бойню?

Пока он пробирался по коридорам и лестницам, ведущим в скрипторий, голос молчал. Однако стоило ему покинуть место побоища и выйти во внутренний двор, тот вновь заговорил.

За все годы Дагал так и не дал имя своему собеседнику. Он продолжал называть его просто «голос». В итоге «голос» превращался в Голос: именно так, с большой буквы.

– Что? Да, конечно. Нет, это вряд ли. Хотя, если подумать... Не перебивай. Слушай.

На мгновение Дагал умолк, слегка повернув голову, словно прислушивался к чему-то. Он походил на пса, безуспешно пытающегося уловить одному ему слышный звук. Никто не мог подумать, что еще недавно этот человек точно так же стоял на городской набережной, прислушиваясь к Голосу.

А Голос все говорил, говорил...

В это время солдаты в красных мундирах сбросили в воду попрошайку. Тот должен был вытащить из воды труп, однако что-то пошло не так...

– Да, что-то и впрямь пошло не так.

До этого труп плавал лицом вниз. Но когда барахтающийся бродяга коснулся его, тело неожиданно перевернулось. Поначалу Дагал не понял, почему именно ахнула толпа. Раздались редкие вскрики. Веселые подтрунивания, которыми до этого сопровождалось происходящее, прекратились.

Обернувшись и посмотрев на труп, он не поверил своим глазам. Черты были такими знакомыми... Перед ним в грязной воде канала плавал один из членов городской управы. Человек, которого все хорошо знали по экстравагантным нарядам и огненно-рыжим бакенбардам. Звали этого человека Корбаш Талал. А еще он был одним из приближенных номарха. Фактически правой рукой здесь, в городе.

Сейчас, думая об этом, Дагал старался вспомнить, сам он принял решение стрелять или приказ за него отдал Голос.

– Больше никогда, слышишь. Никогда,– шептал он невидимому собеседнику.

– Что?! Ты меня обвиняешь? Интересно, в чем? Если бы не я, все эти люди...

– Что? Что «люди»? Узнали бы чиновника в лицо?

Такая возможность и в самом деле существовала. И задачей Дагала было не допустить распространения слухов. Некоторое время солдаты пытались отогнать толпу от набережной, затем пришлось стрелять. Сначала вверх и над головами, а затем, когда толпа сошла с ума, то и в самих людей...

Дагал стоял, прикрыв глаза. Руки безвольно висели вдоль тела, плечи были опущены. Однако на ногах он по-прежнему держался твердо и при случае мог действовать так же быстро, как и всегда. Беззвучное шевеление губами было всего лишь отражением внутреннего диалога. Еще в юности он осознал, что может не проговаривать слова, а размышлять про себя.

Занятый собственными мыслями, Дагал не заметил, как темное пятно медленно переместилось от решетки стока к его ноге. Оно растеклось вокруг его обуви, так что со стороны казалось, будто глава тайной службы стоит одной ногой в неглубокой луже. Затем, как и тогда, когда он тянулся к решетке, паразит стал вытягивать свое тело. Все выше и выше, пока не уцепился за край одежды. Дагал по-прежнему был в длинном черном плаще, так что это не составило труда. К тому же темный цвет одежды надежно маскировал Оша. Заметить его было несложно, но для этого требовалось присмотреться. Наверняка стороннему наблюдателю показалось бы, что по одежде главы тайной службы идет рябь, как на поверхности водоема в ветреный день, однако сам обладатель плаща этого не замечал.

Наконец Ош достиг шеи Дагала. В этом месте кожа не была скрыта одеждой. В скудном разуме паразита возникла мысль, что нужно действовать быстро,– сегодня у него уже случилась одна неудача, а теперь он был куда слабее, чем тогда, когда решил проникнуть в тело убийцы.

Человек продолжал что-то бормотать. Что именно, Оша не интересовало. Он вообще не воспринимал человеческую речь как нечто осознанное,– разумеется, пока не проникал внутрь тела и сам не становился его частью.

Постепенно разговор сошел на нет. Дагал оставил фразы своего невидимого «собеседника» без внимания. Не то чтобы главу тайной службы волновали чьи-то смерти, хотя бы и бессмысленные и совсем необязательные. Гораздо больше его беспокоило, кто на самом деле отдал приказ стрелять.

Он?

Или это был Голос?

Потому что, если это сделал Голос, стоило задуматься, кто из них вообще принимал решения.

Кстати, за все это время Дагал так и не понял, как выглядит обладатель Голоса. Понятное дело, что это был он сам, однако у главы тайной службы собственная внешность не ассоциировалась с этим властным баритоном. Представить, что это лицо принадлежит кому-то еще, он не мог. Было болезненно и неприятно думать, что самозванец в его голове делит с ним не только разум, но и тело.

И вот еще что: порой Дагал пытался вспомнить, взрослел ли Голос одновременно с ним. Был ли это голос ребенка, подростка, юноши до того, как стать мужским?

Позади Дагала черным шипастым нимбом поднялось тело Оша. Теперь он напоминал раскрытый зонт, ткань которого едва заметно трепетала на невидимом ветру. А затем края «зонтика» схлопнулись вокруг головы человека.

Руки Дагала метнулись к лицу, пальцы заскребли по кожистой маске, царапая ее, пытаясь разорвать... Все тщетно. Потеряв равновесие, глава тайной службы рухнул на пол. Его тело выгнулась дугой, ноги заскребли по полу.

Чужеродная субстанция залепила рот и нос, мешая дышать. Со стороны это выглядело так, будто его голову обтягивала вторая кожа. Это была гладкая, лишенная всякой индивидуальности маска. Ни глаз, ни рта, ни ушных раковин. Когда Дагал попытался разорвать ее руками, то почувствовал под пальцами маслянистый материал.

Все еще корчась на полу, он нашарил пристегнутый к поясу кинжал. Это было хорошее оружие: пядь стали, двусторонняя заточка. Пальцы нащупали рукоятку, стремительно рванули кинжал из ножен. Однако тот не поддался. Дагал дернул еще раз. В этот момент он понял, что сознание вот-вот покинет его. Воздуха не хватало, а тот, что скопился у него в легких, требовал выхода. Глава тайной службы пытался высвободить кинжал, но тот никак не хотел поддаваться. И тут Дагал внезапно вспомнил, что перекрестье рукояти пристегнуто к ножнам небольшой петелькой. Чтобы извлечь оружие, нужно было просто скинуть ее.

Почти теряя сознание, он неуклюже проделал это, рванул кинжал из ножен и с размаху вонзил себе в рот.

Прицелиться не получилось. Лишенный зрения и, еще хуже,– лишенный возможности дышать, Дагал был готов на все. Не особо разбираясь, он вогнал кинжал слишком глубоко. Лишь в последнее мгновение он ощутил, как, поцарапав верхние зубы и выбив один из нижних, лезвие вошло в нёбо. На пути кинжала оказался язык. Острие проткнуло его насквозь, а затем, войдя немного глубже, и вовсе срезало часть. В горло Дагалу тут же хлынул поток собственной крови, но – главное! – он опять мог свободно дышать.

Он сделал несколько глубоких вдохов, давясь хлещущей кровью, потянулся, чтобы снять «маску», но так и не смог этого сделать. «Маска» соскользнула у него с затылка, собралась на щеках и шее, а потом одним плавным движением провалилась в рот.

У Дагала возникло ощущение, будто он заглотил скользкую рыбину. Что бы это ни было, кровь во рту только облегчила ему продвижение. Это «нечто» скользнуло в пищевод и стало стремительно протискиваться ниже. В последнее мгновение Дагал отбросил кинжал и схватил существо за кончик торчащего изо рта хвоста, однако удержать его не удалось. Паразит уже был внутри.

Дагал почувствовал внезапное напряжение в груди, как будто невидимая рука теснила его мышцы и органы, копалась в них, перебирая по очереди. А затем его внутренности пронзила оглушительная, ослепляющая боль.

Глава тайной службы не мог этого знать, но в этот момент паразит от активного наступления перешел к обустройству своей новой среды обитания. По всему телу Оша появились крючки и шипы, которые позволили ему закрепиться внутри тела. Одни были достаточно большими, чтобы проткнуть внутренние органы, другие – совсем микроскопическими, меньше волоска.

Встав на четвереньки, Дагал принялся отплевываться. Вскоре перед ним образовалась лужа крови вперемешку со слюной. Затем он сунул пальцы в рот, ощущая сломанные зубы и искалеченный, распухший язык. Кончики пальцев проникли в гортань, вызывая рвоту.

Когда Дагала вырвало, он принялся разгребать неприятное на вид месиво в поисках паразита. Однако нашел лишь сгустки темной крови с остатками пищи, и ни малейшего следа чего-то постороннего.

Голова по-прежнему кружилась, кислорода не хватало. Дагал понял: что бы ни проскользнуло внутрь его тела, освободиться от этого вряд ли удастся так просто.

Еще некоторое время он пытался отдышаться. Затем постарался привести себя в порядок. Подобрал кинжал и сунул его в ножны, не забыв накинуть злосчастную петельку. Язык продолжал кровоточить.

С собой у него не было зеркала, но он и без того знал, что выглядит ужасно. Выбитые зубы дополняли картину. И все же ему удалось кое-как встать на ноги и пригладить растрепанные волосы. Оба его голоса хранили молчание... А потом тот, кого называли Манзагеррашу Дагал, глава тайной службы и второй наиболее влиятельный человек после номарха Завораша... просто перестал быть собой.

Он стал... кем-то другим.

Глава 49

По катакомбам

Обратная дорога заняла гораздо больше времени. Телобан просто бежал, не замечая ничего вокруг, пропуская повороты и все больше запутываясь в лабиринте переходов, тоннелей и тупиков под проклятым Заворашем. Раньше он презирал в этом городе все: от жары, которая ослабляла не только тело, но и дух, делая людей глупыми и медлительными, до напыщенных самодовольных глупцов – здешних обитателей. Теперь он ненавидел этот город всей душой.

Кем было закованное в цепи существо? Как давно оно находилось в заточении? И почему?

Все эти вопросы не давали Телобану покоя. Он давно изорвал одежду, потерял половину вещей и полностью утратил способность ориентироваться. Но это и не было нужно. Больше всего сейчас Телобан хотел оказаться подальше от крипты. Все равно где, главное – как можно дальше.

Что он только что видел? Чему явился свидетелем?

Он чувствовал, что прикоснулся к чему-то важному. Из головы по-прежнему не шли монстр и видения, которые сопровождали их поединок. Казалось бы, все это могло привидеться Телобану, однако горло по-прежнему болело, руки хранили следы от шипов, а все, пережитое в глубине сознания, странным образом отпечаталось на теле.

Сумасшедший бег подошел к концу, когда сил почти не осталось. В легких совсем не было воздуха, и Телобан не знал, дышал ли все то время, что несся темными переходами.

В этих коридорах он был впервые. Где-то негромко капала вода, а в остальном вокруг царила тишина. Даже звук собственных шагов, шорох одежды, дыхание,– все казалось каким-то далеким, приглушенным.

По пути Телобан то и дело останавливался и сплевывал перемешанные со слюной сгустки крови. В скудном свете тоннелей эти плевки казались черными.

Спустя некоторое время к нему вернулось самообладание. Он даже устроился на каком-то выступе, сложенном из старого, изъеденного столетиями, кирпича, и принялся подсчитывать потери. Вернуться в монастырь он мог и в таком виде, просто рассказав небылицу о том, что его пытались ограбить. (Телобан невольно усмехнулся: в некотором смысле так и было, ведь паразит, живущий внутри крылатого, пытался похитить его тело.) После этого его мысли перешли к более важным вещам. Первое: с чем ему пришлось столкнуться? Второе: что ему теперь со всем этим делать? И третье: как произошедшее можно использовать в своих целях? Похоже, та цель, что не успела толком оформиться до настоящего времени, наконец обрела черты. И на этот раз Телобан был уверен: что-то привело его не только к этому дому, но и через океан. А значит, в убийствах архонтов был смысл.

Не то чтобы он нуждался в утешении, а тем более – в самоутешении, просто от этой мысли веяло спокойствием, так необходимым ему в этот момент.

«Бог есть вершина», было написано у него над кроватью. А что, если вершина – это не сам Бог, а человек, стремящийся стать равным Богу?

Никогда еще Телобан не размышлял ни о чем подобном. И здесь, на этих холодных кирпичах, все вдруг показалось ему цельным и логичным, как если бы творящийся вокруг Хаос вдруг собрался в стройные цепочки, из которых можно было составить все что угодно...

Как будто из тысяч и тысяч отдельных слов явилась целая книга, как та, которую Телобан собирал все это время. Ведь в этой книге можно было отыскать ответ на любой вопрос, в любом месте, в любое время.

В одной из ниш, которая в былые дни предназначалась для хранения лампового масла и инструмента, Телобан отыскал обломок топора на чудом сохранившемся древке. Несколько раз взмахнув им в воздухе, он пришел к выводу, что даже такое оружие лучше чем ничего.

Несмотря на то, что всю дорогу ему пришлось бежать, и на то, что на поверхности круглые сутки царила жара, внизу было холодно. В Замке Телобана и других учеников учили переносить и не такое, но холод уже начал доставлять ему дискомфорт. Поэтому, как только сердцебиение пришло в норму и кожа стала покрываться пупырышками, настала очередь двигаться дальше.

Но куда?

Он огляделся. То немногое, что можно было разглядеть в темноте, говорило, что это очень старая часть города. Само по себе данное обстоятельство не играло никакой роли, за исключением одного важного момента: в таких древних катакомбах всегда существует опасность обрушений, одни ее тоннели постепенно ветшают и осыпаются, другие появляются там, где проваливается земля.

Телобан прислушался. Обычно в тоннелях под городом были хорошо слышны звуки внешнего мира: шум волн, если ты оказывался где-то неподалеку от порта, ропот многолюдной толпы и выкрики продавцов, если дело происходило в районе городского рынка.

Теперь же он не слышал ничего. Поднятый взгляд упирался в сводчатый потолок, поросший зеленой плесенью, которая слабо светилась. Не сказать чтобы света хватало, но Телобан был благодарен судьбе и за это.

Он соскользнул с насеста, нисколько не заботясь о том, что наделал шершавым камнем новых дырок в штанах, и двинулся дальше. К счастью, коридор здесь был прямым, не расходился в стороны, так что особенно размышлять не пришлось.

Некоторое время он шел по щиколотку в воде. Тоннели по большей части были затоплены или же пребывали в постоянной сырости. Вода во многих из них появлялась с выпадением на поверхности осадков и уходила спустя несколько часов или дней. Однако пройдя три-четыре шага, он провалился в воду сначала по колено, а затем и по пояс. Еще через полдесятка шагов ему пришлось балансировать, вытянув руки в стороны, поскольку он провалился уже по грудь.

Вода была холодной, вязкой и дурно пахнущей. К запаху Телобан давно привык, однако холод показался ему противоестественным, как и необычная вязкость жидкости. Казалось, он погрузился в масло. Ноги скользят, руки срываются, и скорее уж он споткнется, потеряет равновесие и рухнет носом вперед, чем ему удастся обрести более-менее устойчивую позу.

К счастью, уровень воды не только не стал выше, но и продолжил постепенно уменьшаться. Спустя какое-то время он вновь брел по щиколотку в воде. Телобану никак не удавалось отогнать навязчивую мысль: что если существо, с которым ему пришлось столкнуться, каким-то образом обогнало его и теперь скрывается в тоннелях?

Воздух стал спертым. Двигаясь в полумраке, Телобан буквально ощущал его сопротивление.

Внезапно впереди раздался какой-то звук.

Он не был похож ни на один из звуков, которые Телобан слышал до этого. Словно столкнулась пара костей, раскачивающихся на ветру. Убийца видел подобные амулеты на корабле, и каждый раз при взгляде на них его обуревало непонятное чувство. С одной стороны, он презирал суеверных моряков. С другой – глядя на раскачивающиеся на соленом ветру кости, волосы и, кажется, зубы, он не мог перестать думать о том, что все в жизни определяется случаем и элементарным везением, а вовсе не судьбой или богами, задобренными молитвами.

Звук больше не повторялся, но Телобан знал, что его источник где-то поблизости. Он начал понемногу продвигаться вперед. Шаг за шагом, не отрывая руки от склизкой стены, кирпичная кладка которой давно превратилась в азбуку для незрячих: даже в полной темноте легко читались борозды и выпуклости, оставленные на ней временем.

Телобан уже убедился, что тоннели обитаемы. Попрошайки, сумасшедшие, преступники: здесь находили пристанище все, кому по каким-то причинам не нашлось места наверху. Непонятно, каким образом им удавалось уживаться друг с другом, однако без сомнения, к чужакам все без исключения обитатели катакомб были настроены враждебно.

Тоннель перед ним неожиданно разделился надвое. Одна его часть резко уходила влево, другая под небольшим углом устремлялась в противоположную сторону. Однако выбора у Телобана не появилось: второй путь оказался завален камнями и прочим мусором. Убийца разглядел торчащие из завала бревна: точно такие же были у него над головой. Очевидно, в какой-то момент балки не выдержали и тоннель обрушился.

Свернув на развилке, Телобан попал в еще более темный и узкий коридор. Однако здесь явно чувствовался свежий воздух. Из глубины тоннеля тянуло холодом, и это было верным признаком того, что впереди находится выход. Обрадовавшись такой удаче, убийца двинулся сквозняку навстречу.

Чаще всего тоннели сходились вместе, а затем устремлялись к поверхности. Но иногда случалось и так, что некоторые из них обрывались, внезапно проваливались или заканчивались бездонными колодцами, иные из которых были шириной в десяток шагов. До этого у Телобана получалось обходить такие провалы стороной. Однажды он заглянул в один из них, свесившись с края, и бросил вниз зажженный факел. Пока факел падал, он успел разглядеть неровные стены, камень, старое дерево, а еще, кажется, кирпич. Странно, что на такой глубине нашлось место чему-то рукотворному, вроде кирпича или тесаных бревен. Позднее Телобан догадался, что видел остатки более ранних построек. Возможно, в прошлом под землю ушла целая улица с домами, лавками и прочим, а затем поверх нее возникла другая. Тогда он так и не дождался, пока факел упадет на твердую поверхность. Его огонь продолжал постепенно таять, пока не исчез совсем.

Сейчас, думая о том, что в пропасть падать придется, наверное, целую вечность, Телобан буквально заставил себя быть осторожнее. Как ни хотелось ему оказаться на поверхности как можно скорее, все же следовало быть осмотрительнее. Между тем поток дующего спереди воздуха стал сильнее. Убийца принюхался. Внимательному путнику запах мог довольно точно сообщить, под какой из частей города он находится. Обычно в разных частях Завораша царили непохожие друг на друга запахи: ароматы моря и соли – в районе порта, рыбная вонь – в районе морского рынка, запах пряностей и сжигаемых благовоний – в храмовом квартале, тяжелый дух, источаемый кучами разлагающегося мусора,– в квартале бедняков. Телобан осторожно втянул в себя воздух, стараясь мысленно «отсечь» запах канализации, который, к сожалению, никуда не делся.

Странный шум больше не повторялся. Вокруг вообще не было никаких звуков, кроме тех, что издавал сам Телобан. Казалось немного странным, что все вокруг хранит такую тишину. Здесь, как и в других частях катакомб, постоянно должна была осыпаться кладка; если где-то неподалеку собиралась влажность, то капли, срываясь вниз, разбивались бы о камни с характерным звуком. В любой части тоннелей, где побывал Телобан, процветала жизнь: от крохотных насекомых до крыс размером с кошку. Все они, каждый в своей мере, издавали звуки. И, наконец, сквозняк. Им тянуло уже достаточно ощутимо, и Телобан ожидал услышать гудение воздуха. Однако не было и этого.

Если бы он сейчас замер и задержал дыхание, мир вокруг перестал бы существовать.

Еще некоторое время убийца прислушивался: одна рука лежит на сырых камнях стены, чтобы не потерять направление, другая вытянута вперед. Так он стоял довольно долго, не двигаясь и стараясь не дышать, а затем вновь услышал непонятный звук. Теперь он точно шел откуда-то из глубины тоннеля.

Что ж, был лишь один способ выяснить, что впереди. В этот момент Телобан пожалел, что не обыскал нишу тщательнее,– кроме обломка топора в ней мог обнаружиться фонарь и даже масло к нему. Однако он счел, что возвращаться уже поздно. Да и шансов на то, что ему так повезет, было немного.

Внезапно впереди возник источник света. Поначалу убийца даже не понял, на что смотрит. Перед ним было крохотное, не больше булавочной головки пятно, словно кто-то зажег в глубине тоннеля спичку. Спустя удар сердца огонь погас, но Телобан мысленно зафиксировал расположение «спички» и двинулся на свет. К счастью, пол под ногами был сухим и ровным. Не потому ли, что тоннелем пользовались? Вдруг огонь впереди – чей-то путеводный знак? А может, это и в самом деле спичка, с помощью которой другой незадачливый путник пытался осветить себе путь в этом мрачном и пустынном месте?

Огонек погас, а затем разгорелся вновь. Теперь он стал немного больше, напоминая пятно размытого света.

Телобан не видел особого смысла скрываться. Он был уверен, что таинственный путник знает о его присутствии.

– Эй! – прокричал он в темноту.– Есть кто-нибудь? Отзовись!

Лучше всего было притвориться несчастным бродягой, заблудившимся в этих мрачных и темных коридорах. Бродяги не опасны, к тому же у них нечего взять – зачем кому-то нападать на такого?

Впереди раздался шорох, мало похожий на вразумительный ответ.

На всякий случай Телобан присел и придвинулся ближе к стене, каждую минуту ожидая услышать свист стрелы или грохот брошенного ножа. Однако ничего из этого не произошло. Никто не ждал его приближения с оружием в руках. Возможно, впереди вообще никого не было.

И Телобан двинулся дальше, решив, что сыт тоннелями по горло.

По мере приближения источник света несколько раз появлялся и исчезал. Что это за странная игра, Телобан не знал, но это лишь добавило ему решимости разобраться в странном поведении предполагаемого «путника».

Тоннель неумолимо сужался. И это была не особенность конструкции, а последствия некоего крупного разрушения. Стены покосились, кирпичная кладка обрушилась, демонстрируя углы странной геометрии, как будто Телобан шел по наклонному тоннелю, который закручивался вокруг собственной оси.

Свет впереди то вновь возникал, то вновь пропадал. Правда, теперь не так часто. Сам источник света стал больше, выразительнее. Из крохотного огонька спички, которую кто-то держал на уровне груди, как казалось Телобану, прямо на его глазах пламя разрослось в огненный росчерк, напоминающий косой надрез. Или трещину.

Очевидно, это и была трещина в стене, за которой находилось хорошо освещенное помещение.

Стало понятно и то, почему свет то появляется, то исчезает. Трещина была узкой и, если отклониться немного в сторону, становилась почти незаметной.

Впереди мог быть выход. Однако Телобан не спешил. Теперь он вслушивался еще тщательнее, но так и не уловил ни единого звука. Что бы ни находилось за стеной, там явно не было ни единой живой души. В любом случае особого выбора он не имел и сейчас.

Глава 50

В глазах чудовищ

...А потом тот, кого называли Манзагеррашу Дагал, глава тайной службы и второй наиболее влиятельный человек после номарха Завораша... просто перестал быть собой.

Он стал... кем-то другим.

Он так и не осознал этого, поскольку перестал существовать. Словно кто-то закрыл люк колодца над его головой, после чего все вокруг обратилось в ничто.

Все, что происходило дальше, происходило не с ним и больше не имело никакого значения. Двигаясь будто во сне, Дагал сделал несколько неуверенных шагов по тоннелю, споткнулся и едва не упал. Тело повиновалось ему с трудом, раны открылись и вновь кровоточили. Некоторое время он стоял, опершись на стену, и тяжело дышал.

– Мастер Дагал! Мастер Дагал!

Дагал понял, что уже некоторое время слышит голос за спиной. Позади него коридор заканчивался ступеньками, ведущими наверх. И там, на самой верхней ступеньке, стоял солдат, который тщетно пытался высмотреть главу тайной службы в полумраке внизу.

– Мастер Дагал!

Дагал чувствовал, что надо что-то ответить, иначе солдат спустится и начнет его разыскивать. А ему бы не хотелось, чтобы его застали в таком виде.

– Уже... иду... – прохрипел Дагал, и его немедленно вырвало.

К счастью, у него получилось сделать это тихо.

Однако в другом ему повезло меньше. Одежда на нем была грязной и окровавленной. Но красноречивее всего говорили синяки, ссадины, порезы на лице и руках. И если руки можно было скрыть, то спрятать лицо – нет.

На вершине лестницы его ждали несколько солдат. Когда Дагал поднимался, все взгляды были устремлены на него. И все же никто не осмелился сделать замечания ни по поводу его странного внешнего вида, ни по поводу долгого отсутствия.

Возможно, Ошу повезло, и солдаты привыкли к подобным выходкам своего начальника. Или же их молчание было вызвано страхом, а его Ош чувствовал особенно отчетливо. Эти люди и раньше боялись человека по имени Манзагеррашу Дагал, но теперь тот, кем он стал, вселял им не просто страх – он вселял им ужас.

Все это Ош читал по глазам стоящих перед ним людей. Что ж, тем проще для него. И одновременно – сложнее. Ведь помимо полномочий у Дагала были обязательства. В том числе некое незавершенное дело.

Покопавшись в памяти Дагала, Ош обнаружил лишь несколько смазанных картин. Речь шла об убийствах, однако понять что-то еще было трудно. Что-то мешало проникнуть в память Дагала.

– В чем дело? – проворчал он.

Насколько он понимал, это была обычная манера общения Дагала с подчиненными. Услышав привычное ворчание, те заметно успокоились. Перед ними был их командир, хотя и слегка потрепанный.

– Ну? – повторил Дагал-Ош, подпуская в голос яда.– В чем дело?

Под его тяжелым взглядом двое солдат отступили в сторону, а третий, наоборот, шагнул к нему, демонстрируя на вытянутой руке небольшую квадратную дощечку, покрытую с одной стороны воском. Ош увидел выдавленный в воске символ.

– Это было с собой у мастера Анабаса.

При упоминании стража Дагал поморщился. Как и его напарник Сур, Анабас был мертв. Оба уже давно работали на Дагала и считались одними из лучших агентов. Из глубин памяти всплыло воспоминание: сегодня утром эти двое отправились в Нижний город разведать кое-что. Дагал собирался встретиться ними позже.

Наверняка даже глава тайной службы мог позволить себе выглядеть растерянным после всего произошедшего, однако, вручив ему табличку со странным символом, солдаты ожидали указаний. Любое промедление или проявление неуверенности вызвало бы подозрение.

Дощечка могла быть ерундой. Просто записанным адресом какой-нибудь кофейни – все знали о пристрастии плотного стражника к этому напитку... Но могла оказаться и чем-то важным. К тому же Ош решил, что солдатам неуютно во дворце принципала. Наслушались старых баек, вдобавок настороженно относились ко всему необычному. А такого вокруг творилось немало. Начиная с крылатого мертвеца в пустой крипте и заканчивая смертью товарищей: Анабаса, Сура и безымянного стражника, которого буквально раздавила рухнувшая неизвестно откуда необъятная туша принципала.

Разум Дагала теперь принадлежал Ошу. Все воспоминания, ранее принадлежавшие главе тайной службы, стали доступны и угнездившемуся в его теле паразиту. Именно оттуда Ош выудил знание о том, что следует делать дальше.

– Ты и вы двое – за мной! – заговорил он.– Остальным оставаться во дворце. Посмотрим, что это за место.

После того как Дагал отдал приказ, все завертелось само собой. Он позволил одному из солдат – тому, что обнаружил табличку с символом,– вести всю группу.

По дороге Ош рассматривал окрестные улицы. Что-то было ему знакомо вплоть до названий. Они услужливо всплывали из памяти, будто утопленники, проведшие под водой неизвестно сколько. Некоторые тут же отправлялись назад, на глубину, и на смену им приходили другие. В основном ничего не значащие образы. Вроде того, какая лавка где расположена. Или лица аптекаря, который десять лет подряд докладывал агентам тайной службы о каждой подозрительной личности.

Многое было для Оша в новинку. Несмотря на то что он провел в этом мире достаточно много времени, он не видел ничего, помимо серых стен крипты.

В заточение он попал практически сразу после падения. С крыльями, связанными за спиной, его столкнули с края Небесного острова. Падая, ангел видел, как рядом проносятся тела других несчастных: мертвых, полуживых и все еще живых, с распахнутыми в крике ртами. Но он выжил. Теперь у него было новое тело, новые воспоминания. Однако и старые никуда не делись.

Церковный квартал, за ним – рынок, дальше – узкие улочки, набитые жилыми домами с плоскими крышами. Стены желтоватого цвета из-за светлой глины, из которой изготавливают кирпичи.

Больше всего Оша удивляло солнце. Раньше сама концепция светила была ему незнакома. Мир, откуда он вышел, был темным, холодным и относительно безжизненным. Небесных островов, куда он попал после, паразит почти не помнил.

Теперь же он буквально поглощал новое: не только видимые образы, но и звуки, запахи, сравнивая их с теми, что можно было отыскать в памяти Дагала.

Они миновали рынок, где люди поворачивали в их сторону головы, но, заметив ответный взгляд, тут же отводили глаза. Не то чтобы появление солдат было чем-то неслыханном, просто никто из обывателей не хотел лишний раз обращать на себя внимание. Дагал это хорошо понимал, а значит, понимал и Ош. Почти все, что Ош представлял собой сейчас, на самом деле оставалось Дагалом – как внешне, так и внутренне. Заметить подмену было очень сложно, а в этом конкретном случае – и невозможно: глава тайной службы не имел ни семьи, ни друзей. Никто не ждал его дома, никто не искал общения после службы. Подчиненные неплохо его знали, но лишь со стороны. Никто и никогда не заметил бы натянутости улыбки или забывчивости в том, что касается самых простых вещей. Никто и не подумал бы искать подвох.

Итак, Ноктавидант. Клирик поведал ему кое-что о мире вокруг. О религии. О людях, которые называют себя кураторами. О врагах и о Разрушении, которое произошло в соседнем Ахероне.

Помимо травм, полученных при падении, ангел страдал от слишком плотной атмосферы здесь, внизу, а также от избыточной силы тяжести. Его кости оказались слишком хрупкими, чтобы выдержать вес тела, а мышцы ног – слишком слабыми, ведь ангелы не так часто двигаются по суше, предпочитая перемещаться по воздуху. Вдобавок ему почти совсем не годилась земная пища.

Для поддержания в его ослабленном и искалеченном теле жизни создали специальную машину. С помощью одних трубок к его тканям доставлялись питательные вещества, с помощью других из организма выводились отходы. Поначалу ангел вынужден был находиться в металлическом каркасе. Конструкция поддерживала не только его тело, но и крылья, которые из-за многочисленных травм оказались бесполезными, деформированными и навсегда потерявшими свой истинный облик,– по сути, просто два куска полупрозрачной кожи, натянутой на хрупкие кости. Позже каркас сняли с ангела, посадив его на цепь, словно животное.

Они миновали еще одну улочку. Здесь пришлось протискиваться поодиночке, рискуя быть захваченными врасплох. Убийца, если та записка действительно указывала на него, мог почувствовать себя загнанным в угол и наделать глупостей. Однако следующая улочка – намного шире предыдущей, по сути, внутренний двор, где сходились маршруты нескольких узких тоннелей между домами,– оказалась пустынной.

Если на рынке случайные прохожие просто отводили взгляд, стараясь казаться как можно более незаметными, то обитатели здешних домов, завидев солдат, тут же прятались. Интересно, они знали, кто он такой? Человек, отдающий приказы солдатам принципала – «красномундирникам»? Знали ли они, кто перед ними там, на набережной?

Улочки становились все грязнее, на стенах появились надписи, в подворотнях жались друг к другу безмолвные собаки, а запах был такой, что пришлось прикладывать к носу платок. И все же это не были трущобы в полном смысле этого слова. В глубине улочек изредка попадалось приличное жилище или то, что еще недавно было таковым. Очевидно, что бедные кварталы понемногу наступали на все остальное, поглощая памятники прошлого. В некотором смысле это напоминало процесс поедания и последующего переваривания. Словно одна часть города расправлялась с другой.

Над их головами неожиданно распахнулось одно из окон. Показались круглая физиономия неопределенного пола и возраста и пара рук, в которых была зажата деревянная бадья. Судя по всему, человек хотел выплеснуть помои в переулок, но вовремя увидел солдат. Неизвестно, чем закончилась бы история, не опомнись он вовремя. Физиономия тут же исчезла, а вместе с ней пропала и опасная бадья. Наверху хлопнули ставни.

Этот звук был едва ли не единственным, который они слышали с того момента, когда свернули в узкий проход между зданиями. После шума городского рынка здешняя тишина была оглушающей. Даже сами дома напоминали лишенные всякой индивидуальности надгробия.

Узкие улочки извивались, словно русло давно пересохшей реки. Солнечного света здесь было ровно столько, чтобы видеть, куда ставишь ногу. Почти весь день эти узкие улочки тонули в полумраке, где царила желанная прохлада. Наверняка так и было задумано при проектировании города, хотя последнее имело и свои минусы: например, тут быстро распространялись болезни. И Дагал в очередной раз подумал о белом тлене.

– Это здесь, неподалеку,– сказал тот самый солдат, что возглавлял их импровизированное шествие. Он поднес табличку к глазам, сверяясь с символом на ней.– Номера домов здесь не в ходу, да и с чего бы им взяться? Большинство местных не умеют ни читать, ни писать, некоторые с трудом могут поставить крест в качестве подписи. Поэтому жильцы обозначают свои дома какими-нибудь символами.

Главное, подсказал голос Дагала, чтобы эти знаки были простыми и хорошо запоминались. Так, мастерская кузнеца будет обозначена буквой «Т», которая похожа на молот – основное орудие кузнечной профессии; над лавкой брадобрея можно отыскать литеру «Х», которая напоминает своим начертанием раскрытые ножницы, и так далее.

Однако символ, увиденный на табличке, был незнаком Дагалу. Больше всего он был похож на заглавную букву «Ш».

– Гребенка,– сказал солдат, пожимая плечами.– Лавка галантерейщика. И поблизости как раз есть одна.

Глава 51

Лестница для гномов

Проклятье.

Поначалу Телобан повторял это про себя, но после того как в очередной раз содрал кожу с рук, стал произносить и вслух: проклятье, проклятье, проклятье! Однако слова мало помогают, когда дело касается раствора и камня.

Проход был слишком узким.

Да и не «проход» вовсе, а обычная трещина в стене, куда могла пролезть лишь голова, да и та с трудом.

К старым ранам на коже добавились новые, весьма болезненные. И хотя Телобан привык выносить куда более сильную боль, они доставляли ему массу неудобств, в первую очередь потому, что протиснуться в узкую щель с кровоточащими царапинами на груди, спине, ягодицах и ногах было почти невозможно. Шершавый камень цеплялся за одежду и за порезы на коже, раздирая плоть почти так же легко, как и ткань. Сейчас Телобан напоминал насекомое, стремящееся вырваться из цепких челюстей плотоядного растения.

Еще немного, еще совсем немного.

Раствор был старым, но от этого не стал более податливым.

Наверняка это часть древнего акведука, похороненная под толщей земли, щебня и остатков более новых построек. Интересно, из-за каких катаклизмов образовалась эта щель? Камень не так просто расколоть, а судя по всему, акведук строился из самого настоящего валуна, да еще и немаленьких размеров. Впрочем, причины происхождения лаза мало интересовали Телобана. Гораздо более важным было то, что находилось за стеной.

Выдохнув, Телобан принялся протискиваться сквозь узкую щель. Он почти чувствовал, как под кожей трещат ребра, как смещаются хрящи и кости.

Дети всегда остаются детьми, даже если из них готовят убийц. В Замке они иногда играли в прятки. Однажды один мальчик, чьего имени Телобан уже не помнил, попросту исчез. Его нашли спустя неделю. Тело плавало в резервуаре с водой, куда мальчик залез, пытаясь спрятаться. Телобан помнил, как его вырвало, едва он сообразил, что неделю вместе с прочими пил эту воду. И хотя раздутое тело казалось вдвое большим, Телобан не мог отделаться от мысли, что обитатели Замка буквально поедали умершего, каждым глотком из чашки или ложкой супа поглощая небольшую частичку растворенной плоти...

А что, если и он застрянет тут? Погибнет от голода и жажды, когда закончится растущий на стенах грибок, до которого еще можно дотянуться? Или еще раньше сдавленные грудной клеткой легкие перестанут качать кислород, и он задохнется?

Телобан подумал о питомце, о ячерице-гекконе – единственном живом существе, к которому испытывал нечто вроде привязанности. Если убийца погибнет сейчас, его останки никогда не найдут. Или же найдут тогда, когда плоть и кости окончательно срастутся с камнем. Телобан видел такие тела. Одни превращались в мумии, напоминающие сухие оболочки давно погибших насекомых, другие, наоборот, распухали и сочились маслянистой жижей, словно комки слишком жидкой глины в руках гончара.

Вера во Всевоплощенного учила тому, что все рано или поздно погибает, а погибнув, отправляется к своему создателю. Телобан иногда размышлял об этом. Если учесть, что все вокруг создано природой, то в нее же и возвращается. Дерево гниет, металл ржавеет, плоть разрушается...

Ему удалось просунуть в щель руку, ногу и часть корпуса. Кровь из ран, оставленных острыми краями камня, стекала по коже, пропитывая и без того мокрую одежду. Однако ни одна рана не выглядела серьезной. Еще немного...

Проклятье, проклятье, проклятье.

В Замке их учили и не такому. Физические качества ценились прежде всего, ведь в будущем детям предстояло воровать, шпионить, пытать, похищать и убивать людей. И конечно, все они слышали истории, в которых их легендарные предшественники выслеживали жертвы месяцами или неделями таились в засаде. Например, один из убийц провел в яме с нечистотами несколько дней без воды и пищи, дыша лишь через длинную трубку.

Внутренние органы Телобана были уже почти раздавлены стенами. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. И все же продвигаться получалось. Понемногу он протискивался в узкую трещину, желая лишь одного: чтобы стена оказалась не слишком толстой.

Внезапно двигаться стало легче. Или ему казалось? Иногда перед лицом неизбежного мозг может сыграть злую шутку. Где-то Телобан слышал, что за минуту до смерти обреченные чувствуют эйфорию. Словно само тело сопротивляется реальности и, будучи не в силах преодолеть ее, подсовывает обманчивое спокойствие.

Наконец ему удалось втиснуть в щель все тело. Он не мог знать, что именно обнаружит с той стороны, но, как не раз уже бывало, позволил случаю вести себя.

Одна его рука оказалась с обратной стороны стены. Стена действительно была очень толстой. Гораздо толще других стен, попадавшихся ему в подземельях. Теперь Телобан получил дополнительную возможность продвигаться: ухватившись рукой за край стены с противоположного конца, он принялся подтягивать тело.

И он пролез. А затем свалился без сил.

Вокруг по-прежнему было темно, но он все же разглядел очертания темной галереи впереди. Место, где оказался Телобан, было мало похоже на канализацию или катакомбы: слишком сухое, слишком чистое. Скорее, оно напоминало старый подвал для хранения вина. В пустые темные альковы воображение помещало бочки и полки для бутылок.

Затем взгляд убийцы неожиданно остановился на чьих-то ногах, обутых в расшитые бисером туфли с изящными загнутыми носками. Человек стоял рядом, но мгновение назад его там не было. Фигура не выступила из темноты, а материализовалась буквально на глазах.

– Вставай! – Голос тоже показался Телобану знакомым.– Сейчас же!

Властный тон, которым это было произнесено, не оставлял сомнений: перед ним тот, кто привык повелевать. А через несколько мгновений Телобан осознал, что это один из убитых им архонтов. Но какой? Тот, чье тело он сбросил в колодец? Или тот, которого оставил на вершине башни? Ему пришла в голову абсурдная мысль: он не чувствует запаха разложения.

– Я... покончил... с тобой.

– Прекрасно! Ты заметил, что в Замке мы никогда не использовали это слово – «убить». «Ликвидировать», «покончить», «добраться»,– да. Но не «убить». Убил ли ты меня? Попытался, с этим никто не спорит. Мы ведь могли и выжить – все трое. И наверняка выжили.

Телобан заподозрил, что его сознание помутилось из-за вредных газов, наполняющих катакомбы. Убедиться в реальности или, наоборот, нереальности человека перед ним очень легко: достаточно протянуть руку и коснуться этих разукрашенных бисером туфель.

– Теперь ты сомневаешься, да? Никаких сомнений. Это первое, чему учат в Замке. Никакой жалости. Это второе.

Из тумана перед ним материализовалась рука. Ее пальцы оканчивались острыми ногтями. Один из пальцев потянулся к лицу Телобана. Вблизи он напоминал длинное и острое лезвие, ланцет, способный с легкостью ранить плоть, рассекать мышцы, оставляя глубокие незаживающие раны.

Телобан отшатнулся, но бежать было некуда: позади него находилась стена.

Призрак наклонился к нему из тумана, и наконец стало видно его лицо – грубое, висящее лоскутами, словно маска не по размеру. Лицо, покрытое глубокими морщинами.

Теперь Телобан мог рассмотреть остальные детали – золотую и серебряную вышивку на ткани, вплетенные в кожаные ремни драгоценные камни, сверкающие, ярко начищенные пуговицы. Никаких особых символов, гербов или знаков отличия, только алая бархатная ткань и обилие украшений. Да, это был один из архонтов. Никто из них не питал страсти к аскезе, а напротив, будто специально стремился к неумеренности, невоздержанности во всем. Это было так же верно, как и то, что послушников кормили впроголодь, содержали в холодных кельях и регулярно подвергали испытаниям. Даже на судилище, которое архонты для него организовали, они больше походили на компанию разукрашенных и разодетых блудниц, чем на людей, стоящих во главе школы шпионов и убийц.

Коготь замер у Телобанова лица.

– Теперь видно,– сказал архонт.– Ни боли, ни страха, ни сожалений. Нет сожалений. Я прав?

В конце концов, в этом не было ничего необычного. В глубине души он всегда знал, что убитые постараются добраться до него. Архонты, несмотря на свой безобидный вид, не могли быть обычными людьми... И обычными мертвецами.

– Да,– ответил Телобан.– Никаких сожалений.

Палец с когтем растаял, а вслед за ним исчез и сам архонт – сначала растворились в тумане его лицо, плечи и туловище, последними пропали туфли с загнутыми носами. Еще некоторое время Телобану казалось, что в воздухе витает знакомый запах.

Он вновь был в темном подвале. Один.

– Никаких сожалений,– повторил он.– Никаких, слышишь? Вы все – слышите?!

Но ему ответило лишь эхо, пришедшее откуда-то из темноты впереди.

Глава 52

Что у узника на сердце

Ноктавидант ощущал себя глупцом. Неужели он и в самом деле оказался прав, и в крипте был кто-то, помимо оракула? Но как он проник туда? И главное, кто этот чужак? Очередной куратор, пособник первого? Он тут же отверг такую возможность. Если в крипте уже находился предполагаемый убийца, зачем второму куратору спускаться туда же?

Одна загадка, другая. Чего стоит одна странная фраза на табличке: «Может быть, тот, кто будет читать эти строки несколько часов спустя?» Получается, оракул знал, что клирик будет читать записи? Знал ли он, что умрет? Совсем не в духе крылатого смиренно ждать смерти.

С другой стороны, что мы знаем о предопределенности? Предопределенность и необратимость – одно и то же? Или в какой-то момент варианты будущего для оракула свелись лишь к одному варианту? Как тропки в лесу, которые сошлись в одной точке.

Ноктавидант хорошо помнил неуклюжие попытки стража приладить к поясу меч и то, как разоружил беднягу всего несколькими словами. Не оставалось сомнений, на чьей стороне была бы удача, повстречайся тот парень с куратором. Смерть полдюжины человек в этой комнате служила тому подтверждением.

«Может быть, тот, кто будет читать эти строки...»

На этом запись обрывалась. Клирик отложил табличку в сторону. Почему-то ему казалось, что ничего стоящего он больше не найдет.

Путь из скриптория назад в крипту не занял бы слишком много времени, однако Ноктавидант проделал его не спеша, двигаясь гораздо медленнее обычного. Это дало ему возможность привести мысли в порядок.

Очень скоро он обнаружил, что ни разу не задумывался, специально создали эту часть задания или воспользовались существующими помещениями, просто перестроив некоторые из них. Дверь, ведущая в крипту, намекала на нечто подобное. Она была древнее всего остального во дворце. Клирик не удивился бы, узнав, что дворец построен на фундаменте более древнего здания.

Странное дело: оказалось, он совсем не знал дворца. Даже спустя столько лет в этом здании для него находилось нечто новое. Из ведущего к крипте тоннеля Ноктавидант попал в узкий коридорчик, где до этого никогда не был. Здесь он почувствовал новый запах. Пахло приятно: выпечкой, травами. Спустя несколько мгновений клирик наконец понял: где-то поблизости находится кухня. Вместе с тем он осознал, что давно голоден.

Еще один поворот, другой коридор. В подземельях дворца можно было скитаться не один час. Знал ли сам принципал о здешних лабиринтах? Скорее всего, нет. Только сейчас Ноктавидант подумал, что иерарх ни разу не спускался в крипту, а всегда задавал свои вопросы оракулу через клирика.

Наконец перед ним возникла крохотная дверь, которая могла бы вести в чулан. Ноктавидант толкнул ее. За дверью действительно была кухня. Полутемная, с низко нависающим потолком, который казался еще ниже из-за свисающих пучков трав.

Интересно, доверял ли принципал своей кухарке?

Если подумать, вместо высушенных базилика и петрушки здесь могли оказаться совсем иные растения...

Ноктавидант обратил внимание на закопченные кастрюли, кипящие на медленном огне, погнутую посуду, пятна на столе и полу... Нет, это была не та кухня, где готовили еду для принципала. Все приготовленное здесь предназначалось для солдат и слуг.

Позади него раздались голоса. Не успев как следует поразмыслить, клирик ступил за дверь и занял самый темный угол.

Что он делает? Прячется в собственном доме?

Он прислушался к говорящим. Похоже, те не только не подозревали о его присутствии, но и не догадывались, что поблизости может оказаться хоть кто-то. Ноктавидант узнал язык – диалект одного из десятков мелких народов, населяющих окрестности Завораша. Большинство из них были слишком бедны для того, чтобы заниматься чем-то, помимо рыбной ловли и грабежей на окрестных дорогах.

За то время, что ему пришлось провести на рынке, Нокта неплохо освоил несколько таких диалектов, поэтому он хоть и не сразу, но понял, о чем речь.

– ...Говорит, неси провизию. Всю, что есть. Солдат номарха кормить надо. А еды нет. Понимаешь? Принципал не распоряжался. Ташем не распоряжался. Как можем мы...

Человек вошел в кухню. Это действительно оказался один из слуг. За ним следовал другой. У обоих была темная кожа.

Говоривший осекся на полуслове, поскольку в это момент Ноктавидант вышел из своего укрытия:

– Вон отсюда!

Подумать только, а ведь он мог стать таким же рабом. Этих наверняка продали их собственные же семьи, когда выяснилось, что улов в наступающем году будет так себе, а ртов, которые нужно кормить, меньше не станет.

По сути, тебя и продали в рабство.

Оба тут же исчезли.

Ноктавидант вновь обратил свой взор в кухню.

Темно, душно. Тепло от горящих днем и ночью жаровен нагревало камень стен, пол и потолок, из-за чего клирик очень скоро почувствовал себя попавшим внутрь раскаленной печи. Ему нестерпимо захотелось уйти. И все же... Что-то останавливало его.

Он огляделся.

Вроде бы ничего необычного, за исключением странно развешенной посуды.

Почему-то, невзирая на отсутствие всяческого опыта в делах, связанных с ведением хозяйства, Ноктавидант знал, что ни одна хозяйка не допустит подобного. Половники висели вперемешку с ножами, лопатками и длинными вилками. Либо тот, что распоряжался на здешней кухне, был слишком беспечным, либо кто-то специально перевесил утварь. Но зачем? Чтобы привлечь внимание, понял клирик. Он шагнул вглубь кухни, уже зная, что обнаружит на полу. И действительно, перед ним была решетка.

И вновь у Ноктавиданта возникло то чувство – неправильности, странности происходящего. Разумеется, оракула убил куратор, однако в крипте был еще кто-то... Возможно, тот самый, кто до этого орудовал на кухне.

Взявшись за прутья, он потянул их на себя. Без труда подняв решетку, заглянул внутрь. Для этого ему пришлось стать на колени.

Голова все еще болела, а когда он опустил ее, чтобы посмотреть ниже, мир перед глазами завертелся и налился кроваво-красным.

Запах был ужасным. Наверное, сюда сливали отходы. Кроме этого, внизу было темно. Свет из кухни не проникал сюда, и Ноктавиданту пришло на ум, что он заглянул не просто в темный колодец, а в самые глубины ада. Кем бы ни был тот третий, чье присутствие клирик ощутил в крипте,– он явился отсюда. И наверняка этим же путем ушел. Лаз был достаточно широким, чтобы в него мог пролезть мужчина одной с Ноктавидантом комплекции. Интересно, кому пришло в голову построить здесь эту решетку, а тем более соединить ее с загадочным подземельем? Минуту клирик решал: позвать Дагала и его псов или кликнуть тех двух слуг и отправить их вниз? Однако Дагалу, а тем более его солдатам он не доверял, а от слуг было мало толку. Придется лезть самому.

Однако он не бросился в погоню тотчас, а обошел кухню, отыскал фонарь, в котором было достаточно масла, спички. Присев на краю лаза, клирик сначала спустил ноги, а затем понемногу сполз целиком. Прежде чем окончательно сверзиться, он ощутил укол страха: а что, если пол гораздо дальше, чем он думал?

Прыжок, стремительный полет.

Ноктавидант приземлился, едва не расплескав масло из фонаря. К счастью, этого удалось избежать, иначе пылать бы ему ярче любого факела.

Первым делом он осмотрелся. Света фонаря хватало ровно на то, чтобы рассмотреть окрестные стены, пол и потолок. Все было серым, каменным, покрытым плесенью.

– Так я и думал... – пробормотал клирик себе под нос, стараясь вдыхать не слишком глубоко.

Падая, он угодил в отвратительно пахнущую лужу. Шелковые туфли тут же промокли. Но гораздо хуже было ощущение скользкой жижи, медленно пропитывающей ткань. Казалось, он погрузил ногу в холодную слизь. Ноктавидант не стал подносить фонарь ближе и изучать степень ущерба. Вместо этого он предпочел сосредоточиться на том, что ждало его впереди... Подняв голову, клирик обнаружил, что любой, даже обладатель куда меньшего роста, при желании может забраться в лаз. Что наверняка и произошло.

Какой-нибудь воришка, удачно оказавшийся рядом?

Нет. Что-то подсказывало ему, что все гораздо сложнее и вместе с тем гораздо хуже. Постаравшись отвлечься от мокрых туфель, в которых чавкала мерзкая жижа, от неприятного запаха, а самое главное – от всепоглощающей головной боли, Ноктавидант вытянул перед собой фонарь и двинулся по тоннелю.

Идти пришлось долго. Настолько, что клирик несколько раз раскаялся в собственной беспечности, множество раз пожалел, что не вызвал солдат Дагала, и бесчисленное количество раз – проклял все вокруг, включая собственные ноги, которые подкашивались, когда он ступал на скользкие камни.

Тоннели, тоннели. Серые стены, отвратительный запах. То и дело Ноктавидант собирался повернуть обратно. Однако вначале он все еще надеялся, что финал его путешествия недалеко – максимум за поворотом или ближайшей развилкой; затем возвращаться вдруг стало слишком поздно – ведь не зря же он проделал такой путь. Собственное упорство сыграло с клириком злую шутку: в очередной раз поскользнувшись, он подвернул ногу. Боль была невыносимой. Ноктавидант вскрикнул – и этот его крик разнесся по безжизненным коридорам.

Если кто-нибудь находился неподалеку, теперь он был осведомлен о приближении клирика.

– Отлично... – пробормотал тот.– Этого еще не хватало.

Подвернутая нога болела. Вдобавок он продрог. Настолько, что зубы начали стучать, а в руках поселилась дрожь. Нет, это не могло продолжаться вечно. Возможно, Ноктавидант гонялся за призраками и никакого «тайного наблюдателя» не существовало.

Он готов был сдаться и повернуть назад, однако в этот момент его внимание привлек отсвет далеко впереди. Клирик решил бы, что это всего лишь блик на поверхности лужи, но единственное, что могло отбрасывать блики, он держал в руке. Если только впереди не было другого фонаря – в другой руке.

Блик то появлялся, то исчезал, и клирик пожалел, что собственный фонарь выдает его с головой. Он уменьшил и без того небольшой огонь до минимума, а затем и вовсе погасил фонарь, оставшись с таинственным бликом наедине. Теперь Ноктавидант двигался куда медленнее, и не только из-за подвернутой ноги, но и потому, что надежный источник света поблизости отсутствовал.

Как легко мы теряемся во мгле! Его пальцы вцепились в кирпич. Осклизлая стена была слабой опорой, и все же Ноктавиданту удалось сохранить равновесие. Ступая крохотными шажками, он понемногу продвигался навстречу свету. Вскоре стало понятно, что никакого «второго фонаря» не существует, а свет впереди попадает в тоннель через пролом в стене. Уже некоторое время клирик прислушивался, и не слышал ничего кроме обычных звуков подземелья. Он даже несколько раз останавливался и выжидал: не выдаст ли себя предполагаемый беглец? Но нет. И Ноктавидант продолжал идти, не отрывая руку от стены. Пальцы его собирали с кирпичей слизь, неприятную на ощупь и слегка фосфоресцирующую.

Вновь остановившись, он еще раз прислушался. Теперь было абсолютно очевидно, что впереди находится пролом в стене, через который просачивается свет. Насколько пролом широк и может ли в него проскользнуть человек, еще предстояло выяснить, а пока клирик решил перевести дух. Преследование давалось ему тяжело.

Все дороги куда-то ведут. И тоннели не исключение. Он был уже достаточно далеко от лаза, даже от дворца. Возвращаться придется, напомнил он себе, главное, чтобы масло в фонаре не закончилось слишком быстро... На мгновение Ноктавидант почувствовал укол страха. Но это ощущение быстро прошло, когда до его слуха донеслись человеческие голоса.

Голосов было несколько. По-видимому, говорившие о чем-то спорили. Очень скоро они перешли на крик. Клирик попытался разобрать хоть что-нибудь, но не смог. Смысл ускользал от него, фразы рассыпались на отдельные, ничего не значащие слова. А затем раздались первые выстрелы.

Глава 53

Шепот ветра, крики бури

– Тисонга! Тисонга!

На этот раз ангел решает, что голос ему знаком.

– Привет, Кенобия,– говорит он.

– Привет!

Вокруг действительно отравленный воздух, и все, что он видит и слышит,– порождение его гибнущего мозга?

Нет, этого не может быть. Не сейчас.

Тисонга продолжает падать. Веревка по-прежнему привязана к его ногам, а где-то там, наверху, стремительно раскручивается вал лебедки. Остров отсюда кажется гораздо меньше, но все равно он огромен и занимает большую часть неба. Нужно лететь часами, только чтобы выбраться из его тени.

«Ведь я знал, что ты прилетишь сюда. Загадка была слишком простой, но именно это и делало ее притягательной. Слетать на край острова, найти доказательства. Решить еще одну головоломку. На самом деле лучшие ребусы – это те, которые просто решаются. Маленькие загадки позволяют упиваться собственным разумом, тешить самолюбие. В то время как сложные – те, которые остаются нерешенными,– заставляют чувствовать собственную беспомощность. Но ведь ты и так слишком часто чувствовал себя беспомощным, разве нет?» Тисонга.

Шепот брата в его голове сменился голосом Бригадира:

«Слышал, как мы называем ламий? Воздушные змеи! Однажды мы поймали одну и посадили в комнату с крылатым. Ты даже не представляешь, какие у нее плавники. Все тело – сплошное лезвие. Знаешь, что произошло?»

И вновь Кенобия: «Эти сны. Я знал, что должен повиноваться. Знал, что после меня должен явиться ты. Так просто было тебя одурачить. Как же ты жалок!»

Диссиденты. Его брата переманили диссиденты. Только сейчас Тисонга понял, что Кенобия был куда лучшим хватателем, чем казался. Просто по какой-то причине ему было выгодно притворяться. Никто не знал его настоящих способностей – ни учителя, ни даже родной брат.

В детстве оба часто сбегали из дома. Мать бранила их, однако они все равно умудрялись улизнуть – чтобы бродить по рынку Небесного города, нырять в фонтаны или прыгать с крыш высоких зданий, расправляя крылья в последний момент.

Это было нечто вроде состязания – в ловкости, в силе, в хитрости, и Кенобия всегда выигрывал. По сути, Тисонга проигрывал еще до начала состязания, ведь он был младше, слабее и, разумеется, глупее. О чем Кенобия не забывал ему напоминать. До самого начала учебы они были неразлучны и только в Башне стали видеться реже. Причиной тому было все то же мнимое превосходство Кенобии: ему требовалось меньше времени на тренировки, на учебу, на сон.

«Правда – не обоюдоострое лезвие,– вещал голос Бригадира в его голове.– Не сверкающий остро отточенный клинок, разящий в самую цель. Нет. Правда – это консервный нож, тупой, ржавый, но направляемый твердой рукой. И эта рука, братец, привела тебя сюда. Моя рука. Иначе ты ни за что не согласился бы».

После того как они попали в школу, пропасть между ними только увеличивалась. Разница в возрасте вдруг стала слишком ощутимой. В какой-то момент они стали конкурентами, каковыми, собственно, были все мальчишки и девчонки, обучавшиеся в Башне. Конкуренция служила двигателем успеха. В свою очередь, успешность в их деле имела иное значение, чем в других профессиях, поскольку любая беспечность или ошибка могла обернуться трагедией.

«В точности так, как случилось с тобой, верно?»

Тисонга не мог понять, чей голос слышит – брата или Бригадира. Да и не было никакой разницы – оба голоса превратились в злобный шепот, звучащий прямо в его голове, громкий, назойливый, перебивающий даже шум ветра в ушах.

И он по-прежнему падал.

На самом деле он узнал больше, чем хотел. Больше, чем просто тайну.

Однако как ни странно, это знание не сделало его мудрее. Он чувствовал себя обманутым. Знания не умножают печали, они лишь в очередной раз доказывают, что человек более глуп, чем воображает.

Чем больше мы узнаем о мире, тем отчетливее ощущаем собственное невежество. Теперь ангел убедился, что это действительно так. Для любого это стало бы неприятным открытием: какой-то бескрылый знает больше. Однако Тисонга решил, что вполне способен пережить и это – тем более если переживет нынешнее приключение.

Во время полета (падения?) мысли Тисонги приобрели необычайно стройный ход. Удивительно, но даже в теперешнем состоянии, со связанными руками и ногами, он ощущал свободу. Словно свобода его падения удивительным образом перешла в свободу духа.

Бескрылые ничего подобного не чувствовали и не могли почувствовать, зато пытались лишить этого других... Возможно, такова была месть потомков тех, у кого отняли крылья, забрав само право называться ангелами.

Почему остров разрушался? Тому были виной механизмы, управляющие движением? Погодные машины? Или те загадочные устройства, о которых говорил Бригадир,– те, что смогли остановить все аппараты на земле внизу? А вдруг попутно они стали причиной разрушения и самого острова? Не об этом ли хотел сообщить ему брат? Но как рассказать о чем-то подобном и не упомянуть о предшествовавших событиях?..

В Башне их учили, что существуют принципы мироустройства. Например, причина всегда предшествует следствию. Или что все в природе состоит из вещества, количество которого постоянно. Разрушаясь, материя не исчезает бесследно, а лишь переходит из одной формы в другую. Элементы, из которых состоят живые тела, после смерти попадают в почву или питают растения, и их «жизнь» продолжается в иной форме.

Тисонга всегда спрашивал себя: как быть с предметами, принесенными из снов? Ведь материя, из которой они состоят,– нездешняя, чужая. Не будет ли она «лишней»? И если такой материи в один момент станет слишком много – как отреагирует на это известный нам мир? Не станет ли он слишком тяжелым – избыточно тяжелым – и не рухнет ли под собственным весом? Если свобода тела переходит в свободу духа, то есть физическое трансформируется в духовное, может ли быть наоборот?.. Может ли нечто несуществующее, эфемерное превратиться в самый настоящий объект осязаемого мира? Как монета, увиденная во сне и воплощенная в реальности.

Подумать только, а ведь еще недавно это было пределом мечтаний Тисонги: проснуться с зажатым в руке сверкающим кружочком, раскрыть ладонь, увидеть отпечатавшийся на коже профиль владыки, опять закрыть, не переставая при этом чувствовать тяжести вещи, которой еще несколько мгновений назад попросту не существовало. Никогда не существовало.

Все имеет обратную сторону.

«Ничто обращается в нечто. И наоборот: нечто легко становится ничем. Запомни это. Хорошенько запомни».

Вновь голос брата. И на этот раз Тисонге показалось, что он говорит о конкретных вещах: о забвении и о смерти. О появлении на свет и бегстве от этого мира. Потому что сбежать мы можем, лишь спрыгнув с обрыва. Ну, или если нас с него столкнут. Как повезет.

Глава 54

Прах разбитых надежд

Каков мир на самом деле?

Этот вопрос задавали все без исключения философы. Его задавал Учитель, когда сворачивал свой свиток: что есть реальность? И можно ли постигнуть мир вокруг? Каким способом? Задавал его себе и ангел. Одно он знал наверняка: в тот момент, когда ты понимаешь, что существуешь, возникает вопрос: существует ли окружающий мир?

«Видите ли,– говорит Кенобия, и в его голосе ощущается веселье и вместе с ними горечь,– мир не таков, каким мы его воображаем».

Кто знал, что брат окажется прав? Во многом уже известный ему мир рухнул. Тисонга вспомнил, как слушал рассказ Бригадира о расколе среди ангелов и о появлении первых бескрылых, а затем все утонуло в пыли и грохоте. Смятение, ужас... Ощущение выбитой из-под ног почвы. И бегство, бегство... Но куда бежать, если рушатся не камни, земля и стоящие на ней лачуги, а сама вселенная...

Каждое мгновение своего полета Тисонга понимал, что находится на привязи. Внезапно что-то изменилось. Ангел ощутил это до того, как веревка на его ногах врезалась в кожу. Все это время Тисонга парил в небе. Вокруг по-прежнему была дымка, скрывающая, по словам Бригадира, мир внизу. Неизвестно когда, но его падение прекратилось. А если веревка натянулась, то это означало только одно: его тянули вверх.

Чтобы проверить это, Тисонга попытался отлететь в сторону и сразу ощутил сопротивление. Связывающий его с островом трос натянулся, превратившись в тонкую струну. Не собираясь сдаваться, ангел взмахнул крыльями сильнее, но вместо того, чтобы совершить рывок вперед, оказался отброшен: ровно в тот момент, когда он поднимал крылья для взмаха, за трос дернули.

Это было все равно что бороться с сильным ветром. Как только он делал взмах крыльями, его тут же подтягивали обратно. Возможно, окажись поблизости опора, за которую можно было бы уцепиться, Тисонга имел бы шанс удержаться какое-то время. Однако вокруг по-прежнему была вся та же молочно-белая дымка. Даже ламии исчезли. Наверняка эти удивительные существа обитали в непосредственной близости к острову.

Ангел чувствовал, что выдыхается. Сопротивление ничего не давало. Наоборот, он потратил последние силы и вынужден был сдаться.

«Но ведь тебе не привыкать, правда? – Вновь голос брата.– Быть тем, кого водят за нос,– так естественно. Скажи, ведь ты не заподозрил подвоха в трюке с красной пылью? Все потому, что на самом деле ты хотел быть одураченным».

На этот раз голос брата звучал отчетливо, и Тисонга подумал: уж не сходит ли он с ума? А затем услышал над головой грохот, поднял глаза и по-настоящему усомнился в собственном рассудке: навстречу ему летел камень величиной с дом.

Глава 55

Обаяние обреченности

Улочки были узкими, полутемными и безлюдными. Большинство жителей, узнав о приближении солдат, спешили убраться подальше. Но не все. У одного из домов они встретили старика, который курил трубку, уставившись в пустоту незрячими глазами. У другого дома играли около полудюжины ребятишек. Эти, наоборот, заметили солдат слишком рано и, не сговариваясь, прыснули в разные стороны.

Та его часть, что звалась Ошем, давно отыскала бы нужный маршрут без указателей на стенах домов и табличек – просто по запаху. Запах чужеродного существа был настолько силен, что Дагал помимо воли стал озираться по сторонам – так, словно боялся нападения. Видя его беспокойство, солдаты тоже насторожились.

Дагал позволил солдату-выскочке и дальше вести их. Очевидно, желание продвинуться по службе было куда сильнее страха угодить под пули. Дальше им не встретилось ни единой души, и остаток пути солдаты проделали, пробираясь друг за другом по узкой улочке. Спустя какое-то время они обнаружили нужный дом.

Дагал покачал головой. И все из-за дощечки с единственным символом, обнаруженной у мертвеца в кармане! Как странно!

– Это здесь,– сказал солдат.– Нужное нам место здесь.

Дом ничем не отличался бы от других, если бы не полустертый символ – тот же, что был процарапан на воске дощечки.

А еще у дома не было окон. Это напомнило Ошу время, проведенное в крипте. Фактически он оказался заключен сразу в двух темницах – в темнице ангельской плоти и в тюрьме принципальского дворца. Ни одно из этих заключений не было добровольным, чего не скажешь об обитателе дома со знаком: похоже, он сознательно избегал публичности. Разве так поступают торговцы?

Один из солдат ударил в дверь. После того как она распахнулась сама собой, Дагал подумал, какая же это глупость – не запирать лавку.

Солдаты по очереди ступили за порог. Дагал, который шел последним, наблюдал, как их красные мундиры один за другим растворяются в черноте дверного проема. Вскоре изнутри донеслись удивленные возгласы.

Это действительно была лавка. Первое, что бросалось в глаза,– обилие вещей. Предметы громоздились друг на друге. Часть более мелких образовывала кучи, горы и целые завалы; другие, размером побольше, возвышались над ними, словно монументы во славу жажде накопительства. Интересным было содержание скульптур: почти повсеместно голые торсы, сплетенные в экстазе тела, торчащие конечности... Дагала это лишь позабавило, но солдат поразило не на шутку. Этим и были вызваны удивленные возгласы. Похоже, на некоторое время все четверо забыли об осторожности и принялись оглядываться.

Еще до того как войти в дверь, Дагал уловил странный запах. Ощутив его, паразит внутри беспокойно заворочался. Дагал почувствовал, как в его теле шипы и крючки впиваются в плоть, разрывают ее. Мука, отразившаяся на лице главы тайной службы, была истолкована солдатами неверно. Они посчитали, что начальнику просто неприятно находиться среди множества предметов, прославляющих разврат. Двое сразу осеклись и, попытавшись избежать сурового взгляда, отправились исследовать лавку, хотя уже было понятно, что владельца внутри нет...

Тем временем Дагал старался определить источник запаха. Паразит внутри все еще беспокойно ворочался, причиняя боль, но вместе с тем обостряя все чувства. Запахов было несколько. Один – странный, незнакомый запах насекомого. Другой – запах смерти, в котором смешались смрад разложения и запахи сырости, мха, грибов.

Слух у него также обострился. Теперь Дагал различал не только мельчайшие звуки, но и те, о существовании которых можно только догадываться: хриплое дыхание стоящих рядом людей, бешеный стук сердец и даже едва различимый шорох сползающих по коже капель пота.

Кроме этих звуков был еще один – гораздо слабее. Настолько слабый, что даже Дагалу с его новым слухом пришлось прислушиваться.

Это были ритмичные удары: тук-тук-тук.

Биение замирающего сердца?

Возможно, в других обстоятельствах Дагал не стал бы прислушиваться, однако сейчас он знал: в доме никого нет. Тогда чье же сердце стучало у него над головой? Судя по звуку, слишком большое, чтобы принадлежать грызуну или любому из домашних животных.

Он поднял голову. Поначалу ничего не было видно. Потолок в доме был высоким, и Дагал догадался, что когда-то здесь находился второй этаж. Перекрытие между этажами либо провалилось, либо выгорело в одном из пожаров, которые случались повсеместно – в основном из-за того, что когда наступала зима, с моря дули холодные ветры, а на смену теплым дням приходили длинные холодные ночи, местные жители вынуждены были пользоваться свечами для освещения и очагами для обогрева. С того места, где стояли Дагал и солдаты, было хорошо видно крышу. Верхние балки терялись во мгле, но кое-что можно было разглядеть. Например, царапины на темном дереве, похожие на следы когтей.

Дагал приблизился к источнику звука. Теперь он различал совершенно ясно: где-то над его головой билось сердце. Медленный, натужный и слабый, но вместе с тем ритмичный звук, который ни с чем не спутать. И самое главное – он шел из того же самого места, где на темном дереве виднелись царапины...

По распоряжению Дагала один из солдат перетащил на середину комнаты стол. Для этого пришлось сбросить на пол все, что на нем было. Вниз полетели статуэтки, картинки в рамках, миниатюрная курильница для благовоний, резной подсвечник, а также несколько свитков, по виду очень древних.

Вероятно, подумал глава тайной службы, содержащиеся в них сведения куда важнее происходящего. Это могли быть исторические записи, сборник поэзии, трактат по философии, медицинский рецепт, записанный в единственном экземпляре. И теперь солдатские сапоги беспощадно прошлись по ним.

Солдат взобрался на стол, подпрыгнул, ухватился за балку обеими руками, подтянулся... А затем рухнул, едва не развалив стол под собой.

А следом рухнуло нечто.

На несколько минут воцарилась суматоха. Солдаты вскинули винтовки, кто-то громко выругался. Затем наступила тишина. Все присутствующие смотрели на предмет, в буквальном смысле свалившийся им на голову.

Больше всего это напоминало куль с одеждой, откуда торчали обрывки тряпья. Лишь спустя мгновение стало понятно, что «тряпье» – это мотающаяся из стороны в сторону человеческая голова, а «куль» – не что иное, как сверток или кокон, в котором находилось остальное тело.

Одного солдата тут же вырвало. Спустя мгновение к нему присоединился второй. Дагал же смотрел на сверток на полу, из которого начала сочиться розоватая жидкость. Похоже, перед ними был человек, которого каким-то образом замотали в подобие кокона. По очертаниям конечностей можно было угадать позу несчастного – она напоминала положение эмбриона в утробе: поджатые ноги и сложенные на груди руки. Однако больше всего бросался в глаза темный цвет волос на фоне необычно бледного лица. Сухие, потрескавшиеся губы и ввалившиеся глаза за веками цвета старого папируса могли бы принадлежать давно иссохшему трупу...

Кто-то из солдат осторожно шагнул ближе, направляя ствол винтовки на кокон. Он коснулся свертка стволом, а когда никакой реакции не последовало, надавил сильнее. На коконе образовалась вмятина, которая медленно разгладилась.

– Мертв,– констатировал солдат.– Похоже, у Анабаса с Суром был верный адрес.

Похоже, что так.

Повисла тишина. Овладевшее солдатами потрясение было таким осязаемым, а атмосфера настолько давящей, что казалось, сам воздух вокруг загустел. А последние сказанные слова повисли в воздухе.

Мертв?

Нет – конечно, нет.

Разглядывая кокон, Дагал пытался понять, что тот скрывает. Как бы ни обострились его чувства, их было недостаточно.

И тут внезапно – впервые за все время, что Ош владел его телом,– Дагал услышал Голос. Поначалу едва различимый, но постепенно набирающий силу. Знакомый голос. Голос старого друга, советчика, наставника...

Узнать, что скрывает кокон, можно лишь одним способом...

Сам Дагал оружия не носил, однако нож быстро нашелся. Его обладатель, солдат с усами цвета прошлогодней соломы, мгновенно понял, что от него требуется. Став на одно колено, он опустил сверкающее лезвие одним уверенным движением. Это походило на будничную рутину или даже хуже – на разминку перед настоящей работой. Остро отточенный нож погрузился в кокон на треть, после чего солдат остановился. Было видно, что он точно знает, как вспороть брюхо животному и добраться до внутренностей таким образом, чтобы не повредить органы и не слишком испортить шкуру. Затем солдат развернул лезвие на сорок пять градусов и продолжил разрез. Из разреза наружу начала сочиться густая темная жидкость.

Все то время, пока он делал свое дело, Дагал не отрываясь следил за лицом человека в коконе. Странное дело, он был жив, но на этом бесстрастном лице не пошевелился ни один мускул. Словно голова, в отличие от всего остального тела, была мертва...

Наконец кокон был разрезан от шеи до самого низа, и солдат откинул в стороны обе половинки. Дагал отметил, что внутри материал гораздо светлее, чем снаружи, и как будто сделан из мельчайших нитей, склеенных в подобие конуса. Больше всего нечто напоминало толстое веретено, на конце которого находилась безвольно болтающаяся голова.

В воздухе разлился отвратительный запах. Это был запах тряпок, которыми рабы стирают с хозяйских столов: воняющих пролитым вином, жиром, луком, плесенью...

Дагал-Ош не ошибся. Перед ним действительно был кокон с заключенным в нем человеком. Сейчас от несчастного остались лишь наполовину растворенные конечности, фрагмент грудной клетки и непонятная бугристая масса в районе живота. Больше всего это походило на серый студень, сквозь который просматривались белые кости.

Дагал знал, что может запустить руку в этот студень и коснуться ребра или берцовой кости, даже выдернуть их, ведь хрящи тоже растворились. Какие мучения пережил этот человек? И следовало ли считать его живым, раз все, включая разум, было безнадежно мертво?

Все, кроме сердца, которое продолжало биться, несмотря на то, что для него не осталось никакой надежды.

Пока Дагал разглядывал освобожденного из кокона человека, тот начал мелко дрожать. Солдаты отпрянули. У кого-то опять случился приступ рвоты, кто-то, неуклюже оступившись, натолкнулся на вазу или скульптуру, которая с грохотом разлетелась на части.

Тело человека перед ними продолжало извиваться. Культи, оставшиеся от рук и ног, вытянулись в стороны, разбрасывая фрагменты желеобразной плоти.

Дагал и сам почувствовал, как внутри содрогается Ош, в один момент превратившийся в сгусток яда, утыканный иглами и крючками.

А затем все прекратилось. Тело несчастного обмякло и, содрогнувшись в последний раз, рухнуло. То, что от него осталось, растекалось вокруг. Дагал смотрел на обрывки кокона, на частично переваренную плоть...

Охватившее всех смятение было настолько сильным, что Дагал едва не пропустил посторонний звук, раздавшийся из-за двери неподалеку.

Судя по всему, эта дверь вела в соседнюю комнату или в погреб. Дерево двери было грязным там, где его наиболее часто касалась чья-то рука. Кроме того, Дагал рассмотрел несколько свежих вмятин и трещину – как будто совсем недавние.

Тот самый солдат-выскочка первым заметил, что Дагал прислушивается. Как и любой из тех, кого заботило продвижение по службе, он привык реагировать на малейшие изменения в настроении начальства.

В стражи шли в основном представители городской бедноты – третьи и пятые сыновья городских ремесленников, которым не нашлось места в семейном предприятии. В будущем единицы могли дослужиться до «полудесятника» или десятника. Это означало, что они сами получат в распоряжение от пяти до десяти солдат. Подняться по армейской лестнице выше было практически невозможно. И все же... десятник! Дагал так и видел, как этот парень мечтает о чем-то подобном. Все в его движениях, мимике, дыхании говорило о стремлении выделиться, быть замеченным. Такие люди часто бывают полезны. Они так стараются угодить!

Из-за двери послышался грохот. Теперь уже не только Дагал с его обостренным слухом и внимательный выскочка знали, что за дверью кто-то есть. Стволы винтовок медленно поднялись и замерли в горизонтальном положении. Тишина вокруг стала абсолютной, словно на лавку с ее необычным содержимым набросили плотную материю.

И в этой оглушающей, неестественной тишине Дагал различил новый звук: чьи-то шаги, а следом – доносящийся с обратной стороны двери скрежет. Как будто кто-то водил ногтями по дереву, но оно не поддавалось.

Глава 56

После

В этом помещении было гораздо светлее, чем в катакомбах. Спустя мгновение Телобан понял, что источником света служит крохотное окно под самым потолком. Скорее всего, он находился в подвале дома, а окно было расположено на уровне земли. Но главное – впереди была лестница, ведущая наверх. Она оканчивалась старой растрескавшейся дверью, из-за которой пробивался свет.

Телобан стал подниматься по лестнице, надеясь, что наверху сумеет слегка отдышаться и высушить промокшую одежду...

Шум они услышали практически одновременно.

А затем дверь распахнулась, и из дверного проема вывалился человек в мокрой одежде.

Дагал успел заметить его округлившиеся глаза и открытый в немом вопросе рот.

Он так и не понял, кто стрелял первым. Раздался один выстрел, другой. После этого было уже не важно, кто нажал на спусковой крючок раньше остальных. Палили все. Наверняка солдаты решили, что ворвавшийся в комнату человек и есть убийца. И без того тесную комнатушку заволокло пороховым дымом.

Дагал ощутил запах крови. Он проникал в его легкие, раскрываясь подобному цветочному бутону. Или это Ош у него внутри наконец ослабил хватку, прекратив цепляться за плоть своими колючками?

Все прочее – предметы и люди в комнате – замерло. Лишь едва заметно покачивалась ведущая в подвал дверь, которая теперь висела на одной петле. Дым закручивался вокруг старинного оружия, статуэток, пу-

стых, словно окна давно покинутого дома, рамок для картин, мебели. Фигуры солдат в красной форме казались в нем кривыми мазками, оставленными чьими-то пальцами на грязной стене.

«Что дальше?» – спросил себя Дагал-Ош и с удивлением понял, что обращается к Голосу внутри.

А спустя мгновение удивился еще больше, когда Голос ответил.

Телобан слишком поздно понял, что совершает ошибку.

Удар первой пули раскрутил его на месте. Вторая угодила в левый бок. Внезапно ему вспомнились занятия в Замке – наверняка потому, что на уроках фехтования он точно так же пропускал удары в левую часть корпуса.

Боль пришла с опозданием. На этот раз она не была похожа на боль от попадания тупого конца рапиры или чьего-то кулака. Эта боль пронзала все тело, каждый нерв, каждую клетку. Пули врезались в грудь, в шею, в голову. Перед глазами вспыхнул фонтан цвета и света – настоящий хаос красок, форм, превращений...

Хаос, была последняя мысль. Хаос в основе всех вещей.

Глава 57

Непреодолимые обстоятельства

В полдень повозка остановилась. Рашка, мирно дремавший внутри, не сразу понял, что произошло.

Рабы, тянувшие повозку до этого, по какой-то причине перестали это делать. Ничего подобного не должно было случиться, пока сам Рашка не отдаст приказ. А он приказ не отдавал – факт. Значит, рабов остановило некое препятствие. В любом случае следовало проверить. Хотя бы потому, что стоящая посреди дороги повозка привлекает внимание.

Сначала Рашка осторожно отодвинул краешек материи, которой было занавешено окно. Материя была темной, плотной и абсолютно непроницаемой, как та ткань, что прикрывала окна в его магазинчике. Она даже пахла похоже: пылью и стариной.

Когда Рашка сдвинул занавеску в сторону, внутрь хлынуло достаточно света, чтобы ослепить его. Некоторое время паук боролся со слепотой, а затем, когда зрение наконец прояснилось, заглянул сквозь мутное толстое стекло.

Снаружи не было заметно никакого движения. К тому же он не слышал никаких звуков, за исключением собственного дыхания.

Снаружи он видел лишь пустоту. По правую руку раскинулись безжизненные пустоши, как те, которые он исколесил вдоль и поперек, катя тележку с награбленным добром. Видел он и немного вперед – край безлюдной дороги.

Рука Рашки сама собой нащупала латунную задвижку на двери, но открыть ее не вышло, словно в один момент все силы покинули его. Рука необъяснимым образом дрожала.

Наконец задвижка поддалась. Ее щелчок в почти абсолютной тишине прозвучал подобно выстрелу – еще одно напоминание о войне. Медленно Рашка приоткрыл дверь. Он не забыл обтянуть полы халата – чтобы они скрыли паучьи конечности. Шляпа уже была у него на голове, оставалось лишь надвинуть ее пониже.

В повозку, где и так было душно, хлынула жара. Это первое, на что Рашка обратил внимание. Второе – ужасный запах. Тот был настолько сильным, что буквально сбивал с ног.

Оказалось, его возницы просто... обделались. Оба стояли, тупо глядя перед собой, не делая никаких попыток избавиться от неприятной субстанции.

Рашка поморщился. Неужели кислоты было слишком много?

Возницы, шагающие по колено в собственных испражнениях, неизбежно привлекут внимание. На мгновение модификанта обуял страх: неужели придется собственноручно мыть этих двоих? Этого еще не хватало...

Однако опасения быстро улетучились, уступив место удивлению и настороженности.

По дороге в обход возниц к нему приближался человек.

Незнакомец, одетый в лохмотья, выглядел самым настоящим нищим. Трудно было определить, сколько ему лет или какого цвета у него кожа – она казалась слишком смуглой, но вероятно, ее покрывал многодневный слой грязи. Единственное, что можно было утверждать с уверенностью,– то, что человек небольшого роста. От того, чтобы именоваться карликом, его отделяли какие-то пол-ладони.

Рашка мгновенно оценил степень исходящей от незнакомца угрозы, и этот человек показался ему совсем не опасным.

Другое дело, что именно тот успел увидеть и кому об этом расскажет... Рашка не сомневался, что стражи станут разыскивать его, а значит, информация о любом подозрительном путнике станет ценным товаром и будет продаваться и покупаться, как и все остальное. Модификант покачал головой: нет, нельзя допустить, чтобы какие-то сведения о нем дошли до стражи.

Похоже, бродяга расценил задумчивый кивок Рашки как нечто прямо противоположное. Не переставая улыбаться, он направился к повозке. Лохмотья непрерывно двигались, извивались, сплетались и расплетались. Если долго смотреть на чудаковатого незнакомца, начинала кружиться голова. Не так ли было задумано изначально? И каким образом при отсутствии ветра лоскуты ткани умудрялись шевелиться?

Рашка не сдвинулся с места, наблюдая, как незнакомец приближается. Что ж, тем проще будет свернуть простофиле шею. Хотя бродяга и не модификант, он вполне годится на то, чтобы на какое-то время утолить жажду убийства.

Возницы не обратили на бродягу никакого внимания. Оба продолжали стоять, глядя перед собой и не издавая ни звука. Странный незнакомец первым нарушил тишину.

– Приветствую! – сказал он таким тоном, словно они повстречались где-нибудь в оживленном центре города...

Рашка понял, что ему в незнакомце не нравится буквально все. Каждая деталь в нем казалась подозрительной. Начиная с лохмотьев и заканчивая посохом. Интересно, можно ли использовать этот посох в качестве оружия? Вряд ли он представляет серьезную опасность, но все же... Кроме того, эта улыбка. Она казалась настоящей, а Рашка по опыту знал, что люди, искренне радующиеся миру вокруг, может, и существуют, но уж точно не живут слишком долго.

– Приветствую! – повторил незнакомец.

Паук подумал о потоках кислоты, вливающихся в глотку этому глупцу, и о том, как станут перевариваться его внутренности, пока Рашка будет обматывать его тело паутиной. Что ж, взять с собой небольшой прикорм – не такая уж плохая идея. К тому же вид широко раскрытых глаз, наполненных страхом, бесценен... И Рашка шагнул человеку навстречу.

Глава 58

Все предполагаемые «завтра»

А затем раздались выстрелы.

Все произошло настолько быстро, что он не успел сориентироваться – просто замер, где стоял.

Единственная мысль в этот момент была, что, по сути, мы немногим отличаемся от животных: страх сковывает тело. Сам себе клирик напоминал мышь, неожиданно почуявшую поступь кота.

Крики, выстрелы, опять крики. Где-то там, впереди,– суматоха... Что происходит?

Он все еще ощущал себя так, будто внутрь черепа налили мутной жижи, которая плескалась при каждом шаге. Но боль – это еще не все. Внезапно Ноктавидант понял, куда завел его нынешний день. Разве, вставая с постели и направляясь на аудиенцию к узнику, он помышлял о чем-то подобном?

Ты звал.

И ты явился.

Медленно Ноктавидант двинулся к пролому в стене. Неизвестно, что происходило за стеной, очевидным было одно: все это имело какое-то отношение к событиям в замке. Куратор, смерть оракула, а затем и принципала, – все это было элементами чего-то большего. Иногда нужно просто взглянуть со стороны, подняться ввысь, чтобы видеть картину целиком. Но вот беда, «подниматься» у него не было никакой возможности. Оставалось только одно: подсматривать в узкую щелочку в надежде получить ответы.

Кто мог предвидеть, что после того, как он заглянет в отверстие, вопросов станет еще больше?

Сколько он себя помнил, он вынужден был таиться и подглядывать.

Поначалу – за другими детьми и их занятиями на складе, где они спали. За занавесками, повешенными между корзинами с рыбой, творилось всякое – старшие дети избивали младших, отнимали заработанное за день. В более зрелом возрасте, уже попав во дворец принципала, Нокта следил за другими клириками. Их тайные ритуалы завораживали и пугали одновременно.

Однажды он подобрался к крипте и пытался подслушать разговор крылатого с предыдущим клириком, но его поймали и сурово наказали. В другой раз он несколько часов блуждал по переходам и тоннелям дворца. Сейчас он сильно удивился бы, ведь это были те самые переходы, которыми он шел недавно. Тогда тоннели показались молодому человеку куда более таинственными. Может быть, потому, что он не промочил шелковых туфель? Или потому, что тогда у него не была разбита голова, а дворец вверху не взрывался и не горел?

И все же что-то этакое Ноктавидант предчувствовал. Поскольку в тот самый момент, когда он наконец заглянул в прореху, его захлестнуло чувство слабости. Голова закружилась, в глазах потемнело. Ноги подкосились, и клирик едва не упал, в последний миг ухватившись за мокрую, осклизлую стену.

Некоторое время назад здесь пролез преследуемый им человек. На краях разлома остались нитки его одежды и несколько капель крови. И Ноктавидант вновь подумал о кураторе. Что поведали бы ему эти несколько капель? Их было явно недостаточно, чтобы воссоздать настоящие воспоминания. Однако даже крохотная капля вполне могла рассказать, кем был неизвестный.

Ноктавиданту с трудом удалось протиснуться в щель. Еще пара лишних килограммов – и это было бы невозможно. Хотя что невозможно для того, кто хоть однажды оказался в ящике у Бабалона? Почему-то старый изверг вспомнился клирику именно сейчас. Наверняка тот был уже давно мертв. И вряд ли погиб собственной смертью, учитывая, что добрая часть тех мальчишек, которых он пытал, выросли и стали мужчинами... Большинству из них не светило в жизни ничего, кроме тяжелой работы в порту... Под присмотром таких же, как Бабалон.

Ноктавидант прошел немного дальше. Все посторонние звуки стихли, но он не сомневался: люди, кем бы они ни были, все еще находятся поблизости.

Интересно, что сказал бы Дагал, этот назойливый начальник тайной службы?

Впереди была лестница. Десяток ступеней, ведущих наверх из подвала. Заканчивались они дверью, сейчас приоткрытой. Ноктавидант сделал очередной шаг в темноту, но нога не ступила на твердую почву, а продолжала проваливаться.

Это мгновение показалось клирику бесконечным. Время внезапно растянулось настолько, что он успел подумать, что допустил ошибку, погасив фонарь.

Ноктавидант рухнул в темный сырой колодец.

Он приземлился на что-то мягкое, и именно это уберегло его от риска переломать себе ноги.

После нескольких попыток ему удалось разжечь фонарь. К счастью, спички остались в кармане. Огонь был совсем крохотным, масло заканчивалось, однако даже его света хватало на то, чтобы во всех деталях рассмотреть место, где он оказался.

Колодец. Это было что-то вроде колодца.

С серыми стенами и без малейшего признака лестницы или чего-то, за что можно уцепиться. Вытянув руку с фонарем, Ноктавидант не сумел разглядеть верхний край. Сложно было определить, насколько колодец глубок. Единственное, что он мог с уверенностью сказать,– так это то, что выбраться без посторонней помощи будет проблематично.

Если вообще возможно.

Но это еще не все. Внизу, у его ног, лежало тело. Человек был мертв. Об этом свидетельствовали желтый цвет кожи и начавшие проступать трупные пятна. Мертвец. Мертвец на дне колодца... Наверняка провалился сюда точно так же, как и сам Ноктавидант. Именно на него, падая, приземлился клирик.

Стараясь не дышать слишком глубоко, Ноктавидант наклонился к телу и всмотрелся в лицо мертвеца. Сейчас его покрывали следы разложения, но клирик был уверен, что оно мало чем отличалось при жизни. Кто-то избивал этого несчастного, и сильно. У мертвеца был сломан нос, разбиты скулы, выбиты передние зубы. Кровотечение было сильным, поскольку кровь пятнала верх его скудной одежды.

«Одежда!» – хмыкнул про себя Ноктавидант.

Скорее это напоминало лохмотья. Видимо, этот человек долгими месяцами скитался, терпя невзгоды.

Ногти у мертвеца отсутствовали. Кончики пальцев были окровавлены, бледное мясо висело лохмотьями. Наверняка человек пытался выбраться, цепляясь за неровности стены. Ноктавидант вновь поднял фонарь и разглядел следы крови на камнях – летопись страданий. В одном месте в щели между камнями он увидел блестящую чешуйку размером в мелкую монету. Спустя мгновение Ноктавидант понял, что перед ним человеческий ноготь...

Огонь в его фонаре задрожал и едва не погас. Сколько бы масла ни оставалось внутри, его явно было недостаточно. Это означало, что необходимо как можно быстрее найти способ выбраться.

Ноктавидант вновь посмотрел на труп у своих ног. Похоже, ужасный день и не думал заканчиваться.

А потом он услышал голоса.

Глава 59

Когда умирают тучи, рождаются звезды

Дагал никогда раньше не встречал этого человека. И все же он был ему знаком. Паразит внутри него все еще чувствовал вкус тела, которым ему так и не удалось завладеть, ощущал путаницу мыслей, по большей части тревожных и окрашенных в темные тона. Вместе с этим ему достались обрывки воспоминаний, туманные и неясные: мешанина хаотично движущихся частиц, книга, все страницы которой разного размера, ящерица, выстреливающая длинным языком, чтобы взять предложенное лакомство.

Тело остывало. Дагал-Ош чувствовал исходящее от него тепло и то, как медленно оно убывает. Похоже, Телобан был мертв еще до того, как рухнул на пол.

Однако человек этот мало интересовал Дагала. Начальник тайной службы перешагнул тело и ступил на верхнюю ступеньку ведущей в подвал лестницы. И сразу ощутил чье-то присутствие.

Ноктавидант не обладал слухом Оша, но даже он смог различить в абсолютной тишине тяжелую поступь того, кому не было нужды таиться.

Выстрелы и шум прекратились, а сам клирик затаил дыхание, поэтому слышал каждый звук. Сначала – чьи-то шаги. Затем – тихое покашливание, больше похожее на не вовремя подавленный смешок. Клирик знал, что наверху не один человек, а несколько, потому что выстрелы раздались одновременно. Кто это мог быть? Солдаты? Если так, ему нечего опасаться.

Или нет?

Почему он решил, что там, за дверью, именно красные мундиры, а не, скажем, грабители? Правда, грабители не станут вести себя настолько громко и палить почем зря. Скорее, похоже на работу людей номарха.

А если так, то они вряд ли обрадуются клирику. Конечно, если не брать во внимание бесплатное веселье. Шутка ли: обнаружить человека его статуса в компании мертвеца на дне колодца, выкопанного в подвале незнакомого дома...

И все же, невзирая на статус, он нуждался в помощи. И какая разница, откуда она придет?

Внезапно Ноктавидант осознал, что его предполагаемый спаситель движется в темноте. Точно так же, как сам он минуту назад. Это значило только одно: очень вероятно, он упадет Ноктавиданту на голову. И тогда внутри колодца окажутся двое. Нет, пожалуй, трое.

Поэтому клирик решил предупредить незадачливого гостя.

– Берегитесь! – воскликнул он.– Остерегайтесь ямы в полу!

Ноктавидант был уверен, что прокричал достаточно громко, чтобы услышали даже за дверью вверху, однако ответа не последовало. Вместо этого раздались новые шаги, на этот раз гораздо ближе.

Словно человек, который шел к яме, остановился на мгновение, обдумал услышанное, а затем продолжил путь. В полном молчании.

Внезапно новая догадка, куда страшнее всех предыдущих, налила его кости свинцом: а вдруг там, наверху, именно тот, кто все это затеял?! Ведь кто-то же вырыл колодец, кто-то устроил все таким образом, чтобы в него угодил несчастный оборванец. Кто-то желал ему смерти. И не важно, свернул тот человек шею при падении или умер от голода. Колодец стал его тюрьмой. Могилой.

В таком случае незнакомец не нуждался в предупреждении о своей же ловушке. И все же клирик решил предпринять очередную попытку.

– Здесь есть кто-нибудь? – спросил он.

Глупый вопрос.

«Кто-нибудь» рядом, конечно, был. И не только.

Кроме шагов, которые теперь стали более осторожными, Ноктавидант различил чье-то дыхание. На мгновение он испугался: звук слышался совсем рядом. А затем понял: так его искажает акустика колодца. Незнакомец был наверху. Ноктавидант поднял фонарь. Как и в предыдущий раз, его света не хватило, чтобы рассмотреть край колодца. Будто он протянул фонарь в темное ночное небо. Внезапно огонь за стеклом затрепетал...

...И погас.

Крохотный язычок пламени, тянувшийся к нему из колодца, неожиданно уменьшился до крохотных размеров, а затем попросту... исчез.

Дагал наблюдал за преображением с легкой полуулыбкой. И не только потому, что клирик пытался и не мог разглядеть его в темноте, а и потому, что тот выглядел нелепо: слепой, невидящий взгляд блуждал из стороны в сторону, как у умалишенного.

Дагал пожалел о разделявшем их расстоянии. Окажись он ближе – и мог бы коснуться клирика рукой. Такое прикосновение в полной темноте наверняка заставило бы святошу орать от страха. Один в колодце с мертвецом, и вдруг кто-то кладет тебе руку на плечо!

Воображаемая картина была настолько впечатляющей, что его внутренний голос залился раскатистым хохотом. Однако очень скоро голос изменился. Стал более настойчивым. Менее заискивающим. А еще звучал так, будто голосов был не один, а два.

Два других голоса в его голове.

И каждый из них требовал, чтобы к нему прислушались.

Кто-то наверху действительно был. Кто-то, кто решил сохранять анонимность. Этот человек молчал, но до слуха Ноктавиданта доносилось его дыхание. Вокруг было тихо, а в колодце сохранялась такая акустика, что при желании клирик услышал бы биение сердца чужака.

Удивительно, но, кажется, этот человек не нуждался в источнике света. На мгновение Ноктавидант ощутил себя насекомым, за которым наблюдает кто-то очень внимательный. Он встряхнул фонарь, пытаясь обнаружить хоть какие-то следы масла внутри, но так и не услышал желанного плеска. Ни капли. Похоже, в этот раз его дела действительно были плохи.

Именно поэтому, когда вверху неожиданно разгорелся огонь светильника и показался силуэт наблюдателя, Ноктавидант словно вернулся на несколько десятилетий назад и вспомнил, как ликовал всякий раз, когда открывалась крышка ящика и внутрь заглядывало бородатое лицо старого изверга.

Глава 60

Круговорот дерьма в природе

Мир падал.

В краткий миг между грохотом обрушения и осознанием того, что на него летит кусок суши, ангел успел заметить разлетающиеся в стороны точки. Он понял, что видит бескрылых, которые падают в бездну вслед за ним. Был ли среди них Бригадир, он не знал. Зато был уверен: для не-ангелов падение неизбежно закончится смертью.

Натяжение веревки неожиданно исчезло. Только это и спасло ангела от столкновения. Тисонга сделал несколько взмахов крыльями, которые тут же пронзила жуткая, невыразимая боль. Тут же мгновение рядом промелькнуло нечто настолько большое, что на мгновение свет померк. Глыба пронеслась совсем близко, обдав запахами земли и мазута. Что-то сверкнуло на солнце. Наверняка лебедка и части окружавших ее конструкций.

В этот момент ангел осознал, что веревка все еще соединяет его с воротом, а значит, и с отправившимся в свободное падение куском суши. Сам себе он напоминал утопленника, к которому привязали груз, чтобы тело не всплыло. Единственная разница состояла в том, что его «погружение» могло оказаться куда более стремительным. Проще говоря, падающий кусок земли потянет его вниз с небывалой скоростью. И будет большой удачей, если ему не оторвет ступню.

Но даже в этом случае он будет обречен.

Остров над головой теперь выглядел, как пирог с неровными краями. С такого расстояния он казался не настолько огромным. Быть может, однажды Тисонга даже облетел бы его... Но почему-то эта мысль сейчас выглядела абсурдной. Оставался единственный путь – вниз, до самого конца. До мифической земли, существует она или нет. Выбора у него все равно не было. Впрочем, как и всегда.

ДО ВСЕГО ЭТОГО.

До того как его швырнули в бездну.

До произнесенных Бригадиром страшных слов.

Пока Тисонга не знает ничего о крылатых и бескрылых, о войне между ними и о супероружии, призванном уничтожить механизмы людей. О Нижней земле он слышал раньше, но вскользь, и не придает этим разговорам значения. Обычные диссидентские байки о мире, которым управляют бескрылые. Тисонга пока еще смотрит на гобелен и на вышитых на нем змей, парящих в воздухе между двумя землями.

– Чертовски хорошо поохотиться на ламий,– говорит Бригадир.– Особенно, когда у тебя есть подходящая наживка. На самом деле все, что тебе нужно,– это прочная леска и пара крепких рук, чтобы тянуть.

Изображение змей на гобелене похоже на росчерки пера. Тисонга никогда не подумал бы, что за этими незатейливыми рисунками скрываются хищники, способные в одиночку напасть и даже лишить человека жизни. Позже он поймет, несколько большая удача то, что ламии обитают ниже уровня острова.

– Хитрые бестии,– заключает Бригадир. А затем добавляет: – И огромные.

Некоторые настолько большие, что вместо лески приходится использовать стальной трос, а вместо наживки – целые мотки требухи и кишок. Плавники у них настолько острые, что могут без труда лишить человека конечностей. Нередко и более мелкие особи оставляют ловцов без пальцев.

Среди не-ангелов мясо ламий высоко ценится. Его жарят на углях, иногда с овощами, а еще варят, коптят, солят.

Порой улова нет целыми неделями, даже месяцами. Иногда вместо ламий на противоположном конце лески оказываются существа, описать которые быстро не получится. Какие-то перекрученные жгуты, наполненные прозрачной слизью мешки, крохотные, похожие на птиц создания с влажными хоботками вместо клювов.

Никто из бескрылых не испытывает желания разбираться во всем этом зверинце, поэтому странных, деформированных существ ждет одна из двух судеб: быть сброшенным с края острова или сгореть вместе с мусором в одном из костров.

А еще случаются бои ламий. Разъяренных существ бросают в клетку, где они дерутся насмерть под одобрительные возгласы толпы.

Настоящая жестокость!

Похоже, бескрылые стоят гораздо ближе к животному миру, чем к ангелам. Тисонга не может себе даже представить, чтобы кто-то из ангелов развлекался подобным образом. Им, скорее, подходят неспешные разговоры о политике, философии и этике, сопровождающие долгие полеты. Наблюдать за агонией и смертью... Более того, получать от этого удовольствие... Все это кажется Тисонге верхом варварства.

И все же... зачем Бригадиру рассказывать ему обо всем этом?

Разве он не знает, что подобное способно вызвать у ангела лишь отвращение? Или именно этого и добивается? Для варваров страх служит эквивалентом уважения. Так не потому ли бескрылый старается посеять в его душе ростки ужаса?

Впрочем, иногда слова – это всего лишь слова.

– Ты думаешь об этом как о чем-то ужасном. О чем-то противоестественном. А как же ваши собственные штучки? Все эти игры со сновидениями? Они не противоестественные?

Об этом Тисонга никогда не задумывался.

Единственное, что по-настоящему противоестественно, это то, что он по-прежнему находится здесь, в окружении бескрылых, и, кажется, вот-вот станет свидетелем нового откровения. Что на этот раз? Рассказ о том, что жизнь существует не только внизу, но и наверху, среди звезд и холодной пустоши?

Впрочем, в это Тисонга поверил бы с большей вероятностью, чем... во все только что услышанное. Он продолжает смотреть на гобелен, где две земли, Верхняя и Нижняя, выглядят так, словно противопоставлены друг другу.

– А порой,– говорит Бригадир,– мы сами идем на корм ламиям.

И перехватив удивленный взгляд Тисонги, кивает.

– Круговорот,– говорит он.– Круговорот дерьма в природе.

Глава 61

Смерть – это сон

Однажды Рашка поймал паука, посадил его в банку и стал наблюдать. Некоторое время паук притворялся спящим, и это было даже интересно, поскольку Рашка решил посмотреть, сколько времени насекомое может сохранять абсолютную неподвижность. Затем паук сдался. Он принялся понемногу шевелиться, делая робкие попытки двигаться по дну банки. Все это время из-за стекла за ним наблюдали странные глаза Рашки. На первый взгляд это были совершенно обычные глаза – по крайней мере в том, что касалось глазниц. Но только на первый взгляд. Если присмотреться, становилось видно, что в глазных впадинах помещаются восемь небольших глаз, по четыре в каждой. Они росли друг на друге, напоминая ягоды малины с их ячеистой формой. Каждый из восьми двигался независимо от других, а вот век было всего два, и, стоило закрыть их, лицо Рашки уже не казалось таким ужасным.

Время от времени Рашка тряс банку, и паук начинал бегать.

Не тревожься, говорил модификант.

Разглядывая пленника, он пытался уловить сходство между собой и этим насекомым, но единственное, что бросалось в глаза,– суетливость паука. В конце концов Рашка раздавил надоедливое насекомое. Тварь наскучила ему своей беготней, попытками притвориться мертвой, нежеланием карабкаться по стенке банки... Все это напоминало его самого.

Рано или поздно, рассуждал Рашка, большинство из нас оказываются в ловушке. Именно тогда он понял, что всю свою жизнь бежал. От себя самого, от того, кем был.

Рашка не придал бы случаю с пауком значения, если бы не параллели с его нынешним положением. Сейчас он напоминал того паука: раздавленного одним нажатием пальца кого-то более сильного.

Кого-то, кто был не тем, кем представлялся.

Иначе как объяснить то, что он с легкостью разделался с парой слуг, а затем и с самим модификантом?

По правде сказать, память Рашки не сохранила практически ничего. Почему-то запомнилась лишь улыбка проходимца, а затем – легкий толчок жилистой руки в грудь. И вот Рашка распростерт на земле, шляпа откатилась в сторону, а паучьи ноги торчат из-под халата. Хороша маскировка! Счастье, хоть очки остались на носу.

А еще эта улыбка! Мерзкая улыбка на сморщенном лице. Если бы Рашка мог, он сорвал бы ее вместе с кожей... Но вместо этого он провалился в забытье.

Когда он открыл глаза, странного дервиша рядом не оказалось. Двое его рабов лежали в пыли. Оба были мертвы. Это становилось понятно с первого взгляда, брошенного на тела: серая кожа, широко распахнутые глаза. Казалось, они и поныне сохраняли выражение ужаса. Что им пришлось увидеть перед смертью? И оказалось ли это страшнее того, что проделал с несчастными невольниками Рашка?

Оглядевшись, он понял, что остался совершенно один.

Дорога была пустой. Солнце находилось у горизонта, и судя по всему, скоро должна была наступить ночь. При нем осталась лишь повозка, но без тех, кто готов тянуть ее, она стала совершенно бесполезной. И что еще хуже, вещи, которые в спешке взял с собой Рашка, тоже стали бесполезными, ведь ему пришлось бы нести их на себе. Теперь ему придется двигаться в темноте либо использовать повозку как укрытие на ночь. Последнее означает провести ночь внутри. За это время стражники легко настигнут его.

Впрочем, можно попробовать скрыться. Бежать, оставив повозку со всеми вещами. Без провизии, по незнакомым дорогам. В точности так же, как множество лет назад. Похоже, он пришел к тому, с чего начинал. Может, вновь взяться за тележку? Однако Рашка отверг и эту идею. Любой груз только задержит его. Безопаснее всего выдвинуться прямо сейчас, налегке, и идти настолько быстро, насколько это возможно.

Странное дело, он ни разу не вспоминал о своем прошлом столько лет до того, как ему пришлось открыть глаза и осознать, что собственное тело ему больше не принадлежит. Будто и не было никакого прошлого, как и самого Рашки.

Уже почти стемнело. Рашка смотрел на дорогу, когда внезапно увидел вдалеке желтые огни. На таком расстоянии они выглядели как крохотные точки, однако сомнений быть не могло: его преследовали. Судя по всему, небольшой конный отряд. И всадников не слишком заботило, заметят их или нет.

У Рашки было не так много времени, поэтому вариантов имелось всего два: бежать или оставаться. И паук выбрал первый. В конце концов, всегда есть шанс, что он сумеет спрятаться где-нибудь на обочине, за камнем, в овраге или в тени большого куста, а оставаться на месте – чистое самоубийство. Рашка не знал, с какой скоростью двигаются преследователи и далеко ли находятся огни, но не сомневался, что очень скоро всадники будут здесь. Повозка непременно привлечет внимание, а значит, до того, как это случится, он обязан оказаться где-нибудь подальше. И непременно окажется. Однако вначале следует подготовиться.

– Кто здесь? Отзовитесь!

Только сейчас Ноктавидант понял, насколько глупо это звучит. Будто призываешь кого-то из темной комнаты, коридора или тоннеля. Этот «кто-то» упорно не желает показываться и не объявится, пока ты сам не войдешь, не пошаришь в темноте и не схватишь его за край одежды. Внезапно все это стало напоминать детскую игру, которая должна закончиться смехом, разожженным огнем свечи, камина или фонаря и обязательной передачей права «водить». Разница в том, что происходящее не было игрой или чьей-то шуткой, дотянутся он мог только до трупа у себя под ногами, а человек наверху явно не испытывал желания помогать ему.

Тем не менее свет вспыхнул.

Это было так неожиданно, что Ноктавидант отшатнулся от слепящего луча, как от чего-то материального, не устоял на ногах и свалился на пол. Он оказался лицом к лицу с мертвецом, ощутил исходящий от него запах, почувствовал, как пальцы прилипают к холодной коже, слизкой и упругой, как кожура гнилого фрукта. Ощущение прикосновения к чему-то нечистому не рассеялось, когда он убрал руку. К горлу подкатила тошнота, и клирику стоило неимоверных усилий проглотить комок горькой желчи, готовый извергнуться наружу... Впрочем, решил он, лучше бы это произошло. В таком случае из его горла не исторгся бы непроизвольный возглас.

Сверху на него смотрело лицо главы тайной службы. В руке у него была спичка, которая догорела и погасла.

Тьма вокруг казалась более плотной, словно наброшенное на плечи одеяло. Не уютный старый плед, с которым чувствуешь себя как дома, а тяжелая и колкая холстина, только и годная, что пойти на саван для очередного безвестного трупа. Эта темнота выжимала из легких воздух, заставляя дыхание рваться наружу... И Ноктавидант понял, что как никогда близок к тому, чтобы закричать.

Вспыхнула вторая спичка. Тени затрепетали, заметались по каменным стенам колодца.

Только сейчас Ноктавидант понял, как глубок колодец. Будто смотришь с одного конца трубы, а твой товарищ заглядывает в противоположный... Колодец был около шести локтей в ширину, с каменным полом, голым, если не считать пыли (и тела, разумеется). Просто так до верхнего края не достать. Хотя кто знает? Подскочи он и ухватись за протянутую руку, и, возможно, у него появился бы шанс. При условии, что рука помощи будет, конечно.

Даже света спички хватало, что понять: такой руки не будет. Что-то подсказывало Ноктавиданту, что Дагал не торопится его вытаскивать.

Спичка погасла.

Ноктавидант услыхал доносящиеся сверху звуки возни. Он ожидал, что загорится третья спичка, но этого не произошло. Скрипнул песок на камнях, зашуршала одежда. Раздались чьи-то неторопливые шаги. Клирик не сомневался, что Дагал специально ступает медленно, чтобы был слышен звук удаляющихся шагов.

И они действительно удалялись.

Внезапно все вокруг показалось Ноктавиданту сном. Словно все, произошедшее с ним с той минуты, как он ступил за кроваво-красную дверь крипты и до настоящего момента, было не более чем иллюзией, навязчивым кошмаром, мороком, созданным искусством куратора. Конечно, поверить в это до конца он не мог. Не существует настолько подробных иллюзий, даже если это чьи-то воспоминания.

Наверху хлопнула дверь. Наверняка та самая, через которую Дагал попал в подвал, та самая, к которой еще

недавно стремился сам Ноктавидант. Какие ужасы скрываются за ней? Судя по обнаруженному в подвале, его могут ожидать куда более страшные находки.

Это и служило убежищем неизвестному? Тому самому таинственному наблюдателю? Интересно было бы разузнать, каким именно образом он проник во дворец принципала и, главное, в крипту оракула. Наверняка это помогло бы пролить свет на другие вопросы. Например, куда бежал куратор.

Оставалось ждать. Внезапно Ноктавидант ощутил небывалое спокойствие, как будто не сидел в ловушке на дне колодца в полной темноте. Шаги Дагала теперь звучали далеко. Скрипнула дверь.

Клирик испытал искушение позвать начальника тайной службы, но понимал, что от этого не будет никакого толку. Оставалось два варианта: либо Дагал отправился за помощью (например, позвать кого-то из солдат), либо он просто бросил его здесь. Ноктавидант откинулся на холодные камни колодца. Запах разложения пропитывал все вокруг. Казалось, он пробирался ему в легкие, в желудок, в кишечник, наполняя тело удушливым смрадом.

Наверху хлопнула дверь. Дагал ушел.

Глава 62

Низвержение ангелов

Полет.

Стремительный полет наперегонки с грузом, к которому прикована его нога. Веревка хлопает у самого уха, словно разболтанная струна. Тисонга ждет, что с минуты на минуту она натянется. Что произойдет дальше, остается только гадать.

Он падает вертикально, распрямив изящное ангельское тело. Сопротивление воздуха минимальное, и Тисонга внезапно чувствует прилив сил. Кажется, он может лететь так вечно. Однажды нырнув в бездну, рискуешь остаться там навсегда.

Вокруг белая пелена. Все обратится в прах, если... Если...

Следующие события происходят практически одновременно, а потому Тисонга не запоминает почти ничего. Казалось, все его чувства подцепили на крючки, а затем одним движением разорвали. Зрение – в одну сторону, осязание – в другую. Внезапная боль заливает сознание кровавым пожаром.

Чудовищный рывок. Тисонге кажется, будто его тянут вверх, но, конечно же, это не так. Свободный трос заканчивается, и теперь кусок земли, к которому он прикован, увлекает его за собой. Ангела разворачивает ногами в обратную от острова сторону. Сам остров нависает над головой, как грозящий кулак.

Иногда боль способна заменить собою весь мир. Иногда она и есть целый мир. Стальной обруч стискивает грудь. Отныне его тело – запертый гроб, где вслед за дыханием умирает крик. А пустота под ногами – гостеприимная могила.

Он падал с оглушительной скоростью, с которой может падать только огромный булыжник и только в том случае, если внизу есть нечто, напоминающее земную твердь... Нижняя земля. Возможно ли это? Бескрылый наверняка погиб при обвале, но его слова продолжали звучать у ангела в голове. Даже теперь, когда чудовищный груз тянул его в бездну, Тисонга готов был отрицать услышанное...

А затем небеса под ним распахиваются, и он видит...

Видит то, что никогда не рассчитывал увидеть. То, что раньше представлялось выдумкой, а теперь казалось лишь сном.

Он увидел землю. Нет, это не был остров, как тот, что висел сейчас над его головой. Перед ним находилась настоящая земная твердь с возвышенностями, впадинами, лесами, реками и, возможно, где-то за краем обозримого пространства – с горами, озерами и даже морями. Самый настоящий мир внезапно обретал очертания, словно рисунок, доводимый до ума незримой рукой.

Наверняка от увиденного у Тисонги перехватило бы дыхание, но он уже не мог дышать. В горле горело, в желудке полыхал пожар.

Одновременно стало видно и другое. Например, тянущийся от его ноги длинный трос и увесистый груз внизу. Это была земляная глыба величиной в несколько обхватов. Именно она и увлекала Тисонгу за собой. Ангел сложил крылья, иначе их разорвало бы ветром. Потоки воздуха били снизу с невероятной силой. Кожу жгло, будто ее натерли наждачкой.

Иногда боль может вместить в себя весь мир. Тисонга несся с оглушительной скоростью. Казалось, еще один или два удара сердца, и его кожа начнет гореть. А затем внизу произошел беззвучный взрыв, и вверх поднялся столб дыма.

Земля приближалась. Ее рыжие, коричневые, белые оттенки становились все более отчетливыми, обретали форму. То, что вначале он принял за ленту дороги, оказалось рекой, а неровные белые прорехи – редким снежным покровом. В том месте, где земляной ком рухнул на землю, образовалась воронка. Где-то там наверняка покоилась и лебедка... Впрочем, размышлять об этом времени не было. Земля, в существование которой Тисонга не верил, оказалась реальной.

Он летел, словно снаряд, выпущенный из пушки. Чудовищный груз, к которому ангел был привязан, придал ускорение его телу. И хотя веревка на его стопе ослабла и болталась под ногами, ни замедлить падение, ни изменить направление полета он не мог.

В какой-то момент ангел все же решился расправить крылья, но их вывернуло ветром, и они просто сложились над головой. Тисонгу раскрутило в воздухе, земля под ногами подпрыгнула и стала еще ближе. Теперь он мог рассмотреть не только пятна грязного снега, но и отдельные камни...

Кто знал, что именно так будет выглядеть столкновение с действительностью? Оказалось, что Нижний мир, в который ангел не верил, был реален и наличествовал в полной красе – или уродстве, кому как. И не только «наличествовал», но и поджидал его все это время, готовый... Нет, не обнять и прижать к широкой груди, а встретить наконечниками копий, расколотым камнем и острой каменной крошкой.

Фрагмент острова оставил на земле кратер шириной в размах крыльев самого Тисонги. И глубокий настолько, что со временем он мог бы превратиться в водоем небольших размеров. Ангел сделал еще одну попытку замедлить падение или хотя бы выровнять полет, но безуспешно. Разогнанный до невозможности привязанным до этого грузом, он на всей скорости врезался в землю...

Глава 63

Трудности перевода

Трудно сказать, когда наступило утро. Воздух сделался прозрачным в один момент. Туман рассеялся, остались лишь островки грязного снега. Один из них хрустел прямо у него под ногами, однако Энсадум никак не мог вспомнить, когда ступил на него. Более того – каким образом вообще здесь оказался. Вроде бы незадолго до этого он плыл в лодке. Или же двигался по рельсам на каком-то диковинном транспорте...

Саквояжа не оказалось ни на земле рядом, ни где-либо поблизости. В карманах тоже ничего не нашлось, кроме земли и мелких камешков, которых набралось бы на целую горсть. Одежда была пыльной и грязной – покажись в ней Энсадум в людном месте, его приняли бы за попрошайку. Разве он сам неоднократно не отводил глаза от нищих в лохмотьях, от опустившихся пьяниц или от возвращающихся под утро проигравшихся кутил, у которых, в точности как у него сейчас, не осталось в карманах ничего, на что можно было бы купить коробок спичек?

Он огляделся. Никаких ориентиров не нашлось; все та же каменистая земля, островки снега. Пожалуй, произошло что-то нехорошее, раз он оказался один, в таком месте...

Думая об этом, Энсадум заработал головную боль. Коснулся лба – на пальцах остались кровавые следы. Значит, что-то все-таки произошло. Последнее, что он мог вспомнить,– лодку и суровое, грубое лицо шивана.

Вы читали мои мысли, господин?

Он также вспомнил карточку, которую вытянул из щели распределителя. Кажется, на ней было написано что-то кроме адреса. Но он так и не сумел вспомнить, что именно...

Энсадум вытер лоб рукавом. Ткань мгновенно пропиталась кровью.

Проклятье.

Энсадум не мог сказать, что привлекло его внимание. Кажется, он заметил в небе какую-то тень. Спустя мгновение она обрела очертания. В первые один-два удара сердца практик смотрел вверх, не в силах понять, что именно видит. Дирижабль? Некий иной летательный аппарат? Вспомнилось, как сам он в нетерпении переминался с ноги на ногу, стоя на пирсе в ожидании прибытия воздушного судна с родителями.

Впрочем, то, что он видел сейчас, не было похоже ни на один дирижабль. Вообще не было похоже на летательный аппарат. «Оно» очень странно двигалось. Вертикально вниз, по абсолютно ровной траектории. Ни один капитан не рискнул бы снижаться так резко. К тому же не нужно было особенно присматриваться, чтобы понять: для летательного аппарата у него слишком неправильные формы. Угловатые, будто вырубленные топором.

Это...

Если бы объект оказался парящим в небе летательным аппаратом, Энсадум удивился бы меньше. То, что он увидел, походило на камень или на глыбу земли. Темное, неправильной формы, к тому же явно нерукотворного происхождения. За этим объектом по той же самой траектории – вертикально вниз – следовал другой, меньшего размера. С такого расстояния он казался чуть более темной на фоне однообразно серого неба точкой.

Происходящее становилось все более странным. Поэтому, когда первый, более крупный объект, рухнул, подняв в воздух столб камней, снега и песка, Энсадум поспешил к месту падения.

Для того чтобы отыскать его, практику не потребовалось прилагать существенных усилий. Столб пыли на расстоянии напоминал рукоятку ножа. Как будто кто-то решил прекратить мучения этой многострадальной земли и подарил ей удар милосердия, нанеся его в самое сердце Пустошей.

Энсадум ощущал, что почва под ним вот-вот начнет содрогаться в конвульсиях. Что бы ни упало с небес, оно обладало достаточной массой, чтобы сотрясти землю.

Удар почти сбил его с ног.

Он устоял, но лишь затем, чтобы вновь едва не упасть от грохота: звуковая волна не заставила себя долго ждать.

Энсадум побежал.

Холодный воздух щекотал гортань, колол легкие. Почему-то вдруг показалось важным достичь места падения неизвестного объекта как можно скорее. По пути практик дважды упал на острые камни. Случилось это потому, что смотрел он не под ноги, а вверх. Вверх – на стремительно падающую крохотную точку.

С того самого мгновения, как он впервые заметил промелькнувшую в небе тень, Энсадум был уверен, что станет свидетелем чего-то важного. Все это напоминало ему о детстве. О времени, проведенном с подзорной трубой. О том, как он разглядывал Небесные острова и проплывающие мимо облака.

Иногда Энса думал, что жить под Небесными островами – все равно что жить неподалеку от леса или возле пруда. На первый взгляд лес и водоем совершенно обычные, к их виду привыкаешь. Однако стоит войти под сень деревьев или нырнуть в воду – и понимаешь, что и тот и другой населены своей неповторимой фауной. В темной чаще или на дне озера нет ничего обычного – или привычного. Так и с островами. Многие привыкли к их присутствию, но еще больше людей их просто не замечали, как не стали бы замечать гору вдали. Есть ли в этой горе пещеры и населены ли они – кому какая разница? Похоже, об островах заговорили только тогда, когда они исчезли, но и эти разговоры быстро сошли на нет: случилось то, что назвали Разрушением.

Воспоминания проникали в него, словно яд: проплывающие над головой острова, заходящий на посадку дирижабль, огонь в небе. А еще: скрип весел в уключинах, лицо шивана, тихий плеск воды.

Как будто все это уже происходило, но не с ним, а с кем-то другим. Словно он смотрел чужими глазами, находясь в чужом теле, но по-прежнему осознавая, кто он и что происходит...

Чтобы разубедиться в этом, нужно было в очередной раз упасть на острые камни.

Вспышка боли, фонтан крови, брызнувший из раны на ладони. На мгновение Энсадум застыл. Внутри раны – мышцы и кость. В воздухе разносится острый запах крови, от которого делается дурно. Странное дело, практик столько лет имел дело со смертью, кровью и прочими жидкостями, выделяемыми человеческим телом; видел огромные бутыли с содержимым, предназначенным для перегонки в эссенцию, а кроме того – Курсор с его бесконечными запасами. И все же вид собственной крови для него по-прежнему невыносим.

Перед глазами помутилось. Энсадума зашатало – от усталости, от шока, от непрерывно хлещущей крови, которая заливала уже все вокруг: острые камни, грязный снег, ткань штанов. Однако, несмотря на все это, практику удалось разглядеть объект, падавший с неба вслед за огромной глыбой.

Человек. Это человек.

И тут же Энсадум исправил себя: нет, не человек. Ангел.

Практик видел, как крылатый пытается совладать с направлением движения. Несколько раз он делал попытку расправить крылья и выровнять полет, но тщетно.

От земли в том месте, куда упал первый объект, еще поднимался столб пыли. Ангел вошел в его центр, словно пловец, нырнувший в омут. Энсадум находился достаточно близко, чтобы рассмотреть: к ноге крылатого привязана веревка, соединяющая его... С чем? С землей? Наверняка сейчас так и было, но некоторое время назад... Что именно это была за земля?

Возможно, рухнувшая сверху глыба – часть острова. Безразличный лес, с которым Энсадум недавно сравнивал остров, решил выпростать корни и проникнуть в человеческое жилище.

И, похоже, ему удалось.

Глава 64

С ног на голову

Удар был чудовищным. В последний момент ангелу удалось сгруппировать тело. Раскрытые крылья немного замедлили скорость падения, однако в ногах что-то хрустнуло, что-то сместилось в левом бедре и ощутимо заболело в груди.

Свет вокруг померк, дыхание перехватило. Так, будто невидимая рука придавила сверху все его тело, вколачивая, вбивая в землю. Раз и еще раз. Тело ангела ударилось о земную твердь, подпрыгнуло и рухнуло в пыль и грязь.

От такого удара непросто оправиться. Крылья оказались сломаны в нескольких местах. Кроме этого, на коже алело с полудюжины синяков и кровоточащих ран. Грубая бечева глубоко врезалась в плоть, вошла в нее, словно нож, и осталась там, опутывая кость прочным арканом. Все до единой раны нестерпимо болели, но хуже всего было то, что Тисонга до сих пор не мог дышать. Он попытался втянуть воздух, но вместо этого закашлялся и выплюнул фонтан темной крови.

Он лежал навзничь в неглубоком кратере, оставленном куском Острова при падении. В какой-то мере ангелу повезло: грунт под ним оказался достаточно мягким. Неподалеку от него в пыли покоились остатки лебедки. От нее к его ноге по-прежнему тянулась веревка.

Небо над его головой было лазурного оттенка. На самом деле сейчас это было единственным, что занимало его: подобного Тисонга никогда не видел. Высоко в небесах встречались вариации серого, но никак не голубой.

Каким прекрасным было это небо!

Удивительно, как там, в вышине, могли парить острова? Что думали о них люди Нижнего мира? Или здесь тоже врали, что никакой земли вверху нет? Возможно, то, что ангелы отгородились от обитателей Нижнего мира, было не только их решением? Как должны были относиться люди к тем, кто пытался уничтожить их?

Повернуть голову на окаменевшей шее ангел был не в состоянии, но при этом мог различать все, что находилось на периферии зрения.

Даже из такого положения он разглядел каменистую пустошь, монотонный вид которой был лишь кое-где разбавлен редким кустарником. Пошел снег. Крупные снежинки кружились в холодном воздухе, подлетали к лицу ангела и таяли, не успев опуститься на кожу. Собственное дыхание казалось Тисонге гейзером пара.

Темная тень скользнула на периферии зрения. Скосив глаза, Тисонга попытался разглядеть хоть что-нибудь. Проклятье, ведь он не способен двигаться! Стоило ли сопротивляться, если все равно он превратился в корягу, валяющуюся в грязи? Наверное, лучше было бы отдаться на волю ветра и земного притяжения, а еще лучше – прекратить всякое сопротивление, сложить крылья? Если бы только он мог умереть...

А затем рядом с ним остановились чьи-то ноги, обутые в пыльные сапоги, и Тисонга подумал, что смерть, вероятно, не самое неприятное, что может произойти.

Глава 65

В темноте все видится иначе

Если солдаты и удивились приказу срочно покинуть лавку, то не подали виду. Глядя им в спины, Дагал проследил, чтобы они убрались прочь, не захватив с собой ничего лишнего. Затем, закрыв и заперев дверь, начальник тайной службы облокотился на нее и некоторое время стоял, прислушиваясь к звукам снаружи.

Кажется, солдат-выскочка остался недоволен таким поворотом дел. Он был разочарован тем, что ему не удалось попасть в подвал вслед за Дагалом. Вдобавок их всех выдворили, а дверь захлопнули прямо перед носом. По его словам, Дагал остался внутри абсолютно один, и это казалось еще более странным. Ни один из солдат вслух не поддержал говорившего, но послышалось недовольное бурчание, за которым стояло нечто большее, чем одобрение выскочки.

Однако Оша мало заботили тонкости человеческих взаимоотношений. Куда интереснее была неожиданная находка. Нечто отдаленно похожее на кокон, которым окружают себя личинки, прежде чем перейти в стадию куколки. Или те коконы, в которые свивают свои жертвы пауки.

Дагал вновь прислушался. Человек в подвале все еще не оставлял попыток выбраться. Глава тайной службы слышал, как руки узника шарят по стенам, скребут камень, но снимают с сырых булыжников лишь фрагменты росшего между ними мха.

Он ощутил, как внутри ворочается паразит. Ош вновь вцепился в его плоть своими крючками. Кроме этого, Дагал чувствовал другое: то, как через его пищевод наружу скользит что-то длинное, тонкое и подвижное. Словно ком червей, проталкивающихся вверх, в носоглотку и ротовую полость... Вскоре из его рта, носа и ушей показались пучки длинных отростков, которые принялись шевелиться в воздухе. Дагал подошел к тому, что осталось от кокона, опустился на четвереньки и наклонился, поднеся лицо вплотную к останкам. Если бы в этот момент его увидел кто-либо из солдат, он мгновенно решил бы, что сходит с ума: жгутики принялись шарить по поверхности кокона, будто длинные гибкие пальцы.

Отростки служили Ошу органами осязания. Изучая останки, он пришел к выводу, что тот, кто соорудил этот кокон, почти наверняка разумен, неплохо приспосабливается к условиям окружающей среды и, судя по всему, смертельно опасен.

Наконец ему попался кто-то, в чьем теле Ош почувствовал бы себя в безопасности. Не нужно больше искать носителей и кочевать от одного к другому. Похоже, у него появился шанс если и не навсегда, то уж точно надолго завладеть надежным, сильным и крепким телом.

К тому же ему вдруг стало интересно. Это новое чувство Ош открыл в себе с немалым удивлением. Оказывается, он тоже способен испытывать чувства. Возможно, сказались годы, проведенные в теле оракула?

Дагал-Ош почувствовал, как внутри закипает азарт. К тому времени он уже достаточно изучил странную вещь, чтобы понять, что перед ним пища. В действительности все в этой лавке было предназначено для того, чтобы не дать жертвам шанса бежать: подвал, глубокий колодец и даже занавешенные наглухо окна.

Отростки продолжали свой танец. Внутри кокон напоминал тончайшее кружево. От контакта с воздухом заключенная в него плоть размягчилась, стала плавиться и растекаться по полу.

Выглядело это, словно выставленное на солнце масло. То, что некогда было останками человека, медленно превращалось в полужидкий суп, растекающийся по полу. Но ни отвратительная картина, ни поистине ужасный запах не могли остановить Оша. На концах его отростков располагались крохотные хоботки, через которые паразит пробовал субстанцию на вкус.

Личности Дагала, заточенные внутри захваченного тела, кричали и умоляли прекратить. Их голоса – голос самого Дагала и его тайного советника – звучали для Оша не громче комариного писка. Голос, до этого рассуждавший разумно и рационально, превратился в невнятный скулеж. Если от Дагала и осталось что-то, это нечто утратило последние крохи разума, столкнувшись с ужасом в лавке: растворенная человеческая плоть, каннибализм и прочее.

И пока два голоса внутри Дагала кричали, к ним присоединился третий, шедший из подвала. Голос клирика. Его владелец, похоже, стал понимать, что никто не придет ему на помощь.

Глава 66

Прах и ржавчина

Когда он пришел в себя, вокруг царил мрак. Глубокий, непостижимый и удивительным образом притупляющий все чувства. В этой темноте звуки казались приглушенными, а движения – замедленными. Пальцы руки, которую ангел поднес к глазам, были с трудом различимы. Еще больших усилий ему стоило осознать, что он не погиб, не умер в той воронке, а по-прежнему жив.

Осознание этого приходило с трудом, как и постепенно возвращавшиеся воспоминания: бурые камни, серое небо над головой и пара ног перед самым его лицом. Мужских ног. Не нужно было долго гадать, чтобы понять: именно благодаря тому человеку он и оказался... словом, там, где оказался.

Судя по всему, это был некий дом. Крыша над головой и стены говорили в пользу этого предположения. А еще кровать, на которой лежал Тисонга.

Ангел вновь попытался двигаться, и на этот раз ему удалось не только поднять руку, но и повернуть голову.

Кроме этой кровати, другой мебели в комнате не было. Или так казалось на первый взгляд. Когда глаза привыкли к темноте, ангел смог различить едва заметные очертания трюмо у соседней стены. В комнате пахло воском от сгоревших свечей и еще чем-то... Но чем именно и почему этот запах казался ангелу знакомым, он так и не понял. Единственное, что можно было утверждать с уверенностью, так это то, что запах ассоциируется с чем-то древним, ветхим, связанным со смертью и погребением. По всей видимости, это был очень старый дом, и запахи здесь витали соответствующие.

Как и звуки, часть которых, казалось, исходила из ниоткуда: их просто некому и нечему было издавать. Так откуда же слышался необычный шум? Разве что сам дом настолько древен, что начал жить собственной жизнью.

От этих мыслей ангела отвлекли шаги за дверью. А в следующую секунду дверь открылась, и в комнату вплыл шар света.

Глава 67

Одиночество – дурная привычка

Когда Энсадум вошел, держа перед собой свечу, отпрянули не только таившиеся по углам тени, но и лежавший на кровати крылатый.

Казалось, тому хватало сил не только на это стремительное движение, но и на борьбу, если пришлось бы сражаться. Практик не сомневался, что ангел будет относиться к нему недоверчиво и с осторожностью. Поэтому, сжимая свечу в одной руке, в другой он нес чашку с водой. Не столько потому, что считал, будто ангелу непременно захочется пить, сколько в знак добрых намерений.

Для того чтобы добыть воду, Энсадум собрал снег снаружи. Ему пришлось обойти дом несколько раз и даже отправиться в небольшой вояж по Пустошам. Кружку практик отыскал в доме, среди другой посуды, пыльной и старой. В другой части дома он обнаружил свечи, коробок спичек и даже небольшой подсвечник. Все это каким-то чудом уцелело от сырости и тлена... Впрочем, не исключено, что вещи были принесены сюда недавно – специально для бутафорского представления с покойником.

Кем были тот человек и его слуга? Похоже, Энсадум никогда не узнает.

Когда он вернулся в дом, ангел еще спал. Дожидаясь, пока снег в кружке растает, Энсадум бродил по дому. Жилище оказалось давно заброшенным. Кое-где протекала крыша, перекрытия между вторым и первым этажом сгнили и разваливались прямо на глазах. Как странно, что он не заметил этого в прошлый раз. Возможно, в сумерках все выглядит иначе?

Несмотря на ветхость лестницы и перекрытий, Энсадум все же рискнул подняться на второй этаж. Только в одной комнате нашлась кровать, куда он и положил крылатого, который все еще пребывал без чувств.

Перенести ангела оказалось делом несложным. Тело крылатого почти ничего не весило. Энсадум вспомнил, что читал некогда о птицах: кости у них полые. Наверняка и у ангелов так же.

Практик размышлял об этом, входя в комнату. А затем он увидел широко распахнутые глаза – все белые, как и кожа ангела, отливавшая в свете свечи перламутром. В этот момент Энсадум понял, что на самом деле ангелы и люди непохожи. Не крылья или их отсутствие отличают одних от других, а глаза. Таких глаз он не видел ни у кого.

Ангел заговорил. Удивительным образом в модуляциях его голоса сочетались удивление и гнев. Как будто в одно предложение или в горстку слов закладывались совершенно различные смыслы.

Крылатый сделал очередную попытку встать. Даже в скудном свете было видно, что дело плохо: обе ноги

сломаны, как и рука, все тело превратилось в сплошной синяк. В памяти Энсадума всплыл образ мертвой птицы, которую показывал ему отец.

Ангел не удержался и рухнул на кровать, выбив столб пыли. Практик ожидал, что ветхое дерево развалится, однако ложе выстояло.

Когда Энсадум подошел ближе, необычные белые глаза крылатого оказались закрыты. Очевидно, ангел лишился чувств. Практик поставил подсвечник с горящей свечой на трюмо, попутно взглянув на себя в зеркало и не узнал этого небритого, грязного и изможденного человека. Затем подошел к окну и одним движением раздвинул пыльные шторы. В комнату хлынул дневной свет, такой же серый, как и пыль, лежавшая вокруг толстым слоем. Пепельный свет.

Неожиданно в его памяти всплыли слова, которые мать часто повторяла после смерти брата: похититель всего.

Одно время Энсадум считал, что она называет так практика, забравшего кровь брата. Ведь в буквальном смысле он похитил брата, его личность, саму суть Завии. Интересно, верила ли мать, что из крови ее старшего сына когда-нибудь извлекут достаточно воспоминаний для того, чтобы... Для чего именно?

– Похититель всего,– произнес он вслух, стоя у окна и глядя на Пустоши впереди.

Где-то там, вдалеке, находились похожие на скелет останки корабля. Сейчас их вновь затянуло туманом. Постепенно белая пелена приближалась. Еще совсем немного – и дом окажется в ее власти. Словно островок посреди неспокойного моря.

Мысли путались, в ногах ощущалась слабость. Энсадум облокотился на подоконник, прислонил лоб к пыльному холодному стеклу. На нижнем этаже стекла отсутствовали. Трудно сказать, побрезговал бы он убежищем, если бы и в этой комнате в рамах зияли провалы. Наверняка нет, лишь бы хватило сил приспособить занавеску в качестве защиты от холода.

Энсадум посмотрел на ангела. Тот лежал без чувств, разметав огромные крылья в стороны. Только сейчас практик понял, насколько продрог. Он осмотрел свою одежду: рваные штаны, куртку, которую носил под плащом. Но плаща давно не было, а куртка превратилась в лохмотья: один рукав оторван, другой распорот по шву.

Даже в доме было холодно. Разводы черной плесени на стенах казались картой мира, такого, в каком легко потеряться. Снег в кружке давно растаял. Энсадум попробовал отхлебнуть немного. Жидкость была грязной, холодной и отдавала мазутом. Наверняка где-то в доме найдется камин. Можно сломать что-нибудь из мебели для растопки. Найти посуду, а затем насобирать достаточно снега, чтобы хватило на пару кружек чая. Теперь Энсадум думал, что горячее питье подошло бы гораздо лучше. Да, пожалуй, согреться – вот что им сейчас нужно.

Ангел за его спиной пошевелился и что-то пробормотал сквозь сон.

На негнущихся ногах Энсадум преодолел расстояние до кровати, тяжело опустился на пыльный матрац. Ангел был так близко. От него пахло... Чем-то острым. Свежестью и небом, как после грозы. Похожий запах можно было почувствовать на воздушном причале, когда к нему приближался один из дирижаблей. От этих небесных китов всегда странно пахло: маслом, соленым ветром и солнцем, хотя, как именно пахнет солнце, Энса объяснить не мог. Наверное, оно пахло всем тем, что они потеряли: ярким теплым светом, летом, цветами. Нынешний мир был не похож на тот, утраченный, как птицы, изображенные в его блокноте, не были похожи на настоящих.

Энсадум растянулся на кровати рядом.

От ангела исходил жар. Энсадум вытянул руку и коснулся кожи крылатого. Конечно, он прикасался к нему, когда нес к дому, однако тогда прикосновения были неосмысленными, по необходимости. Сейчас же он пытался ощутить больше. Практик подумал о том, к скольким телам прикасался за свою карьеру. Кровь скольких забрал? Ради чего? Чтобы склянка с эссенцией пополнила хранилище в Курсоре? Энсадум прислушался к дыханию ангела: оно было частым и неглубоким. Словно дышал напуганный ребенок. Интересно, сумеет он взять кровь ангела, если тот погибнет? К сожалению, у Энсадума нет ни саквояжа, ни инструментов. Но кружка, в которую он собирал снег, наверняка пригодится...

Дикие, необычные мысли.

От кожи ангела Энсадум перешел к дивным перьям на его крыльях. Крылья выглядели не лучшим образом: грязные, потрепанные. Однако в них по-прежнему читалась красота. Линии были безупречными, ряды перьев – идеально ровными.

Взяв крыло в руку и подняв над грязным, пыльным матрацем, Энсадум в очередной раз удивился, насколько оно большое. Пожалуй, при желании ангел мог бы завернуться в собственные крылья. Придвинувшись ближе, Энсадум водрузил крыло сверху, почти целиком укрывшись под ним.

Под крылом было тепло. Все звуки терялись, пропадали. Даже беспокойные шумы дома, и те звучали как будто в отдалении. Все исчезло, все растворилось.

Закрыв глаза, Энсадум вспомнил небо, парящих в нем птиц и огромные куски суши, передвигающиеся своими неведомыми маршрутами,– Небесные острова. А затем вспомнил темный коридор, и приоткрытую дверь в комнату Завии, и запах, и тихие шаги практика, уносящего прочь свой саквояж.

Смерть, вновь пришло ему в голову. Смерть – похититель всего.

Да, именно так.

Глава 68

Мы создали прОклятый мир

С того момента, когда погоня почти настигла его, минуло несколько часов, и больше никаких признаков преследования заметно не было. Единственное, что изменилось в картине позади,– столб дыма, выросший за Рашкиной спиной, прямо за правым плечом. Столб поднимался достаточно высоко, чтобы его можно было видеть и из Завораша, а вот звук взрыва вряд ли донесся до города. Но Рашка прекрасно слышал, как взорвалась повозка.

На войне он научился смешивать некоторые ингредиенты, делая простые, но эффективные бомбы. Такие, которые силой взрыва способны разорвать на части не только какую-то повозку, но и все, что находится в радиусе поражения. А если добавить в эту бомбу немного гвоздей, толченого стекла или мелкого гравия, то ее взрыв становится поистине губительным. Кони, люди. Рашка жалел, что его не оказалось поблизости, чтобы увидеть произошедшее своими глазами. Но, судя по грохоту и по тому, что погоня остановилась (видимо, навсегда), своих целей он добился.

Когда командир отряда спешивается и подходит к повозке, он ожидает увидеть нечто совсем иное. Конечно, приказы отдавались второпях, и никто не мог предположить, что с беглецом будут двое других... Судя по всему, рабы. Сейчас оба мертвы. Глядя на бездыханные тела перед собой, капитан решает, что позже обязательно выяснит, какой смертью они погибли. Однако сейчас все его внимание сосредоточено на повозке.

Возможно, человек, которого они ищут, внутри?

Капитан пытается заглянуть в окно, но оно плотно занавешено. Ни движения, ни звука. Если внутри и есть кто-то, он затаился и ждет.

Дверь открывается нажатием резной медной ручки.

Позади капитана солдаты один за другим спешиваются. Все происходит быстро и без лишнего шума. Взмах руки – сигнал приготовиться. В отряде действует строгая дисциплина, и, похоже, выслеживать и преследовать преступника этим людям не впервой. Многие из них даже оснащены не так, как солдаты или городские стражи: кожаные доспехи, легкое вооружение.

Взявшись за ручку, капитан рывком распахивает дверь...

Ему хватает времени на то, чтобы разглядеть коробку на месте, где положено находиться пассажиру, и идущую от нее к двери веревку...

Взрыв застал Рашку в пути: паук старательно вышагивал на своих четырех ногах, стараясь оказаться как можно дальше от города. И все же он не сумел отказать себе в удовольствии и обернулся – взглянуть на плоды своих трудов. Что ж, второй погони может и не случиться.

Он рассмеялся и продолжал улыбаться даже тогда, когда столб дыма сначала поредел, а затем и растворился вдали.

Глава 69

Пыльные стекла, желтые балкончики

Красочнее всего говорила дорога. Она была мощеной, а по обеим сторонам стояли пыльные тощие деревца. В округе не росло других деревьев, поэтому даже чахлые представители семейства хвойных выделялись на общем фоне.

Подумать только, в детстве они казались ему чем-то великолепным. Деревья посреди этой пустоши! Наверняка уход за ними обходился в целое состояние. При этом они не выполняли никакой функции: не давали тени в месте для отдыха, не приносили плодов. Единственным предназначением деревьев было указывать на дорогу к поместью номарха. А еще, возможно, скрывать кое-что от любопытных глаз. Любой идущий по этой дороге мгновенно попадал в поле зрения охраны поместья, поэтому Спитамен выбрал окружной путь. Его он тоже не забыл.

Пробираясь в тени деревьев, Спитамен думал, что потерял. На самом деле немногое: просто одну жизнь променял на другую.

И ни в одной из них не был по-настоящему свободен.

В первой жизни он целиком зависим от отца; в другой, уличной, зависел от белой смолы. Теперь не было ни того ни другого, и Спитамен чувствовал растерянность. Раз за разом его рука возвращалась в карман, поглаживая шар, который как будто пульсировал от этих прикосновений.

Ступив под древесную тень, он взлохматил бороду и волосы – хотя и без этих предосторожностей его вряд ли узнали бы. Для всех Спитамен был давно мертв, и никто не стал бы пытаться разглядеть в этом оборванном, грязном, косматом человеке сына номарха. Наследника, поправил себя Спитамен. Фактически владельца всего этого: деревьев, дороги и дома, к которому она вела.

Интересно, что сказал бы отец, возвратись он прямо сейчас? Наверняка все зависело бы от степени раскаяния самого Спитамена. Вот он: блудный сын, которого судьба вернула к родительскому порогу. Это идеально подошло бы отцу. Особенно если явился бы не бунтарь, а сломленный, потерпевший поражение человек. Как будто это могло доказать правильность всего того, что сделал номарх. Номарх, повторил про себя Спитамен. Не отец.

Он представлял, как подошел бы к поместью в качестве победителя, а не просителя. Вот он – несломленный и гордый. Жажды кека больше нет. Как нет и прежнего Спитамена. Однако он знал, что не сделает этого. Не только потому, что стражники набросятся на него раньше, чем он успеет постучать в ворота, но и потому, что внезапно ощутил безразличие.

Возможно, именно затем он сюда и явился: выяснить, что почувствует, увидев дом, дорогу, деревья.

Ничего. Он не чувствовал ничего.

Порой, перебирая воспоминания, словно скупец – мелкие монеты, он ловил себя на мысли, что по-настоящему хороших среди них мало. Едва ли больше, чем тех же самых монет, когда-либо бывавших в его (ныне исчезнувшей) тарелке. На самом деле Спитамен пытался вспомнить что-то хорошее, а иногда и сознательно воображал яркие, красочные сцены, будучи уверенным, что все мы – жертвы собственного рассудка, который не в состоянии хранить только плохое.

Впереди показались стены поместья. Ворота были заперты. За годы их как минимум один раз перекрашивали. Спитамен запомнил их серыми; сейчас обе створки щеголяли цветом болотной зелени, где сквозь пятна осыпавшейся краски проглядывали островки бордового. Стены, в отличие от ворот, не изменились. За ними раскинулось поместье – огромный дом на четыре с лишним десятка комнат, обрамленный по сторонам башенками, которые только выглядели простой прихотью архитектора. В центре здания крышу венчал громадный шпиль, на котором развевалось знамя с личным гербом номарха. Спитамен вспоминал, как в детстве часто смотрел на гордо реющий стяг и представлял себе, как однажды сменит отца. Разумеется, этого не произошло.

С такого расстояния поместье выглядело покинутым. Но Спитамен знал, что это не так. Некоторое время он наблюдал из укрытия. Вот промелькнула чья-то тень (может быть, птицы?) на вершине башенки. В другой раз в одном из окон верхних этажей как будто возникло и быстро исчезло чье-то лицо. Прислуга? Или кто-то из домочадцев? Мать? Отец?

Внезапно ворота распахнулись. Впереди бежал один из стражников,в чью задачу входило тянуть тяжелые створки с обратной стороны: так ворота получалось открыть быстрее. Подобным образом прислуживали только номарху, и только тогда, когда тот очень спешил.

И в самом деле, почти в ту же секунду, не дожидаясь, пока ворота полностью распахнутся, из них вырвалась повозка, запряженная сразу полудюжиной скакунов.

За этой повозкой поспевала другая, попроще, а завершала шествие небольшая крытая двуколка – в такой ездила отцовская охрана. Все три повозки были крытыми, кроме того, окна в них оказались тщательно занавешены. Именно поэтому, когда повозки одна за другой пронеслись рядом, обдав Спитамена поднятой на дороге пылью, он не смог рассмотреть ничего, кроме мелькнувшего на дверях герба номарха. Зато увидел сквозь распахнутые ворота нечто иное.

Когда последняя повозка покидала территорию поместья, Спитамен заметил крохотную фигурку, стоящую посреди двора. Он мгновенно узнал ее. Всего лишь на короткий миг, прежде чем в воздух поднялись клубы пыли, от которых не спасали ни утрамбованная земля, ни деревья, прежде чем закрылись ворота,– он увидел мать. Женщина стояла, опустив руки вдоль тела, и смотрела вслед удаляющимся повозкам... как будто с грустью.

Ворота стали закрываться. Стражник толкал их, налегая всем весом. И как раз перед тем, как закрывшиеся створки окончательно скрыли от Спитамена двор поместья, он успел заметить, что мать подняла руки к лицу, будто сдерживая рвущиеся наружу рыдания.

Вереница из повозок давно исчезла за поворотом, а ворота захлопнулись, словно одновременно затворились двери двух миров: прошлого и будущего.

Или же только прошлого? Рука, вновь скользнув в карман, ощупывала, поглаживала шар. На краткий миг Спитамену показалось, будто необычный предмет откликается – теплом и едва ощутимым биением, словно живое сердце. Как может нечто быть одновременно механическим и живым?

Он пошел меж деревьев, вслед за умчавшимися повозками, возвращаясь на прежнюю дорогу. А затем, оставив поместье далеко за спиной, не оглядываясь побрел вдоль главной дороги, ведущей прочь от Завораша, от поместья номарха, от матери, которая наверняка так и осталась стоять во дворе, и главное,– от собственного прошлого. К будущему, которое вот-вот, казалось, готово вновь отворить двери.